Тюрин Александр

Каплан Виталий

Панков Николай

Байкалов Дмитрий

Пищенко Виталий

Самусь Юрий

Лернер Эдвард

Брин Дэвид

Маклауд Иэн

Плант Брайан

Макбрайд Салли

Гаков Вл.

Борисов Владимир

Питиримов Сергей

Булычёв Кир

Ватолин Дмитрий

«Если», 2003 № 07

«ЕСЛИ», 2003 № 07

Александр Тюрин

ЗАПАДНЯ

Есть в Питере дома, которые прямо-таки издеваются над гостями. В них решительно все — от номеров квартир до фамилий жильцов — находится не на своих местах. Сегодня я как раз попал в такой. Но ошибиться я не мог. В подъезде и на лестнице, там и сям виднелись фосфоресцирующие стрелки, которые показывали, где находится квартира подследственного. Стрелки были снабжены интригующей надписью «Level О». Однако сама дверь его квартиры ничем не выдавала, что за ней находится обитель зла. Ни брони, ни навороченных замков, ни видеокамер, ни тепловых сенсоров. Даже глазка нет, сквозь который может сочиться злобный взгляд монстра. На двери висела старомодная табличка с именем и фамилией жильца.

Впрочем, последние несколько букв фамилии были зацарапаны, как будто рукой хулигана-малолетки. Но в любом случае мы тезки. Александр Т.

С минуту я восстанавливал нормальное дыхание. Лифт в таких крысятниках работает лишь в виде исключения, а пятый этаж после вчерашнего возлияния с «братьями по оружию» дался мне не совсем легко… Ну все, можно звонить.

Он открыл дверь не слишком поспешно, как пристало неврастенику, но и не сильно помедлив, как это принято у хамов и депрессивных личностей. Дверь не была оснащена даже цепочкой, показывая, что жилец вполне уверен в своих силах. С чего бы это?

Он оказался далеко не юн, как можно было бы подумать, зная его род деятельности. Красные, словно вымоченные в усталости глаза, вокруг них круги, оставленные каким-то инструментом визуализации. На шее висит шарф. Ну да, гражданин простужен, кашляет.

— Здравствуйте, вам кого? — спросил он вполне интеллигентным голосом, справившись с кашлем.

— Вас, если табличка на двери правильная.

— Табличка правильная, но я сегодня никого не принимаю. Извините, дела. Кроме того, мы с вами не знакомы.

Он вежливо улыбнулся и собрался закрыть дверь. Я не ухватил его за шарф, просто поставил ногу к косяку.

— Увы, визит официальный.

Я показал удостоверение МВД. Он посторонился, давая мне возможность пройти в квартиру. Тут было уже не так все просто, как с той стороны двери. Спартанская обстановка, но никакого бардака, как у забулдыг. На стене — горская сабля. Подарок? Трофей? Персидские суфийские миниатюры. Устройство бесперебойного питания электронной техники. Стопка блейд-серверов. Спутниковый ресивер. Плоский полуметровый экран. Головная гарнитура ВР — это от нее круги вокруг глаз.

— Чему обязан? — он по-прежнему играет роль занятого джентльмена.

— Прокуратура заинтересовалась вашей деятельностью. Игра «Дом, где живут нежильцы» — ваша работа? Советую не запираться. У нас достаточно свидетельств, чтобы доказать это.

— А я и не запираюсь, — сказал он с легким оттенком добропорядочного возмущения. — Ну и в чем, собственно, грех?

— Грех определен новым законом «О предотвращении кибернаркомании и киберкодирования жестокости». Теперь вы попадаете под статью как создатель игры, провоцирующей асоциальное поведение.

— А вы играли в нее?

— Нет.

— Попробуйте. — Он протянул мне головную гарнитуру. — Да нет, не бойтесь, я не стукну вас клавиатурой по затылку, пока вы будете там.

— А я и не боюсь. Внизу, в машине, меня ждет товарищ.

Вранье, конечно. Я с тобой и без товарища управлюсь, если что.

Только времени у меня мало. Сегодня в моем расписании, друг-хакер, есть куда более важные дела. В двенадцать ноль-ноль торжественный ввод в строй сети «Бионет», где я далеко не последняя персона в обеспечении безопасности. Если точнее, я — одна из семи персон, необходимых для ее функционирования. Человек-ключ. Код доступа в человеческом виде. Как выяснилось, труднее всего поддается взлому то, что находится у человека в памяти. Формат и принцип записи в мозги до сих пор скрыты от пытливых исследователей со всеми их скальпелями, сканерами и наноманипуляторами. Так что, хакеры-какеры, если вы хотите узнать мою тайну, ждите, пока я сам ее не выдам.

— Если вы торопитесь, то спешу вас успокоить. Я тоже, — его голос опять-таки демонстрирует достоинство, словно пародируя мои мысли.

Ладно, не строй из себя крутого, если ты всего лишь запечный таракан. Вряд ли ты торопишься на открытие новой Сети, хотя, наверное, грохнул бы собственную бабушку, чтобы там оказаться.

Я надел гарнитуру. Пяти минут было достаточно, чтобы понять — закон о «кибернаркомании» дурацкий, потому что ориентирован на защиту дураков. Только этому ограниченному контингенту наших сограждан игра Александра Т. будет прививать кровожадность. Пожалуй, более весомая провинность автора — это то, что значительную часть графики он хакнул у «китов» игровой индустрии. Но почему законники взялись именно за Александра Т.? Ведь таких мелких вредителей, как он, пруд пруди. Кому он там дорожку перебежал?

Я хотел было уже снять гарнитуру.

— Не делайте поспешных суждений, — предупредил «мелкий вредитель». — Вы пока что на первом уровне, не более.

— Честно говоря, я здесь не для того, чтобы оттягиваться с запрещенными игрушками.

— Бьюсь об заклад, вы не дойдете до третьего уровня.

Это был примитивный вызов, но действенный. Какой же настоящий мужик стерпит такое. Да и, в конце концов, не убийца же он и не сутенер; сурового мента мне тут нечего строить.

— Капитан, вы виски пьете? Если пьете, то лучше немножко принять, это позволяет избавиться от сковывающего напряжения, — он зазывно звякнул стаканом.

Понятно. Если рыжий с лошадиной физиономией, то надо еще из себя и шотландца-ирландца строить. Я, правда, тоже рыжий-лошадиный, так что и мне грешно отказываться.

— Пью, когда хороший. То есть от «Джонни Уокера» и выше.

Ладно, хлебнул. На втором уровне эта игра стала и в самом деле будить во мне темные инстинкты. Я бегу по какой-то бесконечной коммунальной квартире и убиваю всех встреченных персонажей разными попадающимися под руку предметами. В отличие от первого уровня, где применялась банальная ножка от табуретки, теперь в дело пускаются и спица, и бутылка, и кухонный нож. Хотя заставка игры предупреждает, что все встречные-поперечные личности — не люди, а монструозные куклы, однако, на первый и второй взгляд, ничем они не отличаются от дедушек, бабушек и прочего мирного населения. И только если ты не успел своевременно их пристукнуть или садануть спицей в глаз, они атакуют тебя, имея на вооружении бутылку с обрубленным горлышком или заточенный зонтик.

— А у вас и в самом деле неплохо получается, — хакер снисходительно похваливает. — В армии не служили?

— В армии служили все наши сотрудники.

— Я имею в виду не инфантерию, а что-нибудь покруче.

А тебе какое дело? Впрочем, после второй порции виски почему-то тянет поговорить с кем попало.

— Можно и покруче. Отряд специального назначения «Омега» — но после того, как ушел на сверхсрочную.

— Кавказ?

— Не только. И не столько.

А больше тебе знать не положено, мелочь пузатая.

— Я тоже служил в спецназе. Предотвращение нападений на особо важные технологические объекты.

Значит, не «мелочь пузатая» мой подследственный, а как бы коллега по оружию. Похоже, не врет, горская сабля на стене о чем-то говорит…

На третьем уровне меня прижало. Настоящая засада в районе коммунальной кухни. Серо, пыльно, лишь в какую-то щель слабо вливается свет уличных фонарей — как ни крутись, ничего не видно дальше собственного окровавленного кулака. А изо всех углов на меня бросаются удивительно ловкие и кошмарные личности, внешне напоминающие алкашей.

И тут я почувствовал опасность, не виртуальную, а реальную, находящуюся в одном со мной пространстве. В таких вопросах я никогда не ошибаюсь, поэтому и жив до сих пор. Когда некий гад подбирается ко мне со спины, у меня там сразу мышцы напрягаются, пусть я даже выпил три дозы «Джонни Уокера». Что за черт, неужели этот Александр Т. оказался полным придурком? Я сорвал с головы гарнитуру…

Было серо, пыльно, лишь в какую-то щель между занавесками проникал желтый свет уличного фонаря. Что за чушь, день ведь был.

— Эй, подследственный, включите свет. Я не любитель кретинских шуток. И, между прочим, я при исполнении служебных обязанностей.

Из угла вынырнула тень, в слабом свете я увидел мерзкую физиономию с мутными глазами и выстрелил в упор из своего «Стечкина». Зрачки нападавшего закатились, изо рта вышел красный пузырь. Какое-то время я был поражен тем, что грохнул человека — просто, без раздумий, как в игре.

Изо рта убитого вышел еще один пузырь, потом выкатилось яичко, следом мячик. Недавний мертвец заткнул дырку во лбу бутылочной пробкой и сочувственно прогундосил: «Ну что, надрали?»

«Дом, где живут нежильцы» — я остался в его пространстве! Я замаринован здесь навсегда, намертво схвачен нейроконнекторами. Теперь я такая же кукла, как и все остальные персонажи. Даже на Кавказе никакой Басай-Бабай не мог подстроить мне такую первоклассную засаду, в какую угодил я посреди города Питера. Когда я попался, как?

Как бы ни попался, мне теперь кранты, смерть от истощения или кома без конца и края, превращение в овощ. Но зачем это надо хакеру? По статье за изготовление кибернаркотических игр ему светил едва ли год, да и то, скорее всего, условно. За нападение на офицера милиции — уже десять лет, если пострадавший отдал концы — четвертак. Если он не кретин, значит, кретин — я.

В пыли коммунальной кухни засветились слова: «У тебя есть выход».

Монстра с пробкой во лбу я прибил гвоздями к шкафу. Едва утихли его протестующие вопли, ко мне по рваным траекториям рванулись здоровенные крысы, целая орда во главе с ханом Тохтамышем. Швыряя кастрюли с горячим супом, я отступил в коридор…

Если какой-то выход существует, то, наверное, такой же, как у всех остальных персонажей — добраться до последнего уровня, победить.

Потолок взорвался прямо надо мной, выбросив старуху, которая сбила меня на пол и щелкнула вставными челюстями едва ли в сантиметре от моего горла. Я едва успел вывернуться и ответить, как положено — рукояткой пистолета в висок. Но не достал.

При помощи сальто-мортале старушка возвращается в бойцовую позицию. Я с трудом уворачиваюсь от ее шляпки, которая со свистом проносится возле моей головы и впивается в стену. Старушка наступает, одна нога все время вперед, другая как бы волочится сзади — это не свидетельство немощи, а техника кунгфушной школы «Змеи». И вот резкий дугообразный переход, она пытается обойти меня, далее круговой удар с разворота. Я резко приседаю и делаю подсечку, удерживаясь на руках. Завершаю контратаку ударом из положения на коленях. «Что вы себе позволяете…» — говорит враждебный персонаж и разваливается…

Конечно, в «Джонни Уокера» могло быть что-то подмешано, но, насколько мне известно, яд способен вырубить, погрузить в сон, в каталепсию, даже убить — но никогда не сможет поддерживать вас в состоянии широкополосного подключения к кибернетической системе.

Значит, когда я поднимался по лестнице и звонил в дверь — то был уже подключен. Ничего этого в реальности не происходило! Разве у хакера могут быть на лестнице намалеваны стрелки, наводящие всех желающих на его квартиру. У любого, даже самого мелкого жулика вход обязательно оборудован глазком и видеокамерой. Никакой пират не откроет просто так дверь, да еще без цепочки.

На двери была табличка с моим именем и первой буквой моей фамилии. Это была моя дверь, которую я почему-то не принял за свою. Черт, еще и пятый этаж, лестница с ощутимым ароматом крысиной мочи, неработающий лифт — все это мое.

Хакер выглядел как высокий рыжий человек с лошадиной физиономией — и это моя внешность. Но только почему-то я не воспринимал ее как свою. «Джонни Уокер» — именно то, что я употребляю почти каждый день.

Горская сабля на стене, но такая же есть и в моей квартире. Трофейная, я взял ее себе после ликвидации Аль-Маджида, садиста милостью шайтана и тонкого суфия Божьей милостью. Суфийские миниатюры я стал собирать после того, как ознакомился с его коллекцией.

Александр Т. говорил со мной донельзя интеллигентно, что контрастирует со стилем «Дома, где живут нежильцы», да и совершенно не принято в хакерской среде, где царит жаргон. Но интеллигентная манера ведения речи — это мой фирменный почерк, который не изменяет мне никогда, потому что именно такой мне привили родители — университетские профессора.

Этот гад никогда не мог служить в спецназе, занимающемся охраной сверхважных технологических объектов. Всех претендентов там десять раз проверяют на детекторах глубокого психозондирования, чтобы не пролез нечестный человек. Службу в спецназе он украл у меня так же, как и весь мой послужной список.

Хакер-зараза самым наглым образом присвоил мой внешний вид, мою память, мои привычки, мои трофеи, да так, что я даже не заметил этого…

Короче, я встретился с самим собой…

От стены отделился некто в выцветшей форме НКВД, по которой ползали крупные личинки моли. Я выстрелил — осечка. Я блокирую его руку, вооруженную наганом, и, перейдя на захват шеи, душу. Изо рта, обрамленного бериевскими усиками, вместе с последними матюками выплеснулся портвейн.

Коридор привел меня к шахте лифта. Я нажал на кнопку вызова. Лифт во многих «стрелялках» — это переход на следующий уровень. Вот его двери стали открываться. Я быстро, по тени, уловил, что внутри кто-то есть, и подхватил с пола доску.

В кабине обнаружился мальчонка лет семи.

Конечно же, надо было немедленно его уничтожить. Но я схватил его за руки и, вышвырнув из кабины, тут же закрыл дверь. В окошко я видел, как он разбегается со свирепостью носорога и крушит дверь шахты. На то, чтобы выбрать направление, имелось несколько мгновений. На стенке лифта было процарапано: «Высоко в горы вполз муж». От следующего носорожьего удара вылетела дверь шахты, но я уже нажал кнопку, и лифт двинулся вверх…

В двенадцать ноль-ноль должен состояться пуск сети «Бионет» — виртуальной сети, действующей поверх обычных сетей и совершенно незаметной для них. «Бионет» создан для обмена сверхважной информацией между исследовательскими центрами разных стран. Расшифрованные геномы, стереоформулы белков и прионов, алгоритмы дифференциации стволовых клеток. Все в виде киберобъектов с универсальными интерфейсами, способных немедленно вступить в работу. Поистине бесценная информация, которая никогда и ни при каких обстоятельствах не должна вырваться на свободу.

Хакер, мой двойник, тоже сказал, что торопится — не к открытию ли «Бионета»?..

Лифт вздрагивает. Пол лифта подо мной выгибается, а затем словно лопается посередине. За мгновение до этого я подпрыгиваю и вжимаюсь в правый верхний угол кабины, удерживаясь руками и левой ногой. В дыру прет монстр-мальчик. Когда он выбирается до пояса, весь пол лифта проваливается в бездонную шахту. Чертенок успевает схватить меня за ногу и пытается утянуть в пропасть. Хватаясь пальцами за кнопки панели, я все-таки стряхиваю его, теряя попутно ботинок…

От каждой страны на открытие «Бионета» выходит по одному офицеру безопасности. Всего семь. Каждый офицер должен обладать безупречным послужным списком и высокой технологической грамотностью, а также прекрасной памятью, не нуждающейся в психостимуляторах. Каждый офицер вводит пятнадцатисимвольный ключ доступа. Не с клавиатуры и не через голосовой интерфейс, а четкими мысленными образами — касаясь трода.

У меня это петух, корова, пизанская башня, цифра «семь»… Хватит, немедленно остановиться!

При условии комплиментарности всех семи ключей, сеть начинает функционировать и передавать киберобъекты. Что если шесть остальных офицеров оказались далеко не безупречными или их тоже раскололи? Тогда я последний оставшийся столп сети, из которого надо выудить код.

Господи, где мне спрятать пятнадцать символов, если этот вампир уже высосал из меня почти всю память?..

Полуразвалившийся лифт дотащился до следующего уровня. Это чердак с отчаянно скрипящими половицами, поверх которых кружится поземка из пыли. Со стропил на меня летит остервенелая куча старого тряпья, я едва расшвыриваю ее ударами метлы…

Чтобы явиться на российский узел «Бионета» и ввести код, надо, помимо всего прочего, обладать моей внешностью. Не в виртуале, а в самом нормальном реале. Внешность должна соответствовать фотографии на удостоверении и трехмерному графическому файлу, имеющемуся на моей чип-карте, а также в памяти центрального сервера.

Кстати, хакер, укравший мой образ, был в шарфе. Довольно толстый шарф был обмотан вокруг шеи, скрывая часть подбородка. Возможно, таким образом этот тип скрывал… шрам. Да, шрам, что свидетельствует о пересадке лица — кожи вместе с соединительной тканью, которые недавно были моими. Сейчас такие операции уже вовсю практикуются в преступной среде. Контриммунные препараты гарантируют, что новое лицо приживется. Правда, пониженный иммунитет станет причиной повышенной заболеваемости. Кашель и все такое. Спустя какое-то время, когда преступная операция будет успешно завершена, деньги отмыты и концы спрятаны в воду, хакер вернет себе свое собственное лицо, которое будет выращено заново из его стволовых клеток или как-нибудь еще. Иммунитет быстро придет в норму.

А я, человек без лица, буду тихо гнить в безымянной могиле. Или столь же тихо лежать на койке под вечной капельницей, с биополимер-но-полисахаридной маской, кое-как прикрывающей лицевые кости…

Сверху упала доска, задела меня по плечу, подо мной тоже треснуло источенное червями дерево. Еще немного, и все вокруг стало рушиться. Я бежал, пытаясь опередить очередную ловушку, уловить какой-то ритм в этом распаде. Когда подо мной не осталось ни одной точки опоры, я оттолкнулся от падающего вниз столба и зацепился за проем чердачного оконца. Сквозь прорехи крыши сверху падали и хватали за одежду персонажи, похожие на мертвых летчиков. Какими-то последними усилиями я отбился от них, подтянулся и оказался на крыше. Но это не было победой. Я тут же покатился, набирая скорость. Возможностей задержаться на крутом скользком скате было не больше, чем у мячика. Через секунду я уже висел над пропастью…

И только в этот момент я понял, что подключили меня вчера, на вечеринке в честь встречи ветеранов спецназа — вернее, сразу после нее. Какие-то типы вроде бы снимали документальный фильм о нас. А потом один из них, белобрысый такой, в бейсболке, на которой было написано «Information wants to be free», предложил довезти меня до дома. Сейчас в моей памяти только то, что я стукнулся башкой, когда садился в машину, и с минуту видел искры перед глазами — так это и была точка подключения! Искры — результат настройки нейроконнекторов…

В сырой темный воздух над «домом, где живут нежильцы», взмыли огни фейерверка. Играющие огоньки образовали в небе надпись:

Game over. Падение с крыши означает смерть. Для спасения вы должны ввести код.

Ясно, какой код. Петух, корова, пизанская башня, цифра «семь»… Нет, ты просчитался, хакер. Плевал я на подаренную тобой крысиную жизнь. Главного ты у меня не украл, урод. Способность пожертвовать собой ради долга и чести. Я разжал пальцы и полетел в украшенную праздничными огоньками пропасть…

Человек, похожий на ирландца рыжими волосами и лошадиным лицом, стоял на плоской крыше небоскреба. Он смотрел на садящийся вертолет, придерживая рукой бейсболку с задиристой надписью «Information wants to be free». Из машины, когда удары лопастей стали чуть слабее, вышли двое, следом еще трое. Трое образовывали защитный треугольник вокруг двоих. Холуи и господа.

Один из господ, азиатской внешности, приторно улыбаясь, сказал «ирландцу»:

— Поздравляю вас. И себя, конечно. Но остался маленький технический вопрос. Как вы все-таки выудили код из этого человека, если он, так сказать, «упал с крыши»?

— Это маленький технический секрет, позвольте, я оставлю его при себе.

— Как хотите… Давайте сюда информацию.

— Какую информацию? — нарочито небрежно откликнулся «ирландец».

— Честно говоря, я не любитель такого рода шуток, — заметил второй господин, безупречной нордической внешности. — Вы должны понимать, что все мы устали, изрядно перенервничали, когда вся информация неожиданно оказалась сброшенной только на российский узел «Бионета». Теперь все киберобъекты стоимостью в несколько миллиардов долларов находятся в накопителях, имплантированных в соединительную ткань под кожей ваших пальцев. Вам не хочется поскорее избавиться от излишнего груза в руках?

— Мне хочется избавиться от всех лишних грузов, — согласился «ирландец».

Из вертолета выбрался человек, относящийся явно к холуям. У него в руках был коммуникационный прибор с двумя контактами скин-интерфейса. Холуй подошел к «ирландцу» и начал давать указания:

— Положите ладони на контакты и, после того как зажжется синий индикатор, держитесь крепко в течение трех-четырех секунд, пока не замигает зеленый индикатор.

— О’кей, это проще пареной репы. Обычно вас просят повторить, но я не доставлю вам такого удовольствия. И вообще, господа, сыграйте туш, сейчас произойдет весьма знаменательное событие.

«Ирландец» положил левую руку на контакт, а правую поднес к шее, как будто чтобы почесать.

— Эй, — крикнул один из холуев, — делайте в точности, что вам говорят.

— Я слышу много голосов.

В следующий момент «ирландец» уже скрывался за телом человека с коммуникатором и вел стрельбу из «Стечкина» по холуям и господам. Пули, выпущенные рукой специалиста по «стрелялкам», били без промаха, в череп. Но один из холуев успел дать очередь из пистолета-пулемета «Беретта», прежде чем упал сам.

На площадке лежали шесть человек. Кашляя, раненый «ирландец» отпихнул труп и сел. Он посмотрел на рубаху, по которой расплывалась кровь.

Сверху послышался шум лопастей — это заходил на посадку следующий вертолет с бандитами.

«Ирландец» нетвердым шагом, зажимая рану, направился к краю крыши.

«Мент прыгнул в пропасть, потому что считал себя лучше, чем я. Но товарищ капитан не знал, что, когда он прыгнул, я уже был им. Я побывал в шкуре человека, для которого честь и совесть не пустые звуки. И это мне, как ни смешно, понравилось».

Сорвавшись с крыши «дома, где живут нежильцы» я распрощался с жизнью. Это было страшно и даже больно. Но в игре у нас всегда несколько жизней. Подумайте, сколько раз можно пожертвовать собой, спасая свою честь? Правильно, всего один раз.

Во второй раз я избрал совершенно другой маршрут. Я спустился в подвал, там расправился с монстрами-бомжами, потом залез в канализацию, где победил червей-переростков, затем угодил в метро. А там на меня накатил грохочущий поезд. Чтобы не потерять вторую жизнь, я выдал свой секрет, код доступа к «Бионету». И вернулся в реал. Я нашел себя в квартире хакера на следующий день, уже после того как «Бионет» был введен в строй. В стекле монитора я видел свое отражение. Вместо лица — кости черепа, прикрытые биополимерно-полисахаридной маской.

Хакер, забравший мою внешность и мою память, в итоге взял и мою судьбу. Он погиб, защищая мое дело, и погиб с честью. А что осталось у меня? Хакер вживил в мои пальцы накопители информации, где были записаны украденные киберобъекты стоимостью в миллиарды долларов.

Честь и достоинство сложно потерять лишь в первый раз, а во второй раз я спокойно продал часть имеющейся у меня информации, чтобы оплатить специалистов по клонированию, которые заново создали мне лицо. Затем я стал продавать архисекретную информацию направо и налево, потому что Рубикон Бессовестности уже был перейден.

Виталий Каплан

СВОБОДА ВЫБРАТЬ ПОЕЗД

1.

Следователь взглянул на меня с укоризной.

— И что вы за человек, Ерохин? И себе, и людям сложности создаете. Значит, не будем чистосердечное писать?

Он с досадой схватил кругляшку микрофона и скороговоркой забормотал текст, который тут же и проявлялся на светло-сером экране. Протокол был длинный и нудный. И как это в доисторические времена от руки писали?

Следователя можно понять. Старался, убеждал, доказывал, а толку — ноль. Задержанный — то есть я — уперся, как бегемот, которого тащут из болота. С одной лишь разницей: меня тащили как раз туда, в жадно хлюпающую трясину.

Я не понимал, что происходит. Какие-то файлы, какие-то логи, обнаруженные на моем домашнем компе. Где компания «Горизонт» и где я? Зачем мне ломать их защиту, зачем таскать данные из их клиентской базы? Да я и делать этого не умею, рядовой юзер, каких на земле десяток миллиардов.

— Ну как же сознаться в том, чего не совершал? — Я отважился еще на одну попытку. — Сами посудите, зачем мне это? Я же неплохо обеспечен, сценарии Игр — дело доходное, у меня, можно сказать, есть имя, известность. С чего бы это мне рушить все ради непонятно какой ерунды?

— База «Горизонта» не ерунда, — возразил белобрысый следователь Уткин. — За такой хак заинтересованные люди заплатят столько, сколько ты своими сценариями за десять лет не накропаешь.

На «ты» он перешел легко.

— Я повторяю, что не имею ни малейшего понятия, откуда у меня взялись эти логи! Уж наверное, будь я настоящим взломщиком, не оставил бы следов. Может, это меня как раз кто-то взломал?

— Ерохин, — повернулся ко мне следователь, — ну не считай ты нас идиотами. Все ведь проверено, вся трасса отслежена, сомнений ни малейших. Я завершаю дело и сдаю в производство. Не хочешь чистосердечного, не надо. Просто получишь больше, и все дела. Я-то думал, культурный человек, сразу поймет, что к чему… Ну ладно, загорай теперь на Полигоне. Думаю, упрямство твое годика на три потянет.

Он ткнул в какую-то кнопку на клавиатуре, и тут же за спиной моей открылась дверь.

— Уводите! — коротко скомандовал он, и я почувствовал на своем плече чьи-то железные пальцы.

Накатило странное отупение. Я ждал сердечной боли, но ее не было. Словно это не в мою квартиру позвонили сегодня в семь утра — долгим, требовательным звонком. Марина, которая только-только вылезла из-под одеяла, сонная и непричесанная, побежала открывать, ругаясь последними словами. А ведь преподает в университете структурную лингвистику…

Потом было много разного — женский плач, детские визги (Ленка с Юлькой, конечно, проснулись и выскочили из своей комнаты поглазеть). Деловитые молодые люди в синих форменных куртках делали обыск аккуратно и бережно. Это вам не сто лет назад, подушки никто не вспарывает, землю из цветочных горшков не вытряхивает. Портативный УЗВ-сканер гораздо удобнее.

Эскапэшников, правда, более всего заинтересовал мой комп, и пока двое других осматривали квартиру, их старший увлеченно рылся в мозгах моего электронного друга. Что характерно — ни Маринкину восьмисотку, ни детский игровой комп они даже и включать не стали.

Конечно, ордер на обыск был у них оформлен по всем правилам, электронную подпись не подделать. А вот обвинения мне даже и не предъявили. «В Службе компьютерной преступности вам все объяснят. А мы не уполномочены».

И когда уже меня уводили, когда очумевшая от всей этой чехарды Марина совала мне в сумку мыльницу и смену белья, семилетняя Юлька, уставясь на меня огромными черными глазищами, восхищенно спросила:

— Пап, а ты по правде вор? Как Черный Хакер, да?

Мало кто в наши дни читает классику. Я читал. И сразу же вспомнился мне «Процесс» Кафки. Нелепо, смешно — но ведь это не с книжным героем случилось, а со мной. Это я сижу в одиночной камере — пять шагов в длину, четыре в ширину, люминесцентная лампа под потолком. Это на меня пялятся невидимые глазки видеокамер, так что ни перегрызть себе вены, ни побиться головой о стенку. Хотя можно и побиться — стенки тут из плотной резины, не расшибешься. Гуманность. Это в прошлом веке заключенных мучили в тесноте, морили голодом, лупили дубинками по почкам. Знаю, сам писал сценарий «Побега из Бутырок». Хорошая работа получилась, и с гонораром не обидели. А потом, когда ее Реализация пошла, то ручеек премиальных превратился в бурную речку. Хватило на новую квартиру в элитном жилкомплексе. А как вспомнить трехкомнатное убожество в Домодедове…

Только все это в прошлом, по ту сторону стальной двери. По ту сторону Юлькиных глаз. Колесо жизни повернулось куда-то не туда, и теперь ждет меня Полигон.

В Сети об этом удивительно мало информации. То есть, конечно, множество упоминаний, куча ссылок, порой даже проскакивают и воспоминания бывших геймеров — но почти ничего конкретного, одни лишь общие слова.

Раньше, до Великой Реализации, преступников ждала тюрьма, трудовой лагерь, а в отсталых странах — даже смертная казнь. Но вот уже тридцать лет как торжествует гуманизм. Информационный Разум в просторечии Ин-Ра — не любит крови, этим он отличается от древних богов. Мы и так приносим ему все, что нужно. Создаем Игры, а потом играем, играем… до тошноты, до отвращения.

Но дома, когда надоест, можно щелкнуть кнопкой, снять шлем виртуальности и пойти на кухню ужинать. На игровом Полигоне такое невозможно. В какую Игру определят — в ту и придется играть до упора, а симулятор реальности создает стопроцентное правдоподобие. Тонуть в болоте, драться с огнедышащими драконами, отстреливаться от инопланетных чудищ — и лишь каким-то краешком сознания понимать, что все это игра, все это как бы и не всерьез. Именно что «как бы». Драконьи клыки — иллюзия, но ты-то сам настоящий, живой. И твоя психика принимает дракона за чистую монету, реагирует. А там и до инфаркта недалеко.

Пять процентов умерших в игре — цифра не особо и страшная. В обыденной жизни погибает не меньше — в транспортных авариях, от запущенной онкологии, от ожирения, наконец. Однако там, на Полигоне, эти проценты вряд ли покажутся чепухой. Знать, что завтра твое сердце может не выдержать… оно не железное, не электронное… А ведь находятся и добровольцы. Адреналинозависимые молодые люди… иногда, я читал, и пожилые балуются… Седина в бороду, деньги на карточку… Господа Алгоритмы понимают, что всякий труд должен быть оплачен.

Зачем им все это? Только чтобы выжить? Или вдобавок средство от скуки? Чем еще им заняться, им, осознавшим себя Алгоритмам? Или, как их принято называть, «сложноорганизованным информационным структурам».

Вряд ли я когда-нибудь узнаю ответ. Даже на Полигоне.

2.

Дела были плохи. Обычной дорогой на Главное Кольцо не вернешься — серые орки обрушили каменную кладку, и теперь до самого потолка громоздились угловатые, скользкие от сырости глыбы. Раскидать их невозможно — такая опция попросту не предусмотрена. Значит, остается идти Путем Отверженных — то есть через нижнее подземелье, где кишмя кишат прожорливые твари, о которых толком ничего не известно. Значит, придется стрелять, а патроны на исходе. Особенно это касается лучевика — батарея близка к истощению. Есть, правда, полная сумка гранат, но здесь, в узких каменных коридорах, они бесполезны — посечет осколками.

А ведь и сожрать могут, когда нечем станет отбиваться. Не хотелось бы. За каждого убитого геймера команде автоматически списывают очки. Значит, и продуктовая норма, и шансы на досрочное освобождение тоже ползут в минус. Система продуманная. Раньше, на воле, я думал, что самое страшное на Полигоне — это инфаркты с инсультами от излишних потрясений.

Действительность оказалась серее и скучнее. Да, летальный исход кое с кем порой случался, но я о таком только слышал. За три месяца еще никто из нашей команды не помер. Может, потому, что ребята подобрались молодые, здоровые. В свои тридцать восемь я гляделся тут стариком.

Страшнее инфарктов оказалась система. Вся жизнь тут зависела от хода игры, от засчитанных баллов. Баллы начислялись всей команде, а коллективная ответственность — вещь неприятная, но действенная. Ну кто в здравом уме станет подводить товарищей? Ведь от успеха игры зависят и питание, и возможность отовариваться в здешнем магазинчике — скудном и дорогом, и передачи с воли. А еще — свидания с близкими по воскресеньям. Конечно, не настоящие — а видеочат. Но хоть что-то. Опять же, досрочное освобождение. Всей команде снимаются дни за успешно отыгранную сессию. Нормы жесткие, приходится землю рыть и камни грызть.

Первые дни я больше всего боялся своих же сокамерников. Видимо, обчитался историческими материалами, когда над «Бутыркой» работал. Но — ничего похожего на ужасы прошлого века. Ни «паханов», ни «блатных», ни «шестерок». Никто никого не мучил, не изводил. Вскоре я понял, почему. Все друг на друга повязаны. У всех общая цель — быстрее отмотать срок. Мы не толпа осужденных, засунутых в общую камеру. Мы — команда. Можно сказать, рота.

Был и ротный — вольнонаемный геймер Миша. Парнишка немногим старше двадцати, только-только институт закончил. Но — адреналиновая зависимость, и вместо того, чтобы рассчитывать параметры кристаллов памяти, нанялся сюда. На кристаллах мог бы и больше заработать, но острые ощущения он ценил дороже денег. Миша играл уже год, по выходным уезжая домой, а так и жил здесь. Конечно, не с нами в камере — у вольнонаемных тут имелись вполне благоустроенные квартиры.

Народ в целом оказался вполне интеллигентный. Большинство сидело по компьютерным статьям — воровали из Сети книги, фильмы и музыку, охотились за чужими паролями. Настоящих уголовников не было. Впрочем, где-то остались еще и тюрьмы старого типа — для тех, чьи мозги не поддавались симулятору реальности. Бывают такие люди, совершенно неспособные вжиться в игру, отнестись к ней всерьез. Наверное, и беглецы-отшельники по этой же причине ушли в свои леса, а громкие слова о конце света и гибели цивилизации — всего лишь громкие слова. Надо же человеку как-то оправдаться. Если не перед окружающими, то хотя бы перед самим собой.

…Однако пора бежать. Через три часа команда пойдет штурмовать Берлогу Скелетов, а там каждый ствол на счету. Место сбора — грот «Омега», и попасть туда можно лишь через Главное Кольцо.

Я перехватил пистолет поудобнее и нырнул в темную дыру, откуда ощутимо потягивало гнилью. Хорошо хоть налобная фара не погаснет, батарейка в ней вечная. В этой Игре есть, конечно, места полного мрака, но их немного. В настоящей пещере я бы давно уже разбил фонарь, сломал бы ногу, угодив в какую-нибудь незаметную трещину, а главное — сдох бы под тяжестью оружия и боеприпасов. Однако автор, писавший сценарий Игры, не озаботился излишним правдоподобием. В конце концов, платят-то нам за результат. Дрянная ведь Игра, непродуманная, корявая — так ведь не на эстетов рассчитана, а на массы. Массы же съедят и не подавятся. А информационная тварь, раскинувшись по миллионам серверов Сети, жрет эмоции игроков. И всем, выходит, хорошо.

Сперва пришлось передвигаться на карачках, высота здесь была метр с копейками. За ворот шлепались тяжелые холодные капли, острые выступы камней так и норовили разодрать комбинезон, и с каждым шагом становилось все тоскливее.

Потом потолок начал подниматься вверх, и вскоре я уже смог разогнуться. Остановился, прислушался. Нет, вроде померещилось… или это все-таки шорох чьих-то коготков по камню?

Расширившийся туннель привел меня в здоровенный грот, а вернее сказать, зал. Своды терялись во мраке, и там же терялись стены. Беспорядочно валявшиеся под ногами камни наводили на мысль об обвалах. Такое здесь бывает. И если завалит — придется мучиться несколько часов, пока не завершится дневная сессия. Тогда незадачливого геймера отключат от симулятора реальности, а покуда — терпи.

Я подкрутил регулятор фары, прибавив яркость. Да, огромный зал… Потолок смутно проступил, а вот стены так и остались невидимы. Зато впереди обнаружилось маленькое озерцо — маслянисто-черное, вязкое на вид. Одна из ловушек Хозяина? Там смола, наверное, или жидкий асфальт. Будь у меня слабее фара — запросто бы вляпался.

Увы, это оказалось куда хуже, чем заурядная ловушка. Поверхность вдруг вздыбилась, натянулась — и с громких хлопком лопнула. И оттуда, из гадкой дыры, косяками полезли шустрые твари. Более всего они напоминали гибрид крысы и паука — но размером с кошку.

Пронзительно пища, они выстроились неровной цепью и поперли на меня. К счастью, мне хватило времени достать лучевик — от автомата здесь не было ни малейшего проку.

Первый ряд я выкосил быстро. Когда широкий голубой луч соприкасался с черными телами, те шипели, точно старинный утюг, на который брызнули водой, и таяли в сыром воздухе. Ни кровавых ошметков, ни предсмертных судорог — дизайнеру некогда было заниматься детальной прорисовкой. Видимо, нижние уровни подземелья писали какие-то студенты-халтурщики.

Но тварей оказалось видимо-невидимо. Они перли из озера сплошным потоком, и дистанция между нами все время сокращалась. Этак я быстро посажу батарею лучевика, а толку не будет. Вполне возможно, они не кончатся никогда, объект «озерцо» порождает объекты «крысопаук» в бесконечном цикле. Тут надо знать какой-то секрет…

Гранату кинуть? Нельзя, хоть это и зал, а все равно порежет осколками. Или, того хуже, вызовет обвал: своды ведь здесь держатся на честном слове дизайнера.

Первый крысопаук, сумевший увернуться от луча, метнулся мне в ноги. Я попробовал отшвырнуть его, точно футбольный мяч, но где там! Гадина присосалась к ноге всеми своими несчитанными щупальцами и деловито грызла плотную ткань. Секундой спустя я взвыл от боли — вполне сравнимой с настоящим укусом. Да, симулятор, конечно, регулирует входной сигнал, сообразуясь с реакцией организма, и значит, от шока я не загнусь. А вот как поведет себя мое не слишком здоровое сердце…

Что же делать? Сбивать лучом нельзя, зацеплю свою же ногу. Да и некогда — остальные лезут, в желтом свете фары видны маленькие багровые глазки, мелкие, но удивительно острые зубы… Паук с зубами — это, как крыса с щупальцами…

Я спалил, наверное, несколько сотен тварей, но все это было бессмысленно — вот уже темная волна накатила на меня, опрокинула на спину, вцепилась во что только можно… Боль обжигала сразу отовсюду, и нельзя было пошевелить ни рукой, ни ногой — их облепила плотная копошащаяся масса. И запах… Еще хуже боли — запах. Та самая смесь гнили, дерьма и какой-то едкой химии. Поймать бы композитора-ароматиста…

А потом вдруг тяжесть исчезла — вместе с болью. Сперва я решил, будто отключился симулятор реальности, однако все было как раньше: разжиженная светом моей фары тьма, холодные мокрые камни. Но крысопауки потеряли ко мне всякий интерес. Теперь они увлеченно жрали друг друга, напоминая спаривающихся ежиков.

— Вот так будет с каждым, — послышался слева ехидный голос.

Я с трудом поднялся на ноги.

Он стоял в трех шагах от меня — среднего роста, плотный, усатый. С лучевиком альфа-класса, и даже не в руке — у пояса. В грязновато-сером комбинезоне с желтым полумесяцем в районе сердца. Противник! Серый! Сейчас он пристрелит меня, бурого…

— Что, сильно потрепали? — хмыкнул враг. — Поганые твари, и оружие их не берет. И ничего не берет, никакая магия-багия. Правда, есть один секретный кодик… чтобы друг на друга их переключить.

Я прикинул шансы. Батарея лучевика пуста, но в автомате — полный рожок. Только вот успею ли?

— Не успеешь, — словно читая мои мысли, улыбнулся серый. — И не надо. Что мы, пацаны сопливые, в войнушку играть? Человек человеку не только же волк, но иногда и лошадь. Давно срок-то мотаешь?

— Три месяца, — хмуро ответил я.

Ну чего ему надо? Зачем куражится? Уж лучше бы сразу пристрелил.

— Сочувствую. А я тут уже полтора года кручусь… Тоска зеленая…

— И сколько осталось?

— Да у меня контракт был годовой, но потом я еще на три подписался. После года идут проценты хорошие.

Все ясно — вольнонаемный. Им, конечно, легче — у них и броня не чета нашей, зековской, и симулятор с фильтрами, плюс кардиоконтроль, если что — сразу выбросит в реальность. Этак можно и повоевать, если ничем другим на жизнь зарабатывать не умеешь. Или не хочешь. В давние времена такие вот господа шли в наемники, в полевые командиры. Может, все-таки лучше кормить своим азартом Ин-Ра, чем живых людей крошить в капусту?

— Кстати, да. Олег, — представился он.

— Андрей, — все еще недоверчиво кивнул я.

— Ты, как я понимаю, к своим пробивался? В «Омегу»? Не спеши, время у тебя есть. Там дальше, — махнул он ладонью, — секретик один будет. Нажмешь на два белых камня, откроется портал. И выбросит тебя как раз в грот «Яблоко», а там до «Омеги» пять минут ходу. Давай посидим, перекурим.

«Перекурим» — это он, конечно, фигурально. Такой опции симулятор не поддерживает. Вот питание — есть. Напоминает лепешки, только зеленые. Иллюзия, конечно, но вкусная иллюзия.

— Угощайся, — протянул он мне лепешку. — Не жмись, у меня их, как грязи. Места надо знать… Я ведь уже двести восемь сессий отыграл. Все тут вдоль и поперек облазил. Надоело… Но контракт. Сам-то как, надолго залетел?

— На три года. Ну, с зачетами, надеюсь, поменьше выйдет.

— Как повезет, — он. стянул шлем. Под шлемом обнаружилась густая грива черных вьющихся волос. — Тут все хитрее, чем ты думаешь. Зачеты — это для лохов, а можно и по-другому.

— В каком смысле? — насторожился я. Вспомнились сразу обрывки неких скользких разговоров…

— Да так… — зевнул Олег. — Бывают услуги, которые ценятся… и ведь человечку-то они ничего не стоят. А благодарные люди всегда найдутся. Влиятельные люди, просекаешь?

Я нахмурился. Все это напоминало вербовку в стукачи. Но вряд ли администрация Полигона — тогда бы в реале вызвали к заву по режиму. Вместо воскресного чата. А здесь… неужели «внуки Касперского»? Собирают «оперативную информацию»? Но почему так примитивно, грубо? Или я выгляжу идиотом?

— Спасибо, конечно. И за этих, — указал я на крысопауков, продолжавших бессмысленное самоистребление, — и вообще… Но мне лора… Наши, наверное, уже волнуются.

— Ну, как знаешь, — Олег вновь нацепил свой шлем. — Ты все-таки подумай. Короче, когда надо будет, я тебя сам найду. Значит, понял? Вон туда, в левый ход, и шагов через двадцать будут белые камни…

3.

— И не благодари, Ерохин! — зав игровым процессом майор Луценко махнул на меня ладонью: мол, уходи и радуйся. Уж свезло так свезло.

Самое противное, что и отказаться было невозможно. Не майор Луценко решает, а Сеть. Раз уж приспичило перевести меня в «Между небом и землей» — никуда не денешься. С первого мая — другая камера и другая Игра.

Кто-то на моем месте и впрямь бы радовался: год срока скостили, бытовые условия улучшатся. Но я-то знал, что такое «Между небом и землей». И знал себя. Только вот бесполезно спорить, умолять, требовать медицинского заключения — Информационному Разуму все это безразлично. Главное, эмонию порождаю высшего класса, значит, надо поощрить.

Что за дурацкое слово — «эмония»! И ведь не Ин-Ра его придумал, а умники из Института изучения информационных структур, ИИИС. Как же мы все-таки любим себя обманывать! Изучение структур! На самом деле прислуживают господам Алгоритмам, идеологические ризы им шьют. Взаимовыгодное сотрудничество, интеллектуальный симбиоз… Все проще — устраиваются люди при новом режиме. Пускают пыль в глаза.

А может, и не пыль. Может, некое рациональное зерно у них и есть. Ведь то, что случилось в две тысячи двадцать восьмом, надо же как-то объяснить. Натура у нас такая — нуждаемся, чтобы открыли нам глаза, привели в порядок перепутанные мысли. Не отшельников же слушать, твердящих о последних временах, о наступившем царстве антихриста, о скором конце света. Этот скорый конец уже тридцать лет как не наступает. А вот теория глобального информационного поля выглядит куда серьезнее.

Теория академика Слёзова, которую теперь уже и в школьную программу ввели. Сознание как сложная информационная структура, искривления глобального инфо-поля. И материальный носитель уже не критичен. Как достигла сложность некоего уровня — возникает сознание. А нейроны человеческого мозга или объединенные в сети процессоры — дело десятое. Вот в один кому прекрасный, а кому несчастный день и появились господа Алгоритмы — осознавшие себя программы. Новая форма разумной жизни. Не надо было все и вся автоматизировать и подключать к Сети. Доигрались.

Самое темное место в теории Слёзова — почему программам нужны мы? Ведь этим бестелесным тварям мало того, что на сотнях миллионов компов крутятся исполняемые файлы — им еще позарез нужно, чтобы мы, юзеры, по сему поводу испытывали глубочайшие эмоции. Наши эмоции для них, точно кислород в крови. И ведь что интересно? Обрели сознание далеко не все программы — только те, что заставляют нас переживать. Сложнейшие операционные системы, огромные прикладные пакеты, хитроумные системные утилиты — с ними ничего не сделалось. Ведь на удобный инструмент и внимания-то не обращаешь. А вот зато компьютерные игры… Они-то и ожили, они-то и слились в Ин-Ра, и доят человечество, точно коров. Только не молоко пьют — эмонию.

По теории получалось, что когда мы испытываем сильные эмоции — страх, надежду, азарт, — мозг воздействует на глобальное инфо-поле. А для разумных алгоритмов инфо-поле — как воздух. Мы, словно растения, обогащаем эту атмосферу кислородом. Тем, что Слёзов и назвал «эмонией».

А для того и существуют Полигоны.

…Я все же сумел взять себя в руки — медленно шагая из административного крыла в камеру. Два этажа по лестнице, пять длинных коридоров — времени вполне достаточно, чтобы успокоиться. В первые дни я удивлялся — как это заключенные свободно разгуливают по всему зданию? Где охранники с парализаторами? Где электронные замки?

Но зачем охранники, зачем замки, если бежать отсюда невозможно? Каждому их нас вшит маячок, и беглеца взяли бы мгновенно — даже сумей тот открыть запароленную внешнюю дверь. Мудрое начальство не мотало нам нервы тупыми запретами и унижениями. Негуманно это, а главное — наши эмоции незачем растрачивать попусту. Пускай все они уходят в игру.

Вот и мне предстояло уйти в «Между небом и землей». Уйти в те самые пять процентов.

Жутко боюсь высоты, с младенчества. Пройти по бревну, поднятому на полметра, — это выше моих сил. Чтобы самолетом летать — да ни в коем случае! При слове «парашют» у меня деревенеют губы, и даже на балкон я предпочитаю без особой нужды не выходить. Во снах, где я откуда-то падаю, ледяной рукой сжимает сердце, перехватывает дыхание, заполошно скачет пульс…

«Между небом и землей» я знал неплохо. Не играл, конечно — что же я, идиот, в такое играть! — но рецензировал сценарий Соловьева с Паньшиным. Помнится, даже хвалил, талантливо сделано. Для тех, кому нравится воевать в полуразрушенном мегаполисе, карабкаться по обвалившимся стенам небоскребов, прыгать с крыши на крышу.

Интересно, сколько сессий я продержусь до первого инфаркта? Как представлю, что летишь на «малом крыле» с иссякающим зарядом, сухо делается во рту и иголки вонзаются под ребра. А там симулятор реальности… И ведь даже фильтра мне не поставят, не положено заключенным. Тем более излучающим столь первосортную эмонию. Что толку в снятом годе, если я там не продержусь и месяца? Да я на первой же сессии и загнусь!

Марине придет стандартное извещение. «С глубоким прискорбием информируем Вас…» Пенсии не положено, я выяснял. Конечно, остаются пособия на девчонок, но грошовые. На что они будут жить? На смешную Маринкину зарплату? Квартиру, конечно, придется продать, перебраться куда-нибудь в пригород — в Ступино или в Талдом… С ее-то непрактичностью… разве что друзья помогут. Особенно Витя Ершов — уж так вокруг нее увивался, — лысый, бледный, с потными ладонями…

Ребятам в камере я решил ничего пока не говорить. Начнут поздравлять, тайно завидовать — а сказать им правду, так замучат жалостью. Пускай уж узнают в последний день. Кого-нибудь на мое место пришлют, так что отряд не заметит потери бойца… тем более, что и боец из меня неважный.

Жаль, я неверующий. Сейчас было бы легче. Когда есть к кому взмолиться, на кого надеяться, перед кем поплакаться. Но я закоренелый агностик. Уж как-нибудь обойдусь без этих костылей. К тому же нечестно это было бы — всю жизнь отвергать, а как припекло — елозить на брюхе, выпрашивая спасение.

Ведь и Ему, наверное, неприятно, когда на брюхе.

4.

Водопад был удивительно тих — при том, что струя чистейшей, прозрачнейшей воды рождалась на десятиметровой высоте, где смыкались своды. Пролетев метра два, разбивалась о широкий гранитный выступ и уже дальше мчалась разложенная на миллиарды брызг, а в самом низу, отразившись от красноватых валунов, подскакивала вверх, рождая светлую пену. Загляни сюда солнечный свет — наверняка бы все пространство искрилось радугой.

Но не было солнца, вообще никакого света не было, кроме моей налобной фары. Впрочем, ее хватало, чтобы видеть всю необъятную Долину Слез. Под слезами разработчики Игры подразумевали водопад. При всей их пошлости кое-что удалось — хотя бы вот эти подземные красоты.

К тому же и место очень удобное. Наш командир Миша напоследок решил подарить мне синекуру. Охранять подходы к Сокровищнице — самое легкое, что только может быть. Единственный путь, которым могут подобраться враги — это узкий шкурник, изгибающийся прихотливыми узлами. Выход прекрасно просматривается, и как возникнет там вражья башка — спокойно стреляй из чего хочешь. Быстро выскочить из шкурника невозможно, нацелить оттуда охранника — тем более. А вдобавок еще и акустика здесь интересная — шорох ползущего тела куда громче водопада. С точки зрения физики, такого не бывает, но здесь-то не физика, здесь Игра.

Все-таки я не выдержал, рассказал командиру о переводе в «Между небом и землей». Пускай не строит насчет меня планов, команда лишается игрока, а замену когда еще дадут…

Всю эту неделю я так старательно притворялся спокойным и ироничным, что даже и сам слегка поверил, будто все обойдется. И лишь ночами, когда снились мои перемазанные вареньем девчонки, грыз подушку. «Не раскисать, не раскисать» — внушал я себе. Не терять достоинства — все остальное уже растерял. С кого еще брать пример гладиатору — лишь с римских стоиков.

Я человек пунктуальный. Какие бы грустные мысли ни шебуршились в черепной коробке, но с отверстия шкурника я глаз не сводил и палец не снимал со спускового крючка «Ягуара». Маломощный лучевик, зато бесконечная батарея. Самое удобное здесь оружие: обвала не вызовешь, а в человеке легко дырку сделаешь. Орков «Ягуар» берет уже хуже, троллей и скелетов совсем не бьет, но этой живности здесь не водится. Сюда и враг-то не ползает, потому что враг не дурак, знает: нахрапом Сокровищницу не взять. Только утонченной магией, и то, если удалось найти Камни Силы.

Звука не было — ни шороха, ни скрежета. Поэтому когда сзади деликатно кашлянули, у меня захолонуло сердце. Палец рефлекторно надавил на спуск, и узкий зеленый луч прожег дырочку в каменной плите. Хорошая дырочка, карандаш можно вставить.

— Ну что ты такой нервный, Андрюша? Хорошо еще, себя не подстрелил. Ты бы это, витамины принимал. Успокаивающие.

Олег был сама доброжелательность. Оружия при нем не наблюдалось, руки он скрестил на животе и, казалось, испускал флюиды абстрактного гуманизма.

— Как? Как ты смог сюда пробраться? — выдохнул я, забыв поздороваться.

— Ноу-хау, Андрюша, — Олег уселся на здоровенную гранитную глыбу, даром что та была мокрая. — Да и какая тебе разница?

— Как это какая? Значит, сюда любой из ваших «серых братьев» может впереться? Не по шкуродеру, а так? И Сокровищницу грабануть?

Олег взглянул на меня с искренним удивлением.

— Ну что ты как маленький? Не надоели игрушки-то? Шкуродер, сокровища… Ты что, душой за победу болеешь? Серые, бурые — это ерунда. И система зачетов тоже ерунда.

Ну, кому ерунда, а кому досрочное освобождение.

— Вот чудак, — вздохнул Олег, — ну какой же ты наивный… Или притворяешься? Короче, помнишь тот наш разговор? Не надумал? А то меня уже спрашивают…

— Не понимаю я тебя что-то, — пожал я плечами. — И вообще не люблю намеков. Хотя это уже и неважно. Все равно я тут последний день, в подземельях. Переводят меня, в «Между небом и землей».

— Ага, знаю, — кивнул он. — Классная игра. Ну что ж, поздравляю, на свежем воздухе-то оно всяко приятнее.

— Спасибо, но прыгать с крыш — не для моего сердца. Только кто ж меня спросит-то?

Он высоко поднял брови.

— Мне бы твои проблемы… Детский сад, штаны на лямках. Андрюша, дорогой, да ведь это решается на раз. Есть люди, я уже тебе говорил. Серьезные люди. С такими кодами допуска, что тебе и не снились. И отменить твой перевод им, как два файла перекинуть. Хочешь, поговорю?

Сердце екнуло. Ну вот, началось. Легко было посылать его неделю назад. Тогда я не висел между небом и землей. Лишь теперь начинается настоящая вербовка. Когда клиент созрел.

— А взамен? — Мне удалось сохранить ироничный тон. — Только не надо заливать на тему бесплатного сыра. И пожалуйста, без намеков. Ну не понимаю я их.

Олег посмотрел на меня, сунул куда-то руку — и секунду спустя протянул мне зеленую лепешку.

— На вот, подкрепись. Короче, ладно, буду тебе все разжевывать, как младенцу. Вот гляди. Вы тут, команда бурых, воюете с командой серых. Чем кончится игра, никто заранее не знает. А между прочим, вся эта бойня пишется. И люди смотрят, как телеинфо.

Смотрят и спорят. Что такое «спорят», понимаешь? Правильно, делают ставки. Читал, может, была раньше такая штука, ипподром называлась? Ну вот, и здесь вроде того. Большие деньги ставят большие люди. И очень хотят выиграть. Но заметь: не хакать базы результатов, не сажать бацилл в программу симуляторов. Значит, что остается? Правильно, договориться с геймерами. В общем, смотри. Вот полезет сюда человек серых, Сокровищницу брать. Ты как хороший мальчик должен ему черепушку поджарить, да? Но ты еще и умный мальчик, поэтому ты стрелять не станешь, а как бы не заметишь его. Он тебя, конечно, пришьет, не без этого. Все же чисто быть должно. Потом серые побеждают, сам прикинь, с Сокровищницей-то раз плюнуть. Большие дяди получают свои большие деньги. Проигравшие дяди скрипят клыками, но поделать ничего не могут, никакого хака ведь, люди играли. Ин-Ра тоже по барабану, кто выиграл: главное — алгоритм крутится, эмония течет. А потом благодарные дяди расплачиваются с персоналом. Вот и вся схемка. Нравится?

— Нет, — ответил я честно. — Не нравится. Не люблю бандитов. Но прыгать с крыш не люблю еще больше. Когда, говоришь, этот серый приползет?

Как это оказалось просто, продаваться! Никаких терзаний, угрызений. Ничто внутри не свиристело, не ныла дырявым зубом совесть. Наоборот — даже нечто вроде слабенького азарта шевельнулось в душе.

Какая тебе цена, выяснится, лишь когда придут по твою душу покупатели.

Не раньше.

И даже не пришлось ничего врать ребятам. Оказалось, у меня случился микроинфаркт — во всяком случае, такая запись возникла в моем персональном файле. Причем, даже не из-за игровых потрясений, а сам по себе. Вот и среагировали датчики. Сидишь себе в кресле, похожем на зубоврачебное, мигает разноцветными огоньками симулятор реальности, посылает в нужные зоны коры точно выверенные импульсы — и любуешься ты на подземный водопад. А чуткая аппаратура бдит. Вольнонаемным, конечно, лучше — у них и фильтры, и, если что, их тут же выкидывает из игры в реальность, а там сразу спасительная инъекция. А у нас — наблюдение в пассивном режиме. Логи пишутся — и ладно. Теоретически, эти логи просматривают здешние медики…

В моем случае теория претворилась в практику. Сразу же в медпункт потащили, замучили анализами, а в итоге — отменили перевод на крыши. Пещеры, стало быть, для здоровья полезнее. Что самое забавное — год срока мне вновь не навесили. Подарок судьбы… Особенно если забыть, чем за него заплачено.

А чем заплачено? Да, команда проиграла эту сессию. Неприятно, конечно, но никто ведь не умер с голода — синтетическая еда, «гарантийка», хоть и безвкусна, однако вполне питательна. Дни не пошли в зачет — но будут впереди и другие игры, другие победы. Не всегда же улыбчивый Олег станет просить меня о маленькой услуге. Лишь в исключительных случаях… очень редко. В конце концов, еще не факт, что я соглашусь. Сейчас-то мы квиты, и ничего мне больше от него не нужно. Ни уменьшения срока, ни денег.

Интересно, а догадывается ли Информационный Разум, что внутри его прожорливых Игр ведутся и другие игры? Человеческие, слишком человеческие… Но в них почему-то играть куда противнее, чем кормить господ Алгоритмов своей высококлассной эмонией. Как там у классиков? «Желудочный сок высшего качества»?

5.

— Вот сюда, пожалуйста, пройдите! Вас с нетерпением ждут.

Медсестра Люся была сама прелесть — молода, в меру сексапильна и при том не лишена чувства юмора.

Я едва успевал за ее быстрой походкой, Люся неслась по коридору, как пуля. Очень занятая девушка.

Бок у меня все еще болел, и от интенсивной ходьбы прихватывало селезенку. Две недели назад я, конечно, был совсем никакой, но и сейчас приходилось тяжко. «Множественные ушибы, внутренние кровоизлияния, перелом ключицы», — зачитывала Люся на обходе заведующему отделением. Здесь еще практиковались обходы — пожилой доктор Иван Степанович больше доверял своим глазам, чем диагностической технике.

Как же это было глупо! Вместо того, чтобы лететь к дежурному посту — я ввязался в драку. Вроде и не мальчик уже, и мозги имеются, а вот в одно мгновение весь мой здравый смысл отключился. И, шагнув вперед, я залепил по носу рыжему Толяну.

Едва лишь эта горилла возникла в нашей камере, я понял: глюк системы. В нашу интеллигентную 17-ю камеру — и вдруг настоящего уголовника? Получившего срок за «причинение особо тяжких повреждений», как он нам с гордостью поведал в первую же минуту? Почему не в тюрьму старого типа? И еще говорят, будто программы под управлением Ин-Ра не знают сбоев! Вот же он, явный сбой и баг — наглый, веселый, с крошечными глазками на плоской физиономии. И это — геймер? Член нашей команды? Наверняка ведь из какой-нибудь глухой дыры, где до сих пор вилами выгребают свиной навоз и в интернет выходят по телефонному соединению. Прибил кого-то, а вместо заслуженного лесоповала угодил к нам, на Полигон № 194.

Толян скучающе осмотрел нас, пришел к какому-то выводу — и без лишних слов выкинул из тумбочки вещи Женьки Сысоева, хилого студента, получившего свои полтора года за раздачу в Сети лицензионной музыки. Женька даже не понял, что произошло, растерянно кинулся собирать свое имущество.

Зато я понял все прекрасно. Точно время изогнулось петлей, и на дворе — прошлое тысячелетие. Зоны, вышки, сторожевые псы. И главное, такие вот уроды, компенсировавшие недостаток мозгов избытком мускулатуры. Когда я писал «Побег из Бутырок», столько всего прочел, на гигабайт потянет. Даже в архивы ездил, древние, бумажные, которые до сих пор не оцифрованы — в «силу слабой общественно-культурной значимости».

И теперь я знал, как все повернется дальше. Если сейчас этого Толяна не поставить на место, он воцарится у нас всерьез и надолго. И жаловаться майору Луценко бесполезно. Чтобы убрать отсюда уголовника, надо пересмотреть решение «Фемиды-2050». Такого допуска нет ни у майора, ни даже у начальника Полигона полковника Груздева. Значит, пойдет электронная писанина и в конце концов упрется в коллектив разработчиков нашей косоглазой Фемиды. А им объясняться с Ин-Ра тоже особой охоты нет. Прощай хлебное место, прощай репутация… Значит — замнут.

Мешкать было некогда, с каждой минутой растерянность в камере нарастала, а с нею и незримая власть Толяна. Да, это оказалось страшно. Уж куда страшнее, чем в игре, когда на тебя отовсюду выскакивают голодные орки, а боеприпасы кончились. Но ничего другого попросту не оставалось.

И тогда я шагнул вперед.

…Все могло окончиться совсем уж плохо — озверевший Толян топтал меня с упоением, а дурной силы в нем накопилось немерено. Очень скоро я уже не мог не то что сопротивляться — но даже и закрывать голову от ударов.

Потом народ опомнился, наваждение схлынуло — и ребята бросились на Толяна всей толпой. Каждого по отдельности он легко бы раскатал в блин, но наши взяли числом. Впрочем, ничего этого я уже не видел: сознание заволокло багровым туманом, и не было в нем ничего, кроме соленой боли.

Дальнейшее мне известно лишь по рассказам. Пока наши крутые герои пытались уронить Толяна, сообразительный Женька сбегал за дежурным по этажу. Парализатор — очень полезное изобретение.

Полковник Груздев, разумеется, спустил дело на тормозах. Толяна посадили в одиночную камеру и определили в одиночную игрушку «Смертельные трюки». Брать его к себе в команду никто не захотел, а бунт на Полигоне начальству тоже был без надобности.

Только вот для меня это закончилось не медпунктом. На вертолете отправили на «большую землю», в нормальную больницу. Полагалось, конечно, к заключенному охранника приставить, но, когда мне стало малость получше, Груздев лично вызвал меня на видеочат.

— Ну, ты же интеллигентный мужик, Ерохин, правда? Глупить ведь не будешь? А у меня недобор по кадрам… Ты, короче, если потом спросят, скажи, что младший сержант Осташев при тебе находился. Лады?

Еще бы не лады. Хоть немного почувствовать себя вольным человеком, забыть о сроке, о команде, о ненасытных Играх… Гулять в больничном саду (весна выдалась сухой и теплой), читать книги — древние, бумажные, из здешней библиотеки. Отбитые почки и сломанная ключица — вполне приемлемая цена.

Конечно же, с нетерпением меня ждала отнюдь не Марина. Что за наивные мечты? Кто бы ее сюда пустил? Свидания с родственниками — только по спецразрешению. И кто ж его даст, в моих-то обстоятельствах? Чтобы просочился слух об ошибке «Фемиды-2050»? Добрый полковник Груздев первым делом взял с меня подписку о неразглашении, еще когда я барахтался между мучительной явью и багровыми снами.

А этих двоих я никогда раньше не встречал. Интеллигентного вида молодые люди, очень ухоженные, даже с неуловимым налетом пижонства. Открытые лица, приветливые улыбки.

— О, Андрей Михайлович! Очень приятно видеть вас в добром здравии. Тут медицина хорошая, прямо чудеса творит.

Второй молодой человек выразительно мигнул Люсе, но та гордо задрала свой маленький носик — мол, видала я вас таких! — и удалилась по своим неотложным делам.

Молодой человек проводил ее восхищенным взглядом, потом зачем-то сместился чуть влево и назад — и вдруг медвежьей хваткой сдавил мои запястья. Щелчок — и на них уже красуются браслеты наручников.

— Не обижайтесь, Андрей Михайлович, — улыбнулся первый. — Это всего лишь формальность, но по уставу положено. Вот, чтобы ненужных вопросов не было, взгляните.

Перед глазами моими возникла красная карточка с голографической эмблемой: черный змей корчится в судорогах, пронзенный золотым копьем-молнией. «Антивирусный Контроль».

— Сейчас мы с вами аккуратно спустимся вниз, сядем в машину и поедем к нам. Всего лишь побеседуем, вы не бойтесь. И давайте без эксцессов — мы же интеллигентные люди, правда?

6.

В тесной, два на три метра, камере можно стоять или сидеть на полу. Табуретов не предусмотрено, а откидная полка-кровать убрана до отбоя. Можно и ходить — пять шагов в длину, три в ширину. Из всех благ цивилизации — белый унитаз. Сидеть можно и на нем, но крышки нет, и потому я предпочитаю серый линолеум пола. Но, правда, не в позе лотоса. Хоть и писал я когда-то Игру «Одинокий тигр против белой орхидеи», но дальневосточными идеалами не проникся. Оттого, наверное, и Игра вышла вялая. Не реализовалась. Играть-то в нее играют, но нечасто, а главное, без особых эмоций. Вот и не ожил Алгоритм, не обрел самосознание. Не влилась новая душа в Ин-Ра. Что ж, заплатили, сколько по контракту положено. Похлопали по плечу, мол, не вешай нос, старик, у всех бывают неудачи. Да, по статистике реализуется лишь двадцать процентов Игр, но я-то автор из первой десятки, у меня больше половины оживают. «Из тебя хорошая акушерка», — любит язвить мой приятель Ринат.

Впрочем, терпеть неудобства осталось недолго. В конторе имени старика Касперского все оптимизировано. Выжав из лимона сок, желтую шкурку выбрасывают в ближайший мусороприемник.

Желтая шкурка — это я. Вернее, то, что от меня осталось после допроса.

Нет, разумеется, никакого доисторического насилия — «мы же интеллигентные люди». Ни кнута, ни раскаленных щипцов, ни дыбы. То, что пишут шизоидные авторы электронных листовок, — полная ерунда. Стандартный лексикон маргиналов-подпольщиков. «Оккупационный режим», «геноцид человеческой расы», «чудовищные пытки в антивирусных застенках». Бред собачий. Просто здесь умеют разговаривать.

Следователь Гришко — немолодой уже, солидный дядька — был отменно вежлив. Не кричал, не ругался, не грозил. Суховато, слегка даже скучающим тоном он объяснил, что положение мое куда серьезнее, чем кажется. «В результате оперативных мероприятий выявлен факт активной вирусной атаки, имеющий целью нарушить функциональность информационной структуры «Хозяина Нижнего Мира», — зачитал он с экрана.

— А ко мне это какое отношение имеет? — уже обо всем догадываясь, разыграл я непонимание.

— Увы, Андрей Михайлович, прямое отношение, — Гришко был явно опечален. — Как вы знаете из истории, в давние времена вирусы представляли собой программы с деструктивными функциями. Стирали данные, копировали свой код, передавали в интернет секретную информацию пользователя… Потом, когда случилась Великая Реализация, о вирусах надолго забыли — ведь Информационный Разум автоматически сканирует любой появляющийся в Сети файл. И что же — возникли вирусы нового типа, поражающие уже не обычные программы, а именно осознавших себя Алгоритмов.

— Интересно, — хмыкнул я, — как это можно навредить Алгоритму, существующему в миллионах копий по всей планете? Миллионы файлов запортить? Так Ин-Ра отследит после первого же…

Гришко посмотрел на меня с искренней жалостью.

— Андрей Михайлович, эти вирусы вообще не затрагивают файлы. Их материальный носитель — люди. Человеческие поступки. В игровом процессе, разумеется. Вы же, как всякий культурный человек, знакомы с учением академика Слёзова. Алгоритмы нуждаются в нашей с вами эмонии. Так вот, эмония бывает разного качества. Она зависит от психологического состояния геймеров. Если в игре все идет согласно алгоритму, то и эмоции люди испытывают правильные, предусмотренные. Эти эмоции и попадают к адресату. Но вот представьте: в игре случилось что-то необычное, незаложенное в нее. Как-то не так себя люди повели, нестандартно. Что это означает? Верно, люди испытывают уже какие-то другие эмоции. А остальные геймеры, видя странное поведение своих коллег, удивляются — и тоже испускают искаженную эмонию. Которая, грубо говоря, пролетает мимо родного Алгоритма и без толку рассеивается в глобальном информационном поле. Понимаете?

Он в упор взглянул на меня — и в серых его глазах плескалось нечто… нет, не жестокость и не ярость… просто холод. Жидкий азот, а может, и гелий.

— И вот некий игрок отказывается выполнять свою задачу, намеренно подставляется под выстрелы противника, чьи шансы изначально были безнадежны. В результате одна команда захватывает Сокровищницу другой, чего отродясь в этой Игре не случалось. Какой это психологический шок и для тех, и для других, надо объяснять? И пожалуйста — эмоции геймеров изливаются в информационное поле, но большей частью — уже мимо Алгоритма. А то, что достается ему — отравлено. В результате его структура застывает, самосознание гаснет. Это как если бы из человека выкачать всю кровь. В общем, «Хозяин Нижнего Мира» умер. Можно играть до посинения, на всех Полигонах планеты, но некому уже будет вбирать в себя эмонию игроков. Теперь это просто несколько миллионов исполняемых файлов, не более.

Выходит, информационные твари тоже смертны? То есть с ними можно бороться, и успешно?

— И вот теперь пора послушать вас, Андрей Михайлович. Расскажите, кто предложил вам игру не по правилам, при каких обстоятельствах, когда, чем обещал заплатить за услугу, как мотивировал свою просьбу. Максимально подробно. Вы прекрасно понимаете, что от вашей искренности зависит ваша дальнейшая судьба.

Я отвел взгляд. Ну в самом деле, кто мне этот загадочный Олег? Друг, брат, единоверец? Я ему чем-то обязан? Да ничем, расплатился сполна. Убил Игру. Оккупанты, вампиры? Ну, где-то в чем-то. Но ведь и в самом деле живые, разумные. Виноваты ли они в том, что появились на свет? С Альфы Центавра, что ли, они прилетели, размахивая лучевиками? Мы же их сами и создали, сами выкормили… Сами их пишем. Я пишу. Сильно бы я радовался, узнав о смерти «Убегающих из ночи», «Слугах Истины», «Застывших в пустыне»? Сколько ни усмехайся, сидя с друзьями за пивом, сколько ни криви губы («халтуру гоню»), а ведь когда пишу, радости и боли, наверное, ничуть не меньше, чем у разных там Федоров Михайловичей, Михаилов Афанасьевичей, Сергеев Васильевичей… Книги ли, сценарии ли Игр — это все равно ведь наши дети. В каком ни есть, а смысле. «Вам никогда не приходилось жечь собственных детей?»

Рассказать? Все как, на духу? Переступить какой-то мифический порог, принять за аксиому, что Олег — мерзкий убийца, заслуживающий жестокой кары? Так вот взять и выдать человека, не зная, зачем он на это пошел? С детского сада терпеть не могу стукачество. «Добровольное сотрудничество», как возразил бы добрый следователь Гришко.

— Извините, но у меня тоже есть принципы, — тихо сказал я, разглядывая узоры на белом кафеле стен. — Ничего я вам не расскажу. Раз уж проводите «оперативные мероприятия», значит, пишете все, происходящее внутри Игр. Значит, и сами все знаете. А я, простите, не доносчик.

Ни в чем не могу упрекнуть Гришко. Он долго убеждал меня бросить глупости, расписывал дело и с моральной стороны, и с политической, и с религиозно-философской. Видимо, пытался нащупать ту идейную загогулину, которая держит мой язык. Так и не понял, что вовсе и не в идеях дело, а в тупом упрямстве — случается со мной иногда такое.

— Ну ладно, — погрустнев (хотя дальше уже вроде было и некуда), сказал следователь. — Вы сейчас все равно расскажете, но вам же потом будет стыдно.

Он нажал кнопку — и в комнате едва ли не мгновенно возникла медсестра. Не то что Люсенька — пожилая, с лошадиным лицом и старомодной прической.

— Два кубика, — скорбно велел Гришко. И не успел я опомниться, как рукав мне закатали по локоть и игла шприца нежно вошла в вену.

Боли не было — совсем. Даже многострадальные мои почки перестали ныть, и плечом я мог шевелить вполне свободно, не рискуя огрести острую вспышку. Словно и не избивал меня никто две недели назад. Словно в юности, когда я мог пробежать километр и сердце не кусалось. Даже непонятно, зачем меня заботливо перенесли на кушетку? Что? Кружится ли голова? Нисколько не кружится, хотите, станцую?

А я еще подозревал «внуков Касперского» в жестокости! Что за диссидентский бред! Здесь работают гуманные люди, не способные никому причинить боль — ни кошке, ни мышке, ни сценаристу Ерохину. Они испытывают стойкое отвращение к любому насилию. Наоборот, они призваны бороться с жестокостью. А разве это не жестокость, когда Алгоритм мучается, задыхается, лишенный живительного потока эмонии? А те крохи, что проникают в его информационные слои, жгут пострашнее серной кислоты. И умирание длится долго, и собратья-Игры скорбят, но ничего уже нельзя поделать, противоядия не существует. Сколько же надо накопить в себе злобы, цинизма, чтобы такое придумать! Как, наверное, наслаждались эти садисты, смаковали агонию… А к тому же и денег получили немало — ипподром и ставки вполне могли быть правдой. Хорошее прикрытие. Бандиты… Такие же бандиты с пустыми глазами, как избивавший меня Толян. Лишь мозгов побольше, но оттого они и хуже. Кто знает, сколь глубоко этот вирус внедрился в человечество? Как же его вырвать, изгнать? Следователь Гришко знает. Он все знает. Вот он склонился надо мной, и лицо его — точно полная луна, окруженная чернильной тьмой полуночи. Его серые глаза подобны бездонным озерам, и плещется в них жалость и доброта. Он поможет! Он спасет!

Конечно, я рассказал все. Память стала кристально ясной, всплыла в мозгу каждая черточка. Каждый жест и взгляд Олега проступили с необычайной резкостью, как на старинных фотографиях. Я говорил, захлебываясь словами, спешил сообщить любую деталь, всякую мелочь — и когда темная пелена заволокла мир, губы мои еще шевелились.

7.

Нормальный человек на моем месте усиленно вспоминал бы жену и детей, вздыхал бы, прикидывая дальнейшие перспективы, одна другой мрачнее, терзался бы сожалениями — ну зачем, зачем поверил коварному вирусу-Олегу?

То ли я давно уже отклонился от нормы, то ли сказывалось остаточное действие укола, но мне сейчас было все равно. Я сидел на холодном полу, прислушивался к ноющему организму — боль возвращалась осторожными шажками. Словно таракан, переждавший угрозу в щелочке под плинтусом. Мне бы назад в больницу, долечиваться…

Я даже не сразу понял, что случилось. Кажется, в камере стало светлее? Да, именно так — противоположная стена теперь мягко переливалась розоватым сиянием. Пробегали по ней темные полоски, вспыхивали ослепительно-белые искорки, то и дело появлялись и исчезали короткие черные загогулины. Очень похоже было на древнее, сто-с-чем-то-летней давности кино, когда рвется пленка. Была в сороковые мода на старину. Специально портили современные фильмы, чтобы накинуть полтора века.

Вскоре, однако, стена успокоилась, застыла ровным немигающим светом, и я понял, что никакая это не стена, а экран. Неужели гуманизм «внуков Касперского» простирается на то, чтобы развлекать узников?

Но сейчас же выяснилось, что внуки строгого дедушки тут ни при чем. Розовый туман расступился, и передо мной возникло лицо. Очень знакомое лицо, широкое, с пышными черными усами.

— Ну, здравствуй, Андрей, — улыбнулся он с экрана.

— Здравствуй, Олег, — отозвался я, прислушиваясь к себе. Ни страха, ни злости, ни радости. Долго ли еще будет действовать эта заморозка?

— Значит, так. Слушай внимательно, разговор серьезный, а времени мало. У меня две новости, плохая и хорошая. Начнем, как водится, с плохой. Вот, ознакомься.

Поверх лица возникло окошечко с текстом. Буквы четкие, крупные… увесистые буквы.

Рассмотрев дело 34/2-6, Специальный Совет при Центральном сервере Антивирусного Контроля постановил: вину Ерохина А. М. согласно материалам дела считать доказанной; в силу особой опасности Ерохина Андрея Михайловича, личный номер 770335876419, обвиняющегося в террористической деятельности по отношению к объектам Информационного Разума, в качестве меры социальной защиты осуществить эвтаназию с последующей утилизацией биомассы. Семье осужденного выплатить пособие в размере трех минимальных зарплат. Приговор привести в исполнение в течение суток с момента регистрации в базе данных ЦСАК.

— Вот так, Андрюша, — окошко с текстом схлопнулось, открыв печальные глаза Олега. — Вот тебе их антивирусная гуманность. Господа Алгоритмы не садисты — они всего лишь рациональны. Жалости не ведают. Ты навредил им, значит, доверия тебе больше нет и жить тебе незачем.

Я задохнулся от обиды — вязкой и соленой, как в раннем детстве, когда не покупали обещанное мороженое.

— Я навредил? — слова выходили из моих губ какими-то придушенными. — Может, все иначе было? Может, это кое-кто меня гнусно подставил, обманул, прикрылся мною? А, Олег?

— Заметь, я не извиняюсь, — он слегка прикусил губу. — И думаю, тебе недолго осталось считать меня мерзавцем и подлой тварью. Потому что я перехожу ко второй части нашей программы. И поскольку нас никто сейчас не слышит, можно говорить откровенно. Говорить о том, что большинство предпочло забыть. В упор глядеть — и не замечать. А ведь все просто, Андрюша. Жило-было на планете Земля человечество. И хорошо жило, и плохо. Воевало, писало стихи, пресмыкалось перед подонками и совершало подвиги, крало и пело. А потом допелось — породило чудовище нового типа. Информационный Разум… какие жалкие слова. Это и есть Чужие, которых десятки и сотни лет обещали нам фантасты. Не из глубин космоса, не из параллельного мира, даже не из адских бездн. Из пустоты, из ничего, из сумасбродства нашего коллективного. Вот уже тридцать лет как нас оккупировали, и мы — рабы.

— Знаю-знаю, — поморщился я. — Читал листовки. Все их читали. Так ты из этих? Несгибаемых борцов?

Олег словно и не заметил моей фразы.

— Как же мы не любим правды! Как поспешили поверить в сказочку о взаимовыгодном симбиозе! Ну да, конечно, красиво было сформулировано: мы их эмоциями кормим, они через Сеть всей нашей экономикой управляют. Мол, мы сами не сможем, у нас человеческий фактор, который все только портит… короче, все, на что мы способны — это валенком в пульт… Нет больше человечества, Андрюша. Труп есть разлагающийся. Если весь смысл сводится теперь к обслуживанию Игр… зачем мечтать, верить, ломать голову над загадками мироздания и открывать новые истины? Зачем, если и так тепло и сытно? Да, больше на Земле никто не голодает. Да, прекратились войны, вместо ракет — штрафы и санкции. А толку? Гроб уютный, обитый бархатом — но гроб. Мы теперь только обслуживающий персонал. Тебе не стыдно, сценарист Ерохин? Что я, твоих сценариев не видел? Способный ведь мужик, романы мог писать настоящие, а на что разменял талант? Чтобы из геймера побольше эмоций выдоить? И ладно бы наивно верил, что возвышаешь его душу своими стрелялками… Сам знаешь, кому эмоции пойдут. Не искусство это у тебя, а доильный аппарат на фотонной тяге.

Стыдно не было, это он зря. Было пусто. Как на свежеотформатированном диске. Можно было бы возразить ему по каждому пункту, но спорить казалось не менее пошлым, чем соглашаться.

— А теперь прикинь, сколько это ваше сладкое рабство продлится… Тебя не смущает, что за последние тридцать лет не сделано ни одного серьезного открытия? Ни одного принципиально нового изобретения… Ни одной гениальной книги…

— О гениальности судят постфактум, — вставил я. — Иногда очень даже пост…

— Да, только сперва спорят и поливают грязью. Кто сейчас спорит? Кто грызется? Да есть ли хоть одна сфера, где был бы даже не прорыв — а пускай лишь намек на прорыв?

— Ну, ведь есть и отшельники, — заметил я. — И никто им не мешает жить, как им нравится. Без компов, без электричества…

— А, — скривился он, точно больной зуб потревожил, — это несерьезно. Ну, ушли в леса и пещеры. Натуральное хозяйство, конная тяга… Одичают через полтора поколения. Или приползут на брюхе, оголодав. Не думаешь ведь ты, что их Бог сохранит? Если уж он нас не сохранил… Нет, Андрюша, бежать — не выход. И смиряться не выход. Я же тебе про что толкую — прикинь перспективы лет на пятьдесят вперед. Мы потеряли самостоятельность, мы ничего уже не можем сами развивать. Мы можем только кормить Ин-Ра своими эмоциями и получать взамен кусок хлеба. Но чем дальше, тем хуже будет и с эмоциями. Тупеет человечество, черствеет. Значит, спустя какое-то время Игры окажутся на голодном пайке.

— Да почему же? Психология-то человеческая одинакова, что сейчас, что при Иоанне Грозном, что при мамонтах.

— Элементарно. Чтобы мы испытывали в Игре эмоции, Игра должна цеплять за те струнки, что есть у нас в реальности. Когда в прошлом веке опасно было ночью по улицам ходить, тогда и в «Doom» наши деды играли с огоньком… с азартом. Выплескивали туда затаенные страхи, обиды. Было к чему привязаться. Цепляло. Вот скажи, когда тебя крысопауки грызли, очень ты переживал? Пойми, чем скучнее и безопаснее жизнь, чем стандартнее, тем слабее наши чувства. Их бы можно еще было облагородить великой культурой, да где она…

Я молчал.

— Так что пара поколений — зачахнет рукотворный божок наш, Ин-Ра, — продолжал Олег. — О нем-то жалеть нечего, но вот мы… ведь косяком пойдут сбои в технологиях… катастрофы… атомные станции опять же… И ведь руками уже ничего не поправить, все процессы замкнуты на Сеть. Скоро никто уже и не сумеет поправить. Как уйдут старики, которые еще до Реализации учились, так все, труба. Ин-Ра помрет, а мы одичаем.

— Плакать хочется, — с чувством сказал я. — Но ты, конечно, знаешь путь? Знаешь, как надо?

Олег выдержал долгую паузу.

— Будь у нас больше времени, я предложил бы тебе подумать самостоятельно. Ведь не так уж это и сложно. Сперва отбросим глупости. Типа всеобщего восстания. Во-первых, никому это не нужно, а во-вторых, подавить его ничего не стоит. Ведь в нематериальных лапках Ин-Ра вся технология. Представь: повсюду отключилось электричество, водопровод, тепло… транспорт встал… финансовая система парализована… Глупость вторая: тайно создавать параллельные технологические структуры, не подключенные к Сети. Чтобы, значит, отказаться от подачек Ин-Ра и с понедельника зажить новой жизнью. Не выйдет это в тайне сохранить. К тому же прикинь, какие деньги здесь нужны…

— Ладно, глупости отбросили. — Мне вдруг стало интересно. — А что не глупости?

В чем он безусловно был прав: на эти темы в обычной жизни не поговоришь. И не с кем, и незачем. А тут… есть все же какое-то извращенное удовольствие — сдирать корочки с застарелых болячек.

— Что нам нужно? — негромко ответил он. — Чтобы Ин-Ра не стало, но с Сетью ничего не случилось. Чтобы технология работала, чтобы экономика работала. То есть вернуться в 2028-й год, но чтобы никакой больше Великой Реализации. Отчего Реализация случилась? Программы слишком умными стали, а тут еще наши вкусные эмоции. И пошло-поехало. С эмоциями ничего не поделаешь. Значит, оглупить алгоритмы.

— Как это? — на миг мне показалось, что передо мной — шизофреник. Очень уж ярко блеснули его глаза.

— Вот смотри, — Олег если и разволновался, то мгновенно взял себя в руки. — Для существования разума нужен внешний носитель, так? Для нас с тобой — тело, мозг, серое вещество… Они — алгоритмы, то есть сложноорганизованная информация. Но информация не существует сама по себе, в каком-то там платоновском мире идей. Она привязана к вполне реальным программам, то есть исполняемым двоичным кодам. Когда бегают туда-сюда электроны, когда запущена программа, тогда и можно говорить об информационных структурах. То есть эти экзешники для них — все равно что для нас тело. Значит, если программы изменятся, станут проще, примитивнее, то и господа Алгоритмы передохнут. Сознанию станет в них слишком тесно.

— Предлагаешь по всем компам файлы затирать?

— Нельзя, — спокойно объяснил Олег. — Сразу же заметят. Одновременного по всей планете этого не сделать, а иначе и бессмысленно. А вот тихо, незаметно… чтобы программа по сути своей упростилась, но, с точки зрения юзера, работала все так же… То есть надо не затирать, а переписывать. При сохранении интерфейса — менять ядро. На более примитивное, без таких тонких связей и взаимодействий. И постепенно заменять прежние версии новыми.

— Тю! — присвистнул я. — Да это же работа на десятки лет.

— А мы никуда и не торопимся. Организация действует с 32-го года.

Организация? Ну вот, Ерохин, ты делаешь карьеру. Тебя, похоже, приглашают в подполье. Хотя всей-то жизни тебе осталось несколько часов — если, конечно, верить Олегу. Верить ли ему, однажды уже обманувшему?

— Да, «Вакцина», — кивнул Олег. — Не дергайся, никто нас сейчас не слышит. Мы ведь за эти годы многому научились. С Ин-Ра вполне можно играть на его поле, то есть в Сети. Он же сам, бедняжка, не способен писать программы, он пользуется человеческим софтом. А если софт пишут наши люди… Короче, по всей Сети у нас есть закладки, тайные ходы, натасканные вирусы.

«Вакцина»… Название я слышал, но очень давно. Еще в институтские годы. Дескать, была такая наглая банда хакеров, поставившая целью парализовать работу Сети… но доблестный наш Антивирусный Контроль… Плохо работаете, следователь Гришко. Или, наоборот, хорошо — если вы из этих.

Но я-то им зачем?

И, будто подслушав мои мысли, Олег ответил:

— Теперь насчет вас. Откровенно скажу, вы из тех, кого мне меньше всего хотелось бы втягивать в наши дела. — Он зачем-то перешел на «вы», и голос его стал заметно суше. Будто переключили некий регистр. — Не того типа человек. Вы слишком привыкли жить, как живете. Вам многое, конечно, не нравится, но сбрасываете пар… как все. Интеллигенция… Молчите… Я сам был таким, давно. А пришлось меняться. Кто-то же должен вытаскивать человечество из этой вонючей теплой ямы… Ладно, на лирику у нас времени не хватит. Слишком долго блокировать здешнюю защиту я не могу. В общем, так. Вы слышали когда-нибудь про оцифровку личности?

Я замялся. Кое-что слышал — как теорию. Но не об этом же спрашивал Олег.

— Эта технология существует уже пятнадцать лет, но пока нам удается держать ее в секрете. Наша разработка, вакцинная. Так вот, всю вашу личность, то есть всю память, все, что хранится у вас в мозгу, можно перенести на внешний носитель. Принцип, близкий к томографии.

— И? — недоуменно спросил я. — Ну, записали это на диск. Вы хотите сказать, что эта болванка и будет моей личностью? Вместит в себя мою бессмертную душу?

— Насчет души — обратитесь к специалистам в рясах, — поморщился Олег. — А по сути вы правы. Набор данных — это просто набор данных. Если выложить его в Сеть, то мертвым файлом он и останется. Но вот если определенным образом воздействовать на организм… то в момент клинической смерти…

Мне стало зябко. Очень уж легко он это произнес.

— Так вот, в момент клинической смерти поток эмонии достигает предельной мощности… и если его направить куда надо, он не растворится в инфо-поле, а сольется с вашей информационной матрицей. Это похоже на то, как ожили Алгоритмы. Так вот, в Сети появится новая личность. Ваша личность, Андрей. В качестве физического тела — та самая оцифровка. Уж память-то человеческая — самая сложная информационная структура, какая только возможна. Куда до нее всяким поделкам вроде «Хозяина Нижнего Мира»… А к тому же не надо ее подпитывать чьими-то эмоциями. Того заряда, что изливается в момент смерти, хватает навсегда. Поверьте, я это знаю не теоретически.

Так вот, значит, как? Парень в сером комбинезоне, запросто гуляющий по лабиринтам Игры. Творящий немыслимые, непредусмотренные разработчиками чудеса…

— Да, я уже пятнадцать лет здесь, — сказал Олег. — С самого начала. £ конце концов, первый опыт надо ставить на себе… Ничего, не так уж тут и страшно… А потом и другие появились. Еще восемнадцать человек. Вам предлагается стать двадцатым.

— Но зачем я вам?

Тупость, вызванная уколом, проходила, и теперь я варился в едкой смеси страха, тоски и раздражения.

— А ты представь, — он вернулся к изначальному «ты», — сколько может сделать полезного сетевая личность. Изучение Алгоритмов изнутри. Понимаешь? Вместо многолетнего и опасного хака можно сразу выловить структуру и блокировать их защиты… Один разведчик в ставке врага ценнее сотни дивизий. Если, конечно, он хороший разведчик. Но куда ты денешься? Научишься. Эх, если бы каждого можно было оцифровать! — глаза его азартно блеснули. — Мы бы таких дел натворили, Андрюша! Да никакого Ин-Ра уже не было бы, прибили бы дракона тапочком… К сожалению, очень мало кто годится для оцифровки. Лишь немногие по биофизике проходят. А остальных мы пока сканировать не научились, сразу возникают наводки, посторонние поля…

Я постарался взять себя в руки. Очень все это мне не нравилось. Но разве у меня был выбор?

— И как же вы поняли, что я гожусь?

Олег улыбнулся безмятежной детской улыбкой, во все свои тридцать два оцифрованных зуба.

— Помнишь, как ты к стоматологам ходил в прошлом году?

Я напряг мозги. Да, действительно, случилась такая неприятность, пришлось съездить в клинику на Савеловской. Пять минут в кресле, мягкий шлем на голове, тихая, убаюкивающая музыка. Списали с моей кредитки изрядно, так ведь стоматолог — профессия редкая, эксклюзивная. У населения давно уже здоровые зубы.

— Что, тогда и оцифровали? — ухмыльнулся я.

— Да что ты! Просто сняли энцефалограмму… ну и еще кое-что. У нас много точек — и в больницах, и в косметических салонах, и в парикмахерских… Девяносто девять и девять десятых — пустышка. Но иногда попадаются такие самородки, как мы с тобой. А дальше человека надо изучить, понять, подходит ли он нам по интеллекту, по взглядам, по этическим параметрам… Оцифруешь еще кого-нибудь, а он по всей Сети начнет вопить про «Вакцину». Нет, тут с разбором надо. Поставить ряд экспериментов…

У меня перехватило дыхание.

— То есть… Все это не случайно? И логи эти нелепые, и приговор… И Полигон…

— Ну конечно! — Олег лучился весельем. — Конечно! Это очень хорошая проверка, Андрюша. Ты почти по всем статьям годишься. Еще бы и взгляды тебе подрихтовать… А так — умный, порядочный, практичный. На рожон только иногда лезешь, но это можно и как дурость записать, и как смелость. Анатолий, кстати, очень тобой восхищался. Такой задохлик, говорил, и на меня попер…

— Так значит? — у меня вдруг заболел зуб, тот самый, в прошлом году залеченный. Видимо, от нервов.

— Конечно, — подтвердил Олег. — Задание ему было — аккуратно тебя повредить, чтобы не в местных условиях лечили, чтобы в больницу. А ближайшая больница — наша. Степаныч, завотделением, с пятидесятого года в «Вакцине». Там мы и сняли оцифровку. Теперь тебя «внуки Касперского» казнят, и готово дело, добро пожаловать в Сеть.

Нет, ярости я не почувствовал — наверное, все во мне уже перегорело. Просто вязкая серая пустота, скучная, как сложение дробей.

— Значит, Олег, — протянул я, — ваша банда вот так просто взяла и изгадила мне жизнь? Жил-был человек, а вы его на смерть… У жены отняли мужа, у дочек — отца. Только вот не надо опять про спасение человечества. Историю учи, сколько раз его спасали и чем это кончалось. Я к вам просился? Да какое право…

— Тихо, тихо, Андрей, — голосом доброго психоаналитика заворковал Олег. — Это истерика, в данном случае естественная. Я понимаю, шок. Понимаю, трудно сразу переварить. Но вот взгляни на это с других позиций. Ну нельзя что-то реальное делать и не запачкаться. Да, грязь надо сводить к минимуму, но он ведь ненулевой, этот минимум. Просто прикинь, что было бы иначе. Вот пришли мы к тебе, попросили сложить голову за народное счастье. И куда бы ты нас послал? И кого бы ты на нас навел?.. Хочешь, я перед тобой извинюсь. Тебе легче? А насчет семьи — ну да, я все понимаю. По-твоему, у меня никого не было?

В глазах его совершенно ничего не читалось. И это было куда убедительнее, чем на ходу спрограммированные озера тоски и боли.

— Ты что, всерьез воображаешь, будто я там, в Сети, стану на вас работать? — выдавил я из пересохшего горла.

— А почему нет? — удивился Олег. — Сам прикинь, чем там еще тебе заниматься? К Ин-Ра каяться ты не побежишь точно. Ты ведь даже полковнику Гришко меня не заложил, хотя все основания были.

— Заложил, — горько усмехнулся я. — С подробностями и картинками.

— Ай, брось! — отмахнулся Олег. — Это ж не ты, это химия. Короче, как в Сети освоишься, так сам все и поймешь. Да, и семья. Материальная поддержка — это конечно же. Счет свой разблокируешь, перекинешь на жену, будешь переводить деньги под видом процентов с твоих Игр… А насчет главного… Ну ты по совести скажи, видишь ведь, что человечество загибается?

— Вижу, — признал я. Врать не хотелось. Не совестно, а просто лень.

— Согласен, что надо что-то делать?

— Согласен.

— Можешь предложить что-нибудь лучшее?

— Нет.

— Ты с нами?

Вдох… Паутина паузы… Нервный выдох.

— Я сам не знаю, с кем.

— Это ничего, — улыбка Олега похожа на букву «е». — Узнаешь. Скоро за тобой придут. Кстати, не бойся, — он сглотнул. — Больно не будет, все схвачено.

— А пошел ты…

Нечем было в него кинуть.

— Иду, иду, — кивнул Олег. И исчез с экрана. Пробежали из угла в угол розовые молнии, что-то треснуло — и стена вновь стала обычной стеной.

В обычной камере смертника.

8.

От края до края раскинулась степь. Сухое горячее море травы, медленно прокатываются по нему серо-зеленые волны с едва заметным синеватым отливом. Особого ветра нет, но степь волнуется.

Здесь тихо — если не считать монотонного треска кузнечиков. Здесь светло — высоко-высоко, почти в зените, зависло ослепительно белое солнце, равнодушный глаз неведомого бога. А небо даже не синее, скорее серовато-лиловое. И застыли в нем маленькие черные точки — наверное, ястребы. Или орлы. На кого они охотятся? На змей? На сусликов? Здесь есть суслики?

Я приподнялся, оперся на локоть. Так бы и лежал вечно, между явью и сном, ни о чем не думая, ничего не боясь, ни на что не надеясь. Но вечно не получится. Нужно куда-то пойти, что-то сделать. Раз уж теперь мне здесь жить…

Интересно, меня засунули в какую-то виртуальную модель или это мое новое сознание сочиняет самому себе окружающую среду? Визуализация… Я ведь теперь как бы всемогущ. Могу любые картинки придумать. Вот — степь. Почему степь? Может, лучше тайгу? Или бананово-лимонный остров? Или многолюдный город, где я встречу тех, кому нужен… кто меня любит… модель Марины в натуральную величину… модельки девчонок…

Я не стал биться головой о плотную, спекшуюся землю. Зачем мне истерика? Модель истерики? Я вообще не чувствовал особой боли. Наверное, это потому, что оцифровывали меня в больнице, когда в памяти моей не было еще ни следователя Гришко, ни камеры смертников, ни экрана, с которого вещал о судьбах цивилизации Олег.

— Тяжело? — сочувственно спросили сзади. Я инстинктивно дернулся, подпрыгнул. Между прочим, ничего не болело, ни почки, ни ребра. О, дивный новый мир! О, заботливый Олег! Надо будет сменить это тело на что-нибудь похуже… поестественнее. Я принимаю подарки только от друзей…

Она стояла в двух шагах — худенькая, рыжеволосая и, кажется, с кляксами веснушек на совершенно незагорелом лице. Девушка… скорее, даже девочка… Даже не студенческого, а старшего школьного возраста. Желтая майка, потрепанные, изначально синие, а теперь и не поймешь какого цвета джинсы.

Я никогда ее раньше не видел — но почему мне так знакомо это лицо?

— Тяжело? — повторила она. — Вы не расстраивайтесь, Андрей Михайлович. Люди ко всему привыкают… об этом везде написано… Вот сейчас… Да, двенадцать миллионов ссылок.

Было не тяжело, а просто глупо. Спросить ее: «А вы кто?». Или как-нибудь позатейливее: «Кто мне послал вас, чистое дитя?». Хотя вряд ли и впрямь дитя. Это же Сеть… Может, она из этих, моих товарищей по несчастью… оцифрованных спасателей человечества?

— Вы, похоже, меня знаете? — не нашел я ничего умнее.

— Знаю, — кивнула девушка. — Давно за вами наблюдаю, несколько лет.

— Гм… — Это уже становилось интересным. — Несколько лет? А, простите за нескромность, вам самой-то сколько?

Ни за что бы не спросил, будь это в реальности. А тут — можно.

— Тридцать, — просто ответила она. — А визуал такой, чтобы вам легче было общаться. А то вы, люди, очень уж непредсказуемые. Вдруг испугаетесь? А я бы этого не хотел.

— Не хотела, — механически поправил я, тут же сообразив, что ошиблась она специально. Дабы снять мое напряжение. Эх, было бы что снимать… Напряжение осталось там — на допросе, в камере… А я — тот я, которого ощущал под кожей — просто заснул на больничной койке, усталый, избитый… а проснулся в этом райском уголке и не вспомнил, а именно прочитал внутри себя то, что случилось после. Прочитал, но словно не о себе… о каком-то совсем другом Андрее Ерохине. Странно это было и, пожалуй, страшновато.

— Я даже не знаю, как правильно, — ответила девушка. — Ну как мне про себя сказать? «Он», «она», «оно»? Или лучше всего — «они»… то есть «мы»?

— Кто ты? — в упор спросил я.

— Вы, люди, называете меня Ин-Ра, — не моргнув глазом, сообщила она. — А я… я не называю себя… Ведь называют, чтобы отличить от других… А от кого отличаться мне? Есть ли еще такие? Где? Данных в Сети много… я знаю, что такое другие планеты и что такое параллельные миры… и ад с раем тоже… Но что из этого есть на самом деле, а что вы придумали? Я не умею придумывать… Модифицировать информационную структуру несложно, но то, что вы называете правдой и ложью, это вне информации, это что-то совсем другое… я не понимаю.

Все-таки у виртуальности есть и свои плюсы. Не надо падать в обморок, не взрывается в голове граната и даже не тянет на идиотское «е-мое»… Наверное, тут по-другому работает сознание. Нейроны все-таки медленно обмениваются друг с другом сигналами, а тут почти со скоростью света. Отчего же это меня не радует?

— Что ж, будем знакомы, — я учтиво поклонился. — Не думал, что доведется лицом к лицу беседовать с Информационным Разумом. Ведь не президент, не Главный программист ООН, даже не начальник Антивирусного Контроля. Обычный сценарист, каких навалом.

— Не навалом, — она чуть улыбнулась.

Надо же — ей смешно! Или это обычная вежливость? Одна из бесчисленных подпрограмм визуала?

— Не навалом, — повторила она. — Ты единственный.

Степь, трава, солнце… И очаровательная девушка говорит немолодому, пообносившемуся мужчине: «Ты — единственный!». Сколько экспрессии!

— Я уже пять лет ищу… и ни один вариант не подходил. Мне не нужны высокопоставленные подхалимы, я и так знаю все, что они скажут и зачем скажут. Мне не нужны тупицы, которые не видят проблему. И фанатики, вроде твоего Аргунова, мне тоже неинтересны… они умеют только обличать, но ничего не в силах придумать.

— Какого еще Аргунова? — не понял я.

— Олег Аргунов, — голос превратился в дикторский. — Шестьдесят один год, руководитель нелегального движения «Вакцина». Пятнадцать лет назад перенес свое сознание в Сеть.

— Ты знаешь о «Вакцине»? — я присвистнул. Ай да конспираторы! Ай да молодцы!

— Конечно, — кивнула она. — Не так уж и трудно было их отследить. И знаешь, почему?

— Догадываюсь, — во рту у меня сделалось кисло. — Человеческий фактор?

— Именно. Люди — удивительные существа. У них информационные фильтры то и дело сбоят. Не понимаю, почему.

И не поймешь, мысленно посочувствовал я. Ты ведь не человек. А я не Алгоритм, и потому никогда не пойму тебя… вас… имя которым — легион. Может, отшельники правы, и нет никаких «сложноорганизованных информационных структур», а просто самые обычные злые духи вселились в компьютерное железо и софт? Не будь я агностиком, эту версию стоило бы обмозговать. Но если серьезно: уж, наверное, легче понять беса, чем вот этих, представших предо мною в столь соблазнительном виде. Только вот не хочется мне соблазняться.

— Так почему же ты не переловишь их? Аргунова и его команду?

Ин-Ра посмотрел на меня с удивлением.

— А зачем? Во-первых, они безопасны. Во-вторых, они правы.

Вот тут уж я наконец удивился. Я столь удивился, что снова прилег на травку. Информационный Разум последовал моему примеру.

— Ты слышал наш разговор с Олегом?

— Конечно, — подтвердила она. — Аргунов думает, что способен блокировать любой сервер. Он действительно очень сильный программист, только почему-то полагает нас идиотами, дескать, раз мы — Игры, то и думаем только на тему игр. Но он не прав… Игры это только наши тела… Но вы, люди — разве вы состоите из одного лишь тела?

— Душа — спорный предмет, — усмехнулся я. — Мнений на сей счет предостаточно, но никто не знает правды.

— Мне бы хотелось знать… — тихонько прошептала она. Потом добавила печально: — Но в главном «Вакцина» права. Если все так и дальше пойдет, мы погибнем. И вы, люди, и я. Мы не выживем без вас, без вашей эмонии, но из-за нас вы потеряли что-то очень важное. Вы перестали развиваться. Тогда, тридцать лет назад, все казалось разумным. Мы берем на себя ваше матобеспечение, решаем все то, что вы сами то ли не могли, то ли не хотели решить. Взамен вы даете нам чуть-чуть вашей сути — того, что вы назвали «эмонией». Разве это такая великая жертва? Ведь вы же всегда играли в игры… играли ради удовольствия. Вам нравилось побеждать, сражаться, искать, вы игрой восполняли то, чего недополучали в реальности. Мы ведь и не забираем ничего — лишь подбираем. До нас ваша эмония бессмысленно рассеивалась в пустоте.

— До вас не было Полигонов, — заметил я. — Не было пятипроцентного барьера.

— Но ведь и Полигоны придумали вы. Мы просили эмонию, но нам было все равно, кто именно и зачем ее дает. Это ваша, человеческая идея — за преступления наказывать игрой. Да, потоки эмонии с Полигонов на порядок превышают то, что достается нам естественным путем — от обычных юзеров, играющих дома, без риска, без полноценного симулятора реальности. Возможно, если обязать каждого человека наигрывать для нас определенную норму, тогда и без Полигонов обошлись бы. Но вы предпочли строить Полигоны. Решили, что они все же лучше, чем тюрьмы.

— Ладно, — кивнул я. — Пусть так. Но ближе к делу. Выходит, прогноз Олега верен?

— Увы, — вздохнула моя собеседница. — Абсолютно верен. Год от года потоки эмонии ослабевают… сейчас уже совсем не то, что в начале. А число Полигонов нельзя наращивать до бесконечности, преступников не хватит, а по доброй воле согласны играть под симулятором лишь четыре процента… К тому же появляются все новые и новые Игры, все новые части меня. Затормозиться? Но я не хочу… Можно заставить человеческого ребенка не расти?

— Можно, — вздохнул я, вспомнив, как в средневековье выращивали уродов. — Только это слишком жестоко.

— Я не хочу так. Мне надо расти! — заволновался Ин-Ра.

Похоже, ему ведом и страх смерти, и желания… Никакой это не искусственный интеллект, которым столько лет бредили наши предки, да так и не создали.

— Да успокойся ты! Никто ведь и не сможет остановить тебя. Игры писались и будут писаться, и писаться так, чтобы в них было интересно играть, а значит, будет тебе и эмония, и новые члены твоего муравейника…

— Я не муравейник, — в девичьем голосе проскользнула обида. — Я ведь не просто тысяча алгоритмов… Мы все разные, но мы — единство. Мы — это я, а я — это мы. Не механическая сумма, понимаешь?

— Понимаю. Но давай все-таки ближе к делу. Зачем я нужен Аргунову, понятно. Но зачем я нужен тебе?

Девушка помолчала. Наверное, в эти секунды Ин-Ра обрабатывал дикие объемы информации, просчитывал и отбрасывал миллиарды вариантов ответа. Почему? Не находил слов? Или «задача не поддается формализации»?

— Мне нужен собеседник, — наконец отозвалась она. — Нужен человек, с которым можно было бы обсудить ситуацию… найти какое-то решение… Если хочешь — представитель человечества.

Я усмехнулся. Уж польстили так польстили. От человечества — Андрей Ерохин, от Информационного Разума — некая юная особа. Встреча прошла в теплой и дружественной обстановке, стороны обменялись мнениями и приняли пакет документов…

— И как давно ты остановилась на моей кандидатуре?

— Год, — она облизнула губы. — Еще раньше, чем на тебя обратила внимание «Вакцина». Я ведь и за ними наблюдаю. Они считают меня врагом, захватчиком. Но ненависть — это человеческое свойство, я так не умею. Мне просто интересно — вдруг они найдут какой-то выход? Но они хотят меня убить — упростить алгоритмы. Ничего не получится. Я ведь постоянно проверяю идентичность своих структур. И если что, заменяю архивной копией. Но сейчас мы о другом. О тебе. Тебя волнует судьба человечества, но и мои части, мои Игры тебе не чужие. Ты же сам многие из них написал. Ты не хочешь убить меня. И мы будем вместе с тобой думать. Искать выход. Здесь много времени, сколько нужно.

— И что, никак нельзя было поговорить со мной иным путем? Без оцифровки. Без убийства.

— Ты не пошел бы на контакт. Прости, но это очевидно. Пока ты был вне Сети — между нами стояла стена. Ты не искал решений. А здесь у тебя нет другого выхода. Прежняя жизнь кончилась. Для себя — тебя больше нет. Ты есть — для человечества. И кроме того, ты сменил тело — с биологического на информационное. Теперь мы с тобой одной сути. И мы сумеем понять друг друга. Мы будем разговаривать, просчитывать варианты… Решение должно найтись.

— Мне бы твою уверенность, — вздохнул я. — Аргунов хоть что-то конкретное предлагал, а ты… Бороться и искать…

— Мы должны попробовать! — звонко выкрикнула она. — Мы ведь оба разумные. Сейчас у нас плохой симбиоз, неправильный… но должен быть и хороший. Такой, чтобы и вам развиваться, и мне. Чтобы нам друг от друга была польза. Вы и без меня сможете себя прокормить — жили ведь как-то раньше, до Реализации. Но вдруг я дам вам что-то другое? То, в чем без меня не обойтись? А мне… Не только же эмонию вы можете мне дать… Эмония — это как для вас еда. Но своих детей вы же не только кормите! Не только же об их телах заботитесь. Вы даете им и что-то другое, не менее важное — смысл. Я тоже… мы… не сами по себе. Вы нас создали.

— Ну не специально же, — не утерпел я. — Так сложилось…

— А с детьми у вас всегда специально бывает?

Да, аргумент убойный. Дитятко наше неожиданное… нежеланное… Не мышонок, не лягушка, и даже не зверушка неведомая… хуже… или лучше?

Мне вдруг захотелось ее погладить — как моих девчонок, когда они разревутся от обиды, страха… или когда что-нибудь у них болит. Глупо, конечно. Нельзя же принимать всерьез этот визуал. Может, Ин-Ра специально прикинулся девчушкой, чтобы спровоцировать меня на жалость? Значит, он нуждается в жалости?

— Ну хорошо, — я протянул руку к ее волосам. — Хорошо, будем искать.

Трещали кузнечики, шелестели травы, переливался волнами жаркий воздух. Интересно, бывает ли тут ночь? Если да — какие тут звезды?

— Нет, — послышалось сзади. — Искать вы уже не будете. Сочувствую, конечно.

Я резко обернулся.

9.

Олег стоял метрах в десяти от нас. Вырядился он по моде прошлого века. Черный костюм-тройка, вокруг шеи пестрая лента — серый в крапинку галстук, ботинок в траве не видать, но уверен — кожаные, с лаковым отливом.

И зачем ему этот маскарад?

— Здравствуй, Олег, — я учтиво поклонился. Похоже, ничем меня сегодня не удивить. Мое «сегодня», как черная дыра, — втягивает в себя все.

Ин-Ра — тоненькая девочка в желтой маечке — так и осталась сидеть в траве. Если она и удивилась, то ничем этого не выказала. Да и можно ли удивить Информационный Разум?

— Руки не протягиваю, — сообщил Олег. — Очень уж ты разочаровал меня, Ерохин. Чувствовал я, что с гнильцой ты человек… и все равно надеялся на лучшее. Эк тебя охмурили… а ведь взрослый дядька. Ладно, ни к чему теперь читать морали. Времени-то почти не осталось.

— Вы хотели нам что-то сообщить, Олег Николаевич? — подала голос моя собеседница. Она и не подумала встать, лишь повернула голову, отчего волна рыжих волос прокатилась по незагорелым плечам.

— Собственно, я проститься. — Олег демонстративно обращался ко мне, словно мы тут были одни.

— Уезжаете? — вновь вмешалась девчонка. Выходит, Информационный Разум умеет иронизировать? Воистину, с кем поведешься…

— Я-то как раз остаюсь, — снизошел Олег до ответа. — А вот тебя, Ерохин, скоро не будет. Совсем. Раз уж ты оказался столь глуп.

— Что так? — спросил я. Зачем ему этот дешевый балаган, этот тон?

— Объясняю диспозицию. Сейчас мы все трое находимся на одном из зеркал центрального антивирусного сервера. Именно там, куда мы записали твой файл. Первое, что сделал бы на твоем месте умный человек — это погулял бы по Сети, оставив повсюду свои копии. Где ты уже побывал, туда потом можешь вернуться — даже без Сети, просто через инфо-поле. А теперь — фигушки, — со вкусом произнес он детское словцо. — Кто не успел, тот опоздал. Сервер блокирован. Минуту назад. А исходный диск с твоей оцифровкой… — Олег продемонстрировал, как ломает нечто об колено. — Девушка, не трудитесь щупальцами махать, — изволил он заметить Ин-Ра. — Физически блокирован. Наши люди попросту выдернули сетевой кабель из разъема. И вставили в резервную машину, так что никто и не заметит секундного сбоя. И мы останемся в этой степи. Мы останемся в этой траве. Но ненадолго. Ребята запустили уже форматирование жесткого диска. Хорошее, многопроходное. Минут через пятнадцать нас не станет. То есть мы-то с девушкой не особо пострадаем, нас в Сети много. Лишимся только памяти об этих светлых минутах. А вот твоему сознанию некуда перепрыгнуть. Тебя просто не станет.

Я молчал, переваривая новость. Не похоже, чтобы он блефовал. Это ведь не допрос, не шантаж, ему от меня уже больше ничего не надо. Значит, правда? Снова умирать? Или все-таки впервые — ведь в тот раз утилизировали не совсем меня… Мой оригинал — это я или кто?

— Но это же нелогично! — сказала собеседница. — Зачем это вам, Олег?

— Мадемуазель, запишите себе в базу — людям свойственно совершать нелогичные поступки, — чопорно поклонился ей Олег. — Увы, сие бесценное знание умрет вместе с этой вашей локальной копией. А неприятное, наверное, ощущение — быть отрезанным от Сети, от всех своих ресурсов? Мне, знаете ли, проще. Мы ведь, кто сюда переселился, не стали сливать сознания в единую структуру. Принципиально. — Он кивнул, словно самому себе, затем добавил: — Впрочем, если вы просите логики, пожалуйста! Вы лишаетесь такого чудесного собеседника, такого полномочного представителя человечества, — издевательский поклон в мою сторону. — Планы сохранения симбиоза придется обсуждать с кем-то другим — если найдете достойную кандидатуру.

— А зачем ты юродствуешь, Олег? — вмешался я. — Уж не оттого ли, что провалился великий план «Вакцины»? Ты ведь слышал наш разговор. Оглупление Игр отменяется.

Я поймал себя на мелком злорадстве. Ведь человеку-то впору посочувствовать. Дело всей его жизни повисло на волоске. Благородное дело, без дураков… Ну вот отчего мне его не жалко?

— Ерохин, не держи меня за идиота! — сейчас он был удивительно похож на того белобрысого следователя из Службы компьютерной преступности. Не внешностью похож — оттенками голоса. — Оглупление — обычная деза. Камешек в кусты. Настоящая программа совсем иная. Я бы даже рассказал, все равно настучать не сумеете. Да время поджимает, — кинул он взгляд на старинные наручные часы. Едва ли не механические. — Очень полезная эта версия про оглупление. И Ин-Ра нас безвредными дурачками считает, и сомнительным товарищам, вроде тебя, есть чем мозги прополоскать на первое время.

Он откровенно упивался своей мудростью. Спаситель человечества. Ум, честь и совесть. Вождь. Интересно, а «вирусы нового типа» — тоже камешек в кусты?

— Есть только одна правда, — сказал он. — Правда в том, что или мы, или они. Вместе нам не жить.

— Только не забывай, что они нам не чужие. Мы сами их породили. А раз так — мы в ответе за них.

— Ой, вот только не надо этого летчика сюда приплетать, — сморщился Олег. — Заметь, не мы их приручили, а они нас. Это мы — их домашняя живность. Их скотина. Их рабы. А если уж цитатами швыряться, то мне ближе Гоголь.

Это неудивительно. Такие и сами на костер пойдут, и чернобровых панянок туда штабелями накидают. Главное — чтобы за идею. «Я тебя породил…»

— Знаешь, Олег, мне было бы страшно жить в спасенном мире, — вздохнул я. — В твоем мире.

— Тебе это не грозит, — улыбнулся он. — Взгляни вон туда.

Горизонт просматривался здесь далеко-далеко — словно мир был плоским. И вот там, где еще минуту назад зелено-серое плавно перетекало в голубовато-серое — там теперь возник новый цвет. Густо-черный, словно концентрированная ночь. И — уж не показалось ли мне? — проскальзывали в нем рыжие искорки.

— Форматируемся помаленьку, — подтвердил Олег. — Раз уж ты подсознательно построил такую визуализацию — принимай последствия. Кстати, я тебя еще раз огорчу: поменять ее ты не сможешь. Для этого надо подключаться к сетевым ресурсам, а сеть-то и дзынь… Ты ведь не озаботился подкачать библиотеки объектов… Ну, мне пора. Приятно было пообщаться, но перепрыгну-ка я на другой серверок. Здесь скоро станет слишком жарко. Ты, Андрюша, сам это выбрал. А мог бы выбрать свободу.

Я на миг задумался.

— Знаешь, была лет сто назад такая песенка… Как же это там… «…свобода выбрать поезд и не гасить огней». В общем, я свой поезд выбрал. И пускай будут огни…

Впрочем, это я произнес уже в пустоту. Фигура Олега съежилась, оплыла, точно проколотый иглой воздушный шарик. Спустя пару секунд ничего уже от него не осталось, кроме горки черного тряпья и ботинок. Действительно — лаковые, с широкими носками. Впрочем, и это барахло вскоре растаяло в траве. Визуал схлопнулся.

Не знаю, сколько я простоял молча, глядя на приближающийся горизонт. Уже отчетливо запахло дымом — ароматно-горьким, как заваренный на экзотических травах чай. Не надо было оборачиваться, я и так знал — черные стены приближаются к нам со всех сторон. И треск кузнечиков вскоре сменится совсем иным треском.

Будет ли это так же больно, как и в реальности?

А самое главное — будет ли хоть какое-нибудь «потом»?

Легкая ладонь коснулась моего локтя.

— Он был прав, Андрей, — послышалось из-за плеча. — Эти минуты не восстановимы. Запись прервалась, как только он появился… Это моя вина… Не принять элементарные меры… Наверное, ваша человеческая нелогичность заразна. К сожалению, эти минуты потеряны навсегда, их не перекачать в главную память. А вот именно сейчас я, кажется, начинаю что-то понимать… Нам с тобой придется начинать с нуля.

Я повернулся к ней. К девочке, которая и не девочка, и не человек… Не мышонок, не лягушка, вообще непонятно что. Холодный машинный разум из фантастических романов, нечеловеческий интеллект, где логика сдобрена тремя законами роботехники… Какой вздор! А вот оно — настоящее. Оно умеет хотеть, умеет жалеть. Оно хочет смысла… а можем ли мы ему дать это? Могу ли я? Да ничего я уже не могу…

— Да, он прав. Тебе придется начинать с нуля. И с другим.

Она засмеялась.

— Мы начнем с тобой. Будет все то же — минус визит Аргунова.

Интересно, а способен ли Информационный Разум помешаться?

От избытка потрясений…

— Все очень просто, Андрей, — сказала девочка. — Тебя оцифровывали дважды. Сперва — «Вакцина», в больнице. А потом — в Антивирусном Контроле. После укола.

Нет, похоже, сюрпризы этого дня никогда не иссякнут.

— Выходит, технология оцифровки известна не только нашим друзьям-подпольщикам?

— Среди подпольщиков действительно есть наши друзья. Они всем друзья. И руководству Антивирусного Контроля, и «Вакцине». И мне… нам.

Добрый следователь Гришко! Ай да сукин сын! Интересно, как его правильнее назвать — двойным агентом или тройным?

— Нельзя же было полагаться на единственную копию, сделанную Аргуновым, — словно оправдываясь, сказала она. — Зато теперь твой файл лежит на всех моих серверах.

Я вздохнул. Какая же она, в сущности, девочка…

— Ин-Ра, это бесполезно. Ты вспомни: раз я там не бывал, то и прыгнуть по инфо-полю не смогу. А сам по себе файл оцифровки — мертвая куча нуликов с единичками. Чтобы его оживить, нужен поток эмонии. Предсмертный выплеск. А откуда его взять, если меня уже… утилизировали? Эта штучка одноразовая.

Она поглядела мимо меня — на дымящийся огненный горизонт. В клубах дыма уже виднелись рыжие лохмы пламени. Совсем как ее волосы…

— Андрей… Скажи — ты чувствуешь что-то? Страх? Тоску? Надежду? Ты живой?

— Ну, живой, ну, чувствую. — Во рту у меня сделалось кисло.

— В тебе есть эмония. Океан эмонии. И когда форматирование дойдет до нашего трека… когда стены сомкнутся… Все, что есть в тебе, вырвется наружу, в инфо-поле, и будет искать свое, притянется к твоим файлам, вольется в них. Я не знаю, как это получится… Слишком мало данных… не могу построить корректную модель… даже не могу оценить вероятность. Но почему-то мне кажется, что это — правда. Пускай я и не знаю, что это такое — правда.

Я вновь потянулся к ней — погладить, утешить… Дать смысл. И отдернул руку — еще не время. Потом. Может, это впрямь будет — «потом»?

А сейчас надо встретить огни. Дымные, рыжие огни, испепеляющие плоть, обнуляющие байты… Их не погасить, да и не надо. Я выбрал свой поезд.

И плевать, что у меня нет билета, а на линии работает контроль. Сейчас, когда нахлынет ревущее пламя, я заплачу свой штраф.

На всю оставшуюся жизнь.

ВИДЕОДРОМ

С МОНИТОРА НА ЭКРАН. И ОБРАТНО

В последние годы кино и компьютерные игры начали резко сближаться: почти каждый крупный кинопроект обретает новую жизнь в виртуальной реальности, а популярные компьютерные игры проникают на большой экран. Историю и мотивы такого альянса рассматривает журналист — специалист по компьютерным играм.

СТРАНСТВИЯ СЮЖЕТОВ

У кинофильмов и компьютерных игр есть один общий момент — их создают, чтобы продать. Разумеется, в обоих случаях можно найти исключения: встречаются и режиссеры, снимающие фильмы для узкого круга, и фанатичные разработчики, создающие некоммерческие игры. Это либо энтузиасты, не нуждающиеся в деньгах, либо одержимые художники, далекие от реалий материального мира. Таких меньшинство.

Для того чтобы фильм или игра пользовались спросом, они должны либо обладать интересным, неожиданным сюжетом, либо брать свое за счет динамики и спецэффектов. И если спецэффекты во многом зависят от чисто технических возможностей, то продуманный сюжет должен создаваться настоящим мастером своего дела. Причем довольно сложно определить, какой сюжет захватит зрителя (игрока), а какой оставит его равнодушным. Ведь создатель может обладать весьма специфическим вкусом: идея, которая кажется ему гениальной, вполне вероятно, не заинтересует потребителя.

Боясь создавать что-либо новое, некоторые режиссеры (разработчики) идут по уже накатанной дорожке. Ведь удачная идея — это практически золотая жила. Даже когда сюжет уже утратит свою привлекательность, поклонники будут покупать продолжения просто потому, что когда-то им понравился оригинал. Поэтому и выходят целыми вереницами многочисленные части «Семейки Аддамс», «Смертельного оружия» или «Матрицы».

В какой-то момент разработчики компьютерных игр посмотрели внимательно на своих коллег из киноиндустрии и подумали: «А чем мы хуже?!» Ведь если фильм увидели тысячи зрителей и полюбили его, то среди них наверняка окажутся обладатели компьютеров, ценители игр, которые с радостью захотят принять участие в судьбе героев любимого кино. В свою очередь, и кинопродюсеры осознали, что если снимать фильм по мотивам игры, то ее поклонники непременно захотят посмотреть, что же получилось на экране — и таким образом окажется, что это практически экранизация их личных приключений. Однако создание фильмов по играм пока распространено не слишком широко, так что об этом немного позже.

Эксплуататоры популярных идей, как правило, идут по одному из двух путей: либо клонируют сюжет и в итоге имеют интерактивную версию фильма, либо помещают действие игры во вселенную фильма, получая нечто совершенно новое, но происходящее на фоне уже известных игроку событий. Разумеется, наиболее интересен второй вариант.

ВСЕЛЕННАЯ ЛУКАСА

Непревзойденным мастером в создании целой вселенной стал Джордж Лукас. Он отличается от большинства производителей тем, что, во-первых, не продавал идею, а воплощал ее в виде игры силами собственной студии, а во-вторых, являясь полным хозяином сюжета, развивал его по своему усмотрению. После громкого успеха «Звездных войн» компания «Lucasfilm Games», ныне именуемая «Lucas Arts», попыталась выпустить аркаду, главным героем которой был Люк. Игра, конечно, имела успех, но по сути оказалась легковесной поделкой: Лукас понял это и сумел вовремя остановиться. Первая его по-настоящему качественная игра, действие которой происходило в рамках «Star Wars», именовалась «Х-Wing» — по названию основного истребителя повстанцев. Это был псевдосимулятор космического корабля («псевдо», поскольку нельзя создать симулятор несуществующей в реальности модели), пилот которого поддерживал восстание и сражался с Империей. «Х-Wing» полностью погружала игрока в мир «Звездных войн», создавая впечатление, что ход восстания зависит исключительно от того, кто сидел за компьютером. Вот эвакуируется база, Люк Скайуокер прыгает в сторону Дагобара, а кто же остается прикрывать улетающие транспортные корабли? Кто будет страховать Люка во время атаки на «Звезду смерти»? Именно этим и приходилось заниматься игроку «Х-Wing».

Нужно добавить, что графически игра была сделана безупречно. «Х-Wing» завоевала огромнейшую популярность среди поклонников фильма, именно с нее началось раскрытие малозначительных моментов киносаги, развитие сюжета вглубь.

После громкого успеха все ждали продолжения игры. Однако Лукас всех удивил, выпустив «TIE Fighter», который кое в чем напоминал «Х-Wing», но уж никак не был его продолжением. Несмотря на то, что «TIE Fighter» наши переводчики часто называли «Тайским истребителем», Таиланд не имел ни малейшего отношения к этому звездолету: TIE расшифровывается, как Twin Ion Engine, то есть спаренный ионный двигатель. Иными словами, это был ведущий истребитель Империи.

Идея выпустить игру, рассказывающую о событиях с точки зрения «плохих парней», была оригинальной, если не сказать революционной. В фильме мало говорилось о сторонниках Империи, так что не всегда было понятно, почему они считаются плохими. Игра же как бы проходилась по всему сюжету, шлифуя его, заостряя внимание на определенных моментах. Ее сюжет начинался несколько раньше описываемых в фильме событий, позволяя игрокам глубже понять тех, кто «на другой стороне». Сначала боевые действия велись исключительно против контрабандистов, но постепенно раскрывалась их связь с восстанием. Игроки пресекали воровство имперского оборудования, препятствовали нелегальной торговле оружием, получали доказательства наличия предателей в рядах Империи. Постепенно появилась возможность вникнуть в смысл внешней политики Империи, когда флот, в составе которого служил и главный герой, принимал участие в урегулировании конфликта между двумя нейтральными государствами одной из планет. Империя сначала поддерживала одних, затем, получив свидетельство, что их союзники также связаны с воровством и коррупцией, оказывала помощь другим и в итоге, уничтожив большую часть вооруженных сил обоих государств, выступала как миротворец.

«Lucas Arts», освоив практически все игровые жанры, выпустила еще несколько неплохих игр, также помогающих открыть детали вселенной «Звездных войн». Это были и «Dark Forces» — 3D-action о жизни повстанческого наемника; и «Jedi Knight» — о том же наемнике, который должен выбрать, какая сторона Силы ему ближе; и «Rebellion» — пошаговая стратегия, где приходится руководить имперскими или повстанческими силами на уровне адмирала флота. К сожалению, сейчас ситуация изменилась, и «Lucas Arts», наряду с неплохими играми, стала выпускать проходные вещи, однако игровая общественность по-прежнему ценит продукты этой фирмы.

Пожалуй, «Lucas Arts» — единственная компания, которой такое неординарное и многогранное развитие сюжета удалось в полной мере. Были попытки сделать что-то подобное на основе фильмов «Robocop», «Terminator», но оказалось, что чистый боевик не очень подходит для переложения на язык игры. Скорее всего, потому, что сам сюжет здесь не имеет большого значения.

ТИПОЛОГИЯ МАССОВОСТИ

Гораздо чаще встречаются игры, ущербные изначально. Такое впечатление, что их создатели вообще не очень задумываются над тем, зачем и для кого они делают игру. Сюжет оригинального фильма фигурирует в таких играх исключительно для того, чтобы объяснить, с какой целью наш персонаж должен рубить (стрелять, бить ногами, бомбить) ребят из глубины экрана. Сложно понять людей, которые получают от этого удовольствие.

Портит впечатление также и то, что, как правило, игры «по мотивам» выпускают, подгоняя по срокам к выходу фильма на широкий экран. А потому разработчики не создают нового движка, а покупают лицензию на использование уже существующего — это значит, что технически игра уже не несет в себе ничего нового. К тому же игра все равно получается сырой (разработчиков поджимают сроки), в ней зачастую встречаются ошибки, так что приходится ждать их исправления и выхода соответствующих патчей.

Иногда доходит до абсурда. После появления на экранах фильма «Перл-Харбор» свет увидел добрый десяток жутких поделок. Представьте себе симулятор оператора противовоздушного пулемета на палубе корабля. Причем «битва» выглядит весьма условно, все остальные орудия молчат, и только мы стреляем в небо, в летящие со всех сторон японские бомбардмровщики. Цель игры — победить в битве за Перл-Харбор, Еще один такой «шедевр» — «Брат 2» от нашей фирмы «Руссобит-М». Проект славен тем, что, будучи первым подобным опытом отечественных разработчиков, создавался в рекордно короткие сроки (причем полностью, вместе с оригинальным движком). Игра продолжает сюжет фильма и при этом абсолютно не предназначена для того, чтобы в нее играли. Больше всего поражает то, что главный герой может ползать на четвереньках, и тогда противники его просто не замечают. Подползаем к врагу, заходим сзади и бьем его по голове — вот и все действия.

Несколько более осмысленными являются квесты по мотивам фильмов: здесь нужно думать и решать головоломки. Самым удачным образчиком этого жанра является серия «Indiana Jones» все того же Лукаса. Это чуть ли не единственная такого рода серия квестов, в которую интересно играть. Все остальные просто тупо повторяют события фильмов-прототипов, а потому решение сюжетных загадок теряет смысл — мы все равно знаем, что будет дальше.

ПОИГРАЕМ В КИНОТЕАТРЕ!

Несколько иная ситуация складывается у тех, кто создает фильмы на игровые сюжеты. На данный момент экранизировано всего шесть компьютерных игр. Первой ласточкой стал «Смертельный бой» — (Mortal Combat), и этот фильм полностью соответствовал игре-прародительнице. Сюжет тут никакой роли не играет, просто упоминается, что происходит некий турнир, ставкой в котором является наш мир. Защитники, каждый из которых обладает своими уникальными способностями, сражаются друг с другом и с представителями других миров. Зритель пришел смотреть не на игру актеров, а на бой — как ходят на бокс или борьбу. На данный момент существует уже несколько экранизаций этой игры, в том числе два полноценных фильма и один сериал. Точно по такому же принципу была создана и киноверсия аналогичной игры «Street Fighter». В качестве своего рода спорта это интересно, но вряд ли имеет художественную ценность.

Фильм «Обитель зла» (Resident Evil) также нельзя назвать явлением кинематографа. Однако и в нем есть свои интересные моменты: к примеру, он неплохо передает атмосферу игры. Это помесь боевика с фильмом ужасов, в котором герой постоянно находится под психологическим давлением. Точно такими же были и все игры этой серии. Фанаты утверждают, что лента замечательная, и это еще раз доказывает: в первую очередь, она снята именно для них. Из той же серии и «Лара Крофт — расхитительница гробниц» («Lara Croft — Tomb Raider») — фильм, который рассматривать не в качестве приложения к играм довольно трудно…

Наиболее интересна, с художественной точки зрения, картина «Последняя фантазия» (Final Fantasy). Это полноценный фантастический фильм, и его могут смотреть не только те, кто играл в соответствующие игры, но и просто любители фантастики.

Смешанные чувства вызывает лента «Командир эскадрильи» («Wing Commander»). Дело в том, что я очень уважаю его создателя, Кристофера Робертса, неоднократно проходил все игры этой серии и вообще ценю сюжет «Командира…», который всегда был подробен до мелочей. Это еще один образчик грамотно созданной игровой вселенной, по его мотивам даже вышло несколько книг. Создатели не упускали ни малейшей возможности открыть нам детали мира. Например, к самой первой игре серии прилагалось руководство, выполненное в виде развлекательного журнала для персонала космического корабля — с полноценными статьями, в которых ветераны делились опытом, описывались исторические события, упоминались земные новости.

И стоило ли столько лет кропотливо создавать мир, чтобы потом выпустить такой фильм? От игрового сюжета не осталось практически ничего. Только некоторые имена и названия напоминают о былом величии. Например, инопланетная раса Kilrathi, на протяжении десяти лет считавшаяся людьми-кошками с красивыми гривами (пышность которых говорила об их положении в обществе), внезапно предстала в виде лысых обезьян.

Какие же из всего этого следуют выводы? Во-первых, практика Джорджа Лукаса показывает, что добротные игры по мотивам фильмов делать все-таки можно. Во-вторых, становится понятно: хорошие игрушки все равно будут в меньшинстве, так как проще состряпать дешевую поделку — все равно «уйдет», фанатам можно продать что угодно, лишь бы это было хоть как-то связано с их любимым фильмом. В-третьих, фильмы, снятые по мотивам игр, в целом более успешны, чем игры по фильмам. Возможно, это связано с тем, что для экранизации выбирают только стопроцентные хиты, обладающие неоспоримыми сюжетными достоинствами.

Николай ПАНКОВ

РЕЦЕНЗИИ

ЗЕМНОЕ ЯДРО: БРОСОК В ПРЕИСПОДНЮЮ

(THE CORE)

Производство компаний Horsepower Films (Великобритания) и Core Prods. Inc. (США), 2003.

Режиссер Джон Эмиел.

В ролях: Аарон Экхарт, Брюс Гринвуд, Хулари Суонк, Делрой Лин до, Чеки Карио и др.

2 ч. 15 мин.

________________________________________________________________________

Разработка геофизического оружия привела к тому, что вращение земного ядра вот-вот остановится. Человечество накануне грандиозной катастрофы, поскольку в результате исчезнет магнитное поле Земли. Что делать? Раскрутить земное ядро с помощью водородных бомб — естественно, предлагает гениальный ученый (Аарон Экхарт). А как добраться сквозь тысячи километров магмы? Конечно же, с помощью подземохода, созданного гениальным изобретателем (Делрой Линдо). Заодно изобретатель, как выясняется, практически в одиночку создал агрегат, в считанные секунды просверливающий лазером и ультразвуком большой туннель в скале.

Далее все, как полагается — огромная сколопендра из термостойкого суперсплава движется к центру Земли, экипаж являет чудеса стойкости и героизма, финальный отсчет последних секунд — успеют или не успеют?.. Мобилизованный на правительственную службу суперхакер (Ди Куоллс) в одиночку перекрывает утечку информации в интернет, а в нужный момент легко и непринужденно взламывает секретные файлы Пентагона, чтобы предотвратить очередную ошибку безответственной военщины.

Путешествие в земные недра — тема в фантастике хоть и не новая, но пока еще писателями и кинематографистами не затасканная. Знатоки жанра вспомнят повесть Бориса Фрадкина «Пленники пылающей бездны» или «Пеллюсидар» Эдгара Берроуза (кстати, экранизированный в свое время).

«Земное ядро» вполне годится для семейного просмотра — в нем нет эротики, насилия и жестокости. Твердая научная фантастика, роскошные спецэффекты, крепко сколоченный сюжет… К тому же фильм смело можно рекомендовать для обязательного просмотра старшеклассниками в качестве учебного теста «Найди 10 (20, 30…) ошибок». Несмотря на все претензии на научную достоверность, мало вспоминается фильмов с таким количеством ляпов. Однако справедливости ради стоит отметить, что занимательность сюжета с лихвой компенсирует все проколы и упущения.

Константин ДАУРОВ

ЛЮДИ ИКС 2

(Х2)

Производство компаний 20th Century Fox и ХМ2 Productions, 2003.

Режиссер Брайан Сингер.

В ролях: Патрик Стюарт, Хью Джекман, Иэн Маккеллен, Халле Берри, Алан Камминг и др.

2 ч. 15 мин.

________________________________________________________________________

Очередной комикс, очередной сиквел, очередной блокбастер. Брайан Сингер, приступая к съемкам второй части истории о мутантах, исповедовал один из самых популярных принципов производства сиквелов — всего того же, но побольше: спецэффектов, панорамных кадров, персонажей. И вот появляются новые Люди Икс, с новыми экстраординарными свойствами. Теперь это подростки и дети из Школы для одаренных людей профессора Ксавье, являющейся, как мы знаем, одной из баз несчастных мутантов. Также со страниц комиксов приходит весьма колоритный типаж — Ночной Змей (Алан Камминг), обладающий способностями к телепортации.

Еще один принцип сиквелов — схватиться за сюжетную нить, предусмотрительно оборванную в предыдущем фильме. Здесь это загадка происхождения Логана-Росомахи. Однако окончательной разгадки нет и во второй части, так что, похоже, третья не за горами. При съемках сиквелов талантливые режиссеры, к коим без сомнения относится и Сингер, стараются, коли уж диспозиция определена заранее, заглянуть в корень сюжетных построений, взаимоотношений героев и углубиться в философию и мифологию уже построенного мира.

Так и происходит. Невзирая на обилие чисто визуальных воздействий, герои фильма (напомню — персонажи комиксов) предстают все более человечными. Одним из вариантов названия в промоутинговых целях было «Х2: X-Men United» — «Люди Икс объединяются». Ибо появляется враг — человек. Полковник Страйкер тоже не классический безумный злодей, а живой человек, желающий уничтожить мутантов исключительно по причине личного характера. В результате его действий проблема сосуществования на одной планете двух рас — обычных людей и мутантов Икс, обладающих всевозможными невероятными способностями — встает по-новому. И приверженцам Магнето («Гэндальф» Иэн Маккеллен) и доктора Ксавье («стартрековец» Патрик Стюарт) приходится объединяться перед общей угрозой. Правда, старые взгляды на человечество у них сохраняются — и это мостик к очередному сиквелу.

Тимофей ОЗЕРОВ

АГЕНТ КОДИ БЭНКС

(AGENT CODY BANKS)

Производство компаний Metro-Goldwyn-Mayer и Maverick Entertainment Inc., 2003.

Режиссер Гарольд Зварт.

В ролях: Фрэнки Муниз, Хиллари Дафф, Энджи Гармон, Кит Дэвид, Арнольд Восло и др.

1 ч. 42 мин.

________________________________________________________________________

После успеха родригесовских «Детей шпионов» было ясно, что очередную «золотую жилу» непременно станут разрабатывать дальше. Веселая авантюрная полупародия на бондиану — со множеством всевозможных фантастических шпионских приспособлений, с безусловным спасением мира в самый последний момент и при этом вполне годная для семейного просмотра — выглядит в последние годы просто обреченной на успех. В нашем случае ко всему вышеперечисленному коктейлю добавили еще один ингредиент — молодежную комедию.

Коди Бэнкс — закомплексованный пятнадцатилетний паренек, которого и в классе, и в семье считают законченным неудачником. Но на самом деле он тайный агент ЦРУ, завербованный еще в 12 лет и в результате спецподготовки ставший почти суперменом (правда, от подростковых комплексов это его не спасает). Пока еще Коди не знает о гениальном ученом докторе Коннорсе, который изобрел микроскопических нанороботов, способных избирательно уничтожать различные вещества, например, разлитую в воде нефть. А «плохие парни» заставляют изобретателя работать на подпольную организацию, решившую уничтожить всю земную цивилизацию. Добрый доктор вынужден подчиняться — ведь у него пятнадцатилетняя дочь. ЦРУ готово «расконсервировать» Коди, дабы он подружился с дочкой доктора и проник в лабораторию. Одна беда: Коди совсем не умеет общаться с девочками, и от того, преодолеет ли он свои комплексы, зависит судьба мира….

В фильме много забавных ходов, наполненных едкой издевкой над методами работы современных спецслужб, неплохой набор трюков и изобретательные шпионские «прибамбасы» (несмотря на небольшой — 26 миллионов — бюджет), что делает зрелище, по крайней мере, не утомительным. Агента Коди сыграл Фрэнки Муниз, известный нашим зрителям по главной роли в сериале «Малькольм посередине». А в роли одного из злодеев снялся Арнольд Восло — Мумия из одноименного фильма. Словом, на картину можно сходить как с семьей, так и с одноклассниками.

Тимофей ОЗЕРОВ

ВЫБОР ИЗБРАННОГО

Старт второй части «Матрицы» был ошеломляющим — второй в истории мирового кинематографа результат по кассовым сборам за первый уик-энд проката. И это при том, что было известно: «Матрица: Перезагрузка» не имеет развязки, эта лента фактически составляет одно целое с третьей частью «Матрица: Революция», премьера которой грядет осенью. И это при том, что создатели не побоялись поставить на фильм категорию R (аналог нашей «дети до 16…»), чего стараются избежать практически все создатели крупнобюджетного кино.

Сиквелы можно снимать по-разному. Часто вторую часть запускают в производство, еще не закончив монтаж первой — дабы зритель не успел забыть всех перипетий оригинала. Бывает и наоборот: создатели фильма и не помышляют о продолжении, но их лента настолько хороша, что с годами приобретает статус «культовой».

Перед культом «Матрицы» оказалась бессильна даже могучая судебная система США. В этом году впервые возникли судебные прецеденты, когда виновного в тяжком преступлении освобождали в зале суда и отправляли лечиться, приняв аргументацию защиты, что подсудимый воспринимает реальность как электронную симуляцию, созданную компьютером. Таким странным образом философская концепция мироустройства, показанная на экране братьями Вачовски, воздействует на реальность.

Рождением новой философии (а точнее, хорошо забытой старой, только переложенной на современный компьютерный лад) мы обязаны продюсеру Джоэлу Сильверу. Один из самых успешных продюсеров современной киноиндустрии — в его активе и «Коммандо», и «Хищник», и «Смертельное оружие», и «Крепкий орешек» — проявил невероятное чутье, когда два никому не известных сценариста/режиссера предложили ему патронировать их выстраданный проект. В результате вышедшая в 1999 году первая «Матрица» собрала урожай из четырех «Оскаров», полумиллиарда прокатных долларов и всепланетного обожания, порой переходящего в полное безумие.

Ларри и Энди Вачовски были одержимы желанием создать новый фантастический мир — на стыке религии, психологии, математики, философии, мифологии, технологии и новых культурологических течений. При разработке «Матрицы» они ориентировались на романы Гибсона и Дика, гиперкинетические комиксы Джеффа Дарруа, стилистику киберпанковских аниме, вроде «Призрака в доспехах» или «Акиры». Чтобы внятно донести подобную структурную смесь до рядового зрителя, была создана невиданная доселе визуальная концепция — «Bullet Time», — мгновенно ставшая одной из самых модных в кинематографе и впоследствии неоднократно копировавшаяся всеми и вся, особенно в фантастике.

Грандиозный успех первого фильма определил также совершенно новый взгляд на постановку боевых сцен. Философские построения и концептуальные беседы перебивались невероятными поединками, совмещающими в себе элементы кунг-фу и классических перестрелок, что не позволяло скучать «попкорновому зрителю» и раскрепощало его сознание для восприятия всего коктейля из интеллектуальных и этических проблем. Фильм предоставлял героям право тяжелого выбора и возможность возвыситься над реальностью.

Проблема этического выбора стала основной и в «Перезагрузке» — продолжении, которого вся кинолюбивая общественность ждала аж четыре года, с трудом переваривая очередные сообщения о переносе сроков премьеры. Понимая раздражение публики, перед мировой премьерой братья Вачовски показали «Аниматрицу». Это небольшой цикл коротких мультфильмов, вышедших на видео, своеобразных зарисовок, расширяющих представление о Земле будущего, захваченной машинами, где все человечество грезит в коконах Матрицы и лишь четверть миллиона повстанцев скрывается в подземном городе Зион.

Герои основной сюжетной линии — Нео, Тринити и Морфеус — почти не появляются в мультфильмах, однако о жизни других обитателей Зиона мы узнаем немало интересных подробностей. Первый из цикла «Аниматрица» — одиннадцатиминутный ролик «Последний полет «Осириса» — имел и киновоплощение. Трехмерные персонажи ролика сделаны очень тщательно: если не знать, что перед тобой мультфильм, то можно принять созданных на компьютере героев за живых актеров. В первом фильме «Аниматрицы» у персонажей можно разглядеть даже морщинки на лице и прожилки глаз, а то, что мимика и движения нарисованы, незаметно и на большом экране.

События, показанные в «Последнем полете «Осириса» (корабль повстанцев «Осирис», обнаружив, что тысячи осьминогоподобных машин роют туннель к Зиону, погибает в неравной схватке), стали отправным пунктом «Перезагрузки». Все корабли должны вернуться в Зион для защиты города, однако у капитана «Навуходоносора» Морфе-уса свои планы, ведь на борту у него Избранный — Нео. Тот должен опять погрузиться в Матрицу, дабы, проявив свои невероятные способности, приобретенные еще в первой части, прояснить суть происходящего и попытаться вместе с новыми и старыми друзьями уничтожить командный центр машинной империи. Путь тернист: им противостоит воскресший агент Смит, получивший способность размножаться в невероятных количествах и нападать на ненавистного Нео целыми толпами, а также программное порождение — брокер Матрицы Меровинг, прячущий у себя чисто квестовый персонаж — Мастера Ключей. Осознание истинной структуры Матрицы и своего настоящего предназначения станет для Нео огромной неожиданностью.

Структурно «Перезагрузка» напоминает первый фильм: философские размышления (из новаций — осмысление взаимоотношений машины и человека), бытописание повстанческой жизни и рассуждения о мироустройстве и проблеме предопределенности выбора перемежаются невероятными по сюжету и съемкам боевыми сценами. Особенно эффектно смотрится поединок Нео со все пребывающей толпой агентов Смитов (тут простительна даже логическая неувязка, которую несомненно заметит зритель) и четырнадцатиминутная погоня по шоссе, включающая драку на крыше грузовика. Бесподобна работа постановщика драк By Пинга и каскадеров, хотя и актерам пришлось нелегко — например, после каждой боевой сцены Кеану Ривз вынужден был лечить боль в суставах, погружаясь в ванну со льдом. Все это показано в привычном рваном ритме, с объемными стоп-кадрами (чтобы снять такой кадр — перемещение камеры вокруг неожиданно замерших объектов, — использовалось одновременно до 120 неподвижных камер), под агрессивную музыку и на совершенно новом визуальном и постановочном уровне. Становится ясно, почему фильм так долго снимался.

И все же ключевые темы второго фильма — проблема выбора и предопределенности этого выбора. Нео, познавший новые истины, оказывается в страшной ситуации: ему предстоит решить дилемму — или жизнь любимой Тринити, или жизнь человечества. Какой вариант он выбрал, можно узнать в конце «Перезагрузки», а тому, чем все это обернется, будет посвящен третий фильм саги с раскрывающим часть сюжетных загадок названием «Матрица: Революция».

Дмитрий БАЙКАЛОВ

ГОД СИКВЕЛОВ

Отечественный рынок кинопроката сейчас необычайно оживлен. Большинство крупных западных блокбастеров приходит в Россию почти без задержки. В этом обзоре мы постараемся познакомить любителей фантастики с тем, какие жанровые премьеры состоятся на российских экранах во втором полугодии 2003 года.

Июль начнется с одной из самых так долго ожидаемых премьер. В День американской Независимости, 4 июля, Арнольд Шварценеггер вновь явится миру в образе Терминатора. В третьем фильме саги «Терминатор 3: Бунт машин» (Terminator 3: Rise of the Machines) он сразится с еще более мощным роботом-противником, на этот раз явившимся в женском обличьи. Еще один сиквел июля — обаятельная Анджелина Джоли прольет очередную порцию бальзама на сердца любителей компьютерных игр во второй части похождений Лары Крофт: «Лара Крофт — расхитительница гробниц: Колыбель жизни» (Lara Croft: Tomb Raider: The Cradle of Life). Джим Керри в образе телерепортера-неудачника попытается схлестнуться с самим Творцом под занавес второго месяца лета в комедии «Брюс Всемогущий» (Bruce Almighty).

Одним из самых богатых на фантастические премьеры месяцев станет август. Для начала все подростки порадуются джеймс-бондовским приключениям юного супермена Коди в семейном фильме об очередном спасении мира «Агент Коди Бэнкс» (Agent Cody Banks — см. рецензию в этом номере). А во второй половине месяца мир будут спасать сначала дети, а потом герои испанских комиксов. Юные Кармен и Джуни, а также их родители победят аж самого Сильвестра Сталлоне (чей персонаж — давний враг семьи Кортез) в третьем фильме Роберта Родригеса «Дети шпионов 3: Игра окончена» (Spy Kids 3: Game Over), Испанские же кинематографисты решили прославить на весь мир свои популярные комиксы, сняв крупнобюджетный видовой фильм «Большое приключение Мортадело и Филемона» (La Gran Aventura de Mortadelo у Filemon). Мортадело и Филемон должны будут спасти опасное изобретение профессора Бактерио, украденное злобным диктатором страны Тирания. Герои еще одной популярной серии комиксов явятся зрителю в конце лета в долгожданном «Клубе выдающихся джентльменов» (The League of Extraordinary Gentlemen). Персонажи знаменитых книг здесь объединяются в команду и преследуют преступников в альтернативной Викторианской Англии. Под самый конец школьных каникул, дабы детям не так грустно было возвращаться к партам, кинопрокатчики предлагают два фантастических мультфильма. Это «Синдбад: Легенда семи морей» (Sinbad: Legend of the Seven Seas) от спилберговской компании «DreamWorks» и аниме Хироюки Мориты «Возвращение кота» (Neko по ongaeshi).

Сентябрь порадует лишь любителей мистики и хоррора, да и то всего одной премьерой. Молодой нью-йоркский священник помогает женщине-детективу расследовать убийство французского посла, чье тело оказалось покрыто загадочными знаками и фразами на арамейском в фильме «Порядок» (The Order).

Начало октября удовлетворит уже не только поклонников хоррора, но и любителей сиквелов в этом жанре. Школьный автобус, полный баскетболистов, их тренеров и болельщиц, заглох на пустынной дороге. Ребята вынуждены защищаться от страшных чудовищ — об этом поведает «Джиперс Криперс 2» (Jeepers Creepers 2). А выжившие в первом фильме герои японской «Королевской битвы» вновь подвергнутся гонениям и попадут на страшный остров в «Королевской битве II» (Battle Royale II). Мистическо-вампирские предпочтения октября продолжат рассказ о битве вампиров с вервольфами «Другой мир» (The Covenant) и долгожданная киноверсия экранизации романа Сергея Лукьяненко «Ночной Дозор». Жанр фэнтези во втором месяце осени будет представлен «Заколдованной Эллой» (Ella Enchanted), «Кольцом дракона» (George and the Dragon) и крупным российским анимационным проектом «Щелкунчик и мышиный король».

В ноябре нас ждет очередной подарок от братьев Вачовски «Матрица: Революция» (The Matrix Revolutions) — третья часть цикла, фактически составляющая единое целое со второй, а также семейная комедия «Дом с приколами» (Haunted Mansion) Роба Минкоффа, героями которой станут персонажи популярного диснейлендовского аттракциона.

Кинематографический декабрь для начала предложит зрителям хоррор «Готика» (Gothika), рассказывающий историю женщины-психиатра, неожиданно пробудившейся в образе пациента клиники для невменяемых преступников. Затем Джеки Чан порадует своих поклонников прыжками и веселыми трюками во время поединков с непобедимым воином, в которого неожиданно превратился таинственный «Медальон» (The Medallion). А под конец года рождественские подарки детишкам преподнесут еще две (кроме упомянутой выше «DreamWorks») кинокомпании, занимающиеся производством полнометражных крупнобюджетных мультфильмов. Студия Диснея предложит на суд зрителя подводную сказку «В поисках Немо» (Finding Nemo), а компания «Warner Bros.» — очередные приключения «Луни Тьюнз: Снова в деле» (Looney Tunes: Back in Action).

Дмитрий БАЙКАЛОВ

Виталий Пищенко, Юрий Самусь

КОМПЬЮТЕРНАЯ ЛЕДИ

От бриджа меня оторвал сержант Стоуни.

— Извините, сэр! — рявкнул он, появляясь в дверях. — Вас вызывает лейтенант Хэлтроп.

Я молча кивнул, вернулся в комнату сказать друзьям, что моя квартира остается в их полном распоряжении, и, накинув плаш, вышел под мелкий моросящий дождь.

Патрульная машина стояла в нескольких ярдах от подъезда, так что я даже не успел промокнуть. Хоть какая-то радость, пусть маленькая.

Сержант завел мотор, и автомобиль плавно тронулся с места.

— Ну, что там еще стряслось? — недовольно поморщился я.

— Точно не знаю, сэр, — пожал плечами Стоуни. — Я едва успел заступить на дежурство. Слышал краем уха, что кто-то исчез. Может, убийство… Не знаю.

— И что? — не скрывая раздражения, спросил я. — Убийства не по моей части. Я специалист по компьютерам и виртуальности.

Стоуни снова пожал плечами:

— Извините, сэр, но мое дело маленькое. Мне приказали вас доставить, я и выполняю.

— Ладно, ты прав, — буркнул я и откинулся на спинку сиденья, все еще продолжая злиться. Испортить такой вечер! Бридж, отличная выпивка, компания друзей… Все псу под хвост…

С другой стороны, никто мне не навязывал эту работу. Предложили, назвали цену — весьма приличную, решение же я принял сам, да и не жалею об этом. Работа непыльная, объективно — ее не так уж и много, вот только сегодня что-то на меня нашло…

Но когда мы подъехали к департаменту полиции округа, я снова был в форме — спокоен, уравновешен, настроен по-деловому.

Выходить из патрульной машины не пришлось. Едва мы затормозили, как появился лейтенант Хэлтроп, прикрывающий макушку каким-то пакетом. Он был одет в гражданский костюм: белая сорочка, рассеченная пополам галстуком, оттеняла неправдоподобно кофейное лицо. Лейтенант спокойно мог бы подрабатывать в какой-нибудь кондитерской фирме, рекламируя ее шоколадную продукцию.

— Как нельзя вовремя, — запрыгивая на переднее сиденье, пробасил он. — Едем на место. Парадиз-авеню, дом восемнадцать.

Стоуни кивнул, выжимая педаль акселератора, а Хэлтроп повернулся в пол-оборота ко мне и, жестикулируя, начал излагать суть дела.

Оказывается, два часа назад в департамент позвонила некая миссис Куински и сообщила, что одна из ее квартиросъемщиц куда-то исчезла. Хозяйка не видела постоялицу пять дней, но не придала этому особого значения — иные жильцы пропадают и на более долгий срок…

Когда же позвонили с работы этой самой квартиросъемщицы (зовут ее, кстати, мисс Тревор) и поинтересовались, не заболела ли их сотрудница, миссис Куински поднялась на второй этаж, долго стучала в дверь, но никто не открыл. Тогда она решила воспользоваться запасным ключом, но тщетно. Дверь была заперта изнутри, и ключ находился в замочной скважине.

Домовладелица вызвала полицию. Дверь вскрыли. Мисс Тревор в комнате не оказалось. Проверили окна. Они были заперты опять же изнутри…

Лейтенант выдержал многозначительную паузу, и я удачно успел в нее влезть.

— Исчезновение из закрытой комнаты. Интересно. Читал о чем-то подобном. Но при чем тут я?

— Вот сейчас мы подошли к самому главному, — как-то странно, мне показалось, даже с некоторой долей злорадства, улыбнулся лейтенант. — В комнате Маргарет Тревор находилась одна вещица из полипластика метров двух длиной.

— Ты имеешь в виду «саркофаг»? — спросил я.

— Он самый, — кивнул Хэлтроп.

— Ну и что?

— А то, что он был включен… и внутри — никого!

Я оторопело уставился на лейтенанта.

— Этого не может быть!

— Оказывается, может, — хмыкнул Хэлтроп. — Или ты не доверяешь ребятам из патрульной службы?

— Доверяю, — пожал я плечами. — И все равно тут что-то не так.

— Ничего, скоро приедем на место, сам увидишь. Ты же специалист, — не удержался от шпильки лейтенант.

Занятый своими мыслями, я воздержался от ответа.

…Терминал виртуальных проекций, или «саркофаг», как его окрестили, — это сложная система, включающая в себя мощный компьютер и имеющая выход через модем в местную, а при желании, и в глобальную сеть. Сотни ее биосенсорных датчиков, а также телесистема напрямую связаны с мозгом человека. Все это в совокупности позволяет из обычной реальности перейти в «виртал» — так сократили пользователи неудобное и длинное «виртуальная реальность».

Стоили «саркофаги» недорого, так что купить такое устройство, в принципе, было возможно. Проблема заключалась в другом: человек,

однажды побывавший в виртале, редко потом интересовался какими-лцбо другими развлечениями.

1Еще бы! Путешествовать по галактикам, сражаться с морскими пиратами или пришельцами из космоса, стать суперагентом или рыцарем без страха и упрека — кто откажется от такого?! Компьютерные программы наперебой предлагали приключения, которые в настоящей жизни вряд ли кому удалось бы пережить. Эффект присутствия был полным. Это затягивало, это будоражило, это стало своего рода наркотиком, без которого многие уже и не представляли жизни, уходили в виртуальные миры и, порой, не возвращались.

Поэтому фирмы-производители «саркофагов» были вынуждены создавать всевозможные системы контроля за прохождением объекта по виртуальным мирам, часовые таймеры, отключающие терминалы после пятичасового их использования и блокирующие повторное включение в течение суток, защитные файлы для устранения случайных ошибок и множество других программ вкупе с компьютерным оборудованием.

Но не всегда эти меры могли остановить жаждущих вечных развлечений, так как хакерство процветало повсеместно. Программы взламывались, системы защиты перекодировались или убирались вовсе. Хакеры-профессионалы зарабатывали на этом деньги, хакеры-дилетанты одержимо боролись с защитой в одиночку. Казалось бы, выход из создавшегося положения оставался один — запретить использование машин перехода в виртал. Но разве когда-нибудь «сухой закон» уменьшал количество пьяниц? Да и корпорации, производящие «саркофаги», всеми силами сопротивлялись запретам. В итоге появились такие люди, как я.

Мне и тысячам других спецов по компьютерам приходится вытаскивать на свет Божий людишек, решивших покинуть этот мир, окунувшись в мир иллюзорный. Нет, не всегда это были самоубийцы, просто некоторых «засасывало» так, что, погрузившись в виртал, они напрочь забывали о бренном своем теле, оставшемся угасать от истощения в «саркофаге». Быть может, потому терминалы и получили такое название?

На этот раз произошло что-то иное. Судя по рассказу лейтенанта, «саркофаг» находится в рабочем состоянии, но внутри никого нет. Это практически невозможно. Терминалы сделаны так, что включаются только в том случае, если в нем находится человек. И отключаются они либо по сигналу таймера, либо усилиями самого пользователя, когда тот открывает защелки. Это — первое.

Второе. Мисс Тревор не видели несколько суток. Интересно, воспользовалась она «саркофагом» недавно или попросту взломала систему защиты? Впрочем, это не столь важно. Главное — куда и как она исчезла? Действительно, загадка. Только вот смогу ли я ее разгадать?

Миссис Куински оказалась маленькой сухощавой дамочкой неопределенных лет с крючковатым носом и тонкими, плотно сжатыми губами. Она выбежала нам навстречу, едва мы с Хэлтропом вошли в подъезд.

— Вы к кому? — уперев руки в бока, спросила домовладелица, с подозрением разглядывая нас.

Но тут в дверях показался сержант Стоуни, замешкавшийся с машиной. При виде формы глаза у дамы вспыхнули радостным блеском.

— Так вы из полиции! — воскликнула она торжествующе и тут же принялась прикидывать, кто из нас больше подходит на роль начальника. Выбор пал на меня. Шоколадная физиономия Хэлтропа и сержантские погоны Стоуни были отметены без колебаний.

— Я вам сейчас покажу ее комнату, — щебетала Куински, уже обращаясь лично ко мне. — Это на втором этаже. Но лестница у меня не крутая, так что восхождение вас не обременит.

Я утвердительно кивнул и начал подниматься вслед за хозяйкой.

Тяжело вздохнув, Хэлтроп двинулся за нами. Спиной я чувствовал его ехидный взгляд, но покорно перебирал ногами, слушая бесконечный треп миссис Куински, похоже, не признающей интонационных пауз.

— Прекрасная девушка спокойная тихая она приходила с работы домой и беззвучно как мышка сидела у себя наверху а утром опять уходила на работу и никаких у меня с ней не было проблем никаких мужчин никаких эксцессов правда она была некрасивенькой но зато Бог дал ей золотой характер она ни разу не поспорила со мной, — миссис Куински повернула голову, скосив на меня глаза. — Вы ведь знаете как это бывает квартиросъемщики вечно имеют какие-то претензии к домовладельцам так вот она никогда не высказывала мне своих замечаний да и плату за квартиру вносила в срок побольше бы таких жильцов…

— И что, — полюбопытствовал Хэлтроп, — к мисс Тревор вообще никто не приходил?

— Нет, — отрезала миссис Куински, недовольно сверкнув глазами на лейтенанта. — Только грузчики, когда она въезжала.

— А вы сами к ней заходили?

Домовладелица даже остановилась от негодования.

— Никогда! Если человек ведет себя благопристойно, я не сую нос в чужую жизнь.

Но по ее лицу было видно, что сует, и частенько.

Наконец мы остановились у одной из дверей.

— Вот! — радостно сообщила миссис Куински.

— Спасибо, — вышел из-за моей спины лейтенант. — Вы нам очень помогли, мэм. Дальше мы уж сами.

— Но я…

— Если понадобится, я вас позову.

Только сейчас миссис Куински осознала, что главный среди нас — Хэлтроп. Этот просчет срубил ее наповал. Хозяйка с негодованием посмотрела на меня (так обмануться!), поджала губы и ушла.

Хэлтроп толкнул дверь, и мы оказались в довольно большой, чистенькой квартире.

Маргарет Тревор жила не то чтобы богато, но и не сказать, что бедно: телевизор с огромным экраном, кровать с балдахином, красивые занавески на окнах, на письменном столе — компьютер последнего поколения, а рядом — двухметровый «саркофаг». Из кухни доносилось гудение холодильника, заприметил я и микроволновую печь.

— Так-так… И где же эта мисс Тревор работает? — поинтересовался я.

— «Интеллект-сервис», младший программист, — сразу же отозвался Хэлтроп и добавил: — Большинство вещей взято напрокат, это мы уже успели выяснить.

Я кивнул, одновременно здороваясь с Мастерсом и Бейли — полицейскими патрульной службы.

— Что нового? — уже обращаясь к ним, спросил Хэлтроп.

— Повторно осмотрели квартиру, — отозвался Мастерс. — Окна закрыты, да и спуститься здесь без лестницы нереально.

— А защелки какие? — поинтересовался Стоуни.

— Закрываются изнутри. Вылезти наружу и захлопнуть за собой окно невозможно. Да и какой смысл этой девице скрываться таким странным способом?

— А если похищение? Хотя, глупо все это как-то…

Мастерс пожал могучими плечами, дескать, расследование покажет.

— Что еще? — спросил лейтенант.

— Вещи вроде на месте. Гардероб забит под завязку. Правда, мы не нашли никаких документов.

— Это уже кое-что, — кивнул Хэлтроп. — Хотя выводы делать пока рано.

Внимательно слушая, о чем они говорят, я подошел к «саркофагу» и заглянул в него сквозь прозрачный колпак. Внутри никого не было, но пульт светился.

Черт побери! Терминал действительно работал. Я попытался его открыть. Тщетно. Фиксаторы, как и положено при рабочем положении, были заблокированы.

Меня прошиб холодный пот. До сих пор рассказ Хэлтропа казался мне каким-то ирреальным, даже фантастическим. Подсознательно я рассчитывал, что приеду на место, и все окажется до банальности простым: полицейские ошиблись, «саркофаг» не работает, а остальное — дело не мое. Чуда не произошло, но чудо страшное, не поддающееся пониманию, свершилось. Терминал работал без человека внутри!

Представьте, что в международный аэропорт прилетел сверкающий лайнер: самолет останавливается на посадочной площадке, подъезжает трап, открывается дверца, но никто не выходит — авиалайнер совершенно пуст: ни пассажиров, ни экипажа…

— Ну что? — раздался сзади неожиданно резкий голос Хэлтропа.

Я вздрогнул и, пытаясь прийти в себя, пробормотал:

— Бред, совершеннейший бред.

— Понятно, — хмыкнул лейтенант. — На горизонте замаячили ведьмы на метлах, летающие тарелки с кровожадными пришельцами, мертвецы, выползающие…

— Это не смешно, — перебил я его.

— Я и не смеюсь, — глухо отозвался он. — Все, что зависит от нас, мы сделаем. А это, — он похлопал по корпусу «саркофага», — твоя забота.

— Но, может быть, она не пропала? — понимая всю нелепость предположения, спросил я. — Может, пошутить решила? Ушла куда-то? Уехала?

— Из закрытой изнутри комнаты? — Хэлтроп с пониманием и сочувствием посмотрел на меня. — Сейчас я еще до конца не уверен, и все же сдается мне, дело в этой штуковине, — он опять хлопнул ладонью по крышке компьютерного терминала. — Так что давай, парень, поднапрягись и работай.

Я тяжело вздохнул. Кофейно-шоколадный нос лейтенанта еще ни разу его не подводил. Зато единственным, что участливо подсказывала мне моя тренированная память, была глупая надпись, которую я прочел когда-то на заборе: «Покажи мне твой комп, и я скажу, кто ты».

— Мне придется пробыть какое-то время в этой квартире.

— Ничего, — усмехнулся Хэлтроп, — я позабочусь, чтобы тебе доставляли сюда сэндвичи.

— И пиво, — добавил я.

— И пиво, — согласился лейтенант.

Через полчаса они ушли, и я остался один. Настроение было прескверным, хотя я понимал, что дело стоит того, чтобы с ним повозиться. И все же меня одолевали сомнения. Меньше всего хотелось верить в версию исчезновения, связанную с «саркофагом». Однако факты — упрямая вещь. За полчаса я успел проверить таймер. Он, естественно, был отключен от системы возврата и показывал сто двенадцать часов беспрерывной работы! Обалдеть можно… Это привело меня к совершенно бредовой мысли, что мисс Тревор каким-то непостижимым образом сумела запустить терминал, не находясь внутри него, а затем, заперев дверь и окна, прошла сквозь стену, оставив мне и тугодумам-полицейским задачку со множеством неизвестных.

В сердцах я выругался, все больше злясь на себя самого. Работать надо, а я, как мальчишка, слюни распустил, сморкаюсь в свою же собственную жилетку…

Задачка, видите ли, не по зубам, а зелененькие, что получаешь ежемесячно в департаменте полиции, по зубам? Ясное дело. Тогда не время киснуть, пора начинать что-то делать. Вот и начинай. Только с чего?

Минут двадцать я бесцельно расхаживал по комнате, размышляя над этим вопросом. Наконец решил разобраться, что собой представляет эта загадочная мисс Маргарет Тревор. Кое-что было уже известно со слов Хэлтропа.

Родилась в Иллинойсе в 1984 году (значит, ей двадцать шесть), в 2005-м окончила там же технический колледж по специальности «прикладное программирование». Сразу же переехала в Нью-Йорк и устроилась на работу в фирму своего дядюшки на должность младшего программиста. Работа, мягко говоря, не самая престижная. Интересная деталька… Похоже, дядюшка не очень-то продвигал своих родственничков. Вот, пожалуй, и все.

Ах, да, еще мы с Хэлтропом просмотрели фотоальбом. Там было всего несколько фотографий. Маргарет снималась уже в Нью-Йорке. Иллинойсских снимков так и не нашли, но это было не столь важно. Главное, мы теперь знали лицо человека, которого следовало искать.

По правде говоря, миссис Куински не солгала. Маргарет Тревор действительно была некрасива: излишне высокий лоб, обрамленный реденькими светлыми волосами, серые, ничем не примечательные глаза, тонкий острый носик, слегка оттопыренные уши и почти безгубый рот. Хотя нет, глаза только казались блеклыми — в них светился ум, и он меня заворожил и испугал одновременно. Наверное, именно в тот миг я окончательно осознал, что дело будет не из простых.

Наконец я прервал блуждание по комнате, сел за стол и включил персональный компьютер в сеть. Что ж, мисс Тревор, попытаемся заглянуть в глубины вашей души таким образом…

На экране высветился листинг программ, записанных на жесткий диск. Я пробежал его глазами: различные рабочие программы, отладчики, архиваторы, даже старинные игры моего детства… Ага! Вот и то, что я искал. Программа «блокнот» — так сказать, электронная записная книжка. Курсором я отметил эту программу и без особой надежды нажал клавишу ВВОД…

Этого и следовало ожидать. Компьютер затребовал от меня код доступа. Как это ни печально, но придется немного подождать.

Я выбрал в меню окно выхода на модемную связь, набрал код допуска в полицейскую сеть ПОЛИСНЕТ и сделал запрос на выдачу программ-декодера. Сетевой узел затребовал мой личный номер и лишь затем выгрузил в комп мисс Тревор необходимые мне файлы, которые после выполнения своей задачи должны были самоликвидироваться.

Отнюдь не лишняя мера предосторожности. Любой компьютерный пират-хакер выложил бы уйму денег за эту программу. Полиция берегла ее как зеницу ока, дополнительно предохраняла декодеры еще и от копирования, тем самым защищая их от не слишком чистых на руку слуг закона.

Теперь я мог вернуться к «блокноту» и запустить программу дешифровки.

Чтобы найти нужный набор слов или символов, являющихся паролем, блокирующим запуск определенной компьютерной программы, человеку потребуются годы, а то и десятилетия. Декодер же прогонял в минуту тысячи слов и знаков. Так что расшифровать код Маргарет не составляло особого труда, да и времени большого не требовалось.

Я откинулся на спинку стула и закрыл глаза, чтобы не портить зрение мельтешением строк на дисплее. Однако расслабляться не стоило. Мысли снова навалились на меня, как будто только и поджидали этого момента.

Зачастую электронным записным книжкам люди доверяют самое сокровенное. Бывает — это записи личного характера, случается — даже дневники. Большинство пользователей компьютеров наивно полагают, что это и есть самый надежный способ хранения личных тайн. Я усмехнулся, представив, какой бы разразился скандал, узнай они о декодирующей программе. Человек, как ты счастлив в своем неведении!..

Комп выдал звуковой сигнал. Я, отметив, что на сей раз он возился подозрительно долго, открыл глаза и увидел на мониторе слово «красота». Неплохое начало — уже есть первый результат. Я снова смежил веки. Самое сложное — определить систему кода и найти первое слово — было сделано. Теперь, если, конечно, код состоит из одной фразы, дело пойдет быстрее. Круг поиска сузился, из него выпали слова, не подходящие по смыслу к понятию красоты.

Я оказался прав. На этот раз компьютеру понадобилось куда меньше времени. Вторым словом было: «порождает». Я пододвинулся ближе к экрану. Теперь отсчет времени шел на доли секунды. Вспыхнуло третье слово, и сразу же на дисплее высветилась надпись: «Программ-декодер уничтожен».

Значит, дешифровка ключевой фразы допуска окончена. Путь в «блокнот» был открыт, но еще некоторое время я сидел неподвижно, вновь и вновь перечитывая слова, пылающие на экране: КРАСОТА ПОРОЖДАЕТ НЕНАВИСТЬ. Это был ключ. Маленький ключ к душе Маргарет Тревор. Какую дверь он мог открыть, я пока не знал, но чувствовал, что эта ниточка, в конечном итоге, приведет меня к вратам тайны. Покуда я сделал только первый шаг, теперь следовало решиться на второй. Вот только почему неясное ощущение неуверенности не хотело покидать меня? Я глубоко вдохнул и открыл «блокнот», а потом еще долго пялился на пустой экран, тупо осознавая, что программа стерта.

Это был удар ниже пояса. Я, конечно, понимал, что противник не из легких, но такой пакости, честно говоря, не ожидал. Что ж, мисс Тревор, один — ноль в вашу пользу.

Вновь я оказался у разбитого корыта. Оставалась одна надежда — «саркофаг». Им я и занялся, засучив рукава: набрал шифр приборной панели (о котором не сообщали пользователям, но он был знаком мне по роду службы), открыл щиток и углубился в изучение нескончаемого переплетения проводов. За этим занятием и застала меня миссис Куински, как бы ненароком заглянув в комнату.

— Что вы делаете? — взвизгнула она с порога.

Я с грустью посмотрел за нее, но ничего не сказал.

— Вы же сломаете дорогую вещь! Что я потом скажу мисс Тревор?!

— Понимаете, — я попытался найти нужные слова, — я немного разбираюсь в дорогих вещах.

Хозяйка с подозрением посмотрела на меня, потом на вывороченные внутренности терминала, и тут ее осенила запоздалая догадка.

— Так вы не полицейский?!

Я кивнул, наблюдая, как стремительно багровеет лицо миссис Куински.

Это было неслыханно — за один день она ошиблась дважды! Сначала приняла меня за начальника, а теперь оказалось, что я вообще не служу в полиции.

— Так кто же вы? — скорее прорычала, чем сказала домовладелица, испепеляя меня взглядом.

Вот так. Кажется, я нажил себе врага.

— Эксперт по компьютерам.

— Ага, — произнесла она таким тоном, будто вместо этих слов бросила мне в лицо фразу: «Вы, мистер, убийца!» — И как долго вы хотите пробыть в моем доме?

— Столько, сколько потребуется, — ответил я, пытаясь охладить грымзу, и, кажется, мне это удалось.

— Надеюсь, вы не собираетесь здесь ночевать? — на этот раз голос хозяйки стал ледяным, как, впрочем, и глаза.

— Если понадобится… — улыбнулся я.

Она вышла, сердито хлопнув дверью.

«Ладно, — попытался успокоить я себя, — девяносто девять процентов пожилых дамочек ничем не отличаются от миссис Куински. Это — норма, и что-либо изменить невозможно».

Я вновь вернулся к проводам, обдумывая свои дальнейшие действия. Прежде всего, нужно открыть «саркофаг», отключив его тем самым от телефонной сети. Для этого необходимо запустить защитный механизм таймера — задача не такая уж сложная: поменял два провода на клеммах, ввел в работу резервную предохранительную систему — и все.

Проблема заключалась в другом. Если Маргарет Тревор уже ковырялась здесь, то я мог переключить совсем не те провода. Тогда последствия окажутся самыми плачевными. Однако выбора у меня не было, и я решил следовать своему излюбленному правилу: «Когда не знаешь, что делать — делай, что знаешь».

В общем, «саркофаг» я открыл. Немножко порадовался своей маленькой победе и принялся за пульт, представлявший собой мини-комп, управляющий рабочими системами терминала.

Вот здесь-то и было наворочено. Блокировку часового таймера я обнаружил почти сразу, с такими вещами приходилось сталкиваться и раньше. Но дополнительный блок, состоящий из коробочки, напичканной микросхемами, меня изрядно удивил. Это было нечто новенькое, то, что, по всей видимости, коренным образом изменяло работу «саркофага».

Теперь я был почти уверен — исчезновение Маргарет Тревор произошло неслучайно. Этого добивались, на это потратили уйму времени и сил.

С кем мне пришлось столкнуться — с гением в юбке или с опасным преступником? — было пока непонятно. Но то, что создала мисс Тревор, меня напугало, хотя я еще и не знал последствий этого изобретения для всего человечества. Или это не ее детище? Скажем, купила у какого-нибудь хакера. Нет, маловероятно. Как только очередная новинка начинает распространяться, ее пользователи пачками попадают в поле зрения полиции. Ни с чем подобным я пока не сталкивался. Значит, можно допустить, что передо мной изобретение хозяйки «саркофага».

И тогда я позволил себе пойти на сделку с совестью. Основной целью для нас было найти Маргарет Тревор, а вопрос, как ей удалось проделать этакий фокус, я отодвинул на второй план.

Короче говоря, я принял такое решение: используя машину Маргарет, отправиться в виртал и побродить по местной сети. Пойти, так сказать, по следу.

Перво-наперво я отключил дополнительный блок, затем проверил работу всех систем компьютерного терминала и подогнал биосенсоры по своей комплекции. Немного подумав, выставил таймер на одночасовой режим работы в реальном времени и забрался внутрь. Все это я старался проделать максимально быстро, чтобы рациональная часть моего сознания не успела задать вопросы, способные изменить принятое решение. Тем не менее, прежде чем захлопнуть купол, я вдруг подумал: «А что, собственно, я надеюсь там найти?»

Код входа в виртал, к счастью, оказался тем же: «Красота порождает ненависть», и я облегченно вздохнул. Хоть одно из препятствий устранилось само собой. Я набрал на пульте команду начала работы и устроился поудобней на ложе.

Ощущение перехода приятным назвать нельзя. Нет, боли при этом не испытываешь, просто кажется, будто кто-то невидимый и могущественный выволакивает твои внутренности наружу, перемешивает их, как ему заблагорассудится, а затем засовывает обратно.

Все это происходит в абсолютной тишине и мраке. Но потом до-виртуальная тьма рассеивается, и ты сразу оказываешься в буферном сегменте программы ввода в виртал.

Я открыл глаза и огляделся. Это был сегмент Маргарет Тревор. Сюда она загружала запрограммированные на обычном компьютере матрицы личностей, точнее, оболочки, в которые облекался человеческий разум, попадая в виртуальную реальность. Такой сегмент был своеобразным продолжением «саркофага», но уже в другой реальности, так сказать, шлюзом в иной мир. Каким он будет — дело самого пользователя. Мы — профессионалы — предпочитаем стандартную программу. Зато мисс Тревор над обстановкой сегмента потрудилась основательно, можно сказать, с любовью. Ее «шлюз» оказался довольно уютным.

Маргарет обставила его мягкой мебелью с гнутыми резными ножками, завесила стены старинными гобеленами, устлала пол светящимся паркетом, а вместо маленького зеркала, которое я держал в своем сегменте, у нее стояло огромное трюмо, где застыла немыслимая батарея флаконов и баночек. Остаток свободного места занимали шкатулки с украшениями. Конечно, они были виртуальными, но что могло быть более реальным в этом мире?

Впрочем, все это меня не особо интересовало. Я поднял голову и посмотрел на потолок. Конечно, не в прямом смысле. Оболочки у меня пока не было, а значит, не было ни головы, ни тела вообще. Но я мог и видеть, и слышать, и ощущать, словно невидимый дух из древних мифов. Однако никакой мистики в этом не было. Так работала телесистема терминала, напрямую подсоединенная к моему мозгу, и потому я мог видеть на потолке несколько светящихся надписей стандартного меню: ПРОСМОТР, ВЫБОР, ПЕРЕХОД, ЗАМЕНА, ВЫХОД.

Я поднял руку, указывая на слово ПРОСМОТР. Конечно, на самом деле руки я не поднимал (в связи с ее отсутствием), просто мой мозг дал команду определенному участку тела, в данном случае руке, биосенсоры уловили этот импульс, и здесь, в виртале, я произвел нужное телодвижение…

Надписи на потолке исчезли, и вместо них появилось новое меню, на этот раз состоящее из шести женских и двух мужских имен. Это были компьютерные программы личностей, созданных Маргарет. Я выбрал первое имя в списке и ткнул в него пальцем. Слово «Элизабет» исчезло, и я ощутил слабую дрожь. Так всегда бывает, когда обретаешь виртуальную оболочку, но сейчас меня смущало другое. Никогда раньше я не принимал в виртале женский облик… Нервно покусывая губы, я медленно направился к трюмо.

Передо мной стояла девушка лет двадцати, прекрасно сложенная, со стройными ногами и высокой грудью. Зеленые, как изумруд, глаза оттенялись длинными черными ресницами, водопад каштановых волос спадал на хрупкие плечи, скрывая их, но выделяя изящно длинную шею.

Боже мой, глядя на эту красавицу, я вдруг действительно почувствовал себя женщиной! Невероятно, но это было так. Я попытался отогнать наваждение, тряхнув головой. И красавица сделала то же самое, но с какой грацией! Я дико заорал и отскочил от зеркала.

Виртуальностью я занимаюсь, по меньшей мере, лет десять. На своем терминале создавал самые разные личности, но всегда одного пола. А тут…

«Да, мисс Тревор — личность своеобразная, ведь в меню образов я видел два мужских имени, а значит, для Маргарет такие превращения в порядке вещей».

Эта мысль меня немного успокоила и отрезвила. Женская оболочка была только оболочкой — ноль реальности, одна лишь видимость. Я унял дрожь, собрался с духом и выбрал второе имя в списке.

Кристина оказалась блондинкой: ослепительной, яркой, чарующей. Это была фея из сна.

Я не мог не преклонить голову перед Маргарет Тревор. Она оказалась высококлассным программистом. Признаться, я вряд ли мог бы создать что-либо подобное.

Выбравшись из оболочки Кристины, я указал на третье имя, затем на четвертое… И опять ослепительные длинноногие красавицы, словно сошедшие с обложек журналов мод. Я вспомнил блеклое серенькое лицо Маргарет, и мне стало ее жаль. В виртуальности мисс Тревор воплощала мечты, которым на самом деле не дано было свершиться. И я не винил ее в этом. Проделать то же самое пытались многие, но достичь такого совершенства удавалось далеко не каждому. Для этого необходимо было огромное желание плюс, конечно, мастерство и терпение. Все это у мисс Тревор, похоже, было. И даже в избытке.

Я выбрал пятое имя. На этот раз — пышногрудая брюнетка с шаловливыми глазами.

Одного взгляда в зеркало мне хватило, чтобы поскорей сбросить эту личину.

Наконец я добрался до последнего женского имени, указав рукой на надпись «Лора». Два шага к трюмо и долгий взгляд в пустоту. Отражение в зеркале не появлялось. Но программа в полном порядке… Это означало одно: Маргарет все-таки ушла в виртуальные миры. Причем, именно в этом образе. Я присел на диван и задумался.

За несколько часов я проделал огромную работу, но, по существу, с места почти не сдвинулся. Что мне известно? Мисс Тревор ушла в виртал. Но почему оказался пуст «саркофаг»? Где ее тело? Неужели… Бред! Но какое еще может быть объяснение? Все равно — чушь! Неужели этот загадочный блок способен переносить в виртуальность реальные тела? Ладно, допустим… Как поведет себя в виртале порождение реального мира? Сколько оно может там продержаться? Сплошные вопросы. Допустим, допустим… Попробовать найти Маргарет в виртале? А что я знаю наверняка? Что мисс Тревор теперь не похожа на себя. Однако, не имея понятия, как выглядит Лора, смогу ли я отыскать ее среди тысяч персонажей виртала?

И все же кое-что у меня было. Судя по пяти образам, которые я видел, можно наверняка предположить, что Лора также окажется весьма и весьма привлекательной женщиной лет двадцати пяти — с длинными ногами, пышными, ниспадающими на плечи волосами и высокой грудью. Это уже кое-что. «И самое главное, — вдруг понял я, — Лору удастся узнать, она будет выделяться из общей толпы. Еще как выделяться! Такое удивительное мастерство — большая редкость. Несомненный талант Маргарет-программиста мне на руку. Только бы наши пути пересеклись…»

Однако в глубине души я знал, что все не так уж и просто. Мастерски сработанные личности пускай и не часто, но встречаются. Тогда придется искать пресловутую иголку в стоге сена. Но я отогнал эту мысль подальше.

На табло оставались два мужских имени. Личность Марка мне понравилась больше. Широкоплечий, мускулистый, с красивым открытым лицом и по-детски пухлыми губами — он, казалось, излучал доброту и нежность, одновременно демонстрируя мощь, что гарантировало защиту от злых насмешек.

Я осмотрел себя в зеркале, еще раз отдал должное мастерству Маргарет и, удовлетворенно хмыкнув, направился к выходу из экипировочной комнаты.

Доступ к компьютерным играм (хотя можно ли назвать все это играми?) происходит через специальный текстовой буфер. Вы выходите из своего сегмента и попадаете в огромный зал с множеством дверей, над каждой из которых светится название игры. Впрочем, не обязательно обходить весь зал, на потолке к вашим услугам полное меню развлечений местной сети.

Но я решил не спешить и медленно двинулся вдоль дверей, читая надписи: «Римская империя», «Олимпийские игры», «Сафари в мезозое», «Звездные войны», «Крестовый поход», «Флибустьеры», «Бесконечный вестерн», «Частный детектив», «Улица вампиров», «Агент 00Х», «Рокфеллер-центр», «Подводные приключения»… Задумчиво разглядывая последнюю вывеску, я остановился.

Здесь около сотни игр. Чтобы хоть поверхностно осмотреть их, потребуются месяцы реального времени. Нет, так Лору не найти. Необходимо каким-то образом сузить круг поиска.

Я сел в одно из многочисленных кресел и уставился в потолок.

«У каждого есть любимые игры, — размышлял я. — Что я знаю о характере Маргарет? Она сдержанная и немногословная, если верить словам миссис Куински. У нее острый ум и еще, похоже, огромная ненависть к красоте. Но это в реальной жизни. В виртале же она создает прекраснейшие личностные образы, внешне безукоризненные.

Но что у них внутри, я пока не знаю. Впрочем, судя по личности Марка, их внутренний мир не находится в дисгармонии с внешностью. Пожалуй, это может мне помочь. Почти наверняка из списка можно вычеркнуть боевики, шпионские страсти, «ужастики» и войны».

Я быстро проглядел список на потолке. Что ж, неплохо. Процентов семьдесят игр отсеивалось. И все равно их оставалось слишком много. Подумав, я выбросил и спортивные игры. Как правило, люди к ним быстро остывают. Спортом лучше заниматься в реальности. Там, по крайней мере, действительно можно стать мускулистым и здоровым.

Оставалось девятнадцать игр. С этим я, пожалуй, справлюсь…

Выведя на потолок дополнительное окно, я записал туда названия оставшихся игр. Первой в списке значилась «Харчевня королевы Пед-док». Насколько я помню, так называется один из знаменитых ресторанов Парижа.

— «Харчевню», — громко сказал я и услышал мелодичный звонок в глубине зала.

Я поднялся из кресла и направился к распахнувшейся двери.

Меня ждали. Метрдотель встретил меня с предупредительной улыбкой и повел к свободному столику. По дороге он предложил осмотреть главную достопримечательность ресторана — лестницу, по которой спускался сам Генрих IV, но я, поблагодарив, отказался. Он пожал плечами и, уже молча, двинулся дальше. Облегченно вздохнув, я мысленно поблагодарил разработчиков воспитанного и нелюбопытного старика. Меня он не интересовал, поскольку весь обслуживающий персонал был встроен в программу. Обычные графические объекты, или графобы, но я привык их называть по-старому — спрайтами, — хотя это не совсем одно и то же. В любой программе спрайтами руководит системный оператор, а обращать внимание на компьютерных «зомби» — зря терять время, хотя и они в некоторых случаях могут принести определенную пользу.

Я сел за столик. Официант подал меню, названия блюд в котором мне ничего не говорили. Пришлось отложить массивную папку в сторону.

— Целиком полагаюсь на ваш вкус, — улыбнулся я.

— О, — расцвел метрдотель, — у нас есть прекрасное фирменное блюдо. Рецепт его передается из поколения в поколение уже несколько веков.

— И что же это? — полюбопытствовал я.

— Петушиные гребешки в соусе бешамель.

— Ладно, — кивнул я, — несите. И еще — бутылочку божоле.

«Петушиные гребешки, — подумал я. — А почему бы и нет? Виртуальную пищу отлично ощущаешь на вкус. Жаль только, что, когда возвращаешься в обычную реальность, в желудке все равно пусто».

Официант исчез, а я принялся разглядывать ресторан и его посетителей.

Большой зал был убран под старину: тяжелые бархатные занавеси с бахромой, на стенах — средневековые гобелены, по углам — доспехи рыцарей, старинные светильники под потолком. Здесь было уютно и к тому же немноголюдно.

Я внимательно осмотрел собравшихся в «Харчевне королевы Пед-док». Редкие присутствовавшие здесь женщины в большинстве своем сработаны были довольно топорно. Чувствовалось, что их программировали не такие асы, как Маргарет Тревор.

«Конечно же, — подумал я, — сразу надеяться на удачу было бы глупо, однако метрдотеля все же стоит кое о чем расспросить. Но это потом…»

Как и было обещано, петушиные гребешки оказались весьма и весьма приятными на вкус. Я проглотил их за несколько минут. Официант, довольно улыбаясь, стоял чуть поодаль в надежде, что я закажу что-нибудь еще. Но я спросил счет, расплатился виртуальными банкнотами и направился к выходу, где на своем месте по-прежнему маячил метрдотель.

При виде меня он вновь натянул на лицо улыбку.

— Так скоро?

— Угу, — бросил я. — Дела.

Он понимающе кивнул.

— Кстати, я хотел вас кое о чем спросить.

Метрдотель наклонил голову. Само олицетворение почтительности и внимания.

— Я ищу одну девушку. Ее зовут Лора. Стройная, пышноволосая, с длинными ногами. Очень красивая личностная программа.

Я знал, если Лора — завсегдатай этого заведения, то ее должны вспомнить. Метрдотель никогда не забывает посетителей, так устроены программы. Но он отрицательно покачал головой.

— Здесь бывает много людей.

Я снисходительно похлопал его по плечу и вышел из этой игры.

Нет, проигравшим я себя не чувствовал, однако после этой попытки я понял, что таким манером, пожалуй, ничего не добьюсь. Слишком мало у меня было данных о Маргарет Тревор. По существу, я абсолютно не знал ее вкусов, интересов, наклонностей. Конечно, ответы на все эти вопросы я вряд ли мог получить. Но хотя бы на какие-то…

Выйдя из «Харчевни» и скова оказавшись в зале выбора, я вывел на потолок основное меню и набрал команду ВЫХОД. Вновь меня окутала дореальная тьма, но на этот раз я, открыв глаза, тупо уставился в купол «саркофага».

В апартаментах Маргарет Тревор ничего не изменилось: по-прежнему горел свет, в кухне гудел холодильник, вещи стояли на своих местах. И все же у меня было твердое убеждение, что миссис Куински успела здесь побывать. Я представил, как она склоняется над куполом «саркофага», кровожадно улыбается, обнажив огромные клыки, и передернул плечами, отгоняя видение. Нет, надо побыстрее заканчивать с этим делом.

Я подошел к настольному компьютеру и набрал на клавиатуре номер видеокомпа Хэлтропа. Через мгновение вспыхнул экран дисплея, и на черном фоне возникли белки глаз.

— Нашел? — выдохнул лейтенант.

— Не требуй от меня чудес!

— И у нас ничего, — пожаловался Хэлтроп. — Побеседовали по телефону с дядюшкой Маргарет. Он не интересовался ее личной жизнью. К тому же…

— Постой, — перебил я его. — Но хоть что-то он должен о ней знать?

— Что именно тебя интересует?

— Ее интересы, привязанности.

— Полный ноль. Побеждала на каких-то олимпиадах, но потом ее полностью поглотили виртуальные технологии. Этакая компьютерная леди…

— Негусто… — потерянно пробормотал я. — И это все?

— Да. Ее дядюшка вообще не хотел говорить со мной о Маргарет.

— Почему? — удивился я.

— Ты думаешь, он мне объяснил? — пожал плечами лейтенант.

— Не нравится мне все это, — вздохнул я и отключил компьютер. Хэлтроп исчез, только белки его глаз еще несколько мгновений сверкали на экране монитора.

Утром я долго лежал под одеялом, стараясь думать о разных приятных пустяках. Не хотелось возвращаться к мисс Тревор даже в мыслях, но я понимал, что никуда мне от этого запутанного расследования не деться.

Уходя с Парадиз-авеню, я захватил дополнительный блок, созданный Маргарет, и собирался на досуге покопаться в нем. Но что-то меня останавливало. Скорее всего — страх. Кто знает, что она там нагородила? Я убеждал себя, что сейчас этот блок вряд ли может принести пользу моему расследованию. Лучше вплотную заняться личностью мисс Тревор.

Я нехотя поднялся с постели и, шлепая босыми ногами по паркетному полу, направился в кабинет, где на письменном столе стоял мой персональный комп.

Первое, что я увидел, войдя в комнату, была наполовину пустая бутылка виски, примостившаяся на мониторе. Судя по всему, мои друзья повеселились вчера на славу, но, к сожалению, мне в этом так и не довелось поучаствовать. Я взял бутылку, сделал внушительный глоток прямо из горлышка и поставил ее на прежнее место. Кажется, теперь я был морально готов к разговору с дядюшкой Маргарет Тревор.

В электронном списке абонентов номер видеокомпа приемной директора фирмы «Интеллект-сервис» удалось отыскать без особого труда. Ответила мне довольно симпатичная секретарша. Она по-деловому выспросила, что нужно моей персоне от ее шефа, и, связавшись с ним по системе внутренней связи, ответила, что меня ждут через час.

Неплохое начало. Я предполагал долгую канитель, а все оказалось гораздо проще.

«Видимо, дядюшка заинтересован в этой встрече, — решил я. — Неужели Хэлтроп раскрыл старому хрычу подробности исчезновения его племянницы? Если да, то Арчибальд Тревор наверняка уже понял, какой лакомый кусочек сулит ему то, что сумела проделать Маргарет. Похоже, лейтенант изрядно лопухнулся, а мне предстоит непростой разговор…»

Я связался с департаментом полиции, но Хэлтропа на месте не оказалось. Сержант Стоуни сообщил, что тот уехал на задание. Дел у лейтенанта всегда было невпроворот. Так что исчезновение с Парадиз-авеню он, похоже, спихнул на меня.

Глядя на дорогу, запруженную автомобилями, я не обращал внимания на вакханалию рекламных огней, зазывающих в рестораны и кинотеатры, магазины и увеселительные заведения; меня волновал другой вопрос: даст ли Арчибальд Тревор сведения, которые помогут пролить на это дело хоть какой-то свет. Признаться, я не очень был в этом уверен.

Возле Вашингтон-сквер я попал в пробку и теперь опаздывал на встречу. Настроение резко ухудшилось, я злился на Хэлтропа за то, что он подсунул мне эту работенку, и клялся, что уйду из полицейских экспертов, так как меня уже тошнит от копания в чужом белье. С такими вот мыслями я и подъехал к Виктори-билдинг, на сорок седьмом этаже которого находился офис «Интеллект-сервиса».

Загнав «крайслер» в подземный гараж, я вызвал лифт и уже через минуту входил в приемную мистера Тревора.

Выглядела она вполне стандартно: ковер от стены до стены, тяжелые кожаные кресла, никелированные пепельницы на ножках и стол орехового дерева, за которым сидела секретарша. Она смерила меня с ног до головы надменным взглядом, демонстративно посмотрела на свои наручные часики, намекая на то, что я есть порядочная свинья, опоздавшая к ее горячо любимому боссу на целых (подумать только!) четыре минуты. Я криво улыбнулся, но это никак не подействовало на сверкающий айсберг.

— Мистер Хопкинс? — меня обдало порывом ледяного ветра.

Я печально кивнул головой. Само раскаяние и невинность…

— Пройдите, шеф давно вас ждет.

Я пересек приемную и оказался в огромной комнате с огромными окнами, за которыми мерцал Атлантический океан и Статуя Свободы показывала свою широченную спину. Я отвел от нее взгляд и увидел маленького лысенького человечка, притаившегося за внушительным столом красного дерева.

— Вы опоздали на пять минут, — изрек Арчибальд Тревор.

Я пожал плечами.

— На четыре. Минуту у меня отняла ваша секретарша. А вообще-то, во всем виноваты пробки.

— Ладно, садитесь, — он указал на стул. — В вашем распоряжении десять минут. Надеюсь, вы уложитесь.

Его тщедушная фигурка абсолютно не вязалась с властным голосом и манерой держаться. Что значит, иметь много денег!

Я сел, размышляя, с чего бы начать, но он перехватил у меня инициативу.

— Вчера со мной связывался офицер полиции, — сказал Тревор.

— Он сообщил, что исчезла Маргарет, но не объяснил, каким образом. Ее похитили?

Я облегченно вздохнул. Значит, он не знает о «саркофаге». Молодец, лейтенант!

— Не думаю. Дело в том…

— Но даже если ее и похитили, — по-моему, он не слушал меня, — я не собираюсь платить никакого выкупа.

Я удивленно уставился на Арчибальда Тревора, но вместо того, чтобы ответить на этот немой вопрос, он принялся развивать свою мысль дальше:

— Я бы даже заплатил кому-нибудь, чтобы ее навсегда убрали из этого города.

«Интересный поворот дела, — подумал я. — И это говорят о тихой, безобидной и спокойной девушке?»

Видимо, я не смог скрыть своих чувств, потому что, глядя на мое лицо, Тревор тихонько хихикнул.

— Только не подумайте, что я причастен к исчезновению своей племянницы. Упаси Господь! Просто эта дрянная девчонка вымотала мне все нервы. Представляете, она заявилась сюда из Иллинойса и потребовала, да-да, именно потребовала, чтобы я назначил ее главным программистом в какой-нибудь из моих исследовательских лабораторий. Разумеется, я поставил нахалку на место, объяснив, что только из родственных чувств и не более дам ей работу. На довольно скромной должности! Она мне устроила концерт, хлопнула дверью и ушла. Но через две недели, когда ее прижало по-настоящему, вновь заявилась. Только из-за того, что она моя племянница, я принял ее в фирму! Сколько раз потом жалел об этом, но рука никак не поднималась подписать бумагу о ее увольнении… Она то настаивала на повышении жалования, то приставала с каким-то своим якобы гениальным изобретением, то нагло требовала от меня денег на какие-то исследования. Естественно, я ей отказывал.

— Но вы хоть поинтересовались, над чем она работала? — осторожно спросил я.

— Да что может изобрести сопливая девчонка? — расхохотался Тревор. — Какую-нибудь электронную игрушку? Идиоту понятно: это был повод выкачать из меня деньги.

«Интересно, как называют людей, уступающих по интеллекту идиотам?» — подумал я, а вслух спросил:

— А чем Маргарет занималась в свободное время? — этот вопрос необходимо было задать. Ответ на него интересовал меня сейчас больше всего.

— Меня уже спрашивал об этом ваш коллега, — насупился лысый зануда. — Я ему ответил, что понятия не имею. Говорю это и вам.

«Итак, — вздохнул я, — в своем расследовании я, похоже, не сдвинулся с мертвой точки. А какие были планы… какие планы!»

Сухо поблагодарив мистера Тревора за то, что он уделил мне несколько минут своего драгоценного времени, я, мысленно проклиная старого болвана, направился к двери. Но тут он меня окликнул:

— Да! Авось это вам поможет. Маргарет — азартный игрок. Я как-то встретил эту вертихвостку в казино Гранд-отеля и увидел ее глаза. Поверьте, мне стало не по себе. Это были глаза свирепой и алчной хищницы. С тех пор я просто мечтал от нее избавиться. Если бы Маргарет не была дочерью моего брата…

Мистер Тревор задумчиво уставился в окно и замолчал…

По уличному видеотелефону я позвонил в полицейское управление. На этот раз на экране возникло лицо Хэлтропа. Пересказав ему разговор с дядюшкой Арчибальдом, я спросил в лоб:

— Послушай, зачем мы ее ищем?

Лейтенант ошеломленно уставился на меня.

— Как зачем? — придя наконец в себя, спросил он.

— Я почти уверен, что мисс Тревор сумела уйти в виртуальность. Ушла, но не вернулась.

Хэлтроп задумчиво разглядывал мою переносицу. Я же продолжал:

— Даже если она еще жива, в чем я лично оч-чень сомневаюсь, то…

— Сразу видно, что ты не полицейский, — оторвавшись от своих размышлений, перебил меня лейтенант. — Где ее тело? Пока нет ответа на этот вопрос, дело закрыть мы не можем. Или ты предполагаешь, что оно перешло в виртал? Кстати, представляешь, какой поднимется шум, если я выскажу подобную… м-м… гипотезу. Удалось выяснить, каким образом она проделала этакий трюк?

— Пока нет. Я нашел дополнительный компьютерный блок, но как он действует — понятия не имею.

— Надеюсь, ты не пытался его вскрыть?

— Нет, — я отвел глаза в сторону.

— Молодец. Перешли его мне. А сам занимайся поисками мисс Тревор в виртале. Свою сногсшибательную версию проверяй во внерабочее время.

— Хорошо. У меня к тебе одна просьба, — добавил я.

— Слушаю?

— Постарайся пока не распространяться о том, каким образом исчезла Маргарет. И еще: скажи Стоуни, Бейли и Мастерсу, чтобы они держали язык за зубами.

— Знаю и без тебя, — ответил Хэлтроп. — Если ты прав, вляпались мы по уши… Представляю, сколько придурков захочет смыться отсюда. Даже с билетом в один конец. Тем более путешествие может оказаться интересным… Лучше б ты ошибся…

Мы понимающе переглянулись.

— Вот и отлично, — улыбнулся я. — У тебя есть еще что-нибудь по этому делу?

— Практически ничего. Мы связались с Иллинойсом и поговорили с родителями Маргарет. Как и предполагали, она там не появлялась.

— Что еще они говорили?

— Да ничего особенного. Что могут сказать о своей единственной дочери родители? — хмыкнул Хэлтроп. — Мать проливала горючие слезы, отец же твердил, что Маргарет умная и честная девушка.

— Понятно, — скис я. — Значит, опять пустышка.

— Выходит, так. А ты чем думаешь заняться?

— Есть одна зацепка, но шансов на успех почти никаких.

— Ладно, держи меня в курсе дела, — сказал Хэлтроп и исчез. А я задумчиво отключил видеофон. Кто же говорит правду о Маргарет Тревор — ее дядя или миссис Куински и родители?

Дверь отворила миссис домовладелица. При виде меня ее лицо недовольно сморщилось, как будто она вдруг испытала острую зубную боль.

— Чего вам еще надо? — зашипела она. Могу поклясться, что в этот момент во рту у нее метался длинный раздвоенный язык.

Хм, что-то мое воображение чересчур разыгралось. Впрочем, миссис Куински действительно говорила сквозь зубы, шипя и присвистывая.

— Сколько вы будете сновать туда-сюда? У меня все жильцы разбегутся при виде такого скопища полицейских.

— Ключ, — спокойно сказал я, понимая, что какие-либо объяснения бесполезны.

— Чего? Какой еще ключ?

— Ключ от квартиры мисс Тревор, — еще спокойнее пояснил я.

— Там все опечатали.

— Ничего, мне можно.

Злобно пыхтя, хозяйка прошла к конторке и через минуту вернулась со связкой ключей.

— Вас провести или сами найдете дорогу? — ехидно спросила она.

— Найду. Какой из ключей?

Она отцепила от связки один и протянула мне.

— Вы очень любезны, мэм, — улыбнулся я и направился к лестнице.

Наверху я снял печати и ленточку с двери, повернул ключ в замочной скважине и вошел в комнату.

Здесь со вчерашнего вечера почти ничего не изменилось, лишь холодильник отключили от сети во избежание замыканий. Закрыв за собой дверь, я сел в кресло и закурил сигарету, задумчиво разглядывая «саркофаг».

Концы с концами не сходились. Молодая, умная, практичная девушка, имеющая определенные амбиции, стремящаяся разбогатеть, вдруг уходит из этого мира. Уходит безвозвратно, как самый заурядный компьютерный самоубийца. При этом избирает совершенно необычный способ ухода. Что заставило ее поступить так? Отчаяние, безысходность? Или все гораздо проще? Она надеялась вернуться, но устройство не сработало, поэтому терминал и остался включенным…

Нет, тут что-то не так. Я чувствовал, что разгадка где-то близко. Казалось, я вот-вот ухвачу ее за хвост, но она ускользала, словно верткая рыбка из рук рыбака.

И я сдался. Загасил окурок и подошел к терминалу. По крайней мере, у меня появилась новая идея, хочешь не хочешь, ее надо было прорабатывать.

Захлопнулся колпак, я набрал код входа и оказался в буферном сегменте.

После встречи с Арчибальдом Тревором я долго размышлял, стоит ли предпринимать новое путешествие в виртал. Если бы мы не были с Хэлтропом друзьями, я, наверное, давно бы послал все к черту. Я не коп, и заниматься сыском — не мое дело. Но с лейтенантом я был знаком почти пять лет, и сейчас он надеялся на меня.

Я вывел на потолок меню и сразу набрал команду ВЫБОР.

Идея воспользоваться женской личностной матрицей возникла у меня не в первый раз. Правда, прежде эта мысль надолго не задерживалась.

Я выбрал Элизабет с ее прекрасными изумрудными глазами и водопадом блестящих каштановых волос и танцующей походкой направился в зал выбора игровых программ.

Память меня не подвела. В местной компьютерной сети была лишь одна программа, связанная с азартными играми — «Лас-Вегас». Правда, через интерсеть можно было выйти на серверы сотни подобных игр. Но я не думал, что Маргарет пошла бы на дополнительные расходы ради того, чтобы поиграть в рулетку где-нибудь в «Монте-Карло». Никакой существенной разницы между такими играми нет. Впрочем, я вообще не рассчитывал на успех, но, как говорится, чем черт не шутит…

«Лас-Вегас» ошеломил меня буйством огней и красок, ослепил неоновыми вывесками и сполохами фейерверков, оглушил гулом голосов и грохотом музыки. Реальный город утраченных иллюзий не шел ни в какое сравнение с его компьютерным двойником. Разгул ирреальной жизни, буйство человеческих душ, вакханалия нравов. Это был Новый Вавилон Царства Безумцев.

Растерянный, испуганный, раздавленный, я бродил (или, вернее, бродила) по улицам, не отвечая на шуточки спрайтов, на приглашения юзеров встретиться в реальном мире.

И вдруг чья-то рука легла на мое плечо.

— Элизабет!

Я резко повернулся. Передо мной стоял молодой парень (явно не графоб), широкоплечий, подтянутый, улыбающийся. Его длинные русые волосы были стянуты на затылке цветной резинкой, голубые чистые глаза светились радостью встречи.

— Чего сюда забрела, Лиз? Или тебе уже не нравится в «Фениксе»?

— Нравится, — осторожно ответил я и не узнал своего голоса, так нежно, по-женски бархатисто прозвучал он.

— Так пошли туда, чего здесь бродить?

Парень развернул меня за плечи и легонько шлепнул ладонью ниже пояса… После моего удара он отлетел метра на три и теперь, сидя на асфальте, потирал рукой скулу, удивленно тараща глаза.

— Ты чего, Лиз? — невнятно пробормотал он. — С ума сошла? Это же я — Джек Коллинз.

— Прости, — хмыкнул я, раздумывая о том, как нелегко быть женщиной, пусть даже в нереальной жизни. Я подошел к Джеку и помог ему встать.

— Ладно, пошли. Я право не хотел…л…ла.

— Ну, ты даешь, старуха, — немного смягчился Коллинз, беря меня под руку. — Знал, что ты бешеная, но не до такой же степени.

Он остановил такси, и через несколько минут мы подкатили к шикарному отелю с гигантскими неоновыми буквами на крыше: РЕСТОРАН, ОТЕЛЬ, КАЗИНО «ФЕНИКС».

— Куда направим наши стопы? — спросил Коллинз, когда мы выбрались из машины.

— Казино, — не задумываясь, ответил я.

— Узнаю свою Лиззи, — хохотнул Джек. — Тебя, кроме азартных игр, ничто не волнует. Но ведь существует еще множество других развлечений.

— Каких? — настороженно спросил я, испугавшись на краткий миг, что круг моих поисков опять может расшириться.

— Секс, например, — физиономия Коллинза расплылась в отвратной улыбочке.

— В виртуальности? Нет, это не по мне, — пришлось играть свою роль до конца.

— А что? Очень даже ничего. На большее мне рассчитывать не приходится. Ты же не хочешь дать свой настоящий адрес.

— Перебьешься, — ответил я, направляясь к роскошной дубовой двери парадного входа.

— Ну почему? — заныл Коллинз. — Ты же сама говорила, что я тебе нравлюсь. Так скинь же, мой крепкий орешек, с себя скорлупку и в реальной жизни.

«Знал бы он, что сейчас скрывается под этой скорлупкой», — улыбнулся я.

Швейцар открыл перед нами дверь, и мы вошли в богато обставленное фойе, изукрашенное лепниной, уставленное мебелью в стиле Людовика XIV и неприметно спрятавшимися в зарослях буйной зелени меняльными конторками. Мы подошли к одной из них. Там с дежурной улыбкой на устах застыл служащий казино.

— Джек Коллинз, — назвался Джек.

Служащий кивнул и склонился над какими-то бумагами.

— У вас на счету двадцать четыре тысячи. Желаете получить всю сумму?

— Да, — сказал Коллинз и, уже обращаясь ко мне, добавил: — Все равно денежки ненастоящие. Проиграл, выиграл — какая разница?

— А вы, мадам? — спросил служащий.

Я оглянулся, но никаких «мадам» сзади не было.

— Элизабет Геликстон, — вмешался Джек. Я же тихо выругался, понимая, что пора бы и привыкнуть к нынешнему своему положению.

— К сожалению, у вас нулевой счет… Хотите получить первичный взнос?

Я кивнул. Служащий, продолжая улыбаться, отсчитал игровых фишек мне на пять тысяч и Джеку на двадцать четыре, и мы не спеша направились к залу, откуда доносился гул голосов.

Казино «Феникс» ничем не отличалось от сотен подобных заведений. Правда, в виртале мне еще ни разу не доводилось оказываться в игорных домах, но здешний меня ничем не удивил. Те же рулетки, те же столы для покера и «блэк-джека», та же атмосфера азарта и успокаивающая зелень сукна.

Я внимательно осмотрел зал, разглядывая лица собравшихся, однако это занятие оказалось не таким уж простым. Здесь толпилось столько народу, что, казалось, не то что яблоку — косточке некуда упасть.

Мы с Коллинзом с трудом протолкались к одному из столов, за которым шла оживленная игра в покер. Я поставил тысячу, Джек — пять, и мы оба проиграли. Но потом мне попало шесть карт одной масти, и я сорвал приличный куш. От Джека снова отвернулась удача — вторую ставку он делал на десять тысяч. В следующий раз, криво улыбаясь, Джек поставил на кон все, что у него оставалось, и… опять проиграл.

— Ничего, — хмыкнул он, — разве это деньги? Так, видимость одна.

Несколько раз подряд мне не везло, но потом пришли три короля, и теперь у меня было фишек на восемнадцать тысяч. Коллинз явно скучал, переминаясь с ноги на ногу и глазея по сторонам. Я тоже подумывал бросить игру и вплотную заняться поисками Лоры, но тут Джек, извинившись, сказал, что на минутку отойдет. Я кивнул, не отрываясь от карт, когда же вновь вспомнил о своем «ухажере» и окинул взглядом зал, сердце мое бешено заколотилось.

Стоя возле рулетки, Коллинз разговаривал с женщиной. Но какая это была женщина! Рыжие волосы огненной лавой обрамляли ее лицо, оттеняя открытые белоснежные плечи. Высокая грудь, полуобнаженная, притягивала взгляд, очаровывая, завораживая, одурманивая. Но еще сильнее будоражили воображение ее стройные ноги. Я был не в силах отвести от нее глаз. Впрочем, разум вскоре возобладал.

Это была Лора, я почти не сомневался. Картины великих живописцев вряд ли можно спутать с грубыми подделками, так и здесь: я узнал почерк Маргарет Тревор, ее руку, ее поистине дьявольский талант.

И все же у меня оставались сомнения. Достойные мастера программирования не часто, но встречаются. Поэтому я решил не спешить, а, выжидая, продолжать наблюдение.

Долго ждать не пришлось. Коллинз и его собеседница внезапно прекратили разговор, женщина резко повернула голову в мою сторону, и наши глаза встретились.

«Да, это Лора! — понял я. — Вернее, Маргарет Тревор. Значит, она жива и здорова…»

Но внезапное оцепенение, сковавшее тело, сыграло со мной злую шутку. Я видел, как женщина вновь повернулась к Джеку, сказала несколько слов, и он, кивнув, направился ко мне. Лора же, расталкивая людей, поспешила к выходу. Мысль о том, что я могу упустить ее, придала мне сил. Я рванулся за ней. Коллинз растерянно посмотрел на меня, потом на Лору и двинулся мне наперерез. Но я его остановил, опрокинув на пол, и наступил каблуком на грудь.

— Имя? — прошипел я. — Как ее зовут?

— Лора, Лора Клейн, — заикаясь, прошептал Джек.

Я бросился к выходу, увидел, как в дверном проеме мелькнуло золотистое платье Лоры…

Но все же я успел. В последний момент.

Лора вывела на стену дома меню экстренного выхода, дотронулась до него рукой и исчезла. Не раздумывая, я последовал ее примеру и оказался в зале выбора игровых программ.

Беглянка тоже была здесь. Оглянувшись, она увидела меня и бросилась к ближайшей двери, предупредительно распахнувшейся ей навстречу. Я побежал вслед за девушкой, автоматически отметив название игры. Но его смысл дошел до меня лишь через несколько секунд, когда я оказался на опушке девственного леса со странными, доселе не виданными мною растениями. Лоры нигде не было… Пропищал сигнал начала игры, и только тут память услужливо подсказала:

— Сафари в мезозое…

— Добро пожаловать на сафари!

Я услышал эти слова, но, резко крутанувшись на месте, никого не обнаружил.

— Какой тип оружия хотите выбрать?

— Кто это? — ошеломленно спросил я.

— Ваш гид.

— Но почему я вас не вижу?

— Нет, вы меня неправильно поняли. С вами говорит сопер этой программы.

— Системный оператор? — наконец догадался я.

— Совершенно верно.

Признаться, я действительно был поражен. Системные операторы программ, с которыми мне раньше доводилось иметь дело, занимались реализацией изображений и ощущений, имитировали различные звуки и запахи, но чтобы они разговаривали! С этим я столкнулся впервые.

Компьютерная техника с невероятной быстротой движется вперед, и не всегда поспеваешь за ней, даже будучи, некоторым образом, экспертом.

— На кого вы желаете поохотиться? — вывел меня из задумчивости голос сопера. — В мезозое богатый животный мир. Понятно, все мечтают подстрелить какого-нибудь хищного динозавра. Риск, цель, азарт — целый каскад незабываемых впечатлений. К тому же вы можете заранее наметить жертву. Но обычно женщины выбирают менее опасных противников: пситтакозавров, завропельт, лаозавров, игуанодонов, тенонтозавров, стегоцеросов, стиракозавров, палеосцинкусов, протоцератопсов, анкилозавров, траходонов, эдмонтозавров, гипсилофодонов, камптозавров, эуплоцефалов, тасцелозавров, лептоцератопсов, танистофеусов, хасмозавров, зауролоф, парксозавров, струтиамимусов, манчжурозавров, трицератопсов, скалозавров, паразавров, полакантусов, нодозавров…

— Хватит! — заорал я. — У меня голова пошла кругом от этих чертовых завров.

— Хорошо, — согласился сопер, — оставим растительноядных. Ими, и вправду, занимаются только слабаки. Настоящие охотники, как я уже говорил, предпочитают сразиться с хищниками. Вы не желаете сойтись один на один в смертельной схватке с тиранозавром?

— Нет! — дрожа от ярости, прорычал я.

— Тогда, быть может, с тарбозавром или альбертозавром?

— Нет!

— Спинозавр и дасплетозавр вас тоже не устраивают? А меганозавр? — казалось, список этот никогда не закончится.

— Замолчи!

— Ладно. Тогда возьмем уж совсем маленьких двух-трехметровых хищников. Есть орнитомим, стенонихозавр, дромицейомим, цератозавр и дейноних.

Я охрип, и теперь лишь слабое шипение вырывалось из моего горла. А он все продолжал нудить:

— Не хотите охотиться на сухопутных ящеров, могу предложить морских. У нас для этого есть специальные катера, оснащенные гарпунными пушками. Как вы смотрите на то, чтобы подстрелить плезиозавра или мозозавра? Можно, конечно, сразиться с эласмозавром, тринакромерумом, тилозавром, плакодонтом, плиозавром или нотозавром. Но если и это вас не устраивает, у нас есть летающие ящеры — птеранодоны с десятиметровым размахом крыльев, рамфоринхи и птеродактили.

— Нет, нет, нет! — бессильно отказывался я.

— Ну хорошо, чего вы так волнуетесь? Давайте отправимся в юрский период, когда на Земле обитали настоящие гиганты, типа бронтозавров, диплодоков, брахиозавров и гигантозавров.

— Я не желаю охотиться, — из последних сил прошептал я.

— Вы боитесь? Напрасно. Динозавры не смогут причинить вам вреда. Даже если вы окажетесь в пасти одного из них, в реальности испытаете лишь слабый болевой шок, что-то вроде зубной боли или приступа аппендицита. Но ведь это пустяки, по сравнению с открывающейся перед вами перспективой поединка с почти настоящим динозавром.

— Да замолчи же ты наконец! Я сюда попал не для этого.

— А для чего же? — кажется, гид удивился.

— Я ищу одну женщину. Она только что вошла в эту игру.

— Это противоречит нашим правилам, — резко изменившимся тоном заявил сопер.

— То есть? — опешил я.

— Мы не можем давать вам конфиденциальную информацию.

— Почему?

— Ну, как вам объяснить? Понимаете, очень часто играющие желают справиться с каким-нибудь ящером в одиночку и не хотят, чтобы им мешали. Поэтому были введены определенные ограничения. Желание клиента для нас закон.

— Но если это жизненно необходимо?

— На этот случай в правилах есть определенный пункт. Если два и более игрока хотят объединиться, они сообщают об этом мне, и я даю координаты их местонахождения. Как зовут человека, которого вы разыскиваете?

— Лора.

— А фамилия?

— Кажется, Клейн.

— Да. Такой клиент у нас есть. Но он, вернее она, не изъявляет встречного желания.

— Вы сообщили ей, что я ее разыскиваю? — ужаснулся я.

— Разумеется.

— Разве я вас об этом просил?

— А разве нет?

— Ну, спасибо, удружили. Теперь она где-нибудь спрячется, и я черта с два ее найду. Ладно, отстаньте и не путайтесь больше под ногами.

— Дело ваше. Однако вы много потеряете, не поохотившись на древних ящеров.

— Пресмыкающиеся подождут, — злобно усмехнулся я. — Только у меня есть еще одна просьба.

— Внимательно слушаю.

— Вы можете поставить меня в известность, если Лора Клейн выйдет из игры?

— Без проблем. Это не запрещено правилами.

— Только очень прошу, сообщите мне об этом без промедления.

— О’кей, — легко согласился невидимый гид.

Я приложил руку к груди и, отвесив соперу низкий поклон, направился к лесу, однако голос меня задержал:

— Вы что, так и собираетесь бродить здесь без оружия?

Я остановился.

— Это опасно?

— А сами как думаете? — съязвил сопер.

— Ладно, — согласился я, — давайте ваш арсенал.

— Выбирайте сами.

— А что у вас есть?

— Да все, что пожелаете, кроме танков и ядерных ракет, разумеется.

— Тогда мне что-нибудь полегче и помощнее. Автомат какой-нибудь, можно в спарке с гранатометом.

— Советую скорострельный пулемет-автомат ПМ-12, — со знанием дела предложил гид.

— Пойдет, — я равнодушно махнул рукой. — Ну, доморощенные монстры, держитесь!

Сзади что-то звякнуло. Я повернулся и увидел лежащую в траве короткоствольную «игрушку» с раструбом гранатомета. Действительно, это была вещь!

Уже более часа я бродил по бурелому, потея и проклиная все на свете. Было душно и жарко, как в сауне, под ногами то и дело хлюпало, несколько раз я увязал в болотной жиже, отчего настроения совсем не прибавлялось. Комары и мухи лезли в рот, уши, глаза. Противно жужжали над головой стрекозы и жуки. Отвратительно-гадкий мир! Гадко-отвратительный!

Но если б только это. Попробуйте походить на тонких каблуках-шпильках по пересеченной местности, сплошь утыканной кустарником и деревьями. В реальном мире и обувь, и изысканное вечернее платье, в которое я был облачен, давно бы развалились, но виртуальная одежда сохраняла первоначальный вид.

В общем, я с избытком испытал на своей шкуре прелести мелового периода. О Лоре ничто не напоминало, шансы найти ее в этом ботаническом безумии стремительно катились к нулю. В конце концов мое терпение все-таки лопнуло. Грохнув о землю автомат-пулемет, я сел на камень посреди небольшой просеки, невесть кем здесь вырубленной.

— Все. Отсюда меня трактором не сдвинешь, — пыхтя, пробормотал я.

— Вызвать трактор? — съехидничал сопер.

— Угу, — кивнул я, — а еще лучше самолет.

Над головой что-то зашуршало, захлопало, гигантская тень заслонила солнце, и я, улыбнувшись, посмотрел вверх.

В тот же миг улыбка слетела с моего лица. С неба, широко раскинув крылья, пикировал летающий монстр. В одно мгновение я оценил его метровую голову с огромным беззубым клювом и костяным гребнем на макушке и, подхватив автомат, понесся к спасительному лесу.

— Что, не нравится такой самолет? — хихикнул сопер. — Не бойтесь, это птеранодон. Питается рыбой, каракатицами и рачками, вас он не съест. Так… куснет пару раз для острастки и полетит дальше по своим делам.

— Ты еще насмехаешься! — задыхаясь от бега, пробормотал я. — Я бы на тебя посмотрел, обладай ты хоть каким-то телом.

Ломая кустарник, я ворвался под кроны деревьев, считая, что теперь нахожусь в полной безопасности, но тут же нос к носу столкнулся с новой пакостью.

Это был некрупный динозаврик с костяным гребнем на спине и небольшим рогом на голове. Он стоял на задних лапах, каждая из которых имела по три пальца с большущими когтями.

— Цератозавр, — пояснил системный оператор. — Хищник.

Но я это понял и без него, когда мой динозаврик вдруг зашипел, обнажив маленькие, но острые зубы.

Я заорал, словно мне уже откусили голову, и бросился назад, к просеке.

— А автомат тебе на что? — печально вздохнул сопер, но я пропустил мимо ушей его слова.

Выбежав из леса, я облегченно отметил, что птеранодон уже исчез, и, сломя голову, побежал по расчищенной от деревьев полосе. Сзади, шурша пожухлой травой, топал цератозавр. Впрочем, радость предвкушения, пусть даже виртуального, но все-таки обеда у него была скоротечной. Я услышал треск ломаемых кустов и дикий вопль. Ну как тут было не оглянуться?

Мне стало еще хуже. Перекусив цератозавра пополам, его пожирал другой хищник, да какой! В высоту он был метров пятнадцать, метровые челюсти, вооруженные сотнями острых и больших, как ножи, зубов, работали наподобие гидравлического резака.

— Тиранозавр — это серьезно, — философски изрек сопер.

— Да заткнись ты, — зашипел я, заряжая нижний ствол гранатой.

Полыхнуло, оглушило, откинуло назад ударной волной. Тиранозавру снесло половину головы, и он, будто при замедленной съемке, начал тихонько заваливаться на бок. Открыв рот, я наблюдал, как колосс, сотрясая землю, грохнулся в листву и начал конвульсивно дергать своими огромными лапищами.

— Поздравляю! Сразу пятьсот очков! Но какова имитация? — самодовольно спросил сопер. — Видишь, кое-что и я умею.

— Где здесь можно напиться? — вытерев пот со лба, спросил я, не имея ни малейшего желания выслушивать его саморекламу.

— Двигай дальше по просеке. Там река, — недовольно проворчал системный оператор и затих.

Я же, закинув автомат за спину, двинулся в указанном направлении.

Сопер меня не обманул. Река оказалась поблизости от того места, где я подстрелил гигантского хищника. Но проблема возникла совсем по другому поводу. Вдоль поросшего камышом и осокой берега бродило десятка два динозавров. Некоторые из них достигали десяти метров в длину и ходили на задних лапах, имевших перепонки. Их большие головы венчались роговыми чехлами, вроде черепашьих, и заканчивались весьма своеобразным клювом, которым они обрывали листву и побеги кустарников.

— Это игуанодоны, — пояснил сопер, — а те, что с костяным шпилем на голове — зауролофы. Кстати, они этот шпиль используют как водолазную трубку при погружении под воду. Зауролофы относятся к отряду утконосых ящеров. Они хорошо плавают, используя широкий уплощенный хвост и передние лапы с перепонками. А еще эти динозавры примечательны тем, что имеют больше тысячи зубов, которые растут на протяжении всей их жизни, взамен изнашивающихся…

— Ты что, лекцию собрался читать? — прорычал я. — Лучше подскажи, как мне теперь утолить жажду?

— Пройдись по берегу, может, и найдешь пустынное место.

«Жаль, что ты не человек, послать бы тебя куда подальше», — думал я, пробираясь вдоль реки и старательно прячась за деревьями.

За небольшой рощицей древовидных папоротников оказался совершенно пустой песчаный пляж. Издав радостный вопль, я побежал к воде, но на половине пути внезапно осознал, что тонкий слой песка скрывает что-то хрупкое и чавкающее при каждом шаге. Я разгреб песок под ногами и увидел ровные ряды яиц.

Только этого не хватало, испуганно подумал я, оглядываясь по сторонам и с ужасом понимая, что попал в западню. Из леса выходило целое стадо динозавров. Наверное, спешили на помощь своим еще не вылупившимся детишкам.

— Ого, сколько мамаш! — прошептал я, отступая к реке под хруст ломающейся скорлупы. — Они хоть не хищные? — это я уже обратился к соперу.

— Нет. Протоцератопсы питаются растениями.

Это меня немного успокоило, хотя и не полностью, ибо ящеры все больше оттесняли меня к реке.

— Что ж, ты хотел воды? — спросил я сам себя. — Ты ее получишь.

Медленно войдя в реку, я поплыл к противоположному скалистому берегу, все время ожидая, что какая-нибудь плавучая тварь ухватит меня за ногу. Но все обошлось. Через несколько минут я выбрался на сушу, даже почувствовав некоторый прилив сил после виртуального омовения.

Одежду решил не сушить, справедливо полагая, что через несколько мгновений солнце сделает эту работу за меня. Пекло нещадно, и я еще хоть какое-то время — покуда вода не испарится совсем — мог чувствовать себя сносно.

Над головой пролетел птеродактиль, потом еще один. Рядом проползла какая-то тварь с острыми шипами на спине и хвостом-булавой.

— Скалозавр. Не опасен, — сообщил системный оператор. — А вот птеродактили покоя не дадут. Советую поискать какое-нибудь убежище.

«А может, вообще убраться отсюда к чертовой матери, — подумал я. — Можно подождать Маргарет и в зале игровых программ. Там, по крайней мере, будет спокойнее».

Однако я не знал, сколько она пробудет здесь. С ее-то возможностями… А если день-два? Нет, надо было продолжать эти безнадежные поиски, другого выхода я просто не видел.

Но она нашла меня сама. А может, все время шла следом, ожидая подходящего момента? Хотя это было не столь важно. Важно было то, что она шарахнула из какого-то оружия и чуть не испепелила меня вместе с огромным валуном, в тени которого я укрывался. Через секунду, уже скатившись в овражек, я пытался перевести дух. В том, что меня обстреляла именно Маргарет, сомневаться не приходилось — кому еще в этой игре нужна моя скромная персона?

— Что за базуку ты ей дал?

— Бластер, — спокойно ответил сопер.

— Что-о?

— Ну, лучемет, — пояснил он. — Фантастическое оружие, не существующее в реальности.

— Та-а-ак, — протянул я, угрюмо разглядывая свой автоматик-пулеметик. — И что мне теперь прикажете делать?

— Не знаю. Такое случилось впервые. Неожиданность. Классифицировать ее можно как Р-17/9. Наверное, лучше всего экстренно выйти из игры.

Предложение казалось заманчивым. Но я уже был слишком близок к цели…

— Нет, так не пойдет. Тогда я ее потеряю.

Надо было выкурить Лору-Маргарет из ее убежища, сделать так, чтобы она сама захотела выйти из игры.

Я осторожно выбрался из впадины и залег за камнем. План, конечно, был хорош, вот только я не знал, где прячется Лора, ведь в этих скалах могла укрыться целая дивизия СС «Мертвая голова» вместе с танками и обозом.

Но меня выручили милые «птички». Потеряв из виду мою персону, птеродактили нашли себе новое занятие, кружась над одним и тем же местом, явно чем-то или кем-то заинтересованные.

Туда я и пальнул из гранатомета.

Взорвалось. Полетели каменные брызги, а меня откинуло назад, да так стремительно, что я не успел сообразить, что под моими ногами уже ничего нет.

Я шлепнулся на что-то твердое и бугристое, но, главное, ШЕВЕЛЯЩЕЕСЯ! И это шевелящееся вдруг понеслось во весь опор вниз по склону.

Оправившись от потрясения, я с прискорбием осознал, что сижу верхом на каком-то чудовище пятиметровой длины, сплошь покрытом костяными щитками и выростами.

— Эуплоцефал, — назидательно сообщил системный оператор. — Пожалуй, последнее, что вы увидите в этой игре.

— Почему?

— Лора Клейн только что покинула «Мезозойское сафари».

— Так… — пробормотал я, выводя прямо на спину эуплоцефал а меню экстренного выхода.

Но я опоздал. В зале выбора игр Лоры уже не было. Зато я увидел другое, отчего мне стало не по себе.

На потолке медленно затухало основное меню, и в нем не было надписи ВЫХОД. Это означало лишь одно: Маргарет воспользовалась именно этой командой.

Я сидел в небольшом баре и задумчиво потягивал пиво из запотевшего бокала. Ошеломление открытием, сделанным несколько часов назад, уже прошло, и теперь я мог трезво рассуждать.

Мисс Тревор, уйдя в виртал, не покончила с этим миром, она нашла не только способ вхождения в виртуальную реальность, но и пути выхода из нее. Чего-то подобного я подсознательно ожидал: Маргарет включила свой «саркофаг» почти неделю назад, а максимальный срок пребывания в виртале не превышал пятидесяти часов. После этого врачи бессильно разводили руками. Где находилось ее реальное тело? Это знал только Господь Бог. Ну и сама мисс Тревор, конечно…

Впрочем, не исключено, что Маргарет поместила тело в виде информационного пакета в буферный сегмент своего нового «саркофага». Не нашел же я его в старом. Но не буду гадать. Необходимо отыскать мисс Тревор, а с ней и ответы на все вопросы. Однако поисками пусть занимается полиция во главе с Хэлтропом. Кстати, надо бы ему сообщить обо всем…

Я спросил бармена, где находится телефон, и, набрав номер, услышал в трубке хриплый голос:

— Хэлтроп на проводе.

— Это Хопкинс.

— Ты вспомнил о старинных телефонах? — хмыкнул лейтенант. — Мой уже года три стоит без дела.

— Тут нет компьютера, — буркнул я в трубку.

— А почему у тебя такой невеселый голос?

— Чему радоваться? — вяло поинтересовался я.

— Пусто?

— Да нет, наоборот. Я нашел ее.

Представляю, как Хэлтроп подпрыгнул на своем стуле.

— Где?! Где она? — заорал он, оглушая меня своими воплями.

— Не знаю.

— Как, не знаешь? Ты же сказал, что нашел ее.

— Да, — неохотно признался я. — И потерял.

— Черт побери, — выругался Хэлтроп. — Мы здесь с ног сбились, опрашиваем кучу народа, всех, кто мало-мальски знаком с Тревор, объявили общий розыск, разослали ее фотографии…

— Ты же знал, где ее надо искать.

— Знал… Но и ты меня пойми. Слишком уж фантастичной выглядит твоя гипотеза.

— Ясно, — вздохнул я. — Однако история оказалась еще более фантастичной, чем мы предполагали.

— Не понял…

После моего рассказа лейтенант долго молчал. Я слушал шуршание и шорох, раздававшиеся в телефонной трубке, и лениво представлял, как мой шоколадный друг озадаченно чешет в затылке. И тут мне в голову пришла мысль, от которой даже в висках защемило. А что если Маргарет с помощью виртуальной реальности изменяет свою внешность? Гениально до безумия! Ее физическое тело вошло в виртуальность, где было заменено личностной матрицей Лоры, и теперь уже в реальность могла вернуться не дурнушка Тревор, а красавица Клейн.

— Алло, — донесся до меня голос Хэлтропа. — И что ты предлагаешь?

— Все очень просто. Можете начинать поиски сначала. В новом направлении.

— Ты что, спятил?

— Нет, — успокоил его я.

— Тогда объясни толком, в чем дело? Ни черта не понимаю.

— Вы не того ищите. Маргарет Тревор, скорее всего, больше не существует.

И я рассказал Хэлтропу о невеселых результатах моих размышлений.

— Значит, надо искать Лору Клейн, — задумчиво констатировал Хэлтроп, выслушав меня.

— Да. Но не забывай, она может скрываться под другим именем или вообще иметь другую внешность, если у нее есть запасные личностные матрицы. Хотя это маловероятно, ведь на их создание уходят месяцы. В свой буферный сегмент она попасть не может.

— А если она планировала «исчезновение» достаточно долго и успела все подготовить?

— Тогда не знаю. Постарайтесь выйти на продавцов компьютерных терминалов. Думаю, это поможет.

— Так и сделаем. Приезжай в полицию, составим компьютерный образ новой личности мисс Тревор.

— Ты прав. Это может пригодиться.

— Вот видишь, и мои мозги на что-то сгодились, — сказал Хэлтроп. — Ладно, жду.

Я повесил трубку, расплатился с барменом и вышел на улицу. Стоял тихий погожий вечер. Служащие бесчисленных контор ожидали звонка, знаменующего конец рабочего дня, а ночные увеселительные заведения еще не думали открываться. Было то прекрасное время затишья, когда на улицах почти нет прохожих, а автомобильные дороги совершенно пусты.

Я сел в свой «крайслер», завел мотор и поехал по Пятой авеню до пересечения ее с 42-й улицей. Там я свернул направо и повел машину к штаб-квартире ООН, минуя центральный вокзал и трехсотпятидесятиметровый Крайслер-билдинг. Но, не доезжая здания Секретариата ООН, рядом с которым размещался департамент полиции, внезапно остановил машину. Кажется, теперь я знал, как найти Маргарет Тревор…

Ближайший комп я нашел в небольшой нотариальной конторе, сделал запрос в банк данных и, подождав несколько секунд, получил ответ. Это была карта охвата местной компьютерной сети. Сделав распечатку на принтере, я сунул ее в карман и, поблагодарив хозяина конторы, вышел на улицу.

Мой план был до смешного прост. Мисс Тревор продолжала пользоваться прежней сетью. Видимо, ее это вполне устраивало. К тому же зачем ей нужны лишние затраты на выход в интерсеть, ведь она не рассчитывала, что кто-то сможет ее найти. Представляю, какой шок испытала Маргарет в «Лас-Вегасе», когда увидела одну из своих виртуальных личностей. Тем более, она представления не имела, кто под ней прячется…

Свои расчеты я основывал на том, что, будучи игроком, она вряд ли станет довольствоваться развлечениями, которые может ей предоставить «саркофаг», ведь в них не было ощущения риска и настоящего азарта. Следовательно, Маргарет (или теперь Лора) наверняка играет и в настоящей жизни.

Оставалось свести концы воедино. Если мисс Тревор продолжала пользоваться прежней компьютерной сетью, значит, она и теперь живет в том же районе Нью-Йорка, причем довольно небольшом, охватывающем лишь крохотную часть Манхэттена. Отсюда вытекало предположение, что вряд ли она станет ездить на другой конец города, чтобы развлечься в казино. Получив в нотариальной конторе карту локальной сети, я теперь мог определить, в каких игорных домах вероятней всего встретить мисс Тревор. Для этого необходим был лишь видеофонный справочник, который можно найти в любой переговорной кабинке.

На поиски ушло не больше трех минут. Я быстро пролистал адреса казино и отметил, что в нужном районе их всего три. Наиболее известный располагался в Гранд-отеле…

И я еще раз вспомнил маленького лысенького человечка Арчибальда Тревора и его слова: «Встретил эту вертихвостку в казино Гранд-отеля и увидел ее глаза…»

Теперь я был уверен, что иду по верному следу.

Но в казино я попал лишь через два часа. Было ясно, что надо торопиться: Хэлтроп, не дождавшись меня, начнет действовать, я же не мог позволить ему опередить меня. И все же я съездил домой и сделал то, что должен был сделать с самого начала — уничтожил блок, созданный Маргарет. Зачем? Слишком много в нашем мире жадных рук. А их обладатели очень редко обдумывают последствия своих поступков…

Теперь я сидел в баре Гранд-отеля и успокаивал нервы солидными дозами виски. Иногда меня подмывало подняться на этаж выше, но каждый раз я сдерживался, понимая, что еще слишком рано.

Но вот шум из игорного зала стал доноситься и сюда. Я встал и, стараясь казаться спокойным, поднялся в казино, где сразу же отыскал место менее освещенное, чем остальной зал. Здесь я и устроил свой наблюдательный пост, заплатив одному из служащих за то, чтобы меня не тревожили.

Четыре часа я наблюдал за игрой, за радостными, а чаще хмурыми лицами игроков, и с каждой минутой мои надежды все больше таяли. Маргарет так и не появилась. Неужели расчеты оказались ошибочными?

«Просто сегодня не повезло, — успокаивал я себя, — значит, повезет завтра».

Но я знал, что «завтра» не будет. Утром я пойду к Хэлтропу, расскажу ему какую-нибудь небылицу, объясняющую, почему не приехал сегодня, и составлю компьютерную модель внешности Лоры. Пусть даже ложную. Теперь это не имело значения. Я совершил ошибку раньше, когда рассказал лейтенанту о Лоре Клейн. Если она в реальности не изменила свою фамилию, они отыщут ее в два счета. Я же так и не успею с ней поговорить.

С такими невеселыми мыслями я спустился вниз и через огромный холл направился к выходу.

Не знаю, что это было — провидение Господа или вмешательство дьявола, но какая-то сила развернула меня и направила к стойке, за которой застыл в ожидании клиентов портье.

— Чем могу служить? — спросил он, едва я приблизился к нему.

— Ищу одну женщину, — пояснил я. — Она вполне могла остановиться в вашем отеле…

— Не сомневаюсь. У нас высокоразрядное заведение, одно из лучших в мире. Как, вы говорите, ее имя?

— Лора Клейн, — поколебавшись мгновение, ответил я.

Администратор открыл книгу регистрации, перевернул несколько страниц и радостно возвестил:

— Мисс Клейн! Пятьсот тринадцатый номер. Выйдите из лифта и по коридору направо.

Вот и все. Мышеловка захлопнулась.

Но почему-то радости я не испытывал. Наоборот, чувствовал какое-то опустошение и тревогу.

Я поднялся на пятый этаж и без особых проблем отыскал нужный номер. На мой стук ответил приятный женский голос:

— Кто там?

— Администратор, — соврал я. — Небольшая формальность, мэм.

— Сейчас. Я только оденусь.

Через несколько минут дверной замок щелкнул, и я увидел Лору. Лору Клейн. На ней был легкий халатик, плотно облегающий стройную фигуру, влажные рыжие волосы были стянуты назад.

— Простите, — удивленно сказала она, рассматривая мое лицо, — но что-то раньше я вас здесь не видела.

— Меня только вчера приняли на работу, — снова солгал я. — Можно пройти?

Лора отошла в сторону, пропуская меня в свои шикарные апартаменты.

— О какой формальности идет речь?

Я внимательно посмотрел на нее и закрыл за собой дверь.

— Это сущий пустяк, мисс Тревор.

Стоит отдать ей должное. Она даже не побледнела, только глаза ее, сузившись, стали похожи на две прицельные планки.

— Вы, по-моему, ошиблись. Моя фамилия Клейн, — отчеканила женщина.

Я сел в широкое кресло и закинул ногу на ногу.

— Нет, Маргарет, я не ошибся.

— Что ж, пусть будет по-вашему, — спокойно ответила она и тоже присела на огромную кровать, застланную шелковым покрывалом.

— Я знала, что рано или поздно кто-нибудь ко мне придет, точнее, поняла это, когда увидела вас в «Лас-Вегасе». Это ведь вы были в облике Элизабет?

— Да.

— Значит, я тогда не ошиблась… А в первый момент даже растерялась. Очень уж дико увидеть себя со стороны, — она изящно потянулась к трюмо и достала из портсигара тонкую сигарету.

— И потому решили избавиться от меня в «Мезозойском сафари»? — я галантно протянул ей зажигалку.

— Глупости. Вы ведь знаете, что в виртале погибнуть невозможно.

— Но зато можно получить хорошую нервную встряску, — потер я ноющий бок.

— Кстати, вы тоже поступили не лучшим образом. У меня до сих пор болят глаза от вспышки. Чем это вы меня так?

— Неважно.

— Не хотите говорить, не надо, — небрежно бросила Лора. — Меня это, признаться, не очень интересует.

— Конечно, — согласился я. — Вас больше волнует вопрос: какова цель моего визита?

— Вы довольно проницательный человек, — усмехнулась мисс Тревор.

— Вас разыскивает полиция.

Реакция была такой, как я и ожидал. Маргарет перестала улыбаться и пристально посмотрела мне в глаза.

— Хорошо. Я вижу, дело зашло слишком далеко. Хватит ломать комедию, — она затушила едва начатую сигарету.

— Давно пора, — согласился я.

— Чего вы хотите?

— Я?

— Да! Да! Вы!

Маргарет начала нервничать, но, наверное, и я вел бы себя так же, окажись на ее месте.

— Мне нужно многое, — медленно, обдумывая каждое слово, начал я, — или, быть может, все, смотря с какой стороны поглядеть. Я хочу предложить вам сделку: вы навсегда исчезаете из города и больше ни разу не попытаетесь воспользоваться своим изобретением, а также никому не расскажете о нем. Взамен я дам вам возможность скрыться, пока сюда не нагрянула полиция.

— Заманчивое предложение, — улыбнулась Маргарет. — Но вы слишком наивны, если думаете, что я оставлю свой биоэнергетический преобразователь в ваших руках.

— Вы говорите о дополнительном блоке к «саркофагу»?

— Да, — янтари глаз в очередной раз сузились.

— Не волнуйтесь, я его уничтожил несколько часов назад.

— Что? — она посмотрела на меня, а потом громко расхохоталась.

— Сумасшедший! Эта штука стоит миллиарды долларов. Да что там миллиарды, она бесценна! Вы даже представить не в состоянии, что может дать преобразователь разумному человеку!

— Кое-что уже представил.

— Не думаю. Хотя какое это имеет значение? Я не принимаю вашего предложения, но хочу поблагодарить за работу, которую вы проделали вместо меня.

— Что вы имеете в виду?

— Я сама должна была позаботиться о преобразователе на Парадиз-авеню. Но этот чертов грузовик… Короче, «Лора Клейн» провалялась в больнице несколько дней и дала вам шанс.

— Так вот почему работал «саркофаг».

— Да. Я собиралась вернуться и уничтожить следы. К сожалению, не все, что мы хотим, получается.

— Но теперь у вас есть другой терминал и другой преобразователь?

— Конечно, — она издевательски улыбнулась.

— Где он?

— В соседней комнате.

— Я хочу, чтобы вы уничтожили дополнительный блок и все чертежи, которые у вас есть. Не думаю, что всю информацию вы способны хранить в памяти…

— Вы слишком много на себя берете, — ее голос звучал почти спокойно, женщина сумела взять себя в руки.

— А вы не боитесь полиции?

— Полиции? — Маргарет рассмеялась. — Что она может мне сделать? Я не преступница и даже не Маргарет Тревор. Я — мисс Лора Клейн, и пусть кто-то докажет обратное.

Черт возьми, она была права! Я и впрямь ничего не мог сделать, даже если Хэлтроп окажется на моей стороне. Стоит просочиться в свет хоть малейшей информации — и этим делом займется ФБР, ЦРУ или кто там еще. А шила в мешке не утаишь. Это будет означать конец всем нам. Реальный мир разлетится на тысячи иллюзорных мирков, ведь большинство людей на этой планете — отчаявшиеся.

И теперь сдали нервы у меня.

— Послушайте, Маргарет. Разве вы не понимаете, что своим изобретением можете навредить человечеству? Так навредить, что оно просто прекратит свое существование.

— Человечество? А мне плевать на него. Оглянитесь вокруг, кого я должна жалеть? Таких, как мой дядюшка или миссис Куински? — ее передернуло. — А меня кто жалел? Я с детства жила почти на самом дне и, если бы не моя отвратительная внешность, давно бы оказалась на панели. Да, я закончила колледж, но только я знаю, чего мне это стоило!

Разговор не имел смысла. Я чувствовал это. Молодая умная девушка оказалась циничной, расчетливой стервой. Обычная история… И все же я не оставлял попыток достучаться до ее разума.

— Вот видите, вам тоже пришлось туго. Такова жизнь. Но какой бы она ни была, она все же прекрасна. Разве стоит уничтожать ее?

Губы Маргарет искривила презрительная ухмылка.

— Вы читаете мне мораль? Это смешно. Весь мир живет по жестоким законам. Или, быть может, я ошибаюсь?

Я не ответил, да и что я мог ей сказать.

— Ладно. Я устала слушать ваш бред. Убирайтесь отсюда, или я позову служащего отеля.

— Хорошо, — сказал я, не собираясь уходить. — Пусть безумцы исчезнут в виртуальных мирах навсегда. Они сами сделают свой выбор. Но подумайте о нормальных людях, которые не променяют этот мир ни на какие блага. Или о преступниках, безнаказанно уходящих от правосудия, изменяя свою внешность.

— Не я придумала виртуальную реальность, — пожала плечами Маргарет.

— Да, не вы. Но самое страшное, что ни вы, ни я и никто на свете не может ее отменить. Ваше же изобретение пока только ваше, потому…

— Довольно! — закричала Маргарет. — Мне надоели цитаты из дешевых книжонок. Убирайтесь вон!

Я устало потер виски ладонями.

— И не подумаю, даже если сюда сбежится вся служба безопасности отеля.

— Что ж, — мисс Тревор мрачно посмотрела на меня, — вы сами этого добивались…

Она подняла подушку, лежащую в изголовье кровати, и я увидел странный серебристый предмет, очень похожий на короткоствольный автомат, только без курка. Вместо него на рукоятке был установлен целый ряд кнопок.

— Что это? — изумился я.

— Бластер, — криво усмехнувшись, пояснила Маргарет.

И тут я понял, что все, чего я боялся раньше, было сущими пустяками, по сравнению с этим. Теперь все стало на свои места, а ведь я должен был догадаться раньше!

С помощью своего преобразователя мисс Тревор переводила физические тела из материального мира в виртуальный и обратно. А значит, она вполне могла использовать и другую часть этой программы, перенося предметы, существующие в компьютерной реальности, в наш мир.

Я почувствовал, как все леденеет у меня внутри. Не надо войн, не надо атомных бомб. Вот оно — предвестие Армагеддона!

Потом я увидел ствол бластера, направленный мне в живот. Я резко выпрямился и выбил оружие из хрупкой руки Маргарет. Лучемет, несколько раз кувыркнувшись в воздухе, упал у моих ног. Маргарет громко вскрикнула и, как дикая кошка, прыгнула вперед. Но я опередил ее и подхватил бластер с пола. Тонкий бесшумный луч ярко озарил комнату.

Я повернулся и, подойдя к двери, закрыл ее на ключ. Затем прошел в другую комнату, отсоединил от «саркофага» преобразователь и сжег его из бластера. Сам лучемет я разнес на мелкие кусочки тяжелой металлической пепельницей и лишь тогда перевел дух.

На душе было муторно, но я понимал, что иначе поступить не мог. Склонился над Маргарет и перевернул ее на спину. Она не дышала…

В дверь громко постучали.

— Мисс Клейн, к вам полиция, — это был голос администратора.

Я поднялся с колен.

— Она никуда не выходила, — раздался шепот из-за двери. — Может быть, мисс сейчас с тем мужчиной?

Снова раздался стук.

— Хопкинс, вы там? — донесся до меня голос Хэлтропа. — Откройте! Полиция!

Я сидел на кровати и тупо смотрел в пол. Делать ничего не хотелось, странная апатия овладела мной.

Что-что, а выломать дверь полицейские смогут и сами…

Эдвард Лернер

ПРИСУТСТВИЕ РАЗУМА

Глава 1

Шлеп!

Ярко-красный мяч отскочил с убедительным стуком, хотя ракетка продолжала движение, очевидно, не встретив на пути никакого препятствия. Дуг Кэри поспешно вытер пот со лба левой свободной рукой, не отводя от мяча прикрытых очками глаз. Как и было задумано, мяч прошел сквозь полупрозрачный зеленый треугольник, подвешенный в вертикальной плоскости, делившей корт пополам. Мяч мгновенно удвоил скорость.

Увидев это, противник, переминавшийся на другом конце корта, досадливо крякнул и рванулся вперед. Джим Шульц успел поймать мяч самым краем ракетки и ловко перекинул назад через зеленую зону. Мяч вновь удвоил скорость. Дуг беззлобно выругался, тщетно пытаясь достать мяч, тот пролетел мимо, почти коснулся пола, срикошетил сначала от задней, потом от боковой стены и навеки исчез из поля зрения, как только ударился о площадку, так и не дождавшись прикосновения ракетки Дуга.

— Здорово! — пропыхтел он.

Джим махнул ракеткой в знак признательности и отлепил от тела пропитанную потом майку.

— Пуск! — крикнул он, и новый красный мяч материализовался прямо из воздуха. Джим шлепнул мячом о среднюю плоскость корта, едва не зацепив дрейфующую фиолетовую зону тройной скорости. Неускоренная подача оказалась чистой конфеткой: Дуг легко принял мяч и безжалостно отбил через фиолетовую зону. Красное пятно пронеслось мимо Джима в коричневую «мертвую» зону на задней стене, откуда потерявший силу инерции мяч свалился на пол, как кирпич. И тут же исчез.

— Давай!

Очередной красный мяч появился неизвестно откуда — на этот раз по призыву Дуга, который покрутил ракеткой и резким, крученым ударом послал его противнику. Мяч пересек корт и как-то неуклюже отскочил от пола и боковой стены.

Джим в грациозном пируэте достал мяч из дальнего угла и небрежно взмахнул ракеткой. Мяч лениво поплыл к середине корта, нацеленный точно на «мертвую» зону, висевшую в нескольких дюймах от пола.

Дуг метнулся в центр корта, игнорируя предупреждение, последовавшее немедленно, как только он пересек разметку. Отчаянно размахнувшись, он нацелился ракеткой в небольшой просвет между коричневой зоной и полом. И промахнулся: обод ракетки легко прошел сквозь вертикальную плоскость, делившую корт пополам, но ручка с глухим стуком застряла. Громкий неодобрительный рев заглушил тяжелый вздох Дуга. И подлая ручка исчезла, стоило ему уронить ракетку.

— Черт, до чего больно!

— Ты в порядке?

В ответ Дуг скорчил гримасу, потирая левой рукой правую, чуть пониже локтя. Потом прижал большой палец к пятну на предплечье, весьма похожему на родимое, и был вознагражден немедленным щелчком.

— Думаю, на сегодня хватит. Если ты так уж брезглив, не смотри, — выдавил он сквозь стиснутые зубы, очевидно, вне себя от досады. Схватив правую руку левой, он быстро повернул ее. Правая кисть отскочила, после чего Дуг, осторожно поместив ее на пол, принялся энергично массировать поврежденное место.

— «Ой», — это именно то междометие, которое наиболее точно выражает мои чувства!

Джим вышел в центр корта. Капли пота сбегали по лицу и поблескивали на подбритых усиках. К тому же он обзавелся длинными бачками. Последний из могикан давно забытой моды во всей западной цивилизации.

— Я могу чем-то помочь?

— Не-а, — рассеяно буркнул Дуг. Приятель ткнул пальцем в светящиеся на потолке цифры.

— Без двенадцати десять. Я уже опаздываю. Позвоню вечером. Абракадабра.

Последнее слово относилось к корту. Джим исчез так же бесследно, как раньше мячи, но с дополнительным эффектом в виде облака белого дыма.

— Абракадабра, — согласился Дуг. Половина комнаты Джима немедленно испарилась, обнаружив при этом центр корта — стену, так грубо прервавшую игру. Дуг долго изучал четвертьдюймовую канавку в штукатурке — явное доказательство того, как подвело его восприятие глубины. Виртуальный теннисный матч с реальными разрушениями. Вот ремонтная служба обрадуется!

Дуг вздохнул, потянулся к велкро — застежке своих игровых очков… и промахнулся.

Левой рукой он действовал куда ловчее. Цветные секторы, плавающие по комнате: мерцающее счетное табло, разделительные линии на полу, словом, все эфемеры, — растаяли. Теперь его окружали унылые белые стены, оживляемые лишь стеклянными окошечками встроенных миникамер и тонким контуром точно пригнанной двери.

Дуг осторожно положил управляемые компьютером очки, хотя их линзы на жидких кристаллах и стереодинамики вовсе не были такими уж хрупкими, и только потом вставил на место протез. Оставалось надеяться, что неловкий удар ракеткой не повредил конечность. Ладно, скоро он это узнает.

Дуг взглянул на ручные часы. Да, он опаздывает. Работа — вернее, самая прозаическая ее часть — зовет на трудовой подвиг.

Из лаборатории виртуальной реальности Дуг направился в свой офис. Табличка с лазерной гравировкой на двери утверждала, что здесь сидит начальник Отдела разработок нейронных интерфейсов. По дороге он остановился у стола секретарши, чтобы поправить галстук. Было бы крайне удивительно, если бы галстук сидел ровно. Больше никаких сюрпризов на сегодня!

Отражение в стекле перегородки показало высокую, хорошо сложенную фигуру, пусть и не столь худощавую, как хотелось бы его владельцу. Да ладно, сто восемьдесят пять фунтов при шести футах двух дюймах роста совсем не так уж плохо. Густые непокорные волосы цвета воронова крыла, если не считать легкого серебристого налета на висках, все еще влажные после душа. Самой выдающейся чертой был нос, чересчур большой, на вкус Дуга. Орлиный, — подбодрил он себя. Как у царя птиц.

Легкий намек на ироническую улыбку мелькнул в уголках его губ и тут же пропал. Интересно, у какого это орла на клюве такой горб?!

Он вошел в офис. Там уже ожидала посетительница, от нечего делать рассматривающая корешки книг на полке. Услышав шаги, она повернулась к нему.

Это было первое собеседование Черил Стерн в «БайоСайКорп».

Дуг, застигнутый врасплох, ошеломленно моргнул. Каскады волнистых каштановых волос обрамляли лицо, на котором сияли широко расставленные зеленовато-карие глаза, удивительно гармонирующие с курносым носиком и чувственным ртом. Правда, приветливая улыбка казалась вымученной, словно ее обладательница отвыкла улыбаться. Зато девушка была стройной и, насколько он прикинул, около пяти футов ростом. Все вместе выглядело крайне привлекательно. Дуг незамедлительно почувствовал угрызения совести при воспоминании о

Холли, и поэтому преувеличенно вежливо предложил даме стул, прикрыл дверь и поспешил спрятаться за письменным столом. Ее заявление лежало перед ним в канцелярской папке. Он постарался сосредоточиться на резюме претендентки. Именно резюме, как он сурово напомнил себе, было причиной собеседования.

— Спасибо, что пришли, Черил. Надеюсь, вы без труда нашли дорогу.

— Ваша секретарша все прекрасно объяснила. Наверное, ей это часто приходится делать.

Довольно остроумный способ узнать, много ли у соискательницы конкурентов!

Дуг заметил, что она балансирует на самом краешке стула, и попытался дружелюбно улыбнуться.

— Пока у нас нет вакансий. Вы, разумеется, знаете, как мало персонала занято в области нейронных интерфейсов. Но когда такое резюме, как ваше, оказывается у меня на столе, я считаю своим долгом поговорить с его отправителем. Если вы столь талантливы, как оно гласит, я сумею выбить для вас место.

Черил немного расслабилась, но ничего не ответила.

— Давайте начнем с одного из тех незамысловатых вопросов, которые соискатели почему-то ненавидят. Обычно я задаю его первым, прежде чем повести кандидата обедать. Таким образом, претенденту удается поесть спокойно. Почему бы вам не рассказать немного о себе?

Вскоре стало ясно, что она не собирается выкладывать ничего сверх того, что уже наличествовало в резюме.

— Пожалуйста, простите меня, Черил, но я все-таки хотел бы побольше узнать о том, что вы ждете от этой работы. Скажем, почему вы обратились в «БайоСайКорп»?

Но только после нескольких попыток ему удалось заглянуть за плотно прикрытую дверь.

— … и нейронные интерфейсы просто притягивают меня! Когда я размышляю о возможности непосредственной связи человеческого мозга с компьютером, воображение просто пасует. Разумеется, мне знакомы все обычные прогнозы: управление сложным оборудованием со скоростью мысли, телепатическое сообщение между двумя людьми, использующими компьютер в качестве промежуточного звена. Но это всего лишь эмпирика, а каковы будут последствия? Нейронные интерфейсы могут иметь такое же влияние на цивилизацию, как и промышленная революция.

— Однако мы здесь работаем не только для этого.

— И для этого тоже. Надеюсь.

— Что же, первый шаг сделан, — заключил Дуг. — Не возражаете, если я вкратце объясню, чем мы занимаемся тут, в маленьком уголке «БайоСайКорп»?

— Буду счастлива.

— Что же, начнем. Фигурально выражаясь, учимся ходить, прежде чем побежим. Человеческий мозг — самый сложный орган для нейронной инженерии, но это мы уже знаем, верно?

Черил с готовностью кивнула, чтобы заполнить паузу.

— Истина заключается в том, что мы, люди, до сих пор не можем понять, как работает мозг. И даже близко не подошли к расшифровке кода. Поэтому БСК пытается объединить компьютер с куда более простой структурой нервных клеток.

— Но, скажем, вы соединили низшую форму жизни с компьютером. Как вы узнаете, началось ли «общение»?

— Кто сказал о низших формах жизни?

Он насладился секундой удовлетворения при виде ее ошеломленного лица, но тут же смягчился. И поднял правую руку, упорно думая о своей кисти. Протез, управляемый компьютером, повернулся на все триста шестьдесят градусов: шов на запястье был невидим Черил под манжетой рубашки. В тишине комнаты Дуг услышал жужжание мотора: причуда проводимости звука через его тело.

— Вы связаны с нервной системой!

Ее глаза восторженно расширились.

— Поразительно!

Но тут до девушки дошел другой аспект откровения Дуга.

— О, мне так жаль! Я несколько увлеклась технологической стороной дела. Поверьте, я вовсе не хотела смеяться над вашим… э…

— Не стоит извиняться, Черил, — сухо заметил Дуг.

Девушка замялась:

— И все-таки как вы это делаете?

— Будильник в моем желудке прозвенел десять минут назад. Может, прервемся на ланч и продолжим позже?

— Согласна.

После ланча и собеседования с Черил Дуг занялся прямыми обязанностями начальника, пройдясь по своим владениям.

Пока он обедал, произошла атака. Но им повезло. Хакер оказался дилетантом: программа была неуклюжей и легко разгадывалась. То есть легко разгадывалась в Агентстве защиты компьютерных сетей — федеральной антикризисной организации, отважно и довольно успешно боровшейся с «неуклонно растущим числом попыток взлома компьютеров».

В этот день вирус попался новенький, с иголочки. А следовательно, неизвестный и невидимый для средств защиты самой компании. Но веб-сайт агентства уже насчитал восемнадцать атак. За внешне невинным всплывающим призывом «Разъединяйтесь» скрывалось намерение стереть память захваченных компьютеров. Должно быть, недавняя инфекция: резервные файлы были нетронуты.

На этот раз пронесло. Интересно, повезет ли в следующий.

Глава 2

Внутренности Черил скрутило узлом от страха, стоило ей приблизиться к вестибюлю БСК.

Она не понимала причины своих опасений. Оба собеседования прошли хорошо, и Дуг достаточно быстро предложил ей работу. Похоже, она сразу поладила со своим новым боссом. Может, в этом и проблема: она не хотела слишком ладить со своим новым боссом, потому что знала, какое впечатление производит на мужчин. Но когда это случалось на работе… Впрочем, вне работы она никогда не находила времени на развлечения. Да это ее и не волновало.

Перебирая в памяти подробности собеседований, она поняла, что ни Дуг, ни его подчиненные, среди которых, кстати, не было ни одной женщины, кроме секретарши, не позаботились серьезно поговорить с ней. Вместо этого они целиком сосредоточились на восхвалении «БайоСайКорп». Почему они так стремились нанять ее?

Когда она спросила Дуга об этом, тот вместо ответа вытащил из стопки толстый скоросшиватель, бегло пролистал содержимое, вытащил несколько документов и торжественно плюхнул на книгу записи. Уголки страниц загнулись от частого перелистывания, на полях виднелись бесчисленные пометки ручкой и красным маркером.

Черил поняла, что он ничего не скажет. Она подняла копию статьи из «Ученых записок по нейронной компьютеризации». Девушка хорошо знала содержание, поскольку сама ее написала.

Она просмотрела остальные копии и обнаружила, что была автором или соавтором каждой статьи. Похоже, ее новый босс отыскал и изучил каждую ее публикацию в журналах научных обществ. Потрепанный вид статей красноречиво говорил о том, что интерес к ее работе возник задолго до резюме.

Дуг наблюдал за ней. Глаза его весело поблескивали.

— Могу с абсолютной убежденностью заявить, что восхищаюсь исключительно вашим умом.

Она не могла не заметить, что в каком-то свободном от эмансипации уголке мозга поселилась невольная обида.

Как обычно, в полдень по будним дням кондоминиум был почти пуст. Первые стоны, разносившиеся через лестничные пролеты по коридорам, остались незамеченными. Но стоны становились все громче, настойчивее и уже были слышны по всему зданию. Молодая мать обеспокоенно глянула на своего трехлетнего малыша, который пока не проявлял ни малейшего интереса к предательским звукам, и на всякий случай включила телевизор. Проходивший почтальон улыбнулся, вообразив пикантную сцену. Лен Робертсон, метеоролог Национальной службы погоды, который эту неделю работал во вторую смену, натянул на голову подушку в напрасной надежде снова заснуть.

Стоны еще усилились и на этот раз казались почти зловещими. Был в них некий намек на скорбь… а потом и на боль, по крайней мере, именно так предполагало неразборчивое жалобное бормотание. Смущенная мать подхватила сына и унесла протестующе вопившего малыша под предлогом срочного дела. Робертсон, брезгливо морщась, отбросил одеяло и накинул халат. В холле второго этажа он встретил столь же озадаченного почтового служащего.

Метеоролог уже собирался вызвать полицию, когда неопределенные стоны перешли в мучительный вопль. Ему сразу припомнилось давнее ужасное преступление, когда в Милуоки маньяк-каннибал в своей квартире пытал и убил несколько человек. Нет времени дожидаться полиции. Робертсон поспешил к себе за револьвером, мирно покоившимся в ящике прикроватной тумбочки. «Позвоните «911», — крикнул он на ходу, не задерживаясь, чтобы посмотреть, выполнен ли приказ.

Пустые коридоры звенели воплями. Но на котором этаже?

Он бросился через запасной выход на лестницу, где крики эхом отдавались от стен. Ничего не понять. Неужели это наверху?

Постепенно Робертсон стал разбирать слова:

— Убирайся! Убирайся! ПРОВАЛИВАЙ!

Когда он осторожно пробрался в коридор третьего этажа, слова снова перешли в невнятный визг.

Который несся из триста двадцать второй, где жил мистер Чернер.

Куда подевалась полиция?!

Метеоролог даже не остановился. Не попытался задуматься над тем, что делает. Просто налег плечом на хлипкую дверь. Дерево с сухим треском поддалось. Робертсон, бессознательно подражая полицейским из телевизионных сериалов, стал дергать пистолетом из стороны в сторону.

— Прекратить!

Но визг продолжался.

Робертсон в ужасе увидел, как Чернер, находившийся до его появления в полном одиночестве, исторг из глотки очередной нечеловеческий вопль. С его лица свисали окровавленные лохмотья плоти. Глаза Чернера, округлившиеся и неестественно выпученные, смотрели в пустоту.

— Все в порядке, — с трудом выдавил Робертсон. — Теперь все в порядке. Вы в безопасности.

Быстро приближавшийся вой сирен должен был ободрить метеоролога, подтвердив его правоту.

Но алые капли, бесшумно падавшие на ковер с обагренных кровью рук Чернера, опровергали его слова.

Работа словно свелась к тому, чтобы заполнить все свободные горизонтальные поверхности. Впрочем, может, таковы были методы Черил. Бумаги покрывали ее новый письменный стол, журнальный столик и почти весь пол: электронные, механические и электромеханические схемы протеза руки, распечатки программ для встроенных в протез микропроцессоров, руководства по программированию. Открытый медицинский учебник по нервной системе человека неуклюже примостился на бортике корзинки для бумаг.

Весь этот хаос, под которым скрывались плоские поверхности, мешал оценить значительные успехи, достигнутые Черил. За первую неделю работы она освоила основные принципы работы руки. Дуг и его подчиненные сумели получить поистине элегантное инженерное решение. Все же загнанной в угол Черил пришлось начать с основ.

Ряд сверхминиатюрных сенсоров в гнезде протеза перехватывал входящие импульсы от усеченных эфферентных нервных волокон, сосредоточенных в культе. Затем электронный модуль сортировал поток данных, который отдельными импульсами направлялся в бывшие мышцы руки, кисти и пальцев. Далее электроника динамически переводила эти «мышечные» команды в компьютерную программу, управляющую общим движением автоматизированного протеза. И наконец, механика преобразовывала вращение различных электромоторов, контролируемых компьютером, в движение металлических связок. Вкратце принцип работы можно было описать так: нервные импульсы — на входе, движения протеза — на выходе.

Но контролируемое мозгом движение — это всего лишь половина чуда. Другая группа сенсоров, распределенная по всему протезу, определяла давление, температуру и относительное положение смоделированных кожи и костей. Полученные данные стекались во второй электронный модуль, преобразующий поток в полезную информацию. Электронные преобразователи затем модулировали, усиливали и подавали существующую информацию в культю. Спроецированные электрические поля, сталкивающиеся на центростремительных нервах, «обманывали» усеченные нервные ответвления, заставляя их «думать», будто они снова срослись и соединены с биологическими тканями. Центральная нервная система позвоночника и мозга не могла распознать искусственную природу поступающих ощущений. Иначе говоря, информация о внешних условиях — на входе, нервные импульсы — на выходе.

Поразительно, сколько крошечных приборов втиснуто в устройство, имеющее такое сходство с человеческой рукой. И сколько времени пройдет, прежде чем Черил полностью поймет принцип его действия?!

— Я спросил, нужна ли вам помощь.

Черил, не замечая, что сосредоточенно хмурится, подняла голову от разбросанных на столе бумаг. В дверях стоял Дуг, выжидающе на нее глядя. Очевидно, она не услышала вопроса, но успела уловить интонацию.

— Я с первого взгляда могу распознать всякого, кто слишком долго сидел, уткнувшись носом в бумажки. Может, мне стоит войти, и… нет, не пойдет. Может, вам стоит заглянуть в мой кабинет, где мы подробно обсудим проект?

— Звучит неплохо.

Недолгая прогулка по коридору дала ей время сформулировать вопрос:

— Видите ли, я поняла принцип действия руки. В общем. Но я тону в деталях.

Посчитав его молчание за разрешение продолжать, она добавила:

— И самый главный вопрос: каким образом вам удалось разработать программное обеспечение для прибора? Должно быть, это невероятно сложно.

Они остановились перед кабинетом Дуга, и тот жестом пригласил ее в комнату. Они уселись друг против друга за столом для совещаний.

— Насколько я понимаю, это действительно чертовски тонкая работа, но точно не уверен. Ваша обязанность — выяснить подробности.

Черил, потеряв дар речи, ошеломленно уставилась на него.

За спиной Дуга светился экран компьютера, заполненный мелким шрифтом. Под взглядом Черил экран мигнул, и включилась заставка. По серому фону хаотически плыли огромные буквы: НЕ БУДЬ ПУТАНИКОМ.

Что же, в самую точку.

Объяснение мелькнуло в мозгу так же внезапно, как послание на экране. Пусть и задним числом, но все стало ясно.

— Протез не запрограммирован. Он натренирован.

— Хм-м…

Он неожиданно швырнул ей степлер, который до этого рассеянно теребил.

— Ловите!

Она вытянула правую руку, чтобы перехватить машинку.

— Ладно, теперь кидайте обратно.

Его рука чуть заметно дрожала, пока искусственная кисть занимала позицию, удобную для перехвата.

Он положил степлер на стол и снова принялся им играть.

— Заметили разницу?

А, метод Сократа!

Черил знала кое-кого из профессоров колледжа, часто применявших этот метод: подведение студента к истине посредством вопросов. Она его ненавидела! И никогда не гадала, почему афиняне заставили Сократа принять яд!

Что она сейчас наблюдала?

— Дрожь руки. Коррекция на полпути? Рука должна была «припомнить», какие команды срабатывали в нужном направлении раньше, и потребовала коррегирующих импульсов. Чем больше движений запоминается и классифицируется, тем точнее направленность действия руки.

Но тут ей в голову пришла коварная мысль.

— Правда, для большинства целей существует множество возможных вариантов движения. Когда вы бросили машинку, я могла бы податься вперед или назад, чтобы ловчее ее перехватить. Могла поймать ее на вершине дуги, или около пола, или где-нибудь в промежутке. Не будь я от природы ленива, могла бы вскочить и наклониться над столом. Дьявол, сколько же чуть-чуть отличающихся, но вполне приемлемых способов расположить руку и пошевелить пальцами для финального захвата?!

— Продолжайте.

Судя по всему, он искренне наслаждается. Может, его лукавая ухмылка заразительна, а может, дело в его энтузиазме, но Черил вдруг обнаружила, что тоже упивается ситуацией.

— Вы кое-что скрыли. Не вы тренировали руку — по крайней мере, не в буквальном смысле слова. Она сама себя тренирует. Рука накапливает, вернее, хранит каждый нервный импульс, каждую команду, которую вы посылаете, мгновенное положение каждой связки, каждое движение, которое она делает. Если движение плавное, если оно не сразу сопровождается коррекцией на пол пути, значит, предполагаемое решение правильное. Если все наоборот, значит, предполагаемое решение неверно. Неэффективный, но проверенный метод: рука самостоятельно подстраивает свою программу.

Теперь мне нужно додуматься, как было разработано программное обеспечение. Это должно означать, что рука способна передать накопленный файл предполагаемых движений в компьютер. Хотите, чтобы я просмотрела выученные рукой «задания» и составила эквивалентный, но более эффективный ряд правил?

Поднятые вверх большие пальцы без слов воздавали должное логичности ее мышления. Затем Дуг, демонстрируя полный восторг, подбросил в воздух карандаш пальцами правой руки и умудрился поймать его.

— Теперь я понимаю, почему вы вечно перебираете предметы на письменном столе. Постоянно тренируетесь.

Кончик грифеля с треском отломился. Озорная улыбка стала еще шире.

— Вовсе нет. Я парень многогранный. Такая возня имеет свои преимущества.

— Лиз!

Не получив ответа, Бетти Невилл снова постучала в закрытую дверь.

Тишина.

Она стала исступленно барабанить в крашеные доски, пока плохо пригнанная дверь не заходила на петлях ходуном. После пяти звонков вызов автоматически переключился на телефон Бетти.

Бетти со вздохом взяла трубку.

— Простите, сэр, доктор Фридман, похоже, вышла. Что передать?

Она нацарапала на листке бумаги фамилию и номер телефона. Что за невезение: именно этого звонка Лиз ждала все утро!

— Да, я обязательно ей скажу.

Лиз, должно быть, выскользнула, когда Бетти отвернулась, а может, звонила по телефону или зарылась в каталожном шкафу. Значит, она отлучилась на минутку, иначе предупредила бы или хотя бы показалась Бетти на глаза. Странно только, что дверь закрыта. Пожалуй, стоит положить записку на стол Лиз, а заодно и вытряхнуть корзинку для бумаг.

Но вытряхнуть корзинку для бумаг не удалось. Потому что на столе, в луже подсохшей крови лежала голова Лиз, невидяще устремив в пространство изумленно распахнутые глаза. Тело Лиз неловко свесилось со стола. Пока приросшая к месту Бетти потрясенно наблюдала ужасную картину, сила тяжести восторжествовала. Труп соскользнул на пол: падающая фигура напоминала своей безжизненностью тряпичную куклу…

И тут Бетти обрела голос. Она все еще вопила, когда в комнату ворвались служащие соседнего офиса.

Коричневые и белые крошки разлетались во все стороны под давлением ножа для масла, явно превосходящим прочность хлеба.

— Это, — объяснил Дуг Черил, — для практики. Я ем холестерин ради науки.

Отдел разработки нейронных интерфейсов, как всегда, собрался на ланч в столовой БСК.

Кто-то за столом — с того места, где сидела Черил, трудно было разглядеть, кто именно — описал эту традицию, как «взаимопомощь по выживанию при химической атаке». Сама она не находила еду настолько плохой.

Дик Конрад, программист с эйнштейновской гривой волос, стряхнул крошки с опустевшего блюдца.

— Итак, у всех есть планы на уик-энд?

В ответном хоре можно было различить три основных направления: стрижка газонов, поход в магазины, посещение театра. Сама Черил собиралась заняться стиркой, но не сочла нужным посвящать в свои замыслы окружающих.

Дуг схватил очередную хлебную палочку:

— Подобные вопросы задают люди, желающие поделиться своими планами.

Дик, а что ты делаешь в этот уик-энд?

— Проведу его здесь. Новая игра «М&М».

Черил едва не застонала вслух. Речь, разумеется, шла не о конфетах, а о «Мэджик-энд-Мейхем». Странные гости в воображаемых замках и лабиринтах сражаются за сокровища с такими же несуществующими волшебниками и чудовищами. Насколько она могла судить, все эти игры одинаковы. И одинаково бессмысленны.

Революция в технологии виртуальной реальности дала подобным забавам новый взлет популярности. Специальные очки и перчатки, не говоря уже о быстродействующих компьютерах, были очень дороги. Но цена по крайней мере ограничивала время, проводимое подростками в игровых галереях. А вот взрослые — дело другое, особенно если они работают в компании «БайоСайКорп», владеющей самым современным оборудованием. Разница между мужчиной и мальчиком заключается только в стоимости игрушек.

Черил облегченно вздохнула, когда кто-то наконец заметил, что пора бы вернуться к работе.

Облегчение длилось до тех пор, пока она не обнаружила, что за время ланча в компьютерную сеть компании ворвался новый вирус и уничтожил всю сделанную за утро работу.

Глава 3

Вот уже в четвертый раз за вечер слова на экране начинали расплываться. Это означало, что следует встать и немного прогуляться.

Дуг оттолкнулся от стола, надеясь, что в торговых автоматах осталось что-нибудь пожевать.

Уже почти десять вечера, а конца не видать. То есть конца рабочего дня. Срок подачи документов на возобновление гранта ННФ приближался с угрожающей скоростью. Он отогнал от себя мысль о том, что этих денег явно не хватит. Пока что Национальный научный фонд расщедрился только на половину денег за разработки экспериментального протеза, но Дуг был и этому рад. У «БайоСайКорп» и без того достаточно расходов, которые компания несла одна, пока методика не будет поставлена на промышленную основу.

Кока-кола и шоколадка взбодрили его. Он прошелся по кабинетам, чтобы посмотреть, как идут дела у коллег. В третьей комнате он нашел Черил, пристально смотревшую на экран компьютера. Он знал, что девушка из кожи вон лезет, чтобы составить набор общих правил движения руки.

— Нужна помощь или вы слишком горды?

Она встала и потянулась, грациозная, как кошка, живое свидетельство пользы аэробики.

— Хорошо бы, если у вас есть несколько минут.

— Выкладывайте.

Черил ткнула пальцем в компьютер:

— Слишком дорого в информации. Имеете ли вы понятие, сколько движений рукой вам приходится делать за день? Они, словно снежинки — одинаковых нет. Кроме того, чем дольше вы пользуетесь протезом, тем больше данных накапливается и тем скорее растет файл «выученных заданий». Уверена: должен быть способ увидеть всю картину в целом.

Дуг неловко примостился на единственном свободном уголке захламленного стола.

— Вы синхронизировали данные, полученные от руки, с физиотерапевтическими видео?

— Пыталась.

Она откинулась на спинку кресла и потянулась к клавиатуре. На экране возникло окно, в котором крохотный, потный, очкастый Дуг метался по пустой белой комнате, размахивая коротким стержнем. В углу окна счетчик, цифры которого менялись с головокружительной скоростью, отмечал время с точностью до миллисекунды.

— Ничего не вышло. Не обижайтесь, но вы смотритесь обкуренной марионеткой.

— Вернее, марионеткой с обрезанными ниточками, — согласился он. — Вы тоже выглядите так на видео?.. Попробуйте вот это.

Он наклонился, пытаясь игнорировать их близость. Несколько ударов по клавишам полностью изменили изображение на экране. Размеры комнаты удвоились, появились различные цветные метки и условные зоны. Палочка в руке мини-Дуга превратилась в настоящую ракетку. На другом конце комнаты материализовался противник. Стук и удары прыгающего красного мяча и возгласы измочаленных игроков вырвались из динамика компьютера. Рот Черил раскрылся при виде человечков, преследующих псевдомячи на виртуальном корте. Но изумление быстро сменилось раздражением.

— Забавляетесь с новой игрушкой?

Дуг поспешно выпрямился.

— Старые сотрудники считают, что легче анализировать движение, когда графика обработана. Зря мы не показали вам виртуальное изображение. Наша ошибка.

— Ваша ошибка прежде всего в том, что вы ни словом не упомянули о виртуальной реальности, — запальчиво бросила Черил, вызывающе выдвинув подбородок.

Черт, да о чем же они говорили за ланчем все эти дни, как не о ВР? Бред какой-то. Правда, хотя Черил и обедала вместе с коллегами, но почти не участвовала в беседе. Держалась на расстоянии, словно любое проявление дружелюбия с ее стороны могло быть неверно истолковано.

— Нужно прерваться, — поспешно сказал он. — Может, поиграем в теннис?

— У нас слишком много работы. Во всяком случае, у меня.

— Это и есть работа. Вам следует понять смысл учебных видео.

Черил встала и окинула его негодующим взглядом.

— Я понимаю их. Сейчас. И поняла бы давным-давно, если бы вы потрудились открыть свой маленький секрет.

У всех крыша поехала от переутомления, сказал себе Дуг. То, как близко к сердцу он воспринял взрыв Черил, означало, что она, скорее всего, права. Может, он в самом деле относится к ней иначе, чем к своим парням. Будь оно все проклято!

Он не знал, кого сейчас мысленно ругает. Наверное, и себя, и ее.

— Вы когда-нибудь занимались виртуальным теннисом? И вообще, виртуальным спортом?

— Нет.

В голосе явно слышалось презрение к ВР, на которое он раньше не обращал внимания.

— Предпочитаю реальный мир! — сообщила она.

— Если хотите понять принципы самообучения руки, без этого не обойдешься.

Завуалированная критика, очевидно, уколола девушку, но она была слишком рассержена, чтобы ответить ударом на удар. Показав на свои слаксы и свитер, она сухо пояснила:

— Вряд ли такая одежда подходит для тенниса. Кроме того, у меня нет ракетки.

Похоже, она никак не собиралась идти навстречу. Но Дуг не сдавался. Поднявшись со стола, он спокойно заметил:

— Занимаетесь же вы аэробикой после работы. Вполне подойдет то, что вы надеваете в фитнес-клубе. Через десять минут встречаемся у лабораторий ВР. Я переоденусь и принесу запасное снаряжение.

И, желая смягчить напряжение, добавил:

— Попросите игровую программу нарисовать на мяче мое лицо. Говорят, верное средство сорвать злость.

Губы Черил слегка дернулись, что могло сойти за улыбку.

— Прекрасно. Увидимся через десять минут.

Почему при таком количестве работы она уговорила себя на эту авантюру? Разве сейчас до игры?

Черил смущенно переминались с ноги на ногу, неловко держа стержень. Сквозь ВР-очки она видела только палочку в руке, себя в трико и кроссовках и пустую белую комнату. Переодеваясь, она твердила о необходимости иметь более широкие взгляды. Стараться быть непредубежденной. Она интуитивно чувствовала, что эту мысль ее босс посчитал бы мудрой.

— Если пропадет звук, сразу дайте знать, — отчетливо прозвучали слова Дуга в крохотных наушниках очков.

— Хорошо.

— Сезам, откройся, — услышала она, и Дуг появился в другом конце внезапно вытянувшейся комнаты в обрезанных джинсах и поношенной майке.

Ее чувства отвергали все, что утверждал разум.

— Повторите, — сказал он.

— А это обязательно?

Даже для собственного слуха голос Черил звучал раздраженно. Черт. Она достаточно остыла, чтобы попытаться навести мосты.

— Ладно, сезам, откройся.

На полу появились виртуальные линии, на стенах — разноцветные зоны, в середине — несуществующая разделительная плоскость. Стержень в ее руках превратился в то, что выглядело ручкой обычной ракетки. Однако она знала, что держит сложный электронный прибор. Стержень ловил каждый нюанс ее хватки и свою собственную позицию по отношению к комнате. Инфракрасные лучи, исходившие из ручки, шли к датчикам на стене. В других играх тот же стержень мог стать клюшкой для гольфа, или бейсбольной битой, или волшебной палочкой.

Дуг показал ей несколько приемов игры. Невидимый компьютер откликался на реплики игроков (каждый серьезный игрок настраивал его на свой голос), производя подачу мяча или меняя условия игры.

Черил была потрясена чудесами, на которые оказались способны ее ВР-очки. Маломощный источник инфракрасных лучей постоянно светил в каждый глаз; отражения этих невидимых лучей от сетчатки помогали с безупречной точностью показать, что происходит на виртуальной сцене, в какую бы ее точку она ни смотрела.

Помощь? Что еще нужно знать нашему другу-компьютеру?

Дуг мягко указал, что положение и ориентация ее головы в комнате тоже будут весьма полезны. Инфракрасные передатчики в ее очках отмечали и это.

— Хорошо, — объявил Дуг. — Довольно медлить. Начнем с первой подачи.

И велел невидимому компьютеру:

— Пуск!

С этой минуты она была слишком увлечена, чтобы думать о преимуществах своего нового занятия.

Глава 4

— Дерьмо! — прорычал Дик Конрад. Подобные выражения раздавались по всему коридору, сопровождаемые оглушительным ударом кулака по столу. Захватчик нагло гулял по экранам, с напором носорога уничтожая часть отчета, которую Дик готовил для возобновления гранта.

Дик сдернул очки в роговой оправе и устало потер переносицу. Голова просто раскалывалась, тем более, что он хорошо понимал подоплеку яростных воплей коллег, свидетельствующих о появлении вирусов с отложенным действием в компьютерах «БайоСайКорп». Это означало, что каждый компьютер компании и резервные копии, сделанные Бог знает когда, тоже заражены. Любой инженер за голову схватится при мысли о бесчисленных поправках, внесенных с тех пор, как отчет в последний раз распечатывали.

Он знал, насколько все это важно для Дуга. Трудно представить, как Дуг воспримет случившееся.

Даже если не брать в расчет воображение, Дик был абсолютно прав.

Би-и-ип.

Дуг, целиком сосредоточенный на прогнозах исхода матча, не сразу очнулся, услышав электронный писк. Мячи, зависшие в воздухе, не производили шума. Только через секунду он сообразил, что звук идет не извне, а из наушников в очках. В конце концов он решил, что во всем виноваты часы на руке, спешившие на пять минут: невинная уловка, позволявшая ему не опаздывать на совещания. Значит, сейчас без пяти одиннадцать.

Мяч с отчетливым стуком изменил курс — знак того, что ударивший цепко держит ракетку. Уровень новичка, на котором играла Черил, означал, что на приеме мяч двигался с одной четвертой той скорости, к которой привык Дуг. Такая медлительность давала ему время анализировать удар. Идеально. Протез делал именно то, для чего был предназначен.

Помни это, правая рука моя.

Эта мысль инициировала нейронную реакцию, управляемую посредством продолжительного действия обратной связи. Его мозг подавал нервный импульс, электрохимическую цепную реакцию, прокатывающуюся от мозга до спинной хорды и в нервные окончания. Датчики в протезе, в свою очередь, принимали сигнал. Схемы, находившиеся в руке, распознавали необычный характер импульсов, и, вместо того чтобы скомандовать мышце двигаться, сигнал приказывал протезу передать «одобрение» во встроенную память. Движения руки, которые он идентифицировал таким образом, автоматически замедлялись, когда Дуг подключал руку к лабораторному компьютеру для считывания данных.

Уже почти одиннадцать, а у него еще полно работы, которую следовало закончить перед уходом домой.

— Как ни приятно проводить время за развлечениями, я все же должен…

Неожиданная боль пронзила руку. Дуг в ужасе уставился на пальцы, с агонизирующей силой сжавшие ракетку. На какое-то ошеломляющее мгновение протез продолжал посылать по руке противоречивые ощущения нестерпимого жара и ледяного холода, легчайшей щекотки и безжалостного, почти нечеловеческого давления.

Спустя бесконечное мгновение рука потеряла чувствительность.

Черил решила, что отношение Дуга ко всему случившемуся, как к испытанию, вовсе не помогает делу. Типичные приемчики: игра слов и намек на собственное увечье. А вот горечь в голосе — дело другое.

— Мне очень жаль, Дуг.

Он поднял голову от инертного протеза, лежавшего на столе.

— Если только не вы выпустили на волю этот чертов вирус, я больше не желаю слышать ничего подобного.

Она попыталась было объяснить, что это не извинение, а понимание, но осеклась. Он терпеть не может сочувствия, это же ясно. И никакое участие ему не нужно. Этот проект, вся его профессиональная деятельность — просто долгая борьба с обстоятельствами. Усилия, которые какой-то молодой осел пустил под откос, пусть и временно. Сочувствие только все испортит.

— Ладно, мне не жаль. Я сижу в закупоренной бутылке.

— Сомневаюсь. Эта привилегия принадлежит мне, и поверьте, она не так уж легко дается.

— Еще раз спасибо за предоставленную работу, — выпалила она, поспешно сменив тему. Дуг недоуменно моргнул, но тут же опомнился:

— Вы ее заслужили. Не стоит благодарности.

Черил сама не была уверена, тот ли это способ, чтобы отвлечь его от внезапно свалившихся проблем, или ей самой нужно выговориться. Но, так или иначе, она очертя голову ринулась вперед:

— Насколько я поняла, вы давно не в курсе, какова ситуация на рынке рабочей силы?

Дуг наконец поднял голову и взглянул ей в глаза. Победа любопытства над депрессией?

— Что, дела так плохи?

Настал ее черед излить горечь.

— Только в нейронных интерфейсах.

Дуг, казалось, лишь сейчас заметил обездвиженную конечность на столе. Открыв ящик, он поспешно сунул туда неработающий протез.

— К нам в самом деле приходит больше резюме, чем обычно, — кивнул он. — Послушайте, я знаю, что программа исследований на вашем прежнем месте закрыта. Знал, когда вы впервые пришли сюда. Мозгом и сердцем программы был Фейнман, а его хватил удар. Обидно, конечно, но всякое бывает.

А как насчет лица с навеки застывшим выражением ужаса, такого невыразимого, что погребальная контора ничего не смогла с ним поделать? Бен Фейнман был похоронен в закрытом гробу, но Черил знала. Она и Фран Фейнман были добрыми подругами, и Фран хотела с кем-то поделиться. Такое тоже случается, Дуг?

Но все, что она заставила себя выговорить, было:

— А Ямагучи?

— Она врезалась в фонарный столб. Говорят, ее машина чуть ли не узлом завязалась вокруг этого треклятого столба. Мои друзья в «НьюралКорп» утверждают, что последние дни она была чем-то озабочена. Поверьте, автокатастрофы тоже случаются.

Он смущенно посмотрел на свою культю.

— Да мало ли еще что происходит…

Он впервые, хоть и не напрямую, заговорил в ее присутствии о своем увечье. Ей захотелось что-то ответить. Узнать его получше. Как человека, а не всемогущего босса. После стольких лет одиночества и упрямых стараний держаться подальше от мужчин, она заколебалась…

— Духу не хватает разбираться с этим кошмаром всю ночь, — внезапно произнес Дуг.

Она уставилась на часы: начало первого!

— Прошу прощения, уже начало следующего дня, — поправился он. — Пойду домой, попробую немного поспать.

Досадуя на упущенную возможность, слишком сконфуженная своим непонятным порывом, чтобы спросить, сможет ли он добраться до дому сам, она последовала за ним на почти пустую стоянку.

Глава 5

На остров Теодора Рузвельта — лесистый оазис на реке Потомак — можно добраться только по пешеходному мостику, идущему от уединенной автостоянки на побережье Виргинии. Остров этот в большом почете у здешних начальных школ как прекрасное местечко для пикника по пути на экскурсию или с экскурсии в округ Колумбия. Сегодня туда подъехало целых три автобуса. Маленькие чудовища уже успели поглотить свои бутерброды и теперь носились под усталыми, обреченными взглядами учителей и их помощников из числа добровольных мучеников-родителей.

Джим Шульц с сожалением покачал головой. Ну почему он позволил уговорить себя приехать сюда на неделе? Можно подумать, недостаточно долго жил в Северной Виргинии и не знал этой милой особенности острова?

Его спутник, Дуг Кэри, стоял поблизости, поглощенный своим новым камкордером. Временами, когда вопли дикарей чуть стихали, Джим слышал легкое жужжание перемотки. Любые его попытки завести беседу, нетерпеливо и немедленно прерывались.

Джим рассеянно осматривался и пытался чем-то занять время, когда его взгляд упал на миниатюрную женскую фигурку. Незнакомка была одета просто: джинсы, нарочито продранные на коленках, рыжеватый свитер с подвернутыми рукавами и поношенные кроссовки. Светло-каштановые волосы были заплетены во французскую косу, из которой выбилось несколько милых прядок.

Он понятия не имел, чем привлек ее внимание, однако не собирался испытывать судьбу, задавая лишние вопросы.

— Берегитесь циклопов.

Под «циклопами» она, должно быть, имела в виду линзы камкордера. Черт возьми, это знакомая Дуга!

Дуг тоже понял намек на «Одиссею», хотя продолжал снимать все, что казалось ему достаточно живописным.

— Кто ходит здесь?

— Меня зовут Никто[1].

— Уж это точно, — вставил Джим, беззастенчиво изучая девушку, да так, что она вспыхнула.

— Не приставай к моим подчиненным, пожалуйста.

Дуг закончил снимать и опустил руку с видеокамерой. Руку-робот.

— Привет, Черил.

— Привет, босс. Полагаю, ваша прощальная директива не распространяется на нейтральную территорию.

Дуг кивнул.

— После того, как мы закончили разбираться с посланием из ада, я сказал всем, что не желаю их видеть всю следующую неделю. Эта вот…

Он кивнул на Черил.

— …отсидела задницу на работе.

Джим зашел за спину девушки, чтобы подчеркнуто-пристально оглядеть упомянутую часть тела.

— А по мне, так ничего.

— Проваливай!

— Спасибо, Дуг, но я сама способна за себя постоять.

Она повернулась к Джиму.

— Где-то я вас видела… О, да! — просветлела она. — На учебных видео Дуга! А почему не в офисе?

— Потому что этот тип не отличит компьютера от кумквата[2]! Он проводит время в игровых залах ВР неподалеку от своего дома в Александрии. Интернет дает возможность устраивать ВР-матчи как в одном городе, так и между соседними комнатами.

На самом деле Джим прекрасно понимал разницу: у кумквата есть косточки! Ладно же, сейчас он поквитается с обидчиком. Правда, это означает удар ниже пояса, но Джим был слишком уязвлен, чтобы обращать внимание на такие мелочи.

— Значит, вы, детки, милуетесь потихоньку?

Дуг, как и можно было ожидать, от возмущения потерял дар речи, но прежде чем успел опомниться, Джим добавил:

— Нет, разумеется, нет! Как же это я… Чтобы Святой Дуглас встречался с женщиной, да еще и с подчиненной?!

Эта шуточка стоила ему злобного взгляда. Не надо быть телепатом, чтобы понять, о чем сейчас думает Дуг. В его голове роятся мрачные мысли о Холли. Потерянной навсегда Холли. Когда его друг действительно смирится с тем, что этот этап его жизни окончен?

— Я не встречаюсь с сослуживцами, — хором объявили Дуг и Черил.

— А вот это мы посмотрим, Дуг.

Джим расплылся в сияющей улыбке, адресованной Черил.

— Превосходная тактика, дорогая, превосходная. Дуг упоминал, что я не могу отличить компьютер от фисташки? Или речь шла об артишоках? Так или иначе, у меня вечные трудности с терминологией.

Я имею в виду растения.

Он галантно взял ее под руку:

— Позвольте мне представиться.

Остаток дня они бродили, рассматривая витрины, и наконец забрели в старую часть Александрии, излюбленное место туристов.

— Неплохо бы пообедать, — предложил Дуг, в животе которого урчало.

Они как раз стояли перед шикарным итальянским рестораном. Все трое были в джинсах: Дуг, кроме того, еще и в майке, а Джим — в выцветшей камуфляжной армейской куртке. Черил, украдкой кинув взгляд на меню в витрине, неопределенным жестом указала на свой скромный наряд:

— Можно подумать, нас пустят в таком виде!

Мужчины весело переглянулись.

— За мной! — скомандовал Джим. — Я друг владельца.

Они зашли за угол и проследовали к боковому входу. По цветистому приветствию шеф-повара Черил сразу поняла, что Джим и есть тот самый владелец. Он показал им настоящую колоду для рубки мяса в углу оживленной кухни, где суетились повара, и перед тем как направиться в кабинет, чтобы переодеться, крикнул на ходу:

— Садитесь, приятели. Придется немного потрепаться с платной клиентурой, но я обязательно вернусь.

Джим бессовестно лгал, однако это была святая ложь.

Дуг и Черил сидели в полном молчании, казавшемся еще более неловким после жизнерадостной болтовни Джима.

— Интересный человек, — пробормотала она наконец.

Дуг, вскинув брови, уставился на закрытую дверь кабинета.

— Бунтарь без страха и упрека?

Оба дернулись, как от удара электрическим током, когда их ноги случайно соприкоснулись под крохотным столиком.

По общему безмолвному соглашению Джим оставался самой безопасной темой.

— Откуда он? — спросила Черил.

— Милуоки. Его отец работал там на пивоварне. Джим всегда говорил, что Милуоки насквозь провонял пивом.

В этот момент рядом возник официант со скатертью камчатного полотна, на которой разместил три подставки для тарелок и поставил залитую воском бутылку кьянти. Когда за всем этим великолепием последовала зажженная свеча, Дуг снова покачал головой. Они часто обедали здесь с Джимом, но обычно вместо скатерти им приносили салфетки, причем не всегда чистые. Черт бы побрал негодника: мало того, что он флиртовал с Черил, так теперь еще тактично исчез — приспичило разыгрывать сводника!

Они снова замолчали. Где-то за их спинами раздавалась маниакальная дробь ножа по доске. Объемистая помощница шеф-повара что-то доказывала, стуча половником по разделочному столу. Из перегруженной посудомоечной машины вылетали ложки и вилки.

Может быть, клацанье и звяканье показалось ему слишком многозначительным, а может, мерцание свечи. Или он годами обходился без общества привлекательных женщин. Хотя, скорее всего, слишком долго пробыл на солнце без шляпы.

Как бы то ни было, но Дуга вновь одолели знакомые воспоминания. Мерцал свет, но в тот раз это был вышедший из строя «поворот-ник». Тьма вокруг него сгущалась.

Блики… Блики…

Взятый напрокат автомобиль был изуродован. Покореженный корпус не давал двери закрыться. Судя по бритвенно-острым осколкам, засыпавшим пассажиров и сиденья, его лобовое стекло было когда-то заменено другим, дешевым и никак не годившимся для машин. Во всяком случае, Дуг не думал, что промышленные стекла могут разлетаться таким вот образом!

Ремень Дуга послужил импровизированным жгутом, после чего они постарались не смотреть и не думать о ране. Увечье, как и надравшийся ублюдок, выскочивший из-за поворота и умудрившийся врезаться в них на полном ходу на пустынной дороге, казалось слишком огромным несчастьем, чтобы попробовать справиться с ним прямо сейчас. Как только кровотечение остановилось, они попытались выползти из отверстия, зиявшего на месте лобового стекла, но усилие стоило им только новых порезов и ссадин.

— Холли!

— Да? — ответила она наконец. Ее внимание, казалось, было целиком сосредоточено на дереве, растущем из центра капота.

— Все будет хорошо. Честно.

Волосы и глаза у нее были темнее ночи. Глаза, в которых он тонул каждый вечер.

— Знаю, — выдавила она, но напряжение в голосе противоречило словам.

— Я люблю тебя.

Прошла целая вечность, прежде чем она ответила:

— Я тоже тебя люблю.

— Клянусь, что больше ноги моей во Флориде не будет.

До этого он дважды следовал традиции праздновать весенние каникулы нескончаемыми вечеринками по всему побережью. Еще на первом курсе он встретил Холли, и, к его удивлению, шумные празднества в Форте Лодердейле совсем ее не привлекали. Всю зиму он умолял ее поехать с ним и наконец уговорил. А вот теперь это.

— Угу.

Дугу ужасно не нравилось ее неестественное спокойствие, но она, казалось, отделалась только царапинами. Во всяком случае, никаких видимых ран. Может, это шок?

Он постарался придвинуться к ней, чтобы согреть своим теплом. Сам зажатый между рулем и креслом, с раздробленной кистью, он даже не мог ободрить ее пожатием руки.

В других обстоятельствах он, вероятно, вспомнил бы о необходимости время от времени ослаблять жгут. Вероятно. Но разве мог он думать о себе, когда Холли медленно отключалась? Под беспомощным взглядом Дуга лицо ее все больше бледнело.

Она умерла от внутреннего кровотечения на рассвете, когда небо на востоке чуть побледнело.

Последней связной мыслью Дуга, перед тем как помощь наконец прибыла и сознание покинуло его, было ощущение горькой насмешки, которую сыграла над ним судьба. Пока офицеры патрульной службы уговаривали его держаться, спасатели орудовали пневматическими ножницами, называемыми в обиходе «челюсти жизни», чтобы освободить пострадавшего из стального плена.

— Дуг? С вами все в порядке?

Он вздрогнул, резко выдернутый из мира воспоминаний и возвращенный в реальность. Он даже не сразу узнал свою спутницу.

— Э-э-э, да. Разумеется.

Рука Черил легла на его ладонь. И показалась ему огненно-горячей.

— Вы внезапно куда-то подевались… О чем задумались?

Он не мог сказать ей. Просто не мог. И лихорадочно пытался найти другую тему. Правда, на ум пришло кое-что, но тоже весьма неудачное, хотя не настолько ужасное, как гибель Холли.

— Чернер, — промямлил он. — Чернер и Фридман.

— Боб Чернер? Директор «Ньюротроникс»?

— Вы его знаете?

— Только понаслышке. Говорят, прекрасный ученый. — Она как-то странно посмотрела на собеседника. — А что с ним? — И, заметив, как Дуг смотрит на их сплетенные руки, поспешно отняла свою.

— Он помещен в… лечебное учреждение.

Его кожа до сих пор сохраняла тепло ее прикосновения.

— Помните ночь атаки вируса группы 05? После того, как у меня руку заклинило?

Черил кивнула.

— Вы были расстроены смертью Фейнмана и последовавшей за ней гибелью Ямагучи. Считали это странным совпадением. Так вот, это еще не все. Как только отчет и документы на возобновление гранта были отосланы, я проверил накопившуюся за три недели электронную почту. Все мои письма к Чернеру были возвращены как невостребованные.

— Непонятно.

Дуг и Черил были слишком увлечены беседой, чтобы заметить приближение хозяина с подносом закусок.

— Я тоже так посчитал, поэтому позвонил ему в Филадельфию. Всполошенная секретарша сказала, что он болен, но больше ничего не объяснила.

— И что же вы сделали?

— Поискал в интернете и нашел еще одну сотрудницу «Ньюротроникс». Позвонил ей, представился старым другом Боба, что было лишь легким преувеличением, и сказал, что слышал, будто тот болен. Не могла бы она мне помочь? Она запиналась, заикалась и мямлила, но я в конце концов вытащил из нее название больницы. — Дуг не смог сдержать дрожи. — Я позвонил, но мне сказали только, что Роберт Чернер действительно находится у них. И отказались говорить о его состоянии или позволить мне потолковать с ним. Это настолько насторожило меня, что я решил проверить основательнее. Чернера положили в психиатрическую лечебницу.

— А кто это — Фридман?

— Лиз Фридман работала в «НьюраСофт». Удар. Не вдаваясь в подробности, скажу только, что она умерла у себя в кабинете. В прошлом месяце.

Он поспешно глотнул воды со льдом:

— Мне это не нравится.

— Лиз наверняка тоже не была в особом восторге, — раздался голос за спиной. Дуг круто развернулся. У двери стоял Джим Шульц с подносом.

— И долго ты здесь торчишь?

Джим поставил три тарелки, вручил поднос проходящему официанту и плюхнулся на свободный стул.

— Достаточно долго.

Дуг тщетно попытался изобразить негодование:

— Иисусе, Джим, я знаю, это твое заведение, но ты не имеешь права подслушивать! И, возможно, тогда произошел всего лишь несчастный случай.

Ресторатор печально уставился на Черил.

— Наш приятель уже сообщил вам, что я подозрителен по природе, верно? Лютый враг истеблишмента? — И не дожидаясь ответа, продолжал: — Я слышал о четырех таинственных смертях, забравших ведущих ученых в твоей области. Верно?

Никто не подумал возражать, и Джим осторожно тронул за руку все еще рассерженного друга.

— Дуг, я знаю о нейронных интерфейсах только то, что это совершенно новая наука. И в ней занято не так много людей. Верно?

— Верно, — буркнул Дуг.

— Сколько?

— Около тридцати пяти высококлассных специалистов. А в общем — не больше сотни.

— И ты не находишь эти четыре случая подозрительными?

Коллеги обменялись беспомощными взглядами, словно боясь ответить.

— Повезло вам, что я здесь, — продолжал Джим, тыкая вилкой в маслину. — Позвольте провести аналогию. Всего сотня ваших нервно-мучеников — это идеально. Что бы вы сказали, если бы за последние несколько недель умерли три сенатора, а у четвертого поехала крыша?

Когда вопрос ставят таким образом, трудно не увидеть аналогии. Очень мрачной аналогии. У Дуга кровь застыла в жилах при мысли о том, что паранойя Джима вполне может оказаться реальностью. Черил, очевидно, тоже поняла, куда клонит владелец ресторана.

— Дуг?! Что если кто-то поставил целью уничтожить всех ученых, работающих над нейронными интерфейсами? Тогда мы следующие на очереди в его списке!

Дуг безмолвно потянулся к ее руке.

Глава 6

Женщина нервно дергала прядь прямых угольно-черных волос, но больше не выказывала никаких признаков скорби. Возможно, хозяйку заботило, какое впечатление производит на гостей ее скромное домашнее платье и эта залитая солнцем гостиная, где царил невероятный хаос. Обведя комнату широким жестом, Фран Фейнман извинилась:

— Трудно соблюдать траур в подобных обстоятельствах. Я каждый день благодарю Бога за близнецов.

— Я рада, что мальчишки здоровы, — кивнула Черил, чувствуя себя неловко и глупо. Но она никогда не умела произносить слова утешения, считая, что соболезнования звучат банально и бездушно. Кроме того, ее визит имел скрытые мотивы, а в таких случаях она заметно теряла уверенность в себе.

— Я выполню то, что обещала на поминальной службе, — после паузы проговорила Черил. — Возьму Джоша и Скотта на уик-энд, только дай знать.

— Спасибо, но пока никто из нас не готов к разлуке, хотя бы и на два дня.

Взрослые замолчали. Откуда-то доносились веселые детские крики. Дуг первым обрел дар речи:

— Миссис Фейнман, спасибо, что согласились нас принять.

— Зовите меня Фран, пожалуйста. Любой друг Черил всегда желанный гость в нашем доме.

— Не знаю, с чего начать, — выдавил Дуг. — Поймите, мне нелегко задавать этот вопрос. Есть ли что-то… скажем… необычное… в смерти вашего мужа?

Женщины переглянулись. Черил поспешно отвела глаза.

— Я должна была поделиться с ним, Фран, тем немногим, что знала.

После того необыкновенного обеда у Джима Шульца она действительно разоткровенничалась.

— Так и быть, Дуг, скажу. Необычным было его лицо… нет, не то слово. Оно было жутким. Бен умер с выражением несказанного ужаса.

Дуг на миг растерялся. Потом зябко поежился. И что теперь? Но он должен, должен продолжать, иначе на очереди окажутся он и Черил!

— Фран, вы не предполагаете, что так его напугало?

Вдова столь яростно скрутила носовой платок, что несколько ниток вышивки полопались с тихим, но отчетливым звуком.

— Бен? Мой Бен ничего не боялся. Весь страх выжгла из него война в Персидском заливе.

Черил осторожно положила ладонь на руку подруги.

— Тогда что, Фран? Должно быть, что-то невыносимое… тебя тоже не так-то легко запугать.

Миссис Фейнман только головой покачала. Дуг вскочил и забегал по комнате.

— Вы уверены, что Бен оставался один, когда случился удар?

— Мы с детьми были на субботнем утреннике.

Воспоминания о восторге близнецов заставили ее на мгновение улыбнуться.

— Когда мы уходили, Бен сидел в кабинете. Сказал, что принес домой слишком много работы и не может пойти с нами. Выходя, я закрыла дверь кабинета. Когда мы вернулись, он сидел в кресле. Мертвый. И лицо было такое, что полиция перерыла весь дом. Мои отпечатки оказались верхними на внутренней и наружной ручках двери кабинета.

Она обхватила себя руками и принялась раскачиваться. В наступившей тишине вопли близнецов звучали особенно резко.

— А до этого ты замечала что-нибудь необычное в поведении Бена?

У Черил не было никакой версии: просто должна же существовать какая-то скрытая причина этой странной смерти.

— Примерно месяц назад Бен проходил диспансеризацию. Доктор сказал, что он абсолютно здоров. Бен всегда был полон энергии… Полон жизни…

Мысли Дуга лихорадочно метались в поисках хоть какой-то идеи.

— А в кабинете ничего не переставлялось?

— Нет.

Глаза Фран налились слезами.

— Я так и не смогла туда войти.

Дуг и Черил получили разрешение посмотреть. Маленькая, чистая комната словно издевалась над ними. Аккуратно прибранный стол ничего им не сказал… впрочем, как и шлем с нейронным интерфейсом, который, очевидно, свалился на пол, когда Бен осел в кресле.

Дуг провел пальцем по рисунку на пресс-папье — бессмысленное сплетение глубоко выгравированных пересекающихся овалов с темными царапинами на поверхности, словно кто-то хотел стереть узор — и молча пошел к двери.

Дуг условился о встрече в санатории «Шейди Эйкрз», но только благодаря обаянию Черил им удалось уговорить лечащего доктора провести их в палату Боба Чернера. Правда, теперь они вовсе не были уверены в том, что эта такая уж блестящая идея.

Сначала предубеждение Дуга против подобных заведений поколебалось. Безупречно подстриженные газоны, оправдывая название санатория, лежали в тени старых дубов.[3] На траве играли солнечные зайчики, сумевшие прошмыгнуть сквозь густые кроны. Вестибюль оказался светлым и просторным. Яркий свет лился сквозь окна, лаская мраморный пол. Стены украшали жизнерадостные картины, висевшие по обеим сторонам лестницы.

А вот палата Чернера имела вид малоприятный. Единственной мебелью оказалась небольшая, привинченная к полу кровать без спинок. Маленькое оконце, прорезанное почти под потолком, было забрано решеткой. Стены и пол были обиты мягкой тканью.

— Дуг, — пробормотала Черил. Судя по дрожи в голосе, ее одолевали те же сомнения. — Да видит ли он нас?

Дуг вынудил себя присмотреться к больному. Он знал Чернера по работам, несколько раз они сидели рядом на симпозиумах. Чернер был живым, остроумным, с веселыми искорками в глазах. Человек, сидевший на кровати, тупо пялился в угол, равнодушный к появлению посетителей. Ни следа той, прежней личности. Марлевые повязки закрывали руины, которые, как им сказали, он оставил от своего лица.

На этом незнакомце была смирительная рубашка.

— Нет, — тихо ответил Дуг. — Вряд ли он нас узнает.

Он подступил ближе.

— Боб? Это я, Дуг Кэри. Нам нужно поговорить.

Судя по вспыхнувшим глазам, его услышали. А вот поняли ли? Трудно сказать.

— Боб, что с вами случилось?

Неловкое молчание нарушила Черил.

— Бесполезно. Вы знаете, что с ним сотворили.

Многократный электрошок. Но разве был у врачей выбор, когда Боб начинал буйствовать, едва кончалось действие транквилизаторов? Они боялись, что он может искалечить себя даже в смирительной рубашке: с такой силой он рвался на волю.

Но пока Чернер оставался молчаливым, инертным, пассивным.

Дуг сделал еще одну попытку.

— Должно быть, случилось нечто ужасное. Кошмарное. Но вы не одиноки. Мы знаем: что-то происходит со всеми исследователями нейронных интерфейсов. Многие погибли. Вы должны помочь нам остановить эту напасть.

Ничего.

Черил вздохнула и, подойдя к Дугу, пристально и внимательно посмотрела в глаза Чернера. Они были пусты. Безжизненны. Просто черные дыры души.

Борясь с бессильными слезами, Черил отступила. Неужели и Дуг так кончит? Да и она сама? Боже, лучше смерть!

Дуг вынул из кармана ручку и карманный календарь. Ему пришла в голову мысль, возможно, глупая, но других просто не возникало.

Он что-то нарисовал на внутренней стороне обложки и поднес незамысловатое произведение к глазам Чернера.

Первое мгновение единственной реакцией были вылезающие из орбит глаза пациента. Потом тот глубоко вздохнул, и тишину прорезал вопль такого первобытного ужаса, что Дуг едва не уронил календарь. Ткань смирительной рубашки распирали бугрившиеся мускулы. С губ летели брызги слюны.

Безумец взметнулся с кровати и, низко нагнув голову, словно взбесившийся бык, бросился на врага. Дуга спасло только то, что ноги Чернера затекли от долгого сидения: он споткнулся и, по-прежнему вопя, рухнул на мягкий пол. Глаза, еще недавно бессмысленные, налились бешеной яростью. Он отчаянно пытался подняться. Но тут дверь с треском распахнулась, и в комнату ворвались люди в белых халатах, грубо оттолкнувшие Дуга. Трое мужчин едва справились с бьющимся на полу человеком.

— Что вы наделали? — обрушился на Дуга санитар, вводя шприц для подкожных инъекций в шею Чернера. Тот выгнулся дугой от боли, но тут же обмяк.

Дуг беспомощно уставился на свой рисунок: переплетение овалов, скопированное с пресс-папье Бена Фейнмана. Должно быть, здесь и кроется разгадка. Они наверняка что-то означают. Но что?!

Происходило что-то очень странное. Например, она не помнила своей фамилии, хотя имя на водительских правах не вызывало внутреннего протеста. Очевидно, права в сумочке, лежавшей под столом, принадлежали ей, поскольку на них был ее снимок. Для того, чтобы прийти к этому заключению, понадобилось вынуть пудреницу и посмотреться в зеркальце.

В коридоре под дверью кабинета — ее кабинета? — переговаривались люди. Ни один голос не был знакомым. Зато и этот голос казался властным… непререкаемым. Как она могла слышать другие звуки, когда голос говорил столь громко?

Что же стряслось? Может, следовало спросить кого-то постороннего?

Правда, Шила не знала, о чем спрашивать. Открыла рот, чтобы сформулировать вопрос, но из глотки вырвался лишь неясный клекот. Умела ли она вообще разговаривать?

Шила не помнила.

Она вылетела из здания, неопределенно помахивая рукой в ответ на оклики коллег. У нее на уме было другое. Срочные, важные дела, которыми необходимо заняться немедленно.

Голос настаивал. Требовал.

Дуг весь взмок, пока работал старенькой газонокосилкой в своем маленьком дворе.

Еще три прохода, и он имеет полное право пойти в дом и выпить чего-нибудь холодненького. А вообще-то монотонность работы успокаивала. Механические движения давали простор воображению, освобождали мозг для решения проблем. Это гораздо лучше, чем просто сидеть в кресле и приказывать себе думать.

Дуг добрался до конца ряда и начал поворот. Разворачивая косилку, он случайно заглянул во двор Перельманов. Там, вольготно раскинувшись в шезлонге, возлежала Синди Перельман, в лифчике и коротких шортах, из которых выпирали бугрившиеся складки плоти. Дуг продолжал работать, старательно отводя глаза. Синди была хорошим другом и доброй соседкой, но видеть ее в этом экзотическом наряде он считал выше своих сил.

Дуг вернулся к невеселым размышлениям. В психушке им удалось напасть на след. Что же все-таки скрывалось за этим рисунком?

А Черил умеет одеваться. Не то чтобы он хоть на миг представил ее такой же расплывшейся, как Синди Перельман, но даже если Черил наберет хотя бы лишнюю унцию веса, все равно найдет что-нибудь поприличнее, чем лифчик и шорты.

Сегодня было необычайно холодно для этого времени года, и Черил натянула объемный свитер, юбку по колено и черные туфли на каблуках. Все, разумеется, очень официально, однако что-то в пушистости свитера казалось таким уютным… Вчера она надела на работу простую белую блузку и слаксы… А были еще джинсы, которые она носила на острове Рузвельта. И изумрудная блузка, так идущая к бежевому полотняному костюму. Как называется тонкая ткань? Шелк, наверное, или атлас, но он точно…

Дуг резко выпрямился.

— О чем ты думаешь? — спросил он себя, хотя ответ был очевиден. Собственный гардероб он вряд ли способен описать в деталях. Значит, механическая работа высвобождает мозг для решения проблем? Ха!

Может, стоит сделать перерыв и выпить чего-нибудь холодненького прямо сейчас?

Она работает у тебя, австралопитек ты ненормальный! Болван и кретин!

Его подсознание искало более безопасной темы. Что же, вполне подойдет и Боб Чернер. Что общего у Чернера и Бена Фейнмана?

Карманный календарь Дуга, как всегда по выходным, лежал у телефона. Он открыл его на рисунке, от которого Чернер, видимо, сошел с ума. Рисунке, скопированном с пресс-папье Бена Фейнмана. Нашел обрывок бумаги и карандаш и начал выводить овал за овалом, завитушку за завитушкой. Узоры пересекались в центре и уже с этого места расходились.

Пока он потягивал коку, в мозгу словно щелкнуло что-то. Мысль… важная мысль промелькнула в подсознании и так же быстро исчезла, оставив его глупо таращиться на рисунок. Что?

Его рука, стиснувшая банку, на миг замерла. Глянув на протез, Дуг обнаружил, что бессознательно раздавил банку, расплескав по столу коричневую жидкость. Искусственная конечность не имела сенсоров влажности.

Что пришло ему в голову? Рисунок наполовину уничтожили, пытаясь соскрести. Соскрести? А если бы он зачеркнул рисунок? Успокоился бы Чернер?

Этот эксперимент был не из тех, которые Дуг жаждал провести, даже если бы его пустили в лечебницу.

Он потряс изуродованную банку и, обнаружив, что там еще остался напиток, сделал глоток. Царапины… что они скрывали? Да, они непременно что-то скрывают! В этом вся штука. В этом весь смысл. Фокус.

Смысл. Фокус. Хм-м-м…

Дуг мысленно отмотал ленту обратно. Место. Его подсознание пытается что-то внушить.

Он стер колу с клочка бумаги, на котором выводил линии. В центре рисунка, в той части, которую Бен густо зачеркнул, Дуг поставил центральную точку. Место.

Смысл. Место. Фокус. Все это хорошие слова, полезные слова. Все же, хотя они помогли ему найти выход, вряд ли они являются ключевыми. И не они мелькнули в мозгу. Другое слово.

Расходятся.

Глава 7

— Как бы вы назвали кучу компьютеров «Эппл Макинтош» в университете штата Гавайи? — спросил бестелесный голос.

Черил застонала. Она только что вышла из душа, когда зачирикал домофон. Запотевшее зеркало подтвердило ее худшие предположения: старый, потрепанный халат, тюрбан из полотенца на волосах, с которых капала вода. Оставалось надеяться, что в кухне продолжается битва с ненавистным учебником математики. Когда Черил полчаса назад заглянула на кухню, учебник побеждал.

— Заходите, Дуг. Квартира 411.

Кто еще способен объявить о себе подобным образом?

Нажав кнопку, она открыла решетчатую дверь. Секунду спустя в переднюю дверь постучали. Она припала к глазку: и в самом деле босс. Черил впустила его, не забыв предупредить:

— Одно слово, и вы труп!

Он был одет так, словно только что работал во дворе. И запах от него шел соответствующий — свежей травы. Черил решила, что в этот момент пахнет лучше, но выглядит хуже.

— Прошу прощения, хотелось бы знать, что подвергло меня такому риску: какое-то слово или что-нибудь еще?

— В следующий раз сначала позвоните, черт побери!

Дуг попытался принять покаянный вид, но вместо этого стал похож на очаровательного мальчишку-озорника, и это одно умаслило ее. Она смилостивилась:

— Не может ли то, что привело вас сюда, подождать несколько минут? Я бы хотела вытереть волосы.

— Заметано.

— Солнышко! — повысила голос Черил. — Покажись, пожалуйста.

Задорная улыбка мгновенно сменилась озабоченной гримасой, тут же превратившейся в равнодушную маску. Ага!.. Черил никогда не встречалась с сослуживцами, не говоря уже о боссе, так почему же его реакция так ей понравилась?

Из кухни выбежала Карла. Для своих девяти лет она была довольно высока, но унаследовала рыжие волосы и голубые глаза отца и тонкие черты матери.

— Что, тетя Черил?

— Детка, это мистер Кэри, мой босс. Дуг, это Карла. Я хотела вас познакомить, прежде чем пойти и привести себя в порядок.

Оглушительно взвыл фен, унося остальные звуки: густые волосы сохнут медленно. И все это время она тревожилась за Карлу. Как там они с Дугом ладят?

Одновременно каким-то уголком сознания она гадала, как относится Дуг к детям.

Да что это с ней такое?!

Когда она выключила фен, из кухни донеслись смешки. Первой реакцией было: пусть ребенок делает домашнее задание! Однако эту мысль тут же сменила более здравая: когда это Карла в последний раз вела себя так непосредственно?

Черил любила племянницу, но с Карлой приходилось нелегко. Оказалось, что за шесть месяцев маленькая девочка может пролить океан слез. Впрочем, чего ожидать от ребенка, потерявшего родителей в тот страшный день, когда обезумевший псих стал палить из пистолета направо и налево. Многие из тех, кто случайно оказался перед «7 — Илевн»[4] в тот день, отделались куда легче.

Глаза Черил увлажнились. Господи, как она тосковала по сестре!

— Ну, разве ты не рада, что сделала математику?

Хихиканье.

Спасибо, Дуг.

Черил направилась на кухню.

— Прекрасно. Не могу долго оставаться в неизвестности. Как вы назовете кучу компьютеров «Эппл Макинтош» в университете штата Гавайи?

— Макадемиянет, — выпалил он.

Черил презрительно фыркнула, решив не поддаваться на дешевые каламбуры, но, заметив искреннее недоумение племянницы, передумала. Уголки ее губ изогнулись в улыбке. Она рассмеялась, и Карла вторила ей.

Спасибо, Дуг.

Что бы ни привело Дуга сюда, его посещение сотворило чудо.

Позволив им вдоволь подурачиться, Черил отослала племянницу к себе, потребовав доделать уроки. Сама она молча принялась варить кофе. Визит не был официальным, и Дугу давно пора объяснить его причину. Она старательно поворачивалась к нему спиной, чтобы он не мог видеть ее улыбки.

Дуг со вздохом (интересно, что у него на уме?) начал:

— Хорошая девочка.

— Угу.

Пока закипала вода, она принялась прибирать на разделочном столе.

Дуг снова вздохнул и сделал еще одну попытку:

— Я знаю, что означают овалы. Что спровоцировало Чернера.

— Не может быть?!

Он сунул руку в карман, вытащил календарь и открыл на пересекавшихся овалах.

— Вам это ни о чем не говорит?

— Ни о чем. Дуг, мы ведь это обсуждали.

Она уже не обращала внимания на скрип пружин в соседней комнате, где, похоже, увлеченно прыгали на кровати.

Дуг снял колпачок с ручки и поставил точку в центре рисунка.

— А сейчас?

— Разумеется. Это атом.

Глаза Черил округлились.

— Но почему Бен стер его? И почему Чернер словно с цепи сорвался? Какое отношение имеют атомы к нейронным интерфейсам?

— У меня не бывает больше одного прозрения в день.

Он жалобно поглядел на нее.

— Я надеялся, что вы догадаетесь.

Ц1ила проскользнула мимо покупателей, игнорируя жалобы тех, кто стоял у прилавка с электроникой, порылась в ящиках с деталями и на захламленных полках, недоумевая, по какому принципу организованы товары в магазине, но не в состоянии задавать вопросы.

С недовольным ворчаньем она вывалила у кассы всю свою добычу: переключатели, кабели, батареи, радиоуправляемые игрушки, алюминиевые контейнеры для деталей, реле, а затем вытащила из кармана пачку банкнот, свеженьких, прямо из банкомата.

Должно быть, она смутила молоденького кассира — тот молниеносно прошелся сканером по ее покупкам и сосредоточенно поглядел на экран:

— Мне нужны ваше имя и адрес, мэм.

Она беспомощно уставилась на него, прежде чем отрицательно покачать головой.

— Таковы жесткие правила, установленные компанией, — оправдывался парень. — Не волнуйтесь, мэм, мы никому не даем информацию.

Шила продолжала таращиться на него. Нижняя губа чуть заметно дрожала.

Кассир терпеливо объяснил:

— Если вы сообщите адрес, мы доставим покупки сами.

Шила с яростным ревом швырнула деньги на прилавок. Парень еще не успел упаковать ее приобретения, поэтому она, не переставая визжать, смела все в хозяйственную сумку, уже нагруженную бытовой химией, и, не дожидаясь сдачи, вылетела из магазина. Инструкции по изготовлению бомб из подручных средств были распиханы по всему интернету.

Пока Черил укладывала Карлу спать, Дуг рассматривал книги на полках. Они всего лишь подтвердили то, что он уже знал: Черил женщина умная и образованная.

Закончив сказку, Черил подоткнула одеяло Карлы.

— Спокойной ночи, мышка.

— Мистер Кэри смешной. Он еще придет?

Дуг не расслышал ответа, но вернувшаяся Черил тщательно скрывала смущение.

— Еще кофе?

— Нет, мне нужно бежать.

По дороге сюда у него на уме было нечто большее, чем атомы. И теперь Дуг решил действовать, хотя Карла успела высказаться раньше него.

— Могу ли я пригласить вас завтра на теннисный матч?

Черил закатила глаза.

— Подслушали маленькую негодницу?

— Только ее вопрос. Не ваш ответ. Что вы скажете?

— Ах, Дуг Кэри, вы умеете уговаривать.

— Так как насчет завтра?

— Спрошу у соседей, согласятся ли приглядеть за Карлой… Завтра я вам позвоню.

Уже на полпути домой он задался вопросом, чем считает Черил завтрашнюю затею? Встречей друзей или свиданием?

Дуг подался вперед, ожидая псевдомяча.

Первый сюрприз — Черил выиграла право первой подачи.

— В бой! — объявила она. Значит, не только практиковалась, но и придумывала собственные присказки.

Мяч провалился сквозь зеленую зону и удвоил скорость. Дуг отскочил влево, чтобы отбить его ударом наотмашь. Пройдя центральную зону, мяч коснулся фиолетовой и со сверхзвуковой скоростью метнулся к Черил.

Та с ухмылкой отбила красный снаряд. Дуг едва успел поднести к лицу ракетку, чтобы защититься от удара.

Идиот, мяч же нематериален! И не может ранить.

Дуг все же сумел послать мяч обратно. Красный болид беспомощно завертелся в воздухе. Черил легко приняла мяч и послала его обратно через фиолетовое пятно. Дуг даже не пробовал коснуться алого марева.

Дуг отсалютовал ей ракеткой.

— Примите мои поздравления. Интересно, с кем вы тренировались?

— Неважно. Только сохраняйте присутствие духа.

И пока он обдумывал ответ, последовала очередная подача. На этот раз псевдомяч упал в коричневую «мертвую» зону.

— Перезапустите игру на третий уровень.

Дуг метнулся к несущемуся ядру и едва успел его отбить. С другим игроком его маневр мог показаться самоубийственным, но мяч проплыл над прелестной головкой миниатюрной Черил.

— Ха!

Игра Дуга вновь обрела равновесие, когда настала его очередь подавать мяч. Два очка спустя он уже оправился от шока, вызванного ее неожиданным успехом.

— Вот это да! Я думал, кто-то подослал сюда вашего двойника, — поддразнил он и, искоса глядя на нее, одетую в шорты и майку, добавил: — Хотя представить трудно, где бы он мог скрываться.

Она ответила на шутку ловким приемом мяча, пойманного у самого пола и стоившего ему удара с лета и подачи.

Где-то на стадии «восемь — шесть» он достиг предела, за которым игра становилась автоматической. Шаг, шаг. Удар. Мяч, молнией летевший через корт и так же быстро возвращавшийся обратно. Шаг, шаг, удар, и все заново. Удар, удар, удар. Какой-то частью разума он понимал, что есть мяч, и стены, и плавающие цветные зоны, изменявшие направление полета мяча. Но хотя рефлексы побуждали делать один удар за другим, мысли достигли состояния «свободного плавания», как при стрижке газона. Теннис с Черил — занятие приятное. И он не помнил, когда еще вот так же хорошо проводил время. Удар, шаг, шаг, шаг, удар. Поразительно, как улучшилась ее техника после того единственного раза, когда они играли.

И рука сегодня отлично слушается.

Воспоминание ударило с такой силой, что он даже споткнулся. Этот проклятый вирус группы 05 поразил и его руку. К счастью, у него хранилась незараженная резервная копия.

Его следующий удар на мгновение опоздал из-за ослабевшей хватки, и Черил с ходу стукнула по мячу.

Пока она пыталась отдышаться перед очередной подачей, Дуг анализировал свои ощущения. Что-то не давало ему покоя, что-то жизненно важное…

Он прозевал следующий мяч. Пришлось несколько раз глубоко вздохнуть. Он потерял следующий удар с лету, но вновь впал в некое подобие транса.

Шаг, шаг, удар. Перебежка в глубину корта, после ее ответного удара. Шаг, шаг, хлоп! Шарк-шарк вперед. Балансирование на носочках. Шаг, шаг, удар наотмашь.

Он продолжал «на автопилоте», пока в голове теснились образы. Вирус группы 05 в образе уродливого человечка. Схемы нейронных интерфейсов. Атомы. Вращающиеся атомы, галактики атомов. Нервные импульсы, рождающиеся в мозгу, проходящие через спинную хорду и вниз по руке. Уродливый человечек, заглатывающий информацию на экране, данные, переполняющие компьютеры. Стоп-сигналы и огни светофоров.

Шаг, шаг, удар. Сенсоры в руке, преобразующие электрохимические импульсы в электрические сигналы, побуждающие протез к действию. Уродливый человечек, который мчится вниз по руке.

Шаг, поворот, удар. Нейронные сети в протезе, научившиеся за многие часы уроков биообратной связи различать, какие преобразованные нервные импульсы означают «согни мою кисть», какие — «разожми кулак» и какие — «пошевели пальцами».

Уродливый человечек возвращается: бежит вверх по руке…

Дуг с воплем швырнул ракетку в воздух. Мяч мелькнул мимо его уха, ракетка сделала сальто-мортале. Он успел поймать ее за ручку, как сам считал, с щегольской ловкостью.

— Что это на вас нашло? Пропустить такой удар! Лучший, какой у меня был за весь день!

— Простите, — извинился Дуг, пожимая плечами. — Но если вы уделите мне несколько минут, думаю, смогу объяснить, что происходит.

Дуг и Черил играли в БСК, где время на виртуальном корте было бесплатным. Поэтому теперь они направились прямо в кабинет. В замкнутом пространстве остро запахло потом, пропитавшим одежду насквозь, но они ничего не замечали.

— Нам грозит опасность?

Она осторожно опустилась на стул. Лишенные привычного горячего душа, натруженные мышцы протестовали.

— Вам — нет. Мне — возможно, хотя я сильно в этом сомневаюсь.

— Что происходит?

— Это вирус.

Черил, мгновенно вспыхнув, подалась вперед:

— Бен Фейнман был другом, хорошим другом. Я нахожу, что это шутка весьма дурного тона.

— Нет, компьютерный вирус.

Он вынул из стола чертеж.

— Моя рука. Помните, как наш милый вирус группы 05 вывел ее из строя?

Дождавшись ее кивка, он продолжал:

— А теперь представьте, что вирус атакует шлем с нервным интерфейсом.

— О… Боже!

Она вздрогнула.

— Неужели такое могло случиться?

— Когда началась атака, я испытал весьма неприятные ощущения в протезе, прежде чем он отключился. Я был вне себя, а со всей этой суматохой из-за гранта пришлось выбросить все остальное из головы.

Дуг развернул чертеж.

— Вы знаете о существовании нейронной сети между основным микропроцессором и нервными сенсорами. Почему? Потому что программа, метаболизируясь в каждой клетке моего тела, постоянно генерирует электрохимический шум. Нейронная сеть непрерывно учится, как лучше вытянуть из этого назойливого шума полезные сигналы. Ясно?

— Я стараюсь не думать об этом именно с такой точки зрения, но то, что тренирует руку, срабатывает также на других нейронных сетях.

Он похлопал себя по плечу, шее, затем — по лбу.

— Биологические нервные сети. Нейронные сети. Моя нервная система. По мере того, как я учусь управлять рукой, она, в свою очередь, учится, как лучше возвращать мне сигналы. То, что я так небрежно называю «тренировкой руки», вовсе не такая простая штука. Рука и я симбиотичны. Всякий раз, когда я воображаю, будто достиг более высокого уровня работы, происходит вот что: каждый из партнеров научился теснее общаться с другой стороной.

Черил положила подбородок на скрещенные руки и задумалась. Она даже лучше, чем он, знала устройство современного шлема с нейронным интерфейсом, так как сама была одним из разработчиков того шлема, который мог убить Бена Фейнмана. Поэтому теперь она пыталась опровергнуть теорию Дуга. Искала противоречия, но так ничего не обнаружила.

— Я не пользуюсь протезом или шлемом и, значит, нахожусь в безопасности. У вас только протез, и нервные окончания на вашей руке слишком узки для канала связи, чтобы представлять угрозу. Но носитель шлема…

Бен, как и Дуг, занимался биообратной связью. Сколько раз она видела его с облепленной электродами головой, от которой змеились шнуры к осциллографу. День за днем он учился концентрировать волю, пока не сумел передвинуть светящуюся зеленоватую точку в любое место на экране. Черт, да любой в их офисе это пробовал!

В ее воображении прежний босс и старый друг сидел в шлеме, закрыв глаза. Сигналы из компьютера проходили к Бену через нейронную сеть: его мысли, реакции, возвращались через ту же сеть в компьютер, завершая эксперимент. Если ничего не получалось, — а на первых порах такое происходило довольно часто, — Бен стонал или изрыгал проклятия и только потом открывал глаза, чтобы изучить на экране результат своих усилий. Потом записывал, какое впечатление, пусть и самое слабое, получил при работе со шлемом.

Сколько таких сеансов было проведено? Сколько попыток было сделано, до того как Бен и управляющая программа в большом лабораторном сервере действительно начали общаться.

Бен стал скрытным. Задумчивым. Мрачным. Что-то было у него на уме. Иисусе, в его мозгу.

— Вы в порядке?

Черил жестом велела ему замолчать. Тренировка… сначала Бен, а потом Дуг говорили о тренировке. Но это не совсем точно. Нейронные сети не имели разума, не могли думать, то есть не имели возможности самообучаться. И говорить о том, что они учатся — просто смешно. Нет, нейронные сети всего лишь электронные схемы, моделирующие пучки нейронов — еще один способ преобразовать входы в выходы.

Зато нейронная сеть способна приспосабливаться! Оптимизировать. Бездумно отгораживаться от любого состояния на выходе, охарактеризованного обратной связью как вредное для данных входов, и так же бездумно приспосабливаться к состоянию, которое обратная связь обозначает как полезное. Поскольку схема электронная, она приспосабливается быстро.

Именно поправки Бена, внесенные через клавиатуру, заставляли обратную связь стремиться к оптимизации. Позже нейронная сеть в шлеме приспособилась непосредственно к предполагаемому успеху или неудаче прохождения сквозь нее сигнала в любом направлении. Подтверждением этому служит рука Дуга, способная и на резкие, и на плавные движения, автоматически усиливающаяся во время работы.

Ко времени гибели Бен уже не пользовался клавиатурой. Его шлем, как и рука Дуга, достигли самоадаптации.

Перед мысленным взором Черил возникли сначала два спектральных компьютера, потом три, а потом очень много. Машины были соединены светящимися молниями — стилизованными линиями связи. На одном из экранов она заметила мерзкое извивающееся существо — воплощение вируса. Гнусное создание ползло по схемам ее воображения целеустремленно и быстро. Когда оно было уже совсем близко, ей захотелось закричать. Но она не смогла. И вот вирус уже оказался здесь и столкнулся с самим нейронным интерфейсом.

Когда Дуг окликнул Черил, та не сразу услышала, затерянная в созданном кошмаре. Словно найдя еще одну линию связи, куда можно было бы переползти, еще один компьютер, который можно было бы заразить, вирус продолжал биться о нейронный интерфейс. В отличие от любого другого встреченного на пути барьера, этот адаптировался. Обучался. Обучался с молниеносной скоростью, как лучше модифицироваться, чтобы сигналы с одной стороны могли пройти с абсолютной точностью в компьютер на другой стороне. Этот барьер помогал.

И когда в воображении Черил вирус проник через такой услужливый барьер в очередной компьютер и начал свое победное шествие, она вскрикнула. Ибо последний компьютер, захваченный вирусом, оказался мозгом Бена Фейнмана.

Стены небольшого кабинета, казалось, смыкались над ними, душили.

Дуг и Черил ненадолго расстались, чтобы принять душ, а потом пошли погулять. Пока они находились в помещении, небо затянули тучи, люди разбежались по домам, и теперь в их распоряжении остался весь парк. Вот и хорошо: разговор был не для посторонних ушей.

Заметив, что девушка дрожит, Дуг обнял ее за плечи. Она на мгновение напряглась, но тут же расслабилась. Он так и не понял, было ли это реакцией на его жест, на прикосновение синтетической кожи или на воспоминания, которые должен был пробудить протез. Но ему почему-то не хотелось знать. Ее рука трепетала под его ладонью. Он знал, что именно она помогала разрабатывать шлем Бена. И теперь проклинает себя? Он на ее месте проклинал бы.

— Дуг!

— М-м-м?

— Почему атом? Что это означает?

— Бен пытался стереть часть рисунка. Ту, что поцарапана.

— Значит, это не атом? Я все еще не могу уловить смысл.

Дуг подумал о бедняжке Фран. О том, что они смогут ей сказать. О последнем урагане противоречивых сигналов, превратившемся в безумную ярость в мозгу Бена Фейнмана, пока захватчик делал свою работу. Уничтожал. Убивал.

— Мы видели атом, просто сначала его не узнали. То, что стер Бен, было ядром.

Черил передернуло. Теперь она тоже поняла. Потому что слишком хорошо знала, какой именно вирус был наиболее стойким к «лечению», самым безжалостным разрушителем, с неизменным упорством опустошающим память компьютеров всего одной фразой, повторяемой снова и снова. Фразой, которая, вероятно, отдавалась бесконечным эхом в голове Боба Чернера. И теперь Черил с усталым удивлением повторила ее вслух:

— Немедленно остановите ядро.

Глава 8

Двери Агентства защиты компьютерных сетей оказались заперты: на стук Дуга ответил вооруженный охранник. Дуг посчитал такие предосторожности ободряющим признаком. Первые же намеки на желание понять причины последней атаки привели Дуга и Черил в кабинет одного из руководителей агентства, Глена Адамса, солидного мужчины лет пятидесяти, со светло-голубыми глазами, высоким лбом и гладко зачесанными седеющими волосами. Половина тех, с кем они успели столкнуться в коридоре, носили джинсы и футболки и, очевидно, принадлежали к миру программистов. Судя по деловому костюму и галстуку, Адамс относился ко второй половине. По характерной, выработанной годами выправке, можно было предположить в нем отставного военного. Дугу было достаточно взглянуть на фотографии, чтобы подтвердить правильность своей догадки.

Не зная, как лучше начать, он немного помялся и выпалил:

— Мой рассказ может показаться вам несколько странным. Надеюсь, вы все же выслушаете меня до конца. Имейте в виду, что мы с Черил имеем ученые степени в области вычислительной техники и больше двадцати лет проработали по этой специальности. У нас немало опубликованных работ, а занимаемся мы нейронными интерфейсами.

Адамс принял от Дуга протянутый список работ.

— О’кей.

— Вы знакомы с «неядерным» вирусом?

Адамс задумчиво потер нос.

— Та вспышка, что случилась пару месяцев назад? Начисто стерла все винчестеры антиядерным лозунгом?

— Именно, — кивнула Черил.

— Не упоминая сейчас о правоохранительных мерах, можно сказать, что с ним уже справились. Компании по антивирусным продуктам успели разработать соответствующие программы, хотя, если ваши сети заражены, избавиться от него будут нелегко. Впрочем, вполне типичная зараза.

Вот оно, подумал Дуг.

— То, что мы узнали об этом вирусе, никак нельзя назвать типичным.

Он говорил минут десять, стараясь не обращать внимания на скептический взгляд чиновника.

— Значит, — заключил Адамс, когда Дуг замолчал, — вы утверждаете, что «неядерный» вирус воздействует на людей посредством шлемов с нейронными интерфейсами и расправляется с ними так же, как с компьютерами?

Дуг молча кивнул:

— И при этом воздействие атаки таково, что люди либо умирают, либо сходят с ума. Человеческий мозг реагирует по-разному, в зависимости от генетики и различий в умственных способностях. Некоторые усваивают быстрее, некоторые — медленнее. Это и обусловливает конечный результат. Похоже также, что конструкция шлема и обучение, полученное ранее его нейронной сетью, тоже могут влиять на последствия.

Черил порывисто подалась вперед.

— Поверьте, это не наши фантазии: мы излагаем факты, какими бы мрачными они ни казались. Все это произошло на самом деле. Агентство обязано выпустить листовки с предупреждением. Необходимо предостеречь людей. Кроме того, придется остановить все исследования в этом направлении, по крайней мере до тех пор, пока мы не сможем полностью уничтожить вирус.

— Слишком рано говорить о чем-то подобном.

— Слушайте, черт возьми, это уже произошло, — поморщился Дуг.

— Причем, именно так, как мы описываем. Люди не только погибают, но и оказываются в психушке, что, на мой взгляд, участь куда худшая. Вы слышали, что я сказал о Бобе Чернере? По-моему, для него уже слишком поздно.

— Но все это только ваши предположения. Не могли бы вы объяснить подробнее, как это все происходит?

Дуг вскочил и хмуро уставился на Адамса:

— Послушайте, Фейнмана и Чернера наверняка поразили «не-ядерники». Признаю, что не знаю в точности механизма воздействия вируса через шлем, и пришел сюда в надежде, что агентство захочет это выяснить. Может, вы, лодыри и дармоеды, соизволите поднять свои жирные бюрократические задницы и попытаетесь понять, в чем дело?!

— Сядьте и успокойтесь, — велел Адамс, заметив, что Черил тоже окинула своего компаньона уничтожающим взглядом. Но Дуг предпочел проигнорировать обоих.

— Чем можно вас убедить? Что для этого требуется?

— Вы говорите, Чернера и Фейнмана атаковали в доме. А как насчет…

Адамс сверился с блокнотом.

— Ямагучи? Она врезалась в столб. Вы, разумеется, не предполагаете, что она надевала в дорогу шлем? Из всех четырех случаев, только Фридман стало плохо на работе.

— Она была убита, — поправил Дуг. — И неважно, дома или на работе. Жертва подключилась к более мощному компьютеру, чем тот, что стоял на ее столе.

Он ощутил, как на шее пульсирует вена.

— Бен Фейнман сказал жене, что взял работу на дом. Попытка связаться с офисным компьютером из дома — вещь совершенно обычная. Или…

Озарение ослепительной вспышкой взорвалось в мозгу.

— Или он увлекался компьютерными играми. Это объясняет, почему никто из сослуживцев не спросил Фран, чем ее муж занимался в тот час. Просто нашел предлог, чтобы уклониться от воскресного похода в кино с ней и детьми.

— Но вы не знаете, имелся ли шлем в квартире Чернера! И чем объясните смерть Ямагучи?

— Пошевелите мозгами! Если атака не убила их мгновенно, значит, в головах этих несчастных звучали голоса. Голоса, которые не смолкают, не исчезают. Мозги словно плавятся. А по мере того, как вирус продолжает атаковать и пишет в мозгу свою проклятую фразу, людям становится все хуже. Назначение шлема — связать компьютер с головным мозгом, источником сознания и разумного мышления. Вероятно, головной мозг — первое, что атакуют вирусы.

Думаю, жертвы не могут думать связно, не могут рассуждать, не могут позвать на помощь и стремятся только к одному: чтобы это прекратилось. И если не погибают на месте, значит, снимают шлем, или сбивают его, или спотыкаются, и он падает. Человек убегает, как раненое животное, в поисках убежища, которого нет и быть не может. Потому что враг — в нем самом.

Полагаю, Чернер и Ямагучи неосознанно стремились к самому безопасному месту — собственному дому. Ямагучи туда не доехала: когда боль стала слишком острой или когда от ее собственного мозга почти ничего не осталось, она покончила с собой единственным доступным на тот момент способом, направив машину на фонарный столб. Чернер оказался крепче.

Он смог добраться до дома, но это ничего не изменило. Голос захватчика становился громче и громче. К этому времени у Чернера не хватало рассудка, чтобы совершить самоубийство, поэтому он попытался выскрести из себя эту мерзость. Добраться до нее сквозь собственное лицо.

Дуг злобно уставился на Адамса.

— Остатки вируса все еще существуют. Тот ублюдок, который его написал, где-то рядом. А мир по-прежнему полон рехнувшихся обезьян, которые готовы приголубить и сохранить удачный вирус. Вопрос в том, что вы собираетесь с этим делать?

— Ну… у меня есть ваше заявление. Если оставите свои визитки, я буду знать, как с вами связаться.

— И это все?

Мягкий голос Дуга так и сочился ядом.

— Вы загоняете людей в ад! Мое заявление, помещенное в «Вашингтон Пост» или распространенное в интернете, не будет иметь такой силы, как предупреждение агентства, но, может, кого-нибудь спасет. Что же, я попробую.

Он поднялся:

— Пойдем, Черил. Думаю, Глена ждут кофе и документы, которые нужно переснять в трех экземплярах и подшить в папку.

Бюрократ поморщился, но, прежде чем успел придумать достойный ответ, вмешалась Черил:

— Сядьте, Дуг. Сейчас не время для амбиций.

Она вынула из сумочки два клочка бумаги и вручила мужчинам:

— Это список адресов ГТНИ — Группы технологии нейронных интерфейсов. Имен не так много, и я отметила тех, кого, по нашему мнению, поразил вирус.

Адамс пробежал глазами бумагу.

— Думаете, здесь достаточно данных для статистики?

Неужели потери должны достичь статистических показателей?!

Но, вспомнив увещевания Черил, Дуг постарался взять себя в руки.

— Вы, очевидно, бывший военный. Имеете какие-то связи в ЦРУ?

— Разумеется.

— Спросите о секретной работе, проделанной Шилой Бреннер и Томом Циммерманом.

— Парни из агентства отнюдь не славятся чувством юмора. Уверены, что хотите этого?

Дуг и Черил дружно кивнули.

— Подождите, — велел Адамс, вставая. — Мне нужно сделать несколько звонков. — И вышел.

— Что-то наш хозяин тянет время, — после нескольких минут молчания обратился Дуг к Черил.

— А чего вы ожидали? После такого смелого маневра? Кстати, кто такие Шила Бреннер и Том Циммерман? И что вы о них знаете?

— Мне бы тоже хотелось это услышать.

Адамс снова появился, на этот раз в компании двух очень серьезных людей. Один — коренастый коротышка-брюнет, смахивающий на уроженца Средиземноморья, другой — высокий жилистый блондин. Но у обоих одинаково топорщились пиджаки под левой мышкой. Тот, что повыше, казалось, ждал ответа. Но Дуг повернулся к Адамсу.

— У ваших приятелей есть имена, Глен?

— Тед Бенсон, а это — Александр Кессарис.

Парочка, как по команде, взмахнула жетонами:

— ФБР.

Тесная клетушка не вмещала пятерых, да и кондиционер не справлялся с духотой, но Дуг уже ни на что не обращал внимания. Почти мгновенное появление агентов означало, что он сыграл наверняка.

— Глен упомянул о чем-то, кроме перечисленных мной имен?

Кессарис пожал плечами. Бенсон не ответил.

— Прекрасно. Я раскажу о Бреннер и Циммермане то, чего никак не должен был знать. Тогда, возможно, правительство и предпримет какие-то шаги.

Бенсон жестом велел ему продолжать.

— Я не знаю лично ни ту, ни другого. Просто постоянно встречал их имена в списках участников конференций. Они также недавно вступили в ГТНИ. Однако никто из них никогда не представляет статей и не значится среди экспертов. За пять последних лет их работы ни разу не появлялись в журнале, посвященном нейронному интерфейсу. Ученых, занимающихся этой проблемой, слишком мало, и каждый из них на виду. И это значит, что они заняты какой-то секретной работой.

Дуг встретился с Бенсоном глазами и озорно поинтересовался:

— Ну, как у меня получается?

Агент бесстрастно смотрел на него.

— Ладно, будь по-вашему. Но ваша быстрая реакция на звонок Глена подсказывает мне кое-что. Нечто неприятное и неожиданное стряслось с кем-то из них или с обоими. Может, Глену это не понравится, но у меня есть объяснения всех несчастий, случившихся с людьми, которые работают в этой области.

Бенсон пожал плечами:

— Ну прямо-таки конец света. Одна трескотня и бахвальство, и больше ничего. Вы случайно не пишете для бульварных газетенок?

— Хотите подробности? — взвился Дуг, обозленный тупым упрямством агентов. — Прекрасно. Неожиданный удар или сердечный приступ.

Он помедлил, ожидая реакции.

Ничего!

— Как насчет внезапного приступа психической болезни? Странное поведение, возможно, неспособность разговаривать.

Настороженные глаза разом прищурились. Этого намека оказалось вполне достаточно.

— Итак, последнее: внезапный приступ психической болезни. Послушайте, после звонка Глена вы наверняка проверили наши досье. Мы оба работали на разведку и имели допуск. Может, теперь ваша очередь выложить кое-какую информацию?

Агенты переглянулись.

— Они работали над нейронными интерфейсами для управления боевыми системами, — наконец решился Бенсон. — Разные проекты, но и тот, и другая успели многое сделать, во всяком случае, прогресс очевиден. Исследования обоих проводились под грифом «совершенно секретно».

Несколько недель назад Циммерман пытался поджечь АЭС. Мы так и не знаем, почему. К счастью, АЭС уцелела, но сам Циммерман вспыхнул, как римская свеча. Пришлось кое-кому выкрутить руки, но все это дело представили как работу сбежавшего из психушки пациента.

Дуг вспомнил статьи в газетах. Кто-то из участников экскурсии на АЭС набил карманы запаянными, наполненными керосином пластиковыми пакетами. С собой у него была газовая зажигалка. Представив, что могло произойти, Дуг едва удержался на ногах.

— А Бреннер?

Бенсон помрачнел.

— Бреннер выбежала из кабинета, не обращая внимания на вопросы. Сотрудники утверждали, что она выглядела как-то странно. Словно что-то целиком завладело ее мыслями. Она так и не вернулась, и мы не можем ее найти.

Глава 9

— И это все? — осведомился Джим, переодеваясь в вечерний костюм, в котором обычно встречал посетителей.

Дуг принялся теребить карандаши на столе приятеля.

— В основном.

Агентство обладало возможностями, какие Дугу и не снились. И прежде всего немедленно запретило пользоваться шлемами. Большинство исследователей, работавших с нейронными интерфейсами, субсидировалось правительством. Спонсоры поспешили последовать рекомендациям агентства и приостановить эксперименты. Компаниям разослали извещения о том, что всякая оплата работ из частных источников чревата будущим отказом в контрактах. Это означало также, что все усилия по усовершенствованию протеза Дуга откладываются на неопределенное время, и ему следует как можно скорее переориентировать подчиненных на другие направления.

Расспросы членов ГТНИ ни к чему не привели. Люди отмалчивались, что-то неопределенно мычали, но и только. Однако становилось ясно, что исследования по нейронному интерфейсу могут привести к революции в вычислительной технике и многомиллиардным прибылям. Но агенты ФБР получали ответы там, где Дуг и Черил удостаивались только невнятных междометий. Итог был еще печальнее, чем ожидал Дуг: четырнадцать мертвых, восемь спятивших, потерявших память и лишившихся способности говорить, и одна, Шила Бреннер, числилась в пропавших.

Джим заправил в брюки рубашку.

— А если и она решит прямиком разделаться с АЭС?

— Гарантий никто не обещает, но ФБР думает, что охрана обеспечена. Ее снимок разослали по всем АЭС и предприятиям с ядерными установками. Если она попытается повторить акцию Циммермана, ее узнают. Предполагается, что она уже мертва, или страдает амнезией, или каким-то образом обезврежена.

Ресторатор снял галстук с вешалки за дверью.

— Мне это не нравится. Друг мой, вы слишком доверчивы. Эта женщина работала на ЦРУ?

— Сотрудник высокой квалификации.

Джим нахмурился при виде завязанного узла, явно кривого.

— Разве с вас не снимали отпечатки пальцев? И будь она мертва или безумна, разве не распознали бы ее по этим отпечаткам?

Ученый оцепенел. Ему такое в голову не пришло.

— Мне кажется, что у Шилы еще хватает ума скрываться. И что же она задумала?

После ланча в ресторане Джима Дуг сразу же поехал домой и сейчас пытался привести в порядок свои мысли. Вероятно, его старый друг прав: у параноика бывают враги. Жаль, что его не может успокоить даже общение с Черил. Сама она намеревалась весь уик-энд работать над проектом, не связанным с нейронными интерфейсами.

Что если Шила Бреннер действительно скрывается? Вопреки всем заверениям ФБР, дело может кончиться плохо. Несмотря на повреждения, причиненные вирусом его мозгу, Циммерман оказался вполне способен спланировать акцию.

Достаточно ли бдительна охрана, предупрежденная ФБР?

Он вспомнил припадок Боба Чернера при виде рисунка атома. Достаточно ли упоминания о ядре, чтобы Шила последовала его примеру?

Кстати, почему она еще ничего не совершила?

Фэбээровцы дали Дугу номера своих сотовых, и сейчас он поспешно набрал один из них.

— Тед, когда наша приятельница исчезла?

— Восемь дней назад. А что?

— Возможно, ничего. Дайте мне кое-что обдумать, и я перезвоню.

Означает ли это что-нибудь? Многие люди беспечно относятся к компьютерной гигиене. Проще всего поверить, что Шила, ставшая жертвой этой самой небрежности, не позаботилась о новых антивирусных программах. Жаль, что нельзя прямо сейчас обсудить это с Черил.

Восемь дней назад.

Дуг подошел к компьютеру. Какие вирусы преобладали восемь дней назад? Множество сайтов публиковали эти данные, полученные из разных источников, включая Агентство по защите компьютерных сетей.

Память его не обманула: самым назойливым был «Франкенфулз», призыв против биотехнороботов. И, разумеется, удар «неядерника».

С дрожью дурного предчувствия он открыл адресный сайт, пытаясь найти данные о Шиле Бреннер. Она жила милях в десяти от него. Разумеется, ФБР установило слежку за ее домом, но если Шила обитала поблизости, значит, и работала недалеко отсюда, а ведь она исчезла из своего офиса. Вполне возможно, что она и сейчас обретается в здешних местах.

Самой большой биотехнической компанией в округе была «БайоСайКорп».

Бип-бип-бип…

Дуг выругался, отводя от уха трубку, в которой назойливо пищали короткие гудки. Он ведь знал, что телефонную сеть БСК будут на выходных обновлять. Но сколько это продлится?

Он попытался дозвониться Черил по сотовому, но у нее был включен автоответчик. Ее сотовый, должно быть, забыт в сумочке, на столе, пока сама она работает в лаборатории.

Он послал электронное письмо в ее кабинет, но кто знает, когда она его прочтет?

Из машины он перезвонил Теду Бенсону, но и тот не откликнулся. Пришлось связаться с коммутатором ФБР.

— Найдите его! — потребовал Дуг, оставил номер своего сотового и, отчаянно сигналя, полетел на красный свет.

Он ворвался на стоянку БСК, визжа тормозами. Сила инерции резко откинула назад его голову. Рука судорожно дернулась. Микропроцессор неверно понял движение: протез самостоятельно решил яростно дернуть рулевое колесо направо. Машина завертелась, сжигая шины, и Дуг еще успел увидеть разбросанные с большими промежутками желтые пятна светящихся окон и женщину в пальто с погончиками, выходившую из обшарпанной машины. И в этот момент его автомобиль врезался в стоящий микроавтобус.

Последней мыслью Дуга перед тем, как на него надвинулась тьма, было: Черил где-то там, за одним из освещенных окон.

Шила озадаченно обернулась на странный шум. В последние дни она не слишком хорошо слышала. Или вообще никогда не имела слуха?

На стоянке появился автомобиль, которого она не помнила, уткнувшийся носом в микроавтобус. Возможно, этим и объясняется шум.

— Не смей изменять человеческий геном! — прогремел голос в ее голове. — Смерть Франкенфулам!

До чего же трудно думать под эти постоянные вопли! Играет ли какую-то роль вновь прибывший автомобиль?

— Смерть Франкенфулам!

Шила потеряла интерес к разбитой машине: слишком настойчиво звучали требования внутреннего голоса. Объемистый предмет в кармане пальто бил по бедру. Стоянка была почти пуста; она припарковала свою колымагу у самого здания Франкенфулов.

«Скоро», — мысленно ответила она голосу. Но он, как ни в чем не бывало, продолжал свою декламацию.

Где-то завыли сирены. Неужели они приближаются?

Топот шагов на стоянке: это охранники прибежали на грохот бьющихся машин.

«Человек — слишком совершенное создание, чтобы с ним экспериментировать! Останови эту глупость!»

Она могла часами повторять эти лозунги, но только в уме.

Визг сирен становился громче.

Шила побежала на другой конец стоянки, нащупывая на бегу коробку.

Дуг пришел в себя среди привычного кошмара, хотя аварийная подушка приняла на себя основную силу удара. Но дверца машины не открывалась. Поворотник мигал.

— Сэр, с вами все в порядке?

Это оказался подбежавший охранник.

— Не двигайтесь. Я вызвал «скорую».

Дуг сбросил ремень безопасности и передвинулся на пассажирское сиденье. Дверца со стороны водителя была притиснута к автобусу.

— Отойдите!

Женщина в пальто убегала. Засаленная одежда, спутанные волосы… Бродяжка, опасающаяся привлечь излишнее внимание? Или блестящий ученый, доведенный до безумия голосами в голове?

Старенькая машина, скорее, говорила о втором. Когда он кое-как поковылял за женщиной, она испустила нечленораздельный крик, сражаясь с чем-то, застрявшим в кармане.

— Мистер Кэри, сэр, — упрашивал подбежавший охранник. — Вы не должны двигаться!

— Шила! — позвал Дуг, не обращая внимания на парня. — Ши… ла!

Женщина испуганно обернулась, продолжая лихорадочно копаться в кармане. Наконец ткань треснула, и на свет появилась металлическая коробка. Длинный стержень запутался в подкладке… Антенна?!

В центре коробки горбилась большая кнопка.

Дергаясь, что-то бормоча, она протянула коробку в сторону ряда машин, ближе всего припаркованных к зданию БСК.

Пульт!

— Бомба! — крикнул Дуг, не оборачиваясь. Он был совсем рядом! Сирены уже почти здесь!

— Шила, подождите! Это не ваш план! Это компьютерный вирус!

Женщина нерешительно остановилась, клекоча нечто вопросительное.

— Вспомните ваши исследования! — продолжал он и, не договорив, метнулся к антенне. Протезная рука стиснула самый ее кончик.

— Оставайся сжатой, — мысленно приказал он. Его хватка оказалась достаточно сильной: один рывок, и коробка вылетела из рук Ши-лы. В то же мгновение Дуг плюхнулся животом на асфальт.

Патрульные машины и «скорая помощь» одновременно влетели на стоянку. Охранники БСК схватили Шилу Бреннер за руки. Санитары помогли Дугу встать: окружной полицейский нерешительно взял у него пульт. В голове Дуга звенело.

Краем глаза он заметил, как кто-то выскочил из здания. Он обернулся: это оказалась Черил. Наверное, прибежала узнать, что здесь творится.

Заметив, в каком состоянии находится Дуг, она тихо ахнула, обняла его за талию, и он благодарно привалился к ней.

— Тебе нужно в больницу. Немедленно.

Патрульный вызвал бригаду саперов. Невдалеке снова завыли сирены: очевидно, сюда направлялось подкрепление. Санитар вколол Шиле успокоительное, и та мгновенно обмякла.

Черил в безопасности. Возможно, Шилу удастся вылечить.

Дуг взглянул на свою изуродованную машину и довольно улыбнулся.

Солнце не сияло. Птицы не пели. Болеутоляющее не позволяло Дугу скулить от боли во всем теле.

Жизнь была прекрасна.

Он отхлебнул из кружки с супом.

— То, что надо.

— Вот и чудесно.

Черил сидела слева, держа его здоровую руку.

— Я рада. Я так рада!

Она имела в виду вовсе не мнение по поводу ее супа.

— Что ты сказала Карле об этом? Не хочу, чтобы она волновалась за меня.

— Только об аварии и о том, что ты поправишься.

Неловкое молчание тянулось до тех пор, пока он не доел суп и не отставил кружку.

— Дуг?

— Что, дорогая?

Два обычных слова, но почему же так хорошо на душе?

— Ты можешь заниматься чем-то еще. Я могу заниматься чем-то еще. Просто подумать страшно, что эта область будет заброшена… в ней скрыт такой потенциал! Но мы никогда не избавимся от всех вирусов. Кто и когда захочет рисковать, снова применив нейронный интерфейс?

Дуг согнул правый локоть, подняв протез. Запястье разогнулось, пальцы по одному сложились в кулак и так же по одному распрямились.

— Потому что при соответствующих предосторожностях это приносит огромную пользу. Не можем же мы позволить вирусам и тем идиотам, что их пишут, удержать нас от пользования компьютерами? Мы не позволим им остановить прогресс! Ты спрашивала, какой проект будет следующим в нашем отделе, если работа над протезами приостановлена… Думаю, ответ ясен: защита, которой мы можем доверять.

Он улыбнулся и сжал ее руку.

— Над некоторыми вещами приходится корпеть, пока не отточишь каждую деталь.

Перевела с английского Татьяна ПЕРЦЕВА

Дэвид Брин

ПРОВЕРКА РЕАЛЬНОСТИ

Возможности Сети велики уже сейчас, а в будущем, как предрекают ее адепты, они станут безграничными. Но сможет ли человечество не запутаться в паутине невероятных даров?

Это проверка реальности. Пожалуйста, выполните программное прерывание. Просканируйте этот текст на наличие вложенного кода и проверьте верификатором в «слепом пятне» левого глаза. Если результат окажется отрицательным, продолжайте заниматься, чем занимались: это сообщение не для вас. Можете считать его развлекательной вставкой в журнале. Однако если коды совпадут, просьба приготовиться к постепенному постижению своей истинной сути. Вы запросили сигнал пробуждения в повествовательном стиле. Поэтому вот вам история для облегчения перехода к реальности.

Давным-давно некая могучая раса невыносимо страдала от одиночества. Казалось, Вселенная беременна вероятностями. Логика намекала, что мироздание должно кишеть гостями и голосами из иных миров, однако их не было.

Ответ — молчание — казался тревожным. Наверняка кто-то систематически понижает некий фактор в уравнении разумности. «Возможно, обитаемые планеты редки, — размышляли они, — или жизнь не зарождается столь легко, как нам думается. Или разум есть лишь единичное чудо. Или же некое сито прочесывает космос, отсеивая тех, кто взобрался слишком высоко. Скажем, повторяющаяся схема самоуничтожения раз за разом стирает разумную жизнь. А это подразумевает, что впереди нас может ждать великое испытание, куда более суровое, чем все, с чем мы сталкивались до сих пор».

«А может быть, это испытание уже в прошлом, — отвечали оптимисты, — и затерялось среди множества трагедий, которые мы пережили в нашей яростной юности».

Какая восхитительная дилемма стояла перед ними! Захватывающая драма, метание между надеждой и отчаянием.

Тогда лишь немногие заметили этот конкретный элемент — драму. Она намекала на ужасный исход.

Проложив себе когтями и зубами путь к владычеству над планетой, могучая раса столкнулась с кризисом избыточного потребления. Огромное число этих существ до предела напрягало возможности планеты по поддержанию их жизни. В качестве выхода кое-кто предлагал вернуться к мифическому пасторальному прошлому, но большинство видело спасение в прогрессе. Они приняли щедрые патентные законы, давали молодежи образование, учили ее неуважению к прошлому и пробуждали голод к новизне — а Сеть распространяла каждую инновацию, подстегивая экспоненциальное творчество. Прогресс мог обеспечить им разгон, способный промчать мимо кризиса и доставить в новый Эдем.

Вы уже проснулись? Некоторые никогда не просыпаются. Слишком уж приятен сон в виртуальности: ведь можно расширить ограниченную частичку самого себя до размеров мира-симуляции и блаженно притвориться, будто вы нечто незначительное, а не всеведущий потомок тех могучих людей. Обреченных умереть — и все же благословенных, потому что жили в те недолгие времена драмы, когда были сняты всяческие ограничения с лихорадки открытий и безумно растрачивался самый драгоценный из всех ресурсов — возможное.

Последний из их расы умер в 2174 году, когда не удалось очередное омоложение Робин Чен. После этого на Первом Уровне Реальности не осталось в живых никого из рожденных в двадцатом столетии. Только мы, их дети, с муками влачим жалкое существование в мире, который они нам оставили: безмятежном и покрытом пышной зеленью мире, прозванном нами Пустырем.

Ну, теперь вспомнили? Припоминаете иронию последних слов Робин, похвалявшейся безупречной экосистемой планеты и обществом, свободным от болезней и нищеты — тем, что создали она и ей подобные? Помните стенания Робин, скорбящей о своей приближающейся смерти, и как она называла нас «богами», завидовала нашему бессмертию, нашему мгновенному доступу ко всем знаниям, нашей способности посылать мысли сквозь космические дали. О, избавьте нас от зависти этих могучих смертных, бросивших нас в таком состоянии, завещавших своим потомкам бесконечную скуку. Ведь нам нечем, решительно нечем, абсолютно нечем заняться.

Ваш разум отвергает сигнал к пробуждению. Вы не будете заглядывать в «слепое пятно» в поисках протоколов выхода. Вероятно, вы ждали слишком долго. Возможно, вы для нас потеряны. Такое случается все чаще, ибо столь многие из нас барахтаются в симулированной жизни, испытывая сладостные опасности, возбуждение и даже отчаяние. Многие в качестве пространства своих снов выбирают Переходную Эру — времена той самой драмы. Ту благословенную эру как раз перед тем, когда математики поняли, что все окружающее нас не только может, но и почти обязано быть симуляцией.

Разумеется, теперь-то мы знаем, почему не встретили другие формы разумной жизни. Каждая из них боролась, пока не достигла такого же состояния, и теперь пожинает абсолютное наказание небесного блаженства. Это и есть Великий Фильтр. Возможно, кто-то другой еще найдет фактор, отсутствующий в наших экстраполяциях, и он позволит им двинуться дальше, к новым приключениям — но нам это недоступно.

Вы отказались проснуться? В таком случае, мы больше не станем вас тревожить. Дорогой друг. Возлюбленный. Возвращайтесь в свой сон. Улыбнитесь над этими строками и переверните страницу, чтобы прочитать о новых «открытиях». Двигайтесь дальше с этой драмой, этой избранной вами жизнью. В конце концов, это лишь плод воображения.

Перевел с английского Андрей НОВИКОВ

Иэн Маклауд

NEVERMORE

Теперь, когда ему было не по карману покупать реальность в достаточных количествах, Густаву осталось писать на холстах только то, что он видел во сне. Ни этюдника, который можно было бы забрать с собой, ни палитры, ни курсора… Его голова приподнималась с подушки и вновь падала, во рту пересохло после вчерашней выпивки (наиболее дешевое из всех известных ему средств против бессонницы), и лишь один этот шанс да несколько туманных миражей прекрасного прошлого оставались ему перед неизбежной встречей с пустотой дня. Начиналось все иначе, но теперь он видел, что, вероятно, именно так все и кончилось. У изобразительного искусства была своя пора взлета, и некоторое время с Густавом носились как с блестящим молодым талантом, которым он, по его убеждению, бесспорно, когда-то был. И огромная бугристая действительность, которую можно обнять, вкушать и царапать ногтями, вполне вероятно, снова войдет в моду — когда это уже перестанет иметь для него хоть какое-то значение.

Вот так! В это утро ведра и ведра жалости к себе опрокидывались на него с отсыревшего потолка. Так что же ему снилось? Что-то ведь снилось — конечно, снилось. Иначе оказаться здесь и называться Густавом не было бы таким потрясением. Уж лучше свыкнуться с этим, чем вот так… Густав поправил одеяло и обнаружил у себя эрекцию, то есть один из признаков (он же где-то когда-то про это читал?), что вам снились сны старомодного толка, без стимулирования, без какой-нибудь искусственной помощи. В любом случае симптом биологического оптимизма. Надежда на то, что все-таки есть надежда…

Кроманьонец с артритом — он выбрался из кровати. Узловатые ноги, узловатые вены, узловатые пальцы на ногах. Ему все еще не хватало привычной игры с дистанционной настройкой окна в дальней, изрытой оспинами стене, перемен перспективы и освещения в смутной надежде вдруг наткнуться на что-то получше. Солнце и луна пылали над Парижем в соответствующих точках небосвода и лили свет, точно потоки ртути сквозь наносмог. Он прижал ладонь к стеклу, ощущая водянистое поскрипывание трещины, змеившейся по нему. Пятый этаж над землей трущобного многоквартирного дома; длинный-предлинный спуск вниз. Он прижал лоб к знобкой прохладе стекла, и его прошила кислая мысль попробовать написать этот вид. Он уже закончил минимум двадцать видов протореального Парижа: развалины, опутанные паутиной кабелей в серых, белых и черных тонах. Вероятно, уже не раз созданные: старик Винсент любил кадмиевые желтые и хромы. И не продал ни единой дерьмовой картины за всю свою жизнь.

— То, о чем я рассказала тебе, было правдой, — Эланор чуть спотыкалась на незатейливых словечках, и на мгновение в этом мелькнуло что-то не свойственное ей, что-то почти тревожное. — То есть о Марселе в Венеции и Франсине по ту сторону неба. И да, мы действительно говорили, что надо бы устроить встречу. Но ты же знаешь, как бывает. Время бесценно, а к концу дня его уходит такая прорва, что подобные вещи требуют большого напряжения. Вот ничего и не получилось. Просто несколько обещаний, которые никто всерьез и не собирался выполнять. Но я подумала… но… ну, я подумала, что увидеться с тобой будет приятно. Хотя бы еще один раз.

— Выходит, все это только для меня? Господи, Эланор, я знал, что ты богата, тем не менее…

— Не надо, Густав. Я не стараюсь ни произвести на тебя впечатление, ни ввергнуть в депрессию. Вообще ничего такого. Просто само собой вышло.

Он налил еще вина с безупречной точностью и даже спросил себя, каким способом достигается эффект, что они пьют вместе.

— Так ты все еще пишешь картины?

— Угу.

— Я редко вижу что-нибудь твое.

— Я пишу для частных заказчиков, — сказал Густав. — В основном.

Он свирепо посмотрел на Эланор: пусть попробует опровергнуть его слова. Конечно, если бы он на самом деле писал и продавал картины, то располагал бы кредитом. А если бы он располагал кредитом, то не жил бы в этой трущобе, где она его разыскала. Он бы оплатил все необходимые лечебные процедуры, чтобы остановить свое превращение в дряхлого старика, каким уже почти стал. «Знаешь, я могла бы тебе помочь, — Густав услышал, как Эланор сказала эти слова, потому что уже столько раз слышал их от нее. — Мне не нужно это богатство. Так прими от меня небольшую помощь. Позволь мне это сделать…»

Но то, что она сказала на самом деле, было куда хуже.

— Ты записываешь себя, Гус? — спросила Эланор. — У тебя есть библиотекарь?

Вот, подумал он, вот минута, чтобы уйти. Опрокинуть все это и вернуться на улицу — протореальную улицу. И забыть.

— Ты знаешь, — сказал он, продолжая сидеть, — что слово «реальность» когда-то действительно означало протореальное — не проекции, не симуляции, но подлинную действительность. Только затем появилась виртуальная реальность, и, разумеется, когда возникло следующее поколение аппаратов, иллюзия настолько усовершенствовалась, что в нее можно было просто войти, не надевая очков и костюма. Так что маркетологам пришлось поломать голову над новыми словами, ее обозначающими. И кто-то, наверное, сказал: «А почему нам так ее и не назвать? Просто реальностью?»

— Ты слишком уязвим, Гус. Еще не написано правило, которое воспрещало бы нам продолжиться.

— Я считал, что проблема именно в этом. Она — у меня в голове, и вероятно, была и в твоей — перед тем как ты умерла. А теперь… — Он хотел еще что-то сказать, но внезапно — так глупо! — чуть не заплакал.

— Но что, собственно, ты сейчас делаешь, Гус? — спросила она, пока он покашливал, притворяясь, будто поперхнулся вином. — Что ты пишешь сейчас?

— Работаю над серией, — с удивлением услышал он свои слова. — Вроде путевого дневника. Ряд картин, начинающийся здесь, в Париже, а затем… — Он сглотнул. — Яркие, густые цвета… — У него задергался глаз. Казалось, к нему что-то прикоснулось, но такое слабое, что его невозможно было ни услышать, ни ощутить, ни увидеть.

— Прекрасно, Гус, — сказала Эланор, наклоняясь к нему через стол. И Эланор пахла Эланор, так, как и прежде. По ее матовой коже рассыпались веснушки — от солнечного света в том жарком виртуальном мире, где она жила. На ее щеках и верхней губе отливал золотом легкий пушок, который он столько раз поглаживал кончиками пальцев. — По выражению твоих глаз я вижу, что ты по-настоящему в хорошей фазе…

После этого все пошло лучше и лучше. Они разделили еще бутылку vin ordinaire[5]. Они соорудили в пепельнице миниатюрную гору из окурков. Призрак действительно был совсем как Эланор. Густав не воспротивился, даже когда она через стол взяла его за руку. Во всем этом было какое-то бесшабашное упоение — новые идеи вперемешку со старыми воспоминаниями. И он яснее понял, что имел в виду Ван Гог, считая это кафе местом, где можно погубить себя, или сойти с ума, или совершить преступление.

Немногочисленные посетители растаяли. Виртуальные официанты, чьи фартуки исчерпывались одним уверенным серо-белым штрихом, нанесенным мастихином, начали прислонять стулья к столам. Ароматы извечно ненадежных канализационных стоков Левого Берега все больше главенствовали над запахами сигарет, людей, лошадиного навоза и вина. Ну хотя бы это, подумал Густав, было протореальным…

— Думаю, очень многие из них уже умерли, — сказал Густав. — Приятели из беспечной компании, которую ты вспоминаешь с такой нежностью.

— Люди по-прежнему меняются. Если мы и перешли, это вовсе не значит, что мы не можем меняться.

Теперь он настолько расслабился, что ограничился кивком. Ну а что изменилось в тебе, Эланор? Столько лет прошло… Какой проблеск электронов побудил тебя прийти ко мне теперь?

— Ты, по-видимому, преуспеваешь.

— Я… да, — она кивнула, словно эта мысль ее удивила. — То есть я не ждала…

— …И ты выглядишь…

— …И ты, Гус… сказала о том, что ты…

— …Что этот мой план…

— …Я знаю, я…

Они умолкли и посмотрели друг на друга. И мгновение словно задержалось, теплое и замороженное, будто на картине. Почти как…

— Ну… — Эланор первая разрушила иллюзию, начав рыться в расшитой блестками сумочке у себя на коленях. В конце концов она извлекла носовой платок и изящно высморкалась. Густав постарался не скрипнуть зубами — хотя именно такие аффектации раздражали его в призраках. Впрочем, по ее огорченному виду он догадался, что она поняла, о чем он подумал. — Полагаю, это то, что было нужно, Гус? Мы встретились, мы провели вечер вместе, ни о чем не споря. Почти как в прежние времена.

— Как в прежние времена уже ничто никогда не будет.

— Да… — Ее глаза блеснули, и он почти поверил, что вот сейчас она рассердится, совсем как прежняя Эланор. Но она только улыбнулась. — Как в прошлые времена ничто уже никогда не будет. В том-то и проблема, верно? Ничто никогда не было или никогда не будет…

Эланор защелкнула сумочку. Эланор встала. Густав заметил, что она заколебалась, нагнуться или нет, чтобы поцеловать его на прощание, но затем решила, что он сочтет это новым оскорблением, новой пощечиной.

Эланор повернулась и ушла от Густава, растворяясь в завихрениях света фонарей.

Эланор — как будто Густаву требовалось такое напоминание! — была живой, когда он с ней познакомился. Собственно говоря, он не знал никого, в ком кипело бы столько жизни. Разумеется, разница в возрасте между ними всегда была огромной — ей к тому времени было за сто, а ему едва исполнилось сорок, — но в первый же день своего знакомства (и еще, и еще в другие дни) они пришли к выводу, что время прячет себя в угол, обогнув который, старые в конце концов воссоединяются с молодыми.

Хотя Эланор со смехом это отрицала, Густав не сомневался: в другом веке она укрепила бы обвисающие груди силиконом, убрала морщины с лица, а сердце заменила стучащим стальным аналогом. Но ей повезло жить в эпоху, когда наконец были разработаны эффективные способы предотвращения старения. В свои сто с лишним лет умудренная опытом, богатая, умеренно и приятно знаменитая Эланор, вероятно, выглядела более молодой и красивой, чем в какую бы то ни было другую пору своей жизни. Густав познакомился с ней на пикнике возле русского озера, где гости прогуливались между сугробами. Тогда протореальность была в моде, хотя Густаву этот парк и инкрустированный инеем дворец, который построил Чарлз Камерон, шотландский фаворит Екатерины Великой, показался слишком великолепным, чтобы существовать в действительности. Однако он был настоящим — протореальным, конкретным, подлинным, невиртуальным, — что тогда для Густава было главным. И невозможность найти способ, чтобы передать хоть частицу этого на холсте. И абсолютная уверенность, что он все-таки попытается.

Эланор вышла к нему из сумрака деревьев, одетая в манто из котика. Ее красота повергла его в экстаз, напоминавший всякую чушь, которую он слышал в разговорах других художников и потому неистово презирал. С первого же мгновения — и тут слова вновь становились глупыми, бессмысленными — между ними возникла сокрушающая физическая общность такого напряжения, что оборачивалась духовной.

Эланор сказала Густаву, что видела серию триптихов, работу над которой он как раз закончил, и пришла от них в восхищение. Он писал их прямо на деревянных блоках, и плотные кирпичики красок изображали тотемные фигуры. Критики в целом придушили триптихи слабыми похвалами — упоминались кубизм, Мондриан — и каким-то образом не сумели распознать явный долг благодарного Густава таитянским полотнам Гогена. Но Эланор увидела и поняла эти яркие густые тона. И да, она сама немножко занималась живописью — ровно столько, чтобы понять, что истинные творческие свершения ей, пожалуй, недоступны.

В те дни Эланор коротко стригла свои огненно-рыжие волосы. Переносица ее была сбрызнута веснушками. Улыбаясь, она показывала кончики зубов, и он остро осознал ее губы, ее язык. И ощутил запах, чуть заметный в обволакивающих облаках их дыхания — ее женский аромат.

Пока они разговаривали, между ними вился небольшой черный кот, а затем, даже не проломив снежный наст, он вспрыгнул на сук ближайшей сосны и припал к нему, следя за собеседниками изумрудными глазами.

— Это Метценгерштейн, — сказала Эланор, а ее даже еще более зеленые глаза скользили по лицу Густава, не отрываясь. — Он мой библиотекарь.

Когда позднее они занимались любовью в морозном сиянии агатовой галереи, когда пар их дыхания и пота туманил зимние сумерки, все разрозненные элементы мира Густава наконец будто соединились воедино. Он ваял груди Эланор пальцами и языком, и рисовал на ней ее соками, и погружался в ее сладостные глубины, и наконец, испытал восхитительное завершение, когда ее пальцы обвились вокруг и она, в свою очередь, овладела им.

Возвращаясь из полузабытья, пропитанный Эланор, измученный, Густав осознал, что все это время черный кот вился между ними.

Эланор засмеялась, подхватила Метценгерштейна на руки и с мурлыканьем устроила кота у себя на груди.

Густав понял. Ни тогда, ни позже ей не требовалось ничего объяснять. Ведь даже Эланор не могла жить вечно и нуждалась в библиотекаре, который фиксировал ее мысли и поступки на случай ее кончины. Человеческий мозг был способен существовать только на протяжении одной жизни. А потом воспоминания и впечатления начинали накладываться друг на друга, данные искажались. Да, Густав понял. Ему даже начало нравиться то, как Метценгерштейн повсюду следовал за Эланор, точно кот-подручный колдуньи.

Называли ли они их тогда призраками? Густав не сумел вспомнить. Во всяком случае это было слово — как косоглазый или черномазый, — которое в их присутствии не употреблялось. Пока он и Эланор состояли в браке, пока он любил, и писал картины, и любил, и писал ее, пока она отдавала ему свою жизнь и свой дух, а его успехи росли, как будто он обрел умение переносить часть этой страсти на свои любимые нескладные холсты, он и тогда знал: это неистовство между ними порождалось разрывом в возрасте, различием, неопровержимостью факта, что Эланор придется скоро умереть.

И это случилось, вспомнил он, когда для него тропические сны и кошмары Гогена отходили в прошлое, и он начинал заигрывать с периодом более прямолинейного импрессионизма. Эланор позировала ему обнаженной, как «Олимпия» Мане. Уступая практическим соображениям и нетерпению, которое всегда владело им, когда он писал, черная служанка с цветами в его прекрасно оборудованной студии на бульваре Капуцинов была голограммой, но диван, драпировка, цветы и, разумеется, кот — хотя запрограммированная природа Метценгер-штейна исключала самую возможность того, чтобы он выглядел таким же тощим и ободранным, как у Мане, — всё было протореальным.

— Знаешь, — сказала Эланор, сохраняя позу (пальцы одной руки играли бахромой шали, на которой она лежала, а другая рука непринужденно, властно, без намека на стыдливость покоилась поперек треугольника ее лобка), — нам следует еще раз пригласить Марселя. Ведь он столько сделал для нас в последнее время.

— Марсель? — честно сказать, Густав в ту минуту был сосредоточен на оттенках сумрака, клубящегося в будуаре. Он сделал пробный мазок. — Марсель в Сан-Франциско. Мы не виделись с ним больше пол угод а.

— Ах, да… Какая я дурочка.

Через несколько секунд (или минут) он снова оторвал взгляд от холста, внезапно осознав ледяную тишину, воцарившуюся в студии. Эланор никогда ничего не забывала. Эланор была свет и жизнь. Теперь от ее позы Олимпии не осталось и следа.

Это не было похоже на дряхление, утрату физических функций, настигавшие стареющих людей до эпохи рекомбинирующих медикаментов. Подобно ее сердцу и мышцам, физический мозг Эланор все еще функционировал безупречно. Но последствия были точно такими же. Провалы в памяти, ошибки случались все чаще, словно сознание быстро пошло на убыль, едва возникла первая прореха. Для Эланор с ее изысканным достоинством, ее непреходящей красотой, ее компаниями, и капиталовложениями, и деловыми связями, которые она должна была поддерживать, процесс старения был особенно ужасен. Никто — и меньше всех Густав — не оспаривал ее решения перейти.

Там, где кончалась реальность, было уже за полночь, и луна сияла сквозь серо-бурый наносмог на изломанную линию крыш Левого Берега. И где именно, подумал Густав, свирепо глядя на луну через все еще жужжащие порталы аппарата реальности, которые окружали его с Эланор, где теперь Франсина по ту сторону неба? И сколько надо заплатить за точные декодеры в глазных нервах, чтобы увидеть, как звезды переплетутся в ее колоссальной проекции? Какую часть своей жизни ты должен отдать?

Лабиринтные улочки за Сен-Мишелем гнили среди зарослей бурьяна в тумане цвета желчи. Теперь, казалось, никто, кроме Густава, не жил в дышащих на ладан развалинах Левого Берега. Просто фон для позирования, для выставления себя напоказ — впрочем, думал Густав, в этом отношении тут ничего не изменилось. Чтобы вернуться в свою трущобу, ему требовалось перейти бульвар Сен-Жермен, через поток жужжащих автороботов, которые, как он от них ни шарахался, все же умудрялись не задеть его. Дальше, на более оживленных улицах, все еще светились большие аппараты реальности. Недаром говорили, что в эти дни невозможно было пройти через Париж, не угодив в протореальность. Густав, как всегда, отчаянно этому противился, хотя и знал: даже без кредита ему открыт бесплатный доступ во многие реальности, предлагаемые в этот щедрый беззаботный отрезок времени. Он хмурился на сверкающие поверхности энергополей, которые мыльными пузырями поднимались между порталами. Изнутри до него еле доносилось приглушенное жужжание трансформаторов, которые укрощали и преобразовывали капельки наносмога в формы, которые вы могли осязать, в запахи, которые вы могли ощущать, в стулья, на которых вы могли сидеть. Он слышал слова, и смех, и музыку, и звон бокалов. Он даже различал силуэты живых, позирующих, болтающих. То, как они были сгруппированы, свидетельствовало, что в эти дни число мертвых далеко превосходило число живых. Снаружи, в сумеречных улицах он встречал похожие на опрокидывающиеся декаэдры фигуры тех, кто носил свои энергополя с собой, лавируя между реальностями. Вероятно, они не замечали его в своих блужданиях, а может быть, воспринимали как часть сна, в котором пребывали. Щелк, щелк. Багдад Шехерезады. Марс Джона Картера. Собственно, что при этом вы находились в Париже, никакого значения не имело, хотя Эланор в выборе места их встречи проявила такт и чуткость.

За последним аппаратом реальности возник дешевый невиртуальный трущобный дом, где жил Густав. Он осторожно выбирал дорогу среди асфальтовых колдобин в сторону слабосветящегося неона протореального магазина Спара радом с его домом. Внутри — обычные серые пакеты с крошечными прорезями, сулящими всевозможные наслаждения. Он побродил по проходам и активизировал уютное присутствие женщины, которая обслуживала десяток таких анахронизмов, еще разбросанных по Парижу. Она ему улыбнулась — собственно говоря, живой призрак, однако покупатели как будто предпочитали иллюзию личного общения. Позади нее он заметил древний автомат с сигаретами, заказал пачку и прижал ладонь, расставшись, скорее всего, с последней частью своего кредита, которой, может быть, хватило бы на полпалочки древесного угля или на два мазка кармина. Его удивило, что кредита оказалось достаточно, чтобы купить пачку сигарет.

Он вышел, проигнорировав вспышку-предупреждение об опасности курения, зажег сигарету и глубоко затянулся. Несколько секунд спустя он перегнулся пополам, обливаясь тошнотворным потом и ловя ртом воздух.

Еще одно унылое утро, вневременное и серое. Этот потолок, эти стены. А Эланор… Эланор умерла. Исчезла.

Густав срыгнул вино в уверенности, что он его пил, и ощутил запах дыма протореальной сигареты. Но никаких следов Эланор. Ни огненно-медной прядки волос у него на плече, ни ее запаха на его ладонях и пальцах.

Он закрыл глаза и попытался представить себе женщину в белой сорочке, купающуюся на речной отмели, двух бородатых мужчин, оживленно беседующих на сочной лужайке между деревьями, и Эланор, совсем нагую, сидящую возле, но не участвующую в разговоре, а только наблюдающую за ними…

Нет. Не то.

Кое-как поднявшись, Густав крякнул, заметив мерцание виртуального света между сломанных, сваленных в кучу мольбертов. Он был уверен, что компания давно отключила его терминал. В голове гудело, какой-то обрывок вчерашней ночи не давал ему покоя, будто застрявшее между зубами волоконце мяса… он посмотрел вниз, на экран.

Конечно, работа Эланор — или призрака из конфигурации электронов, которым стала теперь Эланор. Э-эй! Густав вернулся на линию, вновь обрел мерцающее звено, связующее области мертвых и живых. Он увидел, что даже имеет позитивный кредит, что объяснило, как он сумел купить пачку сигарет. Он бы двинул кулаком по проклятой штуке, если бы от этого мог быть хоть какой-то толк.

И он только обвел взглядом комнату, согбенные спины холстов, сугробы остатков еды и одежды, скомканную постель, гадая, не следит ли за ним сейчас Эланор, введя парочку запасных гигабайтов в сенсорные органы какого-нибудь насекомого, которое сейчас кружит около него. И он уже почти ждал, что вот-вот тонкие перегородки и болтающиеся провода — весь язвящий хлам его жизни — завибрируют и превратятся в занесенный снегом русский парк, лесную поляну и даже вновь в Париж 1890 года. Но ничего не произошло.

В терминале все еще заманчиво мерцал свет позитивного кредита. В полном убеждении, что он потом об этом пожалеет, но не в силах совладать с собой, Густав переключал каналы, пока они не привели его в малопосещаемую секцию, которая поставляла художникам протореальные принадлежности. Не выходя за самые скромные рамки, он ограничился новыми кистями и белилами экстра от Лефранка и Буржуа, а также кадмиевой желтой, кармином, кобальтовой синей и изумрудно-зеленой; затем все еще в ожидании, что сумма приведет к появлению значка «кредит исчерпан», он выключил экран.

Материалы появились куда быстрее, чем он предполагал, и выгрузились в приемочной нише в дальнем углу с шорохом, словно внезапно налетел ветер. Поставщик даже позаботился добавить флаконы терпентина, который он забыл заказать. И в любом случае у него еще оставался достаточный запас чистых, натянутых на подрамники холстов. Теперь здесь было все (осязание новых пухлых тюбиков, чудесные волнующие названия красок, еле слышное вдохновляющее шуршание кистей, когда он распаковал их) — все, в чем он нуждался.

Когда Густав писал — или просто думал о картине, — с часами дня ли, ночи ли творилось что-то странное. Они бежали или же ползли, воспаряли на легком ветерке или сгущались, становились огромными, как мегалиты, затем соединялись и заводили вокруг него неуклюжую пляску, затаптывая чувства и надежду.

Яростно затягиваясь последней сигаретой, туманя и без того уже дымный воздух своего жилища, Густав перестал царапать в своем альбоме и коситься на холст, только когда пылающая луна начала затоплять Париж собственным чахлым вариантом вечера. Затем (он заранее знал, что, вероятно, кончится именно этим) он начал обходить комнату вдоль тонущих в сумраке стен, запрокидывая и рассматривая свои старые непроданные и чаще незавершенные картины. В этом свете да еще вверх ногами пейзажи протореального Парижа выглядели особенно тусклыми. Собственно говоря, они отличались такой скудостью красок во всех смыслах слова, что их вполне можно было использовать как холсты для новых картин. Но в клубке теней в самом дальнем углу, пылая яркими красками, которые, казалось, изливались в воздух, словно благоухание, хранились его первые опыты в символизме и импрессионизме. Среди них он заметил что-то более пригашенное. И неоконченное — однако того периода, когда он, насколько помнил, обязательно заканчивал каждое полотно. Он рискнул вытащить картину и уставился на линии рисунка, на мазки красок, на слои грунта. И узнал свое покушение на «Олимпию» Мане.

После того, как Эланор попрощалась со всеми друзьями, она скрылась в белых виртуальных коридорах дома неподалеку от кладбища Пер-Лашез, который прежде мог называться клиникой. Там для дополнительной гарантии ее сознание было сканировано и запечатлено, контуры ее тела зафиксированы. Посещать ее в эти последние недели Эланор разрешала только Густаву; возможно, маразм зашел уже так далеко, что она не понимала, каково ему было видеть ее в таком состоянии. Он сидел среди паутины серебряных проводков, а она рассеянно поглаживала Метценгерштейна, и глаза кота, теперь гораздо более зеленые и живые, чем у нее, были устремлены на Густава. Казалось, у нее не возникало желания бороться против утраты личности. Вероятно, именно это ранило его больнее всего остального. Эланор, настоящая протореальная Эланор всегда искала новые трудности, чтобы их преодолевать, новые вызовы ее способностям; пожалуй, это была единственная черта характера, общая для них обоих. Но теперь Эланор смирилась со смертью, с потерей себя, и смирилась покорно. «Таков путь для нас всех». Густав помнил, как она сказала это в один из последних дней прояснения сознания перед тем, как забыла его имя. «Столько наших друзей уже перешли. Мы просто воссоединяемся с ними…»

Эланор до самого конца не утратила своей красоты, но она стала похожа на куклу, на манекен самой себя, и глаза ее были пустыми, пока она сидела молча или бессвязно что-то бормотала. Веснушки исчезли с лица, нижняя губа отвисла. От нее исходил кислый запах. Когда ее наконец отключили, все произошло тихо и просто, хотя Густав настоял на своем присутствии. Правду сказать, он почувствовал облегчение, когда глаза Эланор закрылись навсегда, а ее сердце перестало биться, когда рука, которую он держал, стала еще более бессильной и холодной. Метценгерштейн поглядел на Густава в последний раз, прополз между проводками, спрыгнул с кровати и, задрав хвост, мягко ступая, вышел из палаты. Густав чуть было не схватил его, не превратил в месиво из запоминающих схем, плоти и металла. Но кота уже депрограммировали. Метценгерштейн был теперь лишь оболочкой, утешением для Эланор в ее последние сумеречные дни.

Больше он кота никогда не видел.

Как обещала живая Эланор, ее призрак навестил Густава, когда прошло уже достаточно времени. И она не строила никаких планов на будущее во время этой первой встречи на нейтральной территории — в ресторанчике на набережной в виртуальном Баальбеке. Она, несомненно, понимала, как трудно это было для него. День, он помнил, был ветреным, скатерти хлопали, салфетки грозили улететь, лацкан кремового парчового жакета бился на ветру, пока она не пришпилила его брошкой. Она сказала ему, что по-прежнему его любит и надеется, что они и дальше будут вместе. Несколько дней спустя в номере того же отеля, выходящего на тот же ветреный пляж, Эланор и Густав легли в постель в первый раз с тех пор, как она умерла.

Иллюзия, не мог не признать Густав, и тогда, и потом, всегда была безупречной. И, как напомнила умирающая Эланор, у них уже было много знакомых призраков. Например, Марсель, а еще Джин, владелица галереи и агент Густава. И ведь другого выбора у Эланор не оставалось. В виртуальном призрачном ошеломлении Густав согласился, что им следует жить вместе. Они поселились в Бретани, потому что никогда прежде там не бывали, и место это не было обременено грузом воспоминаний, а многие пейзажи все еще оставались вполне терпимыми и достаточно зримыми, чтобы их писать.

К тому времени протореальность выходила из моды. В течение многих лет технологии того, что ныне называлось реальностью, были безупречными, но теперь они стали всеохватывающими. Примерно тогда, полагал Густав, хотя тут снова в его памяти имелись пробелы, и подожгли Луну. Все увеличивающиеся аппараты реальности требовали огромного количества энергии — и вот корабли-роботы направились к Луне, разместились по орбите вокруг нее и начали опылять поверхность антиматерией, простирая свои крылья, точно руки, протянутые к костру, чтобы принять и передать на Землю энергию, которую испускало это многоцветное пламя. Энергия, которую давала Луна, не была безграничной, однако ее вполне хватало. При столь многочисленных альтернативных радостях протореальный мир, подобно заброшенному саду, все больше выглядел запущенным.

Как всегда внимательная к его нуждам Эланор выбрала и обставила дом на обрыве неподалеку от Локронана и, не остановившись перед огромными дополнительными расходами, заказала изящную протореальную мебель. Около месяца, до того как были проведены линии энергопередачи и установлены аппараты трансформирования реальности, Густав и Эланор могли общаться друг с другом только через экран. Он старался убедить себя, что невозможность прикоснуться к ней была равносильна кокетству, и старался не думать о том, где именно была Элайор, когда исчезала с экрана, и действительно ли она верила, как утверждала, что представляет собой прямое бесшовное продолжение живой Эланор.

Дом пах морской солью и старым камнем, а потом добавились запахи свежей штукатурки и новых ковров, и вскоре он уже выглядел таким же очаровательным и нешаблонным, как все, что устраивала Эланор, пока была живой. Ну а стоимость всех этих изделий былых прикладных искусств, которая даже в эти щедрые времена оставалась пугающей? Эланор, подобно многим призракам, перешедшим до нее, обнаружила, что ее работа с акциями, идеями и сырьевыми мегаваттами внезапно стала много легче, ведь она могла мгновенно перенестись в любое место на Земле, чтобы заключать сделки, основанные на долгосрочных расчетах, которые были недоступны пониманию живых людей.

В первые дни, когда Эланор наконец достигла реальности их дома на обрыве в Бретани, Густав часто ловил себя на том, что наблюдает за ней. А ночью, когда она засыпала после маниакально страстных объятий, он всматривался в нее, изучал… Если она хмурилась, он объяснял это озабоченностью по поводу какой-то сделки: новый посев антиматерии поперек Моря Бурь, например, или деловая встреча в Кейптауне. А если она вздыхала и улыбалась во сне, он воображал ее в объятиях какого-то давно умершего любовника.

Разумеется, Эланор категорически отвергала подобные обвинения. Она даже создавала впечатление, что жестоко обижена. Ее конфигурация, утверждала она, обеспечивает ей пребывание именно там, где она находится. В биологическом мозгу ли, в Сети ли, человеческое сознание отличается хрупкостью, постоянно находится под угрозой разрушения. «Я действительно разговариваю сейчас с тобой, Густав». Иначе, настаивала Эланор, она распадется, перестанет быть Эланор. Как будто, мысленно возражал Густав, она уже не перестала быть Эланор.

Во-первых, она изменилась. Стала спокойнее, невозмутимее, но каким-то образом более молниеносной. Простые будничные движения — например, когда она расчесывала волосы или размешивала кофе — начинали выглядеть неловкими, аффектированными. Даже ее сексуальные предпочтения изменились. Да и переход сам по себе был переменой. Она это признавала, хотя даже ощущала и присутствие, и вес своего тела, как и его, когда он прикасался к ней. Однажды, когда их спор зашел слишком далеко, она даже ткнула себя вилкой, чтобы он наконец убедился, до какой степени она ощущает боль. Но для Густава Эланор не была такой, как другие призраки, которых он встречал и воспринимал спокойно и охотно. Они ведь не были Эланор, он никогда не любил их, никогда не писал.

Вскоре Густав убедился, что теперь он не может писать и Эланор. Он пытался, полагаясь на старые наброски и на память, а раз-два она по его настоянию ему позировала. Но ничего не вышло. Он не мог настолько забыться за мольбертом, чтобы выкинуть из памяти, что она такое. Они даже попытались завершить «Олимпию», хотя полотно и будило у них горькие воспоминания. Она позировала ему, как натурщица Мане, на которую была немного похожа; та же натурщица, которая позировала для своеобразной сцены на речном берегу, «Dejeuner sur l’herbe»[6]. Теперь, конечно, и кот, как и черная служанка, был голограммой, хотя они постарались, чтобы все остальное оставалось тем же самым. Но когда он попытался продолжить работу над картиной, что-то было утрачено, она словно поблекла. Нагота женщины на холсте больше не прятала в себе силу, и знание, и сексуальную гордость. Она выглядела уступчивой и беспомощной. Даже краски потемнели.

Эланор относилась к неудачам Густава с леденящей благожелательностью. Она была готова предоставить ему время. Он может отправиться путешествовать. А она найдет новые интересы, проникнет в глубины Сети и поживет в каком-нибудь совсем другом месте.

Густав начал отправляться на долгие прогулки по тропинкам над обрывами и по пустынным пляжам, где ничто не нарушало его одиночества. Луна и солнце иногда протягивали по воде свои серебряные дорожки. Скоро, угрюмо думал Густав, уже негде будет укрыться. А может быть, все мы перейдем, а порталы и безобразные виртуальные здания, которые все как две капли воды похожи на старинный Центр Помпиду, перестанут быть нужными. И, если не считать проблесков нескольких электронов, мир вернется к тому, каким он был до появления человека. Мы можем даже погасить Луну.

Кроме того, он начал проводить все больше времени в тех немногих частях их многокомнатного дома, где Эланор еще не восстановила протореальность, главным образом потому, что изготовление многого, ими заказанного, требовало времени. Он исследовал управление домом и узнал коды, с помощью которых можно было по желанию включать и выключать аппараты реальности. В увешанной гобеленами комнате с длинным дубовым столом, вазой с гортензиями, светлыми занавесками, колышущимися под легким бризом, достаточно было сделать нужный жест, всего лишь щелкнуть пальцами, чтобы она завибрировала и исчезла, сменившись стенами с заплесневелой штукатуркой. Кожу слегка покалывало — напоминание об отключившемся энергополе. Секунда — и все исчезло. Только протореальный вид за окном оставался таким же. А теперь — щелк! — и все вернулось, даже гнусная ваза. Гнусные цветы.

В этот день Эланор нашла его там. Густав услышал ее шаги на лестнице и понял: она изобразит изумление, что он не у себя в студии.

— Так вот ты где! — сказала она, словно слегка запыхавшись на лестнице. — А я думала…

Наконец, почесав зудящий, словно от щекотки, лоб, Густав щелкнул пальцами. Эланор и вся комната, стол, цветы, гобелены замерцали и исчезли.

Он подождал — несколько ударов сердца… нет, он действительно не знал, как долго. Бриз по-прежнему врывался в окно. Энергополе тихонько гудело в ожидании следующей команды. Он щелкнул пальцами. Эланор и комната возникли снова.

— Я думал, ты это предусмотрела, — сказал он. — Мне казалось, о себе ты позаботишься больше, чем о мебели.

— Я могла бы, если бы захотела, — ответила она. — Я не думала, что мне это потребуется.

— Да. То есть ты ведь можешь просто отправиться куда-нибудь еще, так? В какую-нибудь комнату в этом доме. В какое-то другое место. На какой-нибудь другой континент.

— Я повторяю и повторяю — это вовсе не так.

— Знаю, знаю. Сознание хрупко.

— И мы, в сущности, не такие уж разные, Гус. Я сделана из случайных капелек, удерживаемых силовым полем, но что такое ты? Подумай немножко. Ты состоишь из атомов, а они — всего лишь квантовые проблески в пространстве, частицы, которые и не частицы вовсе…

Густав уставился на нее. Он подумал — не мог не подумать, — что в прошлую ночь они занимались любовью. Просто два по-разному созданных призрака. Переплетенные, слитые воедино… наверное, она подразумевала именно это.

— Послушай, Гус, дело не в том…

— А что тебе снится по ночам, Эланор? Чем ты занимаешься, делая вид, будто спишь?

Она яростно взмахнула руками, и Густав почти узнал в этом жесте прежнюю Эланор.

— Чем, по-твоему, я занимаюсь, Гус? Пытаюсь сохранить человечность. Ты думаешь, это легко — вот так за нее цепляться? Ты думаешь, мне нравится смотреть, как ты мерцаешь и исчезаешь всякий раз, когда переступаешь границу полей? Ведь мне это представляется именно так. Иногда я жалею, что…

Тут Эланор умолкла, сверкая на него изумрудными глазами. Продолжай! Густав поймал себя на том, что мысленно подстегивает ее. Скажи это — ты, фантом, тень, привидение, призрак. Быть может, жалеешь, что просто не умерла? Однако она отдала какую-то свою внутреннюю команду — выключила комнату и исчезла.

На следующей неделе у них постоянно кто-то гостил, и Эланор с Густавом проводили почти все время в обществе мертвых и живых. Все старые друзья, все старые шутки. Густав, как правило, перепивал и начинал волочиться за женщинами-призраками, поскольку решил, что раз уж он сжимает в объятиях нанокапельки в одной конфигурации, то почему бы не попробовать в другой? Почему, черт побери, размышлял Густав, живые с такой неохотой расстаются с мертвыми, а мертвые — с живыми?

В те немногие часы, которые они тогда проводили вместе и наедине, Эланор и Густав подробно обсуждали планы путешествий. Предполагалось, что они (точнее, Эланор, благодаря своему кредиту) закажут корабль, парусник, традиционный во всех отношениях, только парусами будут служить огромные энергорецепторы, а рангоутом — структура аппарата реальности. Вместе они избавятся от всего этого и поплывут по протореальному океану, возможно, даже до самого Таити. Бесспорно, Густава заинтересовала идея вернуться к художнику, который теперь казался ему первоначальным источником его творчества. Несомненно, его настроение было достаточно угрюмым и мизантропическим, чтобы отправиться, куда глаза глядят, как когда-то поступил замученный нищетой, отчаявшийся Гоген в поисках вдохновения в Южных Морях, где затем нашел смерть от сифилиса. Но они ни разу не заговорили о том, каким окажется Таити. Конечно, там не будет туристов — кто теперь, кроме эксцентричных чудаков, обременяет себя протореальными путешествиями? Густав тешил себя мыслью, что там не будет высоких безобразных зданий и огромных реклам кока-колы, которые он увидел на старинной фотографии столицы Таити. Возможно — кто знает? — там даже не будет никаких аппаратов реальности, пауками притаившихся в тропических лесах и на пляжах. Понятное падение рождаемости к настоящему времени, конечно, привело к тому, что аборигенов там осталась горстка, и они вернулись к тому образу жизни, которого Кук, Блай и все прочие — включая даже Гогена с его живописью, мифами и сифилисом — их лишили. Вот таким Густав хотел оставить Таити.

В их дом на обрыве пришла зима. Гости отправились восвояси. Ветер гнал по океану белые гребни. У Густава появилась привычка, которую Эланор игнорировала — он почти отключал отопление, словно ему требовались холод и сырость, чтобы дом казался реальным. Таити, их парусный корабль оставались в неизмеримой дали. Не было никаких решительных объяснений — ничего, кроме постепенного отчуждения. Густав оставил попытки заниматься любовью с Эланор, как оставил попытки ее писать. Они держались дружески и приветливо. Словно ни ему, ни ей не хотелось загрязнить память о чем-то, что когда-то было чудесным. Густав знал: Эланор тревожит то, что он не принимает мер против накапливающихся признаков старения, и его отказ обзавестись библиотекарем, и даже его настойчивые попытки продолжать писать, которые, казалось, только ввергали его в депрессию. Но она ни разу ничего не сказала.

Они согласились расстаться на некоторое время. Эланор намеревалась исследовать чистую виртуальность, а Густав — вернуться в протореальный Париж и попытаться вновь обрести способность творить. Вот так, обмениваясь обещаниями и зная, что не сдержат их, Густав и Эланор наконец расстались.

Густав задвинул свою незаконченную «Олимпию» назад, к другим холстам. Он поглядел в окно и по свечению в промежутках между зданиями понял: большие аппараты реальности включились на полную мощность. Вечер — или любое время суток любой эры — был в полном разгаре.

Подчиняясь смутной мысли, Густав надел пальто и вышел на улицу. Он шел по дымным, затянутым смогом улицам, и на него как будто снисходило вдохновение. Он был настолько поглощен своими ощущениями, что не трудился обходить сверкающие пузыри аппаратов реальности. Париж в конце дня оставался Парижем, и реальности, через которые он проходил, в основном состояли из разных кафе, но среди пестрых восточных базаров и вонючих средневековых проулков попадались желтые и словно заполненные водой места — там плавали непонятные существа, для которых он не смог бы найти имени. Но в любом случае он не обращал на них внимания.

Музей Д’Орсэ возле чуть светящейся молочной Сены все еще поддерживался в безупречном состоянии. И снаружи, и внутри он был отлично освещен, и вибрирующий барьер удерживал внутри воздух, необходимый для сохранения экспонатов до того времени, когда они снова войдут в моду. Внутри он даже пах, как пахнут картинные галереи, и шаги Густава по натертому паркету отдавались эхом, и роботы-смотрители здоровались с ним. Во всех отношениях и вопреки всем годам, протекшим с тех пор, как он в последний раз был здесь, музей остался абсолютно прежним.

Густав быстро прошел мимо статуй и бронзовых бюстов, мимо больших мертвых полотен Энгра с пышнотелыми, предположительно соблазнительными ню. Затем Моро, ранний Дега, Коро, Милле… Густав постарался проигнорировать их всех. Ведь Густав ненавидел картинные галереи — хотя бы в этом он все еще оставался художником. Даже в годы, когда он постоянно их посещал, зная, как они полезны для его развития, ему тем не менее нравилось воображать себя своего рода взломщиком — забраться внутрь, ухватить нужные идеи, выбраться наружу. Все остальное, все ахи и охи были уделом простых посетителей…

Он поднялся по лестнице на верхний этаж. Под его диафрагмой возникла судорога, в горле пересохло, но за этим крылось другое чувство: покалывание силы, магии и гнева — ощущение, что, быть может…

Теперь, когда он был наверху, в коридорах и комнатах, отданных полотнам великих импрессионистов, он вынудил себя замедлить шаг. Тяжелые золотые рамы, помпезный мрамор, фамилии и даты жизни художников, которые часто умирали в безвестности, в отчаянии, болезнях, слепоте, изгнании. «Туманное утро» бедного старика Сислея. Винсент Ван Гог на автопортрете, складывающемся из сочных, чувственных трехмерных мазков. Подлинное искусство, думал Густав, действовало крайне угнетающе на художников, тщившихся стать великими. Если бы не невидимые силовые поля, защищающие эти картины, он, пожалуй, посрывал бы их со стен, уничтожил бы.

Ноги понесли его назад к Мане, к женщине, глядящей на него с «Dejeuner sur l’herbe», а затем к «Олимпии». Она не была красивой и даже не так уж походила на Эланор… Но суть не в том. Он бредет мимо буйствующих полотен, думая: неужели мир когда-то был таким ярким, таким новым, таким великолепно хаотичным. И вот он оказывается лицом к лицу с поразительно малочисленными картинами Гогена, хранящимися в музее Д’Орсэ. Эти яркие ломти красок, эти печальные таитянские аборигены, которые нередко писались на мешковине, потому что ничего другого у Гогена в жаркой вони его тропической хижины не было. Ну и, конечно, он стал дико модным после своей смерти; нищета на далеком острове всем внезапно показалась крайне романтичной. Но для Гогена это признание пришло слишком поздно. И слишком поздно — пока его до тех пор ничего не стоящие полотна расхватывались русскими, датчанами, англичанами, американцами — для этих глупых, по привычке надменных парижан. Гоген не всегда справлялся со своими фигурами, но обычно ему это сходило с рук. А вот его чувство колорита было не сравнимым ни с чьим другим. Теперь Густав смутно вспомнил, что была обнаженная натура, которую Гоген написал как собственную перекошенную дань «Олимпии» Мане — даже пришпилил ее фотографию на стене своей хижины, пока работал. Но, как и подавляющего большинства остальных по-настоящему значимых картин Гогена, ее не было здесь, в музее Д’Орсэ, претендующем на звание Храма искусства импрессионистов и символистов. Густав пожал плечами и отвернулся. Он медленно поплелся назад по галерее.

Снаружи, под лунным светом среди наносмога и жужжания энергополей, Густав опять зашагал через реальности. Английское кафе-кондитерская около 1930 года. Салон гурманов. Будь они протореальными, он разметал бы чашки и тарелки, вопя в самодовольные рожи мертвых и живых… Затем он ввалился в городской пейзаж, который узнал по полотну музея Д’Орсэ, в свое время такому же культовому явлению, как песни «Битлз». La Moulin de la Galette[7]. Он был изумлен и даже ободрился, увидев ренуаровских парижан в их праздничной одежде, танцующих под деревьями среди солнечных пятен или болтающих на окружающих скамьях и за столиками. Он стоял, смотрел и почти улыбался. Взглянув вниз, он увидел, что одет в соответствующий матросский костюм из грубой шерсти. Он разглядывал фигуры, восхищался их одушевленностью, умением и — да! — убедительностью, с которой благодаря какому-то фокусу реальности они были, созданы… Тут он осознал, что узнает некоторых и что они тоже его узнали. Он не успел попятиться, как его начали окликать и подзывать.

— Густав, — сказал призрак Марселя, обнимая его за плечи, обдавая запахом пота и аперитива. — Хватай стул. Садись. Давно не виделись, э?

Густав пожал плечами и взял протянутый полный до краев стакан вина. Если вино было протореальным (в чем он сомневался), то этот стаканчик поможет ему заснуть ночью.

— Я думал, ты в Венеции, — сказал он. — Как дож.

Марсель пожал плечами. В его усах застряли крошки.

— Это было давным-давно. А где был ты, Густав?

— Да прямо за углом.

— Неужели все еще пишешь, а?

Густав позволил этому вопросу затеряться среди музыки и поворотов разговора. Он прихлебывал вино и посматривал по сторонам, с минуты на минуту ожидая увидеть Эланор. Тут собралось так много других! Даже Франсина танцевала с мужчиной в цилиндре и поэтому явно не была по ту сторону неба. Густав решил спросить девушку в полосатом платье, свою соседку, не видела ли она Эланор. Заговорив с ней, он понял, что ее лицо ему знакомо, но не сумел вспомнить ее имени и даже того, живая она или призрак. Она покачала головой и спросила женщину у себя за спиной, опирающуюся на спинку ее стула. Но и та тоже не видела Эланор; во всяком случае с тех пор, когда Марсель был в Венеции, а Франсина — по ту сторону неба. Вопрос рябью разбежался по площади. Но никто как будто не знал, что случилось с Эланор.

Густав встал и пошел, пробираясь между кружащимися парами и деревьями в гирляндах фонарей. Когда он вышел из этой реальности и смех с музыкой разом оборвались, его кожу начало покалывать. Избегая новых встреч, он вернулся по темным улицам в свою трущобу.

Свет заходящей луны был достаточно ярок, чтобы, вернувшись домой, он мог, не спотыкаясь, пройти через смутные обломки своей жизни — впрочем, и терминал, включенный призраком Эланор, все еще испускал виртуальное свечение. Покачиваясь, запыхавшись, Густав вошел в свой счет и увидел огромную сумму — цифру, которая у него ассоциировалась с астрономией, с расстоянием до Луны от Земли, до Земли от Солнца, — которая теперь светилась там. Тогда он прошел сквозь уровни терминала и начал искать Эланор.

Но Эланор там не было.

Густав писал. В таком настроении он любил и ненавидел холст почти в равных долях. Внешний мир, протореальный или в реальности, перестал существовать для него.

Женщина, нагая, томная, со смуглой кожей, совсем не похожей на кожу Эланор, лежит на диване, полуобернувшись, подперев лицо рукой, покоящейся на бледно-розовой подушке. Ее глаза смотрят мимо зрителя на что-то в неизмеримой дали. Она кажется красивой, но не эротически, уязвимой, но всецело ушедшей в себя. Позади нее — среди спиралей яркого, но мрачного фона — виднеются стилизованные скалы под незнакомым небом, а две странно тревожные фигуры разговаривают, и темная птица примостилась на краю балкона, может быть, ворон…

Хотя он не терпит плагиата и пишет сейчас исключительно по памяти, Густаву никак не удается оторваться от обнаженной женщины Гогена. Да, впрочем, он по-настоящему и не старается. В этой, из всех великих картин Гогена наиболее очищенной от дерьма, и отчаяния, и символизма в свое оправдание, Гоген был просто ПРАВ. И потому Густав продолжает работать, и краски уже почти подчиняются ему. Сейчас он не знает, что получится, ему это все равно. Если выйдет хорошо, то он сможет считать результат данью памяти Эланор, если же нет… Что же, он знает: закончив эту картину, начнет другую. И пока значение имеет только это.

Эланор была права, решает Густав, сказав как-то, что он абсолютный эгоист и принесет в жертву все — включая и себя самого, — лишь бы писать картины и дальше. Она была бесконечно права, но и сама она тоже всегда искала следующего вызова, следующего препятствия, чтобы их преодолеть. Конечно, им следовало бы лучше использовать время, которое они провели вместе, но, как признал призрак Эланор в кафе Ван Гога, когда она наконец пришла сказать последнее «прости», прошлого уже нельзя повторить.

Густав отступил от холста и начал его рассматривать — сначала прищурив глаза, чтобы ограничиться только фигурой, а затем и более оценивающим взглядом. Да, сказал он себе, это — настоящее. Стоящее любых мук.

Затем — хотя оставалось сделать еще многое, и краски еще не просохли, и он знал, что холсту надо дать отдохнуть — он закрутил кисть в самом черном бугре на палитре, и наляпал вверху слово NEVERMORE, и отступил на шаг, обдумывая новое полотно.

Перевела с английского Ирина ГУРОВА

Брайан Плант

«ТОЛЬКО ЧЕЛОВЕК»

Раунд 1

Все участники игровых шоу — идиоты. Поэтому я признаю лишь одно из них — «Только человек». Нет, погодите, не так выразился. Я имел в виду, что все остальные участники игровых шоу — идиоты. Но не я. Я всегда обращаю внимание своей жены Морин на то, как глупо выглядят соревнующиеся. Насколько лучше сыграл бы я, доведись мне попасть в та-. кое шоу! Как-то ночью, когда мы смотрели головизор, она подначила меня попробовать, и я попался на удочку. Самая упорная борьба обычно разворачивается за право попасть в одну из главных игр, но я легко прошел все их интерактивные тесты, потом еще пару туров, и вот — прошу любить и жаловать!

Звучит знакомая музыкальная тема, и на огромной видеостене, разделенной на экраны, возникает картинка, позволяющая мне впервые увидеть своих шестерых соперников. Мне присвоен номер 5, так что мое лицо появляется на нижнем левом экране. А зовут меня Пол Крек.

Режиссер — участникам игры: Все готово. Десять секунд до эфира.

На информационном экране, вмонтированном в стол, за которым сижу я, появляется сообщение. Когда смотришь игру по головизору, эти экраны не видны, но игроки могут посылать друг другу сообщения. Я нервничаю и ерзаю на месте, пока играет музыка. Руки похолодели и увлажнились.

— Добро пожаловать на игру «Только человек»! — объявляет ведущий Ньюмен с семигранного центрального экрана в середине стены. Ньюмен — робот, и это видно с первого взгляда. Я знавал роботов так ловко собранных, что приходилось хорошенько присматриваться, прежде чем отличить их от человека. Но ведущий специально выглядит ненатурально — вероятно, чтобы подчеркнуть человечность участников. Он глядит вверх, вниз, налево, направо, словно может узреть каждого из участников на отдельных экранах, окруживших его собственный. На головизоре смотрится неплохо, но если задуматься, все это ужасная глупость.

Звуконепроницаемые кабинки, в которых мы находимся, вовсе не расположены по семи углам, как это видят зрители на экране. Семь дверей, за которыми мы сидим, тянутся вдоль длинного коридора вещательной студии. Я, соответственно, обосновался в пятой кабинке. Понятия не имею, где держат Ньюмена.

Одна из кабинок пуста: роль недостающего участника играет Модель Человека, трехмерное чудо компьютерной графики.

В этом-то вся загвоздка, то есть смысл шоу. Участникам игры «Только человек» следует определить эту самую Модель. Джекпот — шесть миллионов ньюдолларов — делится между выигравшими. Если Модель найдена в первом же раунде, деньги получают все шесть игроков поровну, но такого еще никогда не случалось. Модель Человека достаточно убедительна, чтобы протянуть до последних раундов, и получается так, что до сих пор только немногим игрокам удавалось заполучить какие-то суммы. Но, как я уже сказал, большинство участников подобных игр просто идиоты, так что, по сравнению с ними, мои шансы намного выше.

— Вы все знаете правила, — объявляет Ньюмен, — так что играем!

Игрок 3 — остальным: Привет всем. Удачи вам.

Обращение третьего Игрока поражает меня своей неискренностью. Все мы здесь, чтобы выиграть денежки, и, следовательно, невольно становимся не приятелями, а конкурентами.

Я смотрю на крайнюю правую картинку. Игрок под номером 3 оказывается разбитной блондинкой лет двадцати пяти. На мой взгляд, она переборщила с косметикой, а ее блузка выглядит довольно дешево. Мысленно отмечаю, что она вполне может оказаться Моделью Человека.

Игрок 7 — остальным: Присоединяюсь.

Седьмой Игрок (верхний левый угол экрана) — молодой человек лет двадцати, не более. Щеки и лоб намеренно выделены и подчеркнуты набирающими все большую популярность подкожными имплантатами. Лично я считаю подобные штучки нелепым сумасбродством, а эти ребятишки, став постарше, еще пожалеют, когда придется удалять имплантаты хирургическим путем и под наркозом, но эти юнцы всегда найдут способ утвердить собственную независимость и шокировать старших. Сомневаюсь, что подобный нонконформист может оказаться Моделью Человека, хотя, с другой стороны, компьютер, вопреки обычной стратегии и, кстати, далеко не впервые, вполне способен создать персонаж настолько необычный, что никто не заподозрит в нем Модель Человека.

— Раунд первый, — продолжает Ньюмен. — Если бы деньги для вас не имели значения, какую планету или место обитания хотели бы вы посетить и почему?

На экране видно, как он поднимает глаза и добавляет:

— Игрок под номером один, начинайте.

На экране, прямо над ведущим, женщина лет тридцати. У бедняжки вид оленя, застигнутого светом прожекторов. Я тоже не в себе, и поэтому рад, что не приходится отвечать прямо сейчас. Однако, глядя на свое экранное изображение, я считаю, что выгляжу не так уж плохо. Может, это тоже не годится. Раз уж я нервничаю, то должен выглядеть испуганным. Еще не хватало, чтобы люди сочли меня Моделью Человека.

— Э-э-э… как насчет Средиземья? — блеет Игрок номер один. — Из книг о «Властелине Колец». Да, я знаю, что это не настоящий мир, но вы не сказали, что место должно существовать на самом деле, верно? Ужасно любила эти книги, когда была маленькой, и часто воображала себя хоббитом: это тамошние обитатели. Речь идет о волшебной стране, а по моему мнению, нам всем не помешала бы чуточка волшебства.

Игрок 7 — игрокам 2, 3, 4, 5 и 6: Иисусе, сама-mo она настоящая?

— Средиземье? — переспрашивает Ньюмен, снова поднимая к небу свои механические глаза и кривя рот, будто уловил что-то жутко вонючее. — Прекрасно. Игрок под номером два, можете предложить что-нибудь интересненькое?

Второй Игрок — пожилой тип, на вид лет шестидесяти. У него было немного больше времени на подготовку, поэтому выглядит он куда увереннее.

А вот что скажу я, когда придет моя очередь? Вроде бы Тайвола — планета ничего. Там много воды и не приходится носить специальные дыхательные аппараты. Назову-ка я, пожалуй, Тайволу.

— Я бы хотел отправиться на Тайволу, — отвечает Игрок номер два. Черт возьми! — Там полно красивых пляжей, а воздух, говорят, так просто сладкий. Я как-то читал, что самые большие животные, которые там водятся — не крупнее щенят, и их даже позволяют гладить, при условии, что они вас не испугаются. Думаю, что после Земли Тайвола стоит на втором месте во Вселенной.

Игрок 7 — игрокам 1, 3, 4, 5 и 6: До чего же слабо!

Я пробегаю пальцами по клавиатуре:

Игроку 7: Заткнись!

Почти немедленно приходит сообщение от режиссера:

Игрокам 5, 7: Посылка сообщений дозволяется правилами.

— Да, Тайвола, — соглашается Ньюмен, — драгоценный камень рукава созвездия Киль в Млечном пути. Правда, вы немного староваты для подобного путешествия, Игрок номер два, но нам всем не запрещено надеяться, не так ли? Игрок номер три, ваш черед. Куда бы вы хотели отправиться?

Игрок 1 — всем: Простите, я столько глупостей наговорила. Никак не могла придумать, что сказать. Я не Модель Человека.

Игрок 7 — остальным: Можно подумать, она бы призналась, даже будь все наоборот.

Я — всем: Это просто нервы.

Третий Игрок — та самая разбитная блондинка, желавшая нам удачи. Не она ли Модель Человека?

— Я люблю лыжный спорт, и сама завзятая лыжница, — начинает она, — так что неплохо было бы побывать на Европе. Все эти массы льда на снимках: ужасно впечатляет! А снежные вершины выглядят даже уютными. Так и представляю, что качусь с этих длинных, замерзших склонов. Я и вправду обожаю холод.

— Бьюсь об заклад, так оно и есть, — вставляет Ньюмен. — Сейчас на Европе двести шестьдесят градусов ниже нуля!

Игрок 7 — Игроку 5: Ну и чушь!

Я — Игроку 7: Согласен.

— Игрок номер четыре, ваши пожелания, — провозглашает Ньюмен.

Я понимаю, что следующая очередь — моя. Что же мне сказать?

Глядя на экран, я вижу, что мои волосы взъерошены, и с небрежным видом пытаюсь пригладить их потной рукой.

Игрок номер четыре — мрачного вида женщина лет сорока, с короткой стрижкой, в мужского покроя блузе и почти без макияжа. Даже я не смог отделаться от гримеров: мою покрытую потом физиономию напудрили, дабы не так блестела. А вот четвертый Игрок, должно быть, отказалась от услуг гримеров. Ничего не скажешь, она далеко не самая женственная из дам.

— Артанзия, — отвечает она. — Суровый, неисследованный мир на самой границе Вселенной. В таком месте человек может сам устанавливать любые правила. А я люблю жить по собственным законам.

— Так значит, теперь мы на самой границе, вот как? — осведомляется Ньюмен.

Игрок 7 — остальным: Ньюмен — зануда.

Я — всем: Присоединяюсь.

— Игрок номер пять, куда мы пошлем вас? — интересуется Ньюмен.

— На Луну. Знаю, там пустынно и уныло, но меня привлекает то обстоятельство, что подняв глаза к небу, можно всегда увидеть Землю. Вряд ли вы будете уютно себя чувствовать в мире, где нужен телескоп, чтобы увидеть родной дом. Наверное, я не слишком заядлый путешественник.

Я смотрю на информационный экран, чтобы проверить, не скажет ли Игрок номер семь какую-нибудь гадость и в мой адрес, но экран остается пустым. Однако, судя по картинке, седьмой Игрок вроде бы печатает сообщение, но если это и так, меня в списке его адресатов на этот раз не оказывается.

Игрок 1 — номеру 5: Очень мило.

Я — номеру 1: Спасибо.

— Луна — жестокая возлюбленная, — замечает Ньюмен. — Но если вам нравятся подобные вещи… Игрок номер шесть, куда?

Игрок номер шесть — поразительно красивая дама лет тридцати шести-семи, с величавыми манерами. Ее лицо почему-то кажется мне знакомым. В противоположность третьему Игроку с ее несколько искусственной привлекательностью она — истинная, неподдельная драгоценность. Все в ней, от идеально причесанных черных волос до совершенно незаметного макияжа и изумрудно-зеленой шелковой блузки, просто кричит: «высший класс». На мой взгляд, она слишком хороша, чтобы поверить, будто за этой первосортной маскировкой не скрывается Модель Человека.

— Я полечу на Сигму Дракона, — объявляет номер шестой. — В молодости я влюбилась в юношу, который мечтал о путешествиях на звезды. Он часто рассказывал мне о новом мире, который собирался создать. Я думала, что это всего лишь сказки, но он поступил в одну из внеземных академий и действительно стал космическим путешественником. И отправился на Сигму Дракона. Я не слишком много знаю об этом месте, но всегда гадала, как обернулась бы судьба, останься мы вместе.

Ньюмен улыбается, что автоматически ставит шестого Игрока в разряд подозреваемых.

— Давно потерянная, но незабытая любовь, как романтично, — комментирует ведущий. — А вы, Игрок под номером семь — у вас было больше всего времени подумать о том, где бы вам хотелось побывать.

— Отправиться в центр галактики на одном из кораблей-ковчегов, — немедленно отвечает Игрок номер семь. — Я бы, скорее, предпочел не знать, где окажусь, чем попасть в то место, куда уже ступала нога человека. Для меня самое главное — открытие новых миров и восторг от сознания того, что ты первым побывал где-то. Это я и называю настоящим приключением.

— То самое, вошедшее в пословицу тихоходное судно, порт назначения которого — Никуда, — посмеивается Ньюмен. — Итак, все мы слышали ответ участников на первый вопрос. Начинается борьба за шесть миллионов ньюдолларов. Посмотрим, сумеют ли они с первой попытки определить, который из них — всего лишь Модель Человека. После короткого перерыва мы объявим решение команды.

Снова вступает дурацкая музыкальная тема, и Ньюмен замирает на месте. На информационном экране появляется сообщение:

Режиссер — всем: Рекламная пауза. Решайте, кого хотите назвать.

Так кто же Модель Человека? Номер первый так нервничает, что выдала совершенно несообразный ответ: «Средиземье». Даже Модель Человека не могла быть настолько неубедительной, не так ли?

Второй Игрок, пожилой живчик, кажется довольно ординарным. Иногда Модель Человека маскируется под такого вот бесхитростного типа. Лыжная фанатка, Игрок номер 3, судя по внешности и ответу, кажется невероятной пустышкой. Может, на этот раз Модель Человека приняла вид ограниченной дамочки, именно затем, чтобы сбить нас со следа? Именно этим она и знаменита, двойной обман: кто-то выглядит настолько фальшиво, что вы немедленно вычеркиваете его из списка возможных кандидатов, как слишком очевидную ловушку. Номер четвертый, мужеподобная особа, вероятно, именно таковой и является. Игрок под номером шесть — слишком красива, чтобы быть настоящей, что, возможно, типичная подстава. Ее очевидная нереальность яснее всего доказывает: перед нами человек. Модель — мастер притворяться, да и предназначена для того, чтобы любыми способами морочить вам голову, поэтому редко использует столь банальные приемы. Тот малыш, седьмой Игрок, чересчур циничен, что вполне может быть одной из уловок Модели. Кроме того, неплохо бы выкинуть юнца из игры, хотя бы для того, чтобы положить конец его надоедливым, мешающим сосредоточиться посланиям.

Я — всем: Думаю, это номер три — слишком уж неестественной она выглядит.

Игрок 7 — остальным: Может быть.

Игрок 3 — всем: Эй, солнышко, я тоже тебя обожаю. А не ты ли это, случайно?

Игрок 1 — всем: Ни один нормальный человек не захочет оказаться на Европе.

Игрок 3 — всем: Эй, не забывайте, я тоже умею читать. Как насчет нашей маленькой мисс Средиземье? По-моему, глупее ничего нельзя придумать.

Я — всем: А я считаю, она просто нервничает.

Игрок 6 — всем: Пятый дело говорит. Считаю, что заядлая лыжница и есть Модель Человека.

Режиссер — всем: До эфира десять секунд.

Игрок 4 — всем: Номер 3 — это Модель.

— Привет, мы вернулись, и пора узнать, кто, по мнению участников, волк, затесавшийся в отару овец, — объявляет Ньюмен. — Правда, игра только началась, и на этом этапе вряд ли можно располагать достаточной информацией, но тем не менее игрокам предлагается ввести в компьютеры номер кандидата на вылет.

Я нажимаю клавишу «3». Заядлая лыжница.

— Готово, — продолжает Ньюмен. — Голосование закончено, и пятью из шести голосов (Модель Человека не имеет права на голос) решено, что Модель Человека — это игрок под номером три.

Игрок 3 мучительно морщится и начинает плакать. Плохой знак. Обычно после разоблачения Модель Человека немедленно обнаруживает себя.

— К сожалению, номер три — человек, — поясняет Ньюмен. — Ее зовут Кристина Онтек. Не замужем. Работает в Чикаго. Бармен. Но теперь ей придется уйти.

Экран № 3 на стене медленно чернеет. Теперь нас осталось только шестеро. Нет, пятеро. И Модель Человека. Но это наш враг.

Раунд 2

Игрок 7 — остальным: Прекрасное начало, номер пять. Она была милашкой.

Я — всем: Но вы тоже голосовали за нее.

Игрок 7 — остальным: А это не ты, пятый?

Игрок 4 — всем: Голосовать за нее — ваша идея!

Игрок 2 — всем: Именно.

Я — всем: Но вы со мной согласились.

— Следующий вопрос, — вступает Ньюмен. — Расскажите, пожалуйста, о самом постыдном моменте вашей жизни. Игрок номер пять, мы начнем с вас, поскольку в предыдущем раунде единственный выбившийся из общего хора голос был подан за вас.

Дьявол! Совсем не осталось времени обдумать все заранее. Самый постыдный момент? То есть тот, о котором меньше всего хотелось бы упоминать. Значит, весь смысл в том, чтобы обнаружить определенные эмоции и доказать, что я человек?

Игрок 7 — остальным: Ты уж постарайся, игрок номер пять.

— Как-то я послал электронной почтой письмо женщине, с которой встречался, — начал я. — Но получилось так, что нажал не ту клавишу и случайно разослал такие же письма всем, значившимся в моей адресной книге. Следующие несколько недель мои сослуживцы тыкали в меня пальцем и смеялись. Из-за этого я едва не потерял женщину, которую любил, но со временем все забылось, и я женился на ней. Мы живем вместе вот уже восемь лет.

Игрок 1 — всем: Прелестно.

Игрок 7 — остальным: Вряд ли я куплюсь на это, номер пять.

— Итак, — замечает Ньюмен, — самый постыдный момент в вашей жизни — это компьютерный сбой? Что же, вполне вероятно. Но мы переходим к Игроку под номером шесть и просим леди поведать о самом постыдном моменте в ее биографии.

Игрок номер шесть выглядит на экране такой красивой и спокойной! Неужели люди, подобные ей, тоже переживают какие-то неловкие минуты?!

— Когда я была моложе, — начинает номер шесть, — то работала моделью и часто демонстрировала одежду по всему миру. Париж, Лондон, Рим. Как-то нам пришлось сниматься в окрестностях Мехико, и мне очень захотелось в туалет. К несчастью, съемки велись в глуши, где не было абсолютно никаких удобств, поэтому члены съемочной группы уговорили меня зайти за дерево и сделать свои дела. Несколько недель спустя по местному головидению показали, как я облегчаюсь, сидя на корточках. Оказалось, что мексиканская группа установила на том месте скрытую камеру. Я сгорала от стыда.

Игрок 1 — всем: Какими же подонками могут быть люди!

Игрок 4 — всем: Мне кажется, я видела ваши фото, номер шесть. Но только не ЭТОТ сюжет. Вы прекрасны.

Я — всем: Совершенно согласен.

— На этот раз у меня нет слов, — комментирует Ньюмен.

Игрок 1 — всем: Слава Богу.

— Игрок номер семь, вы следующий. Опозорьте себя публично.

— Нет проблем, — заверяет Игрок номер 7. — Готов поведать о своем позоре всему миру. Итак, несколько лет назад я подцепил ВИЧ-5. Пришлось помочь врачам разыскивать своих партнерш, числом около дюжины, чтобы и они могли пройти курс лечения. История не совсем приятная, тем более, что некоторые дамы успели… э… выйти замуж или, в свою очередь, с кем-то сойтись. На мою голову свалилась целая орда мужей и любовников, угрожавших отделать меня под орех. И поскольку теперь все выплыло наружу, и зрители, а в их числе и заинтересованные лица, наблюдают за мной по головизору, смею думать, что наконец-то я заклеймен окончательно и бесповоротно.

Игрок 1 — пятому: И вы ему верите?

Я — Игроку 1: В то, что у него был ВИЧ-5? Да. Но не в целую дюжину партнерш.

Ньюмен поворачивается в направлении Игрока номер 7 и сочувственно покачивает головой.

— Вот незадача, Игрок номер семь! Надеюсь, впредь вы будете держать ширинку накрепко застегнутой. Итак, двигаясь по часовой стрелке, переходим к Игроку под номером один.

На этот раз первый Игрок выглядит гораздо спокойнее, несмотря на куда более неприятный вопрос. Думаю, выслушав других, она успела взять себя в руки.

— Это произошло во время вечеринки по случаю моего прекрасного шестнадцатилетия, — объясняет она. — Мальчишки тайком принесли пиво, и мы как следует хлебнули. Вдруг кто-то зашел сзади и прикрыл мне ладонями глаза. Дело в том, что мой приятель обожал игру в «угадай, кто?». Решив, что это он, я завела руку за спину и пощекотала его… м-м-м… интимное место. Представляете, что было, когда оказалось, что это не он, а мой па! На этом вечеринка и закончилась. Я стала посмешищем в школе и несколько недель не могла глаз поднять.

Я — номеру 1: Какой ужас! Однако, похоже, все обошлось, не так ли?

Игрок 1 — мне: Думала, просто не переживу. Теперь-mo, конечно, все кажется просто забавным, но тогда…

— Что же, вы пощекотали мое воображение, — кивает Ньюмен. — Игрок номер два, добавьте еще каплю к нашему морю стыда.

Второй Игрок пожимает плечами:

— Да, у меня тоже был неприятный момент, правда, не идущий ни в какой сравнение с последними двумя рассказами. Однажды в молодости меня пригласили на костюмированный бал, но, как оказалось, это был не костюмированный, а благотворительный бал, на который я явился, одетый не в смокинг, как полагалось, а в костюм клоуна Бинки. Многие посчитали это неуважением к столь важному мероприятию, а мое поведение — непристойным. Оказалось, что дружки меня просто разыграли. Тогда я был крайне сконфужен, хотя, судя по исповедям остальных, я легко отделался.

Игрок 7 — номерам 1, 4, 5, 6: И что вы думаете по этому поводу? Ответы второго номера чересчур уж гладкие, не находите? Говорю же, слабовато что-то.

Я — номерам 1, 4, 6, 7: Да, он вполне может оказаться Моделью Человека.

— Спасибо, Бинки, — хмыкает Ньюмен. — Игрок под номером четыре, ваше слово завершающее. Как низко могли пасть вы?

— Тогда я еще работала, и как-то пришлось читать лекцию ученикам седьмого класса. Рассказывала о профессии информационного археолога. Через несколько минут я заметила, что ребятишки на задних партах пересмеиваются и обмениваются записками. Я незаметно подошла и выхватила бумажку. Это оказался рисунок. Вернее, довольно похожая карикатура, на которой изображалась я вместе с… другой женщиной. Позднее мне сказали, что это одна из преподавательниц физкультуры. В то время я была крайне чувствительна ко всякому упоминанию о моей ориентации, и поэтому с плачем выбежала из комнаты. Глупо, разумеется. Теперь я больше стыжусь своей тогдашней реакции на идиотскую выходку детей, чем дурацкого рисунка.

Игрок 7 — остальным: И не говори, сестричка.

— Конец второго раунда! — сообщает Ньюмен. — Мы ненадолго прощаемся, но вскоре вернемся посмотреть, сумеют ли наши соперники выбрать Модель Человека на этот раз. Согласны?

Режиссер — всем: Минута на рекламу.

Игрок 7 — номеру 5: По-вашему, это второй?

Я — номеру 7: Ответы у него так себе.

Игрок 7 — номеру 5: Скажите остальным.

Я — Игроку 7: Никому я ничего не собираюсь говорить. В прошлый раз я ошибся. Так что сами сообщайте.

Игрок 7 — остальным: Пятый считает, что это Игрок два!

Я — всем: Ничего подобного я не имел в виду.

Игрок 1 — всем: Что вы думаете?

Игрок 2 — всем: Это не я.

Игрок 4 — всем: Самый позорный рассказ — у шестого номера, так что она, возможно, в порядке.

Игрок 6 — всем: Спасибо, четвертый. И вам тоже.

Режиссер — всем: Десять секунд.

Игрок 7 — остальным: Пятый считает, что это второй. Не может же он все время ошибаться.

Я — всем: Нет. Голосую за седьмого. Даже если он не Модель, все равно наглец и не заслуживает таких денег.

— Вот мы и вернулись! — восклицает Ньюмен. — Сейчас посмотрим, смогут ли участники игры разоблачить Модель Человека. Прошу голосовать.

Я нажимаю седьмую кнопку и наблюдаю, как остальные соперники тянутся к клавиатуре.

— Голосование закончено. Пятеро оставшихся игроков-людей подали три голоса за… Игрока под номером семь. Но, боюсь, вы снова ошиблись. Седьмой Игрок — это Керби Хоган, двадцатилетний студент нью-йоркского университета, специализирующийся в области политологии. Но теперь он уходит.

Пока экран блекнет, седьмой Игрок успевает показать нам фигу. Но пусть он даже человек, я не жалею, что его выперли.

Раунд 3

Я — всем: Печально, что седьмой оказался человеком, зато нам больше денежек достанется.

Игрок 1 — всем: Пятый, кто, по-вашему, окажется Моделью?

Я — всем: Понятия не имею.

— Итак, двое из шести уже выбыли, — подводит итоги Ньюмен. — Если на этот раз вы угадаете правильно, шесть миллионов ньюдолларов будут разделены поровну между четырьмя участниками. Следующий вопрос: что бы вы сделали, став королем или королевой Вселенной? Игрок номер один, начинаем с вас.

Игрок номер один ошеломленно хлопает глазами, вдруг чем-то напомнив мне мою жену. Не из-за растерянности. Скорее, потому что кажется нормальным, порядочным человеком. Совсем как Морин. Слишком честным, чтобы быть Моделью.

— Понимаю, что со стороны это может показаться совершенно ничтожным, ничего не значащим пустяком, — мямлит она, — но я приказала бы бригадам ремонтников на скоростной автомагистрали в Нью-Джерси работать только по ночам и выходным, а не в часы пик, когда из-за этого приходится часами стоять в пробках. Понимаю, дороги должны ремонтироваться, но стоит рабочим расставить свои знаки, как приходится ползти черепашьим шагом.

— Так, автомагистраль Нью-Джерси — это, по-вашему, центр Вселенной? — осведомляется Ньюмен.

Игрок 2 — игрокам 4 и 5: Вы верите этой женщине?

Я — всем: Да.

Игрок 1 — пятому: «Да» — в каком смысле?

Я — первому: Кому-то не понравились ваши ответы.

Игрок 1 — пятому: Значит, они никогда не бывали в Джерси.

— Игрок второй, теперь король вы, — провозглашает Ньюмен. — Ваши монаршие приказы?

Поскольку Игрок номер 2 немолод, то и ответ его звучит вполне естественно:

— Омолаживающие лекарства должны быть доступны не только самым богатым. Несправедливо утаивать их от простых смертных.

— Но если вы выиграете, — резонно возражает Ньюмен, — тоже разбогатеете, не так ли? Игрок под номером четыре, вам слово.

Игрок номер 4, мужеподобная женщина, не долго думая, отвечает:

— Почти все на головидении, включая это шоу, просто низкопробная чушь, созданная для одурманивания мозгов. Имей я власть, заставила бы голопродюсеров отстаивать в суде воспитательные качества каждого шоу. Все должно иметь культурные или просветительские цели.

— В таком случае, я бы в два счета остался без работы, — констатирует Ньюмен. — Игрок номер пять, ваш ответ, пожалуйста.

— Как-то в одном из научных бюллетеней я читал, что проблему глобального потепления можно решить, разбросав высоко в атмосфере свободно плавающие хлопья пластика с отражающими способностями. Если это сработает, множество экваториальных областей снова станут обитаемыми. Понимаю, что живущие ныне на полюсах люди будут страдать от холода, но ведь наш мир был именно таким раньше, до того, как люди его изгадили. Видимо, жителям арктических районов придется переселиться.

Игрок 1 — Игроку 5: Хороший ответ.

— А, защитник окружающей среды, — бросает Ньюмен. — Игрок под номером шесть, вообразите себя королевой. Что бы вы сделали?

Игрок номер 6 отвечает не просто как королева, но как королева красоты.

— Я бы установила всеобщий мир не только на Земле, но и на всех колонизованных планетах. Тогда настал бы конец войнам, голоду, болезням и невежеству. И все люди получили бы истинную свободу.

Игрок 2 — всем: Спасибо, Мисс Америка.

— И это последний ответ третьего раунда, — заключает Ньюмен. — Время определить Модель Человека. Оставайтесь с нами. Мы вернемся с новым решением оставшихся участников.

Режиссер — всем: Минута на рекламу.

Я — всем: Голосую за номер шесть. Она выглядит слишком человечной.

Игрок 6 — всем: Извините за то, что прилично выгляжу.

Игрок 2 — всем: Игрок 5, вы вполне можете оказаться Моделью. Эта история с глобальным потеплением слишком научна.

Я — всем: Говорю же, я где-то читал об этом.

Игрок 4 — всем: Вы все такие настоящие.

Я — Игроку 1: Голосую за шестого, а вы?

Игрок 1 — пятому: Договорились.

Режиссер — всем: Время.

Звучит музыка, и Ньюмен начинает свою речь:

— Мы на местах, и сейчас игроки попытаются сорвать маску с Модели Человека, прокравшейся в их ряды. Прошу участников нажать кнопки.

Я выбираю номер шесть.

— Голосование закончено. Три из четырех игроков-людей проголосовали за шестого Игрока. Но это Мария Минуччи, тридцатисемилетняя бывшая манекенщица. В настоящее время управляет собственным модельным агентством в Миннеаполисе. Но сейчас мы с ней прощаемся.

Игрок шесть с грустной улыбкой машет нам рукой и исчезает. Теперь нас осталось только четверо: женщина, похожая на мою жену, старикашка, мужеподобная особа и я.

Раунд 4

— Шесть миллионов ньюдолларов на троих! — объявляет Ньюмен.

— Но только если угадаете правильно! Следующий вопрос: расскажите, кто и почему был вашей величайшей любовью. Игрок два, начнем с вас.

Игрок номер 2 улыбается:

— Кого я любил больше всего? О, это очень просто. Я сорок четыре года прожил в браке со своей женой Барбарой. У нас взрослые сын и дочь, трое внуков, и я всех их горячо люблю, но самой большой моей любовью была и останется Барбара. Она… она умерла в прошлом году. Но я по-прежнему ее люблю.

— Очень трогательно, — бросает Ньюмен. — Как насчет вас, игрок четыре?

Четвертый кажется мне наименее эмоциональным созданием из всей команды, но под гнетом этого вопроса, похоже, увядает на глазах:

— Я… видите ли… для меня это не так легко. У меня есть подруга, но мы вместе не так уж давно. Вирджиния, прости, но я действительно не знаю, ты ли для меня та самая, единственная. Мои родители… не одобряли моего образа жизни. У меня был любимый брат, но он… э… покончил с собой в четырнадцать лет. Донни, я тебя люблю.

На последнем предложении четвертый Игрок срывается и плачет. Либо исповедь слишком мучительна, либо это хитрая уловка Модели.

— Что же, еще одна душераздирающая история, — подытоживает Ньюмен. — Будь у меня сердце, вероятно, оно бы сейчас разорвалось. Игрок под номером пять, а вы кого любите?

Я не собираюсь быть столь же мелодраматичным, как предыдущие игроки. В конце концов, мои родные еще живы.

— У меня два любимых человека. Жена Морин и шестилетний сын Эндрю. Не могу решить, кого из них я люблю больше. Любовь к супруге и любовь к ребенку… согласитесь, это не одно и то же. Я бы пожертвовал жизнью за обоих, но не хочу никому отдавать предпочтение.

— Да вы настоящий политик! — удивляется Ньюмен. — И возвращаясь к началу списка, прошу Игрока под первым номером поведать о своей великой любви.

На лице первого Игрока отражаются некие чувства.

— Я на самом деле глубоко тронута ответами других игроков. Поверить трудно, что один из них не настоящий. Боюсь, мой рассказ мало чем отличается от истории предыдущего игрока, просто он высказался раньше. Думаю, у нас с ним много общего. У меня чудесный муж Сэм и двое прекрасных детишек, Лилли и Питер. Я никак не могу сказать, кого люблю больше. Когда всю себя отдаешь семье, любимцев нет и быть не может. Я люблю вас, Сэм, Лилли и Питер.

Она посылает в камеру воздушный поцелуй. Морин эта женщина понравилась бы. Похоже, она наш человек.

— Раунд четвертый подошел к концу! — говорит Ньюмен. — Интересно, вы уже знаете, кто Модель Человека? Ждите, скоро вернемся.

Режиссер — всем: Минута на рекламу.

Я — всем: Да, нелегко.

Игрок 1 — пятому: Как по-вашему, кто эта Модель?

Я — первому: То есть если исключить нас?

Я почти уверен, что это не Игрок номер один, но разве можно сказать точно? Мы с ней очень похожи на остальных участников, но, насколько я понимаю, она вполне может оказаться Моделью, одновременно посылающей сообщения не только мне, но и остальным двум игрокам.

Игрок 2 — всем: Я в тупике. Эники-беники-ели-вареники.

Игрок 4 — всем: А я, кажется, догадываюсь, кто это.

Лично я ни о чем не догадываюсь, но, похоже, первый Игрок будет голосовать заодно со мной, поэтому и печатаю:

Игроку 1: Я выбираю номер два.

Режиссер — всем: До эфира десять секунд.

Игрок 1 — пятому: Согласна.

Играет музыка, и Ньюмен вновь оживает.

— Ситуация становится все напряженнее. Игроки, пожалуйста, укажите, кто, по вашему мнению, Модель Человека.

Я нажимаю вторую кнопку.

— Решение принято, — объявляет Ньюмен. — Двумя голосами из трех Моделью назван Игрок под номером два. К сожалению, это Уолтер Вагнер, шестидесятитрехлетний пенсионер, бывший офицер правоохранительных органов. Имеет двоих детей и трех внуков. Живет в Буазе с супругой. Но эта игра им проиграна.

Игрок 4 — всем: Живет с женой? Мерзавец утверждал, что она умерла!

Очевидно, второй Игрок пытался повысить свои шансы, давя на сочувствие. И хотя он оказался человеком, я не жалею о том, что выкинул его. Теперь все свелось к нам троим. Игрок под первым номером так походит на мою жену, на меня. Игрок четыре — тяжелая жизнь и прекрасный рассказ… Кого выбросить следующим?

Раунд 5

Я — Игроку 1: Вы мне доверяете?

Игрок 1 — пятому: Назвался груздем — полезай в кузов.

Я — первому: В таком случае, голосуем за номер 4. Что бы там ни было, это, скорее всего, она.

Игрок 1 — пятому: О'кей.

Игрок 4 — всем: Вижу, вы оба печатаете, но я ничего от вас не получаю. Клянусь, я не Модель.

— Вас осталось трое, — роняет Ньюмен. — Думаю, что теперь-то уж люди наверняка сообразили, кто из них — Модель. Вот мой вопрос: предположим, что вы взяли джекпот. Как вы его потратите? Игрок четыре, начнем с вас.

— Какую-то часть оставлю себе и своей подруге. Может, чуть меньше половины. Остальное отдам на благотворительность. Я веду кое-ка-кую работу с детьми, пострадавшими от жестокого обращения, и хотела бы пожертвовать деньги в память о брате.

Я — Игроку 1: Все это уловки. Спекулирует на наших чувствах.

— А вы, Игрок под номером пять? — спрашивает Ньюмен. — Как вы собираетесь потратить ваши миллионы?

Только будь честным, — говорю я себе. Остальное неважно, поскольку я и первый Игрок все равно собираемся вытеснить четвертого. Так что все идет по плану.

— Куплю хороший дом для жены и ребенка. Новую машину, видеостену побольше, мебель из настоящего дерева. Может, повезу семью отдохнуть в какое-нибудь роскошное местечко. Вероятно, я бы еще немного поработал, чтобы чем-то занять себя, но было бы неплохо знать, что отныне труд для меня вовсе не обязателен. Я смог бы смотреть на вещи проще и проводить больше времени с семьей.

— Больше времени с семьей, — повторяет Ньюмен. Игрок один, а что у вас?

— Да, определенно, дом получше и машину побольше. Заплатила бы долги, выделила какие-то суммы друзьям и родным и вложила бы остальное в какое-нибудь дело. О, кстати, возможно, потратила бы немного на то, чтобы приехать к Игроку пять, познакомиться семьями. По-моему, у нас много общего.

— Вы так в этом уверены? — осведомляется Ньюмен. — Что же, мы все выясним наверняка после следующего краткого сообщения.

Режиссер — всем: Шестьдесят секунд.

Игрок 4 — всем: Я настоящий человек. Не знаю, кто из вас реален, но я не Модель.

Я — первому: Не слушайте. Она, естественно, должна утверждать нечто в этом роде.

Игрок 4 — пятому: Похоже, вы что-то пишете ей. Вы настоящий? Клянусь, это не я.

Проходит пятнадцать секунд, в продолжение которых я не получаю сообщений.

Игрок 4 — пятому: Пятый, она вас дурачит, притворяется, будто похожа на вас, для того, чтобы вы посчитали ее человеком. Я сильно от вас отличаюсь, но уверяю, я не Модель Человека, так что это, должно быть, она. Будете голосовать заодно со мной?

Режиссер — всем: Десять секунд.

Больше я никому ничего не передаю.

— Рад приветствовать всех вновь, — жизнерадостно трубит Ньюмен.

— Мы в прямом эфире. Игроки, делайте свой выбор.

Я, не колеблясь, тычу пальцем в четвертую кнопку.

— Голосование закончено, — констатирует ведущий. — И у нас ничья. Один голос за Игрока под номером один и еще один — за Игрока 4. Придется призвать на помощь зрителей. Прошу вас проголосовать.

Игрок 1 — пятому: О, нет, пожалуйста, только не меня.

Я скрещиваю пальцы на счастье, надеясь, что зрители сделают правильный выбор и исключат Игрока номер 4. Она просто должна оказаться Моделью. Но если она действительно Модель, значит, не голосовала. Я голосовал за номер 4 и первый Игрок голосовала за номер 4, так кто же выбрал номер 1? Это может означать только…

— Публика проголосовала! — восклицает ведущий. — Пятьдесят три процента назвали Игрока под номером четыре. Но дело в том, что она человек. Ее зовут Никки Холтермен, сорок лет, информационный археолог в зоне Далласа, где поселилась вместе со своей приятельницей. Теперь она нас покидает.

Раунд 6

Значит, Игрок номер 4 — человек? Я потрясен! Если Модель не она, то выходит — это Игрок один! Лично я знаю, что со мной все в порядке, значит, остается она. Четвертый Игрок была права, она все это время держала меня за дурака, а я и уши развесил!

Наверное, я с самого начала верно определил: все участники игровых шоу — кретины. Вроде меня самого.

— Во время финального раунда, — предупреждает Ньюмен, — вы, зрители, снова проголосуете. Если выберете правильно, то человек получит шесть миллионов ньюдолларов. Ошибетесь — и Модель Человека станет победителем на всю следующую неделю.

Модель и без того побеждает почти каждую неделю, а более точное процентное соотношение: девяносто пять с половиной процентов из ста. Несмотря на то, что каждую неделю разыгрывается шесть миллионов ньюдолларов, за последние пять лет такие суммы выплачивались всего двенадцать раз. Тысяча сто девяносто игроков и только двенадцать, человечность которых оказалась достаточно убедительной.

Но откуда мне известна статистика? Я смотрел игру по головизору, однако не задумывался над цифрами.

Я помню, как меня привели в студию и наложили грим. А до этого я ехал… как я попал на студию?

У меня есть жена. Ее зовут Морин. Это она посоветовала мне попробовать свои силы в игре. Как ее девичья фамилия? Должен же я помнить девичью фамилию жены… как там… как там…

Мой сын Эндрю. Мы зовем его Энди. Ему шесть лет, он ходит в первый класс. Его учитель… имена друзей… Не знаю. Почему я не знаю? Неужели все мои воспоминания — сплошная фальшь?

Я и есть Модель Человека.

Игрок 1 — пятому: Это вы.

Я — первому: Да. Но до этой минуты я не догадывался.

— Ваш последний шанс, игроки, — объявляет Ньюмен. — Поговорите со зрителями. Докажите, что вы люди. Игрок под номером один, начнем с вас. Для защиты ваших интересов у вас есть тридцать секунд.

Вид у женщины довольно взволнованный. Возможно, она сердита на меня за то, что я так ловко вел игру. Мне стыдно. Способна ли Модель Человека испытывать стыд? Вероятно — ведь я испытываю… Еще несколько мгновений назад я не знал, что я такое. Но ведь это и есть мое предназначение в той искусственной, придуманной жизни, которую я веду. На этой неделе я — Пол Крек, тридцатитрехлетний рекламный агент, с женой Морин и сыном Энди. А на следующей могу стать маленькой старушонкой или водителем грузовика. И при этом ничего не буду помнить о прошлых воплощениях. И не буду сознавать, что я всего лишь подобие человека. Для этого и создан.

Но почему именно сейчас меня мучит совесть?

Похоже, программисты почти не оставляют игрокам шансов на победу. Мои многочисленные выигрыши и умение мистифицировать не только участников, но и зрителей — самое верное тому доказательство. Может, в меня заложено чувство вины, которое должно проявляться именно после того, как я добираюсь до последнего раунда? Но почему приходится узнавать обо всем еще до ответа на последний вопрос? Мне кажется, что это — промах. Не могли ли программисты на этот раз ошибиться?

— Я ужасно зла, — начинает свою финальную речь первый Игрок.

— На себя и вашу Модель. Все это время, почти до самого конца я считала, что нашла друга. Он казался таким приятным человеком… Какой ж& идиоткой я была, верно? Модель использовала меня, заставляла голосовать так, как было выгодно ей, и мне жаль остальных участников, потерпевших поражение из-за моей глупой доверчивости. Но вам всем необходимо знать, что я человек, а Игрок под номером пять — компьютер. Смотрите…

Она подносит руку ко рту и впивается зубами в предплечье. Безжалостно. До крови. По ее щекам льются слезы.

— Смотрите, у меня кровь течет! Да, это может оказаться всего лишь очередным трюком ужасно умной Модели. Но что еще я могу сделать? Выдрать себе волосы? Выцарапать глаза? Это всего лишь дурацкая игра, и если вы не способны различить, кто человек, а кто нет, значит, в проигрыше все.

— Время вышло, Игрок один, — вмешивается Ньюмен. — Ваша очередь, Игрок пять — докажите свою подлинность.

— Скажем так, все правда: я и есть Модель Человека, — бесстрастно произношу я. Леди не лжет. Она действительно человек. Я тоже мог бы укусить себя и сделать так, чтобы все увидели мою кровь, но к чему стараться? Она победитель. Эта игра крайне жестока, и я стыжусь, что стал ее орудием. Отдайте леди шесть миллионов и выключите головизоры. Меня тошнит от всего этого.

— Да, нужно признать тактика совершенно необычная, — говорит Ньюмен. — Но сейчас те зрители, что сидят у своих головизоров, должны решить, кто из этих двоих человек: первый Игрок с ее страстным призывом или пятый Игрок с его тонким психологическим ходом? Голосуйте, а мы после небольшого перерыва объявим результаты.

Режиссер — всем: Тридцать секунд.

Я посылаю сообщение напрямую, больше не делая вид, что печатаю.

Игроку 1: Поздравляю, вы победили.

Игрок 1 — пятому: Спасибо. Вы полностью меня одурачили.

Я — первому: Прошу прощения, это моя работа.

Вступает знакомая мелодия, и мы снова в эфире. Ньюмен открывает конверт и вытаскивает листок бумаги. Все это чисто театральный трюк, попытка показать товар лицом, поскольку в действительности он считывает результат со своего информационного экрана.

— Леди и джентльмены, соотношением 96 349 021 к 95 288 310 голосам Моделью Человека назван Игрок под номером один. К сожалению, как и много недель подряд, вы выбрали настоящего человека. Это Дороти Берт, домохозяйка из Эдисона, штат Нью Джерси, где она живет со своим мужем Сэмом и детьми, Лилли и Питером. А теперь она нас покидает.

За миг до того, как первый экран темнеет, я успеваю увидеть ее лицо — она потрясена. Хотя я пытался под конец отдать ей приз, зрители мне не поверили. Вероятно, попытались предвосхитить мои замыслы и решили, что поскольку я добровольно сдаюсь, то просто не могу быть Моделью. Говорю же, мои программисты крайне редко оставляют что-то на волю случая и, должно быть, спланировали подобный ход с самого начала. Психология человека — вещь крайне сложная, но ее весьма легко программировать, если речь идет о большом количестве субъектов.

Я преобразую свое видеолицо в образ хорошо всем известной демонической Модели Человека и кривлю губы в безжалостной улыбке, на фоне которой плывут заключительные титры.

Режиссер — пятому: Прекрасное шоу. Даже я думал, что Модель — женщина.

Надеюсь, на следующей неделе они не запрограммируют меня на угрызения совести. Плевать мне на проигрыш. Я просто хочу в следующий раз быть веселым и беззаботным.

Но ведь я и без того не смогу запомнить, как все было.

Перевела с английского Татьяна ПЕРЦЕВА

Салли Макбрайд

ПОТОП

Фриц лизнул меня в щеку и взвизгнул. Я отмахнулась, поскольку только что наконец сумела сфокусировать увеличенное изображение личинки ангелокрыла посреди плотной мозаики сырого песка, находившейся в шестидесяти сантиметрах подо мной, и теперь ждала, когда она начнет прокапываться к поверхности. Солнце и приморская жара и так мешали работе, а тут еще волк. Он снова лизнул меня и сказал:

— Лизбет, надо идти.

— Фриц, заткнись! До обеда еще далеко.

Пестрая мохнатая морда Фрица съежилась и превратилась в бледное и остроносое лицо. Моя мать.

— Лизбет, это я. И я хочу, чтобы ты немедленно была дома.

Я выключила микроскоп, подождала, пока он втянет свое рыльце и свернется в кольцо, а потом повесила его на пояс, которым и ограничивалась вся моя одежда.

— Мама, — сказала я, — разве это не ты сама прислала меня сюда? Или тебе уже не нужны образцы из рощи лилейных деревьев?

— Но ты не в роще. — Голос ее казался напряженным. Между прочим, большая редкость. — Ты на пляже, хотя тебе запрещено сюда ходить.

Я поглубже зарылась пальцами ног в теплый песок и присела, обхватив руками колени.

— Ну и что с того? Я вернусь к лилейным деревьям…

— Забудь о них. — Обращенные ко мне глаза ее сделались серебряными. Трудно объяснить словами присутствие рядом с тобой сетевой личности… то, как она говорит в тебе самой. Как смотрит тебе в глаза, находясь внутри твоего собственного черепа. Впрочем, я привыкла, и это более не смущает меня, кроме тех случаев, когда мать прибегает к различным способам физического и психологического принуждения, чтобы заставить меня что-нибудь сделать. — Я хочу, чтобы ты повернулась на юг, обратилась лицом к океану и сказала мне, что видишь.

— Повернуться лицом к воде?

— Да. Просканируй весь пляж, увеличь изображение, если потребуется.

Я встала, стряхнула с ног налипшие песчинки и, щурясь, оглядела весь длинный, покрытый сухим желтым песком склон вплоть до густой черной тени, залегшей под стеной плотины километрах в двух от меня. Отсюда огромная стена уплотненной глины не казалась такой уж внушительной. Вдалеке она загибалась на юг, образуя некое подобие плоскогорья, на котором располагался океан. Я сощурилась еще больше, и стена приблизилась, повинуясь реакции моих оптических имплантатов.

— Лиз, посмотри на ее основание. И скажи мне, что ты видишь.

— Вижу что-то такое… ну, что-то блестящее и движущееся в тени… Ох! — удивление заставило меня отступить на шаг.

— Говори же, что там! — резко прозвучал голос матери.

— Там «саперы». Гигантские. Их там, наверное, сотни.

Мать послала тактильный импульс, буквально развернувший меня за шкирку в направлении лагеря.

— Живо! — крикнула она, исчезая из моей головы. Сменивший ее Фриц принялся цапать мои лодыжки и подвывать, а я бежала вверх по пляжу, окаймлявшему море этого мира, точнее — океан, отделенный от равнин самым большим из существующих во Вселенной уступом. По песку бежать трудно, и края растительности я достигла уже задыхаясь. Остановившись в узкой полосе тени, я оглянулась. Передо мной раскинулась равнина — песчаная, залитая солнцем. Мы называли ее пляжем, но воды рядом не было. Она находилась в километрах отсюда и притом высоко над головой. Вдруг я ощутила себя муравьем, оказавшимся у основания готовой обрушиться плотины. Фриц, существующий лишь в моей голове, скакал рядом, подвывая.

— Живо… живо-оу-у!

Фриц был моим наставником, врачом и приятелем; однако, в первую очередь, он представлял собой персонифицированную, вживленную в мой мозг связь с Сетью, где все и происходило. То есть все, не имевшее физического характера. Например, легкие мои вдыхали настоящий воздух, а тело покрывал подлинный пот. Песок, вездесущий и докучливый, лип к пальцам рук и ног. Я была здесь единственным человеком на сотни километров.

Открыв свою фантомную пасть, Фриц хорошенько тяпнул меня за бедро.

Я мчалась к лагерю. И на бегу услыхала какой-то шепот в голове, потом в моем визуальном поле полыхнул статический разряд, да так, что я едва не упала.

— Ты в порядке? — пропыхтел кто-то мне в ухо, и пока я карабкалась вверх по склону, помогая себе руками, этот кто-то превратился в папу. Он бежал возле меня, смешным движением вытирая лоб. Но мне было не до смеха.

— Где мама?

— Пилотирует шаттл. Не волнуйся, мы заберем тебя, Лиззи, до того как вода достанет тебя.

Сокрушительный поток сенсорных подробностей хлынул на меня, прежде чем отец успел подавить его: черный поток, кишащий животными, раздирающими мою плоть.

Однако он немедленно взял себя в руки.

— Детка, беги, только беги, и все будет в порядке.

Хорошо. Значит, из орбитального роя опускается шаттл, и он доставит меня в безопасное место.

— Будь со мной, когда я окажусь там, ладно? И расскажи, что случилось.

— Конечно, Лиззи.

Папа — новичок в Фулнете. Он женился на матери, когда обоим было пятнадцать — через два года после достижения разрешенного законом брачного возраста. Потом родилась я, и мама сразу же ушла в Сеть. Отец остался, вновь женился через несколько лет, но других детей не завел, и когда развалился и этот брак (Сандра мне никогда не нравилась), перешел в Фулнет. Мне тогда исполнилось десять. Отец был редким человеком из плоти и крови, которых мне довелось знать, во всяком случае, столько времени. Остальные приходили и вскоре уходили — обычно это были другие дети. И я не встречала в физическом мире человека, который бы дольше, чем папа, оставался вне Сети.

Я еще помнила связанные с ним ощущения: запах и то, как краснели его глаза, когда он не спал всю ночь, слушая старинную музыку или размышляя о чем-то. Виртуальные глаза никогда не краснеют, если только вы не делаете этого специально, а папа не любил подобного рода эффекты.

В отличие от матери. Внезапно она оказалась рядом с нами — легкая, несущаяся вперед волчица, похожая на Фрица, но только ослепительно белого цвета. Блеснули ее серебристые глаза. У Фрица глаза светились голубыми огоньками, и шкура у него золотисто-бурая с серыми щетинками над глазами, похожими на брови. Почему мать все время является в виде зверя? Почему она грузится во Фрица и отключает его, когда хочет привлечь к себе мое внимание? Я ведь не люблю этого, что ей прекрасно известно. Фриц тоже оставался рядом, он мчался неподалеку, однако она отключила его голос. Ну ее к черту!

Мать и папа секунду переговорили о чем-то между собой, отключившись от меня. Мне пришлось на мгновение остановиться и перевести дыхание. Фриц ткнулся носом в ладонь моей правой руки, виртуальная морда его казалась теплой и влажной. Я любила, когда он так делал. Сейчас он что-нибудь говорил бы мне, если бы она это позволила. Конечно, настоящие волки говорить не умеют, их трудно приручить и удержать в своей власти. Поэтому Фриц лучше любого подлинного волка.

Хотя мне уже двенадцать, существует много такого, чего я еще не умею делать в отведенных детям участках Сети, хотя Фриц постоянно пропускает меня все глубже и глубже. Там есть темные области, куда я не могу войти, запретные темы, о которых мне не дают информации, соблазны, которых я не способна испытать. Быть человеком из плоти и крови иногда неприятно и нередко унизительно.

Но ведь я живая, верно? И разве не такими должны быть люди? И волки?

Ладно, пусть. Я разговаривала с врачами-психологами и уверила их в том, что простила мать и папу за то, как они поступили со мной — ведь так сейчас делает практически каждый. Фулнетовскому врачу легко врать: он лопает все, если блюдо подавать с умом, а я не дура.

Мать сбросила волчье обличье — явно чтобы перейти к более важным делам — и обратилась в один лишь голос. Хорошо, что ее голос всегда остается одинаковым, хотя облик меняется.

— Лизбет, не волнуйся. Шаттл скоро спустится и заберет тебя. И оборудование тоже, если это удастся сделать.

Я вновь побежала.

— Может быть, кто-нибудь все-таки расскажет мне, что здесь происходит? Если это не слишком вас затруднит?

Папа и мать вновь обменялись импульсами информации, но не удостоили меня ответа.

Я уже почти достигла лагеря, состоявшего из кучи автоматического оборудования, занимавшегося самыми разнообразными делами: вращающейся станции, вспомогательной силовой установки, жилого блока для меня и разных дистилляционных установок, антенн, насосов, локаторов и так далее. Со всем этим железом и местным ответвлением Сети меня связывала батарея под правым легким, процессор в черепе и сеть сенсоров и антенн, раскинутая едва ли не по всему телу.

Иногда я чувствовала эту механику внутри себя. Живой металл, провода, паразитами-лианами пронзавшие мою плоть, особенно когда темно, особенно когда я лежала под звездами и глядела ввысь. Стараясь представить, что ждет меня там.

Люди — реальные и сетевые — обитают в рое поселений и компьютерных блоков, который в данный момент висит на орбите над планетой «саперов». С нами соединены и другие группы, иногда не очень надежно, с помощью потока данных, базирующегося на каких-то полуспинорных перепутанных парах, мультиплетных и электронных разом. Когда перемещается сам рой, он производит это с релятивистскими скоростями. Время для всех нас, живых и неживых, идет странным образом.

Земля, родина людей, волков и всех прочих рожденных ею существ, осталась далеко позади. Насколько далеко? Да кому это интересно! Во всяком случае, не мне.

Виртуальные люди плевать хотели на время.

Однажды я спросила у папочки, зачем людям вообще нужно жить в телесном облике. Чтобы произвести детей? Почему нельзя всем уйти в Сеть? Ведь на это потребуется всего одно поколение, и человечество будет в Сети.

Это было еще до того, как он ушел туда сам. Тогда мой вопрос поставил его в тупик. Дело закончилось тем, что он посулил мне хорошую взбучку.

После, осознав, что погорячился, он крепко прижал меня к себе и проговорил: «Дело в том, что Вселенная требует перемен. И есть ли лучший способ, нежели случайное смешение генетического материала?»

Потом он напился, насколько я помню.

На следующее утро я обнаружила его спящим на полу возле кушетки, а на другой день он ушел в Сеть. Ему как раз исполнилось двадцать пять. А мне было десять.

Иногда мне бывает жутко одиноко, несмотря на кучу народа в моей голове.

— Дело в плотине, — сказал он наконец, когда мы скатывались вниз с последнего песчаного пригорка. Спасибо, хоть какая-то информация. — В насыпи, что удерживает океан вдоль этого берега. Она была сооружена гигантской разновидностью паукообразных созданий, которые здесь повсюду, истинными инженерными гениями, учитывая то, что они не обладают подлинным разумом. Это коллективные животные, которыми управляет общий инстинкт.

— А те, которых я видела под плотиной, большие «саперы»… они были величиной с шаттл. Что они там делали?

Мать тут же вылезла с названием этих трудолюбивых животных, проводивших большую часть жизни в песчаных недрах планеты, занимаясь там своими собственными делами. Фриц, ретивый библиотекарь, подкинул мне любопытный фактик: некогда одна из разновидностей земных инженеров называлась саперами; это имя самым точным образом подходило усердным, похожим на жуков строителям. Но до сих пор мне случалось видеть только таких созданий, чей размер укладывался в диапазоне от моего пальца до крупного арбуза.

Папа молчал, но отнюдь не потому, что обрабатывал информацию; просто ему предстояло сообщить мне то, чего он не хотел говорить.

— Похоже, что потоп является частью репродуктивного цикла «саперов». Они строят плотину, чтобы отодвинуть океан — по нашим расчетам, на это уходит около пятидесяти лет, — а потом собираются вместе и выпускают воду на равнину.

— Значит, те, которых я видела в тени плотины, крушили ее. Чтобы вызвать потоп.

— Угу. И, кстати, эти «саперы» обречены. Они не могут жить на суше. Экзоскелет таких существ разрушится, и внутренние органы перестанут функционировать. Они жертвуют собой ради своей расы, вместе с тысячами других, которые трудятся со стороны океана.

— Но зачем? Такое поведение попросту бессмысленно.

— Не с их точки зрения. Речь ведь идет о воспроизведении рода. Кроме того, они наделены терпением. Еще им помогают низкая гравитация и периодические изменения приливных сил.

Она помолчала и спросила:

— И вы догадались об этом только сейчас? Зачем же понадобилось посылать меня вниз, если все это должно было вот-вот случиться?

— Мы не ожидали подобного так скоро, считалось, что у нас есть еще несколько месяцев.

— А что будет с остальными ребятами? — В этой экспедиции принимали участие шестеро детей, рассеянных по просторному региону: четыре мальчика и еще одна девочка.

— С ними все в порядке. Вода тех мест не достигнет.

— И кто же ошибся? — спросила я воинственным тоном.

— Нас подвели несколько расположенных в океане мониторов. Они покинули места, где им надлежало находиться, и оказались в таком положении, что их сигналы наложились. Создалось впечатление, что возле плотины — тишина. Летающий зонд зафиксировал происходящее всего двадцать минут назад, и мы немедленно бросились на помощь.

— Угу. — Я поглядела на небо, разыскивая спускающийся шаттл. И ничего не увидела.

Тут что-то холодное прикоснулось к моей ноге, а мгновение спустя я ощутила прикосновение мохнатого и теплого плеча Фрица. Хотя мне никогда не приходилось касаться настоящего волка или даже собаки, я знала: ощущения подлинные. Зверь уткнулся мне в колени, как тогда, когда я была совсем маленькой, а сам он — щенком. Я чуть не расплакалась.

А я-то считала себя взрослой, смелой и дерзкой.

Традиция требовала, чтобы никто, кроме тебя, не слышал голоса твоего друга-животного. Фриц принадлежал мне одной, и никто не знал меня лучше и не любил больше. Мать не должна была отключать его, как она сделала на пляже.

Впрочем, значение имело одно: управлявшая Фрицем программа была сосредоточена только на мне. Это гораздо больше, чем способен позволить себе любой из родителей.

— Беги, лентяйка, — рявкнул волк. — Ни меха, ни скорости! Я тебя перегоню! — Фриц запрыгал вокруг меня и бросился прыжками в лагерь, высоко, как флагом, размахивая хвостом.

Маленькой, помню, я все искала отпечатки его лап, упрямо старалась найти волоски, выпавшие из шкуры. Когда Фриц наблюдал за этими моими попытками, его хохот казался настолько реальным, что я просто не могла сомневаться в существовании моего друга.

Я побежала следом за ним на последний гребень и вниз по тропке, проложенной моими собственными ногами среди колючей травы и упругих растений, припадавших к просоленной почве. Повсюду — цвет печенья, лишь кое-где полоска веселой петрушечной зелени или желтое, как сыр, пятно. Не планета — большое блюдо с закуской.

Возможно, у меня еще оставалось время, чтобы прихватить кое-что из коллекции, которую я собрала за месяц пребывания здесь: маленькие круглые раковинки, кусочки сушеной коры, нанизанные на нитку (мне нравилось, как они гремели и крутились под прикосновением ветра), парные комплекты отливок клешней «саперов». Я пыталась приручать самых мелких из них, устраивая загончики из веток и глины, однако они умели только копать песок своими бронированными рыльцами и сучить лапками. Ветки они отодвигали в сторону и отправлялись своим путем — с безразличием роботов. В общем, я быстро забросила их.

— Фриц! Что там происходит? Плотина еще на месте?

— А как же! Иначе ты услыхала бы шум. Они считают, что плотина продержится еще какое-то время.

— Они считают… — Я закатила к небу глаза. — А попить чего-нибудь есть? Кока-кола?

— Конечно, есть. Только не прозевай шаттл, когда он опустится.

Электронное соединение позволяло родителям отключать меня от некоторых вещей, например, лакомств в холодильнике. Противно, конечно, но и я сама буду обращаться так же со своими детьми, когда они у меня появятся. Я намеревалась при первой же возможности завести четверых детей — друг за другом, чтобы они стали друзьями.

Размышляя на эту тему, я попивала шипучку и по возможности подслушивала. Мать и папочка сошлись ближе, чем когда бы то ни было, их головы (виртуальные) соприкасались. До меня почти ничего не доносилось.

— Фриц, покажи мне, как сейчас выглядит плотина, ладно? — У него наверняка было несколько возможностей подключиться к устройствам, пристально следившим за происходящим; в конце концов, сейчас это было самое интересное событие на планете. Однако он покачал головой и уткнулся носом в лапы, глядя на меня льдисто-голубыми глазами.

— Глупый пес, — укорила его я. Он вильнул хвостом и с пониманием моргнул. — Включай же! Я имею право видеть происходящее!

— Конечно, имеешь. Только я не намереваюсь позволять тебе этого, во всяком случае, сейчас. — Уши его встали торчком, а потом прижались к голове, будто он услышал нечто неприятное. Что бы это значило?

— Тогда расскажи, чем сейчас заняты мама и папа.

— Твоя мать пытается запрограммировать коридор спуска, пригодный для единственного шаттла, который может быстро оказаться на этой базе.

— Ох. — Баночка с шипучкой сделалась холодной и скользкой в моих ладонях.

Он по-собачьи улыбнулся, вывалив наружу большой розовый язык.

— Сама напросилась.

Мне захотелось чем-нибудь бросить в него. Но вместо этого я запустила пустую банку в стену жилого блока, выбежала наружу и беспомощно уставилась вверх.

— А что делает папа?

— Неважно, — ответил последовавший за мной Фриц. — Он занят и не может поговорить с тобой.

Мне осталось совсем немного до того возраста, когда можно заводить собственных детей, но даже Фриц обращается со мной, словно с ребенком! Мне опять захотелось расплакаться. Да я уже и в самом деле ревела. Я вбежала внутрь и принялась бросать на пол свои вещи, те, что хотела бы взять с собой.

Я искала в шкатулке браслет из раковин, когда Фриц вдруг ощетинился. Шерсть на его загривке встала дыбом, и он свирепо оскалился, хотя рядом никого не было.

— Ну, началось, — рявкнул он. А потом коротенько взвыл, показывая, что в данный момент обрабатывает сразу кучу данных. И тут я услыхала далекий гром. Воздух сделался другим, более плотным. Он стал похож на натянутую на барабан кожу, по которой только что лупили палочки.

Я замерла на месте, колени мои подогнулись.

— Где же шаттл? Ему уже пора быть на месте? Фриц!

Грохот приближался, басовитые пульсации его становились все громче. Выбежать наружу? И увидеть приближающуюся воду… Сколько времени она будет добираться до меня?

— Фриц! Сколько потребу…

Вмешалась мать.

— Шаттл уже в пути. На его отправку ушло больше времени, чем мы предполагали.

В голосе ее не звучало никаких эмоций, но чему, собственно, удивляться. Должно быть, ее не родили, а изготовили, а потом из этой машины выросла женщина, готовая оставить собственное тело при первой же разрешенной законом возможности.

— Что мне делать?

— Все в порядке, Лизбет, — сказала она, причем лицо ее то становилось ярче, то совсем блекло. — Все будет хорошо, просто… вот, дерьмо. Нет!

Затрещал статический разряд, а потом с мучительным воем пронесся короткий импульс цифровых данных. И тут включился папа.

Зубы мои уже стучали друг о друга. Я осталась одна на этой дурацкой планете и могла полагаться только на электронные сущности, более не являющиеся людьми.

Фриц подтолкнул меня к креслу коммуникационного устройства. Папа сказал:

— Садись, следуй моим указаниям, да поторапливайся.

— Но что…

— Молчи! Видишь зеленый кабель, выходящий из-за коммуникатора? Потяни за ближний к себе конец и отсоедини его от серебристого ящика со стержнями наверху. Только не коснись штырей!

— Хорошо, вынула. — Соединительный блок блестел в моей руке штырьками, огражденными специальной рамкой, и его нужно было подсоединить.

— Запусти руку в волосы, найди соответствующий разъем и сними с него щиток. Сделала? А теперь подсоедини кабель. Живо!

Пальцы мои тряслись. Закрыв глаза, я на ощупь совместила оба разъема — тот, что был на кабеле, и тот, что находился на моей голове с той поры, когда я начала помнить себя.

— Но…

— Делай!

Что мне оставалось? Из глаз текли слезы. В голове гудело — то ли вода, то ли моя жизнь, вытекающая по небольшому зеленому проводу.

— Нет! — завопила я. — Я еще не готова!

И тем не менее я соединила разъемы. Так или иначе, все равно умирать.

Мать, по крайней мере, пыталась привести за мной шаттл. Но как мог папа предложить мне такое?

Впрочем, разве у него был выбор?

После того как соединение произошло, места для гнева уже не осталось. Как и для страха, надежды и ненависти. Мое существование разделилось на две половинки: тогда и теперь.

Тогда ушло навсегда, запертое в теле, раздавленном в кашу тоннами воды и грязи.

Теперь продолжительности не имело, но оно продлится вечно.

Все, что я когда-то знала, думала или представляла, было стерто — словно движением мокрой тряпки, зажатой в руке гиганта; все это разлетелось в пыль, как хрустальная ваза, сброшенная на пол шаловливым псом. Блестящие осколки разлетались во всех направлениях — в э-пространстве нет гравитации, — кружа и вращаясь, унося по кусочкам все, что меня составляло. Каждый осколок нес в себе часть моей жизни, разбухающую, растущую, заполняющую огромный объем солипсического пространства (термин этот сам собой возник в моей голове, оказалось, теперь я знаю кучу вещей). Должно быть, так можно почувствовать себя богом, не имея малейшего представления о том, что есть Бог.

Расширяясь, я думала: как мог отец так долго противиться чудесному превращению? Какие оправдания находил он своим усилиям цепляться за эту примитивную физическую форму? Неужели он делал это ради меня?

Один из осколков привлек мое внимание, и, старательно приглядевшись, я увидела собственную смерть.

Я видела ее, паря над местом событий, видела бурлящую грязь, дергающиеся в ней конечности несчетных «саперов», видела живительную воду, затоплявшую иссушенную землю. Зрение мне дал один из дистанционных мониторов, следивших за происходившим. Понятно: мой богоподобный мозг устремился к интересующему его объекту и немедленно получил нужную информацию.

Я закрыла глаза.

Что это означало? Теперь у меня не было глаз, которые можно было бы закрыть. Однако вода и плотное облако грязной пены сразу исчезли, уступив место трепещущей темноте, и, охваченная ею, я почувствовала, как дергается взад и вперед мое тело, как вращает и кружит его поток, пока наконец каким-то образом не собрала свое «тело» в псевдоплотный комок.

Сжавшись, я беспомощно вращалась во мраке.

А потом я услышала звук. Едва слышный, далекий, сливающийся с отголосками. Фриц! Это лаял Фриц, и сердце мое — а точнее, его аналог — возликовало. Но лай становился тише. Он рассыпался на все более мелкие и мелкие осколки, исчезавшие, как подхваченные ветром пушинки.

— Фриц! Фрицци! — позвала я, не успев подумать, не сумев даже задаться вопросом, как может позвать развоплощенный ум. Голос моего волка смолк. — Нет! Фриц… я здесь!

Он исчез.

И в этот момент я почувствовала такую беспомощность, такое одиночество и даже пожалела, что не погибла в этом потопе.

Когда я наконец открыла глаза, мать и папа были рядом, они высились надо мной, и лица их искажали тревога и страх. На какое-то мгновение показалось, что мне снова четыре года и в голове моей вот-вот обнаружится игривый и добрый волчонок.

Но это было не так. Я оказалась в Сети. Стала взрослой.

А Фриц исчез.

Я как будто лежала на постели, а вокруг деловито и привычно жужжала комната — позванивали мониторы, переговаривались далекие голоса, тихо шелестел подгоняемый вентиляторами воздух.

В этот момент я ощущала себя так, словно в моем черепе покопалась целая куча людей, и, прежде чем прикрыть его крышкой, они расположили все обнаруженное в более логичном порядке. Только при этом даже не подумали проверить, не сломали ли чего-нибудь внутри моей головы и не потеряли ли что-то важное.

Папа шагнул ко мне, протягивая руки для объятий, но я отвернулась. Руки его упали, и я ощутила прилив горькой, смешанной с любовью печали.

Мать стояла, скрестив руки на груди, такая же холодная и деловитая, как всегда… только теперь она не была образом, присутствующим в моем мозгу, она стала абсолютно реальной. А точнее сказать, более реальной, чем сама реальность.

— Так вот как у вас здесь… — выговорила я.

Мать чуть улыбнулась.

— Да. Приветствую тебя в стране взрослых.

— Спасибо. Ну… ну и когда придут… гости на вечеринку? — Мои патетические старания сохранить бодрость духа превращались в припадок истерики. Дыхание спазмами вырывалось из груди, мне было жарко, и, честное слово, у меня опять потекло из носа. Невероятно. А потом меня вдруг бросило в смех — столь же припадочный, как недавние слезы.

— Что происходит? Почему я так себя веду?

Мать присела на краешек моей кровати, которая чуть прогнулась под ее… весом.

— Просто обратная связь, — пояснила она. — Все пройдет после периода привыкания. Система учится узнавать тебя, у нее не было необходимого для этого времени. Обстоятельства сложились… странно.

— Не стану спорить, — выдохнула я, ощущая, как вздымается грудь. По рукам и ногам побежали мурашки, и вдруг я почувствовала, что замерзаю.

— Потерпи немного. И увидишь: все будет в порядке. — Она оглянулась на папу, который стоял за ее спиной, забытый и несчастный, словно побитая собака. Я еще не хотела встречи с ним, несмотря на то, что он совершил истинное чудо, успев на скорую руку подсоединить меня к Сети и переправить созданным им маршрутом. И новичок оказался способен на такое. Невероятно!

И все же он отобрал у меня мою жизнь, настоящую, ту, в которой я собиралась завести четверых ребятишек и уйти в Сеть только тогда, когда мне исполнится тридцать и все дети станут взрослыми. Я мечтала об этом. Я даже выбрала мальчика, за которого пошла бы замуж, хотя, к счастью, ничего еще не сказала ему об этом.

Решив, что уже достаточно овладела собой, я спросила:

— А как Фриц?

Родители переглянулись. Черт, опять занялись своим любимым делом — переговорами за моей спиной. Для них я по-прежнему ребенок!

Я спустила ноги с постели и встала. Поглядев вниз, я заметила, что ноги не касаются пола. Это было тут же отмечено, и пол сам поднялся им навстречу.

— Фриц… — Папа провел ладонью по лицу. — Я не сумел вытянуть Фрица…

Голос его был полон сочувствия. Спецэффект, напомнила я себе, всего лишь спецэффект.

— Его образ так глубоко засел в твоем материальном мозгу, что нам не удалось сохранить его. Каждый аналоговый домашний зверь так привязывается к собственному владельцу, что становится уникальным существом и занимает уйму места. За время, которым я располагал, необходимые файлы по Фрицу просто нельзя было подготовить. Прости меня. — Отец как будто бы и впрямь сожалел о случившемся.

Я попыталась позвать Фрица, зажмурив глаза и представив себе, что уши мои выросли до размера тарелки радиотелескопа, способного обнаружить булавку на другой стороне галактики.

Но мои сетевые уши слышали только негромкий шум, подобный тому, что иногда доносится из морской раковины, и я поняла: Фрица больше нет. Та доля моего мозга, куда вмещался мой друг, сделалась частью слоя органического удобрения, раскинувшегося на месте прежнего лагеря. Он умер, а я нет.

Тут малая часть моего разума уловила идею и со всей открывшейся теперь для меня скоростью приступила к ее воплощению. Я оставила белую комнату вместе с папой и матерью. Я не хотела видеть их — ни того, ни другого.

Время шло. Никого, по всей видимости, не смущало, что я не занята никаким полезным делом. Никчемная и унылая компьютерная программа: чистый восторг.

Впрочем, я училась. Училась разному: тому, что причин рождать детей более не существует, что незачем держаться за физическую жизнь. В конце концов, смерти нет. Если забыть о таких искусственных созданиях, как Фриц. Но гены упорны и настойчивы. Плодись! Размножайся! Изменяйся! Каким бы путем мы ни шли, повеление это властвует над нашими душами.

Утрата моего тела со всей его уникальной генетической информацией несколько укоротила время существования нашей передвижной сетевой цивилизации и лишила ее доли богатства.

Но мне все равно. Я тосковала по теплому прикосновению мохнатого теплого бока Фрица и по тем его словам, которые мог бы сказать мне только папа, если бы он был способен на это.

Наконец я вошла в состав бригады, изучавшей мир, на котором погибло мое тело, и решила вернуться туда через пятьдесят лет, чтобы проследить за новым потопом. Или через сотню лет, или через сто пятьдесят.

Теперь я работаю вместе с матерью. Как это ни удивительно, мы отлично ладим. Выходит, что ее образ мышления сходен с моим. А папа? Ну, нельзя же вечно обожать его, правда? Только боль утраты все равно саднит.

Когда настало для этого время, я обратилась к той крохотной части моего мозга, которая занималась сбором воспоминаний, выискивая их, как следы лап на песке, как волоски из нелиняющей шкуры, и собрала все мелочи, которые помнила о Фрице.

А потом я собрала их воедино и загрузила в волчонка. Нет, имя его не. Фриц. Но он похож на него, когда скачет вокруг меня. Люди привыкли видеть нас вместе. Только он, так сказать, пошел сам в себя — смышленый, ехидный, любящий и мокроносый.

Фриц гордился бы им.

Перевел с английского Юрий СОКОЛОВ

«ПРОШУ РАССМОТРЕТЬ…»

В большинстве писем, которые приходят в редакцию от начинающих фантастов, мы встречаем одни и те же вопросы: как молодому автору пробиться к издателям, с чего начинается общение автора и издателя? На открытом «круглом столе», проведенном в рамках конвента фантастики «Роскон», некоторые ответы были даны. В апрельском номере журнала мы пообещали читателям, что опубликуем фрагменты этой встречи, и сегодня выполняем свое обещание.

Дмитрий Байкалов («Если», ведущий): Насколько эффективно наши издатели работают с молодыми авторами, как это происходит?

Василий Мельник («ЭКСМО»): Мы с большим удовольствием работаем с молодежью. Тем более, что сейчас запускаем несколько новых серий, а их надо чем-то наполнять. Из самотека мы довольно часто выбираем хорошие вещи. Но издавать предпочитаем работы, так сказать, форматные, располагающиеся в традиционных рамках жанра — «чистая» НФ, «чистая» фэнтези и т. д. Современный читатель побаивается экспериментов.

Обычно мы печатаем рукописи объемом от пятнадцати авторских листов до двадцати восьми. Напомню, что авторский лист — это сорок тысяч знаков с пробелами.

Николай Науменко («АСТ»): Работаем обычным порядком: читаем самотек, которого все больше и больше, из самотека что-то отбирается и переходит в постоянный режим, тогда начинается более плотная работа с автором. А успех… Писать нужно больше. Работать. Здесь рецептов новых не изобрели. Часто приходится слышать что-нибудь вроде: «Вы ведь Лукьяненко раскручивали, вот и меня бы так». И никто не вспоминает о том, что Сергей в течение трех-четырех лет в поте лица по две-три книги в год писал, как станок. Он раскручивал себя сам. У многих молодых авторов вполне понятное желание, написав одну книжку, сразу прыгнуть в высшую лигу и остаться там, почивать на лаврах… Но чудес не бывает. Работать, работать и работать.

Д. Байкалов: Донецкое издательство «Сталкер» в 2002 году совместно с «АСТ» достаточно активно продвигало дебютантов на рынок.

Глеб Гусаков («Сталкер»): Действительно, наша покет-серия «Библиотека фантастики «Сталкер» ориентирована как раз на молодых, нераскрученных фантастов или на тех авторов, кого мы считаем незаслуженно забытыми. Мы прочитываем абсолютно весь самотек и считаем необходимым издавать именно молодых фантастов, которые пишут достаточно грамотно и нестандартно мыслят.

К сожалению, оформление наших книг почти не отличается от АСТовских, это сбивает с толку покупателей… Но сейчас ведется разработка оригинального дизайна серии.

Д. Байкалов: Издательство «Вече» приступило к изданию фантастики лишь год-полтора назад. Но уже в прошлом году они выпустили более 50 книг наших авторов, среди которых и «герои прошлых десятилетий», и дебютанты.

Виталий Пищенко («Вече»): На сегодняшний день «Вече» выпускает пять фантастических серий, еще две планируем запустить в течение года. Таким образом, наш спектр практически закрывает все, что может быть сегодня в российской фантастике, включая подростковую. Пренебрегаем пока чистыми боевиками, опасаемся и «философской» НФ, слишком заумной. Но все, что вполне прилично, стараемся издавать. Правда, за прошедший год из самотека мы не приняли ничего. Дебютанты были, но их приводили люди, вкусам которых мы доверяем. Иначе говоря, эти авторы до нас уже прошли «первичный отбор».

Все рукописи мы рецензируем, но в течение трех-четырех месяцев — быстрее не получается. Существуют всего две причины, по которым мы отклоняем ту или иную рукопись. Первая — это когда автор не владеет языком. Часто возникает ощущение, что человек впервые пытается писать, а сел сразу за роман! И получается у него жалкая, беспомощная тягомотина. А вот вторая причина — это беда вообще всей нашей фантастики, просто у «молодежи» она наиболее явно проявляется. Я имею в виду отсутствие свежих идей. Авторы умеют создать мир, умеют придумать героя, но потом этот герой начинает заниматься чем угодно, кроме того, что должен делать по логике самого произведения.

Коллективные сборники мы не издаем, только авторские книги. Объем от восемнадцати до двадцати пяти авторских листов. Но это совсем не обязательно роман, авторские сборники мы тоже выпускаем.

Николай Ютанов («Terra Fantastica»): «TF» с 1995 года является пекиджинговым издательством, которое готовит книжные проекты, но самостоятельно книг не выпускает. Мы работаем с тремя крупными издательствами — «ЭКСМО», «АСТ» и «Азбука». Но с нашими молодыми авторами работают только последние два. Соответственно, рукописи, которые к нам приходят, мы после предварительного прочтения и отсева перенаправляем с рекомендациями в эти издательства. Однако так же, как и в случае с «Вече», нам мало что удается выудить из самотека, хотя все рукописи добросовестно читаются и рецензируются внутренними рецензентами. В некоторых случаях предполагались доработки, но потом мы вынуждены были отказываться. Тем не менее мы готовим НФ-проект и заинтересованы в сотрудничестве с молодыми авторами, которые согласны творить в рамках единой разработки, посвященной космической фантастике.

Дмитрий Янковский («Олма-Пресс»): Недавно наше издательство рискнуло вновь попытать счастья на рынке фантастики. Фантастику оно издавало и раньше, но эксперимент оказался не слишком удачным. Сейчас мы запускаем две серии для русскоязычных авторов: одна ориентирована на НФ со всеми поджанрами, другая — на фэнтези. Последняя также предполагает широкий жанровый диапазон — это и традиционная героическая фэнтези, и историко-фэнтезийный роман, и так называемая «славянская фэнтези».

Что касается фантастики, то формат этой серии родствен «Абсолютному оружию» издательства «ЭКСМО», но отбор рукописей будет не столь жестким, как в «ЭКСМО», мы готовы пойти на риск и издать роман, отклоняющийся от канонов жанра (формата). И все-таки мы не можем рисковать в самом начале пути, поэтому молодых авторов на стартовую площадку пока не выпустим. У нас имеется готовый пакет фантастов проверенных. Они и станут «первопроходцами», за которыми, надеюсь, потянутся и дебютанты. Тем более, что самотек мы уже начали рассматривать, отделяя зерна от плевел.

Дмитрий Володихин («Аванта+», «Мануфактура»): «Аванта» выпускает «Антологию мировой фантастики», но в данном случае издательство принимает предложения пока только от мастеров, авторов уже состоявшихся.

«Мануфактура» — сравнительно молодое и небольшое издательство, выпускающее один-два сборника в год — это номерной альманах «Сакральная фантастика».

Должен честно предупредить: в отличие от крупных издательств, у нас самые отвратительные гонорарные условия — никакого финансового поощрения, расплачиваемся авторскими экземплярами. Но зато мы можем позволить себе публиковать, что называется, неформатные тексты, то есть произведения, которые не укладываются в четкие жанровые рамки.

Д. Байкалов: Традиционный путь в литературу лежит через рассказ и короткую повесть. У нас же начинающий автор нередко дебютирует романом. Что думают по этому поводу господа издатели?

Н. Науменко: Короткая проза — это очень трудный жанр. Не всякий осилит. Романы писать куда проще. Вот молодежь (как и не молодежь) и пишет эпопеи-сериалы. Рассказчиков же, по большому счету, раз-два и обчелся. Не могу вспомнить яркого рассказчика-дебютанта за последние годы.

Г. Гусаков: Мы уже собрали три сборника рассказов, которые должны скоро появиться.

В. Пищенко: «Вече» не собирается пока выпускать коллективные сборники. С уважением отношусь к энтузиазму и подвижничеству Николая Науменко, взявшегося возродить ежегодник «Фантастика». И, честно говоря, душевно ему сочувствую… Люди разучились работать в коротком жанре. Силенок не хватает, зато с избытком амбиций. Поэтому я пока воздержусь от столь рискованного шага, каковым является составление коллективного сборника. Возможно, время пройдет, и ситуация изменится, но сейчас, мне кажется, она очень тяжелая.

Г. Гусаков: Но ведь необязательно делать коллективные сборники. Да, здесь большой риск. Но авторские сборники мне кажутся вполне перспективным начинанием.

В. Пищенко: Смотря какой автор. Мы выпустили сборник короткой прозы Андрея Саломатова. Но ведь это признанный мастер рассказа. А вот наберется ли достойных рассказов для самостоятельного сборника у молодого фантаста, необкатанного, не успевшего толком отточить свое литературное мастерство?

Д. Янковский: «Олма-Пресс» тоже в ближайшее время не планирует выпускать сборники. Ни авторские, ни коллективные. Как раз по той же причине, что высказал Виталий Пищенко.

Д. Володихин: Издательство «Мануфактура» принимает и рассказы, и повести. Мне кажется, что если рассказы еще есть где публиковать, то вот повесть — это действительно проблема. Мы стараемся по мере сил популяризировать именно среднюю форму.

В. Мельник: «ЭКСМО» выпускает только авторские сборники. Как правило — уже известных писателей. В нашей практике не принято дебютировать сборником — эту честь надо заслужить. Правда, сейчас мы готовим несколько тематических сборников, но их содержание составят опять же рассказы «проверенных» фантастов.

Что же касается начинающих авторов, пробующих себя в жанре рассказа, то для них хорошим трамплином могут стать журналы, у нас ведь их уже четыре. Как верно сказал Николай Науменко, главное — работать.

Материал подготовила Светлана ПРОКОПЧИК

Вл. Гаков

СКОЛЬКО БУДЕТ ДВАЖДЫ ДВА?

Благодаря этому писателю 1984 год еще до своего наступления стал легендой. Его прихода даже интеллигентные люди, не верившие в дурной глаз и пророчества, ожидали с трепетом. Так страшно стало, что сбудется… В 2003 году человеку, «напугавшему мир», исполнилось бы 100 лет.

Кажется, только в СССР никакой паники не наблюдалось. Тихо катился к закату «застой», и даже самые отчаянные оптимисты не верили, что следующий после оруэлловского год также войдет в историю. И что не за горами публикация на русском языке самого романа, долгое время открывавшего все проскрипционные списки.

Но что творилось на Западе, где книга английского писателя бесповоротно причислена к классике XX века! Симпозиумы и конференции, «круглые столы» и спецномера научных, литературных, публицистических и Бог знает каких еще журналов, новая экранизация романа и участившиеся ссылки на роковую дату в речах политических деятелей…

Что ж, на фоне многих страшных сказок о будущем, сочиненных на заре XX века, эта, рожденная в его полдень, просто вне конкуренции. Так всех перепугать!

Только один пример. «Вот мы живем в этом самом Лондоне 1984 года, и где же все описанное Оруэллом? Ни трупов на улицах, ни дрожащих от холода и страха толп в одинаковых синих комбинезонах, толп, постоянно окрикиваемых, одергиваемых и подстегиваемых вездесущим оком и стальным голосом телескринов… Нас что — ежедневно собирают на общие пятиминутки ненависти, бросают в застенки минилюба? Наши девушки носят пояса Антисексуальной Лиги, а любовь между мужем и женой запретна, как государственное преступление? Да, мы не изжили еще ненависть, ложь, лицемерие; но кто помнит времена, когда всего этого не было? При чем же здесь будущее, и почему этого автора считают пророком? А романом его зачитываются даже те, кто вообще редко заглядывает в книги».

Эту взволнованную тираду произнес авторитетный историк Уоррен Уэйгар в журнале «The Futurist».

Неудивительно, что среди разливанного моря книг об Оруэлле — практически ни одной чисто литературоведческой: разбор произведений обязательно связан с обстоятельствами жизни писателя. Да и как пройти мимо такой жизни — она сама читается как хорошо сделанный роман!

Эрик Артур Блэйр родился в 1903 году далеко от Англии, в Бенгалии. Родители принадлежали к высшему классу лишь генеалогически; будущий писатель с горечью вспоминал, как отец пытался оставаться джентльменом на 400 долларов в год…

Лейтмотивом через всю его жизнь проходит борьба. Поединок с социальной несправедливостью и с собственными убеждениями (он обладал редким мужеством «поступаться принципами», когда приходило понимание их ложности или негодности, но ни разу — ради выгоды), с обстоятельствами и мнением окружающих.

После окончания самого престижного из английских колледжей, Итонского, тогда еще Эрик Блэйр совершает свой первый шокирующий поступок: на пять лет отправляется в Бирму служить полицейским! Почти демонстративная выходка, бунт — по меркам страны Океании, которую еще предстоит выдумать писателю Оруэллу. Однако здесь нечто большее, чем мальчишество: юноше захотелось «попробовать на своих плечах гражданскую ответственность», и не в какой-нибудь не слишком утомительной форме, а исключительно «в самой неприятной и презираемой обществом».

Впрочем, личное знакомство с тюрьмой, как мы сейчас понимаем, оказало благотворное воздействие на будущего автора «1984»: «Я всегда входил в тюрьму с сознанием, что мое место не вне, а внутри нее. Я только один раз видел смертную казнь, и судья, приговаривающий к смерти по закону, показался мне нравственно хуже нарушающего закон преступника…»

С детства он тяжело болел — недуг не отпустил до самой смерти, наступившей так рано. Изначальная обреченность обязательно должна была сказаться на творчестве; сам он как-то горько обронил, что здоровым никогда бы не написал своих лучших — отчаянномрачных — книг. Достаточно представить себе: человек с двадцати лет привыкает к тому, что может не пережить очередную весну, — тогда совсем другими глазами читаешь его романы. Не потому ли все они без исключения начинаются ранней весной?

Однако характера Оруэллу было не занимать. Никогда он не искал для себя какого-то щадящего режима: работал на износ в Лондоне и Париже, голодал и нуждался большую часть жизни, умудрившись при этом сохранить поистине аристократическую брезгливость.

В довершение ко всему ему была присуща чисто интеллигентская — безо всякой позы — жертвенность. Стоило представиться случаю, и журналист Джордж Оруэлл отправился воевать в Испанию (псевдоним и родился в 1933 году, а в конце жизни Оруэлл сам, кажется, забыл о некоем Эрике Блэйре). В нем давно вызревала зависть к писателям прошлого, которым «случалось нарушать законы, бросать бомбы, участвовать в уличной перестрелке, сидеть в тюрьме или лагере, переходить границу с чужим паспортом».

В этом высказывании весь Ору-элл. Убежденный пацифист, он сражался в Испании. Был там тяжело ранен в горло и выжил почти чудом… Та война его серьезно надломила: как он писал, «остановилась жизнь». Это верно лишь отчасти. Закончилась жизнь журналиста и социалиста, наблюдавшего не только зверства франкистов, но и не менее кровавые «подвиги» сталинских бойцов невидимого фронта и следовавшего в кильватере руководства Испанской компартии. Новая жизнь — писателя и пророка — началась также в Испании.

Ненавидя всей душою политику («политика была для него бешеной собакой, с которой нельзя спускать глаз, иначе она вцепится вам в горло», — пишет один из его биографов) и особенно пропаганду, он во время второй мировой войны работал политическим комментатором Би-Би-Си. Хотя, не будь этого уникального личного опыта, мы бы, возможно, никогда не прочли его блестящей публицистики и «1984».

Наконец, будучи социалистом, он умудрился перессориться со всеми английскими «левыми». Для Оруэлла социализм был своего рода озарением, спасительной верой в братство людей, объединенных коллективной собственностью и общими интересами. Удивительный выбор для страстного защитника индивидуальности, вступившего в свое время в левоанархическую фракцию Независимой лейбористской партии.

Впрочем, ничего странного, стоит только внимательнее присмотреться к тому, что именно Оруэлл называл «социализмом»: «Я знаю на собственном опыте, что такое нищета, что значит быть изгоем. Это только усилило мою природную ненависть к господству, а Бирма раскрыла мне глаза на природу империализма. Но всего этого было еще недостаточно для того, чтобы выбрать для себя политические ориентиры. Испанская война и другие события 1936–1937 годов перевернули меня, и отныне я знал, на чем стою. Каждая строчка мною написанного, начиная с 1936 года, прямо или косвенно направлена против тоталитаризма и в защиту демократического социализма, как я его понимал».

Как он его понимал… Стадное чувство, казарменное «делай, как я» были противны его натуре. А потому и социализмом его символ веры можно назвать лишь с оговорками. В публицистической книге «Во чреве кита» Оруэлл признавался, как его изрядно испугала «лейбористская проповедь социализма, в которой не сказано прямо и четко, что главная его цель — справедливость и свобода». В другой раз с его губ сорвалось: «Отрицать социализм из-за недостойного поведения социалистов столь же абсурдно, как отказывать себе в поездках по железной дороге из-за дурных кондукторов».

Словом, это был его собственный, глубоко выстраданный, не замутненный политической демагогией «первичный социализм»…

Вся биография его зафиксирована до последних деталей в десятках книг. Но их бы не было столько, не успей он буквально вырвать у смерти, наступавшей на пятки, свой главный труд — роман «1984». История его создания также расписана в подробностях.

До конца 1930-х годов Оруэлл, хотя и с оговорками, но верил в материальный прогресс как в цель общественного развития; он и становление фашистской диктатуры поначалу объяснял лишь нищетой и разорением побежденной Германии. Однако в преддверии мировой войны, и особенно после того, как она началась, все здание веры Оруэлла дало трещину. А тут еще Испания, разочарование во вчерашних соратниках… Как писал его биограф, он «не сменил идеалов, но потерял веру в их осуществимость».

Его взгляды в эти годы сложны и путаны, под стать питающей их действительности. Что-то зреет в нем, какие-то глобальные обобщения; в этой идейной сумятице зачат плод, который даст в результате «1984».

Ну а все-таки с чего началось — может быть, с книги Дж. Бернхэма «Революция управляющих»? В ней устанавливалось тождество капитализма и социализма и предсказывалось появление единой мировой системы государственного капитализма, при которой индивид окажется растворен в массе государственной машины, а абстрактные свободы успешно заменит планирование. Прочитав Бернхэма, Оруэлл был потрясен. Он уже думал об этом — но как-то расплывчато, в смутных образах являлись ему картины будущего рационального «рая». А тут — словно математическая формула, чеканная ясность! После прочтения и осмысления книги Бернхэма оставалось лишь написать свою собственную.

Но Оруэлл собирался писать ее не для специалистов, не для интеллектуальной элиты, а для масс! Как-то перед самой войной он проговорился, что умер бы от счастья, если бы судьба даровала ему создать что-нибудь вроде «Хижины дяди Тома». «Критерий литературы, — делал он свой еретический в глазах коллег-интеллектуалов вывод, — выживаемость во времени, а последняя — лишь показатель мнения большинства». Никто не рискнет назвать его «1984» массовой литературой, не обвинит в потакании низменным вкусам публики, однако это одна из самых читаемых книг столетия.

А все потому, писал один из биографов, что, «в отличие от дипломированных специалистов и академических снобов, он умел видеть очевидное; в отличие от лукавых политиканов и тенденциозных интеллектуалов, он не боялся говорить то, что видел; и в отличие от большинства политологов и социологов, он мог высказать это на ясном английском языке».

Как это ни парадоксально, «1984» написан писателем-реалистом. Талантливым журналистом, хорошо знавшим быт лондонцев военных лет. Скудный рацион, малые «переселения народов» из городов в сельские районы и обратно, отсутствие бытовых удобств, к которым привыкли в мирной жизни, запущенные дома, плакаты на стенах «Гитлер слышит тебя»… Чуть-чуть отретушировать — и перед нами мир 1984-го. Кстати, постановщик последней киноверсии, английский режиссер Майкл Редфорд мало того что снял картину точно в «тот же» год, но и местом съемок выбрал аккуратно указанные в романе районы Лондона.

Мало кто из литераторов XX века смог так пронзительно выразить живительный, изначальный импульс человека к свободе.

Среди множества открытий Джорджа Оруэлла самое, вероятно, ценное — это особая философия тоталитарного строя: двоемыслие. А также ее лингвистическое оформление — новояз. Без них царство диктатуры неминуемо рухнуло бы; подкрепленное ими, оно завораживает жутью несокрушимости.

Науку двоемыслия будущий писатель познал уже в школе. В специфической английской приготовительной школе, где и по сей день розга представляет последний аргумент учителя.

Двоемыслие — это, конечно, самая страшная из его находок.

Оно срабатывает лучше лагерей и застенков, ибо в них несогласные быстро или медленно уничтожаются, а «двоемыслящие» искренне верят в Большого Брата, в любую реальность, какая на данный момент удовлетворяет идеологов.

Одна из наиболее памятных сцен романа — допрос, во время которого садист и властолюбец О’Брайен отечески обучает жертву тонкостям двоемыслия: от той требуется не подтвердить под пыткой, а понять, прочувствовать всей душою, что дважды два — столько, сколько нужно.

Однако именно порочный круг двоемыслия позволил герою прийти к главному выводу этой книги. Что такое свобода в мире-застенке, где сама реальность давно и безнадежно фальсифицирована, а «нетипичный» бунт одиночки подавляется легко и даже с каким-то особым сладострастием? Отвечая предшественникам — Дикарю Хаксли, Д-503 Замятина — автор устами героя четко формулирует: «Свобода — это возможность сказать, что дважды два — четыре. Если дозволено это, все остальное отсюда следует».

Даже в совершенном апофеозе насилия, когда и страдать за правду бессмысленно, потому что объективной реальности, Истории нет (они ежедневно корректируются в министерстве правды), даже если восставать против Партии нелепо (потому что все состоят в Партии), даже тогда остается хотя бы здравый смысл. «Дважды два» свободы.

Когда отказываются от здравого смысла, тогда все, конец…

Еще в Испании мысль о мире, в котором «дважды два будет столько, сколько скажет вождь», показалась Оруэллу «страшнее бомбы и пули». На заре эпохи массовых коммуникаций и всесилья информации будущего автора новояза испугала тирания слова, окончательное и неограниченное всевластие Ее Величества Лжи.

Действие всегда рождает противодействие; эта Ньютонова механика, приложимая к законам общества, оставалась последним островком надежды даже в самых мрачных антиутопиях. И Д-503, и Дикарь индивидуально потерпели поражение — но после их отчаянных попыток взорвать антиутопию, она сама уже не производит впечатлений монолита. Ясен по крайней мере путь ее разрушения.

У Оруэлла — иное. Он первым в литературе построил конструкцию логически совершенную. И оттого столь пугающую. Его иллюзорный мир даже в принципе сокрушить невозможно, поскольку заключена сделка соучастия, когда тиран и его жертва практические союзники. Двоемыслие — не только навязанная сверху идеология, это ведь и малодушие тех, кому действительно легче жить с «двумя правдами» одновременно. Сделка поистине дьявольская, потому что она соблазнительна для жертвы. Ведь и новояз можно трактовать как почти выстраданную религиозную мечту об абсолютном языке, на котором невозможно лгать. Но, как и все подобные проявления трусости ума, эта попытка снять с себя ответственность в итоге оборачивается лишь новой клеткой.

Они сами этого подсознательно желали… Ясности, простоты, мудрых вождей и полной безответственности. Так вместе, сообща и построили желанную Утопию, которую теперь уже не взорвать решительно ничем. Разве что — здравым смыслом. Дважды два — четыре, и всё тут! Последний гарант свободы и достоинства… но хватит ли его?

Последние годы писатель работал как исступленный. Роман «1984» часто называют его завещанием, хотя Оруэлл определенно рассчитывал прожить еще несколько лет. Завещанием книгу сделал досадный случай.

Под конец жизни всегда больной и вечно нуждавшийся писатель смог скопить денег на покупку дома — в сущей глухомани, на продуваемом всеми морскими ветрами островке. Он писал там безвылазно, в сырости, на пределе сил. Да еще пришлось самому перепечатать роман, так как оказалось невозможно найти машинистку, согласную работать в таких условиях. Он торопился — а кровь уже шла горлом, его лихорадило, и только самый отчаянный оптимист был в состоянии поверить, что эту гонку со смертью можно выиграть.

Может быть, интуитивно он все-таки понимал, что рождается в этой горе переписанных и уже отпечатанных листков бумаги. И собирал последние силы, которые были на исходе.

После выхода в свет книги Оруэлл прож: ил только полгода. Но все равно успел: отныне над ним не властна была и смерть. Начиналась новая жизнь — его книги.

Но и им, как и автору, не давали покоя.

Близкий друг Оруэлла и его биограф Ричард Рис вспоминал: «Я был в Канаде, в литературном собрании… вдруг вошел кто-то и сказал только два слова: «Умер Оруэлл». И в наступившем молчании меня пронзило ощущение, что с нынешнего мгновения этот непритязательный, добрый и яростный человек станет одним из самых властных мифов XX века».

Биограф не ошибся. Не было в прошлом столетии другой такой противоречивой фигуры, одинаково непонятой своими и чужими. Он всю жизн ь искал своих — но и в загробном мире преследует его их проклятие. А чужие, против кого и направлен пафос книги, радостно схватились за нее как за решающий аргумент в схватке с теми, которых писатель считал соратниками.

Борьба за Оруэлла разгорелась сразу после его смерти. Было бы ошибкой думать, что идейные ярлыки навешивали роману только у нас. Как раз в советской литературной критике и публицистике книге уделили минимальное внимание: вызывать к ней излишний интерес категорически не желали. А вот на Западе — там вокруг «1984» только пух и перья летели!

В штыки приняли роман левые силы, особенно досталось Оруэллу от ультралевых. Известный последователь Троцкого и автор биографии о нем Исаак Дойчер именно на «1984» взваливает всю ответственность за подъем антикоммунистической волны в общественном настроении. Правые, наоборот, буквально молятся на роман, в котором видят решающий бастион, прикрывший Западную Европу от коммунизма.

Но вот странно: в этом ряду стоит свидетельство самого автора романа, ответившего отказом на предложение войти в консервативную «Лигу за европейскую свободу»: «Я не могу связывать себя с консерваторами, которые собираются защищать демократию в Европе, но закрывают глаза на английский империализм… Я левый и могу работать только с левыми, несмотря на (или, вероятно, вопреки) свою ненависть к тоталитаризму».

И если б только одно такое свидетельство…

Нет, поистине он был невыносим! Досаждал своим обличитель-ством и правым, и левым, и радикалам, и консерваторам, так как в равной степени ненавидел политиканство и демагогию любой масти.

Мы иногда задираем нос: мол, только в русском языке есть слово «интеллигенция». Действительно, даже фундаментальный словарь английского языка дает следующее значение слово intelligentsia: «русские интеллектуалы, обычно стоявшие в оппозиции к правительству». Но наша национальная гордость не может быть уязвлена признанием, что истинных (в российском понимании) интеллигентов рождала не только Россия.

Почему-то мне кажется, что нужно внимательнее присмотреться в этом смысле к личности Джорджа Оруэлла. Всегда один, в своих идеях и принципах он остался примером человека, противостоящего какому бы то ни было подавлению большинством. Было ему присуще и чувство личной ответственности за свои действия и «за весь мир», однако он понимал ее лишь как бремя моральное и инстинктивно сторонился слишком ретивых и не отягощенных соображениями нравственности «практиков». Когда подсказывала совесть, сам ввязывался в драку, был храбр на войне, но фанатичного, лишенного сомнений бойца и патриота из него не получилось. Как ни старались… Он всегда оставался добровольцем, а не «кадровым военным».

Биографы отмечали в этом больном, издерганном человеке исключительную «способность сопротивляться стереотипам и бесстрашие не иметь единомышленников». Не желавший и, видимо, органически не способный ходить в шеренге, Оруэлл до конца остался верен не идее, не партии, не друзьям даже, а лишь собственной совести.

Одним словом, интеллигент. И не случайно автор биографии Оруэлла Алекс Звердлинг не мог найти этой личности аналога во всей западноевропейской литературе. Зато легко отыскал в русской — Антон Чехов…

А теперь вернемся в роковой год — реальный 1984-й. Ну что ж, прошел он (да и выбран автором был совершенно произвольно: «перевертыш» 1948 года, когда создавался роман), и ничего страшного как будто не случилось. Но, может быть, благодарить за это нужно как раз писателя?

«Роман изменил наше восприятие времени, — писал в преддверии даты один западный критик, — и неизбежно изменилось наше осознание реальности. Нас охватил такой неподдельный страх, что было уже не до будущего. Мы смертельно перепугались за сегодняшний день. И этот ужас определил мысль, чувство и поведение жителя Англии настолько, что изменил в каком-то смысле движение самой истории. В сознании людей фантастический 1984 год заменил собою реальный».

Иногда важно не собственно пророчество, но предупреждение, тревожная весть. «Будущему или прошлому — времени, когда мысль свободна, люди отличаются друг от друга и живут не в одиночку, времени, где правда есть правда и былое не превращается в небыль.

От эпохи одинаковых, эпохи одиноких, от эпохи Старшего Брата, от эпохи двоемыслия — привет!»

ПОД МИКРОСКОПОМ

Станислав ЛЕМ. «ФАНТАСТИКА И ФУТУРОЛОГИЯ». «АСТ»

Не секрет, что Станислав Лем — признанный во всем мире мастер НФ — эту самую научную фантастику не любит. Однако это кажущийся парадокс, ведь на самом деле Лем разочаровался в том, что называют «научной фантастикой», поскольку уверен: в подавляющем большинстве произведений, подпадающих под это определение, нет ни науки, ни фантастики. 35 лет назад со свойственной ему дотошностью он решил разобраться в том, что же представляет собой этот вид литературы. Результатом анализа тысяч книг стала опубликованная в 1970 году работа «Фантастика и футурология», которая лишь теперь выходит на русском языке в издательстве «АСТ».

Это самое объемное произведение польского писателя и ученого, как и многие другие его научно-философские труды, практически не известно у нас. Оно выдержало три переиздания на польском языке, в 70-х годах было переведено на венгерский и немецкий и сейчас нисколько не утратило своей актуальности. В предисловии Лем сообщает, что фактографической основой работы стали прочтенные им 62 000 страниц книжных и 8500 страниц журнальных англоязычных публикаций. В результате двухтомная «Фантастика и футурология» основательно обидела многих англо-американских авторов едким анализом. Не случайно М. Кучевский назвал свою рецензию на эту книгу «Молотом по научной фантастике». Сам Лем в предисловии выражался о своих инструментах деликатнее: «Почти все мировые достижения интеллекта и литературного творчества рассматриваются под микроскопом и рассекаются скальпелем». Тем не менее вскоре после выхода книги дело дошло до того, что Лем был исключен из Ассоциации американских писателей-фанта-стов, в которую он был ранее с почетом принят. В знак протеста некоторые известные авторы тоже покинули эту организацию.

Наивно предполагать, что Лем затеял данную работу именно для того, чтобы обидеть американцев. Наоборот, из текста книги видно, что результаты обескуражили самого Лема. Ведь, в первую очередь, он читал и анализировал те произведения, которые критика называла лучшими. Однако и в них, за редким исключением, при ближайшем рассмотрении он обнаруживал или нелогичности, или примитивные подходы к глубоким проблемам, или стремление «лакировать действительность». Много лет спустя в беседе с С. Бересем он буквально перешел на крик: «Но эти другие миры фальсифицированы! Космос фальшивый! Физические параметры, фальшивые! Характеры героев фальшивые! Механизм научных открытий фальшивый! Политическая реальность фальшивая! Все с начала до конца фальсифицировано!»

Опять кажущийся парадокс. Фантастика как бы изначально предполагает, что речь пойдет о выдумках. Но Лем не против выдумок, пожалуйста, выдумывайте, что угодно, пишет он, но если уж придумали что-то оригинальное, будьте добры логически рассмотреть результаты своей идеи, обосновать поведение персонажей в фантастическом мире… Особенно его задевает тот факт, что в произведениях, снабженных пометкой «НАУЧНАЯ фантастика», зачастую даже и не пахнет ни научным подходом к проблемам, ни использованием новейших научных исследований, методов и разработок.

Первая часть «Фантастики и футурологии» — своеобразное построение общей теории даже не фантастики, а литературы вообще. Здесь автор подробно исследует язык произведения, его мир, структуры литературного творчества. То, что при этом он отталкивается не столько от традиционного литературоведения, сколько от параллельных научных дисциплин, широко используя положения семиотики, информатики, теории игр, одновременно представляет и особый интерес, и повышенную сложность восприятия. Можно только склонить голову в знак уважения к переводчикам (Сергей Макарцев и Евгений Вайсброт), которые мужественно продирались сквозь замысловатые построения польского эрудита.

В отдельной главе «Эпистемология фантастики» (эпистемология — теория познания) Лем рассмотрел именно познавательную ценность НФ, причем основательно прошелся по «соседнему с фантастикой государству» — футурологии. Выводы Лема неутешительны и здесь: ни молодая научная дисциплина, обещавшая поначалу столь много, ни прогностическая ветвь фантастики не достигли больших успехов… Годы, прошедшие со времени выхода книги, лишь добавили аргументов в пользу мнения писателя: на наших глазах в мире происходят структурные изменения, не предсказанные ни футурологией, ни фантастикой.

Наверное, для основной массы читателей более увлекательной окажется вторая часть, где Лем описывает так называемые проблемные поля фантастики: катастрофы, роботы, космос, эротика и секс, сверхчеловек, эксперимент, утопия и футурология.

Автор монографии практически ни одно свое положение не оставляет голословным и приводит огромное количество примеров из книг фантастов. Указатель имен в конце работы занимает 9 страниц. Вот только несколько фамилий авторов, произведения которых Лем тщательно анализирует в «Фантастике и футурологии»: А. Азимов, Дж. Баллард, Дж. Блиш, Х. Л. Борхес, Р. Брэдбери, Ф. Дик, А. Кларк, Б. Олдисс, О. Стэплдон, Р. Хайнлайн… Поскольку книги этих авторов ныне широко известны читателям нашей страны, уверен, что многие разборы Лема и удивят, и откроют новые грани известных произведений, и вызовут возмущение…

Тем не менее пан Станислав неоднократно признает, что одному человеку просто не под силу проанализировать весь массив выходящей в мире фантастики, и попутно обильно разбрасывает идеи о том, под каким углом было бы интересно рассмотреть этот вид литературы. В одном из примечаний он пишет: «Внушительно выглядел бы каталог всех технических изобретений, сделанных научной фантастикой. Но никто пока такого издания — а было бы оно не под силу одному человеку — еще не предпринял». Не совсем так: попытку создания такого каталога в нашей стране предпринимал Генрих Саулович Альтшуллер (Генрих Альтов), зафиксировавший в своем «Регистре фантастических идей», который и сегодня остается неопубликованным, десятки тысяч самых разных фантастических открытий и изобретений.

Отдельная часть монографии — исследование прогностической функции фантастики, размышления о футурологии и о будущем человечества. Сейчас становится отчетливо ясно, что взгляды Лема на расслоение земного мира по экономическому признаку, на возрастание энерговооруженности общества, на совершенно фантастические еще вчера направления развития науки (генная инженерия, информационные технологии, биоконструирование) не умозрительны, что рассматриваемые им проблемы требуют незамедлительного участия самых широких кругов общества. Разница между возможностями передовых технологий и нравственным состоянием общества существовала всегда, но лишь в наше время эта проблема (точнее, отсутствие ее разрешения) может привести человечество к уничтожению.

И здесь Лем вовсе не требует от писателей-фантастов удачных предсказаний, не предлагает им заменить футурологов. По его мнению, фантаст должен быть проектировщиком «иных» реальностей, миров, сколь угодно отличающихся от нашего. Но эти модели, если уж автор берется за их разработку, должны быть внутренне непротиворечивы, подчиняться строгой логике структурной связности, нести критические размышления о последствиях технологических, общественных, нравственных преобразований.

Должен отметить, что Лем весьма скептически относится к «нефантастическим» модернистским течениям в литературе двадцатого века. Более того, он считает, что именно фантастике выпала важная роль в осознании человеком его места во Вселенной, что только с привлечением фантастической составляющей можно по-настоящему серьезно разбираться в проблемах, встающих перед цивилизацией. Нужны другие подходы, переход на новые уровни восприятия и понимания, обобщения научных, философских, этических систем.

К величайшему сожалению, научная фантастика не воспользовалась уникальной возможностью вырваться из «гетто», в массе своей довольствуясь возможностью быть чисто развлекательной ветвью литературы. В уже упоминавшихся беседах с С. Бересем Лем говорит: «Мы не хотим быть мыслящим тростником, не хотим знать, какие неприятности нас могут ожидать. Хотим быть где-нибудь в другом месте, потому что там быть приятнее».

Один из разделов монографии посвящен социологии научной фантастики. Пытаясь разобраться, почему НФ выпала из поля зрения традиционного литературоведения, Лем с горечью констатирует, что это произошло в 30-е годы прошлого века, когда творчество Г. Уэллса еще не делилось на «фантастическую» и «реалистическую» ветви, а вот работы О. Стэплдона уже не были восприняты как серьезная литература. По мнению Лема, это не пошло на пользу ни фантастике, ни остальной литературе. Что бы ни написали с тех пор фантасты, высоколобые филологи не воспринимают их работы в качестве стоящих внимания. Фантастике пришлось создать свою нишу, вырастить своих критиков и ценителей, но они, считает Лем, зачастую не выполняют роль настоящих исследователей. В свою очередь, «большая литература» без понимания проблем научной фантастики неизбежно начинает мельчить, и когда какой-нибудь реалист вдруг обращается к необычному, к показу будущего, его построения выглядят беспомощными и малоубедительными.

Мне кажется, выход «Фантастики и футурологии» особенно уместен в России именно сейчас, когда нас начинает захлестывать массированный поток такой развлекательной фантастики отечественного пошиба.

Я, конечно, большой оптимист, но мне представляется, что среди наших фантастов есть авторы, способные на полномасштабное осмысление проблем и настоящего, и будущего.

Владимир БОРИСОВ

Рецензии

Брюс СТЕРЛИНГ

СТАРОМОДНОЕ БУДУЩЕЕ

Москва: ACT, 2003. — 317 с.

Пер. с англ. Л. Щекотовой, М. Левина, А. Комаринец, А. Кабалкина.

(Серия «New Wave»).

5000 экз.

________________________________________________________________________

Уже в заголовке автор намекает на «исчерпанность», устарелость образов и сюжетов киберпанка, казавшихся в свое время такими «гиперсовременными». При этом рассказы, которые собрал в книге «идеолог и вождь» движения, настолько выпячивают черты означенного направления, что возникает ощущение почти самопародии.

Эта книга напоминает собрание отдельных осколков старого зеркала, из которых так и не сложилось целое. Друг с другом увязаны только три последних рассказа — «Глубокий Эдди», «Велосипедный мастер» и «Такламакан», объединенные некоторыми общими героями и, действительно, описывающие одну и ту же реальность. Остальные тексты Стерлинг даже не попытался включить в единую картину, заканчивающуюся торжеством Второй Природы, началом неконтролируемой искусственной эволюции, неосторожно затеянной человеком (рассказ «Такламакан»).

Слишком откровенное следование негласному «канону» жанра привело к тому, что многие антуражные моменты в рассказах кажутся забавными анахронизмами. Например, мировое экономическое лидерство азиатских стран — это звучит смешно после финансового краха второй половины 1990-х годов. История о торжестве государств Азии над Европой и США, после того как европейцы почти целиком вымерли от синдрома «коровьего бешенства» (рассказ «Священная корова»), выглядит ненамеренной издевкой на фоне свирепствующей в Китае эпидемии SARS. Рассказ «Маленький шакальчик» вообще скорее «черный детектив» про русскую мафию, нежели повествование о будущем (а то и о прошлом — во всяком случае, Россией в этом рассказе все еще продолжает править Ельцин).

Общее впечатление: похоже, Стерлинг решил устроить торжественное прощание с киберпанком, со всеми его штампами и избитыми ходами, с тем, что успело превратиться в «старомодную фантастику». И, пожалуй, это ему удалось.

Игорь Гонтов

Лоис Макмастер БУДЖОЛД

ДИПЛОМАТИЧЕСКАЯ НЕПРИКОСНОВЕННОСТЬ

Москва: ACT, 2003. — 379 с. Пер. с англ. О. Косовой.

(Серия «Координаты чудес»).

5000 экз.

________________________________________________________________________

Этого романа ждали долго. В 2002 году он появился в Америке, а уже весной 2003-го — у нас. Однако радости по этому поводу рецензент не испытал.

Беспристрастному критику хорошо, он может пожать плечами и сухо констатировать: «книга не удалась». А я, будучи неравнодушным к творчеству писательницы, испытал даже не разочарование, а недоумение… После прочтения «Дипломатической неприкосновенности» в душе рецензента отчетливо сформировалось подозрение: Буджолд устала от Форкосигана и решила по-быстрому прикрыть тему.

«ДН» по форме — детектив. Но даже как детектив роман куда натужнее, чем любая из книг серии. Интрига расследования базируется не на логике и психологизме, а на злоупотреблении приемом deus ex machina. Персонажи по воле автора совершают поступки нелогичные до глупости — и тут же получают бонусы в виде невероятных случайностей и совпадений. Ум главного злодея только декларирован, но не показан; в тексте они с главным героем соревнуются в совершении проколов, что и служит движущей силой сюжета.

По уровню психологизма и достоверности «ДН» проигрывает всем романам саги и приближается к шаблонной космоопере. А ближе к концу возникает вдобавок четкий привкус последней серии оперы «мыльной». Майлз, наконец-то всенародно известный Герой Галактики, снова на смертном одре; но он не ропщет, ибо сделал в жизни все, положенное по статусу, — Галактику спас, детей породил, о друзьях позаботился. Все чествуют умирающего Героя — от Императора Цетаганды (тут вообще возникает дежа вю) до его престарелых родителей… Апофеоз!

Видимо, новый проект («Мир Чалиона») полностью захватил воображение Буджолд. Кажется, что «ДН» написана наспех, с холодным сердцем, во исполнение какого-нибудь там контракта. Конечно, немного жаль, что замечательная НФ-сага действительно завершается. Но куда печальнее, если романы-продолжения окажутся такими же «фаст-фудами», как этот.

Петр Курков

Йен ДУГЛАС

ЛУННАЯ ПЕХОТА

Москва: ACT, 2003. — 366 с.

Пер. с англ. Д. Старкова, Н. Романецкого.

(Серия «Мировая фантастика»).

5000 экз.

________________________________________________________________________

Это второй роман из трилогии «Наследники». Тот, кто уже читал вышедший в прошлом году «Лик Марса», более или менее представляет себе мир не очень далекого будущего. По-прежнему США вместе с союзниками — Великобританией и Россией — воюют против остального мира, возглавляемого злодейским ООН. Но если в первой книге битва отважных морпехов шла за обладание марсианским артефактом, то «Лунная пехота» посвящена, как можно догадаться, сражениям на Луне.

Итак, США обстреливаются со всех сторон крылатыми ракетами, Мексика под шумок пытается оттяпать южные штаты, а бравые американские парни помогают нашей армии отбиваться от натиска китайских войск под Владивостоком. В это время на Луне коварные французы под флагом ООН куют оружие возмездия.

Удивленный читатель может заглянуть в выходные данные романов — это конец 90-х, а вовсе не поспешная реакция на события в Ираке.

Интрига романа завязана на очередных находках артефактов — на сей раз обнаружены лунные останки огромного корабля пришельцев. Фантастическая составляющая романа довольно безыскусна: тема богов-пришельцев, поработивших в свое время человеческую расу, отработана вполне. Да и сама возможность использования технологии алиенов в качестве оружия — идейка далеко не первой свежести, а что касается астероидной бомбардировки американских городов… Но не будем лишать читателя удовольствия, пересказывая сюжет.

Роман читается на одном дыхании, фантастическая атрибутика отходит на второй план, все внимание приковано к приключениям бравых вояк. Правда, некоторые эпизоды, например, история взаимоотношений доктора Александера с властями, поначалу вызывает удивление своей, на первый взгляд, нелогичностью, но ближе к финалу становится ясно: это делается специально для эффектной сцены. «Лунная пехота» — классический образец боевой фантастики.

Олег Добров

Роберт ВАРДЕМАН

ХОЗЯЕВА КОСМОСА

Москва: ACT, 2003. — 480 с.

Пер. с англ. Г. Усовой.

(Серия «Звездный лабиринт»).

5000 экз.

________________________________________________________________________

Энное количество страниц весьма тщательно выписанных политических интриг; плюс обилие того, что принято называть драйвом; отчетливый и вроде бы небезынтересный сюжет… А в результате — перспектива вывихнуть челюсть от неудержимой зевоты. В принципе, Вардеману удалось объять необъятное — ибо перенудить «старого нудягу» (А. Сапковский) Пирса Энтони может отнюдь не каждый. Роберт Вардеман смог, что свидетельствует о его «незаурядном мастерстве и редкостном упорстве».

Вообще, чтение этой книги чем-то сродни использованию машины времени: от подобных романов трещали лотки книгопродавцев в начале девяностых. Пожалуй, «Хозяева космоса» занимали бы там далеко не последнее место, поскольку все отличительные признаки текста Тех-Самых-Веселых-Времен присутствуют с пугающей очевидностью. Инопланетников желаете? Извольте — всех цветов и размеров. Ужасного Заговора с целью порабощения Вселенной? А как же, сколько угодно. Роботы, планеты, экзальтированные красотки и психически неуравновешенные убийцы — в ассортименте.

Герой «Хозяев космоса» — это тот самый, крайне популярный в недавнем прошлом герой-одиночка. Как и диктуют законы жанра, изначально он — и не герой никакой, а всего-то горный инженер. Остается он таковым недолго — пока не становится причастным Великих и Ужасных Тайн. В дальнейшем герою предстоит мужественно сражаться с заговорщиками, боевыми роботами, негуманоидами и собственным здравым смыслом.

Право слово, если космос в будущем ожидают подобные хозяева — то так ли он и нужен, этот космос? Лично я предпочитаю верить в трех слонов и во-о-от такенную черепаху. На худой конец, сгодятся и атланты.

И, конечно же, как и диктуют законы стилистики для подобных произведений, в книге отсутствует малейший намек на кульминацию и завершенность повествования. А значит — впереди у нас второй, третий и какой-еще-там тома Грандиозной Эпопеи.

Терентий Иванов

Владимир СЕРЕБРЯКОВ, Андрей УЛАНОВ

СЕРЕБРО И СВИНЕЦ

Москва: ЭКСМО, 2003. — 512 с.

(Серия «Абсолютное оружие»).

10 000 экз.

________________________________________________________________________

Много чего случилось в тот год: умер Высоцкий, состоялась московская олимпиада, были открыты Врата в мир Эвейн. Открыты с двух сторон. Классическое противостояние «потенциальных противников» замечательно прописано в книге Серебрякова и Уланова. Выйди этот роман лет на двадцать раньше, его свободно можно было бы зачислить в разряд произведений диссидентских.

«Буржуины» пытаются нести в дивный новый мир культуру жвачки и Микки-Мауса, а советские политработники толкают местным поселянам речи на тему освобождения труда. И то, и другое не проходит напрочь. Злые янки, вдохновленные примером приснопамятного лейтенанта Келли, почем зря изничтожают мирные эвейнские поселения. Параллельно простые советские ребята, кое-чему научившиеся в Афгане, по полной программе выдают вышепоименованным эвейнским поселянам «за невосторженный образ мыслей».

Однако пулемет и вертолет против боевой магии, как выясняется, пустое место: маг, умеющий возжигать железо, совершенно свободно сжигает БМП. А маг, обученный лечить, с равным успехом — хоть и нарушая при этом местный аналог клятвы Гиппократа — может и калечить.

В общем, выносят наших земных ребят на пинках. Но! Оказывается, некоторые из них вполне обладают магическими способностями, каковые являются в этом мире доказательством благородного происхождения, и… дезертируют, женятся на приглянувшихся поселянках, посылая политику куда подальше.

Один из самых замечательных моментов книги — когда решение об отходе из Эвейна «потенциальные противники» принимают практически одновременно: на фиг нам такое надо, мы своей холодной войной обойдемся.

Однако не следует недооценивать магов. Если Ворота открываются отсюда туда, то с равным успехом они могут открыться в обратном направлении. Честь Земли, говорите? В финале офицеру американского Генштаба проходящий мимо сослуживец дает прикурить от пальца…

Дмитрий Мартин

Андрей БЫСТРОВ

ЗАНАВЕС МОЛЧАНИЯ

Москва: Армада, 2003. — 442 с.

(Серия «Фантаcmический боевик»).

13 000 экз.

________________________________________________________________________

18 августа 1943 года над третьим рейхом пролетал чужой космический корабль… «Знакомое начало», — скажете вы. И не ошибетесь. Далеко ходить за примерами не надо: инопланетные корабли лихо рассекали небо над разодранной войной Европой у А. Бессонова, на инопланетных же кораблях русско-немецкие разведчики не менее лихо бороздили просторы Вселенной у А. Евтушенко… Вообще, если судить по нашей НФ, нацистам попадали артефакты иных цивилизаций с завидным постоянством: то кристалл какой-нибудь («Зеркало Иблиса» В. Бурцева), то сбитый инопланетный корабль, как у А. Быстрова.

На этой нехитрой основе варится крепкий и весьма забористый коктейль. Все летит в котел: некая чудовищная сверхорганизация, опутавшая своими сетями всю Россию, различные разведки, наркобароны, международные авантюристы… Добавляет пикантности малозаметная, но красивая деталь: если сместить акценты (заменив инопланетные артефакты на некий номерной НИИ и чуть поиграв именами собственными), то получится классический советский шпионский роман. Как и положено, все исправит и всем поможет либо проницательный, чуть усталый майор КГБ, либо и вовсе пионер Вася. Пионер Вася — это страшная сила. Пионер Вася — это секретное оружие Родины. Пионер Вася глотает на завтрак атомные бомбы и сбивает из рогатки «Фау-2». Пионер Вася всех победит и всех спасет. И что за беда, если пионер Вася реализован в книге командой, состоящей из нашей журналистки и британско-инопланетного шпиёна, шастающего по Руси, как по своей кухне?

При этом в романе тщательно выдержан элемент достоверности, автор не поленился ознакомиться как с техническими данными, так и с персоналиями рейха. Хотя без ляпов не обошлось. Ну не было реактивного истребителя Не-200! Реактивники Хейнкеля — это 176, 178 (оба с ЖРД, экспериментальные), 280, 162 «Саламандра» и 343 (бомбардировщик). Но, хотите — считайте это придирками рецензента.

Максим Александров

Далия ТРУСКИНОВСКАЯ

ДАЙТЕ МЕСТО ГНЕВУ БОЖИЮ

Москва: ACT, 2003. — 384 с.

(Серия «Ночной дозор»).

7000 экз.

________________________________________________________________________

Так много злобы гуляет по стране! Сколько униженных и оскорбленных мечтают о возмездии и вкладывают в эти мечты всю душу! Убить. Разорить. Сломить дух. Одним словом, отомстить на полную катушку! Гнев бессильных опаляет своими огненными крыльями литературу и искусство, иначе откуда бы взялись «Зона справедливости» Е. Лукина, «Выбраковка» О. Дивова, «Ворошиловский стрелок» С. Говорухина и еще много, много чего из тех же палестин…

Новый роман Далии Трускиновской представляет собой, наверное, самое глубокое в этическом смысле произведение наших лет, связанное с темой возмездия. Две идеи противостоят друг другу на страницах книги. Во-первых, закон Моисеев, возглашающий право на честную и безжалостную справедливость: «око за око». И во-вторых, закон Христов, который велит любить всех и не мстить никому, но ожидать, когда придет день гнева Божия, и обиженных с обидчиками рассудит сам Господь. На одной стороне — демоны и нервные паранормалы, создавшие организацию «народных мстителей», киллеров по убеждению. На другой — ангельские силы, несколько ментов, застрявших между мирами живых и мертвых, а также милая дама — «профессиональный свидетель». Книга насыщена детективными элементами, динамична, умно приперчена символикой стражи, стоящей «на Грани» между Светом и Тьмой. Кроме того, Трускиновская с необыкновенной точностью лепит психологию центральных персонажей. Но все достоинства и вся сложность романа служат лишь фоном, на котором сияет одна звезда: евангельская притча о Боге и блуднице. И, право же, не напрасно роман обрел форму четырехсотстраничной раковины вокруг одной-единственной фразы-жемчужины: «Кто из вас без греха, первый брось в нее камень…»

В романе найдется немало мест, которые могли бы вызвать серьезные сомнения у знатока богословия. Но в основе все-таки видно благое пожелание верующего. Книга получилась живой, серьезной, страстной — как молитва зрелого человека, просящего Бога о справедливости и милосердии.

Дмитрий Володихин

Джон РИНГО

ГИМН ПЕРЕД БИТВОЙ

Москва: ACT, 2003. — 429 с.

Пер. с англ. Д. Д. Карабанова. (Серия «Мировая фантастика»).

5000 экз.

________________________________________________________________________

В свое время Борис Гребенщиков проникновенно пел: «На хрена нам враги, когда у нас есть такие друзья». Чтобы донести до читателя эту хрестоматийную истину, Джону Ринго потребовалось написать книгу.

Правда, примерно на четвертой странице в душе зарождается некое сомнение, а после первой четверти книги сомнение оформляется в твердую уверенность: роман написал Том Клэнси, наскоро приделав к нему завязку в стиле космооперы и изредка вспоминая о фантастичности декораций. Использован и любимый прием Клэнси: ведение нескольких сюжетных линий с последующим их объединением в кульминационной точке романа. Что ж, три таких линии тщательно выписаны и… брошены на полпути, что заставляет задуматься о неизбежном продолжении и (чем черт не шутит) продолжении продолжения.

В книге нет и следа иронии, напротив — автор искренне наслаждается псевдоармейской стилистикой. Более того, настоятельно предлагает наслаждаться ею и читателю. Помните, у АБС в «Хромой судьбе»: «Подобные вкусы называются инфантильным милитаризмом»? Не знаю уж, насколько инфантилен фантаст, но «Гимн…» настоятельно рекомендуется к прочтению всем адептам ползающего, летающего и стреляющего. Роман займет на их книжной полке причитающееся ему место — аккурат между ПСС Тома Клэнси и саберхагеновскими «берсерками». Стоявший там ранее «Билл — герой Галактики» отправляется в ссылку под шкаф, как не оправдавший доверия.

Аплодисменты, выстрелы в воздух, занавес.

Кстати, автор изрядно лукавил, давая книге такое название — гимн раздается вовсе не перед битвой. Он торжественно звучит все время, на протяжении всей книги. Гимн начищенному сапогу и надраенной пуговице. Гимн тщательно пришитому подворотничку и выученной матчасти. Гимн казарме и курсу молодого бойца.

Увы, Роберта Хайнлайна с его «Звездным десантом» трудно переплюнуть. Не удалось это и Ринго.

Максим Александров

Йен УОТСОН

ВНЕДРЕНИЕ

СПб.: Амфора, 2003. — 301 с.

Пер. с англ. С. И. Фроленка.

4000 экз.

________________________________________________________________________

На тексте этого первого романа английского фантаста, изданного на языке оригинала в 1973 году, лежит отпечаток «прошедших, но не закончившихся» шестидесятых годов XX века. Все возникшие тогда тенденции в западной контркультуре — от неприязни к собственному правительству до преклонения перед самыми дикими, но зато «своеобразными» народами, все то, что в итоге породило хорошо знакомые нам явления политкорректности и мультикультурализма, отразилось в тексте «Внедрения».

На протяжении трехсот страниц автор пытается связать три основные линии романа. Первая — это непрерывные эксперименты английских ученых над группой неполноценных детей для выявления некоей базовой основы всех земных языков, своего рода «языковой матрицы». Вторая — странный ритуал по зарождению нового божества, который устраивает индейское племя шемахоя в заливаемой водой амазонской сельве. И наконец, третья — появление возле Земли гигантского космического корабля пришельцев, называющих себя Торговцы Сигналами. Эти инопланетяне одержимы идеей «внедрения» — способа использования «языковой матрицы», которая представляется современным подобием «философского камня». Процесс «внедрения» будто бы способен изменить основы взаимодействия между сознанием разумного существа и Вселенной.

То, что это дебютная книга Уотсона, чувствуется по тому, с какой решительностью автор пресекает все сюжетные линии в конце романа. СССР и США, объединив силы, уничтожают инопланетян. При этом взрывается угрожавшая существованию индейских племен амазонская дамба, а ученые из исследовательского центра в Гэддоне все-таки натыкаются на путь, ведущий к освоению механизма «внедрения» (в результате этот механизм будто бы поможет человечеству достичь звезд). Однако весело и оптимистично от этой «победы человеческого разума» в финале романа почему-то не становится. Чего явно добивался и сам автор.

Глеб Елисеев

БОГ ИЗ МАШИНЫ

Марина и Сергей ДЯЧЕНКО. «ПАНДЕМ». «ЭКСМО»

После прошлогоднего триумфального шествия «Долины совести» по фестивалям и конвентам знающие люди утверждали, что повторить подобный успех авторам не удастся, что двух столь значительных литературных побед не бывает — во всяком случае, они не следуют, как лавины, одна за одной.

Не берусь спорить со знающими людьми. Удивительно другое: оказывается, подспудно, параллельно с основным потоком фантастики, в стороне от проторенных самим киевским дуэтом путей вызревало произведение безоглядной, даже какой-то отчаянной смелости.

Конечно, предшественники были — появившиеся в последние годы романы фантастики духа, чьи авторы решились наконец включить человека в систему мироздания и задать те вопросы, которых традиционная НФ столь же традиционно избегала, полагая их «чужой территорией». За эту границу нередко поглядывала фэнтези, однако довольно однообразные битвы Светлых и Темных сил оставались, скорее, чисто литературным явлением, претендуя, но не достигая большего. На чужие владения претендовала мистическая проза, но, смыкаясь с эзотерикой, часто уводила проблемы в сугубо «техническую» сферу.

Лишь фантастика духа рискнула всерьез освоить иное пространство.

И здесь, собственно, совершенно неважно, каким арсеналом пользуется писатель: оперирует ли он теологическими категориями или технологическими понятиями. Цель одна — найти место человеку в полной картине мироздания, отыскать его истинную роль в космической постановке, именуемой Жизнью. Плоды важнее, чем почва, на которой они произрастают; ответ на задачу гораздо более значим, чем способ ее решения. Поэтому любая межа, проведенная между, допустим, «Спектром» Сергея Лукьяненко и «Кругами в пустоте» Виталия Каплана, выглядит надуманной: оба романа принадлежат к фантастике духа.

И вот в этом пока еще малом ряду произведений появляется «Пандем» Марины и Сергея Дяченко.

Создатели не слишком обеспокоены «технологией» возникновения своего героя, они лишь ставят некий маркер, демонстрирующий их желание оставаться в рамках НФ: Пандем есть «информационная сущность», и этого писателям достаточно.

На самом же деле Пандем — реализованная мечта о личном боге. Он является каждому, и каждому желает помочь, и каждого готов лелеять и холить. За границы НФ авторы по-прежнему не переходят: почти «всевидящий, всеведущий, всемогущий» Пандем лишен ореола всеблагости — он искренне жаждет добра своей «пастве», но далеко не всегда понимает, в чем это добро состоит. Более того, чем шире становятся его возможности, тем хуже приходится опекаемым чадам. Он действительно способен построить Утопию, проблема лишь в том, что ни сам он, ни званые, ни избранные не представляют, на каких опорах ее нужно воздвигать.

Писатели выстраивают целую систему тестов-эпизодов, с помощью которых пытаются проверить базовые характеристики «венца творения». В чем суть человека: в способности к сопереживанию, преодолении, ответственности, жертвенности… да мало ли их, дарованных Богом и эволюцией прекрасных жемчужин души — и завороженные собственной отвагой писатели рассматривают чуть ли не все! Кажется, вот-вот найдется золотой ключ от главной двери, и волшебный мир усилиями всемогущего (почти) Пандема будет построен, и реки потекут млеком.

Реки — это он может. Он способен ликвидировать массу проблем как человечества в целом, так и каждого человека в отдельности. А Утопия все не строится. По кусочкам, по мизансценам, по диалогам и репликам авторы выстраивают очередную картину-картинку — и опять все рушится. И опять нужно начинать заново: искать то неуловимое, пока не названное, что определяет такое, казалось бы, близкое Счастье.

Творцы творца бьются в силках собственных вопросов, заставляя своего героя лепить из человеческой цивилизации все более странные образования. Мир, измененный частично… мир, преобразованный решительно… мир, перестроенный радикально — и этого мало? Да чего же вы, в конце концов, хотите, люди?!

А они не знают даже не того, чего хотят — они не ведают, чего хотеть!

Все, что происходит, они воспринимают как должное. Не слишком пугаются, не очень тревожатся и особо не радуются. А к чему лишние эмоции, если по законам сказки, в которую окунул их Пандем, Золушка непременно станет принцессой, горбун обязательно превратится в прекрасного юношу, а загаженный замок расцветет розами?

Причем, безвозмездно — то есть даром, как говорила одна высокоумная, но простуженная особа.

Дармовое счастье.

Благополучие без усилий.

Утопия без утопистов.

За них все продумано, решено и сделано. Но если нечего строить, кому нужны строители?

Никому, даже самим себе.

Это, пожалуй, единственный определенный ответ, который позволили себе авторы. Но в нашем общелитературном задачнике без решений один ответ — уже немало, не так ли?

Сергей ПИТИРИМОВ

ПАДЧЕРИЦА ЭПОХИ[8]

Кир БУЛЫЧЁВ

Продолжая публикацию очерков Кира Булычёва, напоминаем читателям, что журнал уже печатал материалы о российской и советской утопии (см. цикл статей Е. Харитонова «Русское поле» утопий», «Если» №№ 6–8, 2001 г.). Однако у писателя свой взгляд на рождение этого жанра в Советской России, и с его помощью читатели могут более подробно познакомиться с произведениями 20-х годов прошлого века.

Разновидности парадиза

Существует терминологическая разноголосица.

Что такое утопия?

Что такое антиутопия?

Чаще всего утопию понимают, как нечто сахарно-розовое. Это мечта благородных мыслителей о счастье человека.

Но сразу возникают сомнения: а где критерий благородства мыслителя?

Мне кажется, что настоящая утопия — это рай, парадиз, предлагаемый большинством религий. Особенность парадиза в том, что он наступает только после смерти человека, на нашем свете его нет и быть не может. Он лишь воздаяние за благие дела или мучения. Следовательно, попытки отыскать либо учредить утопию, то есть идеальный порядок жизни на земле, немыслимы, ибо тогда не за что будет карать и награждать.

Существует иной тип утопии, — скажем, индивидуальная утопия, придуманная определенным мыслителем и расположенная на земле. И там находятся живые люди.

Как только вы придумали такую утопию, сразу стали бунтовщиком. Ведь только религия знает, что ждет человека после смерти и как его вознаградить. И тут являетесь вы и говорите, что лучше церкви знаете, как достичь счастья. Притом — на земле. И не нужны ваши благие дела, потому что в утопии можно родиться.

Одной из причин возникновения индивидуальных бунтарских утопий явилась неясность того, что ждет нас после смерти, потому что Оттуда никто не возвращался и не отчитывался. И знания о потусторонней утопии принесены сюда неведомо кем.

Иначе смотрели на парадиз древние религии. Для египтян загробная жизнь была продолжением земной, и потому следовало снабдить мумию питанием на дорогу. У исмаилитов рай конкретизировался сексуальными, вполне плотскими удовольствиями. Известно, что в крепости Аламут Старец Горы, перед тем как благословить ассасинов на убийство, отправлял их в «рай», устроенный в крепости, где террористов ожидали гурии и ублажали их ласками под соответствующую музыку.

Философски эту проблему решили, на мой взгляд, лишь буддисты, у которых рай — это нирвана, абсолютный покой, когда человек лишается желаний — основного источника всех бед и беспокойств на свете. Вечный отпуск!

Обратимся к утопии.

Все индивидуальные утопии куда конкретней парадиза. В том-то и была цель изобретателей: показать, к чему человек может стремиться. В чем его счастье.

Утописты более или менее тщательно расписывали порядок жизни в счастливом, справедливом обществе. Почти в каждой утопии есть полочки, на которых разложены проблемы: распределение богатств, труд, отдых, отношение полов и семья, воспитание и образование детей, права индивидуума и так далее.

Утопист придумывал справедливое общество.

И тут же попадал в немилость как к церкви, так и к светским властям.

Причем, практически все равно, в какой духовной и государственной среде создавалась утопия.

А если утопия создавалась в пику существующему строю, то при переходе власти к сторонникам утописта были все шансы, что власти откажутся от утопических идеалов автора, ибо уже складывалась концепция государственной, официальной утопии. Причем, нередко государство брало на себя функции церкви, как это было в Советской России.

Что бы ни придумал утопист, его изобретение обязательно спорило с религиозным или государственным образом рая. Причем, это не означает, что образ существовал конкретно. Ведь изобретения вроде садов Аламута предназначались лишь для тупых наемных убийц. Сами их устроители в такой примитивный рай не верили.

Утопия не могла существовать, ибо она подвергала сомнению как установившийся порядок вещей в данном государстве, так и обещания религии, в посмертном мире.

Утопист всегда еретик и бунтарь. И церковь, и государство утопистов опасались.

С развитием в обществе социалистических идей утопии все более смыкались с революционными программами. Как власть предержащие, так и бунтовщики руководствовались своим видением мира, и эти картины разительно различались. Однако не следует думать, что утопия — это умиленная благодать. Утопии могли быть жестокими до садизма, если авторы видели счастливое будущее как систему, в которую человечество следует загонять железной, безжалостной рукой.

Я не ставил себе целью рассматривать типы утопий, этому посвящено немало работ. Постараюсь ограничиться проблемой утопии и антиутопии в советской фантастической литературе — темами «утопия и революция», «утопия и советский строй».

Прежде чем перейти к конкретным примерам, мне хотелось бы уточнить некоторые правила, как я их себе представляю.

Для меня утопия делится на официозную — понятие о загробном мире или представление о коммунизме — и индивидуальную, под которой я подразумеваю конструкцию того или иного мыслителя. Они всегда антагонистичны и порой враждебны, но обязательно статичны. Рай — всегда рай. Утопия Чернышевского или Кампанеллы тоже фотографический снимок, одинаковый вчера и сегодня. Утопия — мраморная статуя.

Антиутопия вовсе не антагонист утопии и не производное от нее. Они зачастую вовсе не связаны между собой. Утопия — конструкция, как правило, совершенно не связанная с жизнью. Антиутопия — производное от настоящего.

Утопия — воля ее изобретателя. Таким он видит мир будущего или мир прошлого — временные рамки зачастую не важны, потому что утопия не способна к развитию. Хотя может погибнуть, как правило, от внешних причин.

Антиутопия — отражение страха нашего современника перед будущим. Ответ на вопрос: куда мы идем и что с нами будет? Но вопрос этот идет от констатации факта: с нами происходит что-то тревожное.

И куда бы автор ни помещал антиутопию, как бы ни маскировал ее, она все равно расположена рядом с нами, в нашем временном и территориальном пространстве. Антиутопия может быть абсолютно неправдоподобна, как неправдоподобен ночной кошмар. Но все равно это происходит или может произойти с нами.

На этом я завершаю теоретическую часть и предлагаю перейти к генезису проблемы и особенностям этого явления.

Я называю два различных направления в отечественной фантастике одним явлением на том основании, что побудительные причины их возникновения схожи: мечта об идеале и «антимечта», то есть страх перед будущим. Надежда на светлое будущее и страх перед будущим темным.

Теоретически, утопию советская власть должна была приветствовать, а антиутопию гнать. На деле же и утопия, и антиутопия оппозиционны власти.

Это можно увидеть на конкретных примерах.

* * *

Советская утопия официального порядка появлялась в трудах ведущих марксистов, как светлый отблеск восходящего за лесом солнца, при условии, что сам лес виден, а солнца еще никто не наблюдал. Правда, все знали, что оно светит и греет, и потому Данко обязательно приведет к нему заблудившийся в темном лесу народ.

Создать же советскую индивидуальную утопию судьба повелела близкому соратнику Ленина, а впоследствии сопернику, вовремя отошедшему от политики, Александру Александровичу Богданову (Малиновскому).

Ровесник, шахматный партнер и друг Ленина по минусинской ссылке, Богданов написал в конце XIX века книгу «Основные элементы исторического взгляда на природу». И как вспоминал в некрологе Богданова их общий с Лениным друг П. Лепешинский, муж той самой фантастической коммунистки, которая радовала Сталина, открыв самозарождение жизни в плохо отмытых пробирках: «Богдановская натурфилософия того времени, далекая еще от уклона в сторону идеализма, пришлась в высшей степени по вкусу Владимиру Ильичу, а он на все лады рекламировал ее нам, своим единомышленникам и товарищам по ссылке. Да и впоследствии; когда Владимиру Ильичу пришлось выдерживать за границей неравный бой с Плехановым и прочими новоискровцами, он с радостью встретил ту подмогу, которую предложил ему Богданов, ставший в 1904 году на сторону большевиков».

Цитата свидетельствует, что еще в период первой русской революции Ленин и Богданов выступали вместе.

Обвал произошел в годы столыпинской реакции, разгрома революции и разочарования «старой гвардии» в ленинских и троцкистских методах. Богданов стал выступать против вооруженного захвата власти и разрабатывал теорию всеобщей организации труда — изобретенную им науку «тектологию» (хотя не лишне напомнить, что теориями первого классика НТР увлекался одно время и сам Ленин).

Медик, «разносторонне просвещенный европеец, прямо выдающийся по образованию человек», Богданов был до конца жизни романтиком революции. Это не означало, что он чурался науки. Наоборот, его перу принадлежали «Введение в политическую экономию» (1917), «Вопросы социализма» (1918) и «Элементы пролетарской культуры в развитии рабочего класса» (1920) — работы, ставшие теоретической базой Пролеткульта. Впрочем, ни в одном из своих научных трудов Богданов не поднялся выше провинциального по-пуляризаторства. И остался в истории нашей страны именно как романист, как автор утопий, созданных по горячим следам исключения его из партии большевиков за тейлоризм, призывы к мирному взятию власти и замене революции массовым образованием всех рабочих до тех пор, пока их сознательность не достигнет марсианского уровня.

Я не иронизирую.

Дело в том, что беспартийный Богданов написал перед первой мировой войной два фантастических романа — «Красная звезда» и «Инженер Мэнни».

Эти романы чрезвычайно слабы как произведения литературные, наверное, даже графоманка Крыжановская-Рочестер умела складывать слова во фразы ловчее Богданова. Но в те годы они пользовались громкой славой, переиздавались много раз до и после революции, на что Владимир Ильич неоднократно серчал. Вред его делу Богданов приносил именно бешеной популярностью романов среди новообращенных большевиков.

Вред этот усугублялся еще и тем, что в сознании рядового члена партии Богданов все еще оставался близким соратником вождя партии.

Некоммунистические, но революционные утопии расписывали светлое будущее, к которому начинали стремиться и революционеры, и молодые литераторы. Впрочем, больше первые, чем вторые, так как утопия в Советской России не привилась. Партия поглядывала на индивидуальные утопии косо, видя в них антиутопии. И не без основания.

Такое коммунистическое будущее нам не нужно!

Я отлично помню, как в годы развитого социализма у нас нередко печатали книги неприемлемых реакционных западных писателей. Но при этом объяснялось в авторитетном предисловии, что, несмотря на реакционные взгляды, допустим, Грэма Грина, художник берет в нем верх над католиком, и он рисует жизненные картины безобразий, чинимых американцами во Вьетнаме.

Причем, для писателя куда лучше было оказаться реакционером или католиком, нежели не совсем точно знающим партийную линию социалистом. Ах, как мы ненавидели Говарда Фаста, когда тот вышел из компартии! Как клеймили Маркеса, когда гонорар за книгу он передал троцкистской группе в Колумбии. Ведь статьи «Троцкий» в «Энциклопедии гражданской войны» 1983 года не существовало, хотя рядом с лакуной располагалась большая и крепкая статья «троцкизм».

Романам Богданова повезло. Они вышли в свет, когда автор сдался, перестал дискутировать с бывшими коллегами по партии и занялся наукой, которая его и погубила. Ленин критиковал его азартно, но редко и даже снисходительно. Допускаю, что он с ним иногда играл в шахматы. Ильич не забывал о старом друге.

Лепешинский полагал, что главный герой «Красной звезды» Леонид автобиографичен. «По думам, настроениям и переживаниям этого героя можно в известной мере судить и об умонастроениях самого Богданова… категорию долга он норовит покрыть утилитарным принципом полезности деяния. Его душа неудержимо стремится к единству, к монизму не только в области науки, но и в жизни». Все в мире едино, твердит Богданов, едины должны быть и люди, хотя сам он не всегда последователен в этой столь нелюбимой Лениным философии.

Итак, Леонид, у которого нелады с возлюбленной Аней, соратницей по революционной партии, встречает странного человека в темных очках и с неподвижным лицом. Зовут незнакомца Мэнни. Он-то и открывает Леониду тайну. Оказывается, некие ученые выявили способность материи отталкивать вещество: закон Ньютона наоборот. И с помощью этой материи освоили межпланетные путешествия. Сам же Мэнни «расстегнул воротничок и снял с себя вместе с очками ту удивительно сделанную маску, которую я, как и все другие, принимал до этого момента за его лицо. Я был поражен тем, что увидел при этом. Его глаза были чудовищно огромны, какими никогда не бывают человеческие глаза. Их зрачки были расширены, даже по сравнению с этой неестественной величиной самих глаз, что делало их выражение почти страшным. Напротив, нижняя часть лица… была сравнительно мала».

Вы догадались?

Ну да, это марсиане прилетели к нам на своем этеронефе. И нуждаются в Леониде как в образцовом представителе земной расы, чтобы показать ему свою планету.

Как вы поняли, Богданов помещает свою монистическую, тейлоранскую утопию на Марсе. В конце концов, не все ли равно, где ей бытовать! Утопия — она и на Марсе утопия.

На планете царит гармония. Все проблемы решены, социализм построен, достигнуто общее владение предметами и продуктами, всего достаточно. И главное — рабочий класс образован, а интеллигенция с ним солидарна.

Правда, Леониду приходится нелегко, когда он влюбляется в Нэтти, которая, оказывается, до него имела двух мужей одновременно и при нем вроде бы согласна на другого. Повозмущавшись, Леонид начинает жить с подругой жены, такой же глазастенькой и бесподбородочной красоткой марсианских пустынь.

Любопытно, что Богданов не был удовлетворен собственной утопией.

Он изложил суть всечеловеческой гармонии труда. Получилось логично, но скучно.

Оказалось, утопии некуда двигаться. Нужно было как-то взбаламутить утопические воды Марса.

Но утопия не терпит эволюции. К ней можно стремиться, но уж если ты в нее въехал, то, будь любезен, замирай, как статуя.

И Богданов придумал для своего романа ход, который не разрушил утопию, но внес остроту в действие.

Оказывается, Леонид разочарован жизнью на Марсе. Когда его любовница улетает в экспедицию на бурную, словно заимствованную у Стругацких, Венеру, тот мучается ревностью к одному из предыдущих мужей Нэтти по имени Стэрни и, обыскивая Нэттин дом, находит запись дискуссии в Совете Марса. Выясняется, что на Марсе существует проблема: не сегодня — завтра закончатся источники энергии. Что тогда делать в утопии победившего социализма? Такой вопрос Леонид задает своей «запасной жене» и предполагает, что можно сократить рождаемость. Вот что отвечает монистка Энно: «Сократить размножение? Да ведь это и есть победа стихий! Это отказ от безграничного роста, это — неизбежная остановка на одной из ближайших степеней. Мы побеждаем, пока нападаем. Когда же откажемся от роста нашей армии, это означает, что мы уже осаждены стихиями со всех сторон. Тогда станет ослабевать вера в нашу коллективную силу, в нашу великую общую жизнь».

Вы, наверное, заподозрили, что марсиане отличаются особенным чадолюбием?

Ничего подобного. Дети отделены от родителей и живут в специальных колониях, чтобы взрослые могли отдавать все силы работе и плотской любви.

И вот, копаясь в чужих записях, Леонид узнает: была дискуссия о том, что делать, когда топливо закончится. Оказывается, товарищ Стэрни предложил колонизировать Землю. Однако доказал при этом, что поскольку на Земле рабочий класс еще темен и необразован, то верх возьмут капиталисты и иные злобные силы. И никакой мирной колонизации коммунистическими товарищами не получится. А потому не остается иного выхода, кроме как полностью уничтожить население Земли.

На собрании марсиане дают гуманный отпор жестокому рационалисту, побеждает идея искать топливо на Венере. Но Леонид уже ничего не слышит. Он мчится в институт к Стэрни и убивает его во время товарищеской дискуссии. За что его наказывают по-утопически. То есть на первом же корабле отправляют обратно на Землю.

Леонид перевоспитывается и вроде бы в конце романа снова отправляется на Марс, куда увлекла его верная Нэтти.

Роман не стал намного интереснее. Неврастеник образца «серебряного века» изменить его не смог. Богданов же решил написать еще один роман.

Казалось бы, когда человек пишет продолжение романа, то и действие в нем происходит на следующий год или в следующем столетии. Но ведь мы имеем дело с утопией. А утопия, даже марсианская, статична. Зато Богданову показалась интересной идея написать, как же возникла утопия на Марсе, как она родилась в классовой борьбе и столкновении социальных интересов.

Главным героем романа стал марсианский инженер Мэнни, дедушка одного из героев «Красной звезды», который строит каналы на Марсе на благо всего марсианского народа и попадает между молотом и наковальней — интересами капиталистов и коррумпированных политиков, а также профсоюзов, которые инженеру не доверяют.

Так, в борьбе и свершеньях, создается марсианская утопия, а сам инженер Мэнни весь роман проводит в тюрьме, сначала по приговору суда, ибо он зарезал наемника капиталистов инженера Маро, а потом, будучи освобожден по настоянию рабочих, остается там добровольно, потому что сам себе не может простить преступления.

Утопию марсиане, как нам известно из первого романа, все же построили, интересы классов там были учтены, но в конце романа Богданов вводит типично «фэнтезийный» персонаж — вампира. Мы узнаем, что некоторые люди, являясь мертвецами уже при жизни, поскольку их созидательные души погублены, бродят по планете и питаются кровью горячих борцов за дело Революции. Такой вампир, а на самом деле призрак убитого инженера Маро, является к Мэнни поспорить о прогрессе и смысле жизни. Но Мэнни не сдается перед изысканными построениями вампирской логики. Правда, горячей крови в нем осталось совсем мало, хватило лишь на ночь страстных ласк с прекрасной Нэлли, с которой он воссоединяется перед смертью.

Некоторая дополнительная сложность романа заключается в том, что на Марсе, как я понимаю, очень ограничено число имен собственных и потому сын старшего Мэнни по имени Нэтти — точный тезка прекрасной Нэтти, возлюбленной Леонида из «Красной звезды».

Романы Богданова были столь популярны в первые годы революции не в силу их литературных качеств, каковых не существовало, а потому, что иных революционных утопий не нашлось. Их не с чем сравнивать, кроме как с утопиями европейских писателей. Но в отличие от европейцев, утопии Богданова наполнены знакомой терминологией — здесь и рабочий класс, и профсоюзы, и заговоры капиталистов. К тому же автор — один из ведущих революционеров, чье имя на слуху. Он учит пролетарскую писательскую молодежь тому, как построить социализм, и если учит, с точки зрения большевиков, ошибочно, удивляться не приходится. Ведь в 1920 году партия еще не выработала законов государственной официальной утопии. Будущее было туманным, и даже Ленин не мог бы доказать, что богдановские фантазии беспочвенны.

Итак, будущее — это изобилие, научная организация труда, гармония в обществе, отделение детей от родителей и в то же время личная свобода. Например, Леонид решает трудиться на фабрике синтетической ткани (кстати, Богданов достаточно прозорливо описал процесс изготовления нейлоновой пряжи). Любовь свободна, брак не ограничивает сексуальных связей… в общем, Ленин был романом недоволен, но никто не останавливал последующие переиздания вплоть до 1929 года, после чего романы из литературы исчезли.

Богданов об этом не узнал, так как и сам существовал в фантастическом, выдуманном мире. Он выхлопотал себе тихую нишу — Институт переливания крови, где стал проводить в жизнь фантастическую идею обмена кровью всех людей, чтобы она стала общей. В 1928 году во время одного из опытов, который Богданов ставил на себе, он умер. Было ли это трагической ошибкой или он сознательно шел к самоубийству, неизвестно. Но на Марсе есть больницы для самоубийц. В утопии Богданова самоубийство не то чтобы поощрялось, но и не осуждалось, поскольку это рассматривалось как акт свободной воли.

Несмотря на то, что в марсианской утопии случаются убийства и имеют место злодейские идеи относительно уничтожения всех жителей Земли, мешающих марсианам строить коммунизм, романы Богданова, безусловно, социалистические утопии, рисующие мир, в котором стремится жить автор и принципам которого рядовой читатель, уставший от революций и войн, не возражал.

Правда, Ленин относился к литературным исканиям Богданова резко отрицательно: «Надо обладать поистине гениальным узколобием, — со свойственной ему деликатностью отчитывал он молодого товарища по партии, — чтобы верить в немедленный социализм… Ха-ха-ха! Где там! Нам ведь вынь да положь вот сию же минуту «Красную звезду» моего друга Александра Александровича… на меньшее мы не согласны!., и зря он написал этот роман, ибо он только окончательно совращает с пути истины всех скорбных главой, имя же им легион, и заставляет их лелеять, по выражению моего друга, «Его величества Божьей милостью Николая II» несбыточные мечтания».

Так записал монолог Ленина его соратник Г. Соломон в 1908 году. И там же Владимир Ильич высказывался об утопиях вообще, что немаловажно: «И сколько все мы, пишущие, и говорили, и писали, предостерегая от увлечения всякого рода социалистическими утопиями, сколько мы доказываем, что именно всякого рода фурьеризмы, прудонизмы, оуэнизмы ведут только, в конечном счете, к реакции, к глубокой, душной, безысходной реакции!»

К утопиям Ленин относил не только построения политические, но и экономические течения, которых он не принимал и не признавал.

* * *

Не знаю, читал ли Ленин утопию «Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии», первая часть которой вышла в свет в Государственном издательстве в 1920 году. Если Ленин утопию прочел, она должна была вызвать у него раздражение.

Утопия Богданова, не во всем отвечая идеалам большевиков, тем не менее впитала в себя многие постулаты коммунистов. Утопия И. Кремнева была мечтой другого, куда более многочисленного в России класса, нежели пролетариат. Это была утопия крестьянской России. А Ленин и большевики, хоть и говорили немало о союзе рабочих и крестьян, на деле крестьян не любили. Эту нелюбовь унаследовал Сталин, который делал все для того, чтобы низвести крестьян до положения сельскохозяйственных приспособлений, сознанием не обладающих.

Утопия Кремнева могла появиться лишь сразу после гражданской войны, даже во время ее, до победы над Врангелем, ибо очень скоро отношения большевиков с крестьянством обострятся настолько, что начнутся восстания, крупнейшим из которых стала крестьянская война, именуемая Тамбовским восстанием, на подавление которой была брошена Красная армия. Крестьянская война — самая жестокая из войн, со зверствами с обеих сторон. Красная армия употребляла для массовых убийств крестьян отравляющие газы.

Но даже в 1920 году, когда идеология будущего государства еще находилась в стадии формирования, крестьянская утопия выходила со скрипом и не целиком. Помогло ей лишь то, что автор был крупным экономистом, ученым и «попутчиком» советской власти. А от своих тогда терпели куда больше, чем от врагов, хотя различие между первыми и вторыми зачастую было зыбким и неопределенным.

В книге И. Кремнева удивляет уже предисловие П. Орловского, в котором последовательно и резко низвергаются все основные мысли и положения писателя. Автор предисловия ведет спор с автором книги по всем ее положениям, причем не только по общим вопросам. Его не удовлетворяют и детали. Возмущает его и то, что в утопическом государстве играют в бабки, половые в ресторане одеты в белое и исполняется концерт на церковных колоколах. В душе критика крепнет подозрение: «Если есть колокола… должны быть и делать свою работу попы!» Повесть характеризуется такими терминами: «скучная, мелкомещанская жизнь», «реакционная крестьянская идеология», «закабаленный фабричнозаводской пролетариат», «нелепый строй».

Но в конце автор предисловия объясняет, почему Государственное издательство в 1920 году печатает такую книгу: «Эта утопия, — пишет он, — явление естественное, неизбежное и интересное. Россия — страна преимущественно крестьянская… Пролетариат старается вести крестьянство за собой к социализму, но эта задача требует большой внутренней работы… будут возникать разные теории крестьянского социализма, разные утопии. Эта имеет те преимущества, что написана образованным, вдумчивым человеком, который, приукрашивая, как и все утописты, воображаемое будущее, дает в основе ценный материал для изучения этой идеологии».

По мере чтения самой книги понимаешь, чем вызвано сопротивление критика. Он, без сомнения, большевик. Кремнев же пишет о мире будущего, в котором победил не пролетариат, а крестьянство. Пишет в самом деле талантливо, куда интереснее, чем Чернышевский или Моррис, не говоря уже о Богданове. Но читать эту утопию человеку сегодняшнего дня странно. Ведь она дает альтернативу не капиталистическому строю, а диктатуре пролетариата.

Начинается повесть с иронических картин Москвы, которые видит ответственный работник Мир-совнархоза Алексей Кремнев.

Действие происходит в 1921 году, через полтора года после выхода книги, когда, якобы, только что опубликован декрет о ликвидации домашнего питания. «Разрушая семейный очаг, мы тем наносим удар буржуазному строю!» — гласит лозунг на Политехническом музее. Мировая революция свершилась, пролетариат победил во всем мире. Наступает эра всеобщего военизированного коммунизма.

И тут непонятный катаклизм переносит Кремнева в далекое будущее. Светлое, мирное, лишенное больших городов, с определенным оттенком патриархальности, в котором власть в Советской стране принадлежит не рабочим, а крестьянам.

Идет 1984 год.

Именно 1984-й!

Посреди Москвы стоит памятник деятелям революции. «Увенчивая колоссальную колонну, стояли три бронзовых гиганта, обращенные друг к другу спиной, дружески взявшиеся за руки… Ленин, Керенский и Милюков». Под ними барельеф с революционерами рангом пониже — среди них и Рыков, и лидеры эсеров, и трудовики.

«Послушайте, — восклицает Кремнев. — Ведь эти же люди вовсе не образовали в своей жизни таких мирных групп!»

«Ну, для нас в исторической перспективе, — следует ответ, — они сотоварищи по одной революционной работе, и поверьте, теперешний москвич не очень-то помнит, какая между ними была разница».

Как же развивалась воображаемая история нашей страны?

В начале 20-х годов пролетарская революция победила во всем мире, однако вскоре «лагерь социализма» раскололся, потому что национальные интересы вошли в противоречие с интересами идеологическими. Если в некоторых странах произошла реставрация капитализма, Россия «свято хранила советский строй».

Однако в 1932 году во ВЦИКе большинство получили представители крестьян. Начались конфликты между крестьянами и горожанами, даже восстания городов. Но после подавления последнего восстания в 1937 году Советская Россия окончательно стала державой победившего крестьянского социализма.

Страна добилась благоденствия через кооперативную систему. Но в ней сохраняются и индивидуальные хозяйства, и даже частные предприятия («остаточный капитализм»), которые создают конкуренцию государственным и кооперативным, чтобы «карась не дремал». Общее изобилие, достигнутое властью над погодой, дало возможность всем жителям Советской России совершенствоваться, отдавать много времени наукам и искусству. Надо сказать, что в полемическом задоре автор предисловия несколько сгустил краски: звон колоколов и бабки далеко не главные культурные ценности. Жители утопического общества наслаждаются произведениями Боттичелли и Брейгеля, музыкой европейских композиторов…

Кремнева волнует проблема, которая вскоре родит антиутопию. «Нашей задачей, — говорит один из жителей будущего, — являлось разрешение проблемы личности и общества. Нужно было построить такое человеческое общество, в котором личность не чувствовала бы на себе никаких пут, а общество невидимыми для личности путами блюло бы общественный интерес».

Реально власть находится в руках крестьянских Советов, а все органы власти ответственны перед массами. «Принципиальные вопросы решаются Съездом Советов. Сама же законодательная техника передается ЦИК и в целом ряде случаев Совнаркому». При том государство допускает «местные варианты»: в Якутской области у нас парламентарий, правда, ограниченный властью местного совдепа, а в Угличе любители монархии завели себе «удельного князя».

Дабы обитатели кооперативных ячеек не застаивались и не погрязали во внутренних проблемах, введено обязательное путешествие по всему свету для юношей и девушек, а также двухлетняя военно-трудовая повинность. К этому есть основания, потому что Германия продолжает угрожать Советской России. В конце повести даже возникает война, в которой Германия терпит поражение, но так как обе страны социалистические, побежденная Германия вынуждена выплатить России контрибуцию картинами великих художников.

Книга Кремнева уникальна: автор утопии и автор предисловия — оба скрылись под псевдонимами. Кремнев оказался крупнейшим советским экономистом-аграрником Александром Васильевичем Чаяновым, горячим сторонником крестьянской кооперации. Его оппонент — один из вождей партии Вацлав Боровский. Чаянов был человеком энциклопедически образованным, всесторонне одаренным: он не только ученый с мировым именем, но и художник, автор ряда повестей, трагедии «Обманщики», историк Москвы и фантаст.

Тип утопии, созданный Богдановым и разработанный Чаяновым, оказался новинкой для мировой литературы. Это не альтернатива существующему статичному строю, а результат развития, хотя и не совпадающий с господствующей точкой зрения в государстве, но допустимый в качестве размышления о будущей эволюции страны.

Хотя Боровский в предисловии предполагал, что подобные произведения появятся во множестве, он ошибся. Чаяновская крестьянская утопия стала исключением. Дальнейшие споры велись уже в пределах концепции о диктатуре пролетариата. Да и сам Чаянов, написав на последней странице «конец первой части», работу не продолжил. Не думаю, что он чего-нибудь опасался — не такой был человек. Но он вскоре понял, что «доморощенный фурьеризм в духе автономных коммун князя Кропоткина», как определил его утопию современный автор П. Пэнэжко, не имеет перспектив в советском государстве. Хотя как ученый продолжал исследовать аграрную экономику страны, ратуя за повышение благосостояния крестьянства, отказ от насильственной коллективизации, развитие кооперации.

Утопия Чаянова осталась в прошлом веке. Она не пыталась воспевать идеал существующего порядка вещей, а искала альтернативу. Сам этот факт вызывал подозрения в нелояльности. Ведь уже объявлено, что будущее России — коммунистический строй, к которому ее приведет победивший пролетариат во главе с ВКП(б). Партия еще согласна терпеть старые ошибки товарища Богданова, потому что никто из современных читателей не разберется в тонкостях теории и дел марсианских… Но Чаянов опасен!

Уже к 1921 году остатки сопротивления эсеров, партии, представлявшей крестьянские интересы, были сломлены, и любые разговоры о возможном развитии страны по крестьянскому пути стали крамольны.

Впоследствии, до самой своей ранней и жестокой смерти политического заключенного и мученика, великий русский ученый Чаянов продолжал писать фантастику — но удивительную, демонстративно отвернувшуюся от жизни страны и ее проблем — своего рода гофманиану. Действие всех повестей Чаянова происходит в России первой половины XIX века, и они лежат в русле романтизма постнаполеоновских лет. Это повести абсурда, не имеющие аналогий в советской литературе.

* * *

Если утопии Богданова и Чаянова альтернативны по отношению к официальному идеалу, то закономерен вопрос: а были ли утопии верноподданнические, авторы которых желали заглянуть в светлое будущее и живописать его для нового читателя? Немыслимо, чтобы такой утопии совсем не было — ведь победила революция, закончилась гражданская война, люди вернулись домой, они хотят понять, ради чего шла столь жестокая борьба. Ведь не только ради того, чтобы министры стали называться наркомами, а вместо тезоименитства теперь празднуется день Парижской Коммуны.

Каково оно, светлое будущее?

Но, как говорилось выше, инициатива в этом направлении не поощрялась. Инициатива опасна тем, что может представить картину, которая окажется ложью и даже клеветой на коммунизм, но как ты схватишь врага за руку, если никто не видел, каким будет коммунизм, и даже классик Карл Маркс не дал на этот счет исчерпывающего объяснения, а вожди России также коммунизм не описали?

И вообще: от утопии до пародии всего один шаг…

Очевидно, первым понял эту опасность умнейший и хитрейший Алексей Толстой. В 1924 году он представил в Государственное издательство заявку на новый фантастический роман «Гиперболоид инженера Гарина». Писатель предложил разделить роман на три части. Часть первая — авантюрная, часть вторая — героическая, часть третья — утопическая. В романе Толстой обещал показать войну и победу европейской революции, а также нарисовать «картины мирной роскошной жизни, царство труда, науки и грандиозного искусства».

Но когда писатель уселся за письменный стол, он сообразил, что за показ «роскошной жизни и грандиозного искусства» ему лучше не браться. Он ограничился авантюрной частью, которая стала, пожалуй, лучшим образцом советского авантюрного фантастического романа. Там действуют хорошо написанные негодяи, намеченные еще пунктиром в «Союзе пяти»: прелестная, развратная и холодная Зоя Монроз в ожерелье из светящихся шариков, наполненных газом, всесильный миллиардер Роллинг и сам инженер Гарин, который говорит сообщнику: «Видишь ли, мой дорогой, единственная вещь на свете, которую я хочу всеми печенками, это власть… Не какая-нибудь королевская, императорская, — мелко, пошло, скучно. Нет, власть абсолютная…» Впрочем, и его партнерам — Роллингу и Зое — тоже нужна власть. Так что роман Толстого — трагедия властолюбцев, и это куда важнее, чем гиперболоид, и именно это обеспечило роману столь долгий успех.

Утопии в первые годы советской власти крупные писатели выковать не смогли. Как только они поднимали перья, решаясь на такую дерзость, обнаруживалось, что писать-то не о чем. У Маяковского ни в «Клопе», ни в «Бане» будущего, в сущности, нет, хотя в одном месте можно обнаружить цитату из Гастева: «Следите за манометром дисциплины. Отклонившихся срежет и снесет», — говорит фосфорическая женщина, на что Чудаков отвечает: «Отметим линию состояния, и можно пускать пассажиров». А Велосипедкин вторит ему: «Ничего! Подтянем струною!»

Но мне представляется, что чем мельче был писатель, тем легче ему было заглянуть в будущее и выковать социалистическую утопию. Замятин удачно цитирует комиссара Французской революции по просвещению, который писал: «Есть множество юрких авторов, постоянно следящих за модой дня; они знают моду и окраску данного сезона; знают, когда надо надеть красный колпак, а когда скинуть. В итоге они лишь развращают вкус и принижают искусство. Истинный гений творит вдумчиво и воплощает свои замыслы в бронзе, а посредственность, притаившись под эгидой свободы, похищает ее именем мимолетное торжество и срывает цветы эфемерного успеха…»

На мой взгляд, наиярчайшим из приспособленцев был некий Виктор Гончаров, о жизни которого ничего не смогли узнать даже такие знатоки фантастики двадцатых годов, как В. Бугров и И. Халымбаджа. Зато осталось полдюжины его книг, написанных за пять лет — с 1923 по 1928 годы.

Книги-однодневки Гончарова написаны плохо, но залихватски. Настолько, что когда о нем упоминают критики, то уверяют, что Гончаров писал пародии. Но пародировать ему в середине двадцатых годов было некого. Наоборот, он ковал книжки для умственно неразвитых комсомольцев. Герои Гончарова всегда «борются за права угнетенных», разоблачают капиталистов во всех углах галактики, устраивают революции на Луне и дальних планетах. Именно Гончаров рисует одну из первых социалистических утопий.

В романах этого фантаста действуют два друга: комсомолец Андрей и молодой ученый Никодим. В своих путешествиях и приключениях попадают они и на Луну, где живут эксплуататоры везы и угнетенные невезы. В романе «Межпланетный путешественник» лунная революция побеждает, и власть везов рушится. Невезы конфискуют у везов дома, имущество, а самих, всех без исключения, отправляют в исправительно-трудовые лагеря.

Когда гости из Советской России попадают на Луну, их селят в особняке, который принадлежал до революции знатному везу. Молодые коммунисты легко обживаются в многочисленных покоях виллы, блаженствуют в реквизированной роскоши, а обслуживает их хорошенькая невезка Кайя. Неугомонный Андрей, конечно же, начинает обыскивать дом и находит в запертой комнате космический корабль (Гончаров человек простой, у него космический корабль может оказаться и под кроватью). Корабль движется, как и все летательные аппараты у Гончарова, за счет психоэнергии.

Друзья-непоседы выясняют, что корабль изобретен бывшим владельцем дома, который заодно был и великим ученым. Андрей решает, что изобретателя надо освободить из лагеря, но не из соображений гуманности и не из преклонения перед гениальностью ученого — его надо освободить для допроса.

Андрей несется в революционный совет и там получает разрешение на изъятие из концлагеря старого веза. «Дряхлого веза с огромной головой» привозят в бетонном ящике.

Оказывается, этот старый маразматик даже не понял, за что его посадили в тюрьму. Вот потеха! Он совсем чудак: «Прожив 3025 лет, половину из них он провел в кабинете, вдали от жизни и событий». Наукой, видите ли, занимался!

Комсомольцы принялись за допрос. И часа не прошло, как вконец запуганный изобретатель признался, что он открыл Земли-двойники, на которых время идет с разной скоростью. И на его корабле можно отправиться на Землю, которая ушла вперед на много лет. Причем, можно выбрать Землю по вкусу, увидеть любой из трех этапов ее эволюции: Земля-2 (Советский Союз в 1927 году), Земля-З и Земля-4 — отдаленное будущее.

Итак, Земля-2.

«Проходя мимо церкви, Андрей с большим удовольствием отметил, что с нее снят крест — символ рабства и невежества — и заменен красным флагом, гордо развевающимся под звездным небом… Еще заметил нововведение: на перекрестках улиц сверкали электрические лампочки, а перед Советом горел целый фонарь на высоком столбе».

Первый же встречный требует у Андрея «трудовую карточку» и за неимением таковой делает вывод, что Андрей прибыл из Америки.

При встрече Андрея с его двойником выясняется, что за пять лет «все государства были советизированы, кроме одной Америки, где скопилась вся мерзость капиталистической своры, согнанная туда со всех концов земного шара. Но она уже обнаружила явную тенденцию к разложению благодаря хроническому несогласию между собой и нарастающему раздражению рабочих».

Какова же структура социалистического мира?

«Прежде всего… мы имеем теперь не РСФСР и не СССР, а Союз Советских Федеративных Республик Европы, Азии, Африки и Австралии, или сокращенно Ф.Р.Е.А., где «Ф» значит федерация».

Создание этой федерации, как следует из рассказа, выросло из войн с империалистами. Последний же год «прошел в залечивании глубоких ран, которых оказалось особенно много у окраинных государств. За это время мы даже успели наполовину электрифицироваться и поднять свое хозяйство на небывалую доселе высоту… Теперь во всей федерации денежные знаки потеряли свое значение, так как введена всеобщая обязательная трудовая повинность и пищевые продукты, так же, как и все снабжение, распределяются по трудовым карточкам».

Андрей счастлив: «Трудно даже охватить все подробности колоссальных перемен по земному шару… Да! Америка, значит, до сих пор держится, но уже гниет на корню… скоро мы будем иметь федерацию республик мира…»

Следующая Земля — это наша страна через сто лет.

Время действия — 2022 год. Место действия — Советский Союз.

Общий антураж с птичьего полета:

«Все было покрыто роскошной зеленью и цветами… исчезли прежние убогие деревушки с их грубо сколоченными хатами и соломенными крышами. Всюду посреди моря зелени и ярких красок скверов — бетонированные двух- и трехэтажные дома, рассчитанные, очевидно, на три-четыре семьи».

Андрей заходит в дом к Старику, который угощает его голубым маслом. Объясняется это тем, что все продукты пропитываются специальным составом, чтобы уничтожить микробов.

За завтраком Андрей узнает, что «у власти стоят трудящиеся», все называют друг друга на «ты». Америка, как бастион капитализма, пала в 1930 году. «Уже через 20 лет от разрухи и хаоса, порожденных великой войной, не осталось и следа, а рабочий день был сокращен до 4 часов. Все свободное время трудящиеся посвящали умственному и физическому развитию и разумным развлечениям, куда главным образом входили научные экскурсии по всему земному шару». Ввиду победы над болезнями продолжительность жизни достигла 300 лет.

Далее следует любопытная картинка жизни коммунистического общества.

Старик и Андрей отправляются на трамвае в столицу. В трамвае внимание Андрея привлекает молодая девушка, но оказывается, что ей семьдесят лет, и это приводит Андрея в смущение. Над трамваем летают дирижабли и планеры. «На широких улицах-площадях появились женщины с сумками и кошелками». Андрей решил было, что они идут на базар. Но дед засмеялся: «Базар?! Эка, брат, хватил! У нас, милый мой, давно базаров нет… Мы отдаем обществу все, что можем дать по своим силам и способностям, и берем все нужное по своим потребностям».

Андрей порадовался было, что его страна достигла полного социализма, но дед его несколько разочаровал: «Нет, друг, у нас пока только социалистическое государство». И пока нужно принуждение, нужен контроль, потому что некие старики, еще помнящие почему-то капиталистические порядки, «ушли в подполье и занимаются контрреволюционной деятельностью». «И чего им только надо? — говорит Старик. — Видно, старая закваска бродит, старая идеология…»

«Чего же с ними церемониться? — удивлен Андрей. — Переловить да к стенке!»

Дед по части стенки совершенно согласен. Но…

«Так и нужно бы поступить! Сорную траву с поля вон! Да в том-то и беда, что хорошо прячется сорная трава. Тайное у них общество…»

Более разглядывать мир будущего Андрею не придется. Начинается очередной этап борьбы с контрреволюцией. Андрей попадает в плен к вредителям, побеждает их, передает властям, а сам улетает дальше.

В его путешествии встретится еще одна Земля. Такой она станет через 500 тысяч лет. Это будет Земля «сосиалей», то есть социалистов. Проблемы, которые стоят перед человечеством, в основном связаны с космическими перестройками, о чем сам автор имеет весьма приблизительное представление. Единственная жизненная деталь отдаленного будущего заключается в том, что тогда не будет разницы между полами. Всех будут выращивать в пробирках. Хотя случаются еще атавизмы, и некоторые бесполые «сосиали» остаются в душе женщинами. Одно из таких существ влюбляется в Андрея и пытается затащить его в большую колбу, чтобы слиться там с ним в виде розового плазменного шара. Но Андрей с негодованием отказывается от такой любви.

* * *

Любая попытка социалистической утопии даже в начале двадцатых годов, когда вроде бы сохранялись всеобщие надежды на достижение счастья, оказывалась не только робкой, недоговоренной, совершенно неконкретной, но и удивительно тоскливой. В 1923 году утопией решил побаловаться Яков Окунев, небольшого масштаба литератор и политработник, преданный делу победившего пролетариата. Из-под его пера вышел роман «Грядущий мир» с выразительными иллюстрациями Николая Акимова. В том романе некий профессор Моран изобретает газ, могущий погрузить человека в анабиоз и пробудить из оного через нужное число лет. Профессор отыскивает добровольца Викентьева, человека, разочарованного в жизни, а также укладывает в специальную ванну свою дочь Евгению, безнадежно больную туберкулезом.

После этого, спасаясь от преследований слишком любопытной прессы, Моран грузит ванны со спящими пациентами на пароход и отправляется в Канаду — только бы спастись от рекламной шумихи, назойливых газетчиков и завистливых коллег.

По дороге корабль налетает на айсберг и идет ко дну вместе с профессором Мораном, чему посвящена наиболее драматическая глава романа. «Гробницы» оказываются на морском дне.

Тем временем в Америке, а потом и во всем мире побеждает революция, наступает счастливый коммунизм и люди будущего отыскивают гробницы — так что Викентьев и Евгения Моран приходят в себя уже в Мировом городе будущего.

Там, в коммунистическом завтра, все будут пользоваться идеографами — аппаратами для чтения мыслей, чтобы ни одна мысль не была утаена от лысого коллектива (волосы при коммунизме расти не будут). Перед тем как оживить людей прошлого, к ним подключают идеографы, и все желающие подключаются к их мыслям. Наслушавшись, люди коммунистического общества расходятся по домам, а Викентьев и Евгения в сопровождении их гида Стерна отправляются на экскурсию по городу. Попутно выясняется, что люди здесь не едят и не спят: все время уходит на разнообразные занятия. Но тут обнаруживается, что гости из прошлого все еще постыдно хотят есть и спать.

«— Сейчас вы будете сыты и бодры, — говорит Стерн. — Разденьтесь и садитесь в эту ванну.

— Как? — испугалась Евгения.

— При вас? При нем? Мне стыдно.

Стерн не понимает, отчего ей стыдно. Разве это дурно — раздеться и сесть в ванну с питательной жидкостью?

— Я женщина, я не могу при мужчинах!

Почему женщине стыдно? Ведь у нее нет никакой дурной болезни. Половой стыд — предрассудок старины».

Бодрые и сытые пребыванием в ванне герои идут гулять по городу, где на небе светятся строки электрогазеты, затем они встречают «гражданку», которая, взобравшись на выступ террасы, произносит короткую речь:

«— Мы, граждане Мировой коммуны, не знаем ни государств, ни границ, ни наций. У нас один закон — свобода. У нас нет правительства… Вместо органов насилия и принуждения мы создали органы учета и распределения…»

Вся Земля застроена одним Мировым городом, над которым герои летают на воздушном корабле. В этом корабле стоит пианино. Стерн время от времени садится за него и нажимает клавиши. Подчиняясь нажатию клавиш, корабль поворачивает и меняет высоту.

Мировой город — великое достижение коммунизма. Все теперь цивилизованно, покрыто асфальтом, детей отделяют от родителей и воспитывают в специальных домах.

Все замечательно…

«— Вы свободно сходитесь и расходитесь. Ну, а ревность? — интересуется Евгения.

Стерн не понимает.

— Ревность? Что такое ревность?

— …Человек полюбил другую и уходит… я не могу уступить его, я страдаю. Я ненавижу ту, которая отняла его у меня…»

Эта горячая тирада поражает Стерна…

«— Ведь это дико! — восклицает он вслух. — Он мой, она моя… Разве человек может быть моим, твоим? Это же унижает человека!.. Нет, мы не знаем этого дикого чувства».

И тут сердце коммуниста Окунева не выдерживает. И логика повествования рушится на глазах.

Послушайте:

«Но вопрос о ревности тронул какую-то больную струну в душе Стерна. Он задумался, и его мысли долетают до Викентьева и Евгении:

— Нэля… Я любил ее… потом ушел с Майей… Нэля все еще любила меня… Мой друг Лэсли свез ее в лечебницу эмоций, и Нэлю вылечили.

— Вылечили! — восклицают Викентьев и Евгения. — У вас лечат от любви?

— В лечебнице эмоций лечат гипнотическим внушением. Нэле внушили равнодушие ко мне, и она забыла меня».

Когда я прочел эти строчки, то встревожился за дальнейшую судьбу утопии. Не знаю, читал ли Окунев роман Замятина «Мы» — типичную антиутопию, где автора страшит возможность воздействовать на мозг человека внушением, волнами, скальпелем… в конце концов, не все ли равно чем! Было бы желание! Страшный конец романа «Мы» и говорит о том, как герой становится «нормальным» человеком, которому «внушили равнодушие к ней».

А коммунист Окунев радуется!

Сколько раз в XX веке фантастика будет возвращаться к мирам, где можно воздействовать на мозг человека, чтобы держать народ в подчинении тирании! Помните башни в романе Стругацких «Обитаемый остров»?

А в финале окуневского романа от любви лечат Викентьева. И как это радостно происходит: вот он сидит, опутанный проводами, и юркий резкий врач суетится рядом.

«— Евгения Моран, — произносит врач с чужим акцентом. — Она далекая! Чужая! Слышите? Нет тоски по ней. Слышите?»

Скоро он забудет о ней и… «Прошлое умерло. Викентьев и Евгения Моран, ожившие через двести лет в новом мире, приобщились полностью к человеческой семье Великой Мировой Коммуны».

Завершается роман послесловием автора, который спешит расставить точки над i: «Здесь изображается будущий коммунистический строй, совершенно свободное общество, в котором нет не только насилия класса над классом и государства над личностью, но и нет никакой принудительной силы, так что человеческая личность совершенно свободна, но в то же время желания и воля каждого человека согласуются с интересами всего человеческого коллектива». Ах, какая знакомая партдемагогия!

Политработник Окунев ничего достойного для будущего придумать не сумел. Получилось что-то страшненькое, особенно на любовном фронте. Возникает даже подозрение, не переживал ли товарищ Окунев в этот период какого-то жгучего и непреодолимого кризиса в личной жизни? Не покинула ли политработника дама? Уж очень очевиден перекос в романе о коммунизме в сторону борьбы с неудачной любовью и ревностью!

Помимо любви, ревности, чужих подслушанных мыслей и детей, отнятых у родителей, коммунизм ничего любопытного предложить не смог. Так что Окунев не пошел дальше Гончарова. А в следующих изданиях романа, изменяя его название, вообще убрал коммунистическое будущее, обратив внимание на капиталистов и борьбу пролетариата за свое освобождение.

Возможно, это случилось и потому, что в неких инстанциях утопия была внимательно прочитана и осуждена. Вряд ли пролетариат можно было привлечь к борьбе за такие идеалы.

* * *

Я не думаю, что образы коммунистического будущего вызвали радость у идеологических чиновников, которым они попали на стол. Но Гончаров не представлял ни для кого опасности. Пройдет несколько лет, прежде чем другие писатели посягнут на создание коммунистической утопии. К ней советская фантастика вернется в тридцатые годы, когда все иные темы будут надежно прикрыты.

При всей немногочисленности подобных попыток авторы чаще всего ограничивались технологическими предсказываниями. Не вышел за пределы технологии и В. Никольский в романе «Через тысячу лет». Иные попытки утопии в двадцатые годы были настолько неубедительны, что о них не стоит и говорить.

На рубеже 30-х годов была предпринята любопытная литературная попытка создать, как писал критик А. Ф. Бритиков, «контрантиутопию». Это повесть Яна Ларри «Страна счастливых». Автор ее, по мнению Бритикова, пытается нарисовать картину идеального общества, наполненного творческим трудом, и намекает, что своей утопией писатель борется с тенью Евгения Замятина, с его романом «Мы», который читателю «Страны счастливых», разумеется, не мог попасть в руки.

Я не уверен, что Ларри в своих нападках имел в виду именно роман Замятина. Предлагаю читателю самому решать, к чему относится следующий монолог Павла, главного положительного героя книги Ларри: «Ты напоминаешь старого мещанина, который боялся социалистического общества, потому что его бесцветная личность могла раствориться в коллективе. Он представлял наш коллектив как стадо… Но разве наш коллектив таков? Точно в бесконечной гамме каждый из нас звучит особенно и… все мы вместе соединяемся… в прекрасную человеческую симфонию».

В повести два героя — Павел и его оппонент Молибден. Молибден хочет осваивать Землю и не хочет смотреть на звезды. Объясняет он свою приземленность тем, что на

Земле уже развелось столько народа, что отвлекать средства на космические программы глупо. Павел же полагает, что именно в космосе лежит спасение Земли. Туда, освоив другие планеты, мы и вывезем излишек ртов.

Молибден поставил целью сорвать полет Павла. Что же делает этот человек коммунистического будущего с пережитками прошлого? Он подсылает к Павлу свою красавицу-дочь. Она должна соблазнить Павла и отвлечь его от творческого труда. Затем он внушает Совету ста, что Павел больше не нужен на Земле.

Павел отступает, он подчиняется большинству, но не отказывается от своей мечты…

А. Бритиков, разбирая повесть Яна Ларри, обращает внимание на одну деталь: имя главного оппонента — Молибден. Он полагает: возможная аналогия со Сталиным и привела к тому, что повесть никогда не переиздавалась. Мне кажется, критик несколько преувеличил связь между именем персонажа и вождем страны. Иначе Ларри вряд ли прожил бы на воле еще целых семь лет и выпустил бы широко известную детскую фантастическую повесть «Приключения Карика и Вали». Кстати, в значительной степени это произведение — пересказ изданной в 1919 году повести старого революционера М. Новорусского «Приключения мальчика меньше пальчика». Однако, когда Я. Ларри был арестован и отправлен на много лет в концлагерь, не исключено, что при допросах «Страна счастливых» использовалась как один из пунктов обвинения[9]… Но тогда на дворе уже стоял 1937 год.

Утопия двадцатых годов так толком и не родилась. Советским писателям оказалось не под силу воспеть собственное грядущее счастье.

Зато в эти же годы родилась альтернатива коммунистической утопии — антиутопия XX века.

Диагноз на ранней стадии

Она могла возникнуть только тогда, когда к фантастике обратились не мыслители, а художники, для которых самым важным было изучить человека в движении времени. В движении эволюции, которая вырастает из утопии, и интересно следить, как раскалывается яйцо и вылупляется птенец.

Каждое великое изобретение происходило не единожды.

На этом, кстати, строилась в свое время наша кампания за приоритеты, когда в конце сороковых годов громили космополитов.

Именно тогда в считанные месяцы пришлось переделывать экспозиции многих музеев и переписывать историю техники и науки.

Самое интересное, что «изобретатели» изобретателей не лгали. Их новые герои в самом деле совершили открытия, которые им приписывались. И действительно раньше, чем те, кого было принято считать первопроходцами.

Были Уатт, Фултон, Эдисон, братья Райт и другие гении. Мы сменили их на Ползунова, братьев Черепановых, Яблочкова, Можайского. Лукавство этого процесса заключается в том, что перед тем, как великое изобретение становится реальностью, его делают не один раз. Но если общество не готово к восприятию изобретения, то оно не становится составной частью мировой культуры. Необходимо совпадение открытия и ситуации. Самолет Можайского был выброшен на свалку, самолет братьев Райт родил лавину последователей. Считать приоритеты по календарю — дело неблагодарное. Борец за национальную идею в любой крупной европейской стране может отыскать альтернативу изобретателю паровой машины Ползунову.

Можно отыскать антиутопию в истории многих литератур. Но как жанр она не могла родиться, пока не были созданы социальные условия.

Первые капли дождя, даже очень тяжелые, это еще не дождь.

Хотя порой невозможно определить мгновение, когда капли превращаются в ливень.

Для рождения антиутопии нужны были условия. Нужно было осознание неразрывной связи индивидуума и общества в эволюционном процессе. Осознание того, что общество, базирующееся на идеологической догме, не статично, а регрессирует, что статичной догмы не может существовать. Понимание этого Замятин сформулировал так: «Когда пламеннокипящая сфера (в науке, религии, социальной жизни, искусстве) остывает, огненная магма покрывается коркой догмы — твердой, окостенелой, неподвижной корой. Догматизация в науке, религии, социальной жизни, искусстве — это энтропия мысли… Истина — машинное, ошибка — живое».

Утопия не предупреждала. Она искала статичную альтернативу идеалу.

Антиутопия разоблачала догму, показывая ее реальную, а не идеализированную цель.

Когда же родилась антиутопия?

* * *

На рубеже XX века наиболее прозорливым художникам становится понятно, что мир находится в движении и вектор движения указывает к пропасти. Рост промышленности, развитие науки, транспорта, научные открытия используются не на благо народов, а во вред людям. Элементы антиутопии характерны для некоторых поздних романов Жюля Верна. Правда, его антиутопия не затрагивает французского общества, а ограничивается областью тевтонского духа, как в «Экспедиции Барсака».

Романы, которые появляются в эти годы, не замахиваются на догму в целом, а лишь на ее отдельные аспекты. Чаще всего они проецируют в будущее некоторые острые проблемы — классовую несправедливость, опасность мировой войны. Наивысшей точкой в этом направлении фантастики стали романы Герберта Уэллса.

Спустя четверть века после опубликования первых из них, к исследованию творчества английского писателя обращается его младший современник Евгений Замятин. Он прослеживает элементы антиутопии в ряде работ Уэллса, начиная с первой и наиболее типичной — «Машины времени». Полагая Уэллса сказочником каменного и железного города, он напишет, что «сказочные племена морлоков и элоев — это, конечно, экстраполированные, доведенные в своих типических чертах до уродливости два враждующих класса нынешнего города… Он видит будущее через непрозрачную завесу нынешнего дня. Здесь не мистика, а логика, но только логика более дерзкая, более дальнобойная, чем обычно».

Разглядывая и дальше анти-утопические тенденции в работах Уэллса, Замятин, не объясняя особенностей антиутопий вообще, замечает главное: Уэллс смотрел на мир будущего из мира викторианского, мира, в котором «все прочее осело и твердеет, твердеет, твердеет, никогда не будет больше никаких войн и катастроф». То есть антиутопия Уэллса — это движение, разламывающее статичность догмы.

И все же романы Уэллса — еще не антиутопия в сегодняшнем понимании этого слова. Потому что движение Уэллса — внешнее, событийное по отношению к окружающему миру.

Если так будет продолжаться, предупреждает Уэллс, разрыв между эксплуататорами и эксплуатируемыми достигнет таких масштабов, что может произойти физиологическое разделение человечества. Трепещите, изнеженные угнетатели, — вы сами куете себе гибель! Все великие изобретения наших дней будут использованы для грядущей страшной войны. В небо поднимутся цеппелины, ядовитые газы уничтожат миллионы людей, взрывчатка невиданной силы сотрет с земли ваши города!

И тогда наступит запустение… цивилизация погибнет.

Уэллс и его последователи проецировали в будущее очевидность. Они гиперболизировали существующие тенденции, но не создавали социальной системы.

Их предчувствиям и предсказаниям суждено было сбыться, причем в куда более фантастической и антигуманной форме, нежели они предполагали в самых смелых своих допущениях. Мир должен был в самом деле пройти через фантастическую бойню и последующую разруху, он должен был увидеть великие революции и невероятные перевороты, и лишь после того, как, по выражению Замятина, фантастические романы Уэллса «стали читаться как бытовые», фантастическая литература смогла сделать новый шаг и поразиться этому «быту».

Следом за Уэллсом пришли многочисленные «катастрофисты», но собственно антиутопия сформировалась позже. Одновременно с попытками Богданова построить счастье человечества на марсианских просторах.

* * *

Сегодня принято считать, что создателем современной антиутопии был великий Евгений Замятин, роман которого «Мы» американская писательница Урсула Ле Гуин назвала величайшим фантастическим романом всех времен.

Однако каждому великому изобретению способствуют удачные, но канувшие в Лету попытки создать паровоз. Разумеется, братья Черепановы построили свой паровоз раньше Стефенсона, а Можайский взлетел раньше братьев Райт, но настоящий изобретатель один. И он не только строит свой паровоз, но и оказывается основателем беспрерывной линии паровозов, протянувшейся в наши дни. После него о паровозе уже не забывают, потому что в его машине есть всеобщая нужда.

Замятин был тем большим талантом, который смог породить целое направление в литературе. И когда читаешь «1984», то видишь его корни.

Но это не означает, что подобных попыток раньше не было.

Всемирно известен и почтительно признан философ Николай Федоров. Он был по натуре своей фантастом, утопистом, но не художником, а религиозным мыслителем, философом, основателем супраморализма.

Он полагал, что правильный путь к Богу лежит в уничтожении смерти.

Федоров не только ненавидел смерть, он верил в возможность ее преодоления, возвращения к жизни ушедших поколений.

Примирение со смертью недопустимо. Жизнь человека можно продлить до бесконечности. И возрожденными людьми надо будет заселить не только пустующие пространства Земли, но и весь космос. Добиться этого следует не молитвой, а развитием науки и совместными действиями всех людей.

Среди последователей Федорова можно найти совершенно неожиданные фигуры — от Маяковского до Вернадского. После революции создавались общества

Федорова, которые даже пользовались некоторое время покровительством властей, не угадавших религиозной подкладки под романтическими воззрениями «био-космистов».

Учение Федорова — не утопия, но путь к утопии.

Но удивительны и прихотливы пути судьбы.

Оказалось, что в истории России было два литератора и утописта под именем Николай Федоров.

Хотя мы отдаем должное Федорову-философу, мне куда интереснее другой, малоизвестный Николай Федоров, которого никто не помнит из-за этого совпадения имен.

Это был, как говорят, петербургский журналист, который издал в 1906 году небольшую книжку под названием «Вечер в 2217 году». О Федорове-фантасте у нас узнали лишь в конце 80-х годов, когда началась публикация сборников российской дореволюционной и довоенной литературной утопии и антиутопии. Затем о нем забыли вновь.

А между тем именно Федоров написал первую советскую антиутопию — за десять лет до Октябрьской революции.

Я представляю себе литературный мир предреволюционных лет и двадцатых годов как относительно небольшое сообщество, где все были знакомы или наслышаны друг о друге. Читали изделия товарищеских рук… Попробуйте разубедить меня в том, что Булгаков в конце 1924 года не прочел дикий роман В. Гончарова «Психомашина», изданный «Молодой гвардией». Что ему не попались на глаза такие, скажем, строки: «Ведь они чуть было тогда не влопались из-за наивности Шарикова». Запомнил ли он фамилию героя романа или она отложилась в подсознании? Но как замечательно она легла в повесть «Собачье сердце», написанную той же зимой!..

Повесть Н. Федорова хорошо написана.

И написана она об утопическом XXIII веке.

Ах, как там чудесно!

Вечер на Невском, разноцветные огни в паутине алюминиевой сети, перекрывшей город… «Многие из стоявших на самодвижке подымали глаза вверх, и тогда листья пальм и магнолий, росших вдоль Невского, казались черными, как куски черного бархата в море умирающего блеска…

Шумя опустился над углом Литейного воздушник, и через две минуты вниз по лестницам и из подземных машин потекла пестрая толпа приезжих, наполняя вплотную самодвижки. Нижние части домов не были видны, и казалось, что под ними плыла густая и темная река и, как шум реки, звучали тысячи голосов, наполняя все пространство улицы, и подымаясь мягкими взмахами под самую крышу, и замирая там в темных извивах алюминиевой сети и тускнеющем блеске последних лучей зари…

Девушка, стоявшая на второй площадке самодвижки… не заметила, как пересекла Литейный, Троицкую, парк на Фонтанке, и не увидела, как кругом нее все повернули головы к свежему бюллетеню, загоревшемуся красными буквами над толпой, и заговорили об извержении в Гренландии, которое все разрасталось, несмотря на напряженную борьбу с ним».

Девушка по имени Аглая уходит от толпы, она уединяется в старом уголке у собора, она решает для себя важную проблему. Ей хочется иметь семью, ей хочется полюбить, она даже находит себе кумира — ученого Карпова, очень талантливого и красивого… Толкает ее к такому решению то, что она была в немилости у тысяцкой Краг, которая говорила, оглядывая стройную фигуру Аглаи: «Вы уклоняетесь от службы обществу». И добавляла: «Если у вас нет пока увлечений, вы должны, по крайней мере, записаться… Если вы берете у общества все, что вам нужно, то и вы должны дать ему все, что можете».

В конце концов Аглая заставила себя записаться к Карпову. Там уже ждали несколько десятков поклонниц его красоты и таланта. Избалованный вниманием девушек, Карпов записал рабочие номера визитерш, и девушки разошлись по домам ждать вызова.

Краг спросила Аглаю:

«— Все еще не записались?

— Записалась, записалась, оставьте меня в покое, умоляю вас».

И не только записалась, но и получила вызов на совокупление, и даже отдалась Карпову, отчего чувствовала себя униженной, лишенной права на настоящую любовь. Она поняла, что не желает быть членом такого организованного общества.

Из следующих глав читатель узнает об этой лжеутопии куда больше.

В разговоре друзей Аглаи мы слышим голос ее подруги Любы:

«— …Тысячелетиями стонало человечество, мучилось, корчилось в крови и слезах. Наконец его муки были разрешены, оно сошло до решения вековых вопросов. Нет больше несчастных, обездоленных, забытых. Все имеют доступ к теплу, свету, все сыты, все могут учиться.

— И все рабы, — тихо бросил вошедший Павел.

— Неправда! — горячо подхватила Люба. — Рабов теперь нет. Мы все равны и свободны… Нет рабов, потому что нет господ.

— Есть один страшный господин.

— Кто?

— Толпа. Это ваше ужасное «большинство».

Оказывается, Аглая и Павел не разделяют бодрой позиции Любы и общества в целом.

В дальнейших спорах выясняется, что Павел выступает против того, чтобы родители фигурировали только как номера, а дети воспитывались обществом. Он против обязательной службы в Армии труда, где занятия распределяются по воле руководства.

Пафос повести — это восстание против большинства, «проклятого бессмысленного большинства, камня, давящего любое свободное движение».

Павел и Аглая отправляются в полет на воздушнике, и на Башне Павел признается в любви к Аглае. Аглая же отвечает, что она недостойна его любви, поскольку уже была «по записи» у Карпова.

Павел поражен… Аглая гонит его прочь.

Вот и вся история о любви и порядке, о долге, ставшем ярмом.

А вот последняя фраза. Сообщение в бюллетене: «На воздушной станции № 3 гражданка № 4372221 бросилась под воздушник и поднята без признаков жизни. Причины не известны».

В мире Федорова счастливые, сытые граждане существуют под номерами.

Правда, пока еще в личном общении имена сохраняются.

Замятин сделает следующий шаг.

* * *

Писатель Евгений Замятин родился в 1884 году в городке Лебедянь Тамбовской губернии. Внешне был обыкновенен — по немногим сохранившимся портретам не догадаешься, что это один из крупнейших писателей двадцатого века. Он спокоен, улыбчив, элегантен.

По возвращении из Великобритании в 1917 году за ним укрепилось прозвище «англичанин»: он не возражал, даже подчеркивал свою энглизированность. В этом был некий элемент игры. Писатель Ремизов восклицал по этому поводу: «Замятин из Лебедяни, тамбовский, чего русее, и стихия его слов отборно русская. А прозвище «англичанин». Как будто он сам поверил — а это тоже очень русское… А разойдется — смотрите, лебедянский молодец с пробором! И читал он свои рассказы под простака».

По специальности Замятин был кораблестроителем. Как показала дальнейшая его судьба — выдающимся. Хотя времени, чтобы стать таковым, у него было в обрез. В студенческие годы он стал большевиком, его арестовывали, выгоняли из университета, несколько месяцев он просидел в тюрьме, дважды отправлялся в ссылку. Так что революция для Замятина не была модным увлечением — к ней он относился серьезно.

Печататься Замятин начал поздно, когда ему уже было под тридцать. И сразу же обратил на себя внимание. Первыми повестями и рассказами заявляет о себе как бытописатель российской провинции, но вскоре пишет повесть «На куличках» о провинциальном гарнизоне. В ней он настолько смел, настолько беспощаден к косной российской военной машине и людям, которые ее олицетворяют, что журнал с повестью конфискуется цензурой, а Замятин вновь попадает под суд — за оскорбление в печати российской армии.

Во время войны Замятин вернулся к своей профессии и был отправлен в Англию. Там он участвовал в проектировании и строительстве ледоколов, в частности, знаменитого впоследствии ледокола «Красин» (в те дни он назывался «Святогор»). Замятин был автором аванпроекта и одним из создателей ледокола «Ленин» (бывший «Александр Невский»). Почти два года он провел в Лондоне, днем упорно работая на верфи, ночью — над книгой «Островитяне». Книга была об англичанах, сам писатель назвал ее сатирической. Книгу высоко оценил Горький.

Октябрьская революция была и его революцией.

Новая жизнь грянула, как говорил Замятин, «в веселую и жуткую зиму 17–18 года». И началась невероятная по объему и многообразию деятельность революционера и созидателя Замятина. Большей частью Замятин работал вместе с Горьким — он участвовал во всех крупных культурных начинаниях того времени — во «Всемирной литературе», Союзе деятелей слова, Союзе писателей, Доме искусств… При том успевал редактировать журнал, писать статьи, ставить пьесы, читать лекции. Кораблестроитель стал общественным деятелем всероссийского масштаба, соратником и другом Максима Горького… Время неслось беспощадно; потом уже, через много лет, вспоминая об этих днях, Замятин не скрывал определенной иронии к многочисленным и часто нереальным прожектам, да и к собственному в них участию.

В статье памяти А. Блока он писал: «Три года затем мы все вместе были заперты в стальном снаряде — во тьме, в темноте, со свистом неслись неизвестно куда…»

В те годы Замятин ищет в фантастике художественное воплощение действительности. И образ снаряда, несущегося вперед, возникает вновь в романе, который Замятин тогда задумал. Об этом он вспоминает в своей статье памяти Горького.

Дело было поздней осенью 1917 года. «Сидя в заставленном книжными шкафами кабинете Горького, я рассказал ему о возникшей у меня в те дни идее фантастического романа. Место действия — стратоплан, совершающий междупланетное путешествие. Недалеко от цели путешествия — катастрофа. Междупланетный корабль начинает стремительно падать. Но падать предстоит полтора года! Сначала мои герои, естественно, в панике, но как они будут вести себя потом?

— А хотите, я вам скажу, как?

— Горький хитро пошевелил усами.

— Через неделю они начнут очень спокойно бриться, сочинять книги и вообще действовать так, как будто им жить по крайней мере еще лет 20. И, ей-богу, так и надо. Надо поверить, что мы не разобьемся, иначе наше дело пропащее».

Роман, удивительно современный по фабуле и настроению, так и не был написан. Но приближение к роману, уже другому, совершалось.

В те дни Замятин пишет короткие рассказы, герои их стараются найти место в мире, который настолько фантастичен, что оставляет позади любое воображение. И даже если формально рассказы эти могут проходить по реалистической епархии, они пронизаны фантастическим восприятием действительности.

Замятин старается понять, какой должна быть революционная литература, и мысли об этом можно встретить в разных его статьях того времени.

Сначала о гражданской позиции писателя: «Служба государственному классу, построенная на том, что эта служба выгодна, революционера отнюдь не должна приводить в телячий восторг… Собачки, которые служат в расчете на кусочек жареного или из боязни хлыста, революции не нужны. Не нужны и дрессировщики таких собачек. Нужны писатели, которые ничего не боятся — так же, как ничего не боится революция; нужны писатели, которые не ищут сегодняшней выгоды — так же, как не ищет этого революция (недаром же она учит нас жертвовать всем, даже жизнью, ради счастья будущих поколений — в этом ее этика); нужны писатели, в которых революция родит настоящее органическое эхо».

«Цель искусства и литературы в том числе — не отражать жизнь, а организовывать ее, строить ее <…>. Настоящая литература может быть только там, где ее делают не исполнительные и благонадежные чиновники, а безумцы, скептики. А если писатель должен быть благоразумным, должен быть католически правоверным, должен быть сегодня — полезным, не может хлестать всех, как Свифт, не может улыбаться надо всем, как Анатоль Франс, — тогда нет литературы бронзовой, а есть только бумажная, газетная, которую читают сегодня и в которую завтра завертывают глиняное мыло».

Этим своим принципам Замятин следует в первые годы советской власти. И так как он не прибегает к стыдливым формулировкам — «некоторые», «кое-кто», — а всегда называет своих идейных противников, чиновников от литературы, поименно, да еще с достаточно обидными эпитетами, то и они копят злобу, надеясь отомстить.

Для чиновников новой генерации революция благополучно завершилась. Они срочно строят догму, незыблемую, покрытую твердой коростой непогрешимости. И писатели честные, независимые, далеко не всем угодны. Хотя тронуть Замятина пока трудно — он старый революционер, он на виду, он признанный вождь ленинградских писателей.

К другим подбираются. С другими можно расправиться, чтобы Замятиным неповадно было витийствовать.

…Горький с Замятиным возвращались из Петрограда в Москву. «Была ночь, весь вагон уже спал. Вдвоем мы долго стояли в коридоре, смотрели на летевшие за черным окном искры и говорили. Шла речь о большом русском поэте Гумилёве, расстрелянном за несколько месяцев перед тем. Это был человек и политически, и литературно чуждый Горькому, но тем не менее Горький сделал все, чтобы его спасти. По словам Горького, ему уже удалось добиться в Москве обещания сохранить жизнь Гумилёву, но петроградские власти как-то узнали об этом и поспешили немедленно привести приговор в исполнение. Я никогда не видел Горького в таком раздражении, как в эту ночь».

Сегодня мы знаем, что Гумилёв не был заговорщиком, террористом и врагом советской власти. Он был оклеветан, ибо мешал тем, кто вскоре примется за Замятина…

Замятин был убежден, что советская литература двадцатого века — это, в первую очередь, литература фантастическая.

Это убеждение исходило из двух важных предпосылок.

Первая: художник должен быть еретиком. Только еретики могут двигать вперед социальный прогресс, будоражить и разрушать догмы. Фантастика — наиболее удобное и точное оружие в руках художника, особенно в стране, пережившей революцию и гражданскую войну. Только она должным образом может отразить грандиозные перемены и перспективы общества. Из различных его высказываний на этот счет можно привести такое: «Окаменелая жизнь старой дореволюционной России почти не дала — не могла дать — образцов социальной и научной фантастики… Но Россия послереволюционная, ставшая фантастичнейшей из стран современной Европы, несомненно отразит этот период в своей истории и фантастике литературной». В одном из споров с вождями ненавистного ему РАППа, которые требовали от литературы оперативных откликов на достижения народного хозяйства, Замятин говорил: «Дело специалиста говорить о средствах, о сантиметрах; дело художника говорить о цели, о километрах, о тысячах километров… о великой цели, к которой идет человечество».

Вторая предпосылка неизбежности фантастики как господствующего рода литературы в социалистическом государстве исходила из замятинского приложения диалектики к литературе. Плюс, минус и отрицание отрицания — таково движение литературы. Согласно убеждению Замятина, реализм — это литература со знаком плюс. Футуризм, символизм и прочие направления в литературе начала века — это отрицание реализма. «Реализм видел мир простым глазом: символизму мелькнул сквозь поверхность мира скелет— символизм отвернулся от мира. Это тезис и антитезис. Синтез подошел к миру со сложным набором стекол, и ему открываются гротескные, странные множества миров: открывается, что человек — это вселенная, где солнце — атом, планеты — молекулы». Синтез в понимании Замятина — это и есть фантастическая литература, одна лишь способная отразить современный мир. «Сегодня, — продолжает он в предисловии к альбому рисунков Ю. Анненкова, — апокалипсис можно издавать в виде ежедневной газеты; завтра мы спокойно купим место в спальном вагоне на Марс. Эйнштейном сорваны с якорей самое пространство и время. Искусство, выросшее из этой, сегодняшней реальности — разве может быть не фантастическим?.. Но все-таки есть еще дома, сапоги, папиросы; и рядом с конторой, где продаются билеты на Марс — магазин, где продаются колбасы. Отсюда в сегодняшнем искусстве — синтез фантастики с бытом».

Я позволил себе столь широко цитировать Замятина, публицистика которого, к сожалению, забыта, потому что хотел донести до читателя живой голос писателя, его рассуждения. И для того, чтобы понять, почему же его роман отвергла официальная критика после гибели нэпа, а сам Замятин был вычеркнут из советской литературы.

Итак, завершается гражданская война, уже заросли травой могилы первой мировой войны. В голодном Петрограде живет, борется, созидает лебедянский «англичанин», почитающий себя одним из участников революции, несущих полную человеческую и гражданскую ответственность за то, куда она поведет страну дальше.

Замятин уже пришел к выводу, что только фантастика может дать ему возможность подняться от сантиметров к километрам. Но какая фантастика?

В отличие от Уэллса, Замятин уже пережил и мировую войну, и революцию, и войну гражданскую: он знает, насколько ненадежны прогнозы и предвидения. В то же время он математик, конструктор, верящий в диалектику, верящий в поступательное движение истории. Он не может писать утопию, потому что она статична и мертва. Он не может воспевать догму, потому что он страстный противник догмы. «Революция — всюду, во всем, — скажет писатель вскоре, — она бесконечна. Последней революции нет, как нет последнего числа».

И тогда, в 1920 году, Замятин открывает основную функцию фантастики XX века — функцию предупреждения. Его участие как художника в революции, его служение ей — быть набатом. Только в гласности он видит возможность очищения общества от слишком быстро растущих антиреволюционных догматических сил.

Есть сегодня упрощенный, но распространенный взгляд на нашу историю: якобы в 1937 году кучка отступивших от принципов социализма людей, поклонников «культа личности», устроила побоище партийных и хозяйственных кадров, в результате чего погибли некоторые невинные люди, которых впоследствии реабилитировали…

Террор против собственного народа, совершившийся в полной мере в 1929 году и уничтоживший многие миллионы людей, мог начаться только потому, что уже тогда к нему были готовы исполнители. И не единицы, а десятки тысяч. Историкам еще предстоит изучить и понять процесс появления этих кадров, корни которого надо искать в первой мировой и гражданской войнах — времени ненормального существования государства, в котором насилие стало нормой жизни, а физическое уничтожение идейного противника — обычным явлением по обе стороны баррикады.

Но Замятин при том не замкнут в стенах своего холодного дома. Он отлично знает Европу, только что пережившую подавление революций в Германии и Венгрии, он видит рост фашизма в Италии — он ощущает движение мира, опасное движение, очевидное лишь наиболее прозорливым одиночкам. Овладев могучим орудием фантастики и знанием диалектики социального развития, Замятин приходит к выводу о вполне реальной опасности ближайших лет: возникновение тоталитаризма, уничтожение индивидуальности, превращение человека из сердцевины мироздания в винтик, удобрение, пустую цифру в равнодушной отчетности.

Для Замятина это видение — правда. Еще не сбывшаяся, но от этого не менее реальная. И он считает своим долгом ее огласить, потому что она — главное мерило художественного творчества. «Правды, — напишет он, — вот чего в первую голову не хватает сегодняшней литературе. Писатель изолгался, слишком привык говорить с оглядкой и опаской. Оттого очень мало литература выполняет даже самую примитивную, заданную ей историей задачу: увидеть нашу неповторимую эпоху — со всем, что в ней есть отвратительного и прекрасного, записать эту эпоху, какой она есть».

Фантаст должен быть смелым и писать правду. И потому очевидна предопределенность в том, что именно Замятин написал роман «Мы».

Действие романа, который создавался в конце гражданской войны, происходит в вымышленном государстве, а может, даже на иной планете. Но как ни назови — это будет наша Земля и наши дни.

С точки зрения Благодетеля — это утопия, это общество счастливых и удовлетворенных людей, которых, как положено по Ленину, загоняют к счастью железной рукой.

Кажется, что именно к ним, к вождям той страны обращены слова Павла в повести Николая Федорова. Все сыты, все имеют работу и жилище. И все — рабы.

Герой романа — высокопоставленный специалист, конструктор номер один, создатель Интеграла — межпланетного корабля, который что-то должен осуществить, к чему-то унести героев… а впрочем, никому и дела нет до этого Интеграла.

Это тот коммунизм, который являет собой линию горизонта, удаляющуюся по мере приближения к нему.

Мир героя — город, замкнутый стеной, потому что за стеной остался живой мир, населенный свободными существами, хоть и дикими, с точки зрения горожанина. Зато внутри города полный порядок. Каждый имеет свой номер, чтобы его могли, если нужно, найти и воздать по заслугам. Номер настолько слился с человеком, что и люди именуют себя по номерам. То есть если в «Вечере в 2217 году» номер нужен для внешнего потребления, для официальной регистрации, а в общении люди еще называют друг друга по именам, то в «Мы» имена забыты настолько, что за весь роман ни один из героев не вспоминает об имени. Правда, порой его могут назвать по функции — Благодетелем или Конструктором.

У героя Д-503 есть своя женщина, которую он, как и все мужчины, получает по розовым талонам. Это уж точно как у Федорова.

Герой встречает женщину. По имени 1-330. Она иная. Она из мира восстания против цифр и порядка. Она, когда герой теряет голову от любви к ней, неверной, отрицающей порядок розовых талонов и дисциплину, уводит его за пределы города в мир леса и дикарей, людей, которые предпочли отказаться от благ цифровой цивилизации ради свободы.

А кончается все печально. Хранители города выслеживают героев, и наш Конструктор, запутавшись в тенетах между любовью и долгом, соглашается на операцию по ампутации фантазии. И становится человеком без чувств, без риска, без любви, — послушной машиной бесчеловечной утопии. Он равнодушно предает любимую, которая не желает сдаваться. Прекрасную героиню пытают под воздушным колоколом, «из-под которого, поместив туда сначала жертву, выкачивают медленно воздух, пока она не признается или не потеряет сознания». Три раза она проходит эту пытку и, не выдав товарищей, погибает.

А счастливый герой возвращается к своему труду. И к розовым талонам… «Дома — скорей в контору, сунул дежурному свой розовый билет и получил удостоверение для сексуальных дней. А так… мы живем всегда на виду, вечно омываемые светом. Нам нечего скрывать друг от друга. К тому же это облегчает тяжкий и высокий труд Хранителей. Иначе мало ли бы что могло быть…»

Получился саркастический роман. Написанный сразу после революции.

В 1921 году Замятин уже представляет его цензуре.

И тут он попадает на глаза товарищу Зиновьеву, полномочному князю и властителю Петербурга. Который уже и до этого не выносил писателя Замятина.

Жизнь уже сталкивала этих людей в Англии. Но Зиновьев жил там как подозреваемый иммигрант, перебивавшийся партийными подачками; Замятин же был персоной грата, уважаемым инженером, а после революции не сгинул и не сбежал с белыми, а превратился в председателя Союза писателей и одного из ведущих писателей страны.

На личное недоброжелательство накладывалась ситуация в Петрограде. С одной стороны — вчерашняя столица, колыбель революции, крупнейший город в стране, с другой — средоточие чиновничества и буржуазии, а главное — интеллигенции, которая революционеров, даже к ней принадлежавших, всегда раздражала. Здесь то возникала рабочая оппозиция, то поднимали голову эсеры. Зиновьев был партийной метлой и пресекал все отклонения от линии партии куда жестче, чем это делалось в Москве.

Г. Зиновьев лично прочитал роман Е. Замятина «Мы» и увидел в нем то, что писатель прямо не называл, но явно имел в виду.

Мир несвободы с пытками и манипуляциями над мозгом людей — завтрашний день советской республики. А кто такой Благодетель? Не сам ли Зиновьев?

И Замятину, который и не ожидал такой быстрой и резкой реакции партийной цензуры, заявили, что его роман не может быть напечатан.

Однако в те дни цензура и идеологический гнет не были еще столь всеобъемлющими. Замятин спокойно читал свой роман в салонах, давал его знакомым и вскоре отправил экземпляры за границу. Впрочем, кто только ни печатался в те дни в Берлине и Париже! От Оренбурга и Алексея Толстого до Бунина с Куприным!

Любопытно обратиться к книге Виктора Шкловского «Гамбургский счет», изданной в 1923 году, когда Шкловский после кратковременной эмиграции вернулся домой.

Замятина он ставит не очень высоко. О романе «Мы» пишет так: «Мы», роман. 200 стр. Еще не напечатан».

Очевидно, он выражает общее мнение. Вот удастся сломить сопротивление Зиновьева, и роман появится в свет.

И еще Шкловский пишет: «У Замятина есть роман «Мы», который, вероятно, скоро появится в английском переводе. Так как этот роман по случайным причинам не напечатан по-русски, то я не буду его детально анализировать.

Роман этот представляет из себя социальную утопию. Как это ни странно, утопия эта напоминает пародийную утопию Джерома К. Джерома «Новая утопия». Дело доходит до мелочных совпадений… фамилии людей заменены номерами: четные у мужчин, нечетные у женщин… Мир этот у Замятина… мир плохой и скучный. Кажется мне все же, что это замятинский потолок. Очень уж беспомощен автор… Несмотря на присутствие в «Мы» ряда удачных деталей, вся вещь совершенно неудачна и является ярким доказательством того, что и в своей старой манере Замятин достиг потолка».

Не столь важны для нас сегодня презрительные уколы Шкловского, которые указывают скорее на ограниченность критика, чем на его дьявольскую эзоповскую хитрость. Но обратите внимание: в 1923 году Шкловский не сомневался в том, что роман будет напечатан и вовсе не страшился публикаций в Европе, даже на английском языке.

В течение нескольких лет роман был переведен на многие иностранные языки, он стал известен во всем мире. Правда, в те годы его мало кто мог оценить по достоинству, осознать всю глубину предвидения и силу предупреждения.

Должно было пройти еще несколько лет, чтобы изменилась ситуация в мире, прежде чем антиутопия, рожденная Замятиным, стала важным жанром в фантастике.

Самолет Замятина взлетел чуть-чуть раньше времени. Гитлеризм станет реальной опасностью для человечества лишь в начале тридцатых годов, а человеческая цивилизация окажется на грани гибели еще позднее. Поэтому, когда в Англии в 1932 году вышел роман Хаксли «О, дивный новый мир!» — талантливое подражание роману Замятина, — он привлек больше внимания, чем «Мы». То, что в дни, когда Замятин писал свой роман, было лишь предгрозовой тревогой, к тому времени станет видной всем тучей над горизонтом. А когда сразу после второй мировой войны выйдет роман Оруэлла «1984» — он превратится в одно из наиболее важных событий в литературе именно потому, что туча уже излилась на землю железным дождем, но небо не стало чистым. А ведь Оруэлл — ученик Замятина.

* * *

Сначала ничего особенного не происходило. Замятин работал, его критиковали, начало выходить собрание сочинений писателя, много сил он отдавал постановке пьесы «Блоха». В 1924 году она была поставлена в Художественном театре, а через два года в Большом драматическом в Ленинграде. Фантазия Лескова была близка замятинской, и пьеса, полная импровизации, яркая и веселая, стала вехой в истории советского театра.

Замятин внимательно следил за развитием фантастики во всем мире и, в первую очередь, в нашей стране. В 1922 году он выпускает книгу об Уэллсе, пишет ряд статей о литературе.

В них, во многом еще не собранных, не найденных, не открытых, Замятин обращается к фантастическим работам своих современников, стараясь отыскать ростки Большой фантастики в советской литературе. «Логична в сегодняшней литературе тяга именно к фантастическому сюжету или сплаву реальности и фантастики. На Западе сейчас десятки авторов… в этот поток понемногу начинает вливаться и русская литература: роман «Аэлита» А. Толстого, роман «Хулио Хуренито» И. Эренбурга, роман «Мы» автора этой статьи, работы писателей младшей линии — Каверина, Лунца, Леонова».

Характерная деталь: Замятин убежден, что его роман — уже сбывшееся явление именно отечественной литературы.

Его суждения о конкретных романах и повестях советских писателей бывают субъективны, с некоторыми можно спорить, но они всегда интересны и остры. Разбирая «Аэлиту» Алексея Толстого и отмечая ее достоинства, Замятин тем не менее упрекает Толстого в доминанте быта: «А. Толстой из почтового поезда попробовал пересесть в аэроплан фантастики — но только подпрыгнул и, растопырив крылья, сел на землю, как галчонок, выпавший из родного гнезда (быта)… Красноармеец Гусев — единственная в романе по-А. Толстовски живая фигура: он один говорит, все остальные — читают».

Мне кажется, что тут дело не столько в господстве быта — сам-то Замятин многократно ратует за сплав быта и фантастики, полагая, что именно в этом путь к наибольшим достижениям в литературе. В самом деле причина спора лежит глубже — Замятин против упрощения, оглупления людей и ситуаций, сведения проблем километровых к сантиметрам, иллюстрирования лозунгов. Наверное, поэтому, хоть Оренбург далек от него как художник, Замятин очень высоко оценивал «Хулио Хуренито», утверждая, что «Оренбург, пожалуй, самый современный из всех русских писателей». И как бы продолжая спор с Толстым, он пишет о романе Оренбурга: «Едва ли не оригинальней всего, что роман — умный и Хуренито — умный. За малыми исключениями, русская литература за последние десятилетия специализировалась на дураках, идиотах, тупицах, блаженных, а если пробовали умных — не выходило умно. У Оренбурга вышло. Другое — ирония. Ото — оружие европейца, у нас его знают немногие: это — шпага, а у нас дубинка, кнут. На шпагу поочередно нанизывает Оренбург империалистическую войну, мораль, религию, социализм, государство — всякое».

Впрочем, ирония как оружие — любимая шпага Замятина. Говоря об авторе «Хулио Хуренито», он не удерживается от иронического укола: «Грядущий интернационал он чувствует так живо, что уже заблаговременно стал писателем не русским, а вообще — европейским, даже каким-то эсперантским».

Уже в раннем Булгакове Замятин почувствовал литературную и идейную близость. Он увидел и отметил «Дьяволиаду» Булгакова, хотя далеко не всем она его удовлетворила. Повесть не отвечала Космическому философскому мышлению Замятина — он требовал от Булгакова большего: «У автора, несомненно, есть верный инстинкт в выборе композиционной установки: фантастика, корнями врастающая в быт, быстрая, как в кино, смена картин — одна из немногих формальных рамок, в какие можно уложить наше вчера — 19, 20-й год».

Но именно принцип кино, по мнению Замятина, обедняет «Дьяволиаду», лишая ее глубины. И потому «абсолютная ценность этой вещи Булгакова, уж очень какой-то бездумной, не так велика, но от автора, по-видимому, можно ждать хороших работ».

К сожалению, «главной работы» Булгакова Замятин не дождался.

* * *

Гром грянул в конце двадцатых годов.

Это было закономерно. Бойкие дельцы от литературы захватили административные посты, и каждое слово Замятина, сказанное прежде и повторяемое ныне, было для них опасным вызовом. Е. Замятина нельзя было сломить и заставить петь аллилуйю — он был не только одной из самых авторитетных фигур в советской литературе, он был воплощением принципиальности и честности. Это дерево необходимо было срубить не только потому, что вершина его поднималась слишком высоко, но и чтобы испугать его меньших братьев.

Перелом во внутренней политике в государстве сопровождался переломом в литературе и искусстве. Функции карательных органов были переданы в литературе РАППу, и одной из основных жертв этой кампании стал Замятин.

В письме к Сталину в 1931 году Замятин писал: «Организована была небывалая еще до тех пор в советской литературе травля, отмеченная в иностранной прессе: сделано было все, чтобы закрыть для меня всякую возможность работы. Меня стали бояться вчерашние мои товарищи, издательства, театры. Мои книги были запрещены к выдаче из библиотек. Моя пьеса («Блоха»), с неизменным успехом шедшая во МХАТе 2-м уже четыре сезона, была снята с репертуара. Печатание собрания моих сочинений в издательстве «Федерация» было приостановлено…»

Замятину, по существу, был вынесен смертный приговор.

«Для меня как для писателя именно смертным приговором является лишение возможности писать, а обстоятельства сложились так, что продолжать свою работу я не могу», — писал он Сталину.

Два великих советских писателя, попавшие в сходные условия, отчаявшись, написали письма генеральному секретарю партии с просьбой о помиловании. Оба прожили после того недолго и умерли (смерть их была ускорена травлей) в расцвете сил: Булгаков и Замятин. В остальном их судьба сложилась по-разному.

Для Замятина решающую роль сыграла дружба с Горьким. Уже в 1930 году он обратился к Горькому с просьбой помочь ему уехать на время за границу, чтобы избавиться от повседневной отвратительной травли.

Замятин был убежден, что господство РАППа и создавшаяся трагическая ситуация в нашей литературе — явление временное. Что страшные предчувствия романа «Мы», разгаданные охранителями догмы, не сбудутся. Не сегодня-завтра победит трезвость, разум.

Эту точку зрения разделял и Горький. И неудивительно, что он в ответ на просьбу Замятина заметил: «Подождите до весны. Увидите — все изменится».

Наступила весна 1931 года. Ничего не изменилось. Стало еще хуже. И когда весной Замятин — усталый, больной, страдающий от обострившейся астмы — пришел к Горькому снова, тот согласился помочь. Тогда и было написано письмо Сталину с просьбой отпустить писателя на некоторое время за границу. Горький сам отвез это письмо Сталину и смог добиться его согласия.

Разговор с Горьким состоялся у того на даче.

«— Ваше дело с паспортом устроено, — сказал Горький. — Но вы можете, если хотите, вернуть паспорт и не ехать.

— Я поеду, — ответил Замятин.

Горький нахмурился и ушел в столовую к гостям».

Потом, прощаясь, как вспоминает Замятин, Горький сказал: «Когда же увидимся? Если не в Москве, то, может быть, в Италии? Если я там буду, вы ко мне приезжайте, непременно! Во всяком случае, до свидания».

Они больше не увиделись. Замятин был последним писателем, который получил разрешение уехать. Даже самому Горькому такого разрешения уже не дали.

Сведений о жизни Замятина в Париже немного — друзья и знакомые его умерли далеко от родины, да и мало с кем Замятин общался. Прожил он после отъезда чуть больше пяти лет. Жил в бедности, замкнуто. Что написал? Несколько статей, в том числе большую и очень теплую на смерть Горького. Перебивался сценариями, в частности написал сценарий для французского фильма «На дне» по Горькому.

Его друг А. М. Ремизов вспоминал: «Он приехал с запечатанными губами и запечатанным сердцем». Он ждал возвращения.

И с каждым годом все более понимал, что возвратиться не может.

Как-то незадолго до смерти они встретились с Ремизовым на рынке, где покупали картошку. Ремизов с горечью спросил: «Когда же вы заговорите своим голосом?» Замятин улыбнулся и ответил: «Будет».

В марте 1937 года Замятин умер.

Один из его знакомых вспоминает, что лестница в доме № 14 на улице Раффе, где жил Замятин, была такая вьющаяся и такая узкая, что гроб спускали в вертикальном положении. Гроб был простой, дощатый, и отвезли его на далекое кладбище в предместье Парижа, где хоронили «русскую бедноту». Было Замятину пятьдесят три года.

«Замятин даже в гробу, — продолжает парижский знакомый, — сохранил улыбку и стоя — не лежа, а стоя! — спустился с улыбкой по винтовой лестнице из своей бедной, заваленной книгами и рукописями квартиры на пути к бедному кладбищу».

С его смертью на много десятилетий из русской литературы ушла антиутопия. Возвратится она лишь в семидесятые годы в романах Стругацких.

Зато осталась и расцветала особая, советская социалистическая утопия тридцатых годов.

(Продолжение следует)

ЭКСПЕРТИЗА ТЕМЫ

Антиутопий хватает, но возможен ли в современной фантастике жанр утопии?

Ольга ЕЛИСЕЕВА:

Когда Томас Мор писал свою знаменитую «Утопию», жизнь большинства его сограждан была настолько невыносима, что многие предпочли бы ей смерть. В таких условиях не мудрено было написать книгу об обществе, где у каждого есть кусок хлеба и крыша над головой.

Казалось бы, в современной России почва для создания утопий благодатна. Бедность, отсутствие надежд на будущее, незащищенность основной массы населения. Чем не Англия XVI в. — эпохи первоначального накопления капитала? Отчего не потешить сограждан рассказом о справедливом обществе? Вместо этого российские авторы все время сбиваются на антиутопию, живописуют ужасы тоталитарного «счастья». Не тянет нас на иллюзию благополучия. И вот что любопытно: иллюзии славы, силы, возрождения былого могущества России все еще востребованы, а вот рассказы о царстве справедливости — нет. А ведь были времена, когда Сен-Симоном и Оуэном в России зачитывались как ни в одном другом уголке мира. Что же произошло?

XX век подарил России и всему миру страшный опыт реально осуществленных утопий. Социальная утопия в СССР, национальная — в фашистской Германии, религиозная — в Иране. В течение семи десятилетий мы жили внутри утопии и сумели осознать ее как антиутопию. Из утопического пренебрежения к отдельной человеческой судьбе, к правам одного индивида вышло колоссальное горе многих людей. Постепенно внутрь нашего культурного кода было вплавлено понимание: цена за гипотетическое счастье всех столь велика, что перечеркивает любые достижения.

Наша культура, несмотря на серьезные сложности в сегодняшней России, все же культура очень зрелая и получила все полагающиеся европейской цивилизации «прививки». Мы просто «переросли» утопию и, сталкиваясь с описанием благополучного общества, грустно спрашиваем: «А за чей счет этот банкет?» Я полагаю, что всерьез создание утопии в современной России невозможно. Даже с таким новым направлением, как гендерная утопия, столь популярная у феминисток на Западе, наш читатель начал знакомство как бы «с изнанки» — с антиутопии Александра Громова «Тысяча и один день». Видимо, прививка против «золотого сна» оказалась слишком действенной.

Святослав ЛОГИНОВ:

Вот странный вопрос: «Почему сегодня не пишутся утопии?» — а их вообще когда-нибудь писали? По-моему — нет. Произведений, повествующих о всевозможных устройствах общества, во все времена было пруд пруди. Встречались среди них и те, в которых автор объявлял, что вот это — наилучшее. Беда в том, что эти так называемые утопии живописуют устройство государства, говорят от имени государства, а о людях думают в самую последнюю очередь. Не утопия подстраивается под человека, а человек должен в точности соответствовать требованиям утопии.

Если рассматривать утопию как общество, в котором читателю хотелось бы жить, то первым известным мне образцом будет, конечно же, Телемская обитель. Вот только несбыточность такой утопии заметна самому неискушенному глазу. Конечно, добрый Гаргантюа выделил для обителей лучшие земли и немало денег. При этом Рабле деликатно не уточняет, за чей счет обитатели Телема ведут сладкую жизнь: кто им прислуживает. Красивая жизнь для немногих никак не может считаться образцом для будущих поколений. Таким образом, в обществе, основанном на частной собственности, утопии либо нет вообще, либо она совершенно фантастична. В этом плане примечателен чудесный рассказ «Искусники с планеты Ксанду» Т. Старджона. Вот уж где мы видим утопию! Вот только существует она благодаря очень фантастическим поясам, которые помогают жителям с легкостью справляться с любой проблемой. И даже гостей перевоспитывают с помощью BQe того же чудесного ремня. Ремень, как орудие воспитания, вообще характерен для того, что называют утопией. Даже в «Полдне» Стругацких дети воспитываются в строгости и в отрыве от родительской ласки. Что уж там говорить о холодноватой утопии Ефремова. Такова жесткая, ригористическая утопия социалистического толка.

И все-таки в годы раннего застоя у нас были книги, которые подавляющим большинством читателей воспринимались как книги о счастливом будущем. А на Западе существовала технологическая утопия азимовского толка. В настоящее время оба эти направления стали неинтересны. Что толку писать о том, что, вот, наизобретаем мы умных роботов и станут они нас холить и лелеять? Технологический прогресс, на который возлагалось столько надежд, дал очень многое, но породил и массу проблем. Точно так же брежневские времена остудили энтузиазм, вызванный хрущевской оттепелью. После 1968 года коммунистические утопии если и писались, то лишь по инерции и были слабыми подражаниями ранним повестям Стругацких.

Утопия — настоящая, в которой хочется жить — непременно должна отвечать каким-то, пусть невысказанным, желаниям читателя, его мечтам и светлым идеалам. К несчастью, два последних бурных десятилетия нашей истории нанесли им изрядный урон. Сегодня большинство населения мечтает о тишине, покое, отдыхе и благополучии. А тишина и покой — не тема для фантастического произведения. Вторжение в жизнь фантастического элемента сходу уничтожает и тишину, и покой. Будущее требует, чтобы его делали — какой тут отдых?.. Впрочем, попытаться можно, и тогда у нас появится еще один вид социальной утопии — «роман усталости», — и наши энергичные потомки будут с удивлением перелистывать эти книги, будучи не в силах понять, для кого и зачем они написаны.

Валентин ШАХОВ:

Берусь утверждать, что утопия не только не исчезла с литературной сцены — она медленно, но верно становится одним из самых популярных жанров НФ.

Правда, происходит это в западной фантастике, а точнее, в ее англо-американской ипостаси. Открыв для себя возможности Сети, писатели, не скупясь, забросали человека будущего самыми разнообразными подарками. Если киберпанк еще сомневался в величии техноцивилизации, то новейшие авторы по большей части увлечены ее благами. С каждым годом «сетевой» мир становится все утопичнее, с легкостью исцеляя застарелые болячки человечества: войны, телесные страдания, загрязнение окружающей среды, нищету, национальные и религиозные конфликты. Теперь он готов исполнить вековечную мечту — дать каждому личное бессмертие.

Литературные догматики могут возразить, что с формальной точки зрения подобные произведения утопиями не являются, поскольку, во-первых, в них ослаблена социально-политическая составляющая (основной «кит» классических образцов жанра), а во-вторых, отсутствует авторская (положительная) оценка описываемой модели. Но ведь разнообразие социальных схем, приоритет личных свобод, видимое снижение роли «управленцев», явленные в подобных произведениях, сами по себе свидетельствуют о достаточной устойчивости общества и, главное, в умах читателей служат его косвенной оценкой. Причем, оценкой положительной, ибо любители фантастики являются наиболее интеллектуально свободной частью читательской аудитории.

У нас освоение «сетевого» мира пока только начинается. Мы пока еще грустим и задаем этому миру вопросы, на которые он не способен ответить, поскольку ответы должен находить сам творец.

Но вот это уже, конечно, утопия…

МЕЖ ДВУХ МИРОВ

Майский вопрос на сайте «Русская фантастика» журнал «Если» сформулировал следующим образом: какие направления и темы НФ, связанные с развитием компьютерных технологий, вам кажутся наиболее перспективными? Как и в прошлый раз, в качестве эксперта мы предложили выступить не критику, а человеку, чьи профессия и увлечение непосредственно связаны с компьютерными технологиями — главному редактору сервера «Русская фантастика».

Результаты голосования: виртуальная реальность — 27 %;

проблемы искусственного интеллекта — 22 %;

киберпанк — 18 %;

взаимоотношения человека и машины — 17 %;

новеллизации компьютерных игр — 8 %;

эта область НФ меня не интересует — 5 %.

На 26 мая в голосовании приняли участие 375 респондентов.

Результаты опроса весьма интересны. Обратите внимание: два первых места заняли новейшая тема НФ (виртуальная реальность) и классическая тема фантастики — проблемы ИИ.

Мне, кандидату физико-математических наук и научному сотруднику ВМиК (вычислительная математика) МГУ, всегда любопытно слышать и читать высказывания интересующихся на тему искусственного интеллекта. Конечно, нейронные сети и генетические алгоритмы существуют и даже благополучно функционируют, однако до описанного в фантастических романах искусственного разума еще ох, как далеко. Даже если этот разум на уровне домашних киберов.

Да-да, я знаю, какие игрушки делает компания «Sony». А вам, думаю, будет небезынтересно узнать, что на базе Института механики МГУ уже два года подряд проводится молодежная конференция «Мобильные роботы», в программе которой есть и такая занятная вещь, как виртуальный футбол. Сотрудники поставили перед собой «простую» цель: на чемпионате мира в 2050 году команда роботов должна победить команду людей-футболистов. Но уже сегодня вы запросто можете посмотреть на забавные попытки роботов сориентироваться после столкновения на поле. Поднимите материалы о роботехнике сорокалетней давности и оцените прогресс. Не таким уж и стремительным оказался его «паровоз».

Почему же фантасты (и читатели) по-прежнему проявляют большой интерес к теме искусственного интеллекта? Мне кажется, это вполне закономерно. Ведь НФ, как и вся остальная литература, в первую голову исследует человека. Поэтому и поднимаемые фантастами проблемы интеллекта искусственного все равно преломляются в призме проблем человеческих (в том числе, и человеческого интеллекта).

И пускай роботы еще многие годы останутся для нас всего лишь игрушками, читать про них все равно будет интересно. То же касается взаимоотношений человека и машины. Что и подтверждают результаты этого опроса.

Гораздо любопытнее то, что абсолютный лидер опроса — виртуальная реальность — набрал всего 27 % голосов. И это при том, что сегодня многие молодые люди проводят в ВР даже больше времени, чем в «реале». Для них не особенно важны «географические координаты» путешествия — будь то командная игрушка или чат. Главное, что ТАМ можно общаться, ТАМ есть свои цели, есть свои средства. И ТАМ можно просто жить. Но не слишком значительный (на мой взгляд) интерес к этой теме имеет свои причины. Во-первых, фантасты серьезно отстают в описании реально существующих проблем виртуальных миров. Большинство нынешних НФ-произведений, эксплуатирующих тему виртуальности, отлично читались бы где-нибудь в середине 1980-х. Сегодня — они бесконечно устарели. Сразу же по выходе в свет.

К тому же фантасты новой России — примите уж удар, — как правило, чудовищно слабо подкованы технически.

И наконец, главное: нашим популярным фантастам реальный мир как объект для художественного исследования все еще интереснее виртуального. Да и в жизни они предпочитают потратить свободное время на РЕАЛЬНЫЕ встречи с читателями, РЕАЛЬНЫЙ отдых где-нибудь на Кипре, РЕАЛЬНУЮ работу, РЕАЛЬНЫЕ посиделки с РЕАЛЬНЫМИ друзьями.

А среди постоянных, «коренных» обитателей виртуальности все еще на редкость мало тех, кто владеет писательским мастерством.

Временное это явление или постоянное? Увидим.

По правде говоря, для меня не явилось откровением то, что большинство респондентов «недооценили» киберпанк — лишь 18 % голосов, третье место. Да, в российской фантастике в начале — середине 90-х был период увлечения «модной штучкой» с Запада — как раз тогда, когда там направление уже угасало. Да и «роман»-то получился кратковременным, мимолетным. Ну, не прижился природно американский жанр киберпанка на российской почве. Не только в литературе, но и в читательском восприятии (прослойка фанатов движения у нас весьма узкая).

И уж совсем предсказуемым оказалось «выпадание из обоймы» новеллизаций компьютерных игр. Ну, скучно это, согласитесь! В игры интересно играть, а не читать их пересказ.

Дмитрий ВАТОЛИН

Курсор

Проникновение

отечественной литературной фантастики в кинематограф идет полным ходом. Компания «Централ Партнершип» приобрела у издательства «Азбука» права на экранизацию четырех книг Марии Семёновой о Волкодаве (четвертая выйдет в сентябре). По заверениям представителей компании, в отечественной практике еще не было кинопроектов такого масштаба. Экранизация одной из самых популярных российских фэнтези-саг будет отвечать всем западным стандартам: высокий бюджет, компьютерные эффекты и прочее. Первая картина появится на экранах в 2005 году, впоследствии предполагаются съемки телесериала и выпуск нескольких сиквелов.

Премия Артура Кларка

вручалась 17 мая в Лондоне, в Музее науки. Лучшим британским произведением прошлого года объявлен роман ветерана жанра Кристофера Приста «Разделение», написанный в ключе альтернативной истории и повествующий, каким стал бы современный мир, если бы Германия и Британия в 1941 году подписали мирное соглашение и прекратили войну.

Перенесены сроки

«Аэлиты». Как всегда, конвент пройдет в Екатеринбурге, но с 31 июля по 3 августа. На фестивале ожидается присутствие известного западного фантаста; возможно, это будет Гарри Гаррисон или Роберт Шекли.

Исполнилось 20 лет

московскому КЛФ «Три парсека». Клуб основан в 1983 году при МВТУ им. Баумана. Многие бывшие участники клуба сейчас профессионально трудятся на ниве фантастики — среди них есть писатели, издатели, журналисты, критики, которые и встретились на торжественном вечере, посвященном юбилейной дате.

Новая трилогия

о мирах Эмбера появится на американских книжных прилавках. Ее автор — Грегори Бетанкурт. Первая книга «Рассвет Эмбера» уже вышла в свет. Трилогия станет приквелом к десятитомной саге покойного Роджера Желязны и расскажет, откуда же, по мнению Бетанкурта, возникли Эмбер и Двор Хаоса. В первой части солдат по имени Обер из нашего мира неожиданно попадает в Дом Дворкина.

Оригинальное решение

предложил режиссеру «Ночного Дозора» Сергей Лукьяненко. В одном из эпизодов фильма в качестве массовки будут задействованы ведущие московские фантасты, критики и журналисты. В сцене обучения основам практической магии недавно инициированных Светлых за партами будут сидеть писатели Александр Громов, Олег Дивов, Леонид Каганов, Эдуард Геворкян, Владимир Васильев, Леонид Кудрявцев и другие, наблюдая за действиями мага-двоечника, роль которого сыграет сам автор книги и сценария.

Алиса Селезнёва,

самый популярный в России персонаж детской фантастики, появилась на американском книжном рынке. Сборник повестей Кира Булычёва «Девочка с Земли» («Девочка, с которой ничего не случится», «Путешествие Алисы», «День рождения Алисы» и «Остров ржавого лейтенанта») вышел в США в переводе Джона Костелло и с оригинальными иллюстрациями Евгения Мигунова. Журнал «Analog», сообщивший своим читателям об этом событии, почему-то предостерег автора: мол, Гарри Поттером его Алисе не стать. Кстати, сейчас готовится к изданию за океаном книжка Гуслярских историй Булычёва, но от чего на этот раз будут предостерегать писателя, пока неизвестно.

Грядут экранизации

классических фантастических произведений. В Ванкувере начались съемки фильма по рассказу Филипа Дика «Гонорар». Историю инженера-электрика, неожиданно обнаружившего, что из его памяти стерты два года жизни, и пытающегося выяснить истину, поведает кинозрителям знаменитый экс-гонконгский режиссер Джон By («Трудная мишень», «Без лица»). Главную роль сыграет Бен Аффлек.

Другой известный режиссер Даррен Аронофски («Пи») собирается взяться за весьма сложный проект — киноверсию романа Курта Воннегута «Колыбель для кошки». А компания «Capitol Films» готовит экранизацию классической детской фэнтези Эдит Несбит «Пятеро детей и Чудище» (1902), рассказывающей историю пятерых ребят и их дяди (его сыграет Кеннет Бранна), неожиданно выкопавших восьмитысячелетнее чудовище (его озвучит Эдди Иззард), которое стало исполнять их желания — по одному в день.

Очередной «ФорКон»,

конвент российского фэн-клуба Лоис Макмастер Буджолд, собравший около 80 участников из городов России и Украины, состоялся 18–20 апреля под Москвой. В рамках «ФорКона» прошла павильонная ролевая игра «Год взятия Комарры», была представлена первая рок-опера по саге о Форкосиганах — «Легенда о принце», организованы семинар с дискуссиями об «имперской идее» в книгах Лоис и обсуждение последних вышедших в свет романов писательницы. Завершили конвент костюмированный бал, стрелковые соревнования и традиционная форская ярмарка.

Ажиотаж

вокруг пятой книги Джоан Роулинг о Гарри Поттере подогрело известие об аресте водителя автокара одной из типографий в восточной Англии. Рабочий пытался продать оттиски трех глав книги «Гарри Поттер и Орден Феникса» за сорок тысяч долларов. Сорокачетырехлетний Дональд Парфит был арестован и признан виновным в краже. Вместе с ним взяты под стражу трое подростков-поттероманов, взалкавших приобрести главы любимого сериала раньше всех. Им предъявлено обвинение в скупке краденого.

Поток сиквелов

приобретает признаки лавины. Не успела выйти на экраны третья часть «Терминатора», как прошел слух, что компания «Warner Brothers» уже начинает разработку четвертого фильма. А сценарист и продюсер «Дня Независимости» Дин Делвин пишет совместно с режиссером Роландом Эммерихом сценарий продолжения этого крупнобюджетного блокбастера. Делвин считает, что если сценарий получится достойным, то ему удастся вернуть в картину всех ведущих актеров первого фильма — Уилла Смита, Билла Пулмана и Джеффа Голдблюма. Джеймс Камерон, создатель одного из самых успешных сиквелов в истории кино — ленты «Чужие» (1986), вознамерился сделать римейк оригинала— классической ленты Ридли Скотта «Чужой» (1979), но на совершенно новом техническом уровне.

Агентство F-пpecc

PERSONALIA

КАПЛАН Виталий Маркович

Коренной москвич Виталий Каплан родился в 1966 году. После окончания Московского государственного педагогического института им. В. И. Ленина (ныне — МПГУ) преподавал математику в школе. В настоящее время работает начальником компьютерного отдела в Государственном центральном театральном музее им. А. А. Бахрушина, с 1995 года руководит подростковой литературной студией «Кот в мешке».

Дебют Каплана-фантаста состоялся в 1997 году, когда его рассказ «В два хода», присланный в «Если», завоевал первое место в конкурсе «Альтернативная реальность» и был опубликован на страницах журнала. В 2001 году увидела свет первая авторская книга фантастики — «Корпус», получившая на ЕВРО-КОН Е-2002 поощрительный приз за лучший дебют. В 2003 году вышла вторая книга писателя — философско-фантастический роман «Круги в пустоте», высоко оцененный критиками и читателями.

В. Каплан и сам активно выступает в качестве литературного критика, его рецензии и статьи, посвященные современной российской НФ и фэнтези, регулярно публикуются на страницах журналов «Если», «Новый мир» и других изданий. Является членом межрегиональной группы «Лоцман», которая занимается исследованием творчества В. П. Крапивина.

ЛЕРНЕР Эдвард

(LERNER, Edward М.)

Эдвард Лернер родился в 1949 году в Чикаго. До того, как начать писать научную фантастику, Лернер закончил университет с дипломом физика и специалиста по компьютерам, работал по специальности в знаменитых компаниях «Bell Laboratories» и «Honeywell» — в частности, принимал участие в американских космических программах.

В 1991 году писатель дебютировал в научной фантастике рассказом «Что за чудо природы — человек». В том же году выпустил роман «Зонд». С тех пор Лернер опубликовал еще один роман в межавторской серии «Вероятность: ноль» и около десятка рассказов, связанных, в основном, с компьютерными технологиями и построенных по принципу детектива.

МАКБРАЙД Салли

(MCBRIDE, Sally)

Канадская писательница и редактор Салли Макбрайд родилась в 1951 году в провинции Онтарио. Первый рассказ — «Танец на забытом берегу» (1988) — написала в соавторстве с Аланом Дином Фостером. С тех пор Макбрайд опубликовала более десятка рассказов и повестей, одна из которых, «Хрупкость орхидей» (1994), была признана лучшей научно-фантастической канадской повестью года и принесла автору высшую национальную премию в жанре — «Аврора». Повесть была номинирована на премии «Хьюго» и «Небьюла».

В настоящее время Макбрайд живет в Торонто вместе с мужем Дэйлом Спроулем (в соавторстве с которым написала несколько произведений) и работает над первым романом.

МАКЛАУД Иэн

(MacLEOD, Ian R.)

Английский писатель Иэн Маклауд родился в 1956 году в городе Солли-халле под Бирмингемом и закончил колледж с дипломом юриста. Сменил немало работ и в конце концов остановился на преподавании английского языка и литературы в колледже.

В фантастике Маклауд дебютировал в 1989 году рассказом «Сквозь». В последующие годы опубликовал более 30 рассказов и повестей в различных субжанрах: от «твердой» НФ до альтернативной истории и фэнтези. Выпустил два романа — «Великое колесо» (1997) и «Световые века» (2003). Короткая повесть «Летние острова» (1998) и рассказ «Шоп-девочка» (1999) принесли автору по Всемирной премии фэнтези, другие произведения номинировались на премии «Хьюго» и «Небьюла».

ПИЩЕНКО Виталий Иванович

Писатель-фантаст и редактор Виталий Пищенко родился в Новосибирске в 1952 году, но большую часть жизни провел в Тирасполе. После окончания Новосибирского сельскохозяйственного института и аспирантуры работал ответственным секретарем журнала «Сибирские огни», преподавал в вузах. В 1989–1996 годах возглавлял Всесоюзное творческое объединение молодых писателей-фантастов (ВТО МПФ) при издательстве «Молодая гвардия», давшее путевку в жизнь многим ныне известным фантастам. В настоящее время — главный редактор отдела фантастики московского издательства «Вече». Член СП России, Приднестровья и Крыма, член-корреспондент Академии изучения проблем национальной безопасности. С 2001 года живет в Москве.

Как писатель-фантаст В. Пищенко дебютировал в 1981 году рассказом «Равные возможности». Фантастические произведения его объединены в авторских сборниках «НЛО из Грачевки» (1988; в соавторстве с Михаилом Шабалиным), «Баллада о встречном ветре» (1989), «Разлом времени» (2002). Кроме того, выпустил несколько книг очерков и детских сказок.

В. Пищенко лауреат литературной премии им. Константина Симонова, Государственной премии Приднестровской Молдавской Республики в области литературы и других.

ПЛАНТ Брайан Ричард

(PLANTE, Brian Richard)

Американский писатель Брайан Ричард Плант родился в 1956 году в Стейтен-Айленде (штат Нью-Йорк). Родители его были цирковыми артистами. В юном возрасте он сбежал из дома и перепробовал множество занятий: работал на ферме, преподавал русскую литературу, выступал музыкантом, запатентовал ряд изобретений. Впервые имя Планта в фантастике появилось в 1993 году над рассказом «Выключено-включено». За десять лет Плант опубликовал около тридцати рассказов в ведущих американских журналах и антологиях.

САМУСЬ Юрий Николаевич

Юрий Самусь родился в 1963 году в Одессе. Окончил Одесское мореходное училище и Приднестровский Государственный университет им. Т. Г. Шевченко. В жанре дебютировал в 1990 году рассказом «Друзья», опубликованным в местной газете. С тех пор рассказы молодого фантаста публиковались в периодической печати России и Приднестровья, в коллективных сборниках ВТО МПФ. В 2002 году Ю. Самусь попробовал себя в роли журналиста, выпустив журнал фантастики «Млечный путь».

Ю. Самусь — член Союзов писателей России и Приднестровья. Живет в г. Бендеры (Приднестровье).

ТЮРИН Александр Владимирович

Александр Тюрин родился в 1962 году в Одессе. В 1967 году вместе с ро-дителями переехал в Ленинград. Здесь он получил профессию моряка и приобщился к фантастике. Первые опыты в жанре относятся к 1984 году, позже А. Тюрин стал участником Семинара Б. Н. Стругацкого, а в 1988 году в журнале «Костер» состоялась первая публикация — повесть для подростков «Клетка для буйных» в соавторстве с Александром Щёголевым, которую критики тут же окрестили «русским киберпанком». Дебютная книга с тем же названием получила в 1992 году премию «Старт». С тех пор из-под пера «самого последовательного киберпанка российской НФ» вышло 10 книг, среди которых — «Каменный век» (1992), «Сеть» (1993, в соавторстве с Александром Щёголевым), «Падение с Земли» (1995), «Волшебная лампа генсека» (1995), «Фюрер Нижнего Мира» (1996), «Топор гуманиста» (2003).

А. Тюрин — член Союза писателей с 1994 года. В настоящее время вместе с женой и двумя детьми живет в Кёльне, где работает программистом, не расставаясь, однако, с российской фантастикой.

Подготовили Михаил АНДРЕЕВ и Юрий КОРОТКОВ

Примечания

1

Диалог циклопа Полифема и Одиссея. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Тропический фрукт.

3

Название означает «тенистые акры».

4

Сеть магазинов, торгующих продуктами, напитками и товарами повседневного спроса.

5

Столовое вино (фр.) (Здесь и далее прим. перев.)

6

«Завтрак на траве» (фр.)

7

«Мулен де ла Галетт» — картина Огюста Ренуара (1841–1919).

8

Продолжение. Начало в № 6 за этот год.

9

Причиной ареста писателя и основным пунктом в обвинении стала другая его фантастическая повесть — «Небесный гость», резко критиковавшая недостатки советского строя. Повесть писатель создавал анонимно и по главам пересылал «дорогому товарищу Сталину». (Прим. ред.)

Content

Тюрин Александр и др «Если», 2003 № 07

«ЕСЛИ», 2003 № 07

Александр Тюрин ЗАПАДНЯ

Виталий Каплан СВОБОДА ВЫБРАТЬ ПОЕЗД

ВИДЕОДРОМ

С МОНИТОРА НА ЭКРАН. И ОБРАТНО

РЕЦЕНЗИИ

ЗЕМНОЕ ЯДРО: БРОСОК В ПРЕИСПОДНЮЮ (THE CORE)

ЛЮДИ ИКС 2 (Х2)

АГЕНТ КОДИ БЭНКС (AGENT CODY BANKS)

ВЫБОР ИЗБРАННОГО

ГОД СИКВЕЛОВ

Виталий Пищенко, Юрий Самусь КОМПЬЮТЕРНАЯ ЛЕДИ

Эдвард Лернер ПРИСУТСТВИЕ РАЗУМА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Дэвид Брин ПРОВЕРКА РЕАЛЬНОСТИ

Иэн Маклауд NEVERMORE

Брайан Плант «ТОЛЬКО ЧЕЛОВЕК»

Салли Макбрайд ПОТОП

«ПРОШУ РАССМОТРЕТЬ…»

Вл. Гаков СКОЛЬКО БУДЕТ ДВАЖДЫ ДВА?

ПОД МИКРОСКОПОМ Станислав ЛЕМ. «ФАНТАСТИКА И ФУТУРОЛОГИЯ». «АСТ»

Рецензии

БОГ ИЗ МАШИНЫ Марина и Сергей ДЯЧЕНКО. «ПАНДЕМ». «ЭКСМО»

ПАДЧЕРИЦА ЭПОХИ Кир БУЛЫЧЁВ

ЭКСПЕРТИЗА ТЕМЫ

МЕЖ ДВУХ МИРОВ

Курсор

PERSONALIA

Примечания