Типтри-мл. Джеймс

Гаков Вл.

Булычёв Кир

Компаниченко Галина

Байкалов Дмитрий

Олдисс Брайан

Хлумов Владимир

Громов Александр

Келли Джеймс

Ройфе Александр

Илющенко Валерия

Михайлов Владимир

Зарубин Алексей

Володихин Дмитрий

«Если», 2000 № 08

«ЕСЛИ», 2000 № 08

Джеймс Типтри-мл.

ДЕВОЧКА, КОТОРУЮ ПОДКЛЮЧИЛИ

Слушай ты, зомби. Верь мне. Я такое мог бы тебе рассказать

— да, да, тебе, который потеет дурацкими ручонками на свой портфельчик ценных бумаг, на все эти акции быстрорастущих компаний. Один из десяти удачных взломов AT&T с двадцати резервных пойнтов, и ты думаешь, ты Страшный Книвел[1]? AT&T? Дурилка ты картонная, как бы мне хотелось тебе кое-что показать.

Говорю тебе, сюда смотри, папашка дохлый. Видишь, к примеру, ту пигалицу?

Вон там, в толпе. Она пялится на своих божков. Одна дрянная девка в городе будущего (ты не ослышался). Смотри дальше.

Она сдавлена телами, подпрыгивает, выглядывает, и душонка ее рвется из этих выпученных шаров. Люби! О, люби их! Ее боги выходят из магазина под названием «К востоку от тела». Эта троица красавцев, кровь с молоком, резвятся, как дети. Одеты потрясно! Видишь, как движутся над носовыми фильтрами великолепные глаза, как птицами вспархивают руки, как тают нечеловечески нежные губы? Толпа стонет. Любовь! Весь этот бурлящий мегагород, все это развеселое будущее без ума от своих богов.

Не веришь в богов, папаша? Погоди. Что б тебя не заводило, на все найдется в будущем свой бог — как на заказ. Слушай эту биомассу: «Я коснулась его ноги. Оу-у-у-у, я прикоснулась к Нему!»

Даже те, кто сидит под небесами в башне ВКК, любят богов — по-своему и из своих соображений.

А та вонючка на улице — она просто любит. Упивается их красивой жизнью, их загадочно пустыми проблемами. Никто ж не рассказывал ей о смертных, влюбленных в богов и кончивших тем, что превратились в дерево или во вздох. И за миллион лет ей в голову не придет, что ее боги могут ответить любовью на ее любовь.

А вот теперь она вдавливается в стену — это божки проходят мимо. Дорога им открыта, никто не бросается под ноги. В вышине покачивается и подпрыгивает камера голозаписи, но ее тень никогда не падает на их головы. Экраны витрин, как по волшебству, очищаются от тел, стоит божкам заглянуть в них, и нищий у них под ногами внезапно остается в одиночестве. Боги подают ему сувенир. «А-а-а!», — вздыхает толпа.

А теперь один из них выставляет всем напоказ клевые новые часики, и все трио пускается легкой рысцой, чтобы поспеть на шаттл — совсем как простые смертные. Шаттл останавливается ради них — снова волшебство. Толпа вздыхает, смыкается. Боги исчезли.

(В помещении, удаленном, — но не отсоединенном — от башни ВКК, отключается молекулярный мультивибратор и бегут ленты бухгалтерских счетов.)

А наша девчонка все не отклеивается от стены, пока отъезжают охрана и оборудование голозаписи. Обожание сползает с ее лица. Это хорошо, потому что теперь видно: она — из безобразных мира сего. Высокий монумент гипофизарной дистрофии. Ни один хирург к ней даже не притронется. Когда она улыбается, ее скула, половину которой покрывает пурпурная экзема, едва не цепляет за левый глаз. Ей не так много лет, но кому до этого дело?

Толпа теперь тащит ее за собой, позволяя заметить ее неравномерно искривленный торс и разной длины ноги. На углу она силится послать последний спазм нежности вслед шаттлу улетающих божков. Потом ее лицо опадает до привычного ему выражения тупой боли, и, натыкаясь на прохожих, она нетвердо ступает на подвижную ленту тротуара. Лента подходит к перекрестку. Девчонка переходит с одной ленты на другую, спотыкается, врезается в аварийные перила. Наконец она выползает на маленький пятачок, называемый парком. Спортивное шоу включено, прямо над головами в разгаре трехмерный баскетбольный матч. Но все, что она делает — это мешком обваливает свое тело на скамейку и скорчивается в уголке, а возле уха у нее проносится призрачный свободный бросок.

После этого ничего не происходит, если не считать нескольких движений руки, украдкой заталкивающей что-то в рот, но это совсем не интересует ее соседей по лавке.

Но тебе любопытно, а? Ты спрашиваешь, что это за город? Такой будничный в БУДУЩЕМ?

Да ладно, здесь веселухи хватает, — и не такое уж это далекое будущее, папаша. Но пропустим пока всякие прелести НФ, вроде технологии голограммовидения, отправившей в музей радио и телики. Или всемирное высокочастотное модем-поле, отбрасываемое на планету спутниками с орбиты и контролирующее системы транспорта и связи по всему земному шарику. Поле — побочный результат разработки астероидов. Пропустим все это, мы следим за девчонкой.

Я дам тебе лишь одну подсказку. Может, ты уже заметил это в спорт-шоу или на улице? Никаких щитов и плакатов! Никакой рекламы!

Вот именно. НИКАКОЙ РЕКЛАМЫ. Глаза разуй.

Оглянись по сторонам. Ни единого щита, вывески, слогана, мелодии, двадцать пятого кадра, надписи лазером по облакам, аннотации во всем этом развеселом мире. Брэндовые марки? Только в трехпенсовых диапроекторах в магазинах, да и кто назовет это рекламой. Ну, и кто ты после того?

Вот, и поразмысли. Девчонка-то еще сидит.

На деле, она припарковалась прямо у подножия башни ВКК. Погляди вверх. Да нет, выше, и увидишь искры от пузыря наверху, нет еще выше, среди куполов страны богов и божков. Внутри пузыря — зал заседаний. Аккуратная бронзовая табличка на двери, — ВСЕМИРНАЯ КОРПОРАЦИЯ КОММУНИКАЦИЙ — не то чтобы это особо что значило.

Мне случайно известно, что в той комнате шестеро. Пятеро — формально мужчины, а шестого довольно трудно, но приходится, считать матерью. Они абсолютно ничем не примечательны. Их лица видели все на их свадьбах, эти лица покажут еще раз — на похоронах. Но ни в тот, ни в другой раз они ни на кого не произведут впечатления. Если ты ищешь тайных Вселенских Зловредов мира сего, брось это дело. Я знаю. Пресвято дзен, уж я-то знаю. Плоть? Власть? Слава? Да их бы покоробило, услышь они такое.

Что им там наверху по нраву, так это чтобы все было аккуратненько, особенно в коммуникациях. Можно сказать, они жизнь положили на то, чтобы освободить мир от искажений. Их ночные кошмары — об информационных кровотечениях: каналы закупорены, планы недоосуществлены, искажения и мусор подступают со всех сторон. Их гигантские состояния лишь сплошные хлопоты, поскольку открывают новые горизонты хаоса. Роскошь? Они носят то, что надевают на них портные, едят то, что подают им повара. Видишь вон того старикана — его имя Ишем, — он попивает воду и морщится, слушая дата-шар. Воду прописали ему медики. Вкус у нее отвратный. А в дата-шаре проскакивает иконка с грифом «личное», а в ней — тревожные сведения о сыне Ишема, Поле.

Но пора спуститься на землю, все вниз и вниз, к нашей девчонке. Гляди!

Она кренится и — шлеп — уже растянулась на земле.

Среди зевак наблюдается вялое волнение. Общий консенсус гласит: «мертва» — что девчонка, однако, опровергает, пуская пузыри. А вот сейчас ее увозит одна из превосходных машин «скорой помощи» будущего, эти — поистине не чета нашим, когда случаются поблизости.

В местной больничке обычные действия обычной бригады клоунов. Наша девчонка оживает ровно настолько, чтобы ответить на пункты вопросника, без которого никому не дадут помереть — даже в будущем. Наконец реанимация выплевывает ее на койку в длинной темной палате.

И опять некоторое время ничего не происходит, если не считать того, что глазки у нее слегка подтекают от вполне понятного разочарования: она все еще жива.

Но где-то один из компьютеров ВКК пощекотал другой, и ближе к полуночи начинается шевеление. Сперва возникает санитар, чтобы отгородить ее койку ширмами. Потом в палате изящной походкой появляется мужик в деловой двойке. Жестом приказывает санитару стащить с нее простыню и исчезнуть.

Все еще не в себе от транков, девчонка с усилием приподнимается. Крупные руки зажимают части тела, за которые и заплатишь, лишь бы не видеть.

— Берке? Ф. Берке, так тебя зовут?

— Д-да, — хрип. — Вы… полицейский?

— Нет. Полагаю, они здесь скоро будут. Самоубийство в общественном месте уголовно наказуемо.

— Простите меня…

В руках у него сенсор-рекордер.

— Семьи нет, так?

— Да.

— Тебе семнадцать. Один год в городском колледже. Что ты изучала?

— Яз-зыки.

— Гм. Скажи что-нибудь.

Нечленораздельный скрежет.

Деловой рассматривает ее. Вблизи он не столь уж элегантен. Типичный мальчик на побегушках.

— Почему ты пыталась покончить жизнь самоубийством?

Натягивая на себя серую простыню, она смотрит на него с достоинством мертвой крысы. Надо отдать ему должное, он не переспрашивает.

— Скажи, ты видела сегодня «Дыхание»?

Мертвая крыса (что недалеко от истины) или нет, но на ее лицо рвется все та же кошмарная гримаса влюбленности. «Дыхание» — эти три юных бога, культ неудачников. Два ноль в его пользу — он распознает это выражение.

— Хотелось бы тебе с ними познакомиться?

Глаза девчонки нелепо выпучиваются.

— У меня есть работа для такой, как ты. Тяжелая работа. Если будешь хорошей девочкой, все время будешь встречать «Дыхание» и всяких таких звезд.

Он сумасшедший? Она решает, что и впрямь умерла.

— Но это значит, ты не увидишь больше никого из тех, кого знала раньше. Нигде, никогда. В глазах закона ты будешь мертва. Даже полиция ничего не узнает. Хочешь попробовать?

Все это пришлось повторять, пока вставала на место ее огромная челюсть. Покажи мне огонь, пройду через него. Наконец отпечатки Ф. Берке уже в его сенсор-рекордере, мужик поддерживает мерзкое девичье тело без малейших признаков отвращения.

А потом — ВОЛШЕБСТВО. Внезапная и безмолвная пробежка санитаров, укладывающих Ф. Берке на что-то крайне далекое от больничных носилок; гладкое скольжение, как по маслу, в чертовски роскошную «скорую помощь» — живые цветы в кашпо! — долгий и плавный переезд в никуда. А никуда — теплое, и сверкающее, и доброе нянями и медсестрами. (С чего ты взял, что деньгами не купишь истинной доброты?) И чистые облака убаюкивают Ф. Берке в дурманящий сон.

…Сон, который сливается с приемами пищи, мытьем и снова сном. Сон с переходами в дремные полуденные часы на месте полуночи. Часы, полные мягких деловитых голосов, и доброжелательных (хоть и очень немногих) лиц, и бесконечных безболезненных гипоспреев, и странного тут и там онемения. А потом наступает черед укрепляющего ритма дней и ночей, ускорения, которое Ф. Берке не распознает как выздоровление, но знает лишь, что грибовидный нарост под мышкой исчез. А потом она уже встает на ноги и со все возрастающим доверием следует за этими немногими новыми лицами — сперва неуверенно, потом уже тверже держась на ногах, — неуклюже ступая по короткому коридору на тесты, тесты, тесты и многое другое.

И вот она наша девчонка, выглядит…

Если это возможно, хуже чем раньше. (А ты что решил, это Золушка на транзисторах?)

В ухудшении внешности повинны гнезда электродов, проглядывающие среди реденьких волос, и еще другие места сплавления металла и плоти. С другой стороны, ошейник и хребтовая пластина — действительно плюс: по такой шее тосковать не будешь.

Ф. Берке готова приступить к обучению для новой работы.

И это обучение, которое происходит в ее палате, не что иное, как курсы очарования. Как ходить, сидеть, есть, говорить, сморкаться, как спотыкаться, мочиться, икать — и все это ВОСХИТИТЕЛЬНО. Как сделать одно сморкание или пожатие плечами очаровательно, безотчетно новым, отличным от любого, что уже есть в буферном файле. Как и говорил деловой, это тяжкий труд.

Но Ф. Берке оказывается способной. Где-то в этом ужасном теле таится газель, гурия, которая, если б не этот безумный шанс, была бы погребена на веки вечные. Смотрите, вот он, гадкий утенок!

Только та, что делает шаг, смеется, встряхивает блестящими волосами — это не совсем Ф. Берке. Ну да, Ф. Берке все это проделывает, но осуществляет она это через что-то. И у этого чего-то — все внешние данные живой девушки. (Тебя же предупреждали, это — БУДУЩЕЕ.)

Когда впервые открывают криокамеру, чтобы показать ее новое тело, она произносит лишь одно слово. Не в силах оторвать глаз и с трудом сглатывая:

— Как?

На самом деле, просто. Видишь, как Ф. Берке в своем мешке и шлепанцах ковыляет по коридору подле Джо, человека, ответственного за техническую сторону ее подготовки. Джо не пугает внешность Ф. Берке — он ее просто не заметил. На взгляд Джо — прекрасны системные матрицы.

Они проходят в полутемную комнату с огромным шкафом-камерой, похожим на сауну, и консолью для Джо. Одна стена комнаты стеклянная, но сейчас там темно. Только для твоего сведения: вся эта лавочка находится на расстоянии пятисот футов под землей возле того места, где когда-то находился Карбондейл, Пенсильвания.

Джо открывает сауну-камеру, которая теперь походит на большую поставленную вертикально раковину моллюска со множеством всяких странных штучек внутри. Наша девчонка, как шелуху, сдирает рубаху и без тени смущения голой входит в камеру. С нетерпением. Она устраивается лицом вперед, всаживает электроды в гнезда. Джо осторожно закрывает дверь за горбатой спиной. Щелк. Она там ничего не видит, ничего не слышит и двигаться тоже не может. Она ненавидит эту минуту. Но как же прекрасно то, что наступает потом!

Джо уже за консолью, и за стеклянной стеной загорается свет. По ту сторону стены — комната, со всеми рюшечками и пикантными штучками, девчоночья комната. На постели небольшой холмик шелка со свисающей наружу тяжелой желтой косой.

Простыня шевелится, затем с шумом отброшена и расплющена.

На постели садится самая хорошенькая девочка, какую ты когда-либо видел. Она трепещет — ну прямо порно для ангелов. Она поднимает маленькие ручки, рывком подбрасывает вверх волосы, в сонной неге оглядывается по сторонам. Потом она не может удержаться и проводит ладонями по своим мини-грудям и животику. Потому что, понимаешь ли, перед тобой сидит кошмарная Ф. Берке, это она обнимает свое совершенное девичье тело, глядит на тебя восхищенными глазами.

А потом котенок выпрыгивает из кровати и растягивается на полу.

Из сауны в затемненной комнате доносится сдавленный шум. Ф. Берке, которая попыталась потереть прошитый проводами локоть, внезапно задыхается в двух телах, в ее мышцах дергаются электроды. Джо жонглирует поступающими сигналами, бормоча что-то в микрофон. Суматоха позади, все в порядке.

Эльф встает, бросает премиленько-сердитый взор на стеклянную стену и входит в прозрачную кабинку. Ванная, что же еще? Она — живая девочка, а живым девочкам после ночного сна надо в ванную, пусть даже их мозги и находятся в шкафу-сауне в соседней комнате. А Ф. Берке — она не в сауне, она тоже в ванной. Проще простого, если иметь особый клей для замкнутой тренировочной цепи, которая позволяет ей управлять своей нервной системой на расстоянии.

А теперь давай проясним кое-что. Ф. Берке не чувствует, что ее мозг в сауне, она чувствует себя в этом миленьком тельце. Когда ты моешь руки, ты чувствуешь, как вода попадет тебе на мозг? Конечно, нет. Ты чувствуешь воду на руках, хотя это «чувство» — на самом деле набор потенциальных сигналов, проскакивающих в электрохимическом желе у тебя меж ушей. А попали туда эти сигналы по длинным импульсным цепям от твоих рук над раковиной. Именно так мозг Ф. Берке в шкафу чувствует воду на ее руках в ванной. Тот факт, что сигналы по дороге в мозг перепрыгнули через пустое пространство, не имеет ровным счетом никакого значения. Хочешь ученого жаргона? Это называется эксцентрическая проекция или сенсорная референция, и все это ты проделывал всю свою жизнь. Ясно?

Но погоди, скажешь, откуда взялась эта девочка-кукла?

Ф. Берке тоже задает этот вопрос, с трудом выдавливая слова.

— Выращивают, — объясняет ей Джо. Ему плевать на отдел, занимающийся мясом. — Это — ОП, осадки плаценты. Модифицированные эмбрионы, понимаешь? Потом в них вживляют контролирующие импланты. Без Удаленного Оператора, или попросту Удаленки, они — просто овощи. Погляди на ногу — вообще никаких мозолей (он это знает, ему сказали).

— О-о, она невероятна…

— Да, недурная работенка. Хочешь, попробуем сегодня режим ходить/говорить? Ты быстро схватываешь.

И это правда. Отчеты Джо, и отчеты няни, и отчеты врача, и стилиста уходят наверх к тому, кто хоть и называется медиком-киберте-хом, на самом деле — администратор проекта. Его отчеты, в свою очередь, идут в зал заседаний ВКК? Разумеется, нет! Ты думал, это и впрямь что-то крутое? Его отчеты просто идут наверх. Дело в том, что проекту дан зеленый свет, очень зеленый. Ф. Берке далеко пойдет.

Так что кудлатый человечек — доктор Тесла — должен инициировать процедуры. Досье на маленького котенка в центральном банке данных корпорации, к примеру. Рутина чистой воды. И график поэтапного внедрения, которое выведет Дельфи на мировую сцену. Это просто: появление на пару минут во внесетевом голографическом шоу или сериале.

Потом он должен расписать событие, которое будет финансировать Дельфи, и работать на нее. А это требует совещаний по бюджету, разрешений и допусков, координации. Проект Берке начинает расти и набирать людей. И есть еще пренеприятная проблема с именем, которая всегда доводит доктора Теслу до острой боли под гривой.

Имя оказывается странным: внезапно выясняется, что «Ф» в имени Берке означает «Филадельфия». Филадельфия? Сокращения: Фил-ли? Пала? Пути? Дельфи? Это хорошо? Плохо? Наконец с оглядкой дают дорогу «Дельфи» («Берке» уже заменено на что-то, чего никто и никогда не запомнит).

Давай за мной! Мы на официальной проверке в подземных апартаментах — с&мая последняя из комнат, куда распространяется тренировочная цепь. Присутствуют: кудлатый доктор Тесла, зажатый меж двумя типами из бюджетного отдела, и тихий отеческого вида человек, с которым все обращаются, как с раскаленной плазмой.

Джо распахивает дверь, и робко входит она.

Их маленькая Дельфи, пятнадцати лет — и ни одного изъяна.

Тесла представляет ее собравшимся. Она по-детски серьезна: прекрасное дитя, с которым приключилось нечто столь чудесное, что каждый может почувствовать щекотку ее восхищения. Она не улыбается, она… сияет. Эта переполняющая ее радость — все, что видно от Ф. Берке, забытого неуклюжего остова в сауне за стеной. Но Ф. Берке на знает, что она жива — это Дельфи живет каждым своим теплым сантиметром.

Один тип из бюджета издает сладострастное сопенье и в ужасе застывает. Отеческий чин по имени мистер Кэнтл прочищает горло.

— Ну, моя юная леди, ты готова отправиться на работу?

— Да, сэр, — степенно ответствует эльф.

— Посмотрим. Кто-нибудь тебе объяснил, что ты будешь для нас делать?

— Нет, сэр. — Джо и Тесла потихоньку выдыхают.

— Хорошо. — Он оглядывает ее, пытаясь нащупать слепой мозг в соседней комнате.

— Ты знаешь, что такое реклама?

Он говорит гадкие вещи, он хочет шокировать. Глаза Дельфи расширяются, маленький подбородок вздергивается. Джо — в экстазе от того, какое сложное выражение удается проецировать Ф. Берке. Мистер Кэнтл ждет.

— Это, ну, когда они раньше говорили людям, покупать вещи, — она сглатывает. — Это не разрешается.

— Совершенно верно, — мистер Кэнтл торжественно откидывается назад. — Реклама, какой она была раньше, противозаконна. Показ иного, чем законное использование продукта, предназначенный для увеличения его продаж. В прошлые времена любой производитель имел право навязывать свои товары любым способом, в любое время и в любом месте, какие мог себе позволить. Все средства массовой информации и большая часть ландшафта были захвачены экстравагантной конкурирующей рекламой. Сама реклама стала неэкономичной. Общество взбунтовалось. С введением так называемого Акта Барышника продавцы были ограничены, цитирую, «показом или самого продукта, увиденного в процессе его установленного законом использования, или в ходе продаж на территории продавца». — Мистер Кэнтл подается вперед. — Теперь скажи мне, Дельфи, почему люди покупают один продукт, а не другой?

— Ну… — очаровательная озадаченность на личике Дельфи. — Они… гм, они его увидели, и им понравилось, или они о нем от кого-нибудь слышали? (Вот здесь прощупывается след Ф. Берке: она не сказала «от друга или друзей».)

— Отчасти. А почему ты купила именно этот телоподъемник?

— У меня никогда не было телоподъемника, сэр.

Мистер Кэнтл хмурится; из каких канав они вытаскивают эти отбросы для Удаленок?

— Хорошо, какой марки воду ты пьешь?

— Просто ту, что течет из крана, сэр, — смиренно отвечает Дельфи. — Я… я, честное слово, пыталась ее кипятить…

— Господи милосердный, — мистер Кэнтл мрачнеет; Тесла цепенеет. — Ладно, как ты ее кипятила? На плитке?

Сияющая желтая головка кивает.

— Какой марки плитку ты купила?

— Я ее не покупала, сэр, — губами Дельфи произносит перепуганная Ф. Берке. — Но… я знаю, какая самая лучшая! У Ананги стоит «Берн-бэби», я видела название, когда она…

— Вот именно! — снова вдруг включается отеческое сияние Кэнтла; счет «Берн-бэби» к тому же довольно крепок. — Ты видела, что ею пользуется Ананга, и потому решила, что она, наверное, хорошая, да? А плитка и вправду хорошая, иначе такой чудесный человек, как Ананга, не стал бы ею пользоваться. Совершенно верно. А теперь, Дельфи, знаешь, что ты будешь делать для нас? Ты будешь показывать определенные продукты. Как по-твоему, звучит не слишком сложно?

— О, нет, сэр… — недоуменный детский взгляд; Джо злорадствует.

— И ты никогда, никогда не должна никому рассказывать, что ты делаешь, — глаза Кэнтла впиваются в мозг за этим соблазнительным ребенком. — Разумеется, ты спрашиваешь себя, почему мы просим тебя это делать. На то есть очень серьезная причина. Все товары и продукты, какими пользуются люди: еда, и медикаменты, и плитки, и пылесосы, и одежда, и машины — все это кто-то производит. Кто-то вложил годы тяжелого труда в их разработку и изготовление. Скажем, человек придумывает, как совершенно новым способом улучшить продукт. Он обзаводится фабрикой и станками и нанимает рабочих. Так вот. Что если у людей нет никакого способа узнать о его продукте? Молва слишком медленна и ненадежна. Может, никто и никогда не наткнется на этот его новый продукт и не узнает, насколько он хорош? А тогда он и те, кто работал на него, все они разорятся, верно? Так вот, Дельфи, должен же быть какой-то способ сделать так, чтобы большое число людей смогли взглянуть на хороший новый продукт, а? Как? Дать им увидеть, как ты им пользуешься. Ты даешь шанс этому человеку.

Хорошенькая головка Дельфи кивает со счастливым облегчением.

— Да, сэр, теперь я понимаю… но, сэр, это кажется таким разумным, почему они не позволяют…

Кэнтл печально улыбается.

— Переборщили, моя дорогая. История — как маятник. Люди реагируют излишне резко и принимают жестокие нереалистичные законы, которые пытаются растоптать жизненно важный социальный процесс. Когда такое происходит, люди знающие должны по мере сил продолжать делать свое дело, покуда маятник не качнется назад, — он вздыхает. — Законы Барышника — дурные, нечеловеческие законы, Дельфи, несмотря на все свои благие намерения. Если бы их в точности соблюдали, они бы посеяли смуту. Наша экономика, наше общество были бы безжалостно уничтожены. Мы вернулись бы назад, в пещеры!

Тут прорывается его внутренний огонь: применяйся буквально указанные Законы Барышника, он вернулся бы к набиванию банка данных.

— Это наша обязанность, Дельфи. Наш священный долг перед обществом. Мы не нарушаем закон. Ты будешь использовать продукт. Но люди нас не поймут, узнай они об этом. Они расстроятся точно также, как и ты поначалу. Так что ты должна быть очень, очень острожной и не упоминать никому ничего из сегодняшнего разговора.

(А кто-то будет очень, очень острожным и станет тщательно отслеживать речевые цепи Дельфи.)

— Ну, теперь мы все выяснили? Наша маленькая Дельфи вот здесь… — он обращается к невидимому существу за дверью. — Наша маленькая Дельфи будет вести захватывающую жизнь. Она станет девушкой, на которую все смотрят. И она станет использовать такие чудные продукты, что люди будут только счастливы, что о них узнали, и тем самым Дельфи поможет тем, кто эти продукты производит. Ты внесешь поистине весомый вклад в общество. — Он добавляет после паузы: — Существо в темноте, наверное, старше этой куклы.

Дельфи переваривает все это с восхитительной серьезностью.

— Но сэр, откуда я…

— Ни о чем не беспокойся. За тобой будут люди, работа которых — подбирать для тебя самые достойные продукты, а твоя работа — в том, чтобы делать, как они говорят. Они покажут тебе, какие наряды надевать на вечеринки, какие солнцемобили или видики покупать и так далее. Вот и все, что тебе придется делать.

Вечеринки — наряды — солнцемобили! Розовый ротик Дельфи открывается. В изголодавшемся семнадцатилетнем мозгу Ф. Берке этика спонсорства продукта уплывает далеко-далеко.

— А теперь скажи мне собственными словами, в чем заключается твоя работа, Дельфи.

— Да, сэр. Я… Я должна ходить на вечеринки и покупать разные вещи и пользоваться ими, как мне скажут, и помогать тем, кто работает на фабриках.

— Ты забыла самое главное…

— О… Я никому не должна давать знать… ну, о вещах.

— Верно! Повезло той девушке, которая может веселиться вволю и при этом делать людям добро, а? — он озаряет собравшихся улыбкой. Немедленно следует движение стульев. Несомненно, все прошло удачно.

Джо, усмехаясь, выводит Дельфи: бедная дурочка думает, они восхищаются ее координацией движений.

Настало время Дельфи выйти в мир, и на этом этапе задействуют ходы наверх, и… Со стороны администрации — открываются реестры счетов, активируются субпроекты. Со стороны техподдержки — открывают допуск к зарезервированной частоте передач (модем-поле, помнишь?). А Дельфи ждет новое имя, имя, которое она никогда не услышит. Это длинная цепочка бинарного кода, которая спокойно крутилась себе в базе данных ВКК с тех самых пор, как однажды уснул и не проснулся некий Расчудесный Человек.

Мигнув, имя-код исчезает из цикла обращений, протанцовывает из импульсов в модуляции модуляций, со свистом проносится через фазирование и врывается в гигачастотный луч, устремленный к спутнику на синхронной орбите над Гватемалой. А оттуда луч изливается двадцать тысяч миль назад на землю, образуя всепроникающее поле структурированных энергетических потоков, обеспечивающее информацией точки съема по всему квадранту АмерКан.

С этим полем, если ты кредитоспособен, можно, сидя за ВКК-консолью, управлять настроенным на твою частоту экстрактором руды. Или если у тебя есть какие-нибудь простенькие полномочия — вроде умения ходить по воде, можешь закинуть свой эпизод в сетевое голошоу, идущее день и ночь в каждом доме, на каждом стадионе или курорте. Или можешь создать уличную пробку на весь континент. Есть еще вопросы, почему ВКК как святая святых охраняет эти коды доступа?

«Имя» Дельфи появляется как крохотная анализируемая неделимость в общем потоке, и она бы очень гордилась, узнай об этом. Ф. Берке это показалось бы магией чистой воды: Ф. Берке так и не поняла, как работают робокары. Но Дельфи — ни в коем смысле не робот. Зовите ее уолдо, анимированной куклой, если уж вам так неймется. Факт в том, что она просто девушка, живая девушка с мозгами не на своем месте. Несложная он-лайн система с большой скоростью передачи данных в реальном времени, точно такая же, как ты или вон он.

Смысл всего этого железа (и не так уж его и много по меркам этого общества будущего) в том, что Дельфи может выйти из подземных апартаментов — подвижная точка съема информации, стягивающая данные из вездесущего модем-поля. И она так и делает: восемьдесят девять фунтов нежной девичьей плоти и крови с несколькими металлическими компонентами выходят на солнечный свет, чтобы их отвезли в новую жизнь. Выходит девушка, у которой все есть, включая собственную свиту медтехов. Девушка делает несколько очаровательных шажков, останавливаясь, чтобы умилительно расширить от удивления глаза на нагромождение огромных антенн над головой.

Та мелкая деталь, что нечто по имени Ф. Берке осталось под землей, не имеет ровным счетом никакого значения. Ф. Берке совершенно не сознает себя и счастлива, как моллюск в раковине. (Ее постель уже перевезли в комнату со шкафом кукловода.) И Ф. Берке — вовсе не в шкафу; Ф. Берке сходит с аэробуса на легендарном ранчо, заповеднике в Колорадо, и зовут ее Дельфи. Дельфи глядит на живых волов вымершей породы шаролэ и самые настоящие хлопок и тополя, золотые на фоне синего тумана, и шагает по живой траве, отвечает на приветствия жены управляющего ранчо.

Жена управляющего давным-давно ждет приезда Дельфи и ее друзей, и по счастливой случайности здесь же съемочная группа голозаписи, снимающая ролик для любителей природы.

Теперь сам можешь дописать сценарий, пока Дельфи заучивает несколько правил структурной интерференции и о том, как обращаться с небольшим отставанием по времени, возникающим вследствие нового, в сорок тысяч миль парентезиса ее нервной системы. Совершенно верно, ребята с арендованным голообрудованием, разумеется, считают, что тени золотых тополей гораздо лучше смотрятся на бедре Дельфи, чем на воле. А личико Дельфи улучшает и горы, — когда их видно. Но любители природы почему-то не так рады, как ожидалось.

— Увидимся в Барселоне, котенок, — кисло говорит старший по группе, когда они пакуются.

— В Барселоне? — эхом отзывается Дельфи с такой очаровательной (совсем крохотной) задержкой в подсознании. Она видит, где лежит его рука, и отступает на шаг назад.

— Остынь, она тут ни причем, — устало говорит другой и отбрасывает со лба волосы с проседью.

Дельфи смотрит им вслед, когда они уходят грузить бобины с записью для отправки на обработку в ВКК. Ее рука блуждает по груди, которой коснулся мужчина. В подземельях под Карбондейлом Ф. Берке узнала кое-что новое о своем Дельфи-теле.

О различиях между Дельфи и собственной мрачной тушкой.

Она всегда знала, что у Дельфи почти нет чувства запаха или вкуса. Это ей объяснили: частоты вещания не хватает. Тебе же не нужно пробовать на вкус солнцемобиль, а? И слабая чувствительность кожи — с этим Дельфи тоже знакома. Ткани, от которых зудела бы даже собственная шкура Ф. Берке, кажутся Дельфи прохладной пластиковой пленкой.

Но пустые места… Ей понадобилось время, чтобы их заметить. У Дельфи нет ни уединения, ни мелких тайн: у капиталовложений ее размаха их не бывает. Но она не торопится распознать, что есть некие определенные места, где распластанное тело Ф. Берке чувствует что-то, чего не испытывает грациозная плоть Дельфи. Гм-м-м! Опять проходимость канала, думает она — и забывает об этом на фоне чистейшего блаженства быть Дельфи.

Ты спросишь, как девчонка может о таком позабыть? Да ладно тебе: Ф. Берке до представления о том, что такое девушка, дальше, чем до Луны. Да, она — женского пола, но для нее секс — это слово из четырех букв, которое пишется, как Б-О-Л-Ь. Она не совсем девственница. Подробностей тебе не захочется; ей было лет двенадцать, а охотники до уродов наширялись до слепоты. Когда же они прозрели, то выбросили ее с маленьким отверстием в анатомии и смертельным в другом месте. Она потащилась купить первый и последний в своей жизни укол, и до сих пор у нее в ушах стоит циничный гогот продавца.

Теперь понятно, почему Дельфи усмехается, потягивается всем своим изящным и бесчувственным тельцем на солнце, которое едва чувствует? Лучится улыбкой, говорит: «Пожалуйста, теперь я готова».

К чему готова? К Барселоне, как и сказал кислолицый, к городу, в котором его любовь к природе теперь расцветает в любительском отделении Фестиваля. Высший класс! И как он и сказал, еще полно хищнически выработанных шахт, и дохлую рыбу едва отскребли, но кому какое дело, если милое личико Дельфи видно отовсюду?

Так что настало время личику Дельфи и другим ее прелестям показаться на барселонской Плайя Неува. А это значит, ее переключат на канал синхроспутника квадранта ЕвроАф.

Перевозят ее ночью, так, чтобы наносекундная переброска даже не была замечена той незначительной частью Дельфи, которая живет в пятистах футах под Карбондейлом и так возбуждена, что няне приходится следить за тем, чтобы она ела. Каналы переключают, пока Дельфи «спит» — иными словами, когда Ф. Берке нет в кукло-шкафу. Когда Ф. Берке подключается в следующий раз, чтобы открыть глаза

Дельфи, никакой разницы восприятия, — а ты что, замечаешь, через какое реле тебя соединяют по телефону?

Теперь переходим к событию, которое превратит куклу в ПРИНЦЕССУ.

В буквальном смысле. Он — принц, или точнее инфант старинного испанского рода, который начистили под неомонархию. К тому же ему восемьдесят один год и у него страсть к птицам: тем, каких видишь в зоопарке. А теперь вдруг оказывается, что он не так уж и беден. Совсем наоборот; и его старшая сестра хохочет в лицо адвокату по налогам и начинает реставрировать фамильную гасиенду, в то время как инфант пытается ухаживать за Дельфи. И маленькая Дельфи начинает жить жизнью богов.

Что делают боги? Ну, все красивое. Но (помнишь мистера Кэнтла?) главное здесь — Вещи. Ты когда-нибудь видел бога с пустыми руками? Нельзя быть богом, как минимум, без волшебного пояса или восьминогого коня. Но в старые времена богу на жизнь хватало и каменных таблиц, крылатых сандалий или колесницы с запряженными в нее девственницами. То время прошло! Боги теперь следят за модой. Ко времени Дельфи охота за новым бого-обмундированием выворачивает сушу и море наизнанку и тянет отчаянные рученки к звездам. А что имеют боги, того желают смертные.

Так что Дельфи начинает с вакханалии покупок в супермаркете «Евро» с инфантом в роли верного оруженосца и тем самым оттягивает крах общества.

Крах чего? Ты разве не понял, что к чему, когда мистер Кэнтл вещал о мире, где запрещена реклама и пятнадцать миллиардов потребителей, не отрываясь, смотрят свои голошоу? Один капризный самостоятельный бог — и все, тебе конец.

Возьмем бойню носовых фильтров. Годами промышленность потела над созданием крохотного, почти невидного энзимного фильтра. И вот однажды парочка поп-божков объявляются на публике с носовыми фильтрами в виде огромных пурпурных летучих мышей. К концу недели весь рынок с воплем требует пурпурных летучих мышей. А потом переключается на птичьи головы и черепа, но к тому времени, когда промышленность перестроилась, эти сумасброды уже бросили птичьи головы и ввели в моду впрыскиваемые под кожу капсулы. Кровь!

Помножь это на миллион потребительских продуктов и поймешь, почему экономике необходимо хотя бы несколько подконтрольных товаров. Особенно, если учесть, какой ломоть вещательного пространства Департамент мирного урегулирования отдал под научные исследования и конструкторские разработки, а налогоплательщики только рады сбыть его с рук какому-нибудь учреждению вроде ВКК, о котором все знают: это все равно что общественный фонд.

А потому ты — или, скорее, ВКК — находишь существо, вроде Ф. Берке, и даешь ей Дельфи. А Дельфи помогает держать все тип-топ и в должном порядке, она же делает то, что ты ей говоришь. Почему? Вот именно — мистер Кэнтл ведь так и не закончил свою речь.

Но приходит пора тестирования, и курносый носик Дельфи начинает мелькать в бурном потоке новостей и развлечений. И ее заметили. Обратная связь показывает, что зрительское стадо прибавляет звук, когда эта детка из глубинки опутывает себя новыми коллоидными побрякушками. Она также блистает на двух-трех серьезных клубных вечеринках, а когда инфант дарит ей солнцемобиль… Малютка Дельфи, пробующая солнцемобили — это просто горячие пирожки! И устойчивая реакция в странах с высоким уровнем кредита. Мистер Кэнтл бормочет себе под нос счастливый мотивчик, вычеркивая опцион подсети Бенилюкса выпустить Дельфи в качестве гостя кулинарного ню-шоу под названием «Труд Венеры».

А на очереди — сверхроскошная свадьба! В гасиенде — мавританские бани, и шестифутовые серебряные канделябры, и настоящие гнедые лошади, и молодых благословляет испанский Ватикан. А завершающее событие — великолепный бал с престарелым принцем и его маленькой инфантой на балконе под балдахином. Она, любо-дорого поглядеть, — просто куколка в серебряных кружевах — без оглядки пускает игрушечных голубок в своих новых друзей, кружащихся в танце внизу.

Принц сияет улыбкой, морщит острый носик на аромат ее сладкого нежного возбуждения. Доктор очень помог, весьма. Разумеется, теперь, после того как он был так терпелив со всеми этими солнцемобилями и прочей ерундой…

Дитя поднимает на него взор, говоря что-то нечленораздельное о «Дыхании». Он догадывается, что она жалуется на трио певцов, которых сама же умоляла пригласить.

— Они изменились! — удивляется она. — Ну разве они не изменились? Они просто ужасающие. Теперь я так счастлива!

И Дельфи падает в обморок на готический варгуеньо.

Подбегает американская дуэнья, зовет на помощь. Глаза Дельфи открыты, но Дельфи тут нет. Дуэнья бьет Дельфи по щекам. Старый принц гримасничает. Он понятия не имеет, что она такое, — помимо распрекрасного решения его проблем с налогами, — но в молодости он охотился с соколами. На ум ему приходят мелкие птахи с подрезанными крыльями, которых подбрасывают к небу, чтобы подстегнуть охотничьих птиц. И он удаляется проектировать новый вольер для птиц.

И Дельфи тоже удаляется. Только в сопровождении своей свиты и на недавно обнаружившуюся у инфанта яхту. Неприятности. Но не серьезные. На расстоянии каких-то пяти тысяч миль и пятьсот футов под землей Ф. Берке слишком хорошо работает.

То, что она потрясающе способная, они всегда знали. Джо никогда не видел, чтобы Удаленка так легко захватывала тело. Никакой потери ориентации, никакого отторжения. Психомедик говорит о синдроме самоотчуждения: Ф. Берке ныряет в Дельфи, как лосось в море.

Она не спит и не ест, ее не могут оттащить от кукло-шкафа хотя бы настолько, чтобы разогнать ей кровь, и под ее гадким седалищем уже развился некроз. Кризис!

Так что Дельфи дают хорошенько «выспаться» на яхте, а в перфорированную голову Ф. Берке вдалбливают: она подвергает опасности Дельфи. (Это придумала няня Флеминг, что послужило началом ее вражды с психомедиком.)

Под землей оборудуют бассейн (снова няня Флеминг) и гоняют по нему взад-вперед Ф. Берке. И ей это нравится. Так что, естественно, когда ее снова подключают, Дельфи тоже нравится плавать. Каждый день пополудни крошка Дельфи плещется у подводных крыльев яхты в синем море, из которого ее увещевали не пить. И каждую ночь на другой стороне земного шарика деформированное, существо в темной берлоге наматывает круги по стерильному бассейну.

Но вот яхта ловит ветер и уносит Дельфи к программе, расписанной мистером Кэнтлом. Охват у нее широкий: Дельфи расписана, по крайней мере, на два десятилетия жизни продуктов. Фаза Один требует, чтобы она сошлась со стайкой молодых сверхбогачей, которые шумно курсируют между Бриони и Джаккартой, где они переходят под крыло конкурента под названием PEV.

Фабула такова: Дельфи отправляется в плавание, чтобы принять от имени своего принца редких птиц, — но кому до этого дело? А дело в том, что район Гаити уже больше не радиоактивен и глядите-ка! — боги уже там. А также новые курорты Счастливых Западных Кариб, те острова, что могут себе позволить ставки ВКК, на деле два из них — дочерние компании ВКК.

Но помилуй, только не забери себе в голову, что все эти достойные упоминания в новостях люди — напичканные электродами роботы.

Много их и не нужно, если правильно их разместить. Дельфи спрашивает об этом Джо, когда тот приезжает в Баранквиллу, чтобы обследовать и протестировать ее. (Собственный рот Ф. Берке давно уже мало что произносит.)

— А много таких, как я?

— Таких, как ты, кнопка, никого. Послушай, ты еще ловишь свист с поясов Ван Аллена[2]?

— Ты имеешь в виду, как Дэйви? Он тоже Удаленка?

(Дэйви — паренек, который помогает ей ловить птиц. Искренний рыжеволосый мальчишка, которому нужно побольше внимания публики.)

— Дэйви? Он один из ребят Мэтта, какая-то там работа психомедиков. У них частотных каналов нет.

— А как насчет настоящих? Джамы ван О, или Али, или Джима Тена?

— Джама родилась с кучкой базовых чипов ВКК там, где полагается быть мозгам, от нее — сплошные проблемы. Джими делает то, что говорит его астролог. Послушай, человечек, с чего это тебе взбрело в голову, будто ты не настоящая? Ты — самая что ни на есть подлинная. Разве тебе не весело?

— О Джо! — маленькими ручками она обнимает и его, и координационные сетки его анализаторов. — О, мэ густо мучо, мучиссимо!

— Ну, ну, — он поглаживает желтую головку, сворачивая анализатор.

В трех тысячах миль к северу и в пятистах футах под землей забытый остов в кукло-шкафу оживляется.

Ну разве она не веселится! Проснуться от кошмара Ф. Берке и обнаружить себя пери, девочкой-звездой? На яхте в раю, где и делать-то нечего, кроме как украшать себя, и играть в игрушки, и ходить на вечеринки, и приветствовать своих друзей — у нее, Ф. Берке, есть друзья! — и поворачиваться, как скажут, перед голокамерами? Веселье!

И это видно. Один взгляд на Дельфи, и зрители знают: МЕЧТЫ СБЫВАЮТСЯ.

Поглядите, как она мчится на заднем сиденье водного мотоцикла Дейви, держа серебряный обруч с близким к апоплексическому удару попугаем ара. Ах, Мортон, давай поедем туда зимой! А вот она разучивает японскую чинчону у актеров трупы кобэ, а платье на ней — такое, как будто пламя из сопла реактивного двигателя рвется вверх от колена. Такое нарасхват пойдет в Техасе. Мортон, это, правда, огонь? Счастливая, счастливая маленькая девочка!

И Дэйви. Он ее любимец и ее малыш, и ей нравится ерошить его золотисто-рыжие волосы. (Ф. Берке восхищенно пропускает блестящие кудри меж пальцами Дельфи.) Конечно. Дэйви — один из мальчиков Мэтта: не то чтобы импотент, но с очень слабым либидо. Они с Дельфи прекрасно подходят друг другу, на деле психомедик даже позволяет Дельфи брать его с собой в постель — два котенка в одной корзинке. Дэйви не против, что Дельфи «спит» как убитая — это Ф. Берке покидает кукло-шкаф в Карбондейле, чтобы справить свои собственные унылые нужды.

И вот что странно. Большую часть своей «ночи» Дельфи — просто слабо пощелкивающий соблазнительный маленький «овощ», ждущий, когда вступит Ф. Берке. Но время от времени Дельфи сама по себе слегка улыбается или шевелится в своем «сне». Однажды она даже выдохнула: «Да».

Под Карбондейлом Ф. Берке ничего не знает. Она тоже спит, ей снится Дельфи, что же еще? Но если бы кудлатый доктор Тесла услышал этот одинокий слог, его лохмы стали бы белыми, как снег. Потому что Дельфи ОТКЛЮЧЕНА.

Он не знает. Дэйви слишком туп, чтобы заметить, а начальника охраны Дельфи, Хопкинса, нет в тот момент у монитора.

И у всех теперь и без того забот хватает, поскольку платье «холодный огонь» разошлось полумиллионом штук, и не только в Техасе. Компьютеры ВКК уже знают. Когда они соотносят это с незначительным спросом на попугаев ара на Аляске, к проблеме подключается верхний эшелон: Дельфи — это что-то особенное.

Вот это уже проблема, понимаешь ли, потому что Дельфи нацелена на ограниченную категорию потребителей. А теперь выясняется, что у нее есть масс-поп потенциал — попугаи ара в Фэрбенксе, мужик! — это как пытаться стрелять в мышей из противоракетных установок. Совсем другая игра. Доктор Тесла и отеческий мистер Кэнгл начинают вращаться в штаб-квартире и по-приятельски обедать вместе, когда им удается сбежать от проныры с седьмого уровня, этого хорька, который держит в страхе обоих.

В конце концов, решено переправить Дельфи в принадлежащий ВКК анклав голозаписи и попытаться задействовать ее в какой-нибудь из мыльных опер. (И неважно, с чего это инфанта решила вдруг стать актрисой.) Комплекс голозаписи расположился в давно уже выдолбленных горах, там, где когда-то пользовалась преимуществами чистого воздуха обсерватория. Дающие полный охват камеры голозаписи очень дороги и, с точки зрения электроники, сверхстабильны. Внутри актеры могут свободно двигаться, не боясь выпасть из регистра, и вся сцена или избранная ее часть будет показана в домах зрителя в полной трехмерке, настолько реальной, что можно заглянуть актеру в нос, и изображение с них гораздо плотнее, чем то, что идет с передвижных установок.

Анклав похож на… Ну, возьми все, что знаешь о Голливуде-Бербенксе, и выбрось все свои знания на помойку. А Дельфи уже снижается над аккуратными с виду сооружениями, похожими на ферму по разведению грибов: грибными шляпками здесь вспухают разных размеров купола вплоть до монстров для съемок больших матчей и всего такого. Здесь все организовано. Идея, что искусство расцветает на ниве творчества, давно уже пущена на дно доказательствами того, что если искусство в чем и нуждается, так это в компьютере. А у шоу-бизнеса будущего есть то, о чем и не мечталось телевидению и Голливуду, — автоматическая встроенная обратная связь со зрителем. Пробные просмотры, рейтинги, критики, опросы? Забудь об этом. При частотном модем-поле можно в реальном времени снимать отклик-сенсорные показания любого принимающего устройства в стране; и все, как на блюдечке — на консоль. Все началось с приманки: дадим публике возможность больше влиять на содержание.

Да.

Попробуй сам, мужик. Ты — за консолью. Отсей аудиторию, как тебе надо: пол/возраст/образование/этническая принадлежность и так далее — и начинай, не промахнешься. Когда обратная связь теплеет, выдай им еще такого же. Тепло — теплее — горячо! Попал в яблочко — тайный зуд под их шкурами, мечта их сердец. Тебе не нужно знать, как это называется. Держа руку на контроле входа, глазами считывая показатели отклика, ты можешь превратить их в богов… или кто-нибудь проделает то же с тобой.

Но Дельфи, проходя через порты размагничивания и реле поля и бросая первый свой взгляд на внутренности этих камер, видит только радуги. Следующими ей на глаза попадаются надвигающиеся на нее команды визажистов и техников и отсчитывающие повсюду миллисекунды таймеры. С тропическим бездельем покончено. Она теперь — в гигадолларовом мейнстриме, у раззявленной воронки неиссякаемого шланга, гонящего звук и изображение, плоть и кровь, всхлипы и смех, и сны о реальности в счастливую голову всего света. Крошку Дельфи раздадут по дешевке в миллиард домов в лучшее эфирное время и ничего не оставят на волю случая. Работа!

И опять Дельфи оказывается способной. Разумеется, это на самом деле Ф. Берке где-то там под Карбондейлом проделывает все, что нужно, но кто вспомнит об этом остове? Уж конечно, не сама Ф. Берке: она и слова не произнесла собственными губами за последние месяцы. Дельфи даже не помнит просыпаясь, что видела ее во сне.

Что до самой мыльной оперы, не бери в голову. Сериал идет так давно, что никто уже не разберет, какой у него сюжет. Пробный эпизод Дельфи связан с вдовой и потерей памяти брата ее умершего мужа.

Паника разражается, когда эпизод Дельфи проскакивает по мировому шлангу и начинают поступать первые отклики. Ты угадал, конечно. Сенсационно! Как ты бы сказал, они ИДЕНТИФИЦИРУЮТ СЕБЯ.

На самом деле в отчете значится что-то вроде «ПодкожПер» с серией процентов, означающих, что Дельфи заклинивает на себе не только всех и каждого с Y-хромосомой, но и женщин, и всех, кто между ними. Это — сладчайший сверхъестественный джек-пот, один на миллион.

Помнишь, была такая Харолу? Секс-штучка, никто не спорит. Но откуда озлобленные домохозяйки в Гари и Мемфисе знают, что эта соблазнительная богиня с белыми волосами и сумасшедшими бровями — их дочурка? И пишут Джейн любящие письма, предупреждая, что их дорогие мужья недостаточно хороши для нее? Почему? Аналитики ВКК тоже не знают, но они представляют, что делать, когда такое случается.

(А в своем птичьем убежище старый инфант замечает это без помощи компьютеров и задумчиво глядит на свою невесту во вдовьем трауре. Возможно, чувствует он, неплохо было бы ускорить завершение его ученых трудов.)

Возбуждение достигает и берлоги под Карбондейлом, где Ф. Берке подвергают двум медицинским обследованиям в неделю и где заменяют хронически воспаленный электрод. Няня Флеминг получает ассистентку, которая занята не столько уходом, сколько интересуется дверями доступа и идентификационными наклейками.

А в Чили крошка Дельфи получает повышение в виде нового дома среди резиденций звезд и личный микроавтобус, который по воздуху носит ее на работу. Для Хопкинса — новый компьютерный терминал, и хорек с седьмого уровня занимается только графиком Дельфи и ничем больше. А чем же забит график?

Вещами.

И тут начинаются неприятности. Ты, наверное, тоже увидел их приближение.

— Что она о себе возомнила, что она, черт побери, представитель потребителей? — отеческий лик мистера Кэнтла в Карбондейле перекашивается.

— Девочка расстроена, — упрямо отвечает мисс Флеминг. — Она верит в ваши сказки о том, что будет помогать людям, демонстрируя хорошие новые продукты.

— Это действительно хорошие продукты, — автоматически бросает мистер Кэнтл, но гнев его уже под контролем.

— Она говорит, что от пластика у нее появилась сыпь, а от светящихся таблеток кружится голова.

— Господи милосердный, она не должна их глотать, — возбужденно вставляет доктор Тесла.

— Вы ей сказали, что она будет их использовать, — настаивает мисс Флеминг.

Мистер Кэнтл напряженно соображает, как подать эту проблему юнцу с лицом проныры. Что там было? Курица, которая несет золотые яйца?

Что бы ни сказали на седьмом уровне, в Чили виновные продукты исчезают, а в матрице Дельфи в базе данных ВКК появляется новый символ, который обозначает приблизительно Балансовое Сопротивление по Индексу. А это, в свою очередь, значит, что жалобы Дельфи будут терпеть и учитывать до тех пор, пока Поп-Отклик на нее остается выше определенной отметки. (Что случится, если отклик упадет ниже, нас не волнует.)

Вон она под шипящими лазерами в камере голозаписи, подготовленной для съемок несчастного случая на ленте тротуара.

— Мне кажется, этот телоподъемник не безопасен, — говорит Дельфи. — Он оставляет на теле такие смешные синие следы. Гляньте, мистер Виэр.

Она изворачивается, чтобы показать эксперту по акупунктуре, где крепится пакет минигравитации, дающий столь восхитительное ощущение невесомости.

— Так не держи его включенным, Ди. С твоим телом… Осторожно, лентопротяжка… начинается синхронизация.

— Но если я не буду его носить, это будет нечестно. Ему нужен еще один слой изоляции или еще что-то, разве вы не понимаете?

— Я обязательно им скажу, — бормочет мистер Виэр. — А теперь слушай, когда ты делаешь шаг назад, нагнись вот так, чтобы его было видно, понимаешь? И держи так до счета два.

Дельфи послушно поворачивается, и сквозь дымку ее взгляд наталкивается на пару незнакомых темных глаз. Она щурится. Довольно молодой человек стоит в одиночестве, очевидно, ждет своей очереди занять камеру голозаписи.

Дельфи к тому времени привыкла, что молодые люди смотрят на нее с самыми разными и странными выражениями лиц, но она не привыкла к тому, что видит здесь. Ее будто ударяет током — эти серьезные глаза что-то знают. Тайны.

— Глаза! Глаза, Ди!

Она механически движется сквозь рутину съемок, украдкой бросая взгляды на незнакомца. Он смотрит в упор. Он что-то знает.

Освободившись, она застенчиво подходит к нему.

— Ходишь по краю, котенок, — голос сверху холодный, а внутри — жар.

— Что вы имеете в виду?

— Охаиваешь продукт? Помереть хочешь?

— Но это неправильно, — объясняет она. — Они просто не знают, а я знаю. Я его носила.

Его невозмутимость поколеблена.

— Ты не в своем уме.

— О, они поймут, что я права, когда проверят, — снова объясняет она. — Просто они очень заняты. Когда я им скажу…

Он смотрит в милое лицо-цветок. Его рот открывается, закрывается.

— Что ты вообще делаешь в этой клоаке? Кто ты?

— Дельфи, — ошарашено отвечает она.

— Пресвятой Дзен!

— В чем дело? Пожалуйста, скажите, кто вы?

Но надвигается ее свита, уводит ее, кивая незнакомцу.

— Простите, что задержались, мистер Ах-ах, — говорит сценаристка.

Он что-то бормочет. Но слова теряются в шуме, когда конвой поторапливает ее к засыпанному цветами микроавтобусу.

(Слышишь, как заводится со щелчком невидимое зажигание?)

— Кто это был? — спрашивает Дельфи у парикмахера.

Парикмахер, работая, приседает, мерно сгибая и распрямляя колени.

— Пол. Ишем. Третий, — отзывается он и кладет расческу в рот.

— Кто это? Не понимаю.

Он что-то бормочет с расческой в зубах, имея в виду: «Шутишь?». Потому что здесь, посреди анклава корпорации ВКК, такой вопрос может быть только шуткой.

На следующий день взгляд Дельфи упирается в мрачное, затененное тюрбаном полотенца лицо, когда она и паралитик сериала отправляются в гидромассажный бассейн.

Она смотрит.

Он смотрит.

И на следующий день тоже.

Бедный старый Ишем-старший. Нельзя не пожалеть человека, который так ценит порядок: когда он зачинает детенышей, генетическая информация, как ни крути, передается древним обезьяньим путем. Вот перед тобой счастливый карапуз с резиновым утенком, а не успеешь оглянуться, это уже огромный здоровый незнакомец, чужак с неясными эмоциями, который к тому же якшается Бог знает с кем.

А молодой Пол Ишем — тот еще фрукт. Он все схватывает на лету и умеет выражать свои мысли, и душа у него нежная. Он жаждет деятельности и вместе с друзьями задыхается от возмущения, глядя на тот мир, какой создали их отцы. Пол без труда вычислил, что дом его отца — множество особняков, и что даже компьютеры ВКК не в состоянии соотнести все со всем. Он выкапывает приходящий в упадок проект, в общем и целом сводящийся к чему-то вроде Спонсирования Маргинального Творчества (команда вольных стрелков, «открывшая» Дельфи, работала по такому же гранту). А через него, как выясняется, предприимчивый юнец по фамилии Ишем может урвать внушительный ломоть мощностей студий голозаписи ВКК.

И вот он со своей небольшой бандой здесь, в самой глубине грибофермы, снимает и гонит шоу, которое никакого отношения к Дельфи не имеет. Оно построено на сногсшибательных техниках съемки и выбивающих из колеи искажений, чреватых социальным протестом. Самовыражение андеграунда, если хотите.

Все это, разумеется, небезызвестно его отцу, но пока не привело ни к чему большему, кроме как к углублению тревожной складки на лбу Ишема-старшего.

Пока Пол не состыковывается с Дельфи.

К тому времени, когда папа узнает об этом, невидимые самовоспламеняющиеся вещества уже дают взрыв, и во все стороны несутся энергоснаряды. Потому что Пол, понимаешь ли, это настоящее. Он видит сны и мечтает. Он даже читает — к примеру, «Зеленые особняки»[3]. И он плакал навзрыд, когда негодяи сжигали Риму заживо.

Услышав, что в мыльных операх ВКК блистает какая-то новая киска, он фыркнул и забыл. Он занят. Он никогда не связывал ее имя с маленькой девочкой и ее идиотским обреченным протестом в камере голозаписи. Эта странно наивная маленькая девочка.

И она подходит и смотрит на него, и он видит Риму, потерянную Риму, заколдованную девушку-птицу, и его не прошитое проводами человеческое сердце заходится и звенит.

А Рима оказывается Дельфи.

Тебе нужна карта? Гневная озадаченность. Отрицание диссонанса: Рима — проститутка, а в роли сутенера — ВКК-Мой-Папочка. Бред, быть того не может. Шатание у бассейна, чтобы убедиться в мошенничестве… темные глаза бьют в голубые, обмен обрывочными фразами в странной пустоте… ужасающая трансформация образа: Рима-Дельфи в щупальцах моего отца.

Нет, карта тут не нужна.

И для Дельфи тоже, потому что это девушка, которая любит своих богов. Теперь она уже видела вблизи их божественную плоть, слышала, как их неискаженные усилителями голоса окликают ее по имени. Она играла в их игры, носила их гирлянды. Она даже сама стала богиней, хотя не верит в это. Не думайте, она не растеряла иллюзий. Она все еще полна любви. Просто какая-то сумасшедшая надежда не…

По правде говоря, все это можно опустить, когда маленькая девочка встречает Мужчину на дороге из желтого кирпича. Настоящего живого мужчину, сжигаемого гневным состраданием и благородно обеспокоенного человеческой справедливостью, который протягивает к ней настоящие мужские руки и — ба-бах! Она всем сердцем отвечает на его любовь.

Хэппи-энд, не так ли?

За одним исключением.

За исключением того, что на самом деле это Ф. Берке за пять тысяч миль любит Пола. Монстр Ф. Берке в подземной темнице, пахнущий смазкой для электродов. Карикатура на женщину, сжигаемая, одержимая настоящей любовью. Стремящаяся на расстоянии дважды двадцати тысяч миль безжалостного вакуума дотянуться до любимого через девичью плоть, немую под невидимой пленкой. Чувствуя, как руки обнимают тело, которое он считает ее, пробиваясь сквозь тени, чтобы отдать себя ему. Пытаясь почувствовать его запах и вкус красивыми мертвыми ноздрями, любить его в ответ телом, которое мертвеет посреди огня.

Понял, каково Ф. Берке?

Она проходит через несколько стадий. Муки сперва. И стыд. СТЫД. Я не то, что ты любишь. Еще более яростные терзания. И осознание, что нет, нет выхода. Никакого. Никогда. Никогда… Несколько запоздало она сообразила, что сделка, которую она заключила, это навсегда? Ф. Берке стоило бы обратить внимание на сказки о смертных, закончивших свои дни кузнечиками.

Исход очевиден — все эти муки вылились в единое идиотское протоплазменное стремление слиться с Дельфи. Отбросить ужас, закрыться от зверя, к которому она прикована. Стать Дельфи.

Конечно, это невозможно.

И все же ее терзания сказываются и на Поле. Дельфи-как-Рима достаточно сильный магнит любви, а освобождение разума Дельфи требует многих часов приносящих глубокое удовлетворение разъяснений того, насколько все прогнило. Добавь сюда поклоняющееся его плоти тело Дельфи, сжигаемое огнем неукрощенного сердца Ф. Берке. Есть вопросы, почему Пол запал?

И это еще не все.

К тому времени они каждую свободную минуту проводят вместе, и некоторые из этих минут не такие уж свободные.

— Мистер Ишем, не будете ли вы так добры не вмешиваться в этот эпизод на спортплощадке? По сценарию, здесь место Дэйви.

(Дэйви все еще здесь, близость к Дельфи пошла ему на пользу.)

— Какая разница? — зевает Пол. — Это всего лишь реклама. Я ее не блокирую.

Шокированная тишина на это слово в семь букв. Девушка из сценарного храбро сглатывает:

— Прошу прощения, сэр, но у нас указания сделать этот эпизод в точности так, как расписано в сценарии. Нам придется переснимать части, отснятые на прошлой неделе, мистер Хопкинс мной очень недоволен.

— Да кто такой, черт побери, этот Хопкинс? Где он?

— Ну, пожалуйста, Пол. Пожалуйста.

Пол снимает руки с плеч Дельфи, небрежно фланирует в тень. Бригада операторов нервно проверяет углы съемки. У тех, что в зале заседаний ВКК, фобия на появление в эфире их самих, их родных или слуг. Всю съемочную группу прошиб холодный пот, когда запись с Ишемом-младшим в эпизоде «набери код обеда» едва не ушла на спутниковый луч.

Дальше хуже. Пол не питает никакого почтения к священным расписаниям, над которыми теперь дни напролет корпит в штаб-квартире хорек с седьмого уровня. Пол забывает привезти Дельфи назад вовремя, и у бедного Хопкинса ум заходит за разум.

Так что вскоре в дата-шаре появляется иконка с грифом «срочно», требующим личного вмешательства мистера Ишема-старшего. Поначалу штаб-квартира ступает мягко.

— Сегодня я не могу, Пол.

— Почему?

— Говорят, я должна, это очень важно.

Он гладит золотой пушок на узкой спинке. Под Карбондейлом, Пенсильвания, слепая женщина-крот обмирает от наслаждения.

— Важно. Им важно. Захапать побольше денег. Разве ты не понимаешь? Для них ты только вещь, на которой зарабатывают деньги. Толкачка. Ты им дашь себя поиметь, Ди? Дашь?

— О, Пол…

Он того не знает, но перед ним диковина: Удаленки не смонтированы на потоки слез.

— Просто скажи, нет, Ди. Нет. Достоинство. Ты должна.

— Но они говорят, это моя работа…

— Ты не хочешь поверить, что я могу позаботиться о тебе, Ди. Девочка, ты позволяешь им рвать нас на части. Тебе надо выбрать. Скажи им «нет».

— Пол… я… я скажу…

И она говорит. Храбрая маленькая Дельфи (безумная Ф. Берке) говорит:

— Нет, пожалуйста, я обещала Полу.

Они пытаются снова. Все еще мягко.

— Пол, мистер Хопкинс привел мне причину, почему они не хотят, чтобы мы так много времени проводили вместе. Все дело в твоем отце.

Может, она думает, что его отец похож на мистера Кэнтла.

— Ах вот как, чудненько. Хопкинс. С ним я разберусь. Послушай, я не могу сейчас думать о Хопкинсе. Кен сегодня вернулся, он кое-что узнал.

Они лежат на высокогорном лугу в Андах, наблюдая за тем, как его друзья пикируют на своих поющих воздушных змеях.

— Ты не поверишь, у полицейских на побережье в головах электроды.

Пол даже не замечает, как она цепенеет в его объятиях.

— Да уж. Странно. Я думал, ПП-импланты вживляют только преступникам или в армии. Разве ты не видишь, Ди, наверняка что-то происходит. Какое-то движение. Может, кто-то строит организацию. Но как нам это узнать? — он бьет кулаком по земле. — Нам нужны контакты! Если бы мы только могли узнать.

— Ты о тех… новостях? — рассеяно спрашивает она.

— Новости, — он смеется. — В новостях нет ничего, кроме того, что они хотят, чтобы люди знали. Пол страны может сгореть, и никто ничего не узнает, если они того не захотят. Ди, разве до тебя не доходят мои слова? Это же тотальный контроль над вещанием! Они зомбировали всех и каждого, чтобы люди думали то, что им показывают, хотели того, что им дают, и дают то, что сами же запрограммировали хотеть. Замкнутый круг — ни вломиться, ни вырваться. И ни одной зацепки. Думаю, у них и плана никакого нет, кроме как поддерживать вращение этой карусели. И Бог знает, что происходит с людьми, или с Землей, или, скажем, с другими планетами. Единый гигантский водоворот мусора и лжи, в котором все кружатся и кружатся и ничто никогда не изменится. Если мир не проснется вскоре, с нами покончено!

Он мягко хлопает ее по животу.

— Тебе надо вырваться, Ди.

— Я пытаюсь, Пол, я вырвусь…

— Ты моя. Тебя им не получить.

И он отправляется на встречу с Хопкинсом, который и вправду запуган.

Но той же ночью мистер Кэнтл отправляется на встречу с Ф. Берке под Карбондейлом.

Ф. Берке? На топчане в дешевом халате, будто мертвый верблюд в палатке, она сперва не может осознать, что это от нее он требует расстаться с Полом. Ф. Берке никогда Пола не видела. Дельфи встречается с Полом. Факт в том, что Ф. Берке уже не помнит, что существует отдельно от Дельфи.

Мистер Кэнтл тоже едва в это верит, но прилагает усилия.

Он указывает на безнадежность, на потенциальное унижение для Пола. И получает в ответ тупой взгляд туши на топчане. Тогда он заводит речь о ее долге по отношению к ВКК, ее работе, разве она не благодарна за возможность и т. д. Он весьма убедителен.

Заплесневелый рот Ф. Берке открывается, каркает:

— Нет.

Ничто больше, похоже, из него не извергнется.

Мистер Кэнтл не туп, он распознает непоколебимое препятствие, когда на него натыкается. Он также знает необоримую силу: ВКК. Самое простое решение — закрыть кукло-шкаф и не открывать его до тех пор, пока Пол не устанет ждать, когда проснется Дельфи. Но затраты, график! И есть здесь что-то странное… Он рассматривает имущество корпорации, горбящееся на кровати, и его покалывает шестое чувство.

Понимаешь ли, Удаленки любить не умеют. У них и пола, собственно-то, нет, конструкторы исключили это на начальном этапе. И потому логично было предположить, что это Пол забавляет себя или что-то в том маленьком тельце в Чили. Ф. Берке может делать лишь то, что естественно для любого куска биомассы. Никому и в голову не приходило: они могут иметь дело с настоящим homo sapiens, чья тень несется из каждого голошоу на земле.

Любовь?

Мистер Кэнтл хмурится. Сплошной гротеск. Но инстинкт не дает ему покоя; он порекомендует проявить гибкость.

А потому в Чили:

— Дорогой, сегодня мне не нужно работать! И в пятницу тоже, не так ли, мистер Хопкинс?

— Хм, великолепно. Так когда светлый миг досрочного освобождения?

— Будьте разумны, мистер Ишем. У нас — график. И, уж конечно, в вас нуждается ваша собственная производственная группа.

Как это ни странно, так оно и есть. Пол уходит. Хопкинс глядит ему вслед, с отвращением спрашивая себя, с чего это Ишему понадобилось трахать куклу. Хопкинсу не пришло в голову, что потомок Ишемов может и не знать, что такое Дельфи.

Особенно если учесть, что Дэйви плачет, потому что Пол вышиб его из постели Дельфи.

Постель Дельфи под настоящим окном.

— Звезды, — сонно говорит Пол. Он перекатывается, тянет за собой Дельфи так, что она оказывается на нем. — Ты сознаешь, что это одно из последних мест на земле, откуда людям видны звезды. Еще Тибет, может быть.

— Пол…

— Спи. Я хочу посмотреть, как ты спишь.

— Пол. Я сплю так крепко, я хочу сказать, это давняя шутка, как трудно меня разбудить. Ты против?

— Да.

Но, наконец, со страхом она отпускает реальность — чтобы за пять тысяч миль к северу безумное изможденное существо могло выползти и, заглотав концентраты, упасть на свой топчан. Но ненадолго. Розовый рассвет, когда Дельфи открывает глаза, чтобы обнаружить, что она в объятиях Пола, который нашептывает ей грубые нежные вещи. Ему так и не пришлось заснуть. Ее Дельфи-тело, эта безнервная маленькая статуя, зарылось в него среди ночи.

Расцветает сумасшедшая надежда и получает пищу две ночи спустя, когда Пол говорит, что во сне она звала его по имени.

И в тот день руки Пола не пускают ее к работе, и Хопкинс с воем доносит в штаб-квартиру, где остролицый хорек рвет и мечет, перетасовывая график Дельфи. На сей раз мистер Кэнтл все улаживает. Но это случается снова — с крупным клиентом. А у хорька свои связи в техническом отделе.

Так вот понимаешь, когда речь идет о поле комплексных модуляций гетеродинированных частот, и это поле фиксировано на точку съема, вроде Дельфи, возникает масса мелких зазоров, и откатов, и всевозможных помех, и даже трений. В нормальных условиях все это без труда выправляет и балансирует технология будущего. Лишнее доказательство того, что есть множество способов легким толчком нарушить этот баланс, и обратная связь ударит по Хдаленке, оператору куклы, с прямо-таки удивительным результатом.

— Милая… Какого черта! В чем дело? ДЕЛЬФИ!

Беспомощный визг, конвульсии. И вот Рима-птица лежит у него на

руках, мокрая и обмякшая, и зрачки у нее невероятно расширены.

— Я… не предполагалось… — слабо всхлипывает она. — Мне сказали, что не…

— О, мой Бог… Дельфи.

И его жесткие сильные пальцы зарываются в густую желтую гриву ее волос. Сведущие в электронике пальцы. Они застывают.

— Ты — кукла. Ты — одна из них. ПП-импланты. Они тебя контролируют. Мне следовало бы знать. О Боже, следовало бы знать!

— Нет, Пол, — рыдает она. — Нет, нет, нет…

— Да будь они прокляты! Прокляты за то, что они сотворили — ты это не ты….

Он встряхивает ее. Он сгорбился на постели и мотает ее из стороны в сторону, гневно глядя на жалкую красоту.

— Нет! — молит она (это неправда, тот черный кошмар под землей). — Я Дельфи.

— Мой отец. Свиньи, грязь… Черт бы их побрал. Черт бы их побрал, черт бы их побрал!

— Нет, нет, — лепечет она. — Они хорошо со мной обращались… — хватает ртом воздух Ф. Берке. — Они были добры ко мне… А-АХ-А-А-А-АХ!

Ее пронзает новая агония. В штаб-квартире на севере смышленый молодой человек хочет удостовериться, что его крошечное вмешательство делает свое. Пол едва в силах удержать ее, он тоже плачет.

— Я убью их.

Его Дельфи — рабыня на проводах! Шипы в ее мозгу, электронные кандалы в сердце его птицы. Помните, когда эти варвары сожгли Риму заживо?

Он еще повторяет это потом, но она не слышит. Она уверена, что теперь он ее ненавидит, и все, чего она хочет, это умереть. Когда она осознает, что неистовство — это нежность, она думает, что свершилось чудо. Он знает — и он все равно любит!

Откуда ей знать, что он не так понял.

Не стоит винить Пола. Отдайте ему должное, он даже слышал об имплантах, контролирующих центры удовольствия и боли, имплантах, о которых по вполне понятным причинам редко упоминают те, кто ближе всех с ними знаком. Вот, о чем он думает, обнимая Дельфи: ею управляют искусственные импульсы в центры удовольствия/боли. И послушайте только, как он клеймит этих неизвестных операторов.

О телах-куклах и Удаленках, вроде Ф. Берке, ему ничего неизвестно.

Так что, когда он глядит на свою оскверненную птицу и его подташнивает от ярости и любви, ему и в голову не приходит, что обнимает он не все. Нужна тебе карта, чтобы распознать безумную решимость, густеющую в его мозгу?

Освободить Дельфи.

Как? Ну, в конце концов, он ведь Пол Ишем Третий. И даже имеет представление о том, где находятся нейролаборатории корпорации ВКК. В Карбондейле.

Но сперва надо позаботиться о Дельфи и о собственной шкуре. Так что он возвращает ее Хопкинсу и удаляется сдержанно и незаметно. И группа голозаписи сериала благодарна и не понимает того, что в его улыбке обычно намного меньше зубов.

Проходит неделя, и все это время Дельфи — очень хороший, послушный маленький призрак. Они позволяют ей получать охапки полевых цветов, которые посылает Пол, и ласковые любовные записки. (Он тут ловчит.) А в штаб-квартире хорек чувствует, что его фортуна продвинулась еще на зубчик вперед, и запускает наверх слушок, что он, дескать, мастер улаживать мелкие проблемы.

И никтошеньки не знает, что там себе думает Ф. Берке, только няня Флеминг застает ее за спусканием еды в унитаз, а на следующую ночь Ф. Берке теряет сознание в бассейне. Ее вытаскивают и нашпиговывают иглами внутривенного вливания. Мисс Флеминг встревожена, она уже видела такие симптомы. Но ее не было там, у границы леса, когда безумцы, звавшие себя Последователями Рыбы, глядели сквозь пламя на вечную жизнь. А Ф. Берке… она тоже видит небеса по ту сторону смерти. Небеса читаются П-о-л, но смысл — один и тот же. Я умру и возрожусь в Дельфи.

Мусор, говоря жаргоном технарей. Не выйдет!

Еще неделя, и из бешенства Пола вырастает план. (Вспомни, у него есть друзья.) Он кипит от ненависти, видя, как хозяева выставляют напоказ его любовь. Он выдает убийственный эпизод для собственного шоу. И наконец, очень вежливо просит у Хопкинса кроху свободного времени своей птахи, каковое в должное время наступает.

— Я думала, я тебе больше не нужна, — все повторяет она, пока они облетают гору в солнцемобиле Пола. — Теперь я знаю…

— Погляди на меня!

Он зажимает ей рот рукой и показывает картонку с печатными буквами:

НЕ ГОВОРИ. ОНИ СЛЫШАТ ВСЕ, ЧТО МЫ ПРОИЗНОСИМ.

Я ВСЕ РАВНО ТЕБЯ УВЕЗУ.

Она целует его руку, он настоятельно кивает.

НЕ БОЙСЯ. Я МОГУ ОСТАНОВИТЬ БОЛЬ, ЕСЛИ ОНИ ПОПЫТАЮТСЯ СДЕЛАТЬ ТЕБЕ БОЛЬНО.

Свободной рукой он вытряхивает серебристую сетку-скрэмблер на автономном питании. Дельфи ошарашена.

ЭТО ОТРЕЖЕТ СИГНАЛЫ И ЗАЩИТИТ ТЕБЯ, ЛЮБИМАЯ.

Широко открыв глаза, она смотрит на него, голова ее слегка покачивается из стороны в сторону: «нет».

— Да! — победно усмехается он. — Да!

На мгновение она усомнилась. Эта электрическая сетка наверняка отрежет поле. Но она также отрежет Дельфи. Но это же Пол. Ее целует Пол, она в силах только жадно искать его губы, когда он ведет солнцемобиль через каньон.

Впереди — старая пусковая катапульта реактивных самолетов и се-ребрянная пуля, готовая взлететь. (У Пола есть также репутация и Имя.) Маленький реактивный курьер ВКК спроектирован для одной только скорости. Пол и Дельфи втискиваются в узкое пространство за дополнительным баком с горючим. И никаких разговоров до тех пор, пока не начинают выть турбины.

Они воют высоко над Киото прежде, чем Хопкинс начинает волноваться. Еще час он теряет на то, чтобы проследить сигнал биппера на солнцемобиле Пола. Солнцемобиль держит курс в открытый океан. К тому времени, когда они убеждаются, что он пуст, и Хопкинс прыгает на аварийный рейс, беглецы уже превратились в не имеющий источника вой у Западных Кариб.

Доносят хорьку, в штаб-квартире. Хорек решает было повторить свой прошлый фокус, но тут у него начинают работать мозги. Все это слишком уж пахнет жареным. Потому что если, в конечном итоге, Ф. Берке можно заставить делать все, что угодно, разве что жить ее не заставишь, внезапные, ни с того ни с сего ЧП — слишком рискованны. А тут еще Пол Ишем Третий.

— А приказать ей вернуться нельзя?

Они все сгрудились у кибер-консоли в диспетчерской наверху башни ВКК: мистер Кэнтл, и хорек, и Джо, и очень аккуратненький человечек (личные глаза и уши мистера Ишема-старшего).

— Нет, сэр, — угрюмо отвечает Джо. — Мы можем считать каналы, в особенности канал речи, но не можем предсказать модель поведения. Чтобы послать сигнал напрямую, нужен удаленный оператор…

— Что они говорят?

— В данный момент ничего, сэр, — глаза кибер-ковбоя за консолью закрыты. — Я думаю, они… э… обнимаются.

— Они не отвечают, — вклинивается диспетчер. — Все еще движутся курсом ноль-ноль-три-ноль — на север, сэр.

— Вы уверены, что в Кеннеди предупреждены, чтобы не открывать по ним огонь? — озабоченно спрашивает аккуратный человечек.

— Да, сэр.

— А нельзя ее просто выключить? — сердится остролицый хорек.

— Выдернуть эту свинью из контроля?

— Если полностью оборвать трансмиссию, это убьет Удаленку, — в третий раз объясняет Джо. — Вывод должен проходить через рассчитанные стадии. Необходим постепенный переход на собственную самонастраивающуюся систему Удаленки. Сердце, дыхание, мозжечок могут дать сбой. Выдернув Ф. Берке, мы, скорее всего, прикончим ее на месте. Это просто потрясающая киберсистема, зачем ее уничтожать?

— Вложения, — мистера Кэнтла передергивает.

Хорек кладет руку на плечо ковбоя за консолью, это тот самый контакт, который помог ему с запретным сигналом в прошлый раз.

— Во всяком случае, мы можем послать им предупреждающий сигнал, сэр, — он облизывает губы, одаряет аккуратного человечка сладкой улыбкой хорька-проныры. — Мы же знаем, вреда от этого не будет.

Джо хмурится. Мистер Кэнтл вздыхает. Аккуратный человечек говорит что-то себе в запястье. Он поднимает взгляд.

— Я уполномочен э… направить сигнал. Если других альтернатив нет. Но минимальный, минимальный.

Хорек сжимает плечо своего человека.

Пол чувствует, как Дельфи выгибается у него в руках. Он тянется за сеткой, ему не терпится действовать. Она мечется, отталкивает его руки, глаза у нее закатываются. Несмотря на агонию, она боится этой сетки. (И она права.) В отчаянии Пол борется с ней в тесном пространстве, натягивает ей сетку на голову. Когда он включает батарею, она зарывается ему под руку и прочь от сетки, и спазм утихает.

— Они снова вас вызывают, мистер Ишем! — орет пилот.

— Не отвечайте. Милая, держи это у себя на голове, черт побери, как мне…

Над носом самолета проносится «ЭХ90». Вспышка.

— Мистер Ишем, это самолеты военно-воздушных сил!

— Забудь! — кричит в ответ Пол. — Они не станут стрелять. Дорогая, не бойся.

Их встряхивает еще один «ЭХ90».

— Не будете ли вы так добры приставить пистолет к моей голове, так, чтобы они это видели? — взывает пилот.

Пол так и делает. «ЭХ90» выстраиваются вокруг них в эскорт-строй. Пилот возвращается к прежним мыслям (он пытается сообразить, как бы содрать денег и с ВКК тоже), и после Глодсборо воздушный эскорт отрывается.

— Идут прежним курсом, — рапортует диспетчер группе у консоли. Очевидно, у них с собой достаточно топлива, чтобы долететь до башни-порта.

— В таком случае остается только ждать, когда они приземлятся, — мистер Кэнтл слегка оживляется.

— Но почему нельзя просто отрубить поддержку жизнеобеспечения этого чуда-юда? — кипятится смышленый хорек. — Это же курам на смех!

— Над этим работают, — заверяет его мистер Кэнтл.

Если в подземелье под Карбондейлом что и делают, так это спорят.

Ассистентка (читай сторожевая собака) мисс Флеминг вызвала в комнату с кукло-шкафом кудлатого.

— Мисс Флеминг, вы будете слушаться приказов.

— Вы ее убьете, если попытаетесь проделать это, сэр. Я не могла поверить, что вы это имеете в виду, сэр, поэтому и не сделала. Мы уже вкачали ей достаточно седативных препаратов, чтобы это дало реакцию на сердце; если еще перекрыть ей доступ кислорода, она там умрет.

Кудлатого перекашивает.

— Доктора Квина сюда, быстро.

Они ждут, уставясь на шкаф, в котором одурманенная препаратами безобразная сумасшедшая борется за то, чтобы не потерять сознание, чтобы не закрылись глаза Дельфи.

В небе над Ричмондом серебряная гондола начинает поворот. Дельфи обмякла в объятиях Пола, ее взгляд медленно поднимается к его глазам.

— Уже спускаемся, детка. Скоро все будет кончено. Все, что от тебя требуется — это остаться в живых, Ди.

— …остаться в живых…

Их засек диспетчер.

— Сэр! Они свернули на Карбондейл, — контакт с диспетчерской башней.

— Поехали.

Но созванная штаб-квартирой группа не успела перехватить курьера, с воем влетающего в Карбондейл. И вновь пособили друзья Пола. Беглецы успевают проскочить через грузовой док и в административный шлюз нейролаборатории прежде, чем охрана соображает, что к чему. У лифтов лицо Пола плюс его пушка позволяют им прорваться в подземный комплекс.

— Мне нужен доктор — как его зовут, Ди? Ди!

— …Тесла…

Ее шатает.

— Доктор Тесла. Отведите нас к доктору Тесле. Быстро.

Повсюду квакают интеркомй, а они несутся вниз и вниз. Пистолет

Пола упирается в спину охранника. Когда отодвигается дверь, перед ним — кудлатый.

— Я Тесла.

— Я Пол Ишем. Ишем. Сейчас вы вытащите свои сволочные им-планты из этой девушки. Я сказал, сейчас. Шевелитесь!

— Что?

— Вы меня слышали. Где операционная? Давайте!

— Но…

— Шевелитесь! Или мне прожечь кого-нибудь?

Пол машет пушкой в сторону только что появившегося доктора Квина.

— Нет, нет, — спешит возразить Тесла. — Я, знаете ли, не могу. Это невозможно, ничего ведь не останется.

— Все вы, черт побери, можете. Только напортачьте, и я вас прикончу, — с готовностью говорит Пол. — Где это? Здесь? И сотрите ту дрянь, которая у нее сейчас в схеме.

Он гонит их (и они отступают задом наперед) по коридору, Дельфи мертвым грузом висит у него на руке.

— Это то место, детка? Где над тобой издевались?

— Да, — шепчет она, моргая на дверь. — Да…

Потому что, понимаешь ли, так оно и есть. За дверью, те самые апартаменты, где она родилась.

Пол загоняет всех в двери и в расположенный за ними сияющий зал. Открывается внутренняя дверь, и оттуда выбегают нянечка, а за ней седой. И застывают как вкопанные.

Полу чудится что-то особенное в этой двери. Отогнав всех подальше, он толкает ее и заглядывает внутрь.

Внутри — огромный зловещего вида шкаф-камера, панели его передней стенки слегка приоткрыты.

А внутри шкафа — испорченная тушка, с которой происходит нечто чудесное, нечто невыразимое. Внутри — Ф. Берке, настоящая живая женщина, которая знает, что ОН здесь, ОН приближается, Пол, дотянуться до которого она стремилась сквозь сорок тысяч миль льда

— ПОЛ здесь! Настоящая женщина рвет на себя двери кукло-шкафа…

Дверная панель отрывается, и монстр встает.

— Пол, милый! — скрипит голос любви, и руки любви тянутся к нему.

И он отвечает…

А что бы ты ответил, когда на тебя надвигается исхудалый с обвисшей кожей, проросший проводами и залитый кровью голем и тянет к тебе одетые в металл пальцы-когти?

— Не подходи! — Пол пинает провода.

В общем и целом неважно, какие именно провода, — у Ф. Берке, так сказать, вся нервная система вывернута наружу. Представь себе, что кто-то зажал в кулак твой спинной мозг и за него дернул…

В конвульсиях она обрушивается на пол у его ног, и из ротового отверстия рвется рев: ПОЛ-ПОЛ-ПОЛ.

Сомнительно, что он узнает свое имя или видит, как жизнь вытекает из ее глаз. Во всяком случае, течет она не к нему. Глаза находят Дельфи, теряющую сознание в дверном проеме, и умирают.

Теперь, конечно, Дельфи тоже мертва.

В полнейшем безмолвии Пол делает шаг назад от этого… нечто, которое лежит у его ног.

— Вы ее убили, — говорит Тесла. — Это и была она.

— Ваш паразит, — Пол в ярости, сама мысль об этом монстре, присосавшемся к мозгу маленькой Дельфи, вызывает у него тошноту. Он видит, как его птаха оседает, словно тряпичная кукла, и протягивает к ней руки. Не зная, что она мертва.

И Дельфи идет к нему.

Одна нога за другой. Не слишком хорошо двигается, но двигается. Ее милое лицо поднимается. Пола отвлекает ужасная тишина, и, опуская глаза, он видит лишь ее стройную шейку.

— А теперь вы извлечете импланты, — предупреждающе рычит он.

Никто не двигается с места.

— Но она мертва, — дико шепчет мисс Флеминг.

Пол чувствует, как под его ладонью бьется жизнь Дельфи, — они говорят о своем монстре. Он направляет пушку на седого:

— Вы! Если на счет «три» мы не окажемся в операционной, я отрежу лазером ногу этому типу.

— Мистер Ишем, — в отчаянии выплевывает Тесла, — вы только что убили человека, анимировавшего тело, которое вы зовете Дельфи. Сама по себе Дельфи мертва. Если вы уберете руку, то сами убедитесь в том, что я говорю правду.

Тон доходит. Медленно Пол разжимает руку, смотрит вниз.

— Дельфи?

Она неверно переступает с ноги на ногу, покачивается, остается стоять. Лицо ее медленно поднимается.

— Пол… — голосок слабый-слабый.

— Лжецы поганые, — рявкает Пол. — Шевелитесь.

— Поглядите на ее глаза, — хрипит доктор Квин.

Глядят все. Один из зрачков Дельфи полностью заполняет радужку, губы ее неестественно извиваются.

— Это шок. — Пол рывком притягивает девушку к себе. — Приведите ее в порядок! — кричит он, целясь в Теслу.

— Во имя Господа… — голос Теслы дрожит. — Несите это в лабораторию.

— Гудбай-бай, — внятно произносит Дельфи.

Все гурьбой бросаются бежать по коридору, — Дельфи на руках у Пола, — и натыкаются на людскую волну.

Прибыла штаб-квартира.

Джо хватает одного взгляда, и он бросается к кукло-комнате, едва не натыкаясь на пушку Пола.

— О нет, только не это!

Все кричат. Маленькое существо у него на руках шевелится, говорит жалобно:

— Я Дельфи.

И сквозь весь этот шум, взмывающую тарабарщину и напыщенные слова она держится. Призрак Ф. Берке, или что там еще, бормочет безумно:

— Пол… Пол… Пожалуйста, я Дельфи… Пол?

— Я здесь, милая, я здесь.

Он обнимает ее на кровати няни. Тесла говорит, говорит, говорит, но никто его не слышит.

— Пол… не сплю… — шепчет голос призрака. Пол в агонии, он не принимает, он отказывается верить.

Тесла, не выдержав, сбегает.

А потом, ближе к полуночи, Дельфи скрипит что-то вроде неровного «эг-эг-эг…» и с неприятным, будто плюхнулся тюлень, шлепком сползает на пол.

Пол кричит. Потом снова «эг-эг»-скрип и снова конвульсии отвратительного распада, пока наконец к двум утра от Дельфи остается всего лишь небольшой теплый холмик, куль вегетативных функций, прицепленных к какому-то количеству дорогого «железа», которое питало и поддерживало ее до того, как началась ее жизнь. Джо наконец уговорил Пола подпустить его к кукло-шкафу.

Пол остается подле нее достаточно долго, чтобы увидеть, как лицо ее меняется до ужаса инородным и холодно убедительным образом, а потом, спотыкаясь, идет сквозь группу людей из офиса Теслы.

За его спиной Джо трудится в поте лица, пытаясь реинтегрировать изумительные комплексы кровообращения, дыхания, эндокринов, разум-мозг гомеостаза и моделированных потоков частиц, составляющие человеческое существо. Но это — как спасать оркестр, брошенный посреди фуги. И Джо еще немного плачет; он — единственный, кто действительно искренне любил Ф. Берке. Ф. Берке, теперь мертвая груда на столе, была величайшей кибер-системой, какую он знал, и он ее никогда не забудет.

Собственно говоря, конец.

Любопытно, что дальше?

Ну, разумеется, Дельфи живет и теперь. На следующий же гоД она снова катается на яхте, принимает соболезнования в связи с трагическим нервным срывом. Но в Чили — уже другая киска, потому что несмотря на то, что новый оператор Дельфи вполне компетентна, по две Ф. Берке за раз не бывает — за что ВКК в должной мере благодарна.

Настоящий гвоздь в сапоге, разумеется, Пол. Он ведь был молод, понимаешь. Сражался с абстрактной несправедливостью. Теперь же жизнь запустила в него когти, и он проходит через инстинктивное бешенство и горе и обрастает здравой мудростью и решительностью. И настолько успешно, что стоит ли удивляться, обнаружив его некоторое время спустя — где?

В зале заседаний ВКК, дурилка. Использует преимущества рождения для радикализации системы. Если хотите «подрывная деятельность изнутри».

Вот как он это описал, и его друзья были более чем согласны. Теплое чувство уверенности пробуждается в них оттого, что они знают: Пол там, наверху. Иногда, кто-нибудь из них, кто еще не сошел со сцены, сталкивается с ним и слышит радостное «Привет!».

А остролицый хорек?

О, он тоже мужает. Он быстро учится, уж поверь мне. К примеру, он первый, кто узнал, что безвестная исследовательская группа ВКК и впрямь добилась каких-то результатов со своим безумным темпоральным аномализатором. Что да — то да: у него нет образования физика, и достал он слишком уж многих. Но об этом он и не узнает до того дня, когда кое-кто во время тестового прогона не укажет в то место, где он стоит, воронкой аномализатора — и он не проснется лежа щекой на газете с заголовком НИКСОН ОБНАРОДУЕТ ВТОРУЮ ФАЗУ.

Какое счастье, что он быстро учится.

Поверь мне, зомби. Когда я говорю развитие, я имею в виду развитие. Признание роли капитала. Можешь перестать потеть. Перед нами — великое будущее.

Перевела с английского Анна КОМАРИНЕЦ

ЧУЖАК В ЧУЖОЙ СТРАНЕ

Неизвестно, сколько еще времени пребывал бы мир западной научной фантастики в трогательном неведении относительно существования художника Х. Р. Гигера, если бы не фильм Ридли Скотта «Чужой». Ко многим революционным откровениям этой картины (можно сказать, что и мир фантастического кино тоже был поставлен с ног на голову, получив наглядный пример, как должна выглядеть настоящая фантастика на экране) относится и открытие широким массам Гигера. Хотя в данном случае под «массами» следует понимать все-таки американских фэнов-неофитов. Просвещенная публика в Старом Свете к тому времени о Гигере была еще как наслышана!

Для тех, кто не в курсе: Гигер — это тот, кто придумал и воплотил на экране облик самого Чужого. И загадочный древний инопланетный корабль, и его окаменевшего обитателя, нашедших последний приют на далекой, негостеприимной планете…

Странное, болезненное, шокирующее, возбуждающее, а порой и выворачивающее наизнанку творчество Гигера, все эти невероятные и отталкивающие переплетения биологического и механического, живой плоти и металла — то ли живой сверхорганизм, сращенный с машиной, то ли техника, дошедшая в своей механоэволюции до имитации биологических организмов! Словом, все это было как раз то, что подсознательно искал Ридли Скотт.

Х. Р. Гигер[4] родился в 1940 году в швейцарском городе Шуре, в семье химика-аптекаря.

В 1962 году молодой художник переехал в Цюрих, где учился архитектуре и промышленному дизайну в Высшей художественной школе. И уже два года спустя он начал рисовать — пока еще чернилами — отвратительных уродцев-мутантов, прообраз своей знаменитой серии «Дети атома». В те же годы Гигер начал внимательно изучать работы Фрейда и, вдохновившись идеями родоначальника психоанализа, стал аккуратно записывать свои сновидения…

Уже в 1969 году многие его работы продавались через систему «заказов по почте», поскольку их рано обнаружившийся скандальный характер почти напрочь закрыл для юного Гигера двери респектабельных художественных галерей и магазинов. Одни названия ранних работ чего стоят: «Машина для вынашивания детей», «Астроевнух»… Среди сюжетов уже можно обнаружить и первых «биомеханоидов»: тех самых чудищ, результатов скрещи-вания. живого и механического, из чьего племени происходит и кинематографический Чужой.

Потом были персональные выставки в Австрии, Германии и других странах, работы над костюмами для театральных постановок (в том числе, для одного из спектаклей знаменитого режиссера Петера Штайна), альбомы, которые почему-то особенно любят издавать японцы (в этой стране царит настоящий культ Гигера!) — «А Rh+» (1971), «Х. Р. Гигер» (1976), «Некрономикон» (1977) и «Некрономикон II» (1986), «Чужой Х. Р. Гигера» (1979), «Нью-Йорк Х. Р. Гигера» (1981), «Х. Р. Гигер: Ретроспектива, 1964–1984» (1984), «Биомеханика Х. Р. Гигера» (1988)…

Между прочим, именно «Некрономикон», навеянный творчеством «короля ужасов» Говарда Филипса Лавкрафта, попался в 1978 году на глаза режиссеру Ридли Скотту, как раз задумавшему ставить фильм о контакте с Чужим.

Эта картина, за которую Гигер получил «Оскара» в номинации «Лучшая работа художника-постановщика», оказалась не единственной работой швейцарского художника в кино. Были еще «Полтергейст III» (1986), «Виды» (1995)… Но чего мне искренне жаль — так это несостоявшейся экранизации «Дюны», которую еще до Дэвида Линча собирался ставить экстравагантный и эпатажный боливийский режиссер Алехандро Ходоровски!

С мастером кинематографического «сюра» и абсурда, постановщиком таких лент, как «El Торо» и «Священная гора», Гигера познакомил не кто-нибудь, а сам Сальвадор Дали (ему же швейцарского художника представил один из интереснейших мастеров фантастической живописи американец Боб Веноза). Главным художником фильма должен был стать знаменитый француз Жан Жиро (Мебиус), прославившийся своими комиксами для взрослых. А Гигеру Ходоровски предложил создать визуальный образ планеты Харконненов. Можно представить себе, что бы сотворила эта чумная компания!

Увы, фильм так и не был поставлен. Однако эскизы Гигера произвели фурор в Голливуде. И когда режиссер Ридли Скотт и продюсер Дэн О'Бэннон начали подыскивать художника, который смог бы адекватно воплотить их новый замысел, они счастливо наткнулись на работы Гигера, — и вопрос был решен окончательно и бесповоротно.

Немногие знают, что именно под его эскизы студия «XX век Фокс» дала О'Бэннону на «безумную» затею девять миллионов долларов, открыв в буквальном смысле слова зеленый свет «Чужому»![5]

И все же Гигер в первую очередь — живописец. Работа в кино так и осталась для него эпизодом, не более. Как и эксперименты в архитектурном дизайне (например, интерьеры четырехэтажного «Гигер-бара» в Токио), и обложки музыкальных альбомов (хотя его работы для Деббри Харри или группы «Emerson, Lake & Palmer» вошли в сотню лучших альбомов всех времен).

Среди европейских мастеров, оказавших непосредственное влияние на творческую манеру Гигера, в первую очередь нужно назвать Иеронима Босха и немецкого сюрреалиста Макса Эрнста. А также абсолютно самобытного, стоявшего в стороне от какого-либо течения испанского архитектора Антонио Гауди (1852–1926): достаточно посмотреть на «живые» соборы и дома в Барселоне, воздвигнутые по проектам Гауди, чтобы понять, откуда пошли все эти биомеханические конструкции Гигера.

Гигер — безусловно, Художник с большой буквы. Искренний и безумный, одержимый какими-то своими внутренними бесами или демонами. Он способен возмущать, шокировать, завораживать, задевать. Но никогда не опустится до того, чтобы «сделать нам красиво».

В этом он художник принципиально некоммерческий — хотя после феноменального успеха «Чужого» и стал одним из самых высокооплачиваемых в своем цехе. Он рисует так, как хочет, как подсказывает его подсознание. А то, что его фантазии вдруг стали модными, так это проблема не Гигера.

Хотя слишком популярными художники его калибра не смогут стать никогда. Для массовой культуры они всегда останутся «чужими», не чета какому-нибудь Майклу Уэлану. Просто потому, что не всякому зрителю дано выдержать такое…

Поскольку для адекватного описания подобного творчества слов, как всегда, катастрофически не хватает, малодушно спрячусь за спину авторитета — кстати, не менее самобытного, яркого, бескомпромиссного и спорного. Недавно почивший гуру хипповой, наркотической, сексуальной, киберпанковой и всех прочих революций второй половины XX века — американский профессор Тимоти Лири в предисловии к одному из альбомов Гигера сбился даже на несвойственный ему высокий «штиль»: «Какими словами описать эти картины, выполненные с дотошностью ученого-анатома, который словно выпотрошил меня самого и выставил мои внутренности на всеобщее обозрение? Причем, не под обычным микроскопом, а сквозь какие-то уродливые искажающие линзы? Перелистайте альбом — и вам станет понятна стоящая передо мной дилемма. Наш примитивный, донаучный язык содержит слишком мало слов, которые были бы достаточно точны, чтобы описать ими образы, открываемые художником по фамилии Гигер.

Гигер, ты рассек мои кожные ткани на микроскопически тонкие срезы, выставив их на всеобщее обозрение.

Гигер, ты разрезал скальпелем участки моего мозга и разложил их на своем холсте еще подрагивающими от пульсирующей в них жизни.

Гигер, ты сам — Чужой, блуждающий по моему телу, откладывая там яйца удивления; чудовищная личинка, из которой вылупится непостижимое. Гигер, ты видишь больше, чем способны увидеть мы, одомашненные приматы. Может быть, ты принадлежишь к какой-то сверхмудрой расе? И прибыл из иного мира, чтобы холодно, пристальным научным взглядом и без всяких эмоций, кроме любопытства, вглядываться в наши репродуктивные органы?»

Думаю, многое бы порассказал о Гигере и старый мудрый Фрейд, доживи он до наших дней. А на какие иные мысли могут навести эти странные, болезненные фантазии — переплетения человеческих органов и проводов, приснившиеся в кошмарном сне упыри-механозародыши («биомеханоиды»), струящийся металл, обволакивающий человеческую плоть, и тела, будто закованные в сталь… Изобилие фаллических символов на полотнах Гигера — воистину пир души для убежденного психоаналитика[6].

Обойти молчанием ЭТО в творчестве Гигера при всем желании невозможно. Потому что в его мире сексуально буквально все: и живые существа, и неживые объекты, и первая природа (естественная), и вторая (технологическая).

Если, конечно, под сексом понимать не непристойность, не «клубничку», а первоначальное значение слова: пол. Иначе говоря, биологическое начало, фрейдовские Эрос и Танатос, тянущие за собой длинную цепочку ассоциаций. Размножение, репродукцию, рождение и смерть, слияние и взаимное отталкивание, ритуал перехода — инициацию.

Что до обвинений в порнографии, которых не избежал и Гигер… Со времен великих литературных скандалов («Леди Чаттерлей» Лоуренса, набоковская «Лолита», романы Генри Миллера) человечество, кажется, разобралось с некоторыми очевидными вещами. С тем, что и жизнь наша не состоит из одних «красивостей». И что не все, показанное как есть — без стыдливых умолчаний и фиговых листков, — обязательно порнография.

Для Гигера секс неотделим от жизни, от биологии. Снова предоставлю слово скорому на метафору Лири: «Август Кекуле фон Страдониц увидел во сне змею, глотающую собственный хвост, и открыл углеродное кольцо, дав начало Золотому веку химии. Эйнштейн увидел во сне, как возносится на лифте, и открыл принцип относительности, дав начало Золотому веку физики. А потом пришел Гигер, увидевший в нашей политической возне борьбу лимфоцитов с микробами, в наших технологиях — растительный симбиоз, а в наших машинах — структуру аминокислот. И стал официальным рисовальщиком-фиксатором Золотого века биологии».

Другое дело, что не всем по нутру вглядываться в окуляр микроскопа, за которым развертывается настоящая мистерия — процесс оплодотворения яйцеклетки. Хотя, если задуматься, что может быть для художника более интригующим и возвышенным!

Вл. ГАКОВ

Кир Булычёв

ЧЕГО ДУША ЖЕЛАЕТ

Профессор Минц ждал водопроводчика Кешу, который шел к нему уже вторую неделю. За это время Кешу видели в ресторане «Гусь», где он обмывал новый «мерседес» бывшего Коляна, а нынче президента фонда «Чистые руки» Николая Тиграновича; встречали Кешу на демонстрации либерал-радикалов, где каждому участнику выдавали по бутылке «Клинского»; видали его и в заплыве через реку напротив Краеведческого музея, который освещало Вологодское телевидение. Много было мест, где встречали Кешу, только не на работе.

Профессор Минц, хоть и добрый, гуманитарный (так теперь принято говорить) человек, замыслил уже страшную месть. Где-то у него хранилась бутылочка со средством «Трудолюбии». Принявшего охватывало неудержимое желание трудиться. Двадцать четыре часа без передыху.

Но тут открылась дверь, которая никогда не запиралась, о чем в городе знала любая бродячая кошка, и вошел сантехник — нет, не Кеша, а другой: немолодой, приятный лицом и манерами.

— Вызывали? — спросил он.

— Вы водопроводчик? — спросил Минц.

— Сантехник, — сдержанно поправил его мужчина. Был он одет в скромный комбинезон и кроссовки «адидас». В руке чемоданчик, потертый, но целенький и чистый.

— Заходите, — попросил его Минц.

— Спасибо, Лев Христофорович, — ответил гость и принялся вытирать ноги о коврик у дверей.

Профессора не удивило, что сантехник знает его. Великий Гусляр не столь велик, чтобы в нем мог затеряться ученый с мировым именем. Смущало другое — Минц этого сантехника уже видел, даже, кажется, был с ним знаком.

— На что жалуемся? — спросил водопроводчик.

Профессор провел гостя в ванную, где из крана текла вода струей в палец толщиной, а на полу растекалась лужа.

— Так-с, — сказал сантехник. — Надо менять. И не мешает почистить.

— Только прошу вас, — сказал проницательный Минц, — не говорите мне, что прокладки кончились и достать их можно только за тройную цену, а краны исчезли из продажи…

Сантехник, ничего не ответив, поставил на пол чемоданчик, присел возле него, раскрыл жестом фокусника — и внутри обнаружились разнообразные запасные части, прокладки и даже краны!

— Илья Самуилович! — воскликнул Минц. — Как же я вас сразу не узнал! Вы же наш зубной врач!

— Все в прошлом, — сказал зубной врач.

— Что же случилось? Какая беда?

Илья Самуилович вытащил из чемодана нужные прокладки, самый красивый кран и принялся за работу. Все это время Минц задавал вопросы, а Илья Самуилович на них с готовностью отвечал.

— Если вы считаете, что я потерпел жизненное фиаско, — говорил зубной врач, — то заверяю вас: ничего подобного! Мне сказочно повезло.

— Как так?

— Предложили хорошую работу, и я согласился.

— Разве у вас была плохая работа?

— Мне казалось, что нет, но я ошибался.

— Но вы недурно зарабатывали?

— Не жаловался.

— Вы хотите сказать, что добровольно изменили свою… специальность?

— Говорите прямо — судьбу!

Минц смотрел, как сантехник трудился. Его руки так и летали над ванной. И весь жизненный опыт Минца сообщал ему, что он видит перед собой мастера своего дела, человека талантливого, влюбленного в профессию, пускай скромную и недооцененную современниками, но такую нужную…

— Как же это произошло? — спросил Минц.

— Площадь Землепроходцев, дом два, — загадочно ответил Илья Самуилович.

Быстро и качественно завершив свой труд, зубной врач покинул Минца, решительно отказавшись взять чаевые. Причем Минц не настаивал, потому что его не оставляло ощущение какого-то розыгрыша. Хотя кран работал нормально, не пропуская ни капли воды, а лужу на полу Илья Самуилович сам вытер перед уходом.

Когда дверь за сантехником закрылась, профессор Минц уселся в продавленное кресло и принялся размышлять. Как настоящий мыслитель, он не выносил сомнительных ситуаций. Всему должно быть объяснение. Это и есть принцип гностицизма, который исповедовал Лев Христофорович. А если объяснения нет, значит, либо мы его плохо искали, либо оно недоступно на современном уровне развития нашей науки.

Имеем удачливого, умелого, уверенного в себе зубного врача. Имеем счастливого сантехника. А тайна хранится на площади Землепроходцев.

Профессор Минц натянул пиджак и вышел на улицу.

Послышался рев мотоцикла. Лев Христофорович еле успел отпрянуть к воротам, и ему показалось, что в седле мотоцикла сидит плотная пожилая дама, бывший директор универмага Ванда Савич. Чушь!..

Отдышавшись, Минц направился к площади Землепроходцев, но дойти до нее не успел, потому что столкнулся с фармацевтом Савичем, мужем Ванды. Увидев его, Минц рассмеялся и сказал:

— Ты не поверишь, Савич, если я тебе скажу, что мне сейчас померещилось.

— Поверю, — ответил Савич. — Тебе померещилось, что моя жена Ванда промчалась мимо тебя на гоночном мотоцикле.

— Ерунда, конечно, но это именно так.

— Я это наблюдаю с утра… Моя жена Ванда готовится к первенству Вологодской области по спидвею.

— Хорошее дело, — согласился Минц.

На самом деле он сказал «хорошее дело» только для того, чтобы утешить тронувшегося умом Савича. Но тот вовсе не расстраивался.

— Завтра улетаю, — негромко сообщил Савич.

— Куда?

— В Чандрагупту. На берега Ганга. Меня ждут в амшаре полного безмолвия, именно там я найду покой для достижения нирваны.

— А как же служба? Семья?

— Мою семью вы только что видели, так что можем уже сейчас попрощаться. Больше не встретимся.

И громко распевая гимны на каком-то из индийских языков, провизор Савич направился к туристическому агентству «Мейби».

Минц растерянно смотрел вослед и старался привести в порядок свои мысли. Заподозрить Савича в склонности к индийской философии было не менее удивительным, чем Льва Толстого — в юморе.

Мотоцикл остановился перед Минцем, и Ванда, сорок лет назад красотка, откинула на лоб тяжелые очки и прищурилась.

— Ну как, Лева, не думаешь последовать моему примеру?

— Нет, не думаю, — с душевным трепетом ответил Минц.

— Это может каждый, — сказала мотоциклистка. — Скорость, ветер в лицо, смертельные столкновения!

— Я никогда раньше не подозревал в тебе…

— Сходи на Землепроходцев, два!

Вандочка дала газ и умчалась. Минц долго откашливался от пыли.

Минц зашагал к площади.

И наверное, он добрался бы до нее, если бы не кролик.

Обыкновенный кролик, довольно упитанный.

Он свалился на Минца с неба, тяжело подпрыгнул и уселся, глядя на профессора.

— Простите, — сказал профессор. — Чем могу служить?

Кролик вытащил из-за спины черный цилиндр и лихо нахлобучил на голову. Уши прижало полями, и они торчали, как крылья моноплана.

— Он дурак, — ответил Саша Грубин, сосед Минца по дому № 16.

— Даже странно, что при таком небольшом уме подобные артистические способности.

Саша Грубин присел на четвереньки перед кроликом и положил на асфальт брезентовый мешок.

Кролик послушно прыгнул в мешок, Грубин завязал мешок бечевкой и перекинул через плечо.

— Что с вами, Саша? — спросил профессор.

— Призвание!

Грубин пошел по улице, словно всю жизнь носил кроликов за спиной.

Минц все же старался уговорить себя — ничего особенного не произошло: пятна на солнце, магнитная буря, старайтесь не выходить из дома без головного убора…

Сверху послышался голос:

— Лев Христофорович, прокатить тебя или как?

Господи, этого еще не хватало! Из корзины самодельного воздушного шара свешивалась оживленная физиономия Корнелия Удалова, старого друга и соседа.

— Что с тобой, Корнелий? — крикнул Минц.

— Нашел себя! — откликнулся Корнелий Иванович. — Чего и тебе желаю.

— А куда отбываешь? — спросил Лев Христофорович.

— Говорят, археологи отыскали столицу Александра Македонского в долине Вахша, — ответил Корнелий. — Если ветры будут благоприятствовать, слетаю туда.

Порыв ветра подхватил воздушный шар с большой надписью через всю окружность: «Россия — щедрая душа». И понес к облакам, которые спешили на юго-восток.

И исчез старый друг Удалов.

У Гостиного двора рядом с магазином «Все для вашей буренки» стояла известная своей суровостью к распущенным нравам гуслярок Клара Самойленко, бывшая комсомольская вожатая, а ныне заведующая в гордуме сектором борьбы с асоциальным поведением подростков.

Минц сталкивался с ее принципиальностью на заседании гордумы и даже безуспешно пытался склонить даму к разумному компромиссу. Ведь и в самом деле трудно будет запретить юбки выше колен и отсутствие лифчиков под блузками — бывает такое, что поделаешь!

И вот, представьте себе, Лев Христофорович увидел госпожу Самойленко на углу, с белой гвоздикой в лапке, одетую лишь в кожаный передничек, заимствованный у папуаски, и в золотых туфельках на дециметровой шпильке. А уж что было нарисовано на лице Клары, не поддается переводу на литературный язык.

Но Минц уже смирился с тем, что живет в сумасшедшем доме, и хотя все внутри него перевернулось, он произнес:

— Здравствуйте, Клара Георгиевна. Вам не холодно?

— Привет, мужчина, — ответила заведующая сектором. — Не желаешь ли получить удовольствие?

— В каком смысле? — растерялся профессор.

— В самом прямом, — сказала Клара. — Я такие штучки умею делать, что до завтра в себя не придешь. От меня иных на «скорой» увозят.

— Простите, — сказал Минц. — Немного позже. Мне хотелось сначала заглянуть в дом под номером два.

— Правильно, — согласилась Самойленко легкого поведения. — Давно пора.

В доме номер два на площади Землепроходцев находилось несколько учреждений. В том числе гуслярское отделение ансамбля «Березка», Госприемизвозснаб, салон красоты «Галатея-2», фонд «Малютка и отчим», а сбоку прямо к стене был приклеен лист картона, на котором неровно, но внятно было написано фломастером: ТЕПЕРЬ У НАС ОДНО ЖЕЛАНЬЕ.

И никакого объяснения.

Когда Минц вошел в дверь, то увидел черную стрелу, которая указывала вверх по лестнице. А там в коридоре стояли в ряд стулья, и на стульях сидели смирные люди. И хоть освещение в коридоре было невнятным, горожане узнали Льва Христофоровича, а кто-то в кепке удивился и спросил:

— Тебе-то, профессор, чего неймется?

— У профессора тоже проблемы бывают, — откликнулась Гаврилова, несчастная мать неудачного сына.

— Здесь по очереди или по записи? — спросил Минц.

— Живая очередь, — сказал «кепка». — Я с семи часов записывался.

«Кепка» показал Минцу ладошку с номером «2».

Минц присел на свободный стул рядом с Гавриловой.

— Вы тоже? — спросил он.

— Нет, — сказала Гаврилова. — О сынишке хотела посоветоваться.

Сынишке было под тридцать. Он уже дважды развелся и собирался наняться в какую-нибудь бездействующую армию, чтобы не ранили.

— А как вы узнали об этом?

— Разве вы в «Гуслярском знамени» не читали? Два слова: «Ваш шанс», и адрес. Первым Косолапов пошел. Думал, что угостят. Вы Ко-солапова знаете?

— Не встречал.

— Бомж. По помойкам ходит и бутылки сдает.

— У нас в городе настоящий бомж есть?

— У нас, говорят, даже группировка есть, — прошептала Гаврилова.

Минц кивнул, но не понял, какая группировка. А Гаврилова продолжала:

— Он пришел, его никто не останавливает, никто не гонит, но и не угощает. Ольга Казимировна спрашивает: на что жалуетесь? Смешно, правда?

— А кто такая Ольга Казимировна?

— Зайдете и увидите.

Человек в кепке нервничал — то вскакивал, старался заглянуть в щелку белой стандартной двери с бумажкой «Без вызова не входить», то бегал по коридору, наступая людям на ноги. А когда дверь открылась, оттуда выдвинулась бородатая физиономия и рявкнула:

— Следующий!

«Кепка» кинулся бежать.

— Кто хочет или никто? — спросила физиономия.

Гражданка» Гаврилова широко, как верующий парашютист, перекрестилась и ринулась к двери.

Наступила тишина.

Возвратился человек в кепке и скромно сел на стул.

Открылась другая дверь, напротив, оттуда выглянула очаровательная женщина средних лет и произнесла:

— Лев Христофорович, вас ждет завотделением.

— Мы первые стояли! — закричал было «кепка».

— Вам к другому доктору, — сказала очаровательная женщина.

В кабинете было скромно, тесновато, за белой занавеской стояла койка. Очаровательная женщина средних лет уселась за ученический стол. Ее темные волосы были забраны назад в тяжелый узел. Одна прядь нарочно или случайно падала на лоб.

— А я все думала, — сказала очаровательная женщина, — неужели вы сознательно игнорируете?

— Я газет не читаю, — ответил Минц. — Только Интернет… а как ваше имя-отчество, простите?

— Называйте меня просто Ольгой.

— Польщен, — ответил Минц. — И чем же вы здесь занимаетесь?

— Во-первых, должна вам сказать, что мы не шарлатаны, не волшебники, не колдуны и-даже не космические пришельцы.

— Последнее меня очень радует, — улыбнулся Минц, сделав вид, будто о пришельцах и не думал (что было неправдой).

— Более того, — продолжала Ольга, — мы не агенты ЦРУ и даже Моссада.

— Что делать в нашем городке агентам ЦРУ?!

— Не лукавьте, — возразила Ольга. — Они рады бы протянуть свои щупальца в каждую российскую деревню. Мы же являемся опытной лабораторией министерства здравоохранения, которая развернула в Великом Гусляре свой полигон.

— Чем же вы занимаетесь? — спросил Минц.

— Проблема проста. Чаще всего человек ошибается. Потому что у него нет возможности выбрать тот путь в жизни, ради которого он появился на Земле. Условия, воспитание, материальное положение, случай — все объединяется для того, чтобы отрезать человека от его настоящей судьбы. Только единицам суждено соответствовать предначертанию. Может быть, вам, Лев Христофорович?

— Мама хотела, чтобы я играл на скрипке, — признался Минц.

— А вы?

— Я хотел стоять в воротах нашей городской футбольной команды, но был толстым мальчиком, и меня не брали.

— Представьте себе, что биология добилась того, чтобы соединить, казалось бы, несоединимое — человека и его призвание.

— А если поздно?

— Никогда не поздно, — сказала Ольга.

— Если вы выполняете желания…

— Не совсем так, Лев Христофорович. Мы не можем исполнять желания. Мы можем доказать человеку, к чему лежит его душевная склонность. Ведь каждый из нас рожден осуществить какую-то функцию в муравейнике, именуемом человечеством. И когда он ее реализует, то бывает счастлив. Или почти счастлив. Но знает ли человек об этом? И я вам должна сказать, что величайшее изобретение Гургена Симоновича — проведение черты между тем, что человеку кажется, и тем, к чему он на самом деле предназначен. Вот вы мне сказали, профессор, что хотели стать вратарем. Но разве вы знаете, ради чего родились на свет?

— Значит, — догадался Минц, — если я приду к вам и скажу, что чувствую в себе извечное стремление стать вратарем, вы необязательно со мной согласитесь?

— В подавляющем большинстве случаев мы с вами не согласимся… Но не будем спорить.

Величие и простота идеи поразили Минца.

— Итак, вы даете человеку возможность проявить себя не в том, что он хочет, а в том, для чего он рожден!

— Гениально! — воскликнула Ольга.

Из-за стены донесся рев.

— А это что?

— Ошибка. В жизни всегда есть место ошибкам.

— Это человек?

— Почти… — Ольга отвернулась к окну. Ей не хотелось отвечать.

— Ну нет, голубушка! — вспыхнул Минц. — Извольте рассказать. Что случилось?

— Давайте посмотрим, — предложила Ольга. Она поднялась и открыла незаметную дверцу за спиной, что вела в соседний кабинет. Половина кабинета была отгорожена крепкой железной решеткой — как в полицейском участке Лос-Анджелеса.

За решеткой метался почти обнаженный растрепанный гражданин, который надрывно лаял и кидался на медбрата, пытавшегося угостить его бутербродом с красной икрой, нанизанным на конец шампура.

— Он полагал, — шепотом сообщила Ольга, — что всю жизнь мечтал стать дрессировщиком диких животных. А оказалось, что у него программа сторожевой собаки. Теперь придется сложным путем превращать его обратно в воспитателя детского садика.

Человек оскалился и зарычал.

— Но он счастлив? — спросил Минц.

— Счастлив, — подтвердила Ольга.

— Может, пускай останется…

— Вы с ума сошли! Он же полгорода перекусает!

Минц с Ольгой вернулись в кабинет.

— Ох, и устала я, — призналась женщина. — У нас уже капсул не хватает, мы с ног валимся…

— Каких капсул?

— За ухо каждому пациенту мы вшиваем капсулу в шесть миллиметров длиной. Она дает постоянное безвредное излучение и вскоре рассасывается в организме. В ней освобождение от комплексов и заблуждений, а также элементарный набор навыков и умений в выбранной области поведения.

— Как же вы способны заранее определить?..

— Если бы вы знали, сколь мало у людей вариантов поведения!

Больной за стеной жалобно тявкал.

— А бывали еще неожиданные превращения? — спросил Минц.

Вместо ответа Ольга бросила на Минца пронизывающий карий взгляд и спросила:

— А не желает ли профессор и почетный член-корреспондент проверить на себе действие нашей капсулы?

— И окажется, что на самом деле я мечтаю разводить золотых рыбок?

— Может быть, имеет смысл попробовать?

— Никогда не соглашусь с вами! — резко возразил Минц. — Моя деятельность приносит пользу миллионам людей. Мои изобретения занесены во все реестры. Не исключено, что меня вот-вот выдвинут на Нобелевскую премию. А из-за какого-то мелкого генетического дефекта вы лишите меня любимого дела, а народ — моих изобретений?

— Вы не правы, — ответила Ольга, — потому что если открытия и изобретения в мире биологии и есть ваше призвание — никуда оно от вас не уйдет.

— Нет, — сказал Минц, — а то еще начну мяукать.

Ольга улыбнулась. Скорее печально, чем жизнерадостно.

— Мне жаль, что вы отказываетесь с нами сотрудничать, — сказала она. — Но по крайней мере обещайте мне, что будете заходить к нам, помогать добрым советом и делиться опытом.

— С удовольствием, — сказал Минц и задумался.

Прошла минута, а он все не уходил.

Ольга вопросительно подняла брови.

— Хорошо, — сказал Минц. — Давайте свою капсулу. Будем пробовать.

Через два часа Минц вышел на улицу.

За ухом чесалось. Организм еще не растворил чужеродное тело.

Настроение было приподнятое.

Высоко в небе летел воздушный шар. Вдруг от него отделилась черная точка. Затем над ней раскрылся парашют. Удалову надоело летать по небу, он возвращался домой ужинать.

Навстречу шел новый председатель городской думы, человек властный и нахальный. Он толкнул Минца. Он всегда и всех толкал на улицах.

Минц взял его за пуговицу, повернул к себе и тихо сказал:

— Попрошу ключик от кабинета.

— Разумеется, — оробел председатель. — Конечно, Лев Христофорович. Как прикажете…

Минц пошел дальше, крутя на указательном пальце кольцо с ключами.

И тут он увидел провизора Савича, который уже достал где-то розовую скатерть, завернулся в нее и стал похож на Шиву.

— Савич, — сказал Минц. — Беги ко мне домой, захвати мой любимый ноутбук и ночные туфли.

Сжавшись под новым взглядом Льва Христофоровича, кришнаит помчался исполнять приказание.

Сказав так, Лев Христофорович спохватился и как бы кинул на себя взгляд со стороны.

Взгляд встревожил.

Посреди Пушкинской улицы стоял пожилой лысый мужчина с выдающимся животом и обводил окрестности гневным взором. Никогда раньше его эти окрестности не раздражали.

Лысому мужчине почему-то неумолимо хотелось повторить судьбу Наполеона Бонапарта, только без скорбных ошибок завоевателя с Корсики. Лысый мужчина понимал и знал, как следует обходиться с человечеством, чтобы оно жило правильно и плодотворно.

Лев Христофорович Минц, человек крайне добрый, даже робкий, мечты которого никогда не распространялись дальше Нобелевской премии, был потрясен происходившими в себе переменами, но оказался бессилен их предотвратить.

— Вот не предполагал, — произнес вслух Минц, и лицо его на мгновение озарилось доброй улыбкой. — Но ничего не поделаешь. Генетика — это судьба!

Лукавил великий в прошлом ученый, а ныне проклятие человечества. Обнаружив в себе страшную язву, он не сделал и малейшей попытки…

Впрочем, нет!

Беру свои слова обратно.

Громадными шагами Минц кинулся обратно на площадь Землепроходцев. Он ворвался в дом, где таилась лаборатория Минздрава, прошел строевым шагом по коридору, и ждущие очереди вскакивали, вытягивались во фрунт, ибо чувствовали, кто идет.

Ногой распахнув дверь к очаровательной Ольге, Минц вошел в кабинет.

Ольга мерила давление «кепке».

— Ах! — воскликнула Ольга. — Вы передумали?

— Мне нужен пресс-секретарь, — рявкнул Минц. — Читать-писать-врать умеете?

— Как вам сказать…

— Снимать сапоги, греть постель, подавать кофий с коньяком…

Ольга поднялась, одним легким ударом послала в нокаут «кепку», сорвала с себя белый халат, провела розовой ладонью по высокой груди и ответила:

— Яволь, майн дженераль!

И Минц пошел наружу, уверенный в том, что верной собакой, гремучей змеей за ним следует женщина-врач.

Такова сила внушения великих завоевателей.

Поход на Москву Лев Христофорович запланировал на сентябрь, чтобы не повторять ошибок Наполеона. Надо было взять Кремль до первых заморозков. И навести порядок в государстве…

И все же человек бывает непоследователен.

Порой вечерами, после митинга или заседания реквизиционного комитета, Минц приказывал шоферу «мерседеса-600», конфискованного во время рейда в Вологду, вывезти его на высокий берег реки Гусь. Джипы и БТР с охраной полукругом становились сзади, чтобы не пробрался злоумышленник. С тех пор как одна опасная бабуся с петицией от библиотекарей проникла к самому телу Льва Христофоровича, охрана категорически настаивала, чтобы со спины Минца всегда прикрывала бронетехника.

Будущий диктатор Земли опускал стекло в машине, вдыхал свежий, чуть застойный воздух реки, слушал, как на том берегу брешут собаки, гладил послушную коленку Ольги, смотрел, как опускается в мирные облака сельское солнце, и тосковал по прежней, добродушной жизни.

Потом закрывал стекло и говорил:

— К сожалению, больше ни секунды…

— Да, милый, — соглашалась женщина-врач, — ты человек долга.

И они мчались на ночные учения служебных собак.

(По приказу Льва Христофоровича продолжение этой удивительной истории публикуется на стр. 210)

ВИДЕОДРОМ

НА РОДИНЕ РОБОТОВ

Рубрика «Атлас» продолжает знакомить читателей с национальным фантастическим кинематографом.

На этот раз из Западной Европы мы переместимся в Восточную и расскажем об истории чешской и словацкой кинофантастики.

ТЕНЬ ЧАПЕКА

Если не считать «Бедой болезни» (1937) Хуго Хааса, которую лишь условно можно отнести к научной фантастике, история чехословацкого научно-фантастического кино началась в 1947 году, когда Отакар Вавра экранизировал «Кракатит». Но в любом случае у истоков чешской кинофантастики стоит Карел Чапек, потому что «Белая болезнь» не что иное, как киноверсия его антифашистской пьесы. Казалось бы, чешской кинофантастике изрядно повезло со своим соотечественником. Но нет. Имя Карела Чапека всего лишь раз после 1947 года появится в титрах фильма, претендующего на принадлежность к жанру — в «Темном солнце» (1980), которое окажется экранизацией того же «Кракатита». И опять его будет снимать Отакар Вавра, похожий на памятник Хрущеву работы Эрнста Неизвестного, — и черный, и белый. Талантливый, но не бескомпромиссный, государственный режиссер № 1. Только ему под силу было добыть деньги на столь дорогостоящий проект.

В 1966 году на волне успеха после получения «Оскара» за «Магазин на площади» Кадар и Клос, работавшие в творческом тандеме, решили осуществить свою мечту — экранизировать чапековскую «Войну с саламандрами». Нашли даже американских спонсоров. Однако после знакомства с уже готовым сценарием спонсоры исчезли. Выходит, пребывать величайшему фантасту Чапеку за бортом отечественной кинофантастики?

На этот вопрос есть два ответа, как есть два значения у понятия кракатит. С одной стороны, это фантастическое взрывчатое вещество, стакан которого способен уничтожить целый город. С другой — символ неких сил, скрытых как в человеческом обществе, так и в самом человеке, и способных прорываться наружу. Раздумывая о взаимодействии этих сил и технического прогресса, о диссонансах и несоответствиях между технологическим и морально-нравственным развитием человечества, о добром и злом начале в человеке, Карел Чапек постоянно подпитывает скромную в финансовом отношении, но совсем не инфантильную чешскую кинофантастику.

ТРИ ИСТОЧНИКА…

В шестидесятые годы, период наивысшего расцвета чешского кино и плодотворных поисков новых путей, появилось три научно-фантастических фильма, к которым в одинаковой степени применимо слово «первый».

«Икария ХВ-1» (1963) стала первой чешской космической оперой, причем настолько удачной, что ее сразу же купили более сорока стран. Картина отличалась высоким техническим уровнем, что было большим достижением, если учесть, что в этой области чешское кино почти не имело традиций. Фильм рассказывал о приключениях экипажа фотонной ракеты, отправившегося в XXII веке за пределы Солнечной системы. Чешский фильм не мог поразить электронным совершенством интерьера космического корабля или дорогостоящими роботами. Однако он привлек новым элементом в научной кинофантастике. «Впервые, — отмечала американская пресса, — была показана жизнь на космическом корабле, впервые кино обратилось к таким вещам, как развлечение в свободное время, которое фильм анализирует в футурологических категориях. Люди здесь моются, танцуют, любят…» На Международном фестивале науч-но-фантастических фильмов в Терсте «Икария ХВ-1» была награждена главной премией — «Большим космическим кораблем».

Фильм Яна Шмидта «Конец августа в отеле «Озон» (1960) стал первым чешским фильмом, в котором действие разыгрывается после всемирной атомной катастрофы. Подобно снятой годом ранее картине Стэнли Крамера «На берегу», он был предостережением человечеству, которое, в отличие от героев фильма, еще может что-то изменить. У девяти женщин, скитающихся в поисках людей по абсолютно пустынной земле, будущего нет. Восемь дочерей и их старая мать набредают на полуразрушенный отель «Озон», где мужчина слушает единственную сохранившуюся у него пластинку. Он слишком стар, чтобы стать мужем дочерей. Они убивают его, забирают с собой патефон и продолжают свой безысходный путь.

«Потерянное лицо» (1965) Павла Гобла стало первой чешской черной комедией в области кинофантастики. По теме он близок к немому фильму «Руки Орлака» Р. Вине.

МАШИНА-ВАМПИР

В одной из повестей известный чешский писатель-фантаст Йозеф Несвадба произвел на свет фантастический автомобиль-вампир, построенный по принципу биологической машины, горючее которой — человеческая кровь, медленно высасываемая из ноги водителя в момент прикосновения к педали. По мотивам этой повести в 1962 году Юрай Герц снял тревожный и волнующий фильм «Вампир из Ферата», использовав документальные кадры международного автомобильного ралли. Действие картины Обрушивается на зрителя стремительным потоком метафор, драматических интриг и гибельных желаний. Яркое зрелище превратилось в философское размышление о роковых страстях, о дьяволе, живущем в человеке и ведущем с ним постоянную войну.

Философским подтекстом пронизано и «Волчье логово» («Турбаза «Волчья» в нашем прокате) Веры Хитиловой, которая назвала свою ленту фильмом ужасов с элементами фантастики. На отрезанной от Мира турбазе собирается горстка ребят, приглашенных якобы для прохождения специального курса. Позже оказывается, что организаторы странного курса — инопланетяне, приехавшие на Землю с особым заданием. Так как они бессмертны, им нужно все новое и новое жизненное пространство, и очередной выбор пал на нашу планету. Убивать землян они не собираются. По их мнению, разумнее это сделать руками самих жителей Земли. Инопланетянам предстоит только определить, при каких условиях человек уничтожает себе подобных. Вот почему на плохо приспособленной для жилья турбазе вместо десяти человек оказывается одиннадцать. Этим «лишним» должны пожертвовать остальные, чтобы спасти себя. Следуя законам жанра, фильм властно ведет зрителя по лабиринту ужасов, расширяя границы знакомого мира. Метафоры, символы, многозначная игра слов пронизывают фантастический слой подтекстами, постоянно напоминая, что речь идет о лабиринтах души современного человека.

МЕЛЬЕС НЕ УМЕР!

Особое место занимают научно-фантастические фильмы мастера трюкового кино Карела Земана. В 1958 году, когда на Международном кинофестивале в Брюсселе был показан фильм «Тайна острова Бек-Кап», снятый по роману Жюль Верна «Лицом к знамени» («Флаг Родины»), многие газеты цитировали восторженные слова одного из критиков: «Мельес не умер! Он чех, и его зовут Карел Земан!»

Уже первый полнометражный научно-фантастический фильм чешского мастера «Путешествие в доисторические времена» (1955, Гран-при в Венеции, почетный диплом в Эдинбурге, премия критики в Маннгейме), который можно назвать прообразом «Парка юрского периода», показал, что для Земана, как и для Мельеса, в кино нет ничего принципиально невозможного. Построенное как фильм-игра, «Путешествие…» с необычайной тщательностью и научной точностью воссоздавало мир древней природы — с ее фауной и флорой, доисторическими земноводными, динозаврами, птеродактилями и прочими удивительными существами. Фильм не давал скучать, постоянно будил фантазию многочисленными ассоциациями из прошлого и настоящего, утверждал оптимизм и веру в человеческий разум. Вместе с тем чешский режиссер последовательно проводил в нем один из главных принципов зрелищного кино, в рамках которого большей частью и развивается современная кинофантастика: «Фильм, который каждые двадцать метров не изумляет чем-то новым, не может рассчитывать на внимание зрителя».

В «Тайне острова Бек-Кап» (1958, Гран-при в Брюсселе, большая международная премия Французской киноакадемии «Хрустальная звезда», первая премия Конгресса УНИАТЕ К «За превосходное качество комбинированных съемок и спецэффектов, использованных в фильме»), как и в «Путешествии…», — Земан откровенно возрождал мельесовский кинематограф, утверждая на экране «реальность мечты и делая фантастическое непосредственно ощутимым и видимым». Подобно знаменитому французу, чешский мастер заменял собой целую киностудию, совмещая в одном лице все возможные профессии и умения: режиссер, сценарист, художник, изобретатель диковинных механизмов, декоратор, орудующий кистью и молотком, пиротехник, автор умопомрачительных спецэффектов и т. д. и т. п.

Земан создал особый вид жюль-верновского фильма («Тайна острова Бек-Кап», «Похищенный дирижабль», «На комете»). Он не только воспроизводил приключения героев Жюль Верна, но и сохранял дух пророческой фантазии писателя, провоцировал своеобразный тип восприятия с помощью оживших гравюр, которыми было иллюстрировано прижизненное издание сочинений «благороднейшего из фантастов». Несмотря на то, что земановская кинофантастика представляла собой сложную комбинацию кукольного, рисованного и игрового кино, значение его фильмов, на которых воспитывалось не одно поколение чешских режиссеров (и зрителей), трудно переоценить. Богатая фантазия, изобретательность, оптимизм, человечность и юмор фильмов Земана если не породили, то во многом способствовали появлению чисто чешских вариаций научно-фантастической ленты: современной комедии, с наслаждением использующей прием фантастических допущений, спровоцированных развитием современной науки и техники, и фантастической пародии на разные жанры.

Знаменательно, что наиболее распространенные персонажи мировой кинофантастики — робот и Голем (что, по существу, одно и то же: «Робот — это Голем серийного производства», по словам Карела Чапека) — обходят стороной серьезную чешскую кинофантастику. И это несмотря на то, что своим рождением они обязаны чеху Чапеку и старопражским легендам. Робот как продукт серийного производства отвергается даже крейзи-комедиями, в которых возможно все, если это «все» — человеческое. Кинокарьера Голема пока что ограничена двумя фильмами: двухсерийной сказкой Мартина Фрича «Пекарь императора» и «Император пекаря», где монстр появляется в своем общепринятом виде, прямо из легенды; и фантастической комедией Ярослава Валика «Барышня Голем» (1972, Специальный приз жюри на Фестивале научно-фантастических фильмов в Терсте).

ВЕК ПАРОДИЙ

Для фантастических кинокомедий чехов главное — логика безумца, открывающая неограниченные возможности, которые предлагает развивающаяся наука. Достаточно предположить, что настанут такие времена, когда, обварив себя чаем, можно будет воспользоваться сверхскоростной ракетой и вернуться в прошлое, чтобы появилась сатирическая история о трех бывших нацистах, мечтающих изменить результат второй мировой войны и отправляющихся на машине времени к Гитлеру с атомной бомбой под мышкой. («Завтра встану и обварю себя чаем», реж. Й. Полак, Специальный приз жюри на Международном фестивале фантастических фильмов в Ситгесе, 1979). Или, что достаточно убить Эйнштейна, чтобы помешать созданию атомной бомбы («Я убил Эйнштейна, господа!», реж. О. Липский, 1969).

Фантастическую кинокомедию «Как утопить доктора Мрачека» о пражских водяных, разъясняющую причины исчезновения этих сверхъестественных созданий в Чехии, снял Вацлав Ворличек. И опять все начинается с двойного фантастического допущения. Во-первых, что водяные, действительно, существуют. И во-вторых, что им противопоказаны кровяная колбаса и занятия любовью. Нарушение этих запретов ведет к очеловечиванию и потере бессмертия. Желание и невозможность его осуществить порождают цепь драматических для водяных событий, открывая безграничный простор авторам фильма. Тот же принцип безумного допущения Ворличек применил и в комедии «Сэр, вы вдова!».

Фантастическая пародия требует более сложной структуры. Поскольку создавалась она во времена «железного занавеса», то и скрытая цель ее была ознакомить с тем, что «по ту сторону» — с вестерном, знаменитыми детективами, дракулами и т. п. Так что вначале следовало познакомить зрителя с «оригиналом», а затем его эффектно спародировать. Подлинным мастером в данном жанре стал Олдржих Липский, известный у нас своей пародией на вестерны «Лимонадный Джо», где он еще обходился без элементов и реквизита научной фантастики. Но пародия на самого знаменитого американского детектива Ника Картера «Адела еще не ужинала» уже была построена с учетом «безумного предположения». Адела — растение-хищник, зловещие способности которого усиливаются при звуках «Колыбельной» Моцарта, успеет сожрать не одного законопослушного гражданина, не считая собаки, пока Ник Картер не раскроет ее преступную деятельность. «Таинственный замок в Карпатах» уже своим названием воскрешает козни вампира Дракулы, но авторы добавляют в сюжет столь любимый научной фантастикой мотив о безумном ученом, с большим успехом пародируя одновременно два жанра.

Эффектно начатую линию пародий, использующих элементы фантастики, продолжил один из самых известных сегодня чешских режиссеров Ян Сверак, получивший недавно «Оскара» за фильм «Коля». Его картина «Аккумулятор 1» (где, кстати, главную роль исполнил сын знаменитого Милоша Формана Петр Форман) рассказывает историю молодого человека, страдающего загадочной болезнью, которая проявляется периодическими приступами слабости и полного упадка сил. Врачи в растерянности разводят руками, не в силах разгадать тайну заболевания. И только народный целитель находит причину бед парня. Оказывается, он стал жертвой «высасывания» энергии телеэкраном, за которым находится параллельный мир, населенный тенями-двойниками индивидов, невольных энергетических доноров.

Интеллигентный юмор, тонкое издевательство над штампами из американских фильмов стиля «экшн», остроумная фантазия и высочайший профессионализм продемонстрировали не только талант молодого режиссера, но и жизнеспособность жанра. Постоянное столкновение сказочного, фантастического с реальным приводит к комическим эффектам, вызывая поток самых разных ассоциаций и будоража воображение зрителя. И возможно, не в последнюю очередь благодаря этому фильм избегает схематичности, столь свойственной основному течению современной кинофантастики.

Галина КОМПАНИЧЕНКО

«НО НЕ ЛЮБИМ МЫ ЕГО НЕ ЗА ЭТО…»

Новый блокбастер «Место битвы — Земля», снятый по одноименному роману-бестселлеру Рона Хаббарда, с Джоном Траволтой в главной роли (он одновременно и продюсер) и бюджетом под 100 миллионов, казалось, был изначально обречен на успех.

Кассовый, возможно, и последует. Однако критики от картины оставили мокрое место, так что, учитывая еще и скандал, о котором будет рассказано ниже, можно смело выдвигать фильм в номинацию «Провал года».

Сюжет картины настолько сумбурен и алогичен, что зрителю не позавидуешь. Дело не в каких-то тонкостях учения покойного Хаббарда (Траволта не скрывает, что является его верным адептом) — ничего подобного ни в романе, ни в фильме нет. Просто Хаббарда авторы фильма почитают и любят, а вот научной фантастики, судя по результату, не понимают напрочь. Для них она так и осталась, по-видимому, на уровне космических «стрелялок» и «гонялок».

Итак, Земля далекого будущего. Одичавшее человечество ушло из развалин городов в горы и используется в качестве домашнего скота или рабов инопланетными захватчиками-гигантами — сайклосами (по-английски это созвучно и циклопу, и Циклону-Б). В прошлом земляне пытались противостоять пришельцам, лупили по ним ракетами с ядерными боеголовками, но потерпели поражение… Один из дикарей захвачен сайклосами во время облавы, доставлен на их базу — и дальше начинается нечто невразумительное.

Начальник Службы безопасности сайклосов на нашей планете (его роль исполняет Траволта) начинает обучать дикаря всем премудростям инопланетной науки и технологии. Зачем? Версий несколько, но я, честно говоря, после просмотра так и не понял, какой именно придерживаются постановщики. Ясно только, что шеф тамошней «секьюрити» параллельно занят левым бизнесом: подворовывает подотчетное ему золотишко, добываемое для фатерлянда колониальными рабами. Меж тем служба на окраине Империи главному Плохишу осточертела, однако в метрополию его все никак не отзывают, намекая, что тянуть ему лямку до самой пенсии! А тут еще собственный зам подсиживает и требует «отстегнуть»…

Короче, ради ускорения процесса возвращения домой (с «хабаром»!) герой Траволты решает спровоцировать восстание дикарей-землян, и либо вернуться с лаврами победителя, либо дать им победить, что неизбежно приведет к эвакуации всех сайклосов с мятежной Земли. А может, найдется и какой-нибудь третий вариант… Впрочем, все это неважно, потому что очевидно другое: чем бы ни закончилось восстание, главный вернется на родину с солидным наваром: тоннами золотых слитков, добытых для него дикарями из… верно, угадали — заброшенных развалин Форта Нокса, где во время оно хранился золотой запас США!

Собственно, тут-то и начинается, по мнению Траволты и режиссера фильма, НФ-кино! Восставшие стремительно овладевают знаниями, в том числе языком пришельцев, их техникой (это напоминает незабвенные сцены с машинами из «Попытки к бегству» Стругацких), а также собственной историей. Первой печатной книгой, найденной героем в развалинах Библиотеки Конгресса, оказывается оригинал Декларации Независимости (разве кто-то сомневался?). Среди прочих чудом сохранившихся артефактов славного американского прошлого — и быстро освоенный дикарями тренажер истребителя «Харриер». Откопали и тройку-другую самих крылатых машин, к тому же с полными бензобаками и боезапасом!

Ну, а на родных истребителях да не победить каких-то там чужаков? Плевое дело! Что и происходит в полном соответствии с логикой современного американского фантастического кино. Впрочем, о логике вообще вспоминать как-то неловко…

Кстати, для окончательного закрепления победы (а ну как пришлют осерчавшие сайклосы свои канонерки) повстанцы, насмотревшись, видимо, в развалинах киноархива каких-нибудь «Звездных врат», подложили в подготовленный к отправке в метрополию золотой «хабар» Плохиша приличный ядерный заряд. Груз доставлен по адресу (нуль-кабина!) и благополучно взрывается, разнеся попутно и саму планету на камушки.

Все вопросы, связанные с физикой, — пожалуйста, к постановщикам фильма. В утешение могу сообщить, что в романе, помнится, концовка еще круче (Хаббард, видимо, начитался «Гиперболоида»). Герою романа удалось вынудить Галактический Банк восстановить достойный статус «золотодобывающей» Земли среди других цивилизаций. Не иначе, как угрожая «обвалить» галактический рынок, выбросив на него разом все добытое золото.

Правда, ожидается сиквел, а то и не один — в романе более 1000 страниц! — так что все впереди.

Не заслуживал бы этот фильм столь подробного рассказа, если бы… Если бы не скандал, подобно лесному пожару охвативший американские средства массовой информации, а в особенности Интернет.

Сцепились те, кто усмотрел в новом фильме угрозу духовному здоровью нации. Хаббардовскую Церковь Сайентологии не без оснований упрекали в манипулировании сознанием, в зомбировании и прочих грехах, присущих всем тоталитарным сектам. Противники Хаббарда обвинили Траволту в том, что он, пользуясь своим авторитетом, способствует аналогичному зомбированию миллионов потенциальных зрителей.

Сторонники — и сам Траволта — вяло отбиваются: ни в книге, ни в фильме нет ни грамма «хаббардизма». И не давала осуждаемая прогрессивной общественностью Церковь Сайентологии ни цента на постановку фильма. Просто, мол, забойный роман: как не поставить!

В споры включилась даже авторитетнейшая газета «Нью-Йорк Таймс», уделившая полемике вокруг фильма солидную статью. Краткое резюме ее, под которым могу подписаться, следующее: фильм, конечно, барахло, но вот «политическое дело» нечего шить без надобности. Нет там ничего от сайентологии, ни грамма… Я тоже от Хаббарда не в восторге, но и с американцами, свихнувшимися на «политкорректности», — беда!

Короче, известная проблема, нужно ли исполнять Вагнера тем, кто считает себя антифашистом, и переиздавать воспевшего Беломорканал Горького тем, кто считает себя антикоммунистом, к фильму по Хаббарду отношения не имеет. Фильм плох не потому, что по Хаббарду, а потому что плох. И все.

Вл. ГАКОВ

РЕЦЕНЗИИ

ЗАВТРАК ДЛЯ ЧЕМПИОНОВ

(BREAKFAST OF CHAMPIONS)

Производство компаний Flying Heart Films и Rain City, 1999.

Сценарист и режиссер Алан Рудольф.

В ролях: Брюс Уиллис, Ник Нолт, Альберт Финней.

1 ч. 50 мин.

________________________________________________________________________

Можно любить или не любить Брюса Уиллиса как актера. Но любой поклонник кино не может не уважать вечную тягу Уиллиса к всевозможным творческим экспериментам. Участие в малобюджетных проектах, ориентированных на интеллектуальную публику и приносящих исключительно моральные дивиденды, делает актера любимчиком не только попкорноядных зрителей. А порой приносит и настоящую славу в «серьезном» киномире (как, например, участие в дешевом проекте «Криминальное чтиво» малоизвестного тогда режиссера Квентина Тарантино). Вот и сейчас Уиллис играет главную роль в фильме, чей мизерный двенадцатимиллионный бюджет почти вдвое ниже одного только съемочного гонорара звезды уровня Уиллиса. А все потому, что фильм этот — экранизация культового романа известного писателя.

Курта Воннегута принято считать фантастом. Издавая его книги под грифом «фантастика», издатели преподносят читателю прекрасную прозу настоящего мастера. Сложно представить, как можно адекватно перенести воннегутовский абстрактно-сюрреалистическо-хулиганский текст на экран. Однако режиссеру это удалось. Когда смотришь этот фильм, возникает то же ощущение бредовости происходящего и «нереальной реальности» окружающего мира, которое испытываешь при чтении книг Воннегута. Кроме того, создатели ленты умудрились ненавязчиво вставить в канву фильма картинки, без которых текст «Завтрака для чемпионов» непредставим. Иногда это просто рисунки, мелькающие на заднем плане, иногда анимационные вставки.

Малоизвестный писатель-фантаст Килгор Траут неожиданно понравился богачу Элиоту Розуотеру (эти персонажи встречаются во многих произведениях Воннегута) и был приглашен на Фестиваль искусств, проводимый фондом Розуотера. Навстречу Трауту судьба неумолимо ведет крупного торговца автомобилями Двейна Гувера. Гувер между тем все больше убеждается в нереальности окружающего мира, в экзистенциальности своего существования. К чему приведет его встреча с фантастом?

В американском прокате фильм провалился. Однако для нашей публики «Завтрак для чемпионов» в годы застоя стал буквально глотком свежего воздуха на фоне процветающего соцреализма. И Воннегута, как ни странно, любят у нас сильнее, чем на Западе. Поэтому здесь этот фильм будет востребован. Весьма.

Тимофей ОЗЕРОВ

ВОСКРЕШАЯ МЕРТВЕЦОВ

(BRINGING OUT THE DEAD)

Производство компаний Touchstone Pictures и Paramount Pictures, 1999.

Сценарий Джо Конелли.

Режиссер Мартин Скорсезе.

В ролях: Николас Кейдж, Патрисия Аркетт, Джон Гудмен.

1 ч. 56 мин.

________________________________________________________________________

Прежде всего необходимо отметить, что этот фильм не стоит смотреть любителям «Звездных войн» и «Стар Трека». Знаменитый режиссер Мартин Скорсезе снял свою новую кинокартину о мире, в котором человеку жить не столько невозможно, сколько не должно. Причем действие происходит не в альтернативной реальности или параллельном мире, а в любимом и воспетом Скорсезе Нью-Йорке, в нашей с вами реальности, о чем зрителя честно уведомляют начальные титры.

Перед нами ночной мегаполис. Вцепившийся в руль молодой человек с безумным взором рассекает улицы, заполоненные бомжами, наркоманами, бандитами и проститутками. Вокруг дым, вонь и кровь. «Дежа вю», не правда ли? Только теперь перед нами не герой Роберта Де Ниро из раннего фильма Скорсезе «Таксист» (1976), а водитель «скорой помощи», в прошлом неплохой врач Фрэнк Пирс (Николас Кейдж). Вот уже несколько лет ему никак не удается спасти хотя бы одного из своих пациентов. Он и сам находится на грани нервного срыва: призрак девушки, умершей от передозировки у него на руках, преследует его. Европейские корни режиссера и исполнителя главной роли фильма заставляют Фрэнка постоянно испытывать комплекс вины и искупления. Даже встреча с довольно симпатичной Мэри Берг (Патрисия Аркетт), дочерью находящегося в коме больного, ничего не меняет в его жизни. Напарники остаются такими же уродами, пациенты — такими же ублюдками, да и сама Мэри оказывается наркоманкой.

Однако их встреча была неслучайной. Общаясь с девушкой, Фрэнк осознает свое предназначение, все тяготы которого он вынужден теперь нести. «Последним искушением» для него стал безмолвный диалог с душой умирающего отца Мэри. Фрэнку, оказывается, предопределено освобождать из нашего неподлинного мира рвущиеся в блаженное ничто людские сущности. Поняв это, наш герой преодолевает себя и отключает медицинскую аппаратуру, поддерживающую жизнь телесной оболочки старика.

Сняв почти двадцать пять лет спустя экзистенциально-мистическую версию «Таксиста», Мартин Скорсезе показал, что и в Америке иногда умеют делать кино не только для домохозяек.

Андрей СИНИЦЫН

СТРАННАЯ ИСТОРИЯ СО ЗНАМЕНИТЫМ РАССКАЗОМ

Любой образованный европеец, услышав сочетание «Всадник без головы», сразу вспомнит одноименный роман англичанина Томаса Майн Рида. У любого же образованного американца возникнут ассоциации со знаменитым рассказом «Легенда о Сонной Лощине» классика американской литературы Вашингтона Ирвинга.

Рассказ вышел в 1819 году в сборнике «Книга эскизов» и носил подзаголовок «Из бумаг покойного Дитриха Никкербоккера». В том же сборнике и с тем же подзаголовком появился и не менее знаменитый «Рип Ван Винкль». Обе эти новеллы положили начало многим направлениям современной североамериканской фантастики. Хотя совсем уж фантастическими их назвать нельзя. Особенно «Легенду…», повествующую о нравах маленького городка на Гудзоне через призму популярной местной истории о Всаднике без головы и несчастной любви сельского учителя Икабода Крейна к дочке богатого фермера. И хотя открытый финал новеллы оставляет пищу для размышлений о мистической стороне сюжета, рассказ тем не менее написан в весьма реалистичной манере.

Но, что удивительно, именно экранизации «Легенды о Сонной Лощине» положили начало американской киномистике. Как ни странно, в течение всего двадцатого века рассказ пользовался необычайной популярностью у кинематографистов: это небольшое произведение экранизировалось не менее 11 раз! Первая попытка была уже в конце прошлого века, когда режиссер Уильям Диксон решил совместить несколько рассказов и отправил Рипа Ван Винкля жить в Сонную Лощину («Рип покидает Сонную Лощину», 1896). Тогда было снято несколько фильмов по сюжетам рассказов Вашингтона Ирвинга, объединенных одним главным героем — Рипом. Еще две черно-белые немые киноверсии новеллы появились в 1908-м и 1912 годах под оригинальным названием «Легенда о Сонной Лощине». Также черно-белой и немой была комедийная версия «Всадник без головы» (1922). В середине же века стало модным снимать мультфильмы («Всадник без головы», 1934, и «Легенда о Сонной Лощине», 1958).

Позже, помимо нескольких ТВ-экранизаций, снимавшихся, очевидно, в учебных целях, возникали и совершенно странные проекты, типа гонконгской кун-фу версии «Кто призрак в Сонной Лощине?» (1989).

Однако самым плодотворным оказался прошлый год. Помимо канадского телевизионного фильма появился наконец высокобюджетный голливудский блокбастер. И снял его не кто иной, как сам Тим Бартон, знаменитый режиссер, автор воскрешенных Бэтменов, «Эдварда Руки-ножницы», «Жучиного сока» и фильма «Марс атакует!». Он назвал свою ленту просто — «Сонная Лощина» (Sleepy Hollow). Теперь этот фильм добрался и до нашего видеорынка.

Те, кто читал рассказ Ирвинга, будут весьма удивлены, посмотрев картину. Бартон не оставил от оригинального сюжета ничего. Или почти ничего. Несколько имен, название городка ну и, конечно же, Всадника без головы. Огромного всадника в черном на огромной черной лошади. Посланца Ада, рыскающего в окрестностях маленького городка на Гудзоне в поисках пропавшей головы. То, что у писателя подавалось в виде легенды, придуманной простодушными жителями

Сонной Лощины, у Бартона находит самое живое (а точнее, очень даже мертвое) воплощение. Молодой и весьма прогрессивный нью-йоркский констебль Икабод Крейн, экранная инкарнация непутевого учителя Икабода Крейна из новеллы, направляется в Сонную Лощину, дабы расследовать странные убийства жителей городка. Будучи реалистом, он не верит ни в какого черного Всадника и пытается найти корни происходящего во взаимоотношениях людей. Но вскоре сам встречает страшного наездника.

Далее начинается помесь классического мистического триллера с заурядным детективом, когда герою приходится выбирать, кто же из остальных персонажей повелевает Всадником и использует его для достижения своих целей. А тем временем головы жителей летят с плеч во все возрастающем количестве…

Честно говоря, я не ожидал от автора «Марс атакует!» такого сверх-серьезного подхода к материалу и полного отсутствия самоиронии, столь свойственной Бартону в предыдущих фильмах. Фильм снят в оригинальной эстетско-готичес-кой манере, с использованием минимального количества цветов, с игрой света и тени — и со множеством чересчур натуральных эпизодов. Головы летят, кровь брызжет, действие давит. Безусловно, видеоряд в фильме подобран профессионально. Хотя бы потому, что одним из соавторов сценария стал Кевин Яхер, известный мастер декорации и спецэффектов. Что и помогло его соратникам Рику Хейнриксу и Питеру Янгу получить в этом году «Оскара» за лучшую работу художников-декораторов. Кроме того, картина попала в номинации Киноакадемии по категориям «Лучшая операторская работа» и «Лучший дизайн костюмов». То есть почти по всему, что касается видеоряда.

Главные роли в фильме сыграли любимчик Бартона Джонни Депп (и это уже третий его фантастический фильм в 1999 году — после «Девятых врат» и «Жены астронавта») и набирающая популярность Кристина Риччи, известная по детской роли в киноверсиях «Семейки Адамс».

Любой американец, услышав сочетание «Сонная Лощина», вспомнит о Вашингтоне Ирвинге. Однако у наших переводчиков с такими ассоциациями, видимо, сложновато: на лотках этот фильм часто можно встретить под названием «Дремлющая пустота». Хотя, возможно, что-то в этом переводе есть…

Дмитрий БАЙКАЛОВ

Брайан Олдисс

ВИДИМОСТЬ ЖИЗНИ

Бескрайнее и мизерное. Галактический музей, угасшая любовь. Я узрел и то, и другое.

Музей огромен. На бесчисленных планетах меньше чем в тысяче световых лет от Земли сохранились сооружения невероятной древности и непостижимого назначения. Музей на Норме — из их числа.

Мы полагаем, что музей создан существами корлевалулоу, некогда властвовавшими в галактике. Призрак корлевалулоу прочно вошел в сознание рода людского и путешествует вместе с нами от звезды к звезде. Порой корлевалулоу изображают демонами, прячущимися в сумрачных туманностях в ожидании удобного момента, чтобы наброситься на человечество и извести его под корень в наказание за вторжение на их территорию. А иногда корлевалулоу представляют грозными и бесконечно одинокими богами, скитающимися по космической пустыне, мудрыми и всемогущими.

Два взаимоисключающих образа корлевалулоу рождены в глубинах человеческого подсознания. Нас, как и встарь, сопровождают демоны и боги.

Тем не менее корлевалулоу существовали на самом деле, нам кое-что о них известно. Например, что, перейдя в стадию галактического строительства, они отказались от письменности. Само название их племени дошло до нас благодаря единственному образцу их алфавита, которым располагает человечество, — барельефу, украшающему фасад здания на Лакарге. Мы знаем, что они не походили на людей. Об этом говорят как чудовищные размеры их сооружений, так и враждебная человеку среда на планетах, где они занимались строительством.

Но судьба корлевалулоу нам неведома. Их владычество тянулось так долго, что они сделались неуязвимыми для всего, за исключением Времени.

Туда, где бессильно знание, проникает воображение. Люди решили, что корлевалулоу совершили что-то вроде коллективного самоубийства. Или в результате внутренних распрей истребили сами себя.

Судьба корлевалулоу волнует наше воображение, стимулирует метафизические фантазии. Возможно, движимые эволюционной необходимостью, существа эти переросли органическое состояние. В этом случае они могут по-прежнему населять свои древние сооружения, оставаясь невидимыми для людей. Есть и более экстравагантная теория, идентифицирующая Разум с Космосом; согласно ей, разумная раса, окрыленная замыслом занять целую галактику, обречена на то, чтобы обязательно претворить этот замысел в жизнь. Именно так поступило само человечество, мысленно истребив всех своих предшественников.

Так что теорий предостаточно. Но я собирался рассказать о музее на Норме.

Как и повсюду, на Норме есть свои загадки. Музей расположен прямо на экваторе планеты. Все сооружение представляет собой опоясывающую планету колоссальную ленту, насчитывающую шестнадцать тысяч километров в длину. Любопытно, что ширина пояса непостоянна: то двенадцать километров, то все двадцать два.

Главная загадка Нормы такова: не являются ли ее география, рельеф и климат результатами деятельности корлевалулоу? Гигантский пояс делит планету на западное полушарие, занятое сушей, и южное — океан. По одну сторону раскинулась бесконечная равнина, испещренная кратерами, иссеченная ветрами, цепенеющая в синеватых снегах. По другую сторону ворочается бездонный океан аммиака, без единого островка, населенный «огненными рыбками» и другими загадочными обитателями.

Один из самых широких участков «пояса» представляет собой запутанный лабиринт построек. Когда прилетаешь из космоса, взгляд радуется именно неразберихе. Выйдя из космического корабля, вы попадаете на крышу сооружения и ободрены уже тем, что посреди удручающей симметрии Вселенной (немалая часть которой приходится на систему Корлевалулоу) все же есть место, где человечество может отдохнуть от тотальной упорядоченности.

Я ненадолго задержался у корабля, пытаясь осознать всю чудовищность открывшейся взгляду картины. Среди облаков багровело солнце, по бескрайней равнине скользили бесконечные тени. В отдалении, недоступное взору, стонало море. Я был лишь крохотной точкой, но одиночество мне привычно: на планете, которую я зову своим домом, встречи с себе подобными случаются от силы раз в году, если не считать поездок в Центр размножения.

Над одним из гигантских входов в музей люди кое-что выстроили сами: гостиницу для посетителей, служебные помещения, склады для оборудования и огромные передатчики. Стены музея непроницаемы для электромагнитного излучения, поэтому любая информация поступает из его недр наружу по кабелю, а уже потом разносится по всей галактике.

— Добро пожаловать в музей Нормы, достойный Ищущий.

С таким приветствием обратился ко мне андроид. Он провел меня через шлюз и проводил в отель. Здесь, как и повсюду, все служебные функции были доверены андроидам. Я глянул на часы-календарь в фойе и нажал клавишу на своем наручном компьютере, как все путешественники, желающие знать, в каком времени находится в данный момент Земля.

Убаюканный альфа-музыкой, я выспался, восстановил световой ритм организма и на следующий день спустился в музей.

В музее заправляли двадцать человек, только женщины. Директор сообщила мне всю информацию, какая могла потребоваться Ищущему, помогла выбрать средство передвижения и отпустила знакомиться с музеем.

У людей хватает способов выращивать мономолекулярные металлы, но циклопическое сооружение корлевалулоу на Норме все равно остается для нас непостижимым. Сколько ни ищи, не найдешь ни одного стыка или шва. Более того, здание каким-то образом притягивает или излучает свет, поэтому внутри нет необходимости в искусственном освещении.

И самое главное, все сооружение, опоясывающее планетарный экватор, было изначально совершенно пустым. Это люди, прилетевшие сюда тысячу с лишним лет назад, превратили его в музей и принялись заполнять хламом со всей галактики.

Но сколько я ни разъезжал по музею, тягостное чувство бесконечности, вопреки ожиданиям, меня не посещало. Наверное, человечество готовилось принять бесконечность с тех незапамятных пор, когда наши предки научились считать на пальцах до десяти. Заселение космической пустоты придало этой тенденции новый импульс. Но лично я считаю, что та же самая тяга к бесконечности в любых ее проявлениях отбила у нас охоту к близким контактам друг с другом. Мы даже перестали любить, как любили друг друга предки, прикованные к планете; в отличие от них, мы стали жить врозь…

Света было столько, что всякое ощущение бесконечности рассеивалось. Я знал, что нахожусь в колоссальном замкнутом пространстве, но благодаря свету нисколько не страдал клаустрофобией, поэтому не стану и пытаться передать размеры музея.

На протяжении десяти предшествовавших веков люди упорно заполняли экспонатами тысячи гектаров музейных площадей. Работы у андроидов должно было теперь хватить до скончания века. Все экспонаты могли быть подвергнуты электронному сканированию, каждый обитатель любой цивилизованной планеты при желании за доли секунды получал объемное изображение требуемого предмета.

Я колесил среди всех этих несметных богатств почти наугад.

Чтобы удостоиться звания Ищущего, необходимо доказать свою интуитивную предрасположенность к совершению открытий. Я проявил эту способность еще в детстве, когда вместе с остальными детьми был погружен в «поведенческий бассейн», где изучалась моя психика. Меня отобрали для специальной подготовки. Я прослушал дополнительные курсы по философии, альфа-исчислению, случайной тетрахотомии, неточечной синхронии, гомунтогенезу и другим дисциплинам и получил квалификацию «Ищущего первой категории». Иными словами, я складываю два и два в ситуациях, когда большинство и не помышляет о сложении. Я устанавливаю связи, целое у меня получается больше, чем части целого. В космосе, засоренном разрозненными частями, моей профессии нет цены.

Я прибыл в музей с кучей заданий от различных учреждений, университетов и частных лиц, собранных по всей галактике. Чтобы выполнить любое из этих поручений, требовался мой специфический дар, иначе можно было бы прибегнуть к обычной голографии. Вот показательный пример. Академия слуха университета Паддин с планеты Руфадот разрабатывает гипотезу, согласно которой человеческие голоса от тысячелетия к тысячелетию генерируют все меньше фонов, то есть, проще говоря, становятся тише. Меня просили найти в музее любые факты, имеющие отношение к этой теории. Академия могла бы сама обшарить с помощью дистанционной голографии весь музей. Однако только редкий посетитель, вроде меня, обладающий целостным восприятием, способен набрести на искомое; только квалифицированный Ищущий может сделать нужное сопоставление.

Моя машина неторопливо плыла среди экспонатов. По всему музею были расставлены автоматы с едой, поэтому я мог оставаться там сколь угодно долго. Спал я прямо в машине — на этот случай в ней было предусмотрено ложе.

Утром второго дня, прежде чем продолжить путь, я обратился к ближайшему андроиду с вопросом:

— Тебе нравится приводить в порядок экспонаты?

— Это меня никогда не утомит, — ответила женщина с приятной улыбкой.

— Тебе интересно?

— Бесконечно интересно! Стремление к системе — основной инстинкт.

— Ты всегда работаешь только в этом отделе?

— Нет. Но этот отдел — один из моих любимых. Как вы, наверное, заметили, здесь мы занимаемся классификацией исчезнувших болезней — вернее, болезней, которые исчезли бы, если бы их не сохранили в этом музее. По-моему, микроорганизмы — это так красиво!

— Ты очень занята?

— Конечно! Каждый месяц коллекция пополняется. Здесь найдет — ся место и для самых крупных, и для мельчайших предметов. Хотите, я что-нибудь вам покажу?

— Не сейчас. Сколько пройдет времени, прежде чем заполнится весь музей?

— При теперешних темпах — пятнадцать с половиной тысяч лет.

— Ты когда-нибудь бывала в пустых отсеках музея?

— Я стояла на краю пустоты. Неприятное ощущение! Я предпочитаю нормальное человеческое занятие.

— Хорошо тебя понимаю.

И я уехал, размышляя о пределах мышления андроида. Эти пределы установлены людьми; сами андроиды не догадываются об их существовании. Концептуальная вселенная, umwelt[7] любого андроида не имеет границ. Это делает их счастливыми. Мы тоже счастливы со своим umwelt.

Шли дни, я делал одно сопоставление за другим, находил предметы, полезные для клиентов, и заносил их в свой наручный компьютер.

На пятый день я работал в отделе, где собраны корабли и предметы, оставшиеся от раннего периода галактических полетов. Многие экспонаты порождали в моей душе трогательный отклик, вызывали чувство, близкое к ностадонии — удовольствия от возвращения в прошлое. Ибо во многих из них отражались времена, когда человеческая жизнь была иной — возможно, не такой безопасной, зато менее аскетичной.

Первая Галактическая эра, когда мужчины, часто в сопровождении «жен» и «любовниц», если пользоваться старыми терминами, обозначавшими любовное партнерство, забирались уже довольно далеко в примитивных космических аппаратах, стала началом процесса ослабления парности, то есть восхождения человеческой расы к зрелости.

Я вошел в древний космический корабль, построенный еще до открытия «второго пространства». Вбирая голову в плечи, я прошелся по коротким коридорам и попал в комнату отдыха, где теснился некогда весь экипаж из пяти человек. Металл был всюду старомодный; казалось, конструкторы сдерживались, чтобы не использовать вместо него дерево. Мебель плохо соответствовала человеческим пропорциям, в моде был иллюзорный функционализм. И все же сам воздух этого салона был по-прежнему пропитан человеческим духом: упорством, отвагой, надеждой. Этот дух был мне дорог, души пятерых людей, живших когда-то здесь, были родственны моей.

Экипаж корабля погиб в вакууме из-за неполадок при атмосферной рециркуляции. Тогдашняя технология микроинкапсуляции еще не позволяла вводить кислород непосредственно в кровяные тельца, не говоря уже об отсутствии генной инженерии, необходимой для наследования имплантации. Все оборудование и мебель остались в том положении и состоянии, как в трагический момент далекого прошлого, когда произошла авария.

Роясь в личных шкафчиках, я наткнулся на тонкое колечко из античного металла под названием золото. Внутри колечка я разглядел гравировку — маленькие корявые буквы древнего языка. Удерживая кольцо на кончике пальца, я задумался, какой цели оно служило. Может быть, такими были тогда противозачаточные средства?

Над моим плечом горела красным глазом музейная камера. Я затребовал описание найденного предмета в музейном каталоге. Ответ поступил незамедлительно:

Вы держите кольцо, которое надевалось на палец человека, когда представители нашего вида были гораздо меньше размерами, нем теперь. Кольцо, как и весь корабль, относится к Первой Галактической эре, но оно, видимо, немного старше корабля. Датировка выводится из известного нам назначения кольца. Оно было символическим: ношение кольца обозначало замужний или женатый статус, соответственно, женщины или мужчины. Данное обручальное кольцо могло перейти кому-то из членов экипажа по наследству. В те времена брак должен был длиться до появления потомства, а возможно, и до смерти супругов. Человеческая биомасса делилась примерно поровну на мужчин и женщин, что резко отличается от соотношения «десять к одному», установившемуся в наших звездных сообществах. Поэтому образование пар для продолжения рода выглядело не таким абсурдным, каким оно представляется ныне. Само кольцо следует рассматривать как безобидный нелогичный предмет, предназначенный исключительно для демонстрации привязанности или супружеского состояния…

Я выключил связь.

Обручальное кольцо, обладавшее символическим смыслом. Эту находку оценил бы профессор, изучающий метаморфозы неречевого общения, которому тоже потребовались мои услуги.

Обручальное кольцо… Замкнутый круг любви и разума.

Я был не прочь узнать, чем закончился этот брак, прожили ли супруги на корабле до самой смерти. Сохранившиеся предметы не подсказывали ответа на мой вопрос. Но я нашел плоскую фотографию в пластиковой рамке. На ней были изображены мужчина и женщина, запечатленные на открытом воздухе. Оба улыбались. У них были плоские глаза — признак ограниченных умственных способностей, и не очень привлекательный облик. Я обратил внимание, что они стоят ближе друг к другу, чем это принято у нас.

Возможно, такой близости требовало несовершенство съемочной аппаратуры? Или изменение нравов коснулось и того, как близко можно подходить друг к другу? Существует ли здесь какая-то связь с громкостью человеческого голоса, способная заинтересовать моих клиентов из Академии слуха? Не исключено, что наши органы слуха чувствительнее, чем у предков, прикованных к одной планете с высоким атмосферным давлением. Я записал информацию для последующей обработки.

Одна коллега, тоже в ранге Ищущего, утверждала полушутя, что в этом музее хранится секрет Вселенной. Остается только его отыскать.

«Это будет проще сделать, когда комплектование музейного собрания завершится», — сказал, помнится, я.

«Нет, — не согласилась она, — тогда секрет уже не откопаешь. Ведь в недра музея переместится вся внешняя Вселенная. Сейчас или никогда!»

«Сама мысль о существовании секрета или ключа ко всей Вселенной — порождение человеческого ума», — напомнил я ей.

«Или ума, создавшего ум человека».

Я провел ночь в разделе ранних галактических путешествий и на утро шестого дня продолжил изыскания. Я чувствовал необыкновенный подъем, далеко выходящий за пределы заурядной ностадонии и любопытства, неизбежного при раскапывании древностей. Все мои чувства были предельно обострены.

Я разъезжал среди двух десятков крупных кораблей Второй Галактической эры. Самый длинный из них насчитывал более пяти километров в длину и вмещал некогда несметное количество людей обоих полов. То была эпоха, когда род человеческий вознамерился основать космические империи и распространить свои первобытные национальные и территориальные образования на расстояние многих световых лет. Но фактор относительности с самого начала обрекал эти планы на провал: в неохватном пространстве-времени они превращались в детские забавы. Парадокс стал реальностью: выйдя в межзвездное пространство, человечество осознало ценность родного дома.

Я не заглядывал внутрь кораблей-мастодонтов. Путешествуя в глубоких ущельях между их бортами, я постигал дух милитаризма, выраженный в металле. Чудовищные излишества, отошедшие в прошлое.

В долинах между «мастодонтами» андроиды размещали новые экспонаты, снимая их с бесконечных лент бесшумных транспортеров. Я подъехал ближе к стеллажам.

Моему взору предстали экспонаты из колониальных жилищ и кораблей квазиимперских времен. Коллекция не могла не восхищать. С увеличением числа людей множилось количество окружавших их предметов. Незрелый вид был более всего озабочен проблемой обладания. Люди, давно обратившиеся в прах, при жизни не думали почти ни о чем, кроме собственности в том или ином выражении. Но, подобно теперешним андроидам, они не осознавали ограниченность своего umwelt.

Мое внимание привлек безликий на первый взгляд кубик с гладкими посеребренными гранями. Я взял его и повертел в руках. Обнаружив на одной из граней небольшое углубление, я надавил на него пальцем.

Грани куба постепенно обрели прозрачность, и я увидел между ними объемную голову женщины. Голова оказалась опрокинутой. Глаза женщины смотрели на меня.

— Ты не Крис Мейлер, — услыхал я. — Я разговариваю только со своим мужем. Выключи меня и переверни.

— Твой «муж» шестьдесят пять тысяч лет как мертв, — сказал я и положил кубик обратно на полку, взволнованный обращением из столь далекого прошлого. Не исчезнувшее за такой срок представление о «верхе» и «низе» не могло не произвести впечатление.

Я навел справки об экспонате в музейном каталоге.

На жаргоне того времени изделие именовалось «голокапом». Это голографическое изображение реально жившей женщины с отпечатком ее сознания на сердечнике из германиевого сплава. Оно генерирует видимость жизни. Вам требуются технические данные?

— Нет, только сведения о происхождении экспоната.

Экспонат найден в небольшом вооруженном корабле-разведчике, построенном в двести первом году Второй эры. Корабль был частично разрушен бомбой с планеты Скундра. Весь экипаж погиб, а сам корабль превратился в орбитальный спутник Скундры. Вам требуются данные о полетном задании?

— Нет. Известно, кем была женщина?

Экспонаты на этих стеллажах — новинки, только что занесенные в каталог. Экспонаты со Скундры продолжают поступать. Более подробная информация может быть предоставлена позднее. Сам куб еще не подвергался тщательному изучению. Однако известно, что он запрограммирован реагировать только на мозговые излучения мужа этой женщины. Такие «голокапы» пользовались популярностью у участников межзвездных экспедиций Второй эры. Они позволяли партнерам вспоминать друг друга на любом удалении. За более подробной информацией вы можете…

— Достаточно.

Я двинулся дальше, но окружающие предметы почему-то утратили для меня интерес. Подъехав к месту, где происходила разгрузка непрерывно прибывающих экспонатов, я остановил машину.

Здесь тоже трудились неутомимые андроиды. Одни снимали с ленты экспонаты в прозрачной упаковке, другие раскладывали их по ящикам. Более крупные поступления перемещались с помощью кланов.

— Материал со Скундры? — обратился я с вопросом к каталогу.

Совершенно верно. Вас интересует история планеты?

— Это аграрная планета?

Именно так. Исключительно аграрная специализация, полная автоматизация. Люди на ее поверхность ныне не ступают. Первоначально ее объявила своей территорией Советская Индия, поэтому первые колонисты были, в основном, индусами. Затем разразилась война с близлежащими планетами Панславянского Союза. Вам знакома эта терминология?

— Чем закончилась дурацкая война?

Союз отправил к Скундре боевой корабль. Достигнув орбиты планеты, корабль потребовал уступок, которые оказались для индусов неприемлемыми. Тогда с корабля стартовал корабль-разведчик с заданием выработать соглашение. Соглашение было достигнуто, но разведчик взорвался в тот самый момент, когда корабль-матка готовился забрать его в свой люк. Группа экстремистов со Скундры заложила на корабле-разведчике взрывчатку. Вчера вы рассматривали предмет с разведчика, а сегодня проезжали мимо боевого корабля-матки.

В качестве возмездия за диверсию панславяне обработали планету «пантраксом-А» — бактериологическим оружием, в считанные недели уничтожившим всех людей. Бациллы были настолько заразными, что болезнь стала косить людей и на корабле. Весь экипаж погиб, а оба корабля и планета на несколько столетий превратились в запретную карантинную зону. Сейчас опасности заражения, разумеется, уже нет: приняты все необходимые меры.

Услышанное навело меня на размышления. Я думал о трагедии Скундры, теперь казавшейся незначительным эпизодом. Уничтожение целой планеты, населенной людьми, очередное свидетельство жажды собственности — недуга, от которого сумела излечиться человеческая душа… Или сам этот музей — доказательство того, что это стремление выжило, преобразовавшись в желание владеть не просто материальными предметами, но и всем прошлым человечества — «секретом Вселенной», как в шутку обозначила странное явление коллега? Я убеждал себя, что причина и следствие существуют только субъективно, что жажда обладания может сама по себе рождать тайну, которую необходимо отыскать, подобно тому, как охота генерирует добычу. Что если этот ключ, этот секрет будет в конце концов найден? Тогда весь непостижимый клубок человеческих помыслов и свершений будет раз и навсегда распутан, возобладает одно чудовищное упрощение, мотивировка будет настолько принижена, что сама жизнь лишится смысла, и род человеческий угаснет и отомрет, исполнив свое предназначение. Не такая ли участь постигла непобедимых некогда корлевалулоу?

Ответ на вопрос о степени единства неорганического и органического миров может быть получен только в момент окончательной гибели в огненной геенне. Но и до того можно предположить, что одно существует ради другого, образуя иерархию предназначений. Органические системы, наделенные разумом, могут достигать единения, союза с окружающей Вселенной путем познания, обретения того «секрета», по поводу которого позволила себе пошутить моя знакомая. Такой союз будет вершиной, моментом цветения. Дальше можно ждать только упадка, метафизического подтверждения второго закона термодинамики.

Отвлекшись от раздумий, я осознал две вещи: во-первых, что я нахожусь в состоянии, предшествующем крупному открытию, и, во-вторых, собираюсь взять из рук андроида предмет, только что приехавший на транспортере.

Я снял с куба прозрачную обертку и услышал:

Данный экспонат поступил из столицы Скундры. Он обнаружен в квартире супружеской пары, Джин и Лана Гопалов. Остальные предметы имеют аналогичное происхождение. Не перемещайте свой в не предназначенное для него место, иначе работникам будет трудно его идентифицировать.

Это оказался «голокап», вроде того, что побывал у меня в руках накануне, но, видимо, более совершенный. Кнопка была спрятана так искусно, что я нащупал ее лишь случайно. Кубик мгновенно зажегся, создав сильнейшую иллюзию, будто я держу в руках мужскую голову.

Мужчина огляделся, перехватил мой взгляд и сказал:

— «Голокап» предназначен только для моей бывшей жены, Джин Гопал. Ты не имеешь ко мне отношения. Пожалуйста, выключи меня и верни Джин. Крис Майлер.

Образ пропал. В руках у меня остался безжизненный куб. Зато в голове теснились вопросы.

Шестьдесят пять тысяч лет назад…

Я снова нажал кнопку. Глядя на меня немигающим взглядом, мужчина проговорил тем же самым тоном:

— «Голокап» предназначен только для моей бывшей жены, Джин Гопал. Ты не имеешь ко мне отношения. Пожалуйста, выключи меня и верни Джин. Крис Майлер.

Больше от Криса Майлера ничего не осталось. Но и оставшееся — его лицо — производило сильное впечатление. Крупные черты: высокий лоб, длинный нос, мощный подбородок, широко расставленные серые глаза, твердая складка толстых губ. Небольшая каштановая бородка с легкой проседью, немного седины на висках. Гладкое лицо с выражением легкой грусти.

Я снова возродил его к жизни и заставил произнести знакомую фразу.

— Будет тебе бывшая жена! — пообещал я ему и поехал туда, где побывал накануне, зная, что меня ведут талант и богатый опыт.

Совпадение и противоречие были налицо — вернее, видимость совпадения и противоречия. В том, что в один день я натыкаюсь на «голокап» жены, а на следующий — на «голокап» мужа, большой странности не наблюдалось. Тот и другой были взяты с одной территории, доставлены в музей одновременно. Больше интереса вызывало противоречие. Женщина предупреждала, что намерена говорить только со своим мужем, а мужчина изъявлял готовность обратиться к бывшей жене. Не замешана ли здесь еще одна женщина?

Я вспомнил, что женщина по имени Джин выглядела молодой, тогда как Майлер был, скорее, мужчиной среднего возраста. Женщина жила на планете Скундра, Майлер входил в экипаж корабля-разведчика. Они принадлежали к противоборствующим сторонам в войне, обрекшей обоих на смерть.

Теперь, по прошествии шестисот пятидесяти веков, невозможно было разобраться, как такое могло произойти. Однако до тех пор, пока в субмолекулярной структуре клеток, образующих «голокапы», теплилась энергия, сохранялась и надежда восстановить этот малозначительный фрагмент незапамятного прошлого.

Хотя я не знал, разумеется, смогут ли два экспоната беседовать между собой.

Поставив кубики на одну полку, в метре друг от друга, я включил оба.

Головы ожили одновременно и огляделись, как живые. Майлер, внимательно глядя на женщину, заговорил первым.

— Джин, дорогая, это Крис. Как много времени прошло! Не знаю, следует ли мне теперь с тобой заговаривать; но молчать я не в силах. Ты меня узнаешь?

Голографический образ Джин, женщины гораздо моложе его годами, был менее совершенным, более зернистым.

— Крис! Я твоя жена, твоя малышка Джин! Обращаюсь к тебе, где бы ты ни был! Знаю, у нас бывают размолвки. Когда мы вместе, я не могу тебе в этом признаться, но поверь, наш брак многое для меня значит, и я хочу его сохранить. Шлю тебе свою любовь, куда бы тебя ни занесло. Я много о тебе думаю. Ты говорил… сам знаешь, что ты говорил, но, надеюсь, я тебе все еще не безразлична. Я этого очень хочу, потому что ты мне по-прежнему дорог.

— После нашей разлуки минуло больше двенадцати лет, дорогая Джин, — отвечал Майлер. — Знаю, я виноват в нашем разрыве, но тогда я был моложе и глупее, чем сейчас. Даже тогда внутренний голос мне подсказывал, что я совершаю ошибку. Ты ведь никогда меня не отвергала и не забывала, правда?

— Я тебя не только не забыла, но и попытаюсь в будущем не скрывать своих чувств. Надеюсь, теперь я смогу лучше тебя понять. Знаю, я была не такой отзывчивой, как ты того заслуживал…

Я не шевелился, завороженный этим диалогом, нюансами и намеками, превосходившими мое понимание. То была беседа примитивных существ. Личико женщины оживилось, ее даже можно было назвать хорошенькой, если бы не плоские глаза и избыток волос: чувственный рот, широко расставленные глаза. Но какая нелепая уверенность, что у нее в собственности может находиться мужчина… И мужчина убежден в том же самом!

Майлер говорил медленно, задумчиво, но без колебаний, Джин — быстро, сбивчиво и неуверенно.

— Ты не представляешь, что значит жить с постоянным чувством сожаления! Во всяком случае, я надеюсь, тебя сия чаша минула, моя дорогая. Ты никогда не понимала, что это такое и к чему приводит. Я Помню, как однажды, перед самым нашим разрывом, назвал тебя поверхностной. Тебя ведь устраивало жить только настоящим, прошлое и будущее ничего для тебя не значили. Тогда я не мог этого понять, потому что самого меня всегда сопровождают прошлое и будущее. Ты никогда не вспоминала прошлого, ни радостного, ни печального, а для меня это было невыносимо. Представь, я умудрился превратить такую безделицу в угрозу нашей любви! И потом, твоя связь с Гопалом… Это меня ранило. Ты уж прости, но то, что он темнокожий, тоже сыпало соль на мою рану. Но даже тогда мне следовало больше винить самого себя. Теперь я уже не столь самонадеян, как раньше, Джин.

— Ты знаешь, я не люблю пережевывать прошедшее, — сказала она. — Я живу сегодняшним днем. Что до той истории с Ланом Гопалом — признаться, меня к нему влекло. Сам знаешь, он меня добивался, а я не смогла устоять. Я не виню Лана, но хочу, чтобы ты знал: нас с ним больше ничего не связывает. Я снова счастлива. Мы с тобой принадлежим друг другу.

— Я по-прежнему чувствую то, что чувствовал всегда, Джин. Ты прожила в браке с Гопалом уже лет десять. Возможно, ты меня забыла и не обрадуешься этому «голокапу»…

Я, в отличие от этих двоих, обратился в слух, они же глядели друг на друга во все глаза и беседовали, друг друга не слыша.

— Мы по-разному мыслим — я хочу сказать, у нас это по-разному получается. — Джин опустила глаза. — Ты можешь все объяснить, ты у нас интеллектуал. Знаю, ты меня презираешь, потому что мне не хватает ума, ведь так? Ты твердил, что мы с тобой общаемся на бессловесном уровне… Даже не знаю, что еще добавить. Мне было грустно, когда ты снова улетел — обиженный, разозленный, и мне хотелось… В общем, ты сам видишь, как твоя бедная жена пытается сгладить размолвку с помощью этого «голокапа». Я шлю его тебе с любовью, милый Крис, и с надеждой, что ты вернешься ко мне на Землю и что все у нас снова будет, как раньше. Мы действительно друг другу принадлежим, я ничего не забыла.

Произнося эту тираду, она волновалась все сильнее.

— Знаю, ты не хочешь, чтобы я возвращался… — гнул свое Майлер. — Время не повернуть назад. Но появилась возможность к тебе обратиться, и я не смог ею пренебречь. Пятнадцать лет назад ты подарила мне «голокап», который с тех пор сопровождает меня в экспедициях. После нашего развода я поступил в космические наемники. Сейчас мы сражаемся на стороне панславян. Только что узнал: мы летим на Скундру, хотя и не с самыми добрыми намерениями. Вот я и решил сделать эту запись в надежде, что появится возможность ее тебе переправить. Суть самая простая: я прощаю тебе все, что, по-твоему, достойно прощения. Прошло столько лет, а ты мне по-прежнему дорога, Джин, пусть сам я для тебя — пустое место.

— Крис! Я твоя жена, твоя малышка Джин! Обращаюсь к тебе, где бы ты ни был! Знаю, у нас бывают размолвки. Когда мы вместе, я не могу тебе в этом признаться, но поверь, наш брак многое для меня значит, и я хочу его сохранить…

— Странно, что я приближаюсь в роли врага к планете, которая теперь, когда ты вышла за Гопала, стала твоим домом. Я всегда знал, что от него не дождешься добра. Как он нас разлучил… Но все равно, передай ему: я не держу на него зла. Главное, чтобы он хорошо о тебе заботился, остальное неважно.

— Шлю тебе свою любовь, куда бы тебя ни занесло. Я много о тебе думаю…

— Надеюсь, он заставил тебя обо мне забыть. Это его долг передо мной. Некогда мы с тобой были друг для друга всем. Дальнейшая моя жизнь сложилась несчастливо, как бы я ни изображал перед другими весельчака.

— Ты говорил… сам знаешь, что ты говорил, но, надеюсь, я тебе все еще не безразлична… Я тебя не только не забыла, но и попытаюсь в будущем не скрывать своих чувств. Надеюсь, теперь я смогу лучше тебя понять…

— Джин, дорогая, это Крис. Как много времени прошло! Не знаю, следует ли мне теперь с тобой заговаривать, но молчать я не в силах.

Я отвернулся. Наконец-то я все уяснил, насколько это было доступно моему пониманию.

Голограммы могли общаться. Пауза в монологе одного побуждала к реплике другого. Однако сама их речь была запрограммирована задолго до этой встречи. Каждый исполнял свою роль и был не способен ни на йоту от нее отвлечься. Женщина исчерпала свои мыслишки раньше мужчины и раньше перешла к повтору уже сказанного.

«Голокап» Джин был записан примерно на пятнадцать лет раньше «голокапа» Майлера. Ее речь относилась ко времени, когда они еще были женаты, его — была произнесена через несколько лет после развода. То была беседа вразнобой, без малейшей надежды перейти в осмысленный диалог.

Банальные умозаключения, они занимали меня совсем недолго! Их сменили соображения поважнее.

Человек Второй эры канул в небытие, унеся с собой яростные собственнические инстинкты.

Не стало и благочестивых корлевалулоу. Во всяком случае, мы так считали. Нас окружали их творения, но самих корлевалулоу рядом и духу не было. Мы не могли их наблюдать, как не могли наблюдать Меня Джин и Майлер, хотя посланные ими сигналы продолжали звучать.

Свою роль эземпластического Ищущего первой категории я исполнил с блеском. Моими стараниями целое неизмеримо превысило части. Я обнаружил то, что моя шутливая знакомая назвала «секретом Вселенной».

Подобно голографическим образам, которые я наблюдал, человеческая раса галактического масштаба оказалась лишь проекцией. Нас сотворили корлевалулоу — не как существа, наделенные свободой воли, а всего лишь как продукт размножения.

Доказательств этому не появится никогда, все останется на уровне интуиции. Но я привык доверять своей интуиции. Подобно двум образам, запертым в шести гранях, мы все скользим вперед, неуклонно утрачивая определенность. Подобно им, мы обречены продираться сквозь дебри прошлого, ибо копии лишены созидательного будущего.

В том и заключалось мое чудовищное упрощение, мой союз с окружающей Вселенной. То был момент бурного цветения, предшествующий упадку.

Нет, моя догадка — чистый абсурд! Временное затмение рассудка. Ни на чем не основанные бредни. Я ведь знал, что никакого наивысшего «секрета Вселенной» не существует. Да и вообще, предположив, что человечество — искусственное творение корлевалулоу, я обязан был задаться следующим вопросом: кто сотворил их самих? А таких вопросов лучше не задавать.

Но на каждом уровне существования есть ключ к центральной загадке. Эти ключи позволяют жизненным формам взбираться по лестнице жизни или утыкаться в тупик — процветать или отмирать.

Я нашел разгадку, почему зачахнет и умрет человеческая порода. Мы обитаем не во Вселенной, а всего лишь в umwelt.

Я покинул музей. Улетел с Нормы. Но свой корабль я направил не в сторону родного дома, а на пустую планету, где теперь намерен завершить свои дни, сознательно лишив себя общения. Пускай считают, что вместо открытия общемировой заразы я подцепил индивидуальную болезнь. Если я выйду на связь, то, боюсь, погибель, которую я ощущаю у себя внутри, начнет распространяться вовне.

И не будет предела погибели.

Ужас мой был так велик, что лишь достигнув этой голой поверхности, я вспомнил: перед уходом из музея я забыл выключить «голокапы».

Они будут вести свой бесконечный разговор, пока останется энергия. А когда она иссякнет, обе говорящие головы канут в благословенное ничто и прекратят существование.

Стихнут голоса, умрут образы. Но вовеки пребудет тишина.

Перевел с английского Аркадий КАБАЛКИН

Владимир Хлумов

МОЛЧАНИЕ КОСМОСА

Незавидное место в мироздании предложил человеку Б. Олдисс, хотя сама по себе возможность отыскать артефакты сверхцивилизации вдохновляет…

Фантастика, как это нередко бывает, опровергает наш, которая придерживается иной точки зрения на саму возможность контакта с чуждым разумом.

А писатель-фантаст и известный российский ученый-астрофизик В. Хлумов высказывает свое мнение.

Почему молчит Вселенная? Почему более полувека поисков иного разума закончились полным провалом, несмотря на открытие тысяч планетных систем ничем не хуже нашей собственной? Давайте вспомним парадокс Ферми.

Мы имеем два наблюдательных или, если угодно, экспериментальных факта: 1) возраст Вселенной Т = 10 млрд. лет (примерно), 2) характерное время t экспоненциального развития нашей цивилизации исчисляется десятками лет. Для простоты примем безусловно завышенную величину t = 100 лет. Возникает гигантское безразмерное число, характеризующее рост технологической цивилизации за время существования Вселенной: число = экспонента (10 млрд. лет/100 лет) = десятка с сорока тремя миллионами нулей.

С такими большими безразмерными числами человечество никогда не сталкивалось. Например, полное число элементарных частиц во Вселенной выглядит смехотворно малым -10^80. Не говоря уже ничего более, такое число должно насторожить любого здравомыслящего теоретика. Энрико Ферми, нобелевский лауреат и кудесник теоретической физики, просто воскликнул: «Если есть где-либо цивилизации, то их космические корабли давно уже в Солнечной системе!» Конечно, ведь это число настолько велико, что всякие неизвестные промежуточные коэффициенты не могут быть важны. Например, можно утверждать, что вероятность отсутствия «Космических Чудес» в нашей Вселенной просто равна 10 в степени минус 43 000 000, т. е. равна нулю! Тем не менее чудеса не обнаружились, наоборот, мы «услышали» Великое Молчание Вселенной. Мир без чудес невероятен, но он существует — вот в чем парадокс…

Как разрешить парадокс Ферми в рамках современного научного подхода? В середине семидесятых годов Шкловский сформулировал концепцию «Космического Чуда» как результат деятельности сверхцивилизаций и предложил идею единственности нашей цивилизации во всей огромной Вселенной. Раз нет Космических Чудес и Вселенная молчит, то, значит, и нет никакого внешнего Разума. Страшная это была мысль, в особенности для человека, искавшего искусственные корни внутри спутников Марса. Но и для человечества все обстояло не лучше. Рухнула одна из самых оптимистических идей о множественности миров. Как сказал однажды в другой связи Я. Б. Зельдович: «За что сгорел Джордано Бруно?»

Но так ли уж естественна гипотеза единственности земной цивилизации? Да нет, конечно. Эта гипотеза сама находится в вопиющем противоречии с наблюдаемой однородностью и изотропией Вселенной, установленной благодаря открытию реликтового излучения. Представляется маловероятным возникновение лишь одной цивилизации в целом однородной и изотропной Вселенной, в ничем не примечательной галактике вблизи обычной желтой звезды. В нашей галактике таких звезд миллиарды. А самих галактик еще больше. Вероятность эта все-таки не столь мала и не идет ни в какое сравнение с парадоксом Ферми. Конечно, встает вопрос о количестве планетных систем и всплывает известная формула Дрейка, но все-таки гипотеза единственности опять возвращает нас на антропоцентрическую точку зрения, от которой физика всегда старается быть подальше. Кроме того, как мы увидим ниже, в свете парадокса Циолковского эта идея и сопутствующие ей расчеты вероятности возникновения жизни попросту теряют актуальность.

Вот и сам Шкловский в последней своей статье под впечатлением романа Стругацких «За миллиард лет до конца света» отказался от идеи уникальности и выдвинул еще более неутешительную гипотезу «тупиковой ветви». Единственная возможность как-то избавиться от этого гигантского числа с ворохом нулей — предположить, что время жизни экспоненциальной стадии развития цивилизации много меньше времени жизни Вселенной. Другими словами, молчание Вселенной можно объяснить, предположив, что технологические сверхцивилизации попросту не возникают. Почему? Возможны два ответа: из-за потери интереса к технологическому развитию или гибели. Шкловский выбрал второй вариант. Ведь известно, что наша Земля является, в сущности, кладбищем видов: по оценкам биологов с начала возникновения жизни на Земле эволюционировало около одного миллиарда видов, а сейчас их всего два миллиона. А если разум — некоторая избыточная (как масса тела у динозавров) функция, ведущая к неизбежной гибели? Если это всего лишь неудачное изобретение природы, тупиковая ветвь?

Какова же конкретная причина гибели разума? Атомная война, экологическая катастрофа? Вряд ли. Ясно, что при всем возможном многообразии «местных условий», гибель разных цивилизаций должна происходить по одной универсальной причине.

ПРОСТАЯ ВСЕЛЕННАЯ

Разумная жизнь характеризуется стремлением понять и объяснить происходящие вокруг явления. Важно, что возникающие при этом интерес и любопытство весьма неустойчивы. Интерес к понятому явлению пропадает практически мгновенно. Открыв какой-либо закон природы, мы начинаем искать новые явления, не подчиняющиеся ему. Никакие самые «интересные практические приложения» старых законов не могут заменить поиска новых. Всевозможные частные случаи, новые режимы, оригинальные подходы, как бы они ни были заманчивы, — все это бледная тень настоящего процесса познания. Разум чахнет без принципиально новых необъясненных явлений. Погибнуть можно от атомной или биологической бомбы. Но все это — детские игрушки по сравнению с тем, что могла бы придумать цивилизация, опережающая нас лет на двести. Уже сейчас, в рамках открытых законов природы, можно представить столь мощное оружие, последствия применения которого носили бы галактические масштабы. Такая братоубийственная война вполне сошла бы за космическое чудо. А чудес нет! Силы, препятствующие развитию разума, должны иметь совсем иную природу. И они, конечно же, должны носить универсальный, не зависящий от конкретных условий, характер.

Прежде чем переходить к описанию возможной причины, приводящей к гибели разума (естественной гибели разума), подумаем над следующей проблемой: почему человеку за кратчайшие, по космологическим масштабам, сроки удалось понять законы природы, которым подчиняется вся наблюдаемая часть Вселенной? Каких-то двух-трех тысяч лёт оказалось достаточно, чтобы дойти до квантовой механики и общей теории относительности. Каким образом человек, чей повседневный опыт ограничивается банальными масштабами, измеряемыми метрами, скоростями, в десятки миллионов раз меньшими скорости света, и ничтожно слабым полем тяготения, — каким образом это слабое существо, не выходя из дома, проникло в гигантские просторы Вселенной и в глубь бесконечно малых элементарных частиц?

Античные философы описывали процесс познания так. Представим себе бесконечную плоскость. Кружочек на плоскости — это часть познанного нами. В процессе познания круг увеличивается, поглощая предыдущее знание, но растет и граница с непознанным. Познание рождает все новые и новые вопросы. Процесс бесконечен.

Точка зрения эта стара, как мир. Но не слишком ли примитивно такое обобщение нашего мимолетного опыта? Неужели бесконечно сложный объект так прост? Скорее нет, чем да. Ведь «сложность» — в первую очередь характеристика качественная, а не количественная. Бесконечно сложный объект должен coстоять из бесконечно сложных, качественно различных частей и не обязательно совместимых. Мир, а точнее, система знаний о мире — это не матрешка. Познав часть такого непростого объекта, мы не можем быть уверены в том, что наши знания впишутся в последующую систему знаний подобно тому, как маленькая матрешка входит в большую. Скорее всего, познание должно быть весьма нелинейным процессом. Экстремальным (но вовсе не частным) случаем могла бы быть столь сильная нелинейность, что познание какой-либо части вообще невозможно без знания полной картины. Другими словами, бесконечно сложный объект непознаваем в принципе. Разум не мог бы возникнуть в бесконечно сложной Вселенной!

Высказанный выше тезис о несоответствии последовательно познаваемых частей находится в вопиющем противоречии со всем нашим опытом. Весь наш опыт кричит о том, что наш мир — матрешка. Например, механика Ньютона стала частью специальной теории относительности Эйнштейна, которая, в свою очередь, стала частью общей теории относительности. Это то, что называется принципом соответствия Бора.

Как же снять очевидное противоречие? Есть два выхода: либо мы неправильно представляем себе бесконечно сложный объект, либо окружающий мир не бесконечно сложен. Выбрать правильный ответ можно только опираясь на наблюдаемые факты…

Но основная функция разума — познание. Разум, лишенный пищи, погибает. Все становится на свои места: это и есть искомая универсальная причина. Экспериментально доказанное отсутствие сверхцивилизаций свидетельствует о том, что наша Вселенная слишком проста для разума. Быстро (за несколько тысяч лет) познав ее законы, разумная жизнь исчерпывает все возможности своих применений и исчезает. Парадоксально, но факт: разум возникает и погибает по одной и той же причине — по причине простоты устройства нашего мира.

МИЛЛИОН ЛЕТ ЗАСТОЯ

Конечно, идея простоты мира — это хоть и внутренне непротиворечивая и вполне соответствующая опыту, но все же только возможность. Да и так ли уж необходима гипотеза тупиковой ветви? Мы существуем (я имею в виду последние сто лет) в уникальное время. Впервые за всю человеческую историю время экономического развития стало сравнимым с продолжительностью человеческой жизни. Любой человек, вне зависимости от своего образования и понимания окружающей действительности, почти кожей чувствует прогресс. Родившись во времена паровозов и первых аэропланов, он вырастает, уже глядя в голубые экраны, а пенсию получает, используя компьютерную банковскую сеть. Жизнь человека XX века проходит на быстро сменяющемся бытовом фоне и рождает в нем совершенно новое мироощущение. Как следствие происходит смещение человеческих ценностей. Вечные вопросы отступают на задний план, вперед выходит туристическая тяга к перемене мест и времени.

Но астрофизика показывает, что такое положение не может быть вечным, более того, оно не может продолжаться долее нескольких сотен лет, иначе мы бы давно уже открыли маленькие космические чудеса. Что же последует потом? Мрачное средневековье? Гибель? Тупиковая ветвь? Неужели люди — те же динозавры? Естественно, простой и привлекательный выход из парадокса Ферми — это предположение о быстротечности технологической фазы, но без гибели. На ум сразу приходит альтернативный «западному» (так можно назвать экспоненциальную технологическую фазу) варианту путь «восточный»: уход цивилизации в самосозерцание (развитие вглубь). Но как представить такую будущую жизнь на нашей планете после всего, что на ней уже построено? Я имею в виду не обычное пространство, заполненное сверхскоростными поездами, сверкающими небоскребами, опутанное единой компьютерной сетью, и сидящего в нем самосозерцающего рериховского старика. Я говорю о пространстве человеческой активности. Где же тысячи любознательных, жаждущих парадоксов умов? Вместо них — ремонтные бригады, поддерживающие изобретенное тысячи и тысячи лет Назад.

ПАРАДОКС ЦИОЛКОВСКОГО

Я не буду дальше обсуждать другие (менее интересные) возможности, например, связанные с изобретением искусственного разума и саморазмножающихся машин (об этом обычно говорят футурологи). Ничего нового в обсуждаемую проблему они не вносят, так как сталкиваются с тем же самым парадоксом Ферми. Наоборот, я хочу показать, что в действительности парадокс Ферми — это всего лишь бледная тень той настоящей проблемы, перед которой стоит нынешнее естествознание. В сущности, стоит уже несколько столетий.

Вернемся к нашей единственной формуле. Что в ней от современной науки? Во-первых, экспонента. Во-вторых, наблюдаемый темп развития нашей цивилизации. В-третьих, возраст Вселенной.

Представьте теперь на минуту, что мы пытаемся написать эту формулу в XIX веке? Что изменится? Экспоненциальное развитие уже наблюдается. Уже известно характерное время развития цивилизации. Оно тогда было побольше, чем в конце XX века, но не столь существенно. А вот с возрастом Вселенной все было совершенно не так. Тогда я был бы обязан подставить в экспоненту Т = бесконечности. Ведь еще расширение Вселенной не открыто, и Вселенная вечна! И нам совершенно не важно, как быстро развивается цивилизация: тысячу лет, миллион или миллиард. Как говорится, перед вечностью все тлен.

В ответе мы получим не аномально большое, а бесконечное число. Вот это уже не просто парадокс, а настоящий тупик. Поражает, каким образом лучшие умы прошлого века прошли мимо такого вопиющего факта? Ведь природа, имеющая возможность бесконечно долго рождать жизнь, рано или поздно должна была произвести на свет Сверхразум. Да что там прошлый век, если уже в нашем столетии сначала Альберт Эйнштейн, а потом Фред Хойл пытались научно обосновать бесконечно живущую Вселенную. Не ведали, что творили?

Константин Эдуардович Циолковский, гениальный технарь, мечтатель и, несомненно, философ, последовательно изложил свои мысли только устно, в разговоре с Чижевским, который позже записал их беседу. Но результат его размышлений неоднократно публиковался. Да, он понимал, стоя на чисто материалистической точке зрения, что бесконечное развитие природы рано или поздно должно было закончиться полной экспансией разума. Отсюда идея разумного атома и «совершенных существ» — и, наконец, идея Разумной Вселенной, которая может восприниматься современным естествоиспытателем как угодно иронически, но сама-то причина появления на свет этих мыслей совершенно естественна для научного метода. Если Вселенная жила бесконечно долго, то парадокс Циолковского может быть решен только в одном ключе — ключе существования Сверхразума. Вы скажете: слава Богу, пришел астроном Хаббл, открыл расширение Вселенной, и мы поняли, что Вселенная наша была не вечно. Всего-то десять миллиардов лет, а там, глядишь, можно закрыть глаза на десятку с сорока тремя миллионами нулей и отделаться уникальностью, тупиковой ветвью или «восточным» вариантом.

Во-первых, как мы видели, сделать это совсем не просто, так сказать, за давностью отживших природою лет, а во-вторых, так ли уж не вечен этот мир?

Рождение Вселенной сейчас рассматривается как некоторый случайный, квантово-механический процесс «пузырения» физического вакуума, сопровождающийся очень сильным раздуванием. В действительности, в модели стохастического рождения, развитой независимо А. Д. Линде и А. А. Старобинским, наша Вселенная — часть некоторого квазистационарного процесса непрерывного рождения и раздувания (инфляции) вселенных. Другими словами, старая мечта человечества о других вселенных сейчас рассматривается вполне научно, хотя и полукачественно, в рамках или, точнее, на границе с пока еще не созданной Теорией Великого Объединения. Для нас важны два принципиальных момента: 1) наша Вселенная не одинока и 2) существует некое «допланковское время жизни» у каждой такой Вселенной, на котором, вообще говоря, само классическое понятие времени теряет свой смысл (в силу, например, чисто квантовой неопределенности причинно-следственных связей).

Короче говоря, несмотря на спасительное открытие Э. Хаббла, вопрос о безграничности во времени нашей Вселенной опять всплыл, как и в XIX в., и опять замаячил стационарный вариант Эйнштейна, а впоследствии Бонди-Хойла. Конечно, на самом деле теперь уже речь идет совершенно о другом понятии времени, но для нас важно, что у природы было и есть бесконечное число возможностей для создания вселенных типа нашей и, следовательно, для возникновения жизни. А значит, опять нужно как-то разрешать парадокс Циолковского.

НАУКА И РЕЛИГИЯ

Вернемся к последней статье Шкловского, ее финалу, весьма и весьма показательному для характеристики нашего времени и обсуждаемой проблемы. «Альтернативой набросанной выше отнюдь не «оптимистической» концепции, — пишет Шкловский, — выступает идея, что разум есть проявление некоего вне-материального трансцендентного начала. Это — старая идея бога и божественной природы человеческого разума. Далеким (и не всегда далеким) от науки индивидуумам эта концепция представляется куда более оптимистической и даже нравственной. Трудно, однако, в наше время стоять на позиции, ничего общего с наукой не имеющей. Забвение того основополагающего факта, что мы — часть объективно существующего познаваемого материального мира, никому ничего хорошего не сулит, даже если и создает лжеоптимистические иллюзии». Прочитав это сейчас, хочется просто помолчать и подумать… Сколько здесь всего и о нашем последнем столетии, и о самом авторе, и о самой проблеме. И стоять теперь на этой позиции нетрудно, и более того, сейчас наоборот — без Бога в душе — неприлично. Но все же поразительная интуиция Шкловского проявилась в финале. Ведь ясно, что концепция «тупиковой ветви» может выжить лишь в маленькой, с конечным возрастом Вселенной, да и то с огромным трудом, а на фоне парадокса Циолковского что же думать? Ведь мы последовательно проводили материалистическую, атеистическую, научную точку зрения, а открыли Бога, научно обоснованного Бога. Здесь уместно процитировать отрывок из письма А. Эйнштейна к Морису Соловину от 30 марта 1952 г.: «Вы находите удивительным, что я говорю о познаваемости мира (в той мере, в какой мы имеем право говорить о таковой) как о чуде или о вечной загадке. Ну что же, априори следует ожидать хаотического мира, который невозможно познать с помощью мышления. Можно (или должно) было бы лишь ожидать, что этот мир лишь в той мере подчинен закону, в какой мы можем упорядочить его своим разумом. Это было бы упорядочение, подобное алфавитному упорядочению слов какого-нибудь языка. Напротив, упорядочение, вносимое, например, ньютоновской теорией гравитации, носит совсем иной характер. Хотя аксиомы этой теории и созданы человеком, успех этого предприятия предполагает существенную упорядоченность объективного мира, ожидать которую априори у нас нет никаких оснований. В этом и состоит «чудо», и чем дальше развиваются наши знания, тем волшебнее оно становится. Позитивисты и профессиональные атеисты видят в этом уязвимое место, ибо они чувствуют себя счастливыми от сознания, что им не только удалось с успехом изгнать бога из этого мира, но и «лишить этот мир чудес». Любопытно, что мы должны довольствоваться признанием «чуда», ибо законных путей, чтобы выйти из положения, у нас нет. Я должен это особенно подчеркнуть, чтобы Вы не подумали, будто я, ослабев к старости, стал жертвой попов».

Тоже очень характерное высказывание. Здесь, в основном, два пункта. Первое — признание существования настоящего «Космического Чуда», и второе — несомненное понимание того, что из этого немедленно должно последовать признание существования Бога, но сделать это, конечно, нельзя, чтобы не стать «жертвой попов». Но и нельзя одновременно признать бесконечную сложность мира и успешную его познаваемость (т. е. фактически само существование разума в бесконечно сложном мире) и не признать при этом существование Сверхразума — научно открываемого Бога. Если бы А. Эйнштейн хотя бы подозревал о парадоксе Циолковского, то ничего более естественного ему не нужно было и делать.

БЕСКОНЕЧНО СЛОЖНЫЙ МИР

Что есть научно открываемый Бог, или Сверхразум, и что есть будущая наука о бесконечно сложном Мире? Может ли вообще человеческий разум создать хотя бы примитивную модель, теорию, концепцию бесконечно сложного, непознаваемого по частям объекта? В рамках современной науки — вряд ли. Ведь она вся построена на атомарной, матрешечной логике, на признании линейного мира, которое только одно и может предполагать существование независимых, исчисляемых элементов. Сам математический аппарат, с каким имеет дело современная физика, изначально основан на цифровом пастушьем опыте чисел — стадо баранов может быть расчленено на отдельные особи и посчитано. (Приходится опять удивиться, как при этом мелком багаже науке удалось проникнуть в глубинные тайны Вселенной и атомов?)

В классическом научном методе заложен прогрессистский подход от простого к сложному. В этом и состоит смысл современной науки — «объяснить». Но в человеческом лексиконе есть еще два важных слова — «понять» и «поверить». Одно из них принадлежит, скорее, искусству, и особенно литературе, а другое — религии. Но как совместить это все, каким образом можно придать, например, формальным математическим высказываниям этическую окраску? И как наш научно открываемый Бог, к которому неизбежно пришла современная простая наука, соотносится с Богом религиозным? Один верующий на мой вопрос о том, как Ветхий Завет сочетается с современной оценкой возраста Вселенной в десять миллиардов лет, ответил: «Семь тысяч лет назад в течение одной рабочей недели Господь Бог создал мир, которому было десять миллиардов лет». Это звучит не только остроумно.

Не только…

После третьего «хайболла» Дикинсона повело в сторону, и он уперся локтем в оцинкованную стойку.

Не надо мне заливать насчет молчания Вселенной, — заявил он слегка заплетающимся языком. — Во-первых, нет никакой Вселенной… — эта мысль так поразила его, что он запнулся, повертел в руках пустой бокал, а потом продолжил, — а во-вторых, даже если она и есть, то ей делать нечего, как болтать с такими придурками, как мы с тобой, или с сенатором Коэном, который урезает ассигнования на Маунт Паломар.

Эдгар У. Джордан «Наполним чаши телескопов…»

Александр Громов

ВЫЧИСЛИТЕЛЬ

Глава 1

ИЗГНАННИКИ

Если бы кому-нибудь взбрело на ум отведать здешней воды, он несомненно нашел бы, что она горька, имеет внятный тухлый привкус и вдобавок заметно солоновата — не настолько, чтобы ее совсем нельзя было пить, однако вполне достаточно, чтобы напрочь отбить такое желание у любого, кто не издыхает от жажды.

И вид воды тоже не радовал глаз. Вдавив кружку или котелок в упругий ковер из переплетенных растений, жаждущий мог нацедить порцию бурой от торфяной взвеси жижицы, часто с маслянистой пленкой на поверхности и всегда с полчищами суетящихся крошечных организмов, совершенно безвредных, но вызывающих омерзение даже у не слишком брезгливого человека.

Бредущий по болоту не умер бы от жажды, не имея при себе опреснителя или фильтра с ионообменником, совсем нет. Более того, потребление солоноватой воды не грозило его здоровью по меньшей мере в течение нескольких недель, а что до неприятных ощущений, то это, как водится, дело сугубо личное и мало кому интересное. Равным образом никого и никогда не интересовало, грозит ли обезвоживание организма тому, кто проведет на болоте свыше нескольких недель. Прожить на болоте так долго — уже невероятное чудо, требующее столь же невероятного везения, и вода тут совершенно ни при чем.

Легенды были, да. Но не статистика. Ни на Хляби, ни на любой другой планете, освоенной людьми, статистика не оперирует категориями невероятного.

Большой автобус без окон, со значком департамента юстиции на борту низко протянул над плоским берегом, погасил скорость возле вышки энергоизлучателя, убрал антиграв и с коротким скрежетом опустился на щебенистую почву. Судя по скучной невыразительности подлета и посадки, управлялся он киберпилотом, давным-давно нащупавшим оптимальную последовательность маневров на данном маршруте и не склонным экспериментировать. Чмокнув, лопнула дверная мембрана. Подобно дразнящему языку, выдвинулся и лег на щебень трап.

Те, кто вышел из автобуса, четко делились на две категории: люди с оружием и невооруженные. Последние были скованы между собой наручниками в длинную цепочку. Их было десять: семеро мужчин и три женщины, одетых в тюремную униформу — тяжелые башмаки, черные обтягивающие штаны, мешающие чересчур быстрой ходьбе, не говоря уже о беге, черные тюремные робы с большим белым кругом на спине, светящимся и в темноте, однако же не настолько ярко, чтобы помешать прицеливанию.

Одна из женщин всхлипывала. Мужчины угрюмо молчали. Кружилась и лезла в глаза мошкара.

По знаку старшего в команде, немолодого плотного служаки со скромными нашивками лейтенанта и лицом кирпичного цвета, конвойные рассыпались цепью и взяли оружие на изготовку. Пусть у осужденных нет ни малейшего шанса избежать наказания, в деле исполнения приговора случается всякое. Кто-то может вообразить, что умереть, попытавшись убить другого, — легче.

Первым от человечьей гирлянды отцепили ничем не примечательного мужчину лет тридцати пяти. Подтолкнув в спину — мимо вышки, к болоту, начинавшемуся шагах в ста, — сообщили сиплой скороговоркой:

— Туда. Пройти двадцать шагов, повернуться, ждать. Марш.

Мужчина потер запястье. Оглянулся через плечо.

— Кордонный невод снят?

— Специально для тебя оставили, — ухмыльнулись сзади. — Пошел, умник. Других задерживаешь.

Мужчина сделал шаг. На втором он по-футбольному пнул носком ботинка кучку мелкого щебня — веером брызнули камешки. Через несколько метров они наткнулись на что-то невидимое, взвизгнули и повисли серым облачком. На землю посыпался песок.

— А я думал, что на Хляби смертной казни не существует, — кротко произнес мужчина. — Я ошибался?

— На вышке! — гаркнул служака, задрав к небу кирпичное лицо. Наверху показалось другое лицо, не кирпичное, заспанное. — Спишь? Гауптвахты захотел? Почему не снял кордон?

— Виноват, — отчаянно пискнули сверху. — Э… на болоте замечено движение, господин лейтенант.

— Врешь, как всегда. — Кирпичный служака презрительно сплюнул под ноги. — А хоть бы и так — что мне твое движение? Живо снимай кордон. Жду три секунды, о четвертой пожалеешь.

— Готово, господин лейтенант.

— Отставить словоблудие! Как положено рапортовать?

— Кордонный невод снят, господин лейтенант.

Несколько мгновений служака зло сопел, в то время как отделенный от гирлянды мужчина смотрел на него с ироническим сочувствием. Затем осужденный получил тычок промеж лопаток и разом проскочил место, где еще висела пыль от камешков. Из того, что он остался цел, а не был расчленен на тысячу-другую кусочков, можно было заключить, что теперь кордон и вправду временно отключен.

Только для пропуска приговоренных.

— Двадцать шагов вперед. Повернуться, ждать.

Мужчина послушно повиновался.

Следующей отцепили полную низенькую женщину средних лет. Получив ту же команду, Кубышечка завертела головой на короткой шеенке, как бы что-то высматривая, и, видно, не высмотрела, поскольку, округлив и без того круглые глаза, вопросила кирпичнолицего:

— А… где космодром?

Лейтенант сделал ленивое движение, отчего голова женщины мигом втянулась в плечи.

— Марш.

— Меня ведь… к изгнанию, — плаксиво проговорила Кубышечка, пятясь от кирпичнолицего мелкими шажками. — К изгнанию только…

— Она всхлипнула, готовая разрыдаться. — Я ведь не здешняя, я туристка, меня вообще по ошибке… Я думала… космодром…

Еще одно ленивое, но со значением движение лейтенанта — и она пошла, семеня коротенькими тумбами ног, часто оглядываясь через плечо — с ужасом и надеждой.

С остальными проблем не возникло. С каждым раскованным укорачивалась человеческая цепочка. Каждый получал и безропотно исполнял однообразную команду: пройти двадцать шагов за кордон, повернуться, ждать. Последний, крупный мужчина со стрижкой ежиком, демонстративно плюнул лейтенанту на ботинок и, против ожидания, не получил в ответ ни порции брани, ни тычка стволом лучемета под ребра. Кирпичнолицый лейтенант, сам чем-то похожий на этого осужденного, лишь благодушно ухмыльнулся:

— Полегчало, Юст? Ну иди, иди, не задерживай людей.

Теперь цепочка выстроилась вновь — в двадцати шагах за незримым барьером, в ста шагах от нечеткой береговой линии. Двое солдат с некоторым усилием выволокли из автобуса большой металлический ящик и, занеся его за барьер, поспешно отступили назад. Глядя вверх, лейтенант буркнул: «Давай», — и лишь через несколько секунд, когда голос солдата с вышки доложил о восстановлении кордонного невода, лениво наклонился, стер пучком жесткой травы плевок с носка ботинка и небрежным движением швырнул пучок перед собой. Чуть дохнувший ветерок подхватил и понес травяную крошку.

— Так, — негромко произнес тот, кого расковали первым. — Отрезано.

Вряд ли лейтенант его слышал. А если и имел тонкий слух, то на слова осужденного обратил еще меньше внимания, чем на едва слышное гудение кордонного невода.

Оставалось покончить с последней рутинной процедурой.

— Канн Эрвин, — на одном выдохе проорал он в жестяной рупор,

— Отлок Мария, Хольмер Джоб, Касада Хайме, Вейденрих Матиас, Дашиева Лейла, Обермайер Ян, Бузенко Валентин, Шульц Анна-Кристина, ван Борг Юст! — Он перевел дух и продолжил: — Именем народа и правительства Хляби за совершенные вами преступления вы приговорены судом к высшей мере наказания, существующей на нашей планете: к изгнанию. Приговор вступает в силу в данную минуту.

Кубышечка охнула. Остальные молчали. У одного из осужденных по лицу пробежала короткая судорога. Лейтенант энергично прочистил горло, сплюнул и заговорил вновь:

— Ящик — ваш. Хотя, по мне, нет смысла на вас тратиться, но по закону изгнанники должны быть обеспечены необходимым минимумом пищи и снаряжения. У вас десять часов на то, чтобы убраться с материка. Тот, кто останется на берегу свыше этого времени, будет сожжен. За полчаса до срока дадим сирену. Счастливые острова — строго на восток, порядка трехсот километров через Саргассово болото. Удачи я вам не желаю. — Он повернулся и зашагал к автобусу.

— Подождите! — с привизгом закричала Кубышечка. — Почему здесь? Изгнание — это же с планеты! Я… я требую доставить меня на космодром!

Лейтенант не обратил на нее никакого внимания. Конвойные солдаты, переставшие держать приговоренных под прицелом после включения кордона, заухмылялись.

— На Хляби власти удовлетворяются изгнанием опасных преступников из социума, — пояснил первый раскованный, — это дешевле и эффективнее.

— Но я должна улететь отсюда!

— Попытайся, — мужчина пожал плечами, — если умеешь летать. Кстати, — обратился он ко всем, — нам надо познакомиться. Фамилии и прегрешения перед законом предлагаю опускать. Я Эрвин. Ты, — он скосил глаз в сторону Кубышечки, — Мария. Кто еще хочет назвать себя?

— Завянь, мальчик, — с величавой ленцой проговорил тот, кого расковали последним. — Я Юст. Кто-нибудь тут меня не знает?

— Юст ван Борг, более известный как Полярный Волк. — Эрвин кивнул, и легкий шорох прошел среди приговоренных. — Как же, слыхали. Но я думал, тебя убили, когда брали Пантеру Хабиба.

— Заткни пасть, я сказал. Будешь говорить, когда разрешу. Твое имя, шкет? — Палец с палладиевым кольцом, украшенным геммой с изображением оскаленной волчьей морды анфас, указал на вертлявого парнишку лет семнадцати.

— Хайме, — с готовностью ответил тот. — Э… Хайме Касада из братства Савла. Счастлив встретиться, Волк!

— Зато я не очень счастлив, — скривил губы Юст, глядя на парнишку насмешливо. — Прежде в братстве Савла таких сопляков не водилось. За что схлопотал вышку?

— За мокрое дело, Волк… Случайное.

— Ну и сдохнешь теперь. Ты? — Палец с кольцом ткнулся в грудь молодого мужчины, низенького и пухлого. Тот вздохнул.

— Валентин Бузенко. Обвинен в шпионаже в пользу Земли… и Лиги. Ложно обвинен.

— И Земли, и Лиги? Важная фигура… — Полярный Волк комически изогнул углы рта. — Тоже сдохнешь.

Как бы в ответ на его слова болото всхлипнуло. Шагах в двухстах от берега вырос бурый горб, по всколыхнувшейся поверхности болота побежали прочь от него кольцевые неспешные волны. Истошно завизжала Кубышечка. Прорвавшись на вершине, горб осел, зато из разрыва взметнулся в серое небо длинный лиловый язык или, может быть, щупальце — покачался туда-сюда, затем одним быстрым движением обшарил пространство шагов на пятьдесят вокруг себя и с сочным хлюпаньем уполз обратно. Болото успокоилось. Видно было, как понемногу затягивается дыра в растительном ковре.

— Язычник, — пояснил Эрвин.

— Что? Кто? — Истратив на визг запас воздуха, Кубышечка поперхнулась, со всхлипом вдохнула и закашлялась, давясь мошкарой.

— Язычник. Так зовут эту тварь. Языкастая потому что. Что-то близко от берега. Пари держу, там яма.

— Много их тут? — нервно спросил мужчина лет пятидесяти с внешностью клерка, утирая рукавом череп с залысинами.

— Хватает. Этот еще маленький.

— Как же мы дойдем до этих… как он назвал? До Счастливых островов?

— Никак, — мрачно отозвался чернявый живчик помоложе. — Передохнем по пути. Да и нет никаких Счастливых островов, сказки это.

— Кажется, я велел всем назваться, — негромко обронил Юст.

— Не ты, а он. — Рыжеволосая девушка указала на Эрвина. — Только не велел, а предложил. — Демонстративно повернувшись к Эрвину, она назвала себя: — Анна-Кристина.

— Я буду звать тебя Кристи, — сказал Эрвин.

— Это имеет значение?

— Так короче. На болоте все имеет значение, в особенности лишние четверть секунды.

— Закрой хайло, ты, ублюдок! — Не сводя с Эрвина пристального взгляда, Юст подался вперед. — Будешь делать то, что скажу я, иначе… — Движение желваков должно было показать строптивцу, как с ним может быть «иначе». — Уразумел или помочь?

— Помочь. — Эрвин ухмыльнулся.

Угрожающе оскалившись, Юст двинулся к нему. Волк волком. Шевельнулся и Хайме — с явным намерением зайти со спины. Кое-кто шагнул назад, не желая вмешиваться.

— Между прочим, — вразумляюще сказал Эрвин, — разборки среди осужденных квалифицируются как попытка помешать исполнению приговора суда. Во всяком случае до тех пор, пока мы маячим в пределах прямой видимости. Солдаты обязаны вмешаться. Хочешь получить в задницу снотворную капсулу, Юст? Можешь поспать, впереди у тебя еще почти десять часов…

— А потом тебя поджарят, — плотоядно улыбнулась Кристина, мотнув рыжей прядью. — Будет жареная волчатина. А из этого гаденыша, — указала на Хайме, — жареная крысятина.

Юст Полярный Волк подвигал желваками, ничего не сказал и отступил на шаг. Конвойные солдаты удобно расположились на граните, с ленивым любопытством наблюдая за приговоренными. Некоторые поднялись на площадку наблюдательной вышки.

— Сейчас для них начнется самое интересное, — вполголоса буркнул Эрвин.

— А что? — спросила Кристина.

— Будем делить снаряжение.

Круто повернувшись, Эрвин направился к металлическому ящику. Было ясно видно, что свою долю он не уступит никому, даже Юсту, и лишь во избежание свары хочет оказаться у ящика первым.

Глава 2

БЕРЕГ

Избежать свары все-таки не удалось. До поножовщины не дошло, и то ладно. Хотя среди того, чем департамент юстиции пожелал снабдить осужденных, ножи как раз имелись — десять дешевых изделий охотничьего образца в ножнах со шнурками для ношения на шее. Кроме того, ящик скрывал в себе десять легких рюкзачков, трехдневный запас пищевых брикетов в расчете на десятерых, стометровый моток прочной веревки, два топорика на пластмассовых рукоятях, десять пластмассовых же мисок, десять «вечных» зажигалок, два фонарика и компас.

Один захваченный нож Эрвин тут же сунул Кристине, другим взрезал штаны по швам на внутренней стороне бедер. Когда он покончил с этим делом, к ящику было уже не протолкаться: каждый спешил урвать как можно больше. Семь человек сопели, ругались, визжали, пытались отшвырнуть друг друга. Восьмой, громадный костлявый старик с пышной седой гривой, стоял в сторонке, глядя на копошащуюся человеческую кучу со снисходительным сочувствием.

— А ты, дед, что же? — спросил его Эрвин.

— Сильные отнимут у слабых, — отозвался тот густым звучным голосом. — Затем сильнейшие отнимут у сильных. Так хочет Господь, так тому и быть вовеки.

Эрвин улыбнулся углом рта.

— Где-то я это уже слышал. Не в церкви ли Господа Вездесущего? Миссионер с Осанны, надо полагать? За проповеди и загремел, паства заложила? Что ж не продолжаешь? Насчет того, что впоследствии хитрейшие отнимут у сильнейших, и это также угодно Богу?

— Господь Вездесущий пребывает повсюду, — был ответ. — Нет в мире ни былинки, ни частицы вне Господа нашего, ни толики малой. Ни мысли, ни поступка, ни шевеления бесцельного, ни дрожи на холоде, ни пота в жару. Бог в каждом человеке во веки веков, аминь.

— И поэтому любой поступок человека угоден Богу, следовательно, оправдан? — с иронией спросил Эрвин.

Глаза старца гневно вспыхнули.

— Богомерзкая ересь сочится из уст твоих! Любой поступок человека и есть поступок Бога!

— В том числе приговор суда?

— Господь посылает мне испытание, — с неколебимой твердостью ответствовал старик. — Он же пошлет мне спасение ради несения света истины заблудшим душам, погрязшим в неверии и ереси!

— Ты Ян Обермайер по кличке Скелет, — сказал Эрвин. — Я слышал о тебе. Зря ты заявился на Хлябь, у нас твоя секта под запретом. Или не знал?

— Господь знает, куда посылать своих чад. — Старик величаво отвернулся и стал смотреть на болото.

Тем временем схватка за снаряжение подошла к закономерному концу. Над металлическим ящиком, ухмыляясь, возвышался Юст Полярный Волк, и топорик в его руке грозил всякому, кто дерзнет приблизиться. Ближе других к Волку и тоже демонстрируя неудачникам глумливую ухмылку, замер в хищной позе Хайме Касада. Совершать без приказа пахана лишние движения он не дерзал, ограничившись перебрасыванием ножа из руки в руку — небрежно и не глядя.

Продолжала всхлипывать Кубышечка.

— Зря, Юст, — сказал Эрвин. — Тебе такой вес по болоту не снести, да и ему, — лезвием ножа он указал на Хайме, — тоже.

Юст будто не слышал его. И демонстративно не замечал.

— Вы! — выдохнул он, обращаясь к остальным, и начал цедить медленные слова — словно тянучку жевал: — В первый раз вижу столько слабаков. Саргассово болото сожрет вас в один прием и не заметит. Поэтому тот, кто хочет живым добраться до Счастливых островов, будет слушать меня. Я знаю, как вести себя на болоте, а вы нет. Поняли? Беспрекословно выполнять все, что я скажу. Тогда, может быть, вы останетесь живы. Кто не хочет, пусть убирается. Есть такие?

— Я желаю убраться, — сказал Эрвин. — И она. — Он указал на Кристину и на этот раз заслужил беглый взгляд Полярного Волка.

— Разве я против? Убирайтесь.

— Сперва мы получим свою долю.

— Ну так иди и возьми! — ухмыльнулся Юст.

Эрвин успел сделать лишь один шаг, прежде чем на него кинулся уловивший движение брови Юста Хайме. Легко уклонившись от ножа, Эрвин ударил мальчишку по шее и не дал ему разбить голову о гранит. Со стороны это выглядело так, будто один споткнулся, а другой неловко поддержал его. Хайме взвыл, когда чужая ступня притиснула его запястье к гранитному щебню, но ножа не выпустил. Голос Эрвина остался ровным:

— Не лучше ли тебе поделиться с нами, Юст?

Одно мгновение Полярный Волк колебался — метнуть в Эрвина топорик или уступить? По всему было видно, что он не из тех, кто уступает. Но видно было и то, что он оценил квалификацию невзрачного с виду противника: не диво сбить с ног сопляка, труднее догадаться раньше дележа взрезать швы на обтягивающих тюремных штанах, что сковывают движения не хуже кандалов. Он, Юст, не догадался… Вдобавок еще двое — чернявый живчик и смуглокожая женщина — отделились от кучки осужденных, легонько наметив заход с тыла.

— Мы тоже хотим получить свое, Волк.

Теперь Юст заговорил без ухмылки:

— Хотите сдохнуть в болоте — дело ваше. Группа может дойти, одиночка — нет.

— Нас двое, — возразил Эрвин, указав на Кристину. — Мы хотим попробовать.

Юст не удостоил его ответом. Хайме дернулся, пытаясь высвободиться, и снова взвыл.

— Мы тоже, — сказал живчик. — Только мы никуда не пойдем, верно, Лейла? Надо быть идиотами, чтобы верить в Счастливые острова.

— Не понимаю, с какой стати нам делиться с самоубийцами? — Юст смачно сплюнул, но наклонился к ящику. Шесть запакованных в пластик пищевых брикетов полетели в сторону одной пары — шесть в сторону другой. — Подавитесь. Болотные твари жирнее будут.

— Это не все, Юст.

Стуча по камням, к ногам Эрвина покатилась зажигалка.

— Вторая.

Снова стук по камням.

— Замечательно, Юст. Я бы назначил тебя старшим по блоку. Теперь два рюкзачка, две миски и нашу долю веревки. Кристи, подбери.

На глаз в отрезанном Юстом куске веревки было от силы пятнадцать метров вместо двадцати, но Эрвин не стал спорить.

— Теперь топорик.

— Подавишься.

— Зря, Юст. Заметь, я не требую ни компаса, ни фонарика. Только топорик, и то всего на один час. Потом ты получишь его обратно.

— Я сказал: подавишься!

— Мне кажется, ты боишься. — Эрвин обаятельно улыбнулся. — Всего на один час, Юст. Обещаю.

— Лови!

Умышленный недолет, топорик зазвенел по камням. Прежде чем Хайме успел схватить его и рубануть Эрвина по ноге, оружием завладела Кристи. Юст уже держал наготове второй топорик, но метнуть все же не рискнул.

— Ты добрый человек, Юст…

Лицо Полярного Волка искривила короткая судорога.

— Попадешься ты мне на болоте… Убирайся!

— Сей момент уберусь, — сказал Эрвин, улыбаясь. — Но видишь ли, мне нужно еще кое-что. Этот ящик. Понятно, когда он опустеет.

Кажется, ему все же удалось привести Полярного Волка в некоторое замешательство.

— На кой он тебе, умник?

— Он большой и без дыр. Когда вспотею, нацежу воды и приму ванну.

Юст колебался. Кое-кто хлопал глазами.

— Купи.

Эрвин показал издали три пищевых брикета.

— Мало. — Губы Полярного Волка тронула усмешка. — Гони все шесть.

— Согласна? — Эрвин посмотрел на Кристи.

— Нет.

— Да, — сказал Эрвин. — Да.

* * *

Огромное кирпично-красное солнце, изнемогая, валилось куда-то за плоский берег, за единственный на планете Хлябь материк по имени Материк, за низкий кусок суши с заболоченным шельфом посреди чуть солоноватого океана. Две луны — одна маленькая, серпиком, другая большая и почти полная — висели в потемневшем небе. Мошкары стало больше. В воздухе посвежело. Ветер дул с берега на болото, унося миазмы.

Болото дышало приливами и отливами. Сейчас был отлив. На обнажившейся литорали грудами лежали водоросли, живые и разлагающиеся. Некоторые лениво шевелились. Мелкие существа суетились в них — не то рачки, не то насекомые. Во множестве появились крылатые твари. Они пикировали и жировали. Жизнь поедала жизнь, хищная плоть проедала себе дорогу в иной плоти, менее хищной.

— Ты уверен, что сделал правильно? — спросила Кристина.

— Ты о еде? — Эрвин повернул голову. — Абсолютно правильно. Лучше сразу перейти на местную пищу, да и груза меньше. Эти брикеты больше чем на неделю не растянешь, а нам в лучшем случае идти недели три. Что с брикетами, что без — шансы равны.

— Ну ладно, компас не нужен, пойдем по солнцу и лунам… А почему ты не выторговал фонарик?

— Компас не нужен еще и потому, что он в этих местах врет. А фонарик — зачем таскать лишнее? Ночи здесь светлые. Кроме того, свет привлекает змей.

— Откуда здесь змеи? — Кристину передернуло.

— Моллюски, — пояснил Эрвин. — Беспозвоночные, вроде голых слизней, только здоровенные и чертовски проворные. Кстати, отнюдь не вегетарианцы. На болоте много всякого зверья… Ты плети, плети! Думаешь, по одной паре мокроступов нам хватит?

— Пальцы устали. — Кристина виновато улыбнулась, помахав кистью.

— Отдохни и продолжай. Вон те кустики на болоте видишь? На них не надейся: прутики ломкие, плести их невозможно. А дальше и кустов не будет. Пока мы здесь, глупо не попользоваться местными ресурсами.

— Сколько еще? — спросила Кристи.

— Чего сколько?

— Сколько осталось до срока?

— Три часа десять минут. Плюс-минус три минуты.

— Откуда ты можешь знать так точно?

— У меня вообще хорошее чувство времени, — пояснил Эрвин. — Мы успеваем. Осталось сделать не так уж много.

— Например, придумать, чем крепить эти плетенки к ноге…

— Разрежь на полоски один рюкзачок.

В двухстах шагах от них все так же лежал на брюхе тюремный автобус со значком департамента юстиции на борту. Солдатам давно уже надоело торчать возле невидимого кордона, лишь наблюдатель на вышке, изредка окидывая равнодушным взглядом опостылевшее болото, проявлял какой-то интерес к происходящему на берегу.

Некогда на краю мыса, уступом выдающегося в болото и отсеченного кордоном от материка, росла рощица. Тощие хлыстоватые стволы, сумевшие зацепиться корнями за гранит, служили осужденным на протяжении многих десятилетий, пока роща не расточилась по деревцу, по шестику, по гибкому прутику с верхушки. Разве что совсем глупый не понимал: без оснастки, пусть даже примитивной, на болото лучше не соваться: ступишь в невидимое «окно» — и нет глупого.

Теперь от рощицы осталось немного. Несколько десятков обреченных топору деревцев из тех, что потолще или потоньше, чем желательно, или вовсе кривых, еще росли в окружении частокола пеньков, покорно дожидаясь своего часа. Большинство пеньков давно почернело от старости, но некоторые выглядели свежими.

Кремнистая древесина сопротивлялась топору со всей яростью: целых три часа понадобилось Эрвину, чтобы вырубить два кривоватых шеста — себе и Кристине. После этого он в самом деле отдал затупившийся топорик белому от бешенства Юсту.

— Не завидую тем, кого приведут сюда через год, — заметил он, указав на жалкие остатки рощицы.

Осужденные широко разбрелись по берегу. Хныкала Мария Кубышечка, бесполезно тюкая топориком в неподатливый стволик. Юст командовал. Старик Обермайер бесстрастно подгонял лямки рюкзачка. Мрачный Хайме и мужчина лет пятидесяти с внешностью клерка, отзывающийся на имя Джоб, занимались тем же, чем Эрвин: строгали корявые шесты, снимая кору и колючки. Пухлый Валентин озабоченно ходил по болоту в десяти шагах от берега, пробуя, как держит болотный ковер. Без дела сидели, пожалуй, только чернявый живчик по имени Матиас со смуглокожей Лейлой.

— Спорим, он сутенер? — шепотом сказала Кристина, плетя шестой мокроступ.

— Тут и спорить нечего, сам вижу. Дело знакомое: одалиска не рассчитала дозу, клиент не проснулся, версия непредумышленного убийства суд не убедила. Хотя… по нынешним временам их могли взять и не за это.

— Они что, так и будут сидеть тут и ждать луча?

— Ты когда-нибудь слыхала о сутенере-самоубийце?.. Нет? Вот и я тоже. Он хочет затаиться и выждать. Может, и в болото пойдет для виду, но обязательно вернется. Воображает, будто кордон завтра снимут. А невод, между прочим, расходует энергию, только когда кого-нибудь режет, — но откуда об этом знать сутенеру?

— От тебя.

Эрвин усмехнулся.

— Он не поверит. Да и кто он мне такой, чтобы его просвещать: отец? брат?

— Человек, — с вызовом сказала Кристи.

— Просто дурак, вообразивший, что он умнее всех, У меня нет времени уговаривать слабоумных.

— А если они обойдут кордон краем болота?

— Их дело. Кордон режет мыс и тянется вдоль самого берега километров на двести-триста в обе стороны. Дальше тоже немногим лучше: следящие датчики, патрули. Проще пойти к Счастливым островам. У берега меньше язычников, зато больше всякого иного зверья. Пойдут эти двое берегом или останутся здесь — в любом случае шансов у них нет.

— А у нас? — ядовито спросила Кристи. — У нас они есть?

— У нас есть шанс, — сказал Эрвин. — Один из тысячи или из миллиона, не знаю. Но есть.

— Ты слышал, что сказал сутенер? — Кристина резко дернула щекой, отчего рыжая прядь упала на глаза. — Нет никаких Счастливых островов, это легенда.

Эрвин размеренно строгал ствол деревца, срезая по одной неподатливые колючки.

— Это не легенда, — сказал он наконец. — Счастливые острова существуют. Понятия не имею, насколько они счастливые, но там их целый архипелаг, это я знал и раньше. А семь часов назад узнал, что до них, в принципе, можно дойти.

— Как это?

— Я думал, ты заметила, — усмехнулся Эрвин. — Я был крайним в цепочке, меня расковали первым. Случайность? Допустим. Солдат не снял кордонный невод. Тоже случайность? Если бы здесь и впрямь царило такое разгильдяйство, осужденные бежали бы пачками. Однако никто и никогда не слыхал об удачном побеге. Следовательно, меня хотели уничтожить наверняка, списав на несчастный случай. А зачем уничтожать того, кого по идее и так убьет болото?

— Ты уверен? — В голосе Кристи насмешка боролась с надеждой.

— Не слишком ли сложно?

— Наоборот, очень просто. Взгляни, кстати, на вышку. Куда нацелен лучемет — все еще на меня?

— Точно.

— Я и не сомневался. Значит, нам надо убраться с берега раньше других. Я не хочу никаких случайностей.

Кристина всматривалась в него долго, с новым интересом.

— Ты что, большая шишка? В смысле, был большой шишкой?

Ответа не последовало: уколовшись о колючку, Эрвин сосал палец.

— Ладно, — вздохнула Кристина. — Твое дело. Захочешь — расскажешь. В конце концов, не важно, кем ты там был, важно, что прежде ты бывал на болоте.

Эрвин вынул палец изо рта и сплюнул.

— С чего ты взяла? Я здесь в первый раз, как и ты.

— Шутишь.

— Нисколько. Так что тебе еще не поздно переменить решение.

Без всякого сожаления Кристи покачала головой.

— Поздно. Теперь меня Волк не возьмет.

— Возьмет.

— В качестве рабыни? Или наложницы? Каждый день валяться под ним или его прихвостнем в грязи? Делать то, что он велит, и не вякать?

— Как хочешь. Учти, со мной тебе тоже придется делать то, что я велю.

— Интересно… С какой это стати?

— С той стати, что я лучше тебя знаю Саргассово болото.

— Ты же никогда здесь не был?

Срезав последнюю колючку, Эрвин придирчиво осмотрел трехметровый кривоватый шест, покачал его в руке, еще раз пробуя на вес, и недовольно поморщился: тяжеловат.

— Быть и знать — разные вещи…

* * *

Примерно за час до срока они сидели на камнях и отдыхали. Кристи разминала натруженные пальцы. Багровое солнце давно кануло за горизонт, зашел и серпик меньшей из лун. Вторая луна — начищенная медная тарелка — упрямо карабкалась в зенит. Третьей не было видно. Фигуры людей, деревья, камни, сторожевая вышка отбрасывали четкие тени.

Неподалеку продолжали суетиться люди Юста. Все спешили. Кто-то спешно доплетал мокроступы. Матиас и Лейла растворились в сумраке. Тюкал топорик — Кубышечка Мария продолжала всхлипывать, не в силах справиться с узловатым, явно непригодным деревом. Никто не пожелал вырубить для нее шест.

— Может, поможешь женщине? — предложила Кристи.

Эрвин отрицательно покачал головой.

— Мне надо отдохнуть…

— Ну тогда я пойду помогу.

— Тебе тоже надо отдохнуть.

— Ты уже начал мне приказывать? — Кристина поднялась на ноги.

— Сядь, — отозвался Эрвин лениво. — Я пока не приказываю, я советую. Избегай бесполезного. Эта женщина, считай, уже мертва. На ее месте я бы не сдвинулся с места. С шестом ли, без шеста — она не дойдет и до Гнилой мели. Пользы от нее — ноль. Юст не гонит ее взашей только потому, что надеется подставить… как, впрочем, и остальных. Всех погубит, лишь бы самому дойти. Но ее первую.

— И ты можешь об этом спокойно рассуждать? Ну вот что… — Кристина тряхнула волосами, и цвет их в сиянии медной лунной тарелки напомнил о темной бронзе. — Она пойдет с нами, понятно? Я без нее не пойду, так и знай.

— Тогда я выберу себе кого-нибудь другого, а вам с Марией придется идти вдвоем, — невозмутимо возразил Эрвин. — Мне ее жаль, но помочь ей я не в силах. Предпочитаю, чтобы в ее смерти был виноват Юст, а не я.

— Знаешь, — Кристина помедлила и все же села, — а ты негодяй.

— Да, мне говорили.

— Почему ты выбрал меня? Тебе нравится рыжий цвет?

— Ненавижу.

— Тогда объясни, на кой черт я тебе сдалась?

— Остальные еще хуже. Притом у тебя ноги кривые.

— У меня-а?!

— Кривые, кривые. Когда человек идет по болоту, он поневоле ставит ноги особым образом. Это отчасти компенсирует кривизну. Я видел, как ты идешь посуху. Душераздирающее зрелище. Хочу, чтобы у меня перед глазами был приятный вид.

Она не задохнулась от злости — сумела смолчать, ничего не выразив на лице. Потом осведомилась с едким сарказмом:

— Стало быть, я пойду первая?

— Да.

— Ты в этом уверен?

— Вполне. Ты пойдешь впереди меня, причем добровольно.

— А если откажусь — пойду одна, так? — Глаза Кристины сузились, лицо окаменело.

— Нет, — возразил Эрвин, — тогда первым пойду я, и я же буду чаще проваливаться, а ты — меня вытаскивать. Я тебе нужен, как и ты мне. Юст сказал истинную правду: один по болоту далеко не уйдет. Будь я легче, а ты сильнее, я пошел бы впереди.

Кристина помолчала, осмысливая.

— У тебя что, заранее все просчитано?

— Только то, что можно просчитать.

— Ну тогда я спокойна, — сказала она насмешливо.

Эрвин не ответил.

— За что хоть ты сюда попал?

— Тебе это обязательно надо знать?

— Хотелось бы.

— Ни за что. И за все.

— Убил, наверно, кого-нибудь? — понимающе усмехнулась Кристина.

— Прямо — никого. — Эрвин пожал плечами. — Косвенно — да, безусловно. Так всегда бывает. Только не спрашивай кого, я не знаю.

— А я убила. — Кристина вызывающе тряхнула копной волос. — Знаешь кого?

— Своего любовника.

— Откуда тебе известно?

— Нетрудно сообразить. Ты не местная, у тебя акцент уроженки Тверди, прожившей на Хляби несколько месяцев. Следовательно, не туристка. На служащую по контракту не похожа. Стало быть, тебя привез сюда любовник не из бедных, но не миллиардер. Иначе я о тебе слышал бы. Кто он: член городской управы какой-нибудь? Директор фирмы средней руки?

— Муниципальный инспектор по охране среды, — мрачно сообщила Кристина. — Толстое сопящее дерьмо.

— Дерьмо не сопит.

— Это у вас на Хляби не сопит. А у нас на Тверди есть одно животное…

Она не договорила — в этот момент тянуще завыла сирена.

Глава 3

ДЕВЯТЬ ЧЕЛОВЕК И ЯЩИК НА ВЕРЕВОЧКЕ

Оглушительный мерзкий звук ударился о гранит, расплескался по болоту. Кристи подбросило. В голос зарыдала Кубышечка. Ян Обермайер, неустрашимый миссионер церкви Господа Вездесущего, — и тот, вздрогнув, втянул голову в костлявые плечи. Джоб зажал уши.

Звук оборвался, и тишина оглушила людей. Стало слышно, как тихонько шумит, словно дышит, болото. Что-то поскрипывало и пощелкивало в водорослевом ковре. Начинался прилив.

— Пора, — сказал Эрвин, вставая. — Не забудь свой шест.

Он разделил ножом веревку на две неравные части. Конец большего куска обвязал вокруг пояса Кристины, меньший привязал к ручке опустевшего металлического ящика; оба свободных конца обмотал вокруг своего пояса пониже тощего рюкзачка и скрепил узлом.

— Ну, двинулись.

Сразу же загрохотало, загремело гулко. Громоздкий легкий ящик изрядно резонировал, скача по камням. Хайме Касада захохотал и выгнулся дугой, изображая приступ буйного веселья. Юст ухмыльнулся и сплюнул вслед:

— Не попадись мне на болоте, умник.

Очень скоро ящик перестал грохотать и зашуршал по водорослям. Ударило в нос зловоние. Гранит полого, незаметно для глаз понижался, и трудно было понять, где же в точности проходит граница Сар-гассова болота. Поначалу под слоем водорослей, живых и гниющих, еще чувствовалось каменное ложе, и под ногами смачно лопались пупырчатые гроздья соплодий. Потом гранит перестал ощущаться, а еще через несколько десятков шагов ковер растительности начал колыхаться при каждом шаге. Под мокроступами зачавкало.

— Я ноги промочила, — сообщила Кристи. Помедлив, она добавила: — А эта жижица совсем не холодная.

— Мелкое, почти пресное окраинное море, — пояснил Эрвин. — Оно хорошо прогревается. Мелкое-то оно мелкое, но утонуть нам глубины хватит, так что держи шест как полагается.

— Поперек, что ли?

— Вот именно. Если ноги провалятся, постарайся лечь на него животом. Я тебя вытяну.

— Мы будем идти всю ночь?

— Да, если не будет явной опасности.

— А днем мы что будем делать?

— Тоже идти. Чем скорее, тем лучше.

— «Скорее»! Это с ящиком-то на буксире?

— Он не помешает. Погоди… Стой, говорю!

— Что случилось? — Кристи остановилась.

— Кажется, кто-то идет за нами…

И верно: ритмичное колыхание болота выдавало бредущего человека надежнее, чем медный лунный свет. Топоча мокроступами, как водоплавающая птица перепонками, Эрвин повернулся к берегу. Шест остался в левой руке — правая невзначай легла на рукоять ножа.

— Стой, — скомандовал Эрвин.

Если Лейла и была вооружена, то в глаза это не бросалось. Низкий голос с чувственной хрипотцой произнес:

— Можно мне пойти с вами?

Шеста при ней не было, мокроступов тоже.

— Нет, — отрезал Эрвин.

— Я не стану обузой, обещаю.

— А что же твой… работодатель? Не передумал?

— Матиас? Он остался, прячется. Там щель в граните… маленькая, на одного. Велел мне искать другое место, только нет там никаких других мест, да и ночь светлая — обязательно заметят. Или заложит кто-нибудь из тех… — Лейла кивнула через плечо в сторону берега. — Ну и пусть он сдохнет, если ему хочется, — продолжала она с ожесточением, — а я решила уйти. Так можно мне с вами?

— Я же сказал: нет. Возвращайся, просись к Юсту, он возьмет.

Ни спорить, ни умолять Лейла не стала — ожгла ненавидящим взглядом, круто повернулась, всколыхнув болотный ковер, и зашагала прочь, к берегу.

— У нас есть запасные мокроступы, — тихонько сказала Кристи.

— Которые нужны нам самим, — оборвал Эрвин. — Мы зря теряем время. Вперед.

— Между прочим… ты точно заметил, откуда вылез тот язык? — Кристи завертела головой.

— Не беспокойся, язычника мы оставляем справа. Если только он не переполз… Давай двигай. И в следующий раз выполняй команду сразу, без болтовни. Кстати, не топчись подолгу на одном месте — затянет.

— Даже в мокроступах?

— Не знаю. Но лучше не искушать судьбу.

В медном свете луны водорослевый ковер отсвечивал антрацитовым блеском. Лужи казались покрытыми ржавой пленкой. Смачно, жирно чавкали мокроступы. То и дело какие-то мелкие создания, панически попискивая, спешили убраться с дороги и затаиться, слившись с упругим ковром. Не то крошечные тритоны, не то головастики.

— Хоть раз признался, что чего-то не знаешь о болоте, — насмешливо проговорила Кристи, оглянувшись через плечо. — А то послушаешь тебя — прямо знаток…

— Что ты этим хочешь сказать?

— Признался — значит не безнадежен. Это комплимент.

— Я тронут… Между прочим, советую смотреть вперед. Да и под ноги тоже.

— Эти головастики опасны?

— Только если объешься ими. В них слабый токсин, но вообще-то они съедобны.

Кристину передернуло.

— Ты хочешь сказать, что нам придется ими питаться?

— И ими тоже… Стоп. Видишь впереди кочку?

— Да.

— Обойди-ка ее справа шагах в десяти.

Они обошли кочку. Ничего не случилось.

— Не поняла, — сказала Кристи. — По-моему, кочка как кочка. Комок водорослей.

— Возможно. Но экспериментировать мы будем днем, а не ночью. Пройди еще двадцать шагов и остановись.

— Зачем?

— Хочу взглянуть назад.

— На Юста и компанию?

— Ага.

Похоже, Эрвин в самом деле обладал незаурядным чутьем: выбранное им место казалось вполне надежным, и Кристина удержалась от язвительного замечания. Возможно, неглубоко под слоем спутанных, пропитанных болотной жижей водорослей пряталась каменистая мель.

— Так и есть, — сказал Эрвин, вглядевшись, — уже идут. Точно по нашему пути. Фонариками светят, идиоты.

— А недалеко же мы ушли, — разочарованно протянула Кристина.

— Я думала…

— Что ты думала? Это болото. Торопливых оно любит — питается ими.

— Сам же говорил: чем скорее, тем лучше.

— Что, уже и глупость нельзя сказать?

— Сколько их там? — спросила Кристи, помолчав.

— Не вижу… Семеро, наверное, считая одалиску. Сутенер наверняка не примкнул — знаю я таких. Упрямый идиот.

— Пойдем, — Кристи потянула за веревку.

— Подожди. Полчаса вот-вот истекут.

Ждать пришлось не больше минуты — и снова над болотом повис тягучий вой сирены. Загорелся и забегал по берегу луч прожектора, выхватывая из сумрака валуны, комки водорослей, остатки обреченной рощицы.

Затем, на мгновение развалив ночь надвое, на западе что-то ярко вспыхнуло и погасло. Донеслось короткое шкворчащее шипение — словно плюнули на раскаленную сковородку. И сейчас же что-то гулко лопнуло — вероятно, треснул не выдержавший нагрева гранит.

— Все, — констатировал Эрвин. — Одним меньше.

* * *

Когда занялся рассвет, Эрвин объявил привал. Третья луна, самая маленькая, бледнела на глазах, поглощаемая разгорающимся алым заревом. Легкая дымка висела над болотом. Оживали стаи насекомых, несомненно из породы убежденных кровососов, но, по-видимому, человеческая кровь их не привлекала. Кусаться не кусались, но лезли и в глаза, и в уши, и за ворот.

Пожалуй, лишь в хорошую оптику отсюда удалось бы разглядеть верхушки деревьев на покинутом берегу да площадку наблюдателя на дозорной вышке. Сам же берег исчез бесповоротно, как не было, — ни знака, ни намека, ни едва угадывающейся темной полоски на западном горизонте. Казалось, что здесь уже середина Саргассова болота, хотя фактически было еще побережье.

Мелей больше не попадалось, с середины ночи и до утра шел сплошной зыбун. Эрвин уложил параллельно оба шеста, взгромоздил на них ящик и, усевшись на край крышки, приглашающе похлопал ладонью рядом с собой:

— Отдыхай.

— Сперва отвернись.

— Зачем еще?

— Мне надо кое-что сделать.

— Мне тоже, и можешь не отворачиваться. Привыкай.

Через минуту они сидели на ящике спина к спине, с наслаждением вытянув гудящие ноги. Не сговариваясь, оба посмотрели на запад. Километрах в полутора брела по направлению к ним цепочка людей Юста. За ночь они отстали не менее чем на час.

— Как ты догадался? — спросила Кристина.

— О чем?

— Насчет ящика. А то пришлось бы валиться прямо в грязь.

— Еще придется, — утешил Эрвин. — Спать ты где будешь — на ящике? Ради одного лишь сиденья не стоило отдавать за ящик еду.

— А для чего еще?

— Переплывать полыньи, например.

— Вдвоем?

— Поодиночке. На неширокую полынью веревок у нас хватит.

— Не вижу ни одной полыньи.

— Еще будут. Погоди-ка… Не скажу наверняка, но, кажется, нам везет… Оно или нет?

— Что?

Не ответив, Эрвин вскочил с ящика и, прочмокав мокроступами по зыбуну, добрался до малоприметной былинки, поднявшейся над водорослевым ковром на какую-нибудь пядь. На вид — первый чахлый росток будущего куста, проклюнувшийся из занесенной ветром споры. Внимательно и с величайшей осторожностью осмотрев былинку, Эрвин покачал головой и, скинув робу, ухватился за росток через плотную ткань.

Ответный рывок растения был таков, что Эрвина едва не швырнуло лицом в грязь. Водорослевый ковер прогнулся, ноги в мокроступах ушли до середины икр в выступившую коричневую жижу. Кристине было видно, как под очень белой кожей на спине Эрвина отчаянно напряглись мышцы, она слышала, как он застонал, но не выпустил растение. Пядь за пядью упругая лоза — или хлыст? — сдавалась, покидая зыбун. И вдруг — сопротивление разом ослабло. Эрвин упал на спину. Чавкнуло болото.

Гибкая петля хлестнула, безошибочно найдя человеческую плоть, оставила на коже красный рубец, и пошла, пошла опутывать ворочающегося в грязи человека. Кристи вскрикнула. Вскочив с ящика, неуклюже заметалась, выбивая мокроступами фонтанчики грязной воды, не зная, бросаться ли на помощь или резать веревку и бежать прочь.

— Ножом наискось! — прохрипел Эрвин. — Не здесь! Дальше…

Натянувшаяся лоза страшно заскрипела под лезвием, но поддалась.

Обрубок шустро втянулся в болотный ковер. Кряхтя, Эрвин поднялся на ноги, попробовал почиститься, размазывая грязь.

— Спасибо…

— Дурак! — бросила Кристина, — Тебе что, все потрогать надо?

Эрвин засмеялся. Опутавший его обрезок лозы вяло шевелился. В длину в нем оказалось метра четыре.

— Сойдет…

— Не поняла, — сказала Кристи.

— Счастье, что я все-таки не выпустил эту дрянь, — заметил Эрвин, надевая робу через голову, и поморщился, задев рубец. — Если бы хлестнуло концом… Я видел такие раны — зрелище не для слабонервных. Бывает, помирают от одного удара.

Обрезок шевельнулся в последний раз и замер. Эрвин аккуратно смотал бич.

— Так это что — оружие?

— Угу.

— Против людей?

— Против всех.

Они снова сели на ящик.

— Лучше бы ты нашел что-нибудь поесть, — заметила Кристина.

Эрвин покачал головой.

— Здесь — нет. Если хорошо пойдем, то завтра — может быть. Сегодня придется поголодать. Пей воду, помогает.

— Меня от нее тошнит. А твои местные ресурсы?

— Были бы, если бы до нас здесь никто не ходил. Изгонять закоренелых преступников в Саргассово болото начали на Хляби еще лет сто назад. Можешь не сомневаться: что у берегов не подъедено, то распугано. Здесь мы ничего не найдем, кроме головастиков. Да и тех мало.

— А дальше?

— А дальше доходят не все. Слушай, может, хватит говорить о еде? Давай поболтаем о чем-нибудь другом.

— О чем? — спросила Кристина, не оглядываясь.

— Например, о том, почему ты решила пойти со мной, а не с ними. — Эрвин кивнул в сторону приближающейся команды Юста.

— Тебе это интересно?

— Не очень. Но не молчать же.

— Я думала, ты крутой мужик.

— И кем же я оказался на самом деле? — спросил Эрвин с усмешкой.

— Кабинетным работником, — объявила Кристина. — Когда ты снял робу, мне все стало ясно. Белое тело, жирок даже… Ты и вправду никогда не бывал в этих краях.

— Жалеешь?

— Теперь нет. Но если бы пришлось выбирать снова… не знаю, не знаю. Юст, конечно, подонок, но выглядит понадежнее тебя… уж прости за прямоту.

— Прощаю. Кстати, еще не поздно переиграть.

Кристи не ответила, и Эрвин не настаивал. Отдыхая, оба долго смотрели, как, растянувшись по болоту шагов на пятьдесят, к ним приближаются люди Юста.

Первой в связке шла Лейла. Поровнявшись, скользнула по Эрвину ненавидящим взглядом и остановилась. Веревка провисла, попала под ноги шумно дышащей Кубышечке. Запутавшись, та рухнула на четвереньки. Колыхнулся зыбун, Кубышечка охнула.

Все тяжело дышали.

— Тесны дороги на Хляби, — объявил Эрвин, дождавшись Юста, идущего предпоследним в связке. — Двоим никак не разойтись.

— Ты! — прорычал Юст. — Я тебе говорил: не попадайся мне не болоте? Говорил, нет?

— С удовольствием, если ты не будешь наступать мне на пятки.

Не вставая с ящика, Эрвин поигрывал бичом. Очевидно, этот предмет был хорошо знаком Юсту ван Боргу, поскольку тот сразу сбавил тон:

— Полярный Волк ходит там, где хочет. Между прочим, — Юст помедлил, прищурившись, — я раздумал продавать тебе этот ящик. Верни его.

— Ты его уже продал.

— Да? Что-то не припомню. По-моему, ты добровольно отказался от своего рациона, только и всего. Кто думает иначе? Но так и быть, можешь получить назад свои брикеты.

Кристина сглотнула.

— Нет, — Эрвин с улыбкой покачал головой.

— А если я очень хорошо попрошу? — Глаза Юста угрожающе сузились.

— Попытайся.

— А если попросим мы все?

Свистнув, бич рассек веревку между Юстом и Джобом. Еще один свистящий удар окончательно отделил Юста от связки.

— Так тебе будет удобнее просить…

— Сволочь!.. — выхаркнул Юст. Шест, что он держал, как пику, оканчивался острием примотанного за рукоятку ножа, отнятого, как видно, у Кубышечки. Собственный нож Юста висел, как положено, у него на шее. — Ты уже труп, понял, придурок? — Однако, против ожидания, Юст шагнул не вперед, а назад.

— В следующий раз я уполовиню твой шест, — зловеще предупредил Эрвин. — А потом тебя самого. Устраивает?

— Отстань от человека, Волк, — проговорил Обермайер. — Что продано, то продано, он в своем праве.

Вряд ли Юст всерьез накинулся на старого проповедника, скорее, обрадовался возможности сохранить лицо.

— Ась? Как ты сказал? А ну, повтори! От че-ло-ве-ка?!

— Господь Вездесущий внушает ему нечто, нечто же Он внушает и нам. Нам не отнять ящик, а значит, Он того хочет.

— Козел старый, — прокомментировал Хайме.

Лейла угрюмо молчала. Кубышечка опять начала всхлипывать. Джоб нагреб под себя ком мокрых водорослей и сел, тяжело дыша. Валентин тупо топтался на одном месте, выдавливая болотную жижу.

— Эй, Юст! Твои люди не могут поискать место для привала где-нибудь еще? — спросил Эрвин.

— Сам поищи!

— А что, и поищу. — Эрвин встал. — Пойдем, Кристи, пора. А вам — счастливо оставаться. — Он насмешливо сделал ручкой, обращаясь преимущественно к Юсту. — Между прочим, не советую идти по нашему следу.

— Тебя, умника, не спросили, — огрызнулся тот.

* * *

— Ты что, не мог их прогнать? — спросила Кристи, когда они удалились на полкилометра.

— Мог, наверное. Но зачем? Они устали, а мы уже в порядке. Можем идти. Спорим, они пойдут по нашему следу?

Мутное красное солнце дрожало на востоке, путаясь в болотных испарениях, и не резало глаза. Зыбун не кончался. Маслянистая пленка на поверхности луж казалась ржавой и при свете дня. Чавканье и чмоканье мокроступов накладывалось на однообразный шорох ползущего за Эрвином ящика.

— Как это глупо, — глуховато сказала Кристина, не обратив внимания на ответ. — Глупо и унизительно. Я о приговоре. Нам приказали — мы ушли. Без слова, без писка. Месим вот грязь. Один Волк огрызнулся… и тот по-шакальи.

— Он не Юст Полярный Волк, — сказал Эрвин. — Полярного Волка застрелили полгода назад. Я видел труп. Этот тип самозванец.

— Он бывал на болоте, — уверенно возразила Кристина.

— Ну и что? По-твоему, всякий мелкий паханчик, кого раз-другой угораздило промочить здесь ноги, — уже Полярный Волк?

— Я этого не сказала… Кстати, откуда здесь вообще люди?

— Какие люди? Никого здесь нет… разве что подальше, на Гнилой мели. На севере — да, бывают. Там безопаснее. Кормятся у берега, далеко не ходят. Изгои всякие, сектанты, беглые преступники… словом, шваль болотная. Настоящий Полярный Волк тем и прославился, что сколотил из них банду и терроризировал прибрежные поселки. Так она и называлась: братство Волка — в пику братству Савла и иным бандам. Как перебрался в столицу, так и погорел. Его свои же подставили. А кроме того, этот наш «Юст» не знал, что солдатам на нас начхать, они не стали бы вмешиваться в разборки. Я соврал, а он поверил.

— Тогда почему ты не рассказал это остальным? — оглянувшись, спросила Кристина.

Эрвин пожал плечами.

— А зачем?

— Сам же говорил: всех погубит, только бы самому дойти.

— Так и сделает. — Эрвин кивнул. — А нам-то какое дело? Не дети ведь — взрослые люди, у каждого есть голова на плечах… теоретически. Выбор у них был. Они выбрали.

— Лейла хотела выбрать нас, — поддела Кристина. — То есть тебя. Или тебе не по душе профессионалки?

— Я тоже выбрал. Лейла нам не нужна. И никто другой. Вдвоем всего безопаснее, только они этого еще не знают. Ходить по болоту толпой — только кормить язычников и прочую фауну. Юст кретин.

Несколько минут Кристина двигалась молча.

— А кого бы ты взял, если бы я отказалась?

— Зачем тебе знать?

— Просто хочется. Каприз.

— Избавляйся от капризов. Но так и быть, скажу. Бухгалтера. Или проповедника.

— А почему не Валентина?

— Амеба.

— И Джоб — амеба.

— Он был бы послушной амебой. Ему нужен начальник, особенно на болоте. Окажись он здесь в одиночку, не думаю, чтобы он рискнул пойти к Счастливым островам. Но и подставить себя под луч у него не хватило бы духу — так и мыкался бы невдалеке от берега, пока не сгинул бы. Но что толку об этом говорить — он выбрал Юста.

— А почему вдвоем безопаснее?

— Скоро увидишь. — Эрвин оглянулся. — Ага, тронулись. Точно за нами, как я и говорил. — Он коротко рассмеялся. — Возьми-ка чуть правее.

— Прямо надежнее.

— Я вижу. Вправо, я сказал. Нет, не так круто… Хватит. Держи это направление.

— Ты что затеял? — тревожно спросила Кристи.

— Немного поучу их уму-разуму. Урок здравого смысла. Не беспокойся, не утонут. Не должны.

Очень скоро под мокроступами зачавкало сильнее. Водорослевый ковер отчаянно прогибался под весом людей, при каждом шаге приходилось словно выбираться из ямы, вот только яма никак не кончалась.

— Хватит, — тяжело дыша, сказал Эрвин. — Теперь держи левее. А то и мы провалимся, веселого мало будет.

Они двигались еще с полчаса, прежде чем сзади их нагнал крик. Кричали двое: Кубышечка и, кажется, Хайме.

Эрвин засмеялся.

— Теперь можно не спешить — у них покамест есть занятие. Может, сообразят, что по Саргассову болоту гуськом не ходят. Давай-ка возьми еще левее. Кочки видишь? Там и подождем.

— Зачем нам их ждать?

— Послушай, ты не могла бы не задавать лишних вопросов?

— Это и меня касается. Ты что, намерен заботиться обо всех?

— Еще не хватало. — Эрвин хмыкнул. — Но сама подумай: зачем они нам за спиной? Пусть идут впереди или хотя бы тащатся параллельно, больше проку будет.

Прошлепав по последней ржавой луже, Кристи выбралась на относительно надежное место и с облегчением перевела дух.

— А не лучше ли нам рвануть как следует и оставить этих копуш далеко позади?

Ответа не последовало, и Кристи обернулась. Эрвин молча качал головой — со снисходительным сожалением и немного насмешливо.

Глава 4

ВСЕ ЕЩЕ ДЕВЯТЬ

Костер зажегся с первой попытки: стоило поднести огонек зажигалки к кучке ломкого хвороста, как огонь взвился и загудел, зашипели под ним мокрые водоросли. Должно быть, корчащиеся в пламени ветки болотного кустарника содержали в себе немало эфирных масел.

К ночи изнемогли все: и люди Юста, и Эрвин с Кристиной. Связка из семи человек теперь двигалась по правую руку, держась метрах в двухстах, и видно было, что, наученные опытом, они плетутся не гуськом друг за дружкой, а уступом, напрочь забыв о том, чтобы тропить тропу по водорослевому ковру, превращая зыбун в трясину. Надежный упругий ковер под ногами все чаще сменялся вязким гниющим месивом, где только остановись — затянет и в мокроступах. Пробулькивая сквозь грязь, с важной медлительностью лопались крупные пузыри, распространяя гнилостную вонь. Появились «окна» заведомой топи.

В полдень Эрвин увидел первую змею и показал Кристине. Метровое тело небольшой твари жирно лоснилось. Не напав, змея легко обогнала людей, пересекла их курс и исчезла, скользнув в водорослевый субстрат. Немного позже далеко на юге показалось стадо каких-то некрупных животных. Они передвигались с поразительной быстротой, словно скользя по болоту. Неожиданно в воздух взвилось щупальце язычника, проворно очертило круг и исчезло. Схватил ли хищник кого-нибудь, нет ли — разглядеть не удалось.

Еще через час Кристи нагнулась и подобрала вывалянную в грязи тряпочку. Судя по обрывку лямки, это был фрагмент рюкзачка. Никаких иных следов человека, дошедшего до этого места, на глаза не попалось.

Последние километры перед местом ночевки — длинной, хорошо заметной издали мелью, где рос кустарник и даже сумели укорениться несколько чахлых деревцев, — Кристи шла чисто механически, мечтая лишь об одном: бросить тяжелый шест, упасть и забыться. Так и сделала, чуть только ковер под ногами перестал колыхаться. Не хотелось ни разговаривать, ни двигаться, ни жить.

Спустя час, однако, она очнулась и с удивлением обнаружила, что больше не хочет лежать. Вряд ли пропитавшую водоросли грязную воду можно было назвать холодной, но тем не менее женщину начал колотить озноб. В пяти шагах от нее Эрвин нагреб кучу гниющих водорослей, которой, очевидно, предстояло послужить постелью. От потрескивающего костра приятно тянуло смолистым дымком.

— Грейся, — предложил Эрвин, и Кристи благодарно подсела к костру. Скоро от ее робы повалил пар. Слышно было, как поодаль на той же мели переговариваются и хрустят кустами люди Юста. Там тоже горел костер, пожалуй, более яркий.

— Вообще-то таких экспериментов без острой нужды лучше не делать, — сказал Эрвин, подбросив в огонь скупую порцию дров. — Вдруг рядом с нами вызревает метановый пузырь? Пшикнет — от нас с тобой, пожалуй, только ящик и останется.

— Ничего не имела бы против, — глуховато отозвалась Кристи.

— А я имел бы, — без усмешки возразил Эрвин. — Это у тебя с непривычки. Трудно, я понимаю. Будет еще труднее… и опаснее. Это тоже могу обещать. Но я решил дойти до Счастливых островов, а значит — дойду. Я собираюсь выжить. Следовательно, и у тебя есть шанс.

— Я хочу есть.

— Представь себе, я тоже. Еда будет завтра, обещаю. Вряд ли здесь много головастиков, так что не стоит их ловить, тем более ночью.

— А помнишь у берега? Там их много было…

— Еще бы! Кто из осужденных не знает, что они съедобны, тот их и не ловит, а кто знает, тот еще не голоден. Впрок их не запасешь, а питаться ими можно только при зверском аппетите. Понятно, что тут их уже ловят… Мель удобная. Как еще все дрова до нас не сожгли — удивительно…

Кристи передвинулась на ящике, подставив огню другой бок. Убрала с лица прядь слипшихся волос.

— Как у тебя все логично получается…

— Ты удивлена?

— Не очень. Когда ты сегодня молчал почти целый день — ты думал о наших шансах?

— И о них тоже. Немного. Больше развлекался.

— Чем же это?

— Считал. Известная задача трех тел из звездной динамики — никогда не слыхала? Задаются массы, скажем, один, три и пять, задаются векторы начальных скоростей, а дальше — численное решение дифференциальных уравнений, расчет траектории каждого тела с учетом их взаимного притяжения. В конце концов одно из тел, обычно самое легкое, вышвыривается из системы ко всем чертям. Я пытался подобрать начальные условия, при которых система потеряла бы не самое легкое, а самое тяжелое тело.

— Ну и как, подобрал? — саркастически спросила Кристи.

— Пока нет.

— Ты что, математик?

— Я не получил степени. Да, по правде сказать, она мне никогда не была нужна. Но я хорошо считаю.

— Тогда лучше бы подсчитал, как нам не загнуться в этом болоте!

— Уже. Еще тогда, на берегу. Естественно, появляются новые данные, вносится коррекция, кое-что приходится просчитывать заново… Но это, как правило, несложно. Есть стандартные математические методы. Есть методы, которые разработал я сам.

— Врешь, — убежденно сказала Кристи.

— Твое право не верить.

— Значит… ты выбрал меня в напарницы по математическому расчету?

— Значит, — кивнул Эрвин.

— Все равно я тебе не верю.

— Я и не сомневался.

— Все-таки кем ты был на воле? Мозговым центром преступной шайки?

— Вроде того. Советником президента Сукхадарьяна. Меня взяли на третий день после переворота.

— Ты? — Кристи хрипло расхохоталась. — Ты был советником президента Хляби?

— Представь себе.

— Что-то я о тебе ничего не слышала.

Эрвин вздохнул.

— Беда в том, что не все черпают информацию из программ новостей, как ты… Но есть советники и советники. Помнишь дело о банкротстве корпорации «Империум» три года назад? Хотя да, откуда тебе знать… Я оставил их без гроша. Они поддерживали не тех, кого надо. Ударил Сукхадарьян, да так, что никто не понял, чьих рук дело, а я лишь просчитал, куда и когда ударить, чтобы не отбить кулак… кстати, это было нетрудно. Последние шесть лет президент делал ходы, просчитанные мною, и, кажется, об этом не жалел.

— А потом, естественно, возник какой-нибудь неучтенный фактор… — Кристи фыркнула.

— Ничего подобного. Конечно, один-единственный неучтенный фактор может радикально изменить всю картину — задача вычислителя в том и состоит, чтобы при любом неожиданном раскладе у системы оставался достаточный «запас прочности». Хуже, когда президент сам пилит под собой сук. Всего один раз Сукхадарьян меня не послушал, и только потому, что Прай был его другом со школьной скамьи. Если бы этот друг вовремя погиб в катастрофе, Сукхадарьян не сидел бы сейчас под домашним арестом и не проклинал свою сентиментальность в ожидании смерти «от сердечного приступа». А я не сидел бы на этом ящике.

— Так ты вроде компьютера?

Эрвин похмыкал, покрутил головой.

— Это ты сказала, не подумав… Ладно, я не сержусь. Неужели ты полагаешь, что Сукхадарьян не мог бы по примеру иных политиков обзавестись собственным аналитическим центром с лучшими компьютерами и раздутым штатом? Он выбрал меня, что обошлось ему нисколько не дешевле. И он ни разу об этом не пожалел.

Костерок прогорал. По-видимому, Эрвин не собирался поддерживать его всю ночь.

— В миллионе случаев машина переиграет человека. Но обязательно найдется хоть один человек, который переиграет машину.

— Ты не наломаешь еще хвороста? — спросила Кристи.

— Нет.

Кристи поежилась. Обхватила руками плечи. Над болотом слоился туман, сырость пропитывала только что высохшую одежду. Малая луна исчезла, крупную размыло в мутное пятно.

— Все равно не понимаю, как можно просчитать действия людей. Одного — и то, по-моему, невозможно. А уж целой толпы…

— Толпы как раз проще, — отозвался Эрвин. — А вообще, уже давным-давно наработано немало методов расчета поведения отдельных людей и сколь угодно больших их групп. Как правило, все они оказываются бесполезными из-за недостоверной вводной информации. Как раз машина не умеет отличать вранье от правды. У меня это получается лучше.

— Как же тебя взяли… такого хитроумного? Неужели не догадался позаботиться о себе?

— Я дал деру накануне переворота, — неохотно признался Эрвин.

— Та еще была комбинация… моя гордость, можно сказать. Вмешалась случайность, которая входила в процент разумного риска. Из-за пустячной поломки перед нуль-прыжком лайнер вернулся на Хлябь. Последние сутки перед посадкой я сидел в судовой библиотеке и читал все, что мог найти о Саргассовом болоте. Самое трудное началось потом: мне надо было получить высшую меру по приговору, а не луч в спину при попытке к бегству.

— Что тебе инкриминировали?

— Пособничество преступному режиму, что же еще. Как будто бывают режимы не преступные…

— Что же ты не позаботился об оправдательном приговоре? — ехидно спросила Кристи.

— Я не рассчитываю невозможного…

Долгий вздох раздался со стороны болота. Что-то большое, скрытое туманом, ворочалось в трясине к западу от мели — там, где недавно прошли люди. Кристи вскочила.

— Сядь, — прошипел сквозь зубы Эрвин, и она послушно опустилась на ящик.

В болоте всхлипнуло, чмокнуло, поворочалось еще немного и стихло.

— Что это было?

— Не знаю, — ответил Эрвин. — Я о таком не читал. Между прочим, здесь могут существовать твари, еще не известные человеку. Саргассово болото никто по-настоящему не исследовал.

Еще минуту он находился в напряжении. Затем немного расслабился.

— Ну ладно, — сказала Кристи, когда прошел испуг. — Допустим, я тебе поверила. Это имеет значение для твоих расчетов?

— Незначительное.

— А эту ночевку ты тоже предусмотрел заранее?

— Мель — нет. Откуда мне было о ней знать?

— А теперь?

— У нас есть половина ночи. Потом начнется прилив, мель затопит, и нам будет лучше уйти. А до того — выспаться… В ближайшие часы Юст и его шпаненок к нам не сунутся — слишком устали.

— Мы будем спать не по очереди?

— Стоит рискнуть. Надо отдохнуть, завтра будет трудный день.

Прижавшись друг к другу в попытке сохранить тепло, они лежали на куче мокрых водорослей, то проваливаясь в сон, то просыпаясь и с тревогой прислушиваясь к реальным или кажущимся звукам болота. Мутное лунное зарево медленно смещалось на запад. Временами в болоте начинали негромко верещать какие-то мелкие существа — застрекочет и смолкнет в одном месте, отзовется в другом. С той стороны, где устроились на ночевку те, кто видел вожака в Юсте, тоже доносились слабые звуки: потрескивание непогашенного костра, шорох водорослей, иногда кашель и приглушенные стоны полуспящих, полубодрствующих людей.

Пронзительный вопль — мужской, долгий, страшный, полный боли и ужаса — подбросил обоих. Такой крик мог бы издать человек, схваченный громадным хищником, почему-то медлящим сомкнуть челюсти на бьющейся жертве.

— Жди. Отсюда — ни шагу! — Эрвин схватил бич.

— Нет! — Кристи вцепилась в его рукав, замотала головой.

— Пусти… Я скоро.

Чавкая грязью, он исчез. Туман величаво тек через мель. Дрожа, женщина съежилась, стараясь казаться меньше и незаметнее. Мерещилась огромная пасть, что вот-вот выдвинется из тумана и пожрет ее.

Крики, свист бича. Прыгали тени. Было слышно, как хрипло командует Юст и визжит Кубышечка. Затем крики изменили тональность — возле костра начали переругиваться.

Минуту спустя вернулся Эрвин.

— Змеи, — объяснил он, тяжело дыша. — Явились на свет костра, как я и говорил. С пяток, не больше. Но крупные. Нож их берет, но бич лучше. Одна присосалась к Валентину, ну он и завопил. Ничего, оклемается. Если быстро убить эту дрянь, потеряешь лоскут кожи, но жив будешь.

— Он сможет идти? — спросила Кристи, пытаясь справиться с дрожью.

— Дурацкий вопрос, извини. Он так же хочет выжить, как и ты. Кстати, он легко отделался — догадался перекатиться в костер. Змея отвалилась сразу.

* * *

Заснуть снова не удалось: прилив превратил мель в непролазное месиво, и Эрвин объявил, что нет смысла сидеть в грязи, дожидаясь рассвета. Мель могла бы спасти изгнанников от нападения малоподвижных тварей, вроде язычника, но не от змей и иных, охочих до человечины порождений болота, больше привычных искать добычу, нежели поджидать ее. Эрвин крикнул в туман, предупреждая об уходе, и почти сразу люди Юста завозились, собираясь в путь.

Мутное пятно луны временами гасло в тумане. Кристи только удивлялась, как Эрвин умудряется ориентироваться, держа направление на восток. Шли медленно, пробуя путь шестами. Людей Юста не было ни видно, ни слышно. Один раз Кристи провалилась по пояс, и Эрвин, вытащив ее, дал здоровенный крюк, обходя трясину. В другой раз Кристи не удержала равновесие и упала, когда в каких-нибудь полутора-двух десятках шагов от нее кто-то отчаянно заскрипел, заверещал, забарахтался в топи, а потом что-то резко хлестнуло по мокрым водорослям, и звуки стихли.

Больше ничего не произошло до самого рассвета. К утру туман поредел, зато небо заволокло сплошной серой пеленой, заморосил мелкий дождь. Стало встречаться больше глубоких луж, по которым привязанный к Эрвину ящик не полз, шурша, а плыл с важной неспешностью ковчега. Зыбун колыхался сильнее, ноги утопали по колено.

Вскоре провалился Эрвин — там, где только что прошла Кристи. Он успел лечь грудью на шест и, крикнув, что справится, сумел выбраться сам, выбившись из сил и потеряв мокроступ с правой ноги. Пришлось взять из рюкзачка запасной.

Отдыхали, как и вчера, на ящике, дотащив его до места, показавшегося относительно надежным. Юста и его людей по-прежнему не было видно, впрочем, видимость не превышала полукилометра, насколько глаз мог оценить расстояние на болоте.

— А они не заблудятся? — спросила Кристи, дав Эрвину отдышаться.

— Вполне возможно. Это только по карте до Счастливых островов триста километров — на деле нам повезет, если уложимся в пятьсот. Потеряем направление и будем кружить… Солнечные дни, как вчера, здесь редкость.

— А ты еще не потерял направление?

— Думаю, что нет. Плюс-минус, конечно. Но пока еще есть смысл идти. Примерно вон туда. — Эрвин махнул рукой. — Когда я не буду уверен, я скажу.

Они не двигались с места до тех пор, пока морось окончательно не выела туман, и тогда заметили далеко справа медленно движущуюся цепочку людей. Их по-прежнему было семь. За это время Эрвин наловил в лужах с десяток мелких существ, прозванных Кристи головастиками, и первым попробовал местную пищу. Еда оказалась отвратительной на вкус, еще вчера Кристи стошнило бы от такого завтрака, а позавчера — от одной мысли о нем, но сегодня голод уже успел сказать свое слово. Они поделили головастиков поровну, затем нацедили в миску грязной солоноватой воды и по очереди напились. Когда с завтраком было покончено, стало видно, что цепочка из семи человек приблизилась и все сильнее забирает влево, явно стремясь выйти на параллельный курс.

— Ага, — сказал Эрвин. — Так я и думал.

— Что ты думал?

— У Юста все же есть толика разума. Впереди нас он, конечно, не пойдет, но и тащиться сзади я его отучил. Теперь он думает, что мы с ним в равных условиях.

— А разве нет?

Эрвин поскреб в затылке.

— Положим, всемером отбиться от змей легче, чем вдвоем. Но видишь ли какое дело… вот, скажем, сидит где-нибудь на дне язычник, этакий здоровенный моллюск, ждет… Над ним торф и водоросли. Зрение и слух ему ни к чему. Считается, что он нападает, когда чувствует колыхание зыбуна в пределах досягаемости щупальца… Не знаю, так ли это, и никто не знает, но если так, то идти всемером в одной связке — глупость…

Змея атаковала его снизу, прорвав в броске водорослевый ковер. Разматывать бич было некогда. Взвизгнула Кристи. Эрвин отмахнул рукой тварь, нацелившуюся в лицо, и тотчас рука его опустилась под тяжестью лоснящейся гадины. Больше всего она напоминала полутораметровую пиявку и присасывалась, как пиявка. Рукав представлял для нее преодолимую помеху — полетели клочья ткани.

Змея умирала долго — ее пришлось буквально состругивать с руки, но и уполовиненная она продолжала висеть, сосать, грызть… Когда Эрвин со стоном отодрал от себя то, что осталось, на уцелевшем брюхе твари обнаружились два ряда круглых отверстий, окаймленных мелкими коричневыми зубами. Некоторые пасти продолжали открываться и закрываться, сжимаясь в точку.

Ему повезло: змея не успела присосаться как следует, пострадал только рукав, да на предплечье кровоточил лишенный кожи круглый пятачок. Всего-навсего один. Эрвин совсем оторвал мокрый разодранный рукав, и Кристи перевязала ему руку.

— Пора двигаться, — морщась, произнес Эрвин.

— Больно? — участливо спросила Кристи.

— Нет, приятно. Обожаю, когда меня едят живьем. Исключительное удовольствие.

— Извини… Хочешь, возьму рюкзачок?

— Нет… Направление запомнила? Ну, вперед.

Они шли, и поверхность болота все так же прогибалась под ногами, напоминая сгнивший и непрочный, но все-таки еще упругий батут. Мелкий дождь не прекращался. Шагах в ста справа держались люди Юста. По-прежнему связанные в одну цепь, они двигались не гуськом друг за другом, как вчера утром, и не одним уступом, как вчера вечером, а двумя: впереди два человека, за ними сзади и сбоку — три, позади еще двое. Юст шел четвертым.

— Научились кое-чему, — сообщила Кристи не без злорадства. — Еще немного, и догадаются пойти порознь, тремя связками.

Эрвин отозвался не сразу — завязла нога, и он старался вытащить ее, не потеряв мокроступ.

— Они бы догадались — пахан не позволит. Кто его тогда будет прикрывать спереди и сзади?

— Может, устроят бунт…

— Разве что Юст станет для них страшнее болота. Только это вряд ли.

Они замолчали на целый час, в течение которого Лейла, по-прежнему возглавляющая вереницу людей, проваливалась дважды, и один раз с привычным визгом провалилась Кубышечка. Тогда Кристи останавливалась без команды Эрвина, и оба ждали, когда, вытащив тонущих, люди Юста продолжат путь. Опасность грозила отовсюду, но справа она была несколько меньше.

Когда Лейла провалилась в третий раз и Джоб с Яном Обермайером, надсаживаясь, тянули ее из трясины за веревку, давно утратившую белый цвет, Юст заорал, привлекая внимание Эрвина:

— Эй, придурок! У тебя нет запасных мокроступов? На время.

Он махал над головой рукой с зажатым в ней пищевым брикетом, возможно, последним из оставшихся, но Эрвин и не подумал отвечать. Смолчала и Кристи.

Они дождались, пока облепленную грязью Лейлу вновь поставили во главе цепочки, и тоже двинулись. А еще через полчаса справа, правее людей Юста, болото со всхлипом выперло наружу крутой бугор, из его прорвавшейся вершины выметнулся в моросящее небо гибкий лиловый язык, даже не очень длинный, рухнул между Джобом и Хайме, мигом нащупал веревку, рванул… Закричали люди.

Хайме первым успел освободиться. Джоба потащило волоком по водорослям и грязи, но справился и он, ухитрившись рассечь лезвием ножа именно веревку, а не собственное бедро. Лиловый язык отдернулся. Одно мгновение казалось, что он утащит обрезок веревки и на время оставит людей в покое, но, по-видимому, колоссальный донный моллюск оказался не столь туп, как надеялись люди.

Бросив веревку, язык хлестнул вновь — горизонтально, над самой поверхностью, вихрем пронесся над ворочающимся в грязи Джобом и молниеносно обернулся вокруг Хайме, на свою беду успевшим вскочить на ноги. Рывок — и в воздух на мгновение подняло не только Хайме, но и Валентина, орущего и режущего веревку, которая связывала его с обреченным. Зыбун заходил ходуном.

Валентин шлепнулся в грязь плашмя, выбив собой ошметки гнилых водорослей. Поднимаемый все выше над болотом Хайме извивался, выл и кромсал ножом язык-щупальце. Не обращая никакого внимания на эти мелочи, язык, выпрямившись подобно обелиску, начал быстро втягиваться в трясину. Последний отчаянный вой, громкий чавкающий всплеск — и стало слышно, как вокруг кричат люди.

Шесть человек бежали в сторону Эрвина и Кристи, а кто не мог встать на ноги, полз, спеша уйти от смерти хоть на карачках. Лейла снова провалилась и движением, ставшим уже рефлекторным, выбросила в стороны руки, опираясь на зыбкий ковер. Связанный с нею веревкой Ян Обермайер орал, буксовал на месте, рискуя провалиться сам, возможно, убежденный, что Господь Вездесущий пребывает своей частицей и в этой кошмарной твари, причем в наихудшей своей ипостаси.

Лиловый язык не высунулся вновь, не стал шарить вокруг себя в поисках другой добычи. Понемногу к людям возвращалось самообладание. Кубышечка прекратила визжать и начала всхлипывать. Юст рычал, раздавал плюхи и наводил порядок. Джоб, пытаясь связать себя с Валентином, неумело сооружал морской узел. Беззвучно шевеля губами, молился Ян Обермайер, по прозвищу Скелет, и гладил гнилые водоросли костлявыми ладонями. Проповедники Господа Вездесущего обходились без четок и прочей религиозной атрибутики. Вытащенная из топи Лейла осмелилась подобраться ползком и спасти вывалянный в грязи шест Хайме. Пробитая лиловым языком дыра в водорослевом ковре понемногу затягивалась. Ничто более не выдавало присутствия затаившегося в засаде хищника — на какое-то время сытого.

Глава 5

ВОСЕМЬ

— Что у него там? — содрогаясь, спросила Кристи, когда место трагедии потерялось в мороси далеко позади.

— У кого и где?

— У язычника… там, внизу. Пасть? — Ее передернуло. — Или он высасывает человека, как паук муху?

— Ты действительно хочешь это знать? — поинтересовался Эрвин.

— Нет… Ты прав. Идем.

— Мы и так идем. А я бы хотел знать, что у него там. Но я не знаю.

Они по-прежнему двигались двумя параллельными связками — короткой слева, и длинной справа, но уже не такой длинной, как вначале. Юст по-прежнему держался четвертым.

К полудню дождь пошел сильнее. Болото раскисало, рябые лужи не желали впитываться в водорослевый ковер. Эрвину все чаще приходилось останавливаться, подтаскивать к себе ящик и избавляться от накопившейся в нем дождевой воды. Крышку с ящика он снял, пресную воду объявил драгоценностью, пил сам и заставлял пить Кристи, несмотря на ее уверения в том, что ее ничуть не мучит жажда. Опустошив ящик и завалив его набок, он взбирался на него, высматривая бо-дее надежный путь. Иногда он надолго задумывался, пытаясь сориентироваться по сторонам света, и, случалось, командовал взять общее направление чуть правее или левее, но особой уверенности в его голосе не было. Шестеро справа продолжали держаться в одной-двух сотнях шагов и чутко реагировали на изменение курса. По-видимому, Юст не доверял своим способностям ориентироваться.

— Что это? — спросила Кристи.

Их путь пересекала широкая грязевая полоса — но не полынья, как определил Эрвин, осторожно приблизившись и попробовав полосу шестом. Водорослевый ковер имелся и в полосе — но растрепанный, вдавленный, перемешанный с бурой грязью. Кое-где побулькивали пузырьки выходящего из глубины болотного газа. Казалось, громадная змея толщиной с вагон протащила здесь по болоту свое тело.

— Глупости, — буркнул Эрвин, услышав мнение Кристи. — Гигантских змей тут нет. Стадо каких-нибудь животных — другое дело. Это может быть. Натоптали.

На ту сторону перебрались по шестам, кинув их поперек грязевой полосы. Это оказалось даже более простым делом, нежели показалось вначале. Хищный лиловый язык, рисовавшийся воображению Кристи, пока она переползала на ту сторону, не выметнулся прямо из-под нее, не схватил, не уволок в топь. Лишь гораздо левее переправы из грязи вроде бы ненадолго высунулось что-то округлое, не очень большое, и скрылось без звука. Эрвин не был уверен, что это не игра воображения.

На всякий случай все же отошли от полосы подальше и уже там отдыхали на ящике, дожидаясь, когда переправятся люди Юста. И снова начался поход под дождем — нудный, нескончаемый, выматывающий. Чавкал и качался под ногами зыбун, болото равнодушно разрешало людям углубляться в него все дальше и дальше.

Поднять ногу, перенести на полметра вперед, опустить… Поднять — перенести — опустить. С чмоканьем вырвать мокроступ из вязкого капкана, потыкать перед собой шестом, и опять: поднять — перенести — опустить, поднять — перенести — опустить…

Спустя часа четыре Эрвин объявил, что потерял направление и не может ни за что ручаться. Кристи приняла его слова почти с благодарностью. Они остановились, уложили в грязь шесты и взгромоздили сверху ящик. Оба вымокли насквозь еще утром, но только сейчас их начала колотить дрожь.

— Надо поесть, — сказал Эрвин.

— Я не хочу.

— Скоро захочешь. Я тоже пока не хочу, а надо. Иначе так и будем дрожать до утра.

Они обшарили каждую лужу в радиусе ста шагов и поймали всего-навсего семь головастиков. Болото словно вымерло: то ли его обитатели, съедобные и несъедобные, и впрямь не любили дождя, то ли, что вернее, отсиживались глубоко в грязи, блаженствуя. Эрвин поделил добычу поровну: трех головастиков покрупнее оставил себе, четырех помельче отдал Кристи.

— Лучше их глотать живьем.

— Я уже поняла.

— Ты молодец, — серьезно сказал Эрвин. — Хорошо держишься.

Кристи слабо улыбнулась.

— Разве у меня есть выбор?

— Разумеется. Ты можешь начать ныть. Но это не пойдет на пользу нам обоим.

Добыча разошлась по желудкам без особых тошнотных позывов. Сейчас же захотелось спать, и они подремали на ящике, привалившись спинами друг к другу.

Оба проснулись оттого, что поверхность болота вздрогнула, и сейчас же уши заложило ревом. Видимость была скверная, но им все же удалось разглядеть гигантский фонтан грязи. Целую минуту он бил в низкое небо навстречу дождю, потом опал, и снова дрогнуло болото. Дождь изменил цвет, по коже потекли грязноватые ручейки.

— Откуда здесь гейзер? — спросила Кристи. — Или это… животное?

— Прорвался большой пузырь газа, только и всего, — пренебрежительно заметил Эрвин, вновь присаживаясь на ящик. — А может, сработал грязевой вулканчик, в Саргассовом болоте их хватает…

— Не опасно?

— Опасно на нем сидеть, а около — на здоровье. Хм… Вообще-то я считал, что они начинаются восточнее, километрах в ста от берега…

— А мы сколько прошли?

— Километров сорок.

— Что-о? За двое суток?

Она почувствовала спиной, как Эрвин пожал плечами.

— А ты сколько думала?

— Минимум семьдесят-восемьдесят.

— Десятую часть пути до Счастливых островов — прошли, не спорю. При условии, что сегодня шли верно. Но не больше. Мы в болоте, а не на беговой дорожке.

— Я заметила.

Дождь продолжал моросить — уже не грязный, обычный. Поодаль, едва заметные, копошились на своем привале люди Юста.

— Я прожила на Хляби почти год, — произнесла наконец Кристи, — и ни разу не слыхала ни о каких Счастливых островах. Они правда существуют? Ты их видел?

— Только на карте.

— А на снимке из космоса?

— Нет. Такие снимки редкость, сама видишь, какая здесь погода. Но если бы даже я не видел карты и ничего не слышал ни о каких островах за болотом, я все равно знал бы, что они существуют. Саргассово болото — просто мелкое окраинное море. Не будь оно отгорожено от океана цепочкой островов, его давно размыло бы океанскими волнами. Раз есть болото, значит, есть и острова.

— И люди…

— Только если кто-то из осужденных сумел до них добраться. Иного населения там нет, это я знаю точно.

— Откуда?

— Ты не представляешь, сколько информации приходится перелопачивать советнику президента… особенно вычислителю. Мне нетрудно нарисовать карту плотности населения всей Хляби, летом и зимой, во время отпусков и в пик наплыва сезонных рабочих. Счастливые острова — всегда белый цвет. Это аксиома. Лет пятьдесят назад на северном острове был полигон, но его давно прикрыли. Теперь там никого нет.

Кристина молчала, обдумывая.

— Ты еще говорил про какую-то Гнилую мель…

— Есть такая. Мы доберемся до нее дня через три, если сумеем сориентироваться, и будем пересекать ее полдня, а то и день. Я предпочел бы ее обойти, но получится чересчур большой крюк.

— Почему обойти?

— Люди. Дойти до Счастливых островов почти невозможно, до Гнилой мели — реально. Представляешь себе, какая там подобралась компания?

— Понимаю… — Кристи задумалась.

Медленно гасли сумерки. Дождь почти кончился, или, вернее, морось измельчала и уже не сеялась с неба, а висела над болотом сплошной непроницаемой завесой. Когда совсем стемнело, Эрвин встал с ящика и шепнул:

— Пошли.

— Куда? — Кристи захлопала глазами.

— Тише. Переберемся на другое место. Спорим, ночью к нам заявятся? И не один Юст — он не такой дурак, — все скопом… Хотя что тут спорить, и так ясно.

— За ящиком?

— За всем, что у нас есть.

Стараясь не шуметь, они прошли вперед шагов триста, и Эрвин решил, что этого хватит.

— Заблудится еще кто-нибудь, — вполголоса предположила Кристи.

— Не мы гоняли их по болоту, — отрезал Эрвин.

Он сел на ящик верхом и, обняв женщину за плечи, прижал к себе. Кристи не возражала: так было теплее, и в объятиях Эрвина не усматривалось ничего непристойного. У обоих урчало в животах, мешая дремать.

Прошел час, и два, и три. Потом из тумана донесся крик — негромкий, вполголоса. Кто-то кого-то окликал. Вскоре послышался ответный крик.

— Так и есть. — Эрвин негромко рассмеялся. — Заплутали. Следопыты! Аборигены Хляби, люди с перепонками на пальцах!

— Ты говоришь так, будто сам не настоящий хлябианец.

— Точно, — кивнул Эрвин. — Мать разродилась мною на космолайнере за три часа до посадки. Так что формально я не абориген и ругать Хлябь имею полное право.

— А откуда твои родители?

— Из Астероидной системы. Слыхала? — В ответ Кристина помотала головой. — Звезда там хорошая, желтая, не то что здешний красный пузырь, зато планет нормальных нет, вместо них туча астероидов. Там мало кто живет, чаще прилетают работать по контракту. Отец был местный. Когда он погиб при метеоритной бомбардировке, мать решила, что оставаться там незачем, ну а со мной, понятно, никто не советовался… Да оно и к лучшему. В Астероидной системе образование ребенку не дашь, разве что начальное, а моя мать хотела, чтобы я чего-то в жизни добился. Университеты на развитых планетах были ей не по карману, а вот на Хляби — другое дело… Очень она радовалась, когда я в люди вышел. Так и умерла год назад — счастливая…

Крик в тумане повторился. На этот раз взвыли громче и тревожнее.

— Кто-то завяз, — прокомментировал Эрвин. — Кого-то тянут.

Вольно же им было по ночам где попало шляться, топографическим кретинам…

* * *

Эта ночь была ужасна. Два вымокших до нитки человека, мужчина и женщина, просидели на ящике до утра, обнявшись, иногда проваливаясь в дремоту, но и в дремоте чутко прислушиваясь к каждому звуку болота. Но еще хуже, вероятно, пришлось шестерым, не имевшим иной постели, кроме охапки мокрых водорослей. Когда Кристи думала о них, холодные мурашки стаями бегали по ее коже. И вместе с тем она чувствовала злорадство: не нашли! не ограбили! не убили, чтобы отобрать ящик — трон для своего пахана…

Ее злорадство усилилось, когда она подумала о том, что их пищевые брикеты уже, вероятно, поделены и съедены. Тем лучше! Сделка была честной. Пусть-ка поохотятся на головастиков, любители мокро сидеть, зато сытно есть, давно пора!

Перед самым рассветом немного развиднелось; в грязной мути неба проступило слабое зарево какой-то из лун. Можно было идти, но на этот раз Эрвин решил дождаться дня. Когда стало светло и в редеющем тумане удалось различить вдали лежку неудачливых ночных охотников, он покричал им и помахал над головой шестом.

— Мы не будем их ждать? — осипшим голосом спросила Кристина.

— Зачем? По-моему, мы легко обойдемся без них.

— Вчера ты говорил иное. — Кристи попыталась откашляться, но ее голос остался хриплым.

— Шучу. Но они должны поверить, что это не шутка.

Очертания шести человек, оставшихся позади, долго не желали таять в тумане. Встающее на востоке красное зарево споро подбирало сырость над болотом, и два человека, связанные между собой грязной веревкой, шли навстречу зареву, а за ними по потревоженному зыбуну с шелестом и шипением волочился ящик.

Через полчаса сделали большой крюк, обходя заведомую топь, и подверглись нападению небольшой змеи, которую Эрвин заметил вовремя и просто-напросто отшвырнул концом шеста. А спустя еще час неожиданно наткнулись на человека.

Даже Эрвину потребовалось усилие, чтобы поверить: перед ним именно человек, а не очередной представитель болотной фауны. Все в нем протестовало против определения «человек» — и крайнее истощение, и перемежающиеся слои давнишней и свежей грязи, совершенно скрывшие обрывки одежды, и волосы, сбившиеся в неимоверный колтун, и полная грязи и водорослей борода, и черное лицо. Лишь глаза — воспаленные, полные гноя и боли — говорили о том, что это все-таки человек, а не человекоподобное пресмыкающееся.

Человек не шел — полз. Он не мог идти: его правая нога была сломана и, раздувшаяся, примотанная оторванными от штанины полосами к обломку шеста, безжизненно волочилась по грязи. Упорно, неостановимо, оставляя за собой борозду, человек с глухим рычанием подтягивался на локтях, подтаскивал под себя здоровую ногу, бросал тело на полшага вперед и медленно, с мучительным стоном поднимал лицо над болотной жижицей, моргая и щурясь перед следующим броском.

Эрвина и Кристи он заметил в пяти шагах, а заметив, перестал стонать и с рычанием попытался сесть, опираясь на левую руку, тут же ушедшую в зыбун по локоть. В правой руке оказался обломок ножа. Черные губы шевельнулись:

— Не…под…хо…ди…у…бью…

Брезгливость и жалость боролись в глазах Кристины. Потянув носом воздух, Эрвин обошел ползуна, заходя с наветренной стороны.

— Не тронем. Давно ползешь?

Человек не то зарычал, не то застонал, с ненавистью глядя на Эрвина.

— Между прочим, Счастливые острова в противоположной стороне, — заметил тот.

Судя по всему, человек это знал.

— Надо найти головастиков, — сказала Кристи.

— Зачем?

— Он умирает с голоду.

— А ты хочешь, чтобы умерли мы? Ты еще скажи, что мы должны взять его с собой к Счастливым островам, куда он вовсе не хочет.

— Все равно. — Кристи вызывающе тряхнула головой. — Ты как хочешь, а я поохочусь. Для него. Пусти!

Эрвин придержал ее за веревку.

— Хорошо подумала?

— Да! И не вздумай мне мешать!

Казалось, Эрвин колеблется. Затем он ухмыльнулся и почесал щетинистый подбородок.

— Идет. Поохотимся вместе.

Поиски в лужах дали четырех головастиков. Эрвин подвигал кадыком, когда Кристи завладела ими, но сказал только: «Поосторожнее», — и вовремя, потому что незнакомец внезапно махнул наотмашь обломком ножа, едва не распоров женщине ногу.

— Предупреждал ведь, — проворчал Эрвин, завладевая пищей. — Эй, ты! Есть будешь? В нашей забегаловке закуска бесплатная.

Новый взмах обломком ножа. Не удержав равновесия, человек плюхнулся лицом в грязь, но сейчас же с рычанием поднял голову.

— Дурак, — прокомментировал Эрвин, садясь на корточки. — Дают — бери. Мы не голодны. Нас выгнали на болото всего три дня назад, не видно разве?

Человек со стоном перевалился на другой бок. Было ясно, что он ни за что не хочет расстаться со своим жалким оружием, но все же решил рискнуть опереться на вооруженную руку. Вслед за тем грязная лапа в одно мгновение сгребла извивающихся головастиков с ладони Эрвина и, не уронив ни одного, столь же мгновенно вбила их в распахнувшийся провал рта. Человек яростно заработал челюстями.

— Мы не враги, — участливо проговорила Кристи.

Человек не обратил на нее внимания. Его воспаленные безумные глаза вперились в Эрвина, как приклеенные.

— Еще, — сказал он. — Есть. Ты кто? Почему? Еще.

— Давно ползешь? — спросил Эрвин.

— Давно. Нет. Не знаю. Еще.

— Ты с Гнилой мели?

— Нет. Не дошли. Заблудились. Солнца нет. Еды мало. Совсем нет еды. Людей много… было. Еще!

— Куда ты ползешь?

— Назад. На берег. Где твердо. Не мягко, не жидко. Твердо. Меня простят, я знаю. Я доползу. Болото кончится. Меня простят. Еще еды!

Эрвин жестом остановил Кристи, собиравшуюся что-то сказать.

— Дорога впереди безопасна? На каком протяжении?

— Еще еды!

— Сначала расскажи о дороге.

— Чисто. Два, три дня ползком. Может, четыре, не помню. Еды! Дай еды!

— Извини, — сказал Эрвин, поднимаясь с корточек, — у меня больше нет. Мне очень жаль.

Ползущий человек был еще виден, когда Кристи на ходу обернулась к Эрвину, готовая вылить на него гнев и презрение, и осеклась — занятый какими-то своими мыслями, Эрвин молча качал головой.

— Что? — спросила Кристи.

— Ничего. Чистоплюй я, оказывается. Всегда полезно узнать о себе новое, но не всегда приятно.

— У него гангрена, да?

— Она самая. Но он умрет не от нее. Хорошо бы на него наткнулся Юст и утопил из жалости. Я, как видишь, не смог.

— Юст — из жалости?

— А мне плевать, ради чего. Пусть хоть для удовольствия… или зарежет на мясо для себя и своих остолопов. Только вряд ли: животы еще не подвело, побоится бунта. Заметила, как этот ползун успокоился, когда узнал про наши три дня на болоте? Мы еще не готовы к людоедству, вот в чем дело. На его беду. Далеко он не уползет, понятно. Достанется змеям, а это… малоприятно.

— Мог бы по крайней мере найти ему еще пару головастиков.

— Хватит и того, что мы дали. За информацию надо платить. Мы заплатили.

— Он человек! — Кристи попыталась крикнуть, но ей удалось лишь просипеть.

— Он мертвец, и нам этого не изменить. А мы с тобой хотим дойти до Счастливых островов.

Несколько минут они шли молча, держась возле борозды, оставленной ползущим человеком. Понемногу плечи Кристины начали вздрагивать, и когда рыдающий крик перепугал мелких крылатых созданий, кормящихся на лету болотными насекомыми, Эрвин был готов к этому.

— Сволочи! Гады! Чистенькие! Изгнание — высшая мера! Нет презренной профессии палача! Не существует за ненадобностью! Жечь людей лучеметом — гуманизм не позволяет! Толкнуть в кордонный невод, чтобы порвало на мелкие кусочки, — тоже нельзя, человеческая жизнь священна! Ни один законопослушный кретин не должен быть запятнан убийством! Идите — впереди Счастливые острова! Ах, сволочи!..

— Перестань, — хмуро приказал Эрвин.

— Это придумали такие же чистоплюи, как ты! Скажешь нет? Ну скажи!

— Да, — отозвался Эрвин. — Это придумали такие чистоплюи, как я. Другие чистоплюи возвели придумку в закон, третьи не возразили. Четвертые за чистоплюйство платят. А теперь прекрати истерику, успокойся и смотри под ноги.

— Я спокойна!

— Тебе так кажется. Можешь заодно опротестовать закон всемирного тяготения. Очень перспективно.

— Ты! — Кристи с яростью обернулась. Какое-то мгновение Эрвину казалось, что она кинется на него, как дикая кошка. — Скотина! Мразь! Ублюдок!

— Я ублюдок, который хочет дойти до Счастливых островов, — напомнил Эрвин.

— Засунь их себе в задницу, свои острова!

— Рад бы — не влезут. — Эрвин улыбнулся углом рта. — Стоп. Клади шест. Привал до готовности.

— Я могу идти!

— Ты — можешь. А я не пойду с тобой в связке, пока ты не придешь в себя. Садись, отдыхай. Я пока поищу головастиков, перекусим. Вон та лужа, по-моему, перспективная. Любишь головастиков, а?

Глава 6

СЕМЬ

Борозда, вспаханная ползущим человеком, неровно извиваясь, упрямо вела к востоку. Успокоившись, Кристи приободрилась. В самом деле, если уж полумертвый от голода калека сумел проползти здесь и уцелеть, двое здоровых людей, пусть уставших, но еще далеко не обессиленных, пройдут легко. Жаль, конечно, несчастного, погибнет… но ведь он так и так обречен. До материка ему не доползти ни при каких обстоятельствах, а если небеса все же сжалятся над безумцем, уберут с его пути гиблые топи и прожорливое зверье, если дадут ему сил выползти на берег, то сделают это лишь для того, чтобы там его сожгли лучеметом. А Эрвин… Эрвин прав. Жесткий рациональный подход — только так, по-видимому, можно здесь уцелеть… и рано или поздно дойти, дочавкать, доползти, если придется, до Счастливых островов. Пробиться к тверди через болотные хляби — и жить. Просто жить, не дрожа от страха каждую минуту. И ходить по твердому, и спать на твердом…

Она попыталась представить себе глубину болотной хляби под ногами. Сколько там ее — десять метров трясины? двадцать? сто? К своему удивлению, Кристи не ощутила ужаса. Мысль о холодной вязкой ловушке — под тонким ковром живых и гнилых водорослей сделалась привычной и больше не вгоняла в дрожь. Где-то там, в черной глубине, сидят в засаде гигантские хищные твари, зреют пузыри газа, готовятся к извержению грязевые гейзеры — что ж, ни у кого и не было сомнений, что это болото не совместимо с человеком, все правильно. Жить в нем нельзя, но можно уцелеть какое-то время и успеть дойти до Счастливых островов. Особенно если не быть жалостливой дурой и не испытывать без нужды терпение Эрвина… Он знает, что делает. Что можно принять умом, то можно принять и сердцем.

И чем раньше, тем лучше.

Не успели пройти вдоль борозды и трех километров, как Эрвин вновь распорядился устроить привал. Несмотря на данное себе слово, Кристи не удержалась от недоуменного вопроса:

— Зачем?

— Подождем наших попутчиков. Вон там, в сторонке.

— Какой смысл? Тот человек прополз тут без проблем.

— Вот именно, — сухо ответил Эрвин и вдаваться в более пространные объяснения не пожелал.

Размытое пятно солнца давно собралось в аккуратный оранжево-красный диск, большой, как суповая тарелка. Заметно пригревало. Ночное оцепенение покинуло головастиков; выбравшись из сплетения морских трав, они кишмя кишели в лужах и не так-то легко давали себя поймать. Большие глянцевые черви — возможно, личинки местных змей — пресмыкались на поверхности, временами легко ныряя в зыбун. От мошкары звенело в ушах. Питающиеся ею мелкие крылатые создания поднялись повыше и жировали, попискивая. Одна крупная крылатая тварь сделала несколько сужающихся кругов над присевшими на ящик людьми, заставив Эрвина на всякий случай подобрать шест, но не решилась атаковать, сглотнула на лету мелкого летуна, зловеще квакнула и улетела. Очень далеко на севере один за другим поднялись два хищных языка, покачались и втянулись в болото. Кристи, охнув, хлопнула себя по щеке и продемонстрировала Эрвину раздавленное насекомое.

— Оно меня укусило!

— Это хорошо.

— Не поняла! Больно, между прочим…

— Кто бы сомневался. А хорошо потому, что вообще-то у здешних кровососов иной пищевой ресурс. Не человечий.

— Ну и что?

— Похоже, до Гнилой мели не так далеко, как я думал. Если, конечно, эта букашка не залетела с материка. Но это вряд ли: ветер восточный.

Кристи яростно поскребла ногтями зудящую щеку и охнула. В месте укуса уже успел возникнуть болезненный волдырь.

— На Гнилой мели что, в самом деле много людей?

— Думаю, да. Есть кого кусать.

Кристи передернуло.

— Мы ведь там не останемся, правда?

Эрвин молча кивнул.

— О чем ты думаешь? — спросила Кристи.

— Я не думаю. Я считаю.

— Наши шансы?

— Отстань.

Людей Юста пришлось дожидаться дольше, чем предполагала Кристи. Вероятно, они тоже встретились с ползущим калекой и потеряли время, зато теперь продвигались довольно быстро, держась возле борозды. Как видно, сегодня Лейле дали передохнуть — на этот раз первой шла Кубышечка, без шеста, но все-таки в мокроступах. Юст, как и прежде, держался четвертым.

Эрвин размотал бич, но он не понадобился. Шесть человек прошли мимо, не остановившись для отдыха, не сделав попытки напасть. Проверенная дорога вела их на восток. Никто не сказал ни слова, только Юст одарил Эрвина тяжелым взглядом и сплюнул сквозь зубы.

— Мы пойдем за ними, да? — спросила Кристи.

— Умница, — проворчал Эрвин, сматывая бич. — Все понимаешь.

— Ты боишься идти первым?

— Язычники чувствуют движение болотного ковра. И умеют ползать там, в трясине.

— Так быстро?

— Я не знаю, быстро или нет. И никто не знает. Зато я знаю наверняка, что наш ползун соврал. Безопасных дорог на болоте не бывает. Юст поверил — я нет.

— Зачем ему врать?

— А зачем ему говорить правду? В глубине души он знает, что не выползет из болота. Он измученный калека, а мы пока нет — разве это не повод ненавидеть нас? И потом, разве мы вернемся, чтобы наказать его за обман?

Покачав головой, Кристи принужденно рассмеялась.

— И за что только ты ненавидишь людей…

— За глупость. Хотя живу только благодаря ей. Забавный парадокс.

— А я — за подлость.

— Это то же самое. Подлец — не более чем эгоист, просчитывающий свое будущее лишь на один шаг, а значит, тот же глупец. Мудрый эгоист слывет альтруистом.

— Особенно ты! — не удержалась Кристи.

Эрвин улыбнулся:

— Я не мудрец, а вычислитель… Готова? Пошли.

Они шли и час, и два, и три. Шестеро впереди также не останавливались на отдых. Красное солнце, удобно устроившись в зените, добросовестно жарило, словно собралось иссушить болото. Вонючие испарения заставляли дрожать горизонт. Пот заливал глаза. Болотные насекомые тучами роились вокруг путников, набивались за пазуху, норовили залететь в нос, но ни одно не ужалило. Никакой опасности не наблюдалось ни снизу, ни сверху, ни с боков. После полудня Кристи потребовала от Эрвина признать, что он ошибся в своих расчетах, однако тот отрицательно мотнул головой:

— Гляди в оба.

— А тот… ему что, перебили ногу в драке?

— Может быть.

— Ты в это не веришь, да?

— Я не знаю… Стой!

Сказано было не громко и не веско — Кристи остановил не голос, а рывок натянувшейся веревки.

— Что такое?

— Когда я говорю «стой», это значит именно стой, а не иди, — пробурчал Эрвин, отмахивая от лица мошкару. — Глянь вправо от себя. Да не вдаль, оно от тебя в двух шагах… Видишь? Вон тот грязный пятачок.

— Вижу. — Кристи опасливо отшагнула влево.

— Здесь росла лоза-бичевка. Только что. Не знаю, как называется это растение по-научному, а на местном жаргоне — лоза-бичевка.

— Это на каком местном жаргоне? — прищурилась Кристи.

— На жаргоне прибрежного населения, разумеется, — пояснил Эрвин. — Один раз я сопровождал Сукхадарьяна в его поездке по побережью.

— Ну и что?

— Только то, что у Юста теперь есть бич. Пошли, нечего стоять.

— Обязательно надо было показывать? — зло спросила Кристи. — Словами сказать не мог, да?

— А ты моим словам веришь? — ухмыльнулся Эрвин.

Прошел еще час, и красное солнце начало жечь затылок, а под ноги идущим легли короткие тени. Временами среди плотного сплетения водорослей попадались кочки, поросшие ядовито-зеленым мхом, и даже кусты. Сразу две стайки некрупных животных быстро-быстро пробежали в отдалении и исчезли.

— Они съедобны? — спросила Кристи, провожая их голодными глазами.

— Кажется, да. Но поймать их можно только случайно. Чересчур прыткие.

— Как это случайно?

— Отнять у хищника. Или наткнуться на гнездо. Должны же они где-то выводить свое потомство… Вот что, прибавь-ка ходу. Эти ненормальные прямо бегут.

Люди Юста и в самом деле ушли далеко вперед, и пришлось поднажать, чтобы приблизиться к ним. Километр за километром оставался позади, а борозда, вспаханная проползшим здесь человеком и уже понемногу затягивающаяся, по-прежнему вела на восток. Иногда угадывалась лежка — здесь калека отдыхал или коротал ночь. Ни один хищник не попался на глаза, и болотный ковер казался надежным. Проверенная, безопасная дорога… Идти и идти по ней без остановки, уходить в болото все дальше и дальше, а там и Гнилая мель, где наверняка нет кошмарных донных моллюсков-язычников, где даже живут люди, — но не останавливаться там, а сразу двинуться к Счастливым островам… только бы подольше не кончалась эта надежная дорога…

Так думала Кристи, пока до нее не долетел отчаянный вопль Кубышечки. Было хорошо видно, как люди Юста метнулись в сторону и остановились, пробежав несколько шагов.

— Так я и знал, что это не язычник, — проговорил Эрвин. — Там что-то другое, не пойму что…

Это и вправду оказался не язычник. Над болотным ковром, низко стелясь, покачивалось нечто змееподобное, похожее на покрытую чешуей пожарную кишку, шарило наощупь безглазой гол оной, беззвучно разевало усеянную зубами пасть. Захлебываясь слезами, Кубышечка надрывно кричала и, волоча окровавленную ногу, пыталась отползти. Понемногу это ей удавалось — как удалось обреченному, встретившемуся утром. Не найдя добычи, «пожарная кишка» негромко заскрипела, встопорщила зеленоватые чешуйки, похожие на мелкие листья, отчего стало ясно, что это скорее растение, нежели животное, и, раззявив пасть, поднявшись над болотом во весь рост, замерла, как видно, в намерении принять солнечную ванну. С мощных зубов-пил срывались капельки прозрачной жидкости.

— Ядовитая тварь, — объяснил Эрвин, отвернувшись. — Но, похоже, на человека ее яд не действует. Голень насквозь прокусила — это да.

— Заткнись! — крикнула Кристи и всхлипнула.

— Пожалуйста. Заткнулся.

— Ты все знал заранее!

— Ага. И ты тоже.

Навзрыд, как ребенок, рыдала Кубышечка, размазывая по лицу слезы и грязь. На нее старались не смотреть, но все-таки смотрели украдкой. Ян Обермайер, по прозвищу Скелет, беззвучно шептал, прося о чем-то Господа Вездесущего. Во взглядах, бросаемых на Эрвина, читалась неприкрытая ненависть проигравших к выигравшему.

— Ты за это заплатишь, — с угрозой пообещал Юст.

— За твою глупость заплатят они. — Эрвин небрежно кивнул на его спутников.

— Тебе конец, умник! Ты труп, запомни!

Эрвин не ответил, но снял с плеча бич. Опомнившаяся Кристи судорожно ухватилась за рукоятку ножа.

Широко размахнувшись, едва не задев Джоба, Юст стеганул бичом.

Со второго удара «пожарную кишку» перебило надвое, отсеченная часть принялась бешено извиваться, кусая водоросли, брызгая зеленой пеной; обрубок втянулся в зыбун.

Никто не напал на Эрвина и Кристи, когда они обходили людей Юста по широкой дуге, хоть Лейла скрипела зубами от ярости, а на грязном страшном лице Юста катались желваки.

Борозды впереди больше не было — встреченный утром человек дошел до этого места и, брошенный товарищами, начал отсюда свой путь ползком в никуда.

Не успели отойти на полсотни шагов, как Эрвин объявил, что пойдет первым. На один миг болезненная гримаса Кристи сменилась удивлением.

— Ты — первым? Что-то новенькое.

— Кусачая тварь — растение. Многие растения растут группами. Ты не умеешь драться бичом, а у меня какой-никакой опыт, понятно?

— Понятно.

— И будь добра, не заставляй меня всякий раз объяснять тебе то, что я делаю!

— Извини…

То ли хищное растение росло и поджидало добычу в одиночестве, то ли выбранный Эрвином путь оказался удачным, но повторных атак не последовало, и бич остался без работы. Кристи снова начала всхлипывать.

— В чем дело?

— Она улететь отсюда хотела…

— По-моему, ты тоже не отказалась бы. А я даже попытался. В чем разница?

— В том, что искалечена она, а не ты. Ты подумал о том, что с ней будет?

— Отберут у нее мокроступы и пойдут дальше. Ей мокроступы уже ни к чему. А нож у нее давно забрали, что досадно. Нам бы пригодился третий нож — пику бы сделали. Полезная вещь. Пожалуй, за нож я бы даже рискнул схватиться с Юстом на бичах.

— Ты всех их подставил!

— А ты бы хотела, чтобы они нас?

— Она на твоей совести!

— Вовсе нет. Она подвернулась под руку во время переворота, и здесь никто не виноват, даже судья. Случайность. А другая случайность состоит в том, что она не утонула в трясине в первый же день. Признаюсь, не ожидал… Оглянись назад: та компания идет за нами?

— Идет.

— Значит, не стали добивать. Милостивцы!.. Вот что, давай-ка иди вперед, опасное место мы, кажется, прошли.

Отчаянные крики Кубышечки мало-помалу затихали вдали, и наконец перестали быть слышны. Размеренно чавкали мокроступы. Шурша, полз ящик. Огромное красное солнце клонилось к закату. Казалось, оно оглушительно зашипит, коснувшись болота.

— Ха! — сказал вдруг Эрвин. — Я нашел решение.

Кристи оглянулась — ее спутник улыбался и был, по-видимому, чрезвычайно доволен собой.

— Какое решение?

— Численное, конечно. Не общее. Решение задачи трех тел с массами один, три и пять. Я нашел начальные условия, при которых из системы выбрасывается самое массивное тело.

Кристи смолчала.

* * *

Этой ночью они почти не разговаривали и не сидели в обнимку — ночь выдалась теплой. При свете трех лун сумели даже поохотиться на головастиков, в изобилии шнырявших в мелких лужах, и кое-как заглушили голод. Спали по очереди: трехлунной ночью далеко видно, заметят люди Юста, что сон сморил обоих, — нападения не избежать. И кто знает, не шастают ли по болоту негуманоидные хищники? Не все же они сидят в засаде, ожидая, когда колыхнется под дичью болотный ковер. Помимо язычников и зубастых растений могут быть и иные плотояды: бегающие, ползающие, летающие…

Кристи дежурила вторую половину ночи, и ей все казалось, что она слышит далекий, безнадежный плач брошенной на болоте Кубышечки. Конечно, только казалось, и она понимала это, но не раз вскакивала с ящика и прислушивалась.

Ночь не принесла беды. Утром компания Юста попыталась было нагло пристроиться сзади чуть ли не след в след, но отстала, едва Эрвин демонстративно свернул в сторону заведомой трясины. После нескольких хитрых маневров пошли как раньше: двумя параллельными связками, с той разницей, что более длинная укоротилась на одного человека и находилась не справа, а слева. Впереди ее на этот раз вышагивал Джоб. Как видно, Юст, по-прежнему идущий в середине связки, решил поберечь доказавшую свою живучесть Лейлу.

— Пахан, пахан, а политик, — фыркнул Эрвин, кивнув влево, и тут же, ругнувшись, хлопнул на щеке кусачее насекомое. — Справедливость, мол, и очередность. Соображает, что близко Гнилая мель.

— И что?

— Перед Гнилой мелью ему обиженных и озлобленных не надо.

— Ты просто не слышал, — возразила Кристи. — Он с этой девкой полночи возился, сопел на все болото. Надо думать, понравилось.

— И поэтому решил ее поберечь? — насмешливо отозвался Эрвин.

— Зря так думаешь. Одно другому не помеха.

Утро еще не перетекло в день, когда горизонт на юго-востоке покрылся неровной корочкой. Кристи невольно ускорила шаги.

— Это… лес? Там остров?

— Не знаю, — голос Эрвина выдавал недоумение. — Может быть, дальнее щупальце Гнилой мели. Подойдем поближе — увидим.

Прошел час, и корочка, переместившись по правую руку, действительно превратилась в рощу, но стало также ясно, что это еще не Гнилая мель. Округлый заболоченный островок приютил на себе сотни низкорослых деревцев и непролазные заросли кустарника. Над весело зеленеющим подростом корявыми свечками торчали мертвые сухие стволы задушенных болотом деревьев постарше. Многие накренились, но еще держались, и после смерти продолжая цепляться за неверную почву подгнившими корнями.

— Свернем? — предложила Кристи.

— Нет. Лишний крюк.

Кристи вздохнула.

— Жаль, вчера не дошли до этого места. Костер бы развели, высушились, погрелись…

— Ты разве замерзла?

— Я устала. А там хорошее место для отдыха. А то и для дневки.

Эрвин колебался, скреб пальцами щетинистый подбородок. Кристи оглянулась с надеждой:

— Может, все-таки свернем, а? Хорошее место.

— Даже очень. Первое приличное место из всех мест, какие мы видели. Это-то и плохо. Не нравятся мне приличные места в Саргассовом болоте. Пари держу, что оно занято.

— Кем? Людьми?

— Если не хуже. Перетерпим. Давай-ка вперед помалу. Не нашумим, так, может, и проскочим.

Не проскочили. В одно мгновение лесной подрост взбурлил, подобно кипящей воде, и воздух над рощей почернел. Донесся шум, как от налетевшего шквала. Уже знакомые черные крылатые твари на сей раз всерьез заинтересовались людьми. Их были тысячи, тысячи, тысячи… Гигантская стая затмила солнце, выбирая момент для атаки на двуногую пищу, осмелившуюся прогуливаться возле ее гнездовий. Как дождь, заморосил помет.

— Спина к спине! — крикнул Эрвин. — Маши шестом во всю дурь! Отступаем к этим… — Он не договорил, к кому, но Кристи поняла. Семь шестов лучше двух.

Потом командовать стало некогда. Атаки шли волнами, одна за другой. Хриплый ор повис над головами. Сбитые наземь твари корчились, злобно разевая пасти, угрожающе выставляя вперед бритвенно-режущие кромки крыльев. От шестов летели щепки. Одну тварь, вильнувшую вбок от шеста, немедленно рассекло пополам точно такой же тварью. Шесты вносили неразбериху в волны штурмующих, и только это позволило двум изгнанникам добраться до другой кучки осажденных и всемером составить единый оборонительный круг.

Позднее даже Эрвин со своим чутьем времени не мог сказать, сколько продолжалось сражение: пять минут или час? Он помнил лишь то, что под конец руки онемели и уже с трудом управлялись с шестом. Ни одна боеспособная тварь не прорвалась в оборонительный круг, но то и дело валились подбитые и, уже издыхая, кусали, кромсали, царапались, пока их не втаптывали в хлябь мокроступами. Одна вцепилась зубами Эрвину в шею, и он сумел стряхнуть ее под ноги только вместе с клочком кожи и мяса. Никто не заметил перелома, когда волны атакующих тварей стали пожиже и набегали уже не так часто. Затем как-то вдруг выяснилось, что черная туча над головами расточилась по всему окоему, твари нападают поодиночке и все реже, а еще несколько минут спустя семеро окровавленных, столпившихся на угрожающе прогнувшемся зыбуне людей, поняли, что на сей раз смерть прошла стороной и можно подсчитать потери.

Никто, даже Юст не избежал ран. И хотя раны в большинстве были мелкие, поверхностные, кровь хлестала так, словно всю жизнь мечтала выбраться на свежий воздух. Кристи отделалась резаной раной предплечья, не считая царапин. Джоб сосал половинку отрубленного мизинца. Лейла замывала водой из лужи рассеченное ухо. У всех от тюремной одежды остались окровавленные, перемазанные пометом лохмотья. Режущие кромки черных тварей рассекли веревку в десятке мест. У Валентина, пострадавшего меньше других, уполовинило шест.

— Сволочи, — густым басом пробубнил Ян Обермайер, по примеру Лейлы промывая рану на колене соленой болотной водичкой. — Могли бы, по крайней мере, кинуть в ящик аптечку.

— Так было угодно Господу Вездесущему, — зло отбрил Джоб, на секунду вынув изо рта кровоточащий обрубок пальца.

Никто его не поддержал, и тема неожиданного богоборчества проповедника развития не получила.

— Уходим? — шепнула Кристи.

Эрвин отрицательно мотнул головой и поморщился от боли. Небольшую, но обильно кровоточащую рану на шее он зажимал ладонью.

— Сейчас они опомнятся…

— Я знаю.

Юст получил многочисленные, но неглубокие ранки и, казалось, не обращал на них внимания. Нарочито не спеша, хлюпая мокроступами, он вразвалочку подошел к ящику и, усевшись верхом, демонстративно поерзал седалищем, устраиваясь поудобнее. Поигрывая бичом, вожак не скрывал глумливого удовлетворения. Как ни странно, настроен он был, по-видимому, благодушно.

— Что, умники, раздумали спасаться вдвоем? Прибежали под крылышко?

Кристи молчала. Эрвин через силу кивнул.

— Ты был прав… Полярный Волк. Прав с самого начала.

— Хочешь присоединиться, а?

Новый кивок. Ленивый замах, свист бича — и испачканный пометом клок волос соскользнул с головы Эрвина и упал к ногам.

— С тобой беседуют, обосранный. Невежливо молчать.

— Всемером… легче, — выдавил Эрвин.

— Умница! — похвалил Юст. — А куда нам теперь идти, не подскажешь? Что-то я компасу не верю.

— Туда. — Эрвин покорно указал на восток.

— Уверен? — Юст широко ухмыльнулся. — Вот и покажи нам дорогу вместе со своей девкой. А мы уж за вами как-нибудь… мы не гордые. А если не согласен — не держим.

— Согласен. — Эрвин наклонил голову. — Я пойду первым.

Низенький пухлый Валентин скользнул по нему внимательным взглядом и смолчал. Зато торжествующе захохотала Лейла, и хриплый смех отогнал последнюю крылатую тварь, кружащуюся над людьми.

Глава 7

ГНИЛАЯ МЕЛЬ

— Может, скажешь, для чего тебе это нужно? — вызывающе спросила Кристи, едва тронулись в путь и расстояние, отделившее ее и Эрвина от остальных, внушило уверенность, что ее голос не будет услышан Юстом. — Или ты просто струсил?

— Нет, соскучился. — И Эрвин подмигнул. — В компании веселее.

— А может, тебе нравится роль миноискателя?

— Может, и нравится. Должны же язычники чем-то питаться.

Вымученно улыбнувшись, Кристи покачала головой.

— Я тебя совсем не понимаю.

— И не надо, — хмыкнул Эрвин. — Поверь, так будет лучше.

— Просчитал оптимальный вариант, что ли? А меня ты спросил?

— Нет. А разве надо спрашивать? Я же сказал: доверься мне. Как по-твоему: почему Юст не потребовал наше оружие? Все будет хорошо, вот увидишь.

— Ты правда пойдешь первым? — недоверчиво спросила Кристи.

— Ага.

— Тебе решать. Я, конечно, не напрашиваюсь… Но вспомни, что ты сам мне говорил.

— Я помню. Устану — сменишь. Пока расслабься.

За день одолели всего ничего. Мало того, что потеряли время, перевязывая раны обрывками одежды, мало того, что потеря крови ослабила людей, а Ян Обермайер охромел и ковылял через силу, так еще дорога вконец испортилась. Не успел остров крылатых тварей отодвинуться к горизонту, как стало ясно, что никакая пуповина не связывает его с Гнилой мелью. Напротив, по всем признакам глубина болота здесь увеличилась, и зыбун казался не столь надежным. Появились обширные участки топей и открытые полыньи затхлой воды. В иных шумно булькали пузыри болотного газа.

Металлический ящик теперь волочился на веревке следом за Кристи и дважды пригодился всем семерым, когда полыньи смыкались, закрывая путь на восток. Тогда искали пролив поуже и поодиночке переправлялись в ящике, как в пароме. Оба раза Эрвин переправлялся первым под глумливые понукания Юста и завозил конец веревки на тот берег, с величайшей осторожностью загребая шестом, пробуя собой неизведанную пучину под тонким металлическим дном. Во второй раз что-то огромное всплыло к поверхности неподалеку от ящика, но не вынырнуло и не напало, зато ящик закружился в водовороте, когда ОНО вновь ушло в глубину.

И все же к вечеру опасная зона была пройдена, под ногами зачавкал обыкновенный зыбун. Проклятый лесистый остров, все еще ясно различимый на западе, иззубрил снизу багряный полукруг заходящего солнца. Все выбились из сил, зато далеко на востоке смутно обозначилась темная полоска, и Юст, взобравшись на ящик, долго вглядывался в горизонт, после чего объявил, что это и есть Гнилая мель.

Еще вчера это известие приободрило бы каждого — сегодня оно не произвело должного впечатления. Никто не пошел собирать головастиков, сил у людей едва хватило на то, чтобы нагрести под себя сырых водорослей и провалиться в сон, как в омут. Юст пинками расталкивал спящих.

— Первую половину ночи дежуришь ты, — сказал он Эрвину, — и ты, — палец ткнулся в Валентина. — Вторую — ты и ты, — указал он на Джоба и Кристи. — Попробуйте мне заснуть. Кто не понял?

— Я понял, Волк, — торопливо отозвался Эрвин. — Не сомневайся, все сделаем как надо.

Кристи отвернулась. Саднила рука под уродливой повязкой, и ныла, жалуясь на усталость, каждая мышца. Пришлось стиснуть зубы, чтобы не разреветься в голос от боли и обиды. Она ошиблась, ошиблась в выборе! Тот, кто казался ей надежным спутником, пусть не героем, но все же мужчиной, защитником, сдал ее обыкновенному бандиту, не авторитету даже, а просто самозванцу… Неужели и вправду вычислил шансы выжить — свои шансы! — и совершил гнусность, выгадывая лишний процент? Вряд ли. Скорее всего, он с самого начала морочил ей голову байками о несуществующем советнике-вычислителе поверженного президента этой гнусной планеты и идиотской задаче трех тел… Трус и болтун, вырядившийся циничным рационалистом! Безголовый и безвольный моллюск! Какой же надо быть дурой, чтобы сразу не распознать его, чтобы увидеть твердь там, где ничего нет, кроме хляби…

Смрадно, тяжело дышала трясина, и волнами колыхался зыбун. Нападали змеи — десятки, сотни проворных гибких тварей, глянцево блестящих в свете многих лун. Язычник высовывал свое лиловое щупальце, хватал луны по одной и утаскивал в топь. Мириады летающих тварей с крыльями, подобными бритве, атаковали стебли хищных растений, извивающихся и клацающих зубами. Кристи хотела бежать, но мокроступы намертво вросли в болотный ковер, пустили упругие ветвистые корни, и не хватало сил нагнуться, чтобы перерезать ремешки. Одна срезанная зубастая «голова», разбрызгивая зеленый сок, упала на нее сверху, впилась в раненую руку и стала поедать живое мясо, причмокивая, давясь и захлебываясь.

Кристи закричала и выплыла из трясины сна. Эрвин тряс ее за плечо. Она села рывком, потревожила руку и от боли проснулась окончательно. Ну конечно! Пришел черед ей сторожить.

— Уже середина ночи? — сердито спросила она и, взглянув на небо, поняла, что ночь уже далеко зашла за половину и вот-вот зарозовеет восток. Невдалеке, сидя на ящике, мирно дремал Джоб. Валентин давно спал и стонал во сне.

— Прости, — сипло выговорил Эрвин, и Кристи поняла, что он держится из последних сил. — Не хотел тебя будить, но… Словом, мне надо поспать хотя бы пару часов, иначе днем я не буду ни на что годен. А день обещает быть незаурядным.

— Конечно. — Кристи с усилием покинула лежку. — Устраивайся тут.

— Возьми бич. Тут вроде безопасно, но… сама понимаешь. Увидишь змею — бей, но осторожно, иначе отхватишь себе что-нибудь.

Эрвин свалился кулем на примятую кучу водорослей, благодарно пробормотал: «Нагрела место», — и минуту спустя уже блаженно похрапывал, ни о чем не заботясь, словно буквально только что закончил труд титанического объема и неизмеримой сложности. Кристи даже показалось, что он улыбается во сне.

Она толкнула Джоба — тот недовольно забормотал и попытался вновь уснуть. После шлепка по щеке он поднял голову и проныл:

— Не сплю я, не сплю, отстань…

— Вижу, как ты не спишь, — отрезала Кристи. — А ну, встань!

— Чего еще? — недовольно пробубнил клерк. — Сказал же: не сплю.

— Тихо!

— Что? — Сон с Джоба слетел в одно мгновение.

— Кто-то ходит…

— Где?

— Не вижу.

Джоб долго прислушивался.

— Никого нет, — сказал он недовольно. — Показалось.

— Тш-ш-ш!.. Нет, не показалось. Кто-то был только что. Вот… Чувствуешь, опять?

— Что опять? — Джоб перешел на шепот.

— Зыбун колышится. Но теперь слабее.

— Ничего не чувствую.

— Это не под нами. Кто-то ходит вокруг…

— Кто тут может ходить? — забубнил Джоб. — Эти твари либо ползают, либо летают.

Кристи изо всех сил сжала руку Джоба и, наверное, потревожила обрубок мизинца, потому что Джоб коротко взвыл не своим голосом, выдернул руку и зашипел сквозь зубы, как прохудившийся шланг.

— Тише ты, — шикнула она. — Вот, опять… Неужели не чувствуешь?

— Еще как чувствую, — со злобой объявил Джоб в полный голос.

— Тебе бы так почувствовать! Иди спи. Истеричек мне тут не хватало! С видениями!

Кристи не могла сказать, показалось ли ей или обострившийся слух в самом деле уловил чуть слышное чавканье мокроступов, удаляющееся прочь.

До утра ничего не случилось. Она еще дважды пыталась растолкать клюющего носом Джоба, но тот лишь ругался и ныл, прежде чем вновь уснуть верхом на ящике. Угроза разбудить Юста, чтобы навел порядок, подействовала ненадолго, и в конце концов Кристи оставила попытки. К ней самой сон не шел, а в лунную ночь одного часового вполне достаточно.

Рассвет наступил даже раньше, чем она предполагала. Красное распаренное солнце еще не успело выглянуть из-за горизонта, как стало ясно, кто бродил ночью возле спящих. Две вертикальные черточки вдали, с первого взгляда вроде бы замершие на одном месте, а на самом деле быстро уходящие к Гнилой мели, могли быть только людьми и никем иным.

* * *

Ночной визит незнакомцев встревожил всех, даже Юст казался обеспокоенным и не вполне уверенным в себе.

— Перейдем Гнилую мель ночью, до вечера будем отдыхать, — объявил он и, поколебавшись, добавил без угрозы: — Кто не согласен, пусть скажет.

День занимался ясный, не обещая ни волглой мороси, ни непроглядного тумана. Видимость — как назло — от горизонта до горизонта.

— Через Гнилую мель только ночью, — подобострастно, как показалось Кристи, поддержал Эрвин. — Проскочим, если не нашумим. И лучше обойтись без фонариков. Лун не будет, зато большой прилив обеспечен, и, думаю, мель затопит. Надеюсь, местным будет не до нас.

Юст посмотрел на него с подозрением.

— Насчет прилива и лун — точно?

— Я подсчитал.

— Гляди, умник, не ошибись… Ну-ка все осмотрелись! Ни у кого ничего не пропало?

Не пропало ни одной вещи — как видно, ночные гости испугались голосов дежурных и не решились приблизиться, — но все понимали главное: новых встреч с обитателями Гнилой мели, скорее всего, не избежать — и готовились к худшему. С утра никуда не тронулись. Юст обрезал облохматившийся конец веревки, велел расплести ее и привязать ножи к шестам. Долго рыскали по болоту вокруг лагеря в надежде найти лозу-бичевку, но тщетно. Почти не нашлось и головастиков — не иначе, на них был изрядный спрос далеко вокруг Гнилой мели. Знакомых хищников не попадалось, а незнакомого либо не увидишь, либо не поймешь, что это хищник, пока он тебя не схватит. Но и незнакомых любителей человечьей плоти не встретилось, кроме жгучей Мошкары, ожившей с рассветом. Эрвин первым вымазал лицо грязью и подставил солнцу, чтобы быстрее затвердела защитная корка. Очень скоро его примеру последовали и остальные.

Пищу не делили. Кто замечал головастика, тот, дрожа от голода и возбуждения, не мог успокоиться, пока ему не удавалось схватить его и отправить в рот, и был безутешен, если головастик успевал ушмыгнуть в зыбун. Ян Обермайер, чья благообразная седая грива давно уже превратились в грязный ком, а колено за ночь распухло до того, что пришлось дополнительно надрезать штанину, попробовал жевать соплодия водорослей, но сейчас же выплюнул их с отвращением и долго отплевывался, мыча и мотая головой.

Он так ничего и не нашел, если не считать нескольких крошечных слизнеобразных созданий, прицепившихся снизу к ленточным водорослям, слишком ничтожных, чтобы тратить силы на их поиски. Проповедник явно это понимал. Никто не знал, могли ли они вообще служить пищей, но, по-видимому, яда в них не содержалось.

Полоска Гнилой мели, растаявшая было в лучах восходящего светила, теперь отчетливо различалась на горизонте. Две спешащие к ней далекие фигуры давно исчезли. Ни вблизи, ни вдали ничто не выдавало чужого присутствия.

— Чего им сюда хлюпать? — мрачно озвучил Валентин. — Разведали, сколько нас, теперь ждут. Мимо Гнилой мели не промахнешься.

Никто ему не ответил — глупо отрицать очевидное. Сколь бы недалек умом ни был человек, пять суток в Саргассовом болоте собьют доверчивость с кого угодно. Люди Гнилой мели… можно себе представить, каковы они!

Кристи не пыталась обмануть себя. Людей много, раз они основательно подъели головастиков чуть ли не на полдня пути вокруг своего обиталища! Вероятно, вечно голодные и опасные двуногие крысы… Опаснее любого болотного зверя. Расчетливее Эрвина. Цепче Лейлы. Коварнее Юста.

До полудня отдыхали, набираясь сил перед ночным рывком. Спали, разморившись под лучами солнца, искали головастиков, цедили и пили солоноватую грязь, отходили опорожниться и снова спали, пока Обермайер не поднял тревогу, первым заметив медленное колыхание зыбуна. Кто-то большой и грузный нетерпеливо пропихивал громоздкое тело сквозь гиблую торфяную взвесь под зыбуном, торопясь добраться до беспечных существ, осмелившихся топтаться в его владениях. В ста шагах от бивака он ощутил под собою дно, отчего водорослевый ковер над чудовищем вздулся пологим бугром. Бугор рос, приближался.

Был ли это язычник или иная, еще незнакомая тварь, никто не собирался выяснять.

Теперь первую связку возглавлял Валентин — так распорядился Юст. Эрвина он поставил вторым, за ним Кристи. Сам встал во второй связке между Лейлой и Джобом, которому выпало послужить буксиром для Обермайера — тот плелся последним, сильно припадая на больную ногу.

Кристи заметила, что Эрвин держит голову несколько набок.

— Как твоя шея, болит? — не выдержала она.

Эрвин с усилием повернул голову. Кристи показалось, что, не будь его лицо скрыто под коркой грязи, оно все равно оказалось бы черным.

— Кусаная рана. Я бы предпочел резаную. Наверно, в слюне той твари была какая-то гадость…

— Я могу взять твой рюкзачок.

— Не нужно. Ты и без того тянешь ящик.

Чем яснее вырисовывалась темная полоса на горизонте, тем легче становилось идти. Никто больше не проваливался, хотя жижа по-прежнему охотно выдавливалась из-под мокроступов. Ленточных водорослей стало меньше, появился мох. Кое-где укоренились чахлые корявые кусты. Болото словно вывернулось наизнанку, явив иную свою сторону — надежную и по сравнению с оставшимися, за спиной хлябями почти приветливую.

Солнце еще висело высоко, когда полоса на горизонте расширилась и придвинулась. Отсюда уже можно было разглядеть сплошные заросли кустов, обрамляющих Гнилую мель, а может быть, и покрывающих ее целиком. Здесь и остановились, чтобы дождаться темноты. Юст проткнул шестом пружинящий субстрат под ногами и, вогнав в него шест едва ли не на всю длину, нащупал дно. Пожалуй, нападения язычника здесь можно было не опасаться.

Люди не показывались.

— За нами наблюдают, да? — шепнула Кристи Эрвину, улучив момент.

Тот кивнул:

— Наверняка. Ты устала?

— Немного. Больше есть хочется. Язычника бы съела, двустворчатый он там или нет. Вместе со створками.

— На, держи.

Эрвин разжал грязный кулак — на ладони оказались три некрупных головастика, неподвижных и помятых. Два черных, глянцевых, и один пятнистый. Когда Эрвин успел их поймать, как сумел припрятать и чего ему стоило отказаться от них самому, осталось неизвестным.

Кристи непроизвольно сглотнула.

— Это… для меня? — Ее голос дрогнул.

Эрвин кивнул. На добытую пищу он старался не смотреть.

Не в силах отвести взгляд от ладони Эрвина, Кристи замотала головой.

— Я не могу их взять…

— Мне силой тебя кормить? — В голосе Эрвина прозвучала злость.

— Ешь быстрее, пока никто не видит.

Этот последний толчок разрушил хлипкую запруду гордости. В одну секунду от трех пропахших мужским потом жалких созданий не осталось и следа.

— Спасибо…

— После будешь благодарить, на Счастливых островах, — проворчал Эрвин. — А пока считай, что я это сделал из эгоизма. Сегодня ночью… придется поработать. Всем, даже Юсту. И тебе тоже. Так что шататься от голода погоди пока.

— А потом? — спросила Кристи.

— Что потом?

— Ты пресмыкался перед Юстом только для того, чтобы вместе перейти Гнилую мель? Потом мы уйдем от него, да?

Эрвин пожал плечами.

— Там посмотрим.

* * *

Треск ломаемых кустов — и луч фонарика выхватил из темноты коренастую человеческую фигуру. Над кустами возникли головы и плечи еще нескольких.

Даже многих.

В единый миг надежда обмануть карауливших рассыпалась в труху. Напрасно сделали обманный зигзаг, до захода последней из лун двигаясь к Гнилой мели наискось на север и уже при свете одних только звезд резко повернув к югу.

Начинался прилив. Зыбун медленно поднимался вместе с кустами. Влажный мох под ногами превращался в зыбучее месиво.

Веревка ослабла — Валентин подался назад. Юст выругался и сплюнул.

Выступивший вперед человек был одет в лохмотья, но все-таки не гол, чего нельзя было сказать о его спутниках. Но спутанные бороды у всех одинаково спускались на грудь, и корка засохшей грязи одинаково покрывала лица.

— Меня зовут Крюк. Просто Крюк, понятно? Я тут главный.

— Рад познакомиться, — оскалился Юст. — Ты там главный, а я тут.

— За право ступить на мою землю вы отдадите мне одну женщину, пять крепких ножей и всю веревку, — продолжал Крюк, не обращая внимания. — Ваше право жить среди нас обойдется вам еще в два ножа, два топора, семь шестов и этот ящик. Наконец, за то, что вы пытались обмануть нас и увильнуть от пошлины, вы заплатите штраф: отдадите обеих женщин, все оружие, всю одежду и все ваши вещи, кроме мисок. Миски оставьте себе.

— Ха! — бешено крикнул Юст.

— Мы не собираемся у вас оставаться, — высоким и как бы жалующимся голосом встрял Джоб. — Сами живите на Гнилой мели! Мы пойдем к Счастливым островам.

Крюк засмеялся. Загоготали, заухали, заперхали его подручные.

— Туда многие уходили, а вернулись только те, кто видел, как подыхали их дружки, — объяснил он, отсмеявшись. — Кто хочет жить, живет здесь. Мы никого не гоним и никого не держим, кроме баб. Надоело жить — иди хоть на материк, хоть к Счастливым островам.

— Это без снаряжения-то? — крикнула Лейла.

Вопрос позабавил аборигенов — в кустах снова заухали. Кто-то залился было радостным смехом с привизгом, но сейчас же подавился хриплым кашлем.

— Конечно без, — снисходительно усмехнулся Крюк под одобрительное хрюканье подпевал. — Зачем добру пропадать вместе с вами? К тебе, девка, это, кстати, не относится.

— Бери баб и дай пройти нам, — угрюмо высказался Юст.

— Нет! — Кристи дернулась и натянула веревку. Лейла зашипела на вдохе.

И снова — хрюканье в кустах.

— Не торгуйся, малыш. — Крюк картинно погрозил пальцем. — Ты знаешь цену.

Не прячься Юст в кромешной темноте — и тогда было бы ясно: он колеблется.

— Нам надо посовещаться и решить.

— Здесь решаешь не ты.

По знаку главаря вновь затрещали кусты — выломившись из зарослей, аборигены Гнилой мели споро и привычно брали новоприбывших в кольцо. Их было десятка полтора. Только один из них приволок с собой самодельную пику из шеста и ножа — прочие поигрывали бичами.

— Режь веревки! — неожиданно и дико закричал Эрвин. — Ничего не бросать! Сдвинься теснее!

Валентин едва устоял на ногах, а фонарик из его руки был выхвачен. Эрвин коротко хакнул. Крюк заморгал, ослепленный конусом света, попытался заслонить глаза рукой, отшатнулся назад и с хрипом схватился за шест, ударивший его в грудь и почему-то не отскочивший. По мере того как шест опускался под собственной тяжестью, а Крюк медленно заваливался навзничь, пятнадцать сантиметров стали, вошедшие ему в подреберье, описывали дугу, расширяя и без того смертельную рану.

Мощного рывка, на который, видимо, рассчитывал Эрвин, надеясь успеть подобрать брошенное с десяти шагов оружие, не получилось: разгонный толчок вогнал ногу вместе с мокроступом по колено в зыбун. Зато опомнился Юст. Его бич свистнул едва ли не раньше бичей грабителей. В непроглядной тьме кто-то взвыл дурным голосом. С рыком, похожим на рев действующего гейзера, Юст прыгнул вперед, заняв подобающее вожаку место на острие прорыва.

Грабители попятились. Нет, они не отказались от лакомой добычи, но поножовщина их ничуть не привлекала. Два-три удачных удара бичом издали — и делай с жертвой что угодно, она уже не поднимется. А поднимется, так все равно истечет кровью и далеко не уйдет.

Бичами они владели умело. Скуляще взвыл Валентин. Фонарик выпал из руки Эрвина, рвущего ногу из цепкой трясины, и упал в грязь. Вскрикнул Обермайер.

— В кусты-ы-ы! — стонал Эрвин, получивший режущий удар бичом, и сам хлестал в ответ, рискуя задеть своих.

Вопли, стоны, хриплый ор… Свист бичей. Длинный поросячий визг. Выброшенная наугад пика входит в мягкое, ударивший бьет еще раз, не понимая, что орудует уже не пикой, а половинкой шеста, вторая же половинка с примотанным ножом, сбритая ударом бича, осталась неведомо где.

Наступая друг другу на пятки, сослепу ввалились в непролазь зарослей, колыхающихся вместе с зыбуном, но успели, успели продраться, проломиться сквозь самую гущу живым, терзаемым корявыми ветвями тараном и не дали снова замкнуть себя в кольцо.

Словно спина исполинского дышащего животного, ворочалась под двадцатью парами ног переплетенная корнями полутвердь-полухлябь, оторванная приливом от каменного дна. Трещали кусты, хрипели и дрались люди. Кристи вскользь ожгло бичом, и сейчас же кто-то голый, грязный, невыносимо зловонный налетел на нее из темноты, попытался сбить с ног…

Закричав, она оттолкнула его и сама удивилась, когда нападавший, потеряв равновесие, шлепнулся в грязь и очень некстати для себя задергался, зашелся хриплым кашлем. Вскрикнув еще громче и страшнее, Кристи пырнула его острым обломком шеста, стараясь попасть в живот, и попала. Исступленная радость убийства заставила ее ударить еще раз и еще, пока укол чьей-то уцелевшей пики не заставил дергающееся тело скорчиться и замереть. Тогда она увидела, что драться больше не с кем.

Хлестал бичом Эрвин, добивая кого-то визжащего. Юст исступленно крушил кусты топором, и в кустах вопили, пытаясь отползти. Сопящий Ян Обермайер с миссионерским усердием втаптывал в грязь чье-то бьющееся, пускающее пузыри тело, и хромота не была ему помехой.

Уцелевшие грабители вовсе не хотели умирать. Они вечно цеплялись за жизнь, называли жизнью собственное гниение на относительно безопасном участке посреди Саргассова болота и тысячу раз были готовы купить такую жизнь ценой чужой жизни. Десятки раз им удавалось обирать новоприбывших до нитки, и это было хорошо, потому что увеличивало шансы прожить подольше, может быть, лишний год или два. Иногда они встречали отпор, и это было плохо, потому что уменьшались шансы на выживание. Тогда лучше было отступить и дождаться более удобного момента. А может быть — такое тоже случалось, — признать вожака пришельцев своим новым вожаком.

— Хватит! — рыдающе воскликнула Кристи. — Да хватит же!

В корявых зарослях завопили особенно пронзительно и смолкли. Тяжело дыша, из кустов выдрался Юст.

— Бегом! — выдохнул он. — Кто отстанет — пожалеет!

Когда бежать стало невмоготу, задыхаясь, повалились друг на друга. До восточного края Гнилой мели было еще далеко, но каждый был готов кричать от радости и кричал бы, если бы воздух, со свистом врывающийся в легкие, не причинял такой боли, если бы не плыли перед глазами круги — багровые и зеленые…

И если бы каждый не был уверен: первое нападение не станет последним.

— Все здесь? — скорее простонал, нежели прорычал Юст.

Все были здесь, даже хромой Обермайер. Все, кроме Лейлы. Из оружия удалось сохранить один бич, один топорик, две пики и острый обломок шеста Кристи. Что было совсем удивительно, уцелел даже помятый ящик, влекомый на буксире по кустам и кочкам.

Не было только Лейлы. Когда она исчезла — в чаду боя или позже, во время бегства — не мог сказать никто.

Глава 8

ШЕСТЬ ПЛЮС ОДИН

— А ты, оказывается, герой, — хрипло выдохнула Кристи.

Эрвин тоже не мог отдышаться и поминутно сплевывал.

— Приходится… Я боялся… что Юст попытается… прорваться назад в болото. И поискать счастья в другом месте. Так… ох… так, наверно, другие и делали. Заметила, как Крюк удивился?

— Заметила, как он умер.

— Да, но удивиться он все-таки успел…

— Может быть… Самое главное, что он покойник, а мы прорвались.

Эрвин помотал головой, и от этого движения на лицо Кристи упала капля то ли крови, то ли жидкой грязи.

— Ты думаешь, его некому заменить? И считаешь, что на Гнилой мели только один пахан?

— Она слишком велика для этого?

— Да. Не разговаривай, дыши… Сейчас опять рванем. Чем быстрее проскочим мель, тем живее будем, это даже Юст понимает…

До восхода первой луны успели отмахать километров пять, ориентируясь по звездам. Должно быть, в сухой сезон на Гнилой мели не везде хлюпало под ногами, но большой прилив превратил ее в сплошное месиво грязи. Продирались вслепую, напролом, то и дело застревая в кустах, проваливаясь в неожиданные ямы, хрипя и ругаясь. Не раз и не два Кристи казалось, что кто-то осторожно и ловко движется параллельно, ни на минуту не упуская из виду крохотный отряд и оставаясь невидимым сам. Она точно не знала, так ли это было на самом деле.

За час до рассвета все почувствовали, что идти стало легче. Прилив пошел на спад, а в небо выползла вторая луна. Кусты здесь росли не так густо, что давало надежду избежать внезапного нападения. И все же люди не останавливались, даже Обермайер не заикался о привале и ковылял из последних сил.

А потом в миазмы Гнилой мели вплелся иной, полузабытый запах, и среди кустов мелькнул дрожащий огонек.

— Костер… — сипло выдохнул Валентин и всхлипнул.

Это действительно был костер, и три голых человекоподобных существа сидели вокруг него на корточках. При первом треске ломаемых кустов они вскочили, дико озираясь, и одно из них схватило бич.

— Ловушка, — безнадежно предположила Кристи, поводя носом и чувствуя, как ее рот неудержимо наполняется слюной. Сейчас ей больше всего на свете хотелось ошибиться. Ну пусть кто-нибудь возразит ей и высмеет ее! Пусть хоть раз случится чудо и болото сжалится над людьми!..

— Они сами боятся, — возразил Эрвин, снимая с плеча бич.

И верно: увидев шестерых, не расположенных шутить, трое не стали испытывать судьбу и, быстро похватав что-то разложенное возле костра, наперегонки кинулись туда, где кусты росли погуще. Двое из троих хромали, кажется, на обе ноги, и Кристи мельком подумала, что даже теперь смогла бы обставить их. Ревматизм у них, что ли? Наверное. Гнилая мель — все-таки не остров…

— Мясо! — алчно выдохнул Джоб.

— Да, — бесцветно подтвердил Эрвин. — Тоже мясо.

Костер больше дымил, чем горел. В дыму коптился надетый на палку окорок, явно принадлежавший самому хищному существу, обитающему на Хляби. Правда, не самому удачливому экземпляру.

— Вот такая, значит, здесь жизнь, — сдавленно произнесла Кристи, отвернувшись от копченой человечины. — Такое, значит, право предлагал нам купить этот Крюк…

— А ты что думала? — рявкнул Юст. — Отдали бы мы им оружие — тут бы нам и конец.

— На Гнилой мели полно народу, всех головастиками не прокормишь, — подтвердил Эрвин и добавил: — Я подсчитал.

— Заткни хайло, умник! — Юст угрожающе двинулся к Эрвину. — Будешь вякать тогда, когда тебя об этом попросят. Понял, нет?

— Понял.

— Поди сюда.

Эрвин покорно подошел и покорно повернулся спиной, повинуясь короткому приказу. Юст поколебался и сплюнул под ноги.

— Пшел вон. Ты! — Кивок в сторону Валентина. — Бери это мясо, клади в рюкзак. Отвечаешь за него башкой, понял?

Казалось, Валентин вот-вот захнычет, как ребенок.

— Почему я?!

— Заткнись и делай. Повторять не стану.

Какие движения души отражались на лице Валентина, когда он выполнял приказ, рассмотреть не удалось: большая луна скрылась за облаком.

— Так нельзя, — шепнула Кристи, сглотнув слюну. — Я не стану это есть. Оно когда-то было человеком.

— Сначала человеком, потом изгнанником, потом дичью, — констатировал Эрвин. — А теперь это мясо. Просто мясо.

* * *

На рассвете удалось взять пленника. Голое худосочное создание, сплошь покрытое грязью и фурункулами, пыталось удрать на ревматических ногах, но было схвачено, за звериный вой получило удар по зубам и обещание, что не будет убито и съедено, если начнет говорить членораздельно.

Человека звали Марк Вонючка, его фамилией никто не поинтересовался. Давно ли он живет здесь? Очень давно. Может быть, полтора года, а может, и два. Он не помнит. Кому это надо — считать время? На Хляби нет смены времен года, а считать дни — глупое занятие. Удалось поесть и увильнуть от охотников за человечиной — ну и жив. Далеко ли восточный край Гнилой мели? Нет, совсем недалеко, говорил пленник, принюхиваясь к рюкзачку Валентина. Он с удовольствием проводит, если ему дадут немного поесть…

— А жив остаться хочешь? — усмешливо спросил Юст, поигрывая топориком, после чего пленник выразил готовность вести эту странную шестерку, куда прикажут, не задавая лишних вопросов и не докучая просьбами.

В самом деле, часа через два под ногами привычно заколыхался болотный ковер. За это время путники трижды видели вдали небольшие шайки аборигенов и не останавливались-, понимая, что те не решатся напасть малым числом. Марк Вонючка подтвердил: грабители и охотники за человечиной предпочитают действовать наверняка, и только самые могучие шайки вступают в схватки с противником, способным огрызнуться. Конечно, на Гнилой мели безопаснее, чем на болоте, язычников нет, и змей совсем мало, зато климат… Даже малая рана, нанесенная ножом или бичом, обязательно загноится и вряд ли когда-нибудь зарубцуется. Во всяком случае, он, Вонючка, таких случаев не знает. Бывает, от пустячной царапины люди живьем гниют, да только еще никому не удавалось спокойно догнить… Обезножишь — конец, ползи в кусты и помирай с голоду, если прежде не найдут. Когда бы с материка постоянно не гнали сюда все новых и новых дурачков, жизнь совсем была бы никуда: большие банды, вроде банды Крюка — не слыхали? — живо подъели бы одиночек, а потом принялись друг за друга… Нет, кто из новичков посильнее и при оружии, те, конечно, устраиваются. Если набрать десятка полтора верных людей, можно отбить кусок на западном побережье — встречать новеньких. Он, Марк Вонючка, далеко не из худших, и пусть его проверят в деле, он не подкачает…

— Ты пойдешь с нами, — бросил Юст.

— Куда? — Замешательство Вонючки длидось недолго. Он с ужасом уставился на восток. — Туда-а?

— Туда. И заткнись. Сто-ой!!!

Отчаянному стартовому рывку Вонючки позавидовал бы чемпион по спринту. Правда, прыти в ревматических ногах хватило ненадолго, и через полминуты пленник был настигнут и сбит с ног.

— Я не люблю повторять дважды, — процедил Юст.

— Никто… — Вонючка задыхался, растратив на рывок весь небогатый запас сил. — Никто еще не доходил до Счастливых островов…

— А ты откуда знаешь? — прищурился подошедший Эрвин.

— Никто… — Пленник не слышал. — Лучше уж здесь…

— Побежишь еще раз — и вправду останешься здесь, — сказал Юст.

— Но сначала я ударю тебя бичом, запомни. Ударю сильно, чтобы ты не так долго гнил. Я не садист. Ты понял? Повтори.

— Я пойду. — Вонючка усиленно закивал.

— Ты пойдешь первым.

У последней купы кустов остановились наломать корявых веток, чересчур ломких, чтобы послужить добротным материалом для починки уцелевших мокроступов и плетения новых взамен потерянных, но выбирать не приходилось. Ведь выходят же аборигены на болото промышлять головастиков? Выходят. И не босыми. Лучше иметь плохую вещь, чем ничего.

Еще до полудня изнемогли все. Чуть только Юст объявил привал, как люди попадали кто где. Вонючка, выбившийся из сил раньше других, моментально заснул, свернувшись вроде эмбриона. Болото здесь было почти таким же, как до Гнилой мели, и зыбун гнулся и пружинил под тяжестью тела. Уронив голову во вдавленную руками ямку, Джоб жадно хлебал соленую торфяную бурду. После ночного броска через Гнилую мель люди напоминали огромные, слабо шевелящиеся комья грязи.

— Может, ты бросишь наконец этот ящик? — едва слышно просипела Кристи, не уверенная, что Эрвин услышит. Но он услышал и отрицательно замотал головой.

Она впала в забытье, даже не удивившись тому, что ей уже не хочется ни есть, ни пить, ни жить. Только спать. Ее жалили насекомые — она не чувствовала укусов. Ей было все равно, проснется она или нет.

Однако она проснулась, когда Эрвин потряс ее за плечо, и поняла, что надо встать и идти. Валентин и Джоб уже стояли на ногах. Юст пинками будил Вонючку. Кряхтя, стараясь зря не тревожить раненую ногу, поднимался Обермайер. Солнце понемногу клонилось к закату, но до темноты еще оставалась пара часов, а значит, можно было пройти еще несколько километров и устроиться на ночевку чуть-чуть ближе к Счастливым островам.

* * *

— Вот где болото начинается, — сказал Эрвин.

За час до заката все заметили, что идти стало труднее. С каждой сотней шагов болото становилось все менее проходимым. В иных местах непрочный растительный ковер тонул под ногами, и люди шли по колено в бурой жижице. Провалился и с трудом был вытащен Джоб. Теперь уползающий за горизонт краешек солнца ясно освещал обширное топкое пространство, раскинувшееся на востоке. Где оно кончается, разглядеть не удавалось.

— Ночуем здесь, — скомандовал Юст, указав на относительно прочное место. — Завтра мы пройдем эту дрянь.

— Завтра надо повернуть, — неожиданно для всех заявил Вонючка.

Губы Юста искривились в саркастической усмешке.

— Назад на Гнилую мель?

— Не назад. — Вонючка старательно замотал головой. — То есть чуток назад, понятно, а там направо или налево. Все равно. Впереди сплошняком топи, прохода нет. Я помню, я ходил… давно когда-то…

— Думаешь, правее или левее есть проход?

— Я не знаю… Может, и есть. Только идти надо долго, несколько дней.

Юст выругался.

— Ты уверен? — спросил Эрвин.

— Еще час пути прямо, и все равно придется возвращаться. Только будет гораздо труднее. Там такая жижа… — Вонючку передернуло.

— А в других местах?

— Не знаю, можно ли пройти там или там, — Вонючка махнул рукой на север и на юг, — но прямо идти нельзя, это точно. Умные здесь не ходят, а глупые тонут. Ну, конечно, бывает, что возвращаются чуть живые. Иной раз сидишь себе, смотришь на болото — оттуда еда ползет… Зато помню, однажды собралось человек пятнадцать, сразу двинули на север. Обошли они топь или нет, не знаю, а только больше их на Гнилой мели никто не видел. Может, и дошел кто до Счастливых островов…

— Значит, надо идти вдоль Гнилой мели? — ласково спросил Юст.

— Сбежать захотел? — В ответ Вонючка мелко-мелко затряс головой.

— Нет? Умный мальчик. Завтра мы пойдем прямо на восток, и ты пойдешь первым. Усвоил?

Вонючка обреченно взглянул на восток и закивал.

В лунном свете Юст разделил еду. Вонючке досталась кость с ошметками мяса, и он набросился на нее по-волчьи, урча и подвывая. Остальные вели себя более сдержанно. Юст первым подал пример, вонзив зубы в копченую человечину.

— Я не стану это есть! — резко заявила Кристи.

— Твои проблемы. — Некоторое время Юст пребывал в размышлении, не съесть ли ему прямо сейчас второй кусок, затем, раздумав, бросил его обратно в рюкзачок и затянул горловину. — Дежуришь первая — ты. И ты — кивнул он на Джоба. Если этот, — кивок в сторону Вонючки, — ночью удерет, пеняйте на себя.

Эрвину выпало дежурить с Обермайером вторую половину ночи. Мучимый икотой, он с трудом заснул на куче мокрых водорослей, но спустя час проснулся и довольно хмыкнул, увидев, что спят только Юст и Валентин. Остальные сгрудились вокруг ящика и о чем-то шептались.

— Стоит начать, и дальше это уже не остановить, — разобрал он голос Кристи. — Кто станет следующим, когда у всех подведет животы? Вонючка? А может быть, ты или я?

Эрвин встал и, разминая затекшие мышцы, подошел к шепчущимся.

— Не спится, — благодушно сообщил он. — Кто хочет спать, ложитесь на мое место. Я подежурю.

— Они хотят уйти, — робко сообщил Джоб, указав на Вонючку и Обермайера. Он явно колебался, не зная, стоит ли вопить, поднимая тревогу.

— О! — удивился Эрвин. — Вдвоем?

— Я говорил с ним о Господе Вездесущем, и он понял, — низко пророкотал Обермайер. — Пока человек не чувствует Бога повсюду, а главное, в себе, он только червь. Марк первый в моей пастве. Вместе с ним я вернусь на Гнилую мель и буду проповедовать истину. Господь Вездесущий дал нам с тобой разные дороги. Хромому не дойти до Счастливых островов, а проповеднику не должно искать счастья вдали от заблудших душ. Господь Вездесущий указал мне мое настоящее место, и не мне с ним спорить.

Эрвин поскреб в голове и стряхнул с руки ком грязи.

— Ты не передумаешь?

Ян Обермайер медленно покачал головой.

— Желаю вам всем дойти до Счастливых островов.

— Желаю тебе не быть съеденным в первый же день, — негромко сказал Эрвин. — Постой… Оставь шест, он тебе не нужен. Иначе я разбужу Юста. Так хочет Господь Вездесущий.

— Бери, червь. — Шест воткнулся в кочку, качнулся и замер в наклонном положении. Зачавкал зыбун под осторожными шагами. Некоторое время было видно, как два нечетких силуэта — человека голого и человека, одетого в лохмотья, — удаляются на запад, к тонкому серпу заходящей средней луны. Потом они исчезли из виду.

Первым нарушил молчание Джоб:

— Юст… — сказал он жалобно и вздрогнул всем телом.

— С Юстом придется объясняться тебе, — объявил Эрвин. — Мы с Кристи тоже уходим.

— Как? — выдавил Джоб и вздрогнул еще раз.

— Пешком. Мы вольные люди, разве нет? Кстати, мы заберем свое имущество и этот шест. Сейчас отойдем немного и дождемся утра. А утром двинемся разными дорогами.

Кристи заморгала. Эрвин выглядел таким же, как всегда, с поправкой на оборванность, грязь и растущую щетину. Скучный, заурядный и непостижимый. И однако же, она все еще жива только благодаря ему.

Интересно знать: о чем он беседовал с Валентином и Джобом в ночь перед Гнилой мелью?

— У нас нет даже ножа, — шепнула Кристи. — Правда, у тебя есть бич…

— Вот именно. Бич в драке лучше топора.

— Ты еще скажи, что подсчитал, как на болоте можно обойтись без ножа…

— Я подсчитал другое. Идем.

Он потянул за веревку, и помятый ящик, тихо шурша, пополз за ним по гнилым водорослям. Помедлив, двинулась и Кристи.

Джоб смотрел им вслед. Он так и не решился поднять тревогу.

К удивлению Кристи, уже через какую-нибудь сотню шагов Эрвин начал искать место понадежнее и, найдя его, сел на ящик, кивком предложив Кристи последовать его примеру.

— Поспи, если хочешь. А я буду ждать.

— Утра? — спросила Кристи, положив голову ему на плечо, и зевнула.

— Гостей.

Гостя выдало колыхание зыбуна. Разбуженный Джобом Валентин едва не прошлепал мокроступами мимо, как видно, убежденный, что Эрвин выбрал место на гораздо большем расстоянии от общего бивака.

— Значит, уходите? — выдохнул он.

— Извини, что не попрощались, — отозвался Эрвин. — Не хотели будить. Тебя Юст послал?

Несколько секунд Валентин о чем-то напряженно думал. Затем, видно, решил взять быка за рога:

— Он не Юст Полярный Волк. Настоящего Юста на Гнилой мели должны были узнать. Настоящий Юст не отдал бы свою женщину. Настоящий в три дня прибрал бы к рукам местную шваль. Если бы ему захотелось пойти к Счастливым островам, он погнал бы перед собой сотню шестерок, чтобы насытить язычников и расчистить путь, и, скорее всего, дошел бы! А может, нашел бы способ вернуться на материк — поквитаться…

— Допустим. — Эрвин усмехнулся. — Но какое мне до всего этого дело?

— Ты еще не понял? — Валентин кривил губы, и корка грязи шевелилась и трескалась на его щетине. — Он легко отдал Лейлу, отдаст и нас. Гнилую мель мы прошли, ему теперь от толпы проку нет. Он всех нас сдаст подешевке кому угодно: змеям, язычникам, местным дикарям на мясо… если только не утопит завтра в трясине.

— Вас, — поправил Эрвин. — Вас, а не нас. Мы пойдем так, как сказал Вонючка. А Юст пусть идет прямо. Трясины там хватит на миллион Юстов.

— Ты никуда не уйдешь отсюда? Я сейчас.

И хотя Эрвин отрицательно покачал головой, Валентин торопился, точно боясь, что Эрвин передумает и все-таки уйдет.

— Я опять тебя не понимаю, — сказала Кристи.

— Разве? По-моему все яснее ясного.

Кристи замотала головой.

— Тебя трудно понять. Сперва мы идем вдвоем и не позволяем себя ограбить. Потом присоединяемся к Юсту, терпим унижения и рискуем гораздо больше, чем нам нужно. Ты дерешься с людоедами на Гнилой мели и сам ешь человечину… — Кристи передернуло. — Я думала, мы сразу покинем Юста и остальных, как только снова окажемся на болоте. Почему мы не ушли сразу?

— Напомни, что я сказал тебе насчет этого перед Гнилой мелью.

— По-моему, ты сказал «посмотрим», только и всего.

— Вот именно, — хмыкнул Эрвин. — Посмотрим, кто уйдет, а кто останется.

Валентин вернулся не один, а с Джобом.

— Мы хотим пойти с вами, — сказал Валентин, и Джоб часто закивал. — Можно?

Эрвин задумчиво щипал пальцами оттопыренную нижнюю губу.

— Какое у вас оружие?

— У нас есть нож, — быстро ответил Валентин.

— Один нож на двоих? — Эрвин саркастически усмехнулся. — И ни одного шеста? А сколько у вас веревки?

— Остальное у Юста. — Джоб развел руками. — Второй нож, топорик, шест. Он спит с барахлом в обнимку.

Общее молчание нарушало только одышливое дыхание Джоба. Эрвин продолжал щипать губу.

— Это надо решить, — сказал Валентин, и Джоб снова кивнул, соглашаясь. — Сегодня же решить. Лучше прямо сейчас.

Оба смотрели на Эрвина. Первым, не выдержав встречного взгляда, отвел глаза Джоб.

— Это не мое дело, — бесцветным голосом сказал Эрвин.

— Верно, — понимающе хмыкнул Валентин, — это наше дело. Пошли, бухгалтер.

Зыбун заколыхался под двумя парами мокроступов и успокоился. Два силуэта растаяли. На болото ложился туман.

— Они не прогонят его, — сказала Кристи. — У них духу не хватит ограбить и прогнать. Они собираются убить его, да? Сонного?

— Это не мое дело.

— Вот как? Какое же дело, любопытно знать, ты считаешь своим? — почти крикнула Кристи.

Эрвин улыбнулся, и несколько чешуек грязи упали с его лица.

— Не шуми, там человек спит. Какое мое дело? Дойти до Счастливых островов, только и всего. Дойти самому и довести тех, кто хочет туда дойти, понятно? Тебя, например.

Двое ушедших вернулись минут через десять, когда Эрвин уже начал проявлять признаки беспокойства.

— Юст? — спросила Кристи.

— Уснул и не проснулся, это бывает, — объявил Валентин. У него дрожали руки.

Джоб закивал в подтверждение и, протянув Эрвину рюкзачок, искательно заглянул в глаза.

— Там нож и топорик. Все остальное тоже цело.

Эрвин благосклонно кивнул.

— Можете спать.

Когда оба заснули, он пошарил в рюкзачке и достал кусок подкопченого мяса.

— Ешь, — сказал он, протягивая кусок Кристи. Ей с трудом удалось заставить себя отвести взгляд от еды и изобразить гадливость.

— Я… я не могу, — сказала она и сглотнула.

— Ты должна. Иначе тебе не дойти до Счастливых островов. А я хочу, чтобы ты дошла.

— Зачем?

— Если тебе на себя уже наплевать, сделай хотя бы одолжение лично мне, ладно?

— Ты… правда хочешь, чтобы я дошла? — Кристи сморгнула непрошенную слезу.

— Да. Не спрашивай зачем. Мне так надо. Поверь, мы еще забудем весь этот кошмар. Бери и ешь, я отвернусь.

Холодное мясо пахло дымом и оказалось сладковатым на вкус. Разжевав с усилием первый кусочек, Кристи ожидала, что ее тут же мучительно вывернет наизнанку, однако этого не произошло. Кусок еды исчез удивительно быстро.

Глава 9

ЧЕТЫРЕ

Восемь дней спустя они были еще живы и упрямо шли на север, держась ничейной полосы между Гнилой мелью и полыньей, больше похожей на море. Кое-где полоса расширялась до полутора дневных переходов, и путь уклонялся в сторону от Гнилой мели; в иных местах полоса сужалась до нескольких сот метров, эти места старались пройти быстрее, избегая возможных встреч с людьми. На ночлег устраивались ближе к полынье, куда вряд ли часто заходили собиратели головастиков, мучимые голодом и всегда готовые убить, чтобы насытиться.

Один раз путники были атакованы небольшим язычником, по суждению Эрвина, очень голодным, потому что он начал атаку преждевременно и не сумел дотянуться до людей. Больше язычников не встретилось, вероятно, потому, что здесь не водились быстроногие стайные создания, служившие им пищей, а человеческий ресурс был ненадежен. Хищных растений не попадалось вовсе, зато змеи встречались в изобилии, и дежурным не приходилось скучать по ночам.

Гиблые топи по краю полыньи тянулись не сплошняком, но легче с того не стало. На темную торфяную воду, разлившуюся до горизонта, не хотелось и смотреть. Во время приливов она, вероятно, незаметно для глаза поднималась вместе с «берегом», но никому до этого не было дела. Тем, кто бродит по зыбуну, опасны не приливы, а совсем другое.

Запасных мокроступов больше не было, а те, что еще спасали путников от увязания, приходилось чинить каждый вечер. Лучше они от этого не становились.

Никто уже не жаловался на боли в желудке — рези остались в прошлом вместе с пищей. Ловля головастиков давала самые ничтожные результаты. По примеру проповедника пытались есть комочки слизи, обирая их с ленточных водорослей.

Миазмы Гнилой мели ощущались и на расстоянии от нее; у всех четверых воспалились раны. Джоб едва плелся, держа ноги раскорячкой. Валентин надоедливо ныл и был готов забиться в истерике, как капризный ребенок. Нет, ему ничего особенного не нужно, но пусть Эрвин громко признает, что ошибся направлением. Сколько можно тащиться все на север да на север? Надо было двинуть на юг — небось уже давно обошли бы полынью. И почему, спрашивается, бросили в пищу змеям тело Юста? Были бы сейчас сыты. Ах, Кристи настояла, чтобы бросили? А кто она такая, Кристи, и по какому праву распоряжается? Сама ела человечину ничуть не меньше, чем другие. Вон Лейла слово боялась сказать без одобрения Юста, пискнуть не решалась, не то что командовать! А эта шлюшка что творит? При правильном вожаке и порядки правильные, а при неправильном…

На восьмой день, когда его жалобы стали звучать в полный голос, Эрвин молча рассек ножом веревку.

— Иди ищи себе правильного вожака. Удачных поисков.

Целых полдня после этого Валентин не решался ныть.

На девятый день слева показался край темной полосы. Гнилая мель кончилась, а чудовищной полынье еще не было видно ни конца, ни края.

— Наверное, многие доходили до этого места, — поделился соображениями Джоб. — Например, та компания, о которой говорил Вонючка. По идее, должны быть какие-то следы…

— Если эти люди сгинули, от них вряд ли остались следы, — оборвала его Кристи. — Болото все подберет. А если они как-то прошли, то следов не осталось тем более.

Через день заметили, что топкий берег мало-помалу поворачивает на восток, и приободрились. Но уже к вечеру того же дня путникам стало ясно, что они всего лишь вышли на мыс, а полынья простирается дальше на север. С оконечности мыса удалось разглядеть несколько островов и далекую полоску на востоке, отличающуюся цветом, — видимо, противоположный край полыньи. Но какой смысл видеть, если не можешь достичь?

Валентин и Джоб стояли потерянные. Упав без сил, Кристи разразилась горьким смехом.

— Дошли… Это я понимаю — дошли…

— Не мешай, — бросил Эрвин. — Я считаю.

Он больше ничего не сказал за весь вечер и не пошел ловить головастиков. Но утром подозвал Кристи и указал на восток.

— Ничего не замечаешь?

— Нет.

— Острова сдвинулись. Я так и думал, что это просто обрывки болотного ковра. Они плавают.

— Собираешься переплыть на ту сторону на острове? Ты правда сумасшедший?

— Что, очень заметно? — улыбнулся Эрвин.

Кристи не приняла шутки.

— За один день не переплыть, а ночью нас отнесет назад. Если эти острова вообще двигаются, то их мотает туда-сюда. Ночью ветер дует с материка, днем — на материк.

— Умница, — похвалил Эрвин. — Это бриз. Если мы сумеем днем замедлить дрейф острова, общий результат будет в нашу пользу. У тебя есть иное решение?

— Идти на север! Когда-нибудь эта полынья кончится!

Эрвин покачал головой.

— Скорее кончатся наши силы. Еды нет, и дождей нет, как назло. Нельзя все время пить соленую бурду — опухнем и умрем.

— На Гнилой мели живут подолгу…

— Наверное, они тоже как-то собирают дождевую воду. И еще они едят человечину, а мы вроде больше не собираемся… Или собираемся?

— Нет! — крикнула Кристи. — Ни за что!

Всколыхнулась потревоженная память, кошмарное видение явилось наяву: ночь, треск кустов, тяжелое дыхание, свист бичей, крики, хрип и кашель… и старожилы Гнилой мели, грязные, голые, покрытые нарывами человекоподобные существа, стайные хищники, добытчики двуногой дичи… И зачем только Эрвин напомнил о них? Нельзя превращаться в таких существ даже ценой сохранения жизни. Лучше смерть, какой бы она ни была: медленной — от голода, или быстрой — в желудке болотного хищника.

— Ладно, — сказала она, тяжело дыша. — Говори, что ты придумал. Пока что мы здесь, а твои острова вон где.

— Мы вырежем остров сами. Думаю, ковер под нами не толще метра. Работа тяжелая, но выхода все равно нет. У нас есть топор и два ножа. Нам нужен очень небольшой островок, чтобы только держал четверых… или троих, если ты отказываешься плыть.

— Четверых, — решительно сказала Кристи. — Черт с тобой, я согласна. Когда начнем работу?

— Прямо сейчас.

* * *

На рассвете Эрвин столкнул в воду сооружение безобразного вида и сомнительной эффективности — все тот же помятый ящик с двумя шестами, привязанными к боковой стороне для плавучести и устойчивости. Черпнув черной воды, ящик лег набок и исчез с поверхности. Шесты остались на плаву. Медленно-медленно натягивалась веревка, привязанная другим концом к обломку шеста Кристи, на две трети вбитому в островок. Натянулась. Обломок шеста чуть накренился. Теперь оставалось только надеяться, что от самодельного плавучего якоря будет какой-то прок.

За ночь островок отнесло от мыса довольно далеко, но восточный берег, казалось, ничуть не приблизился. Измученные люди приняли этот факт почти равнодушно.

Островок имел треугольную форму, был мал и не любил, когда кто-нибудь подходил к его краю. Под тяжестью пяти-шести человек он наверняка затонул бы, но четверых держал сносно. Никто не заикнулся о том, что его надежности вовсе не помешали бы более солидные размеры. Даже ноющий Валентин не трогал эту тему, хорошо помня вчерашний каторжный труд и тупое отчаяние: не успеть до ночи, не успеть…

Успели. Выиграли один день.

— Я дежурю первый, — объявил Эрвин, зевнув с прискуливанием, и потер воспаленные глаза. — Остальным предлагаю лечь спать. Кстати, парусность будет меньше. Вторая смена — Кристи, далее Валентин, за ним Джоб.

Вскоре он привалился спиной к шесту и сам задремал. Веревка оставалась натянутой, а это значило, что все идет как надо.

Он очнулся, когда похожее на раскаленный медяк солнце уже перевалило через зенит, и с беспокойством огляделся. Все спали. Высоко в небе кружили две черные твари; на воде было спокойно. Мыс немного приблизился и сместился вбок. Несмотря на плавучий якорь, плот все-таки мало-помалу сносило на запад.

По идее уже наступило время дежурства Валентина, но Эрвин решил разбудить Кристи. Пусть нытик выспится, от этого всем будет только польза.

Кристи спала на спине, и многодневная, не раз возобновленная защитная корка грязи на ее лице растрескалась под лучами солнца. Проснувшись, она первым делом захотела умыться.

— Кровососов здесь уже нет…

— Кому что, — философски заметил Эрвин. Он хотел добавить еще что-то, но смолчал.

— Тебе тоже надо промыть раны.

— Уже промыл. Ты поосторожнее там на краю…

— Я знаю.

Только покончив с туалетом, молодая женщина обвела глазами пространство вокруг дрейфующего островка и сердито хмыкнула:

— Тут нам неделю плыть…

— Поменьше. Дня три-четыре, пожалуй. Если только не налетит шторм с океана и не выбросит нас обратно на западный берег.

— Если прежде не растреплет этот лоскуток в клочья…

— Приятно побеседовать с умной женщиной, — кивнул Эрвин и указал глазами на спящих. — Ты только при них этого не говори, хорошо? Пусть не дергаются.

— Ладно.

— А знаешь, — вдруг сказал Эрвин, — ты красивая.

— Ого! — прищурилась Кристи. — Это ново. А кто говорил: ноги, мол, кривые?

— Так я же не на ноги смотрю…

Он потрогал веревку. Сейчас она была натянута сильнее — бриз усиливался. Мелкие сердитые волны мочалили край островка. Очень медленно, но неотвратимо шел попятный дрейф.

— Можно кидать эту штуку впереди острова и подтягивать за веревку! — вдруг осенило Кристи. Она даже вскочила. — Понимаешь, о чем я? Мы и днем сможем плыть вперед! Или хотя бы держаться на месте!

Эрвин прищурился и почесал за ухом.

— Неплохо придумано, — признал он. — Как ни странно, мне это в голову не приходило. Оно, правда, и к лучшему.

— Почему?

— Для такой работы нужны двое, а двоих край островка не выдержит. Это раз. Кроме того, нашумим, набултыхаем и наверняка привлечем чье-нибудь внимание. Это два. Я не знаю, какие твари плавают под нами, да и не хочу знать. И последнее: мы устали, и у нас нет еды. Вряд ли на том берегу стоят мясные склады, поэтому лучше не надрываться, а спать. Чем больше, тем лучше.

Он и вправду уснул вновь, наглядно показав, что намерен беречь силы, сколько бы их ни осталось.

На закате наступил штиль. Когда веревка провисла, плавучий якорь подтянули к островку и с большим трудом выволокли на зыбкую поверхность. Валентина так и не стали будить, он проспал весь день и проснулся сам от вечерней свежести.

Ночью задул ветер с материка. Можно было не дежурить — в полынье не водились змеи, а в случае нападения из-под воды крупного хищника шансы спастись равнялись нулю, дежурь не дежурь, — но люди спали мало. Они почти не разговаривали, только Джоб бормотал себе под нос что-то неразборчивое, вероятно, моля богов местных стихий послать ветер покрепче, да поскуливал Валентин, кутаясь в обрывки робы.

Должно быть, Джоб молился не зря: к утру восточный край полыньи различался яснее и четче западного. Утренний штиль выгладил полынью — ни волны, ни ряби. Асфальтово поблескивала черная вода. С первым дуновением встречного ветерка опять столкнули в воду плавучий якорь и долго смотрели, как разматывается и натягивается веревка.

Новый день не принес особых тревог. Джоб уверял, будто мельком видел в воде далеко от островка что-то большое, но не смог описать, на что оно было похоже. Он сам не был уверен, что не галлюцинировал. В дежурство Валентина над островком упорно кружились несколько крупных крылатых тварей, и он счел за благо разбудить остальных. Твари так и не напали. Эрвин уверенно заявил, что они принадлежат к какому-то иному, еще не знакомому путникам виду. Может быть, они лишены и бритвенных кромок на крыльях?

— Стервятники, — мрачно предположил Валентин. — Ждут.

Все с ним молча согласились.

— Не дождутся, — отрезала Кристи, но ее слова прозвучали как-то не очень убедительно.

Ночной бриз был хорош, но все же недостаточен для окончания дрейфа. На рассвете островок замер в нескольких сотнях метров от цели. Спустя час он медленно поплыл назад, таща за собой плавучий якорь.

По мере того как удалялся восточный берег, людьми овладевала апатия. Эрвин через силу говорил бодрые слова, но не мог расшевелить никого. С ним соглашались: да, остались лишь сутки дрейфа, все идет хорошо — и снова впадали в молчаливое уныние. Их можно было хлестать бичом — они лишь вздрагивали бы под ударами, не двигаясь с места.

Они были правы — по-своему, но правы. Эрвин с раздражением понял, что и сам ждал чуда и едва не обиделся, как ребенок, осознав, что сегодня островок ну никак не достигнет берега. Что ж… это пройдет. У всех до единого. Это должно пройти завтра утром… если только с океана не притащится циклон… уму непостижимо, сколько времени держится хорошая погода…

Впору было молиться, как Джобу.

Он проснулся от крика, полного отчаяния. Примерно так же кричал Хайме, схваченный язычником. Но на этот раз кричали двое — Кристи и Валентин. Джоб молчал, уткнув лицо в колени. Спина его мелко вздрагивала.

Эрвин понял все. Во время дежурства Джоба плот потерял плавучий якорь. Джоб заснул, не подперев собою шест. Мало-помалу тот наклонялся, пока узел не соскользнул с него и веревка не уползла в чернильную воду.

Островок довольно далеко отнесло на восток. Плавучего якоря нигде не было видно.

Джоб шевельнулся, приоткрыл воспаленный глаз, встретился взглядом с Эрвином и прикрыл голову руками.

— Успокойся, — с ненавистью сказал Эрвин. — Ты виноват, но мы не станем тебя наказывать. Это все голод и усталость.

— Да? — рыдающе воскликнул Валентин. — А что мы делать будем, а? Помирать? Скажи, умник!.. Я три дня не ел! Тянуть жребий — кого первого?..

— Заткнись. Если погода не изменится, нас все равно принесет куда надо. Только не так быстро.

— Это почему? — без особой надежды в голосе спросила Кристи.

— Волны. Мы ближе к восточному берегу, а значит, волны с запада будут выше и круче восточных. Там у них больше простора для роста. Паршивый, а движитель.

— Теоретик! — скривился Валентин.

— Закройся и спи. Ночью у всех будет занятие: высматривать наши шесты с ящиком. Быть может, сумеем поймать.

Ночь обманула надежды: с запада приволокло сплошную облачность, погасившую лунный свет. Несколько раз начинал моросить дождь, и люди, жалея о пропавшем ящике, собирали дождевую влагу в миски, ловили ее прямо ртом. Каждому удалось набрать по глотку, не больше.

К рассвету островок находился еще дальше от берега, чем вчера, но продолжал едва заметно двигаться на восток. Западный ветер еще не иссяк, но дул неуверенными порывами с большими паузами, словно раздумывая: а стоит ли стараться?

Еще до полудня он стих окончательно. Над темной водой повисла волглая морось — не туман и не дождь.

Потерянный плавучий якорь так и не был замечен.

«Шагов четыреста», — прикинул Эрвин расстояние до берега и поймал себя на том, что Саргассово болото успело сильно изменить его понятие о шаге. Пожалуй, до цели оставалось метров сто пятьдесят.

В полдень морось начала падать косо. Ветер понемногу тащил размокший островок на запад.

— Придется подождать еще сутки, — со вздохом объявил Эрвин.

Джоб и Кристи приняли его слова безучастно, зато Валентин, казалось, только их и ждал.

— Сутки?! Да мы тут сдохнем! Ты взгляни, что у тебя под ногами! Через сутки эта твоя дрянь просто развалится!

— Меньше топчись, и не развалится, — холодно посоветовал Эрвин, уже понимая, что Валентин не успокоится. Чересчур взвинчен. Сил осталось как раз на одну хорошую истерику.

— Это ты нас сюда затащил! Ты-ы!

Обвинение было столь нелепым, что Эрвин не сдержался:

— Я все рассчитал правильно! Если бы не этот идиот…

— Джоб не виноват! Ты сам дрых во время дежурства! Что, нет? Я видел!

— Дрыхнуть тоже надо с умом!

— Да? Тебе просто повезло, а ему нет! Скажешь, не так? А теперь мы сдохнем, ты понял? Сдохнем! Если бы с нами был Юст…

Эрвин глубоко вдохнул и сосчитал про себя до десяти.

— Брэк, — сказал он спокойнее и поморщился, не дождавшись тишины. — А ну-ка взяли себя в руки! Всех касается. Ты собираешься только вопить или что-нибудь предложишь?

Джоб и Кристи молчали, но апатия начинала терять над ними власть.

— Я поплыву туда, — орал Валентин, указывая на недалекий берег, — а вы оставайтесь, если хотите подчиняться этому придурку! Обойдусь без вас! Без тебя и твоей шлюхи! Джоб, ты со мной?

— Я не умею плавать… — понуро признался Джоб и покачал головой.

— Тогда я один. Счастливо оставаться. Может, встретимся на Счастливых островах…

— Ты останешься, — сказал Эрвин, снимая с плеча бич.

Валентин моментально выхватил нож.

— Да? Останови меня, умник.

Эрвин медленно замахивался. Долгую секунду Валентин с налитыми кровью глазами решал, прыгнуть ли немедленно в черную воду или сперва попытаться убить виновника всех бед. Затем коротко размахнулся и метнул нож.

Не умея метать ножи, он взял слишком высоко. Нож, вращаясь, пролетел над головой Эрвина и где-то далеко позади с бульканьем ушел в воду. Спустя мгновение Валентин сильно оттолкнулся и оказался в воде сам.

Ему удалось проплыть почти половину расстояния до берега. Затем асфальтовая вода вокруг него взбурлила, голова пловца скрылась и больше не показывалась.

Кристи отвернулась. По лицу Джоба текли слезы. Эрвин положил руку ему на плечо.

— Иногда не уметь плавать — это достоинство…

Глава 10

ТРИ

Серая крылатая тварь сидела на краю островка, наблюдая за людьми внимательными глазами. Эрвин хрипло закричал, и она нехотя поднялась в воздух. С полдесятка ее сородичей лениво чертили небо высоко над островком.

Крик Эрвина разбудил Кристи. В забытье, больше похожем на голодный обморок, ей чудились Счастливые острова. Она никогда не видела их, но была уверена, что это они. Там было синее море, и белый песок нестерпимо сиял на солнце, а от морских водорослей пахло йодом, а не гнилью. Разве обязательно надо куда-то идти, чтобы оказаться там? Достаточно просто закрыть глаза…

— Умереть с голоду вам здесь не дадут, и не надейтесь, — зло сипел Эрвин, безжалостно разрушая сладкие сны. — Эти стервятники не станут дожидаться, когда мы помрем, им вполне достаточно, чтобы мы не сумели отбиться…

Прошло еще двое суток, прежде чем ветер и волны все-таки подогнали островок к западному краю полыньи. Ночами все трое бодрствовали и, несмотря на плачевное состояние островка, почти все время стояли на сыром ветру, распахнув на себе грязное тряпье, чтобы создать хоть какую-нибудь парусность; днем спали или просто лежали ничком.

На рассвете третьего дня они перебрались на берег, и зыбун показался им надежной твердью. Хотелось плясать. Хотелось гладить и целовать гнилые водоросли. Джоб плакал и смеялся. Даже последовавшая сразу после высадки атака двух крупных змей не сразу погасила лихорадочное возбуждение: одну змею Эрвин исхлестал бичом в лапшу, вторую Кристи насадила на острый обломок шеста и с криком ярости стряхнула в полынью, где извивающаяся тварь и затонула.

— Хорошо, что их было только две, а не пять, — немного погодя сказал Эрвин, покачав головой. — Иначе бы они до нас добрались.

Люди приходили в себя. Понемногу в затуманенные головы возвращалась одна и та же мысль: сколь мала одержанная победа по сравнению с оставшейся частью пути! Счастливых островов нет и нет, а частные успехи никогда ничего не решали…

Кристи не смотрела в глаза. Джоб сплюнул и безнадежно помотал головой.

От опасного лихорадочного возбуждения до гибельной апатии только один шаг, и этот шаг нельзя было дать им сделать.

— Сколько осталось веревки? — грозно спросил Эрвин. — Всего-то? Мало. Обрывки есть? Вяжи их вместе. Идем одной связкой. Джоб, ты впереди. Кристи, отдай ему шест и возьми нож. Мне хватит бича.

Весь день сеял мелкий дождь, и пришлось взять направление по компасу, надеясь, что он все-таки не слишком врет в этих местах. За день прошли всего ничего, зато кое-как насытились: крупные жирные головастики изобиловали в мелких лужах. Серые твари отстали, язычников не встретилось. Временами нападали змеи, но до кожи не добрались и никакого ущерба не нанесли.

Следующий день оказался похожим на предыдущий, с той разницей, что к вечеру добрались до купы чахлых кустов, росших прямо на зыбуне, и заночевали хотя и под дождем, но все-таки не в луже. Одна зажигалка еще действовала, но костер развести не удалось: насквозь сырые прутья категорически не желали гореть.

Как и вчера, Эрвин и Кристи легли, обнявшись. В двух шагах от них кашлял и постанывал Джоб — первый дежурный в эту ночь. Болото слабо фосфоресцировало. Крошечным светящимся организмам не было никакого дела до сорока миллионов человек, топчущих единственный материк планеты и выбрасывающих в заболоченное окраинное море свои человеческие ошметки. Всесильное болото могло даже позволить им пожить подольше — себе на забаву.

— Смешно подумать, — шепнул Эрвин, убрав с уха Кристи слипшуюся сосульку некогда рыжих волос. — Когда-то я считал это правильным.

— А? Ты о чем?

— Об изгнании из социума, принятом на Хляби. Социологи до сих пор спорят о том, что такое приговор: наказание ли, предостережение остальным, искупление, шанс задуматься, а может, просто-напросто тривиальная месть общества индивиду? Странно, но мне всегда была по душе социальная защита. Нет преступника — и общество защищено от него, а куда он делся, в сущности не так уж важно… Честное слово, прогулка к Счастливым островам вместо луча в затылок представлялась мне прямо-таки благородной гуманностью! Я не шучу.

— А теперь? — равнодушно спросила Кристи.

Эрвин долго молчал.

— Расскажи, как ты убила своего муниципального инспектора.

— Зачем тебе это знать?

— Просто хочется.

— Ножом… Он визжал, как свинья… Ты не хочешь узнать, за что я его убила?

— Я знаю. Он привез тебя на Хлябь, сулил златые горы и положение в обществе, на самом же деле завез в гнилую дыру и в конце концов бросил или уступил кому-нибудь. Так?

— Откуда ты только все знаешь?

Кристи показалось, что Эрвин улыбнулся, прежде чем ответить:

— Я же как-никак вычислитель…

— Ты уже вычислил, сколько мы еще продержимся? — спросила Кристи, глотая злые слезы. — День, два?

Эрвин вздохнул — и совсем не безнадежно.

— Мы все-таки дойдем, — сказал он. — Я хочу дойти. Мы уже столько прошли, что искупили все мыслимые грехи, прошлые и будущие. Будет обидно, если все это окажется напрасным, понимаешь?

— Не знаю, — всхлипнула Кристи.

— Ну что ты, маленькая, — ласково сказал Эрвин, погладив ее по голове. — Мы уже прошли больше, чем нам осталось. Все будет хорошо, вот увидишь…

* * *

Еще три дня они шли на восток под нескончаемым мелким дождем, связанные между собой остатками веревки, шли, кормясь головастиками, отгоняя змей и вытаскивая провалившихся. Почему-то здесь не встречалось язычников, может быть, в силу большой глубины топи, а может, как неуверенно предположил Эрвин, оттого, что у донных моллюсков наступил период сезонного поста, связанного, например, с размножением. Один раз, правда, метрах в пятидесяти позади путников, там, где они только что прошли, вздулся очень знакомый бугор и прорвался с оглушительным хлопком, однако вместо лилового щупальца в небо ударил фонтан бурой грязи, забрызгавшей всех троих, и дыра в зыбуне еще долго булькала пузырями остаточного метана.

На четвертый день головастиков стало меньше, а на пятый они пропали вовсе. Куда-то исчезли и змеи, и это могло только радовать, тем более что лоза-бичевка, редкая по ту сторону полыньи, здесь не встречалась совсем. Зыбун казался прочным. Если бы не голод, слабость, воспалившиеся, плохо рубцующиеся раны… Через каждые сто-двести шагов ноги останавливались сами, и люди ждали, когда рассеется черная качающаяся пелена перед глазами, когда перестанет бешено колотиться сердце.

Кристи чувствовала, что тупеет, и это странным образом не пугало ее. Джоб потерял всякую способность возражать приказам и покорно шел впереди без смены, с каждым днем все сильнее кашляя и постанывая при каждом шаге. Эрвин стал молчалив и лишь изредка нарушал равномерное чавканье шагов короткой хриплой командой взять немного правее или левее.

Шлеп, шлеп. Плюх, плюх. Чвак, чвак.

Зеленые водоросли. Бурые водоросли. Живые водоросли и гнилые водоросли, переплетенные, как гамак, сваляные, как войлок. Гроздья соплодий — еще незрелых и уже выбросивших споры, гниющих, похожих на старые мочалки. Жижа и пузыри под разваливающимися мокроступами.

Болото впереди, болото сзади. Болото и справа, и слева, и под ногами. Лишь сверху — низкая каша серых облаков и заунывный мелкий дождь.

К вечеру дождь пошел косо, ветер быстро усиливался. Облачная каша зашевелилась, словно кто-то огромный орудовал небывалой поварешкой. Успокоившись на несколько минут, ветер стал налетать короткими злыми шквалами.

Эрвин остановился первым. Кристи не услышала его слов, и ему пришлось потянуть за веревку.

— Что? — крикнула она.

Новый шквал заставил попятиться Джоба.

— Остаемся здесь! — прокричал Эрвин, указывая себе под ноги. — Кажется, это серьезно!

Заслоняясь от ветра, Кристи указала вперед, где кончались рябые лужи и начиналась кочковатая полоса, на вид более сухая и прочная.

— Может, лучше там?

— Не нравятся мне эти кочки, — прокричал Эрвин ей в ухо.

Покорного, безразличного ко всему Джоба подтянули за веревку, заставили лечь и легли сами. Быстро темнело. На Саргассово болото падала ночь, и вместе с нею усиливался ветер. Стало трудно дышать. По небу стремительно неслись облака, плотные и черные, как комья грязи. Дождь бил горизонтально.

Оставалось ждать — и надеяться, что ветер не будет усиливаться бесконечно. Но он усиливался. Лишь несколько слов не сказали — прокричали друг другу в ухо люди, смирившиеся с неизбежным:

— Держись крепче — может снести…

— Держусь… Откуда идет этот ураган — с океана?

Кристи не расслышала ответа, но по кивку поняла, что Эрвин ответил утвердительно.

— Значит, он прошел над Счастливыми островами?

— Значит. И даже был сильнее там, чем здесь.

— Понимаю… Просто жить, дышать и ходить по твердой почве — это уже счастье, верно?

— Вот именно.

Потом разговаривать стало невозможно. Рев ветра перекрыл все звуки. Ураган нес над болотом вырванные кусты, швырял в лицо растрепанные клочья водорослей, водяную пыль. В болото били молнии.

Это было нестерпимо, но нужно было выстоять, тесно прижавшись друг к другу, чтобы не замерзнуть и не умереть.

Ураган продолжался всю ночь и стал стихать лишь под утро. С рассветом он сделал еще одну попытку усилиться, но быстро изнемог и в полдень сбавил напор до обычного крепкого ветра. Красный диск солнца выглянул из-за туч, но еще долго трое полуобморочных людей лежали неподвижно или слабо ворочались, не в силах встать.

Кристи первая заметила черную тварь, кружащую высоко в небе. Очень скоро к ней присоединилось с десяток ее сородичей. Крылатые хищники, удивительно скоро оправившиеся от урагана, высматривали добычу, постепенно снижаясь.

Неизвестно откуда появились несколько крупных серых летунов и отогнали черных. Падальщики собирались первыми получить свою долю. Ловя ромбовидными крыльями восходящие потоки, они терпеливо ждали, по-видимому, нисколько не сомневаясь, что ждать придется недолго.

Эрвин застонал и сел в луже. Затем попытался встать, и у него это получилось.

— Подъем…

Далеко не сразу ему удалось поставить на ноги Кристину, а затем с ее помощью — Джоба. Казалось, тот вот-вот рухнет плашмя, как бревно. Мутный взгляд клерка выражал только одно: уйдите все, не тормошите, мне так хорошо в покое, зачем тащить меня куда-то?..

— Он не сможет идти, — хрипло сказала Кристи, безнадежно покачав головой, — да и я пока тоже… Нужен отдых.

— Я пойду, — сомнамбулически пробормотал Джоб и пошатнулся.

— Ты видишь? — крикнула Кристи. — Видишь?

— Вижу. Пойдем завтра с рассветом, а сейчас только устроимся на ночь. Джоб, сходи вон туда, посмотри место, — Эрвин показал рукой, — там, по-моему, посуше. Мы с Кристи пока соберем барахло.

Джоб механически кивнул и, освободившись от веревки, размеренно, как автомат, зашлепал по лужам к кочкарнику. Эрвин сматывал веревку, неотрывно глядя ему вслед.

— У меня голова раскалывается, — пожаловалась Кристи.

— Резкий перепад атмосферного давления… Ну и недоедание, конечно. Первое пройдет. Второе тоже… когда-нибудь.

— Ты на это еще надеешься?

— Уверен.

Джоб продолжал неуклюже шлепать прямо к кочкам.

— Почему ты вчера сказал, что тебе не нравятся эти кочки? — шепотом спросила Кристи.

— Потому что там суше, а кусты почему-то не растут, — так же шепотом объяснил Эрвин.

— Так может… — начала Кристи и не окончила. Смысл действий Эрвина стал виден, как на ладони, и надо было совсем лишиться рассудка от усталости и голода, чтобы не понять его. Почему она считала Эрвина подлецом? Он лишь цинично рационален, зато кругом прав. Только так тут и можно идти — пробуя гнилые хляби живым зондом, выбирая на эту роль слабейших, которым все равно не увидеть края болота. Просто Эрвин понял это сразу, а до нее дошло только что…

Все произошло очень быстро. До ближайшей кочки оставалось несколько шагов, когда, взбив в лужах фонтанчики, навстречу Джобу рванулись какие-то тонкие белые нити и в один миг оплели его по рукам и ногам. Рывок — и сбитый с ног Джоб забарахтался и закричал, скорее удивленно, чем испуганно. Не выдержав, охнула Кристи.

На бегу — если только неуклюжее шлепанье по болоту можно было назвать бегом — Эрвин замахнулся бичом. Свистящий удар упал на белые нити, но не перебил их. Второго удара не получилось: бич был схвачен нитями, с необычайной легкостью вырван из руки Эрвина и утянут в зыбун.

Джоб завопил, по-видимому, скорее от ужаса, чем от боли. Он быстро превращался в белый кокон. Затем замер, застонал, дернулся два раза и остался недвижен.

— Он… мертв? — сглотнув, спросила Кристи.

Эрвин кивнул. Они стояли и смотрели, как новые белые нити выползают из болотного ковра, безошибочно тянутся к жертве, касаются ее и вроде бы замирают.

— Они прорастают прямо в него, — угрюмо сказал Эрвин. — Он их питательный субстрат.

— Растение? — Кристи хотела отвернуться и не смогла.

— Думаю, гриб. Эти нити — его гифы. Мицелий.

Молча они отошли на безопасное расстояние и выбрали место для ночевки. Солнце садилось в уходящую на запад тучу так нехотя, словно боялось запачкаться. Два лунных серпа проступили в налившемся густой синевой небе.

— А ведь Джоб нас спас сейчас, — сказала Кристи почти равнодушно. — Завтра мы пошли бы прямо туда…

— Да, — глухо ответил Эрвин. — Так и случилось бы. И тогда Джоб спас бы нас завтра.

Глава 11

ДВА

К утру от Джоба осталось немного: кожа, кости и обрывки одежды, наполовину втянутые в зыбун и уже покрытые буро-зеленым цветом. Было ясно, что через несколько дней лишь продолговатая кочка будет отмечать место гибели тихого клерка, осужденного за неведомые прегрешения.

Хищный гриб оказался не один — похоже, впереди притаилось великое множество плотоядных созданий, и не везде их присутствие отмечали кочки. Привязав веревку к обломку шеста, Эрвин метал его перед собой, как гарпун. Втыкался ли шест в зыбун или падал плашмя — всякий раз к нему тянулись тонкие белые нити, и надо было успеть выбрать веревку, чтобы не остаться без шеста, хотя бы уполовиненного. Прошло полдня, прежде чем двоим путникам удалось обогнуть опасное место, сделав большой крюк к югу.

Хуже было другое: ураган растрепал болотный ковер, и там, где заведомо не могли прятаться хищники, теперь пузырилась болотными газами новорожденная трясина. Словно сбившиеся в плотную стаю льдины, недвижно лежали водорослевые поля, разделенные рваными полосами булькающей грязи. Движение сильно замедлилось, приходилось искать более или менее надежные места переправы с поля на поле, часто останавливаться и, уподобляясь шахматистам, рассчитывать путь на несколько ходов вперед.

— Зато сразу видно, где слабина, — утешал Эрвин.

Ему пришлось сознаться в ошибке, когда Кристи внезапно провалилась по грудь в казалось бы прочном месте и, не будь при ней обломка шеста, неминуемо ушла бы в трясину с головой.

Два головастика составили всю добычу дня, честно поделенную поровну. Кристи пробовала ловить мелких рачков, суетящихся в водорослях, но они оказались отвратительными на вкус и вряд ли съедобными.

За день прошли мало. Засыпая в объятиях Эрвина, Кристи уже спокойно думала о том, что голод убьет их раньше, чем из дымки на горизонте покажутся Счастливые острова. А может быть, карты сознательно врут и вместо островов Саргассово болото упирается в океанский простор? Кто там разберет, почему оно не размывается океаном…

На следующий день им повезло. В первых лучах разгорающегося рассвета Эрвин набрел на ночную лежку одного из стремительных стайных созданий, виденных прежде только издали, и успел прикончить животное ножом.

Они остановились на отдых задолго до заката только потому, что опять наткнулись на заросли кустарника. Эрвину удалось запалить костерок и кое-как обжарить добычу. До ночи они упивались сочным мясом, мучаясь необходимостью есть часто, но понемногу, и все равно корчились от рези в желудках.

Весь следующий день они провели на месте и доели пойманное животное до пустой, тщательно выскобленной хитиновой оболочки. Они глодали бы и кости, но существо было их лишено.

Потом они спали обнявшись, и сквозь сон чутко прислушивались к тому, что делается на болоте. Когда Эрвин начал снимать с женщины обрывки тюремной одежды, Кристи помогла ему. И они исступленно любили друг друга, ворочаясь в темной пузырящейся луже на болотном ковре, прогнувшемся под тяжестью двух сплетенных тел над гиблой топью, вдыхая гнилые миазмы болота и не ощущая их, удивляясь про себя только одному: как у них обоих еще хватает сил и желания любить.

— Мы ведь дойдем до Счастливых островов, правда?

— Да. Осталось уже не так много.

— Раньше я не верила… А теперь вот верю. И знаешь, я хочу тебя спросить об одной вещи… только ты ответь честно…

— О какой вещи?

— Сперва пообещай, что ответишь честно.

— Честное уголовное.

— Перестань…

— Тогда честное земноводное. Еще пару ночей поспим в лужах, и у нас жабры отрастут.

— Ты не шути, ты пообещай по правде…

— Обещаю. О чем ты хотела спросить?

— Ты ведь все наврал, да? Ты врал с самого начала? Про то, какой ты умопомрачительный вычислитель и как все оптимально просчитываешь? Ты меня успокоить хотел, да?

Она ждала ответа, но ответа не было.

— Почему ты молчишь? Жалеешь меня?

— Да, — глухо сказал Эрвин. — Я все наврал. Ты расстроена?

— Нет, что ты. Я рада. Это ужасно — любить человека, который может рассчитать твою любовь и ввести ее в систему уравнений, правда?

— Правда.

Ночь выдалась чудесная: ясная, но теплая. Не напали змеи, не шевельнулась топь, выдавая медленное приближение язычника. В эту ночь они поняли, что болото может быть щедрым.

Утром Кристи спросила:

— Мне по-прежнему идти впереди?

— Так надежнее, — ответил Эрвин, вздохнув. — Пусть я не вычислитель, но ясно же… Хотя если хочешь, мы будем меняться.

— Ладно уж. — Кристи махнула рукой и улыбнулась. — Плетись сзади, любуйся на мои кривые ноги.

— Они прямые…

Чем дальше они уходили на восток, тем меньше жизни становилось в болоте. Бывали дни, когда им не попадалось ни одно живое существо. Поиски головастиков изнуряли, не давая результата. Комочки слизи — и те куда-то исчезли с ленточных водорослей. Лишь серые крылатые твари по-прежнему висели высоко в небе, неотступно дожидаясь своего часа.

На девятнадцатый день, считая от Гнилой мели, Кристи стала жаловаться, что ботинки ей жмут. По-видимому, от голода и соленой воды стали опухать ноги. Эрвин с трудом снял с нее обувь и спрятал в рюкзачок, больше похожий на ком грязи. Назавтра, почувствовав, что начинает опухать сам, он разулся и, не желая таскать лишний вес, зашвырнул обе пары ботинок в ближайшую лужу.

— Лучше быть босыми, но живыми, — прокомментировал он свой поступок.

На двадцатый день огромный язычник взорвал зыбун в каких-нибудь пятидесяти шагах от них. Его взметнувшееся вверх лиловое щупальце было ростом с телемачту. Когда оно изогнулось и начало обшаривать болото вокруг себя, по водорослевому ковру заходили штормовые волны. Спасаться бегством было бессмысленно. «Не шевелись!» — крикнул Эрвин, хотя Кристи и без того оцепенела от ужаса. Щупальце описало круг, прошло выше Кристи, задело и вдавило в зыбун неподвижного Эрвина, но не схватило. Быть может, ближе к основанию оно было не столь чувствительно.

Они ползли из опасного круга, боясь колыхнуть зыбун, боясь шевельнуть гнилой водорослью, часто и надолго замирая. Им уже удалось отползти на безопасное расстояние, когда язычник вновь почуял добычу и, снова оставшись ни с чем, принялся бешено хлестать щупальцем во все стороны, мигом превратив болотный ковер в непролазную топь. Они успели убежать, а потом долго лежали в теплой соленой луже, не в силах подняться и продолжить путь.

— А помнишь нашу ночь? — еле слышно спросила Кристи.

— Конечно, — прохрипел Эрвин. — Разве можно забыть?

— Болото швырнуло ее нам, как подачку. Больше у нас не будет таких ночей.

— Наверное… То есть не будет на болоте. Вот погоди, доберемся до Счастливых островов…

— Я буду уродиной там, на Счастливых островах, опухшей злой уродиной. Даже если отмою всю эту грязь. Там прыщи. Ты и смотреть на меня не захочешь. Саргассово болото просто так не отпускает. А по ночам я буду кричать от кошмаров.

— Ты будешь самой лучшей. Самой прекрасной.

— По-моему, эта грязь никогда не отмоется…

— Отмыть можно все, поверь. Мы забудем прошлое, как дурной сон. А болото забудем в первую очередь, это я тебе обещаю.

— Я не смогу. — Кристи покачала головой. — И ты не сможешь.

— Кто знает. Во всяком случае, мы с тобой очень постараемся, правда?

На двадцать первый день хищное растение незнакомого вида, больше похожее не на растение, а на клубок иссиня-черных змей, пропустило Кристи мимо себя и набросилось на Эрвина. Ему удалось срезать с тела лианы-щупальца и освободиться от рюкзачка, очевидно, принятого растением за лакомую добычу.

В тот же день Эрвин нашел лозу-бичевку и срезал ее, но потерял при этом нож, утащенный в зыбун взбесившимся обрывком лозы, и едва не лишился кисти. Горевать не приходилось: только тот, кто никогда не ходил по Саргассову болоту, мог воображать, что нож ценнее бича.

На двадцать третий день Эрвин обнаружил, что передвигаться на четвереньках, оказывается, гораздо проще и приятнее, нежели на двух ногах. И почему он не знал этого раньше?.. Лишь невероятным усилием воли он заставил себя встать, выждать, когда рассеется чернота перед глазами и в первый раз из многих тысяч раз за этот день выдрать из вязкой грязи ошметок мокроступа.

Чвак. Чвак. Чвак.

Голодные обмороки повторялись с пугающей регулярностью. Когда падала Кристи, Эрвин отмечал этот факт сознанием, но продолжал идти вперед, пока не спотыкался о распростертое тело и не падал сам. Когда падал Эрвин, Кристи некоторое время пыталась идти вперед, зря натягивая веревку, затем нехотя возвращалась. Помогая друг другу подняться, они думали о том, что вряд ли сумели бы встать, не опираясь друг на друга. А главное — не захотели бы.

Вероятно, одна-единственная голодная змея могла бы сейчас без особого труда убить их обоих. Но змей не было. Лишь стервятники не переставали выписывать круги в веселом безоблачном небе.

— Все, — выдохнула Кристи, остановившись, и не упала только потому, что оперлась на обломок шеста. — Больше не могу. Пусть мы умрем, так будет лучше…

— Мы еще можем идти, — пробормотал Эрвин, с мучительным трудом переставляя ноги. — Мы не умрем…

— Я не хочу жить, не хочу! — Кристи беззвучно плакала.

— Чуешь? — спросил Эрвин и потянул носом воздух.

— Нет. Что я должна чуять, скажи? Ну что?

— Морской воздух. Воздух открытого моря, а не Саргассова болота. Так пахнет свобода. Жизнь, твердь под ногами и наверняка пища. Осталось совсем немного.

— Тебе почудилось. — Кристи безнадежно помотала слипшимися сосульками волос. Но голос ее дрогнул.

— А я тебе говорю, что осталось немного. День, может быть, два. Скоро будем там.

— Ты правда в это веришь?

— Конечно. Думаю, при хорошей прозрачности воздуха мы уже сейчас видели бы вершины островов. Они вулканические, гористые.

— А по-моему, этому болоту конца не будет.

— Будет. Мы хорошо идем. Если бы у нас было столько же сил, сколько в первый день, мы дошли бы уже сегодня. А так — завтра.

— Ты уверен?

— Ну, или послезавтра. В худшем случае. Ну, двинулись…

— Если послезавтра не… — вздохнула Кристи, делая шаг вперед.

Она не успела ни договорить, ни крикнуть. Тонкая растительная пленка, так похожая на надежный болотный ковер, порвалась под ее ногой. Кристи погрузилась в топь со скоростью брошенного в воду камня.

Рывок швырнул Эрвина лицом в грязь. Он заскользил юзом, сумел затормозить ступнями, обеими руками вцепился в мокрую скользкую веревку. В «окне» гиблой трясины лениво колыхалась маслянистая вода.

— Держись! — шипел он, молясь, чтобы веревка не просекла прогнувшийся болотный ковер. — Я вытяну! Я вы…

Ему казалось, что он мало-помалу отвоевывает у болота его добычу, хотя на самом деле его самого понемногу подтаскивало к топкой ловушке. Затем там, в глубине, что-то резко дернуло веревку, будто клюнула голодная рыбина немыслимых размеров, и обрывок веревки легко выскочил из трясины.

Несколько секунд Эрвин тупо смотрел на обрывок, пока не понял, что спасаться бегством незачем. Никакой неведомый обитатель трясины не устраивал здесь западню. Составленная из многих кусков веревка не была перекушена — всего лишь разошелся неумело завязанный узел.

Глава 12

ОДИН

В гаснущих сумерках следующего дня Эрвин выполз на каменистый берег, взобрался выше черты самого высокого прилива, упал и сразу уснул. Какие-то животные бродили вокруг него ночью, но не peшились подступить вплотную. Временами выпадая из сна в дрему, он чувствовал их присутствие, слышал шорох когтей по камню, обонял незнакомый запах. Есть зверье — тем лучше. Животные — это пища. Это хорошая пища, в отличие от головастиков, которые надоели до рвоты. И Эрвин снова проваливался в сон. Здесь, на твердой теплой гранитной скале, прогретой солнечными лучами и не успевающей остыть за ночь, можно было спать сколько угодно.

Никто не посмел напасть на него в темноте, а когда рассвело, он заметил нескольких чешуйчатых зверьков, с любопытством смотревших на него и не выказывавших ни злобы, ни боязни. Удар бича прикончил одного из них, остальные отбежали подальше, однако и не подумали умчаться восвояси, а высунув языки, расселись рядком в некотором отдалении и смотрели, как человек готовит себе завтрак. И только когда дым костра вильнул в их сторону, они нехотя разбрелись и исчезли в кустах.

Ничего вкуснее этого зверька, зажаренного на палке, Эрвин не ел с тех пор, как ступил за кордонный невод на материковом мысу, а теперь ему казалось, что ничего вкуснее он не ел с самого рождения. Истекая слюной, он не стал дожидаться, когда пища прожарится, и набросился на дымящееся полусырое мясо с алчностью пираньи. Пожирая зверька, он взрыкивал и подвывал. Он давился мясом, мучаясь икотой и успевая зорко поглядывать по сторонам: не собирается ли кто отнять его добычу? Даже себя он не стал бы защищать с такой яростью, как полуобглоданную тушку убитого им животного. Как хорошо, что он дошел один! Будь здесь еще кто-нибудь — пришлось бы делиться.

Объевшись «зайцем», как он решил назвать это неизвестное ему животное, он снова уснул, на этот раз крепко, без снов, и проснулся не раньше, чем почувствовал, что больше не хочет спать. Сколько раз во время скитаний по болоту он мечтал вволю наесться и выспаться! — и вот получил разом то и другое. Чего стоит жизнь, если в ней не исполняются мечты? Ломаный грош. А значит, они должны исполняться…

Во всяком случае, для тех, кто умен и упорен.

Пока он спал, остатки зверька куда-то исчезли, но Эрвина это не огорчило: доверчивых зверьков в любой момент можно было добыть сколько угодно, «зайцы» прямо кишели в зарослях на берегу и без боязни подпускали к себе человека на несколько шагов. Похоже, они никогда не встречались с людьми.

Эрвин удержал себя от жгучего соблазна сейчас же перебить как можно больше тупых «зайцев» и обеспечить себя пищей минимум на неделю. Успеется. А пока стоит осмотреть новые владения.

Теперь, когда он достиг своей цели, мышцы не желали трудиться как следует. С трудом поднявшись на вершину невысокой горушки, Эрвин был вынужден присесть на теплый камень, но и сидя увидел вдали океан. До его берега можно было дойти за день, одолев несколько холмов и увалов. Как ни хотелось немедленно пуститься в путь, трезвый расчет подсказал Эрвину, что торопиться незачем. Кошмар Саргассова болота остался позади, и теперь некуда спешить.

Спустившись в низинку, он нашел ручей и напился. Вода, к его удивлению, оказалась теплой и минеральной. То и дело отдыхая, он поднялся вверх по ручью и нашел природный бассейн с горячим источником. Несколько животных незнакомого вида валялись на мелководье, явно блаженствуя.

Эрвин прогнал их камнем и решил, что лучшего места ему не найти. Сюда не долетал резкий ветер с океана, здесь почти не обонялись гнилые миазмы болота. Пять дней он жил подле источника, ежедневно подолгу купаясь в бассейне и быстро восстанавливая силы. Он отскреб с себя корку грязи, вылечил гноящиеся глаза, добился шелковистости шевелюры и отросшей бороды и уничтожил лишайную корочку в паху. Спал на куче мха и сухих веток, а если небо сулило дождь, перебирался в шалаш, построенный им под развесистым деревом с изумительно сочными плодами.

Он много ел. Кроме плодов и ягод, на острове бегало, ползало и произрастало все, чтобы вкусно насытить голодного изгнанника. Охота на «зайцев» всякий раз приносила успех. Крупные нелетающие птицы с нежным, но жирноватым мясом без труда ловились голыми руками. Ленивые ящерицы, кормящиеся болотными водорослями в полосе отлива, вносили разнообразие в меню. Ни крупных одиночных хищников, ни мелких стайных, опасных числом, на острове, по-видимому, не водилось, и Эрвин вскоре перестал принимать меры предосторожности во время сна. Даже крылатые твари, ужас Саргассова болота, почему-то избегали летать над сушей. Он, единственный на острове человек, являл собою вершину пищевой пирамиды, что его вполне устраивало. Беспокоиться было не о чем.

На шестой день он почувствовал себя достаточно окрепшим для большой прогулки и к вечеру пересек остров от болота до океана. Вид катящихся к песчаному берегу океанских валов взволновал его. Как ничтожен перед водной стихией единственный материк по имени Материк, плоский и заболоченный не только по периферии! Как ничтожны люди, давшие планете уничижительное имя Хлябь, люди, настолько погрязшие в нескончаемой суетливой возне, в борьбе выгод и тщеславий, что, умея смотреть, они разучились видеть!

Эрвин набрал в ладони соленой морской пены, умылся ею и засмеялся.

Кристи была права: выгнать приговоренного в Саргассово болото, вместо того чтобы скоро и милостиво пристрелить его, и объявить изгнание в ад гуманностью — это по-человечески. Позволить приговоренному пройти через ад и достигнуть рая — это абсурд, а значит, тоже по-человечески.

Он нашел бухточку, защищенную от волн, вволю выкупался, выстирал и высушил на горячем песке обрывки одежды. По правде говоря, от тюремной робы и неудобных штанов осталось как раз столько материи, что впору было задуматься: надеть ветхие обрывки на себя или обернуть ими чресла на манер набедренника? И что делать, когда ветошь совсем истлеет?

Некоторое время его занимал этот вопрос, затем Эрвин рассмеялся. А ничего не делать! Зимы в этих широтах не бывает, можно обойтись вовсе без всякой одежды. Стесняться некого, людей здесь нет и не предвидится.

Он один достиг Счастливых островов, только один! Другие не смогли бы, а Матиас — самый умный! — сразу понял, что незачем долго мучиться, оттягивая финал. Хотя какая разница, что он там понял… Кто, ну кто мог бы дойти, пусти эту девятку по болоту еще раз? Юст? Пожалуй, этот паханчик мог бы сдохнуть последним, для этого у него были все данные, он даже учиться немного умел, — но все равно не увидел бы Счастливых островов даже издали. Джоб с Валентином? Никогда. Старик Обермайер, миссионер церкви Господа Вездесущего? Дудки. О Марии-Кубышечке вовсе речи нет. Лейла? Тоже вряд ли…

Вспоминать о Кристи не хотелось.

Без сомнения, ему повезло — но другим не помогло бы и хроническое везение!

Он дошел! Он победил! Шансов дойти, доползти, дохлюпать было ничтожно мало, шансов практически совсем не было на материке, и после Гнилой мели их почти не прибавилось, разве что чуть-чуть, но он лелеял каждый шанс, он собирал и копил их, как скряга копит медяки, и в конце концов он оказался прав, потому что выиграл.

Разве это так трудно — просчитывать наиболее разумную линию поведения и не отклоняться от нее?

Свою линию он предварительно просчитал еще в тюремном автобусе, исподволь рассматривая тех, кого слепой случай послал ему в попутчики, и уточнил расчет на берегу за кордонным неводом. Уже тогда стало ясно, что надо отделиться от остальных: среди осужденной шушеры оказался лидер, вознамерившийся грубо и примитивно сделать то, что он, Эрвин, собирался совершить тонко и ненавязчиво. Благородный глупец вступил бы с ним в схватку тут же на берегу, чтобы в случае победы служить объектом медленно, но верно растущей ненависти. Отделившись, следовало маячить поблизости, выводя из себя Юста и служа для его покорных двуногих орудий заманчивым примером не только удачливости, но и человечности, которая как капитал многого стоит. Однако не стоило раньше времени провоцировать бунт против пахана: сильный боец отнюдь не помеха при прорыве через Гнилую мель…

Так оно и оказалось.

Непредвиденная смерть Хайме внесла в основной расчет большие коррективы. Эрвин предполагал использовать мелкого гаденыша наряду с Кристи как двойной и, следовательно, более надежный буфер между собой и оставшимся человеческим массивом. Правда, тогда, скорее всего, пришлось бы собственноручно убить Юста на Гнилой мели… но почему бы и нет? В ночной суматохе сделать это наверняка было бы нетрудно.

Хайме погиб, и убивать Юста самому не пришлось. Так было даже лучше. Приходилось лишь до поры не поворачиваться к Юсту спиной: покорность былого строптивца только насторожила пахана.

Дальше пошло легче, почти как по маслу. Не стоило жалеть об уходе хромого проповедника и Вонючки — эти двое не выдержали бы и двух дней пути. Отработанный, бросовый материал.

Троих оставшихся как раз хватило, чтобы четвертый сумел достичь Счастливых островов. Они могли бы спастись, не окажись путь столь труден и долог.

В принципе, после смерти Юста можно было узурпаторствовать так же нагло, как он, — у остальных все равно не оставалось выбора. Но тогда впасть в гибельную истерику мог не Валентин, а Джоб или Кристи. Пришлось выбирать.

Эрвин не сомневался: мертвецы не станут являться ему во сне, надоедая укоризной. Какие претензии? Честное состязание, чистая победа интеллекта. Он просчитывал каждый шаг… ну почти каждый, а они просто шли, как бараны, надеясь неизвестно на что.

Неужели они верили в него как в спасителя? Да нет, конечно. Но им очень, очень хотелось поверить. Смерть каждого шла ему на пользу, потому что обогащала новым знанием и позволяла точнее просчитывать ситуации.

И потом, разве он врал им? Врать и разумно пользоваться правдой — не одно и то же. Он никого не убил своими руками и никого не заставил идти с ним против воли. Уж Юста — точно нет. Никто не скажет, что он не подвергался опасности. Да, он подставил их всех, одного за другим, прошел по их костям, потому что иного выхода не просчитывалось, и, между прочим, еще на материке понял, что будет вынужден влюбить в себя девчонку, — а кто им мешал поступить так же? Никто и ничто, кроме хилости их умишек.

Аминь.

* * *

Через неделю Эрвин знал свой остров вдоль и поперек, оценил расстояние до соседних островов и изучил насколько было возможно силу и направление течений в проливах — пока на всякий случай, без определенной цели. Потом, найдя под корягой гнездо местных зверьков и сосчитав количество детенышей, а также прикинув приблизительно остальные параметры островного биоценоза, вычислил продуктивность местной пищевой базы — выходило, что остров может прокормить восемнадцать человек одними только «зайцами» без ущерба для численности последних. Мозг требовал вычислений, получил их и на время успокоился.

Дичь по-прежнему вела себя доверчиво. Что ей один человек?

Он не любил смотреть на болото, преследующее его в ночных кошмарах, но с некоторых пор стал в ненастные и малолунные ночи зажигать большой костер на ближайшем к болоту холме — маяк, видимый издалека.

Кто-нибудь, когда-нибудь…

Понемногу он заплывал жирком, что ему не нравилось. К физическим упражнениям и спорту он испытывал отвращение с детства. Вынужденная физическая нагрузка — иное дело. Может, немного попутешествовать для поддержания формы? Этот остров безлюден, но почему бы не поискать товарищей по несча… по счастью на других островах?

Решено: он обойдет всю островную дугу от края до края. Сначала он двинется к северу, а если не найдет там людей, вернется и пойдет на юг. Нет, в Саргассово болото он больше не сунется — хватит с него болот на веки вечные! Узкие проливы между островами можно одолеть вплавь, а для переправы через широкие придется выдолбить лодку или связать плот. Времени на это не жаль — спешить, в сущности, некуда. Он еще далеко не стар, у него впереди полжизни.

Через три месяца он достиг крайнего северного острова архипелага, не встретив по пути никаких следов человека, и несколько дней жил на заброшенном, заросшем густолесьем полигоне. Иногда в лесу встречались обомшелые бетонные конструкции, проржавевший в труху металл. Наткнувшись на старую потрескавшуюся автопокрышку,

Эрвин долго гладил ее ладонью, умиляясь и всхлипывая.

Год спустя он точно так же сидел на скалистом берегу крайнего южного острова, глядел в океан и плакал. Долгий и трудный путь был позади. Впереди же не было ничего, только длинный каменистый мыс на южной оконечности острова полого уходил под воду, и пенные морские барашки пачкали на нем свои руна о лохматый край Саргассова болота. Где-то далеко за горизонтом лежал материк — чересчур далеко, чтобы можно было надеяться достичь его на самодельном суденышке из подручного материала.

Эрвин плакал.

Нигде он не оставался дольше, чем было необходимо для того, чтобы осмотреть место и подготовиться к следующему броску на юг. Не спешить, но и не терять времени — таков был его девиз.

Непуганая дичь говорила сама за себя, но Эрвин добросовестно исследовал очередной клочок суши, начиная с тех уголков, где сам устроил бы лагерь. Попадались следы старых пожарищ, но не кострищ.

Он едва не погиб от удушья во время вулканического извержения на одном поганом островке и успел выбраться из горящего леса, хотя огонь гнался по пятам, с неба рушились раскаленные бомбы и в трех шагах ничего не было видно от жгучего пепла. Он спасся, когда при переправе через не самый широкий из проливов какая-то хищная морская тварь перекусила надвое пирогу, и спасся еще раз, будучи унесенным в океан на хлипком плоту, что пришлось построить взамен пироги. Он прошел из конца в конец всю островную дугу, все тридцать девять клочков суши, больших и маленьких, низких и высоких, гостеприимных и не очень, спокойных и усеянных дымящимися кратерами. Он спал на опавшей листве, на ветвях деревьев, на голых камнях, в теплых лужах возле действующих гейзеров, на корявых спинах старых лавовых потоков, содрогающихся от подземного гула. Он разговаривал сам с собой и с мертвецами, не дошедшими до Счастливых островов. Иногда ему начинало казаться, что он в самом деле любил Кристи, и тогда он, боясь сойти с ума, свирепо и едко набрасывался на себя, высмеивая странные фантазии.

Однажды в каком-то умопомрачении он забрался в Саргассово болото на полдня пути и натерпелся страху, возвращаясь. Но по-настоящему пугала мысль: если бы не надежда, гнавшая его вдоль островной дуги, он, пожалуй, побрел бы и дальше — на запад, к материку…

Почти везде он легко находил пищу.

Он не нашел людей.

Один раз на горизонте прошел корабль. Пока он не скрылся из виду, Эрвин жег на скале дымный костер, прыгал и махал над головой остатками одежды, ныне окончательно истлевшими и брошенными за непригодностью, сорвал голос в крике — хотя прекрасно понимал, что никакой корабль и близко не подойдет к Счастливым островам. Эти острова не для кораблей.

Они для тех, кто дошел.

Вернее, для того, кто дошел.

Для единственного. Тридцать девять островов — для одного человека!

Слишком много, чтобы хоть в чем-нибудь нуждаться. Ничтожно мало, чтобы со временем не сойти с ума или не отважиться двинуться назад через Саргассово болото. Что, впрочем, в здравом уме и невозможно.

А может быть…

Может быть, в один прекрасный день или в одну не менее прекрасную ночь на каменистый берег выползет еще один полумертвый счастливчик, недоглоданный болотом? Пусть это чудо случится не сегодня, не завтра и даже не через год, лишь бы когда-нибудь оно все же случилось. Ведь оно может случиться? Когда-нибудь…

Эрвин знал ответ: никогда. Чтобы дойти до Счастливых островов, чуда недостаточно. Даже летать по воздуху — чего уж проще! — человек научился по точному расчету, а чудеса остались ни при чем. Он, Эрвин, дошел потому, что считал. Считать приходилось постоянно, ибо обстановка менялась по нескольку раз на дню, и он считал, когда шел молча, выискивая глазами опасность, и когда охотился на головастиков, и когда разговаривал с Кристи, зачастую не зная, что будет делать через пять минут, когда закончит расчет.

После всех расчетов, проделанных во время пути, после бесчисленных поправок и проверок вычислений Эрвин мог без труда рассчитать математическое ожидание и дисперсию времени появления на Счастливых островах еще одного спасшегося счастливца — и не мог заставить себя начать расчет, предвидя результат.

Чудо… Даже цепочка чудес, называющаяся хроническим везением. И еще — человек должен быть уникальным вычислителем или обладать столь же уникальной интуицией.

Эрвин знал, что на Хляби нет никого, кто мог бы сравниться с ним в умении считать. В великих интуитивистов он никогда прежде не верил, как и в неошибающихся предсказателей будущего.

Но сейчас ему очень хотелось поверить.

И пожалуй, он мог предсказать свое будущее.

Джеймс Келли

КРОШКА-МОШКА-ПАУЧОК

Наконец после всех прошедших лет я обнаружила, что отец мой еще жив и украшает собой Строберри-Филдс. Он получил по заслугам, решила я. Ретропригород годен лишь для того, чтобы служить убежищем перепуганным старцам. Я всегда считала людей, населяющих подобные уголки, свихнувшимися неудачниками. Одно дело совершить экскурсию в выдуманный мир какого-нибудь Диснейленда или Карфагена, созданного Карлуччи, а вот жить там… Конечно, и 2038 год вовсе не сахар, но сейчас все-таки лучше, чем сорок лет назад.

Оказавшись на Блюджей-вей, возле дома 144, я отметила, что местечко-то выглядит много хуже, чем мне представлялось. Строберри-Филдс изображал из себя давно позабытый пригород конца двадцатого столетия, отличаясь, впрочем, стерильной монотонностью дешевого викторианского района. Да, там было чисто, да, там было опрятно, но все выглядело на редкость однообразно. Потом, не в порядке был уже сам масштаб. Участки жались друг к другу, а все дома как бы съежились — подобно мечтам своих владельцев. Как будто гаражи на одну машину, готовые модули, отштампованные на заводе в виде ранчо, со старинными двойными ставнями на окнах и разноцветной обшивкой стен: то золотой, будто спелая рожь, то красной, словно трамвай, то зеленой, как лес.

Конечно же, никаких настоящих гаражей тут не было. На таких улочках патрулировали псевдо-«мустанги» и автобусы фирмы «Фольксваген». Автомозги их готовы в любое мгновение принять вызов от Барбары Чидли, живущей рядом, в 142-ом, или от Гольцев, соседей напротив, собравшихся то ли на Пенни-лейнс сыграть в кегли, то ли в госпиталь — помирать.

На веранде 144-го стоял шезлонг, покрытый голубым нейлоном. К дому вела кирпичная дорожка, разделявшая две полоски коврового мха, зеленого, словно во сне. На всех соседних дверях адреса и имена владельцев были выведены крупными светящимися буквами; вне сомнения в Строберри-Филдс случалось много путаницы. Этот дом принадлежал Питеру Фэнси. Родился-то он Питером Фанелли, но официально принял в качестве фамилии свой сценический псевдоним вскоре после первого успеха в роли принца в «Генрихе IV», часть 1. Я тоже Фэнси, имя оказалось среди того немногого, что досталось мне от отца.

Я остановилась перед дверью, позволяя ей с ног до головы оглядеть гостью.

— Ты Джен, — сказала дверь.

— Да. — Я умолкла, дожидаясь, пока дверь что-нибудь скажет или откроется, но так и не получила ответа. — Дело в том, что мне хотелось бы повидать мистера Фэнси.

Ну и манеры у этого дома, хуже, чем у самого старика!

— Он знает о моем визите. Я послала ему несколько писем.

Отец не ответил ни на одно из них, но я не стала упоминать об этом.

— Минутку, — ответила дверь. — Она сейчас выйдет.

Она? Мысль о том, что здесь может оказаться другая женщина, просто не приходила мне в голову. Я давно потеряла следы своего отца… и вполне сознательно. Последний визит, занявший целый вечер, состоялся, когда мне исполнилось двадцать. Мама купила мне билет в порт Джемини, где он играл Шекспира в космической программе. Орбитальная станция — штука великолепная, однако находиться с моим родителем рядом — все равно что сидеть под водой. Кажется, я задержала дыхание на целую неделю. После этого было несколько случайных визитов, пара неловких обедов, все по его инициативе. А потом молчание — целых двадцать три года.

В общем-то я никогда не испытывала ненависти к отцу. Когда он ушел от нас, я решила проявить солидарность с мамой, порвав с ним. Если Питеру Фэнси театр дороже семьи, то пусть он катится к черту. Когда я выложила свои чувства, мама пришла в ужас. Она расплакалась и заявила, что виновата в разводе не меньше его. Я решила, что это уж слишком: в конце концов, когда они расстались, мне едва исполнилось одиннадцать. В этом возрасте просто необходимо оказаться на чьей-то стороне, и я выбрала мать. Она все время пыталась уговорить «общую дочь» отыскать его, хотя подобные разговоры вскоре начали бесить меня. Последние несколько лет она убеждала меня в том, что я неправильно воспринимаю мужчин.

Впрочем, моя матушка была умной женщиной. Победительницей. Конечно, и у нее случались неприятности, однако она основала три компании и к тридцати пяти годам сделалась миллионершей. Мне очень не хватало ее.

Звякнул замок, и дверь отворилась. В полумраке жилья обнаружилась крохотная девчушка в клетчатом — белом с золотом — платьице. Темные кудряшки перехватывала лента. На ней были короткие белые носочки и черные туфельки от «Мэри Джейн», сверкавшие так, как может сверкать только пластик. На левой коленке красовалась полоска пластыря.

— Привет, Джен. Я надеялась, что ты и в самом деле придешь.

Голос малышки удивил меня — звучный, почти взрослый. С первого взгляда мне показалось, что ей три года, ну, может быть, четыре — я не слишком хорошо разбираюсь в этом.

Тут я сразу поняла, что передо мной андроид.

— Ты совершенно такая, какой я предполагала тебя увидеть. — Она привстала на цыпочки и протянула вверх тоненькую ручонку. Мне пришлось нагнуться, чтобы пожать ее. Ладошка оказалась теплой, чуть влажной и весьма правдоподобной — должно быть, собственность Строберри-Филдс. Мой отец просто не мог позволить себе анда со столь натуральной кожей.

— Пожалуйста, входи. — Взмахом руки она включила свет. — Мы так рады видеть тебя!

Дверь за моей спиной закрылась.

Игровая комната занимала едва ли не половину крохотного домика. Возле одной из стен была устроена миниатюрная кухня. У раковины сушились игрушечные тарелки, розовый холодильник едва доставал мне до груди. Возле обыкновенного стола находились два стула, третий оказался складным. Напротив располагалась кровать, укрытая смявшимся покрывалом с изображенной на нем Тыковкой Патти. Возле дальнего края матраса пристроилось несколько кукол и зверюшек. Я узнала почти всех: Винни-Пуха, Лунного человечка, Соню, Фанка. Обои тоже оказались знакомыми: Тотошка, Волшебник, Трусливый Лев на фоне синих Жевунов.

— Пришлось внести кое-какие изменения, — заметил анд. — Тебе нравится?

Тут комната словно накренилась. Я неловко шагнула вперед, и все вдруг встало на свои места. Мои куклы, мои обои, шкаф с ящичками из дома бабули Фанелли в Хайаннисе. Уставившись на хозяйку, я наконец узнала ее.

Это была я сама.

Мне показалось, что я получила пощечину.

— Что-то не так? — осведомился анд. — Скажи, исправим.

Я бросилась к ней, и девчонка отпрыгнула подальше. Не знаю, что бы я сделала, поймав ее. Может быть, выбросила через разрисованное окошко на клочок лужайки перед домом или же трясла и трясла, пока из нее не посыпались шестеренки. Но анд ни в чем не виноват — в отличие от отца. Мама никогда не стала бы защищать его, узнай она об этом. Сукин сын. Я просто не могла поверить: неужели я трясусь от гнева после стольких лет безразличия.

Внутренняя дверь находилась как раз за полками, уставленными старомодными бумажными книгами. Пройдя мимо, я не стала смотреть на них, понимая, что обнаружу там Милна, Баума, Лагерлеф. На двери не было ручки.

— Открой, — закричала я. Девчонка не отреагировала, поэтому я толкнулась в дверь. — Эй!

— Дженифер, — анд потянул меня за рукав. — Я должна попросить тебя кое о чем…

— Отстань! — Я прижала ухо к двери. Тишина.

Я вновь толкнула дверь.

В соседней комнате заголосил динамик:

…В центр Расселу, который переводит мяч Гавличку, который находится в полном одиночестве прямо перед щитом, он бросает… И мяч отскакивает к Бэйлору…

Эта идиотка решила заглушить меня.

— Если ты немедленно не отойдешь от двери, — пригрозил анд, — я вызову полицию.

— И что она будет здесь делать? — спросила я. — Давно не видевшая своего отца дочь навестила его. Кстати, а какого черта ты тут делаешь?

— Меня приставили к нему, Джен. Твой отец больше не способен самостоятельно справляться со своими делами. Я его официальный опекун.

— Дерьмо! — Я в последний раз пнула дверь, не вкладывая, впрочем, в это движение особого пыла. Нечего удивляться тому, что он уже переступил эту грань. В конце концов, отцу уже почти девяносто.

— Если хочешь, давай присядем и поговорим, — анд указал в сторону набивного пуфика банановой желтизны. — Иначе мне придется попросить тебя уйти.

Всему виной потрясение, которое я испытала при виде андроида: я отреагировала, как задетая за живое девчонка. Однако я давно взрослая и мне пора вести себя подобающим образом. Я приехала сюда не для того, чтобы Питер Фэнси вновь ужом пролез в мою душу.

— Дело в том, что я к вам по делу, — сказала я, открывая сумочку. — Раз ты опекаешь его, значит, это тебе.

Передав ей конверт, я уселась, подобрав под себя ноги. Взрослой женщине трудно изящно устроиться на набивном пуфике.

Она извлекла чек.

— От матери? — И, помедлив, добавила: — Как трогательно.

Удивления я не заметила.

— Это чересчур щедро, — сообщила она.

— Именно так я и подумала.

— Она позаботилась о тебе?

— Со мной все в порядке. — Я не собиралась обсуждать завещание матери с куклой, заменявшей моему отцу дочь.

— Хотелось бы повидать ее, — заметил анд. Опустив чек обратно в конверт, девчонка отложила его в сторону. — Я потратила много времени, пытаясь вообразить мать.

Мне пришлось собрать всю волю, чтобы не двинуть ей как следует. Конечно, она андроид, но однажды — если только она не сломается раньше — эта особа станет свободной гражданкой. Однако вместо мозгов у нее когнизор, а сердце выращено в баке. Как она может нарисовать портрет моей матери, располагая лишь теми небылицами, которые рассказал ей отец?

— И насколько же он плох?

Печально улыбнувшись, она покачала головой.

— По-разному. Он даже представления не имеет о президенте Ху-онге и о землетрясении, однако сцену с кинжалом из «Макбета» расскажет без запинки. Я не стала говорить ему о смерти матери.

— А он знает, кто ты?

— Джен, я многолика.

— У тебя мое лицо.

— Ты — роль, которую я играю. — Она встала. — Не желаешь ли чаю?

— Давай. — Мне все еще хотелось узнать, почему матушка завещала отцу четыреста тридцать восемь тысяч долларов. Раз он не в состоянии открыть мне причину, быть может, это сделает анд.

Она отправилась на кухню, открыла буфет и извлекла из него совершенно обычную кружку. В крохотной ладошке небольшая посудина казалась ведерком.

— Едва ли ты по-прежнему пьешь «Констант Коммент»?

Его любимый чай. Я-то уже давно перешла на «Рафалло».

— Отлично. — Я вспомнила, что в детстве отец заваривал нам чай одним пакетиком, потому что «Констант Коммент» был весьма дорогим сортом. — Разве эта фирма не закрылась?

— Я смешиваю ингредиенты сама. И мне хотелось бы услышать от тебя, насколько точен рецепт.

— Выходит, ты знаешь мои вкусы?

Она усмехнулась.

— Итак, отец нуждается в деньгах?

Звякнула микроволновая печь.

— Среди актеров богатых немного, — пояснила девчонка. По-моему, микроволновок в шестидесятые годы еще не было, однако на Строберри-Филдс никогда не гонялись за исторической точностью.

— Особенно тех, кто испытывает слабость к Шекспиру.

— Тогда почему он живет здесь, а не в какой-нибудь трущобе? И каким образом он мог позволить себе завести андроида?

Взяв щепотку сахара указательным и большим пальцами, она высыпала ее в чашку. Я так делаю до сих пор, но только когда меня никто не видит. Отвратительная привычка; мама все ругала отца за то, что он научил этому меня.

— Я подарок, — достав пакетик с чаем из банки в виде желудя, она опустила заварку в кипящую воду. — От мамы.

Девчонка предложила мне чашку, и я приняла ее.

— Не может быть.

— Если хочешь, могу солгать. — Отодвинув от стола складной стул, она развернула его ко мне. — Родители не рассказали нам о себе почти ничего, Джен. И я всегда гадала, почему так получилось.

Я чувствовала себя полной дурой. Как будто бы вдруг очнулась после тридцатилетнего сна.

— Она подарила тебя?..

— А кроме того, купила этот дом и оплачивала все его счета.

— Но почему?!

— Тебе лучше знать, — ответил анд. — Я надеялась услышать ответ от тебя.

Я не знала, что говорить и как реагировать. Поскольку в руке была чашка чая, я отпила. На мгновение запах чая и апельсиновой цедры вновь перенес меня к тому дню, когда девочкой я сидела на кухне бабули Фанелли в мокром купальнике и пила «Констант Ком-мент», который отец заварил, чтобы я не выбивала дробь зубами. Сосновые стены тогда глядели на меня карими глазками, а зеленый линолеум сделался скользким — с купальника натекла целая лужица.

— Ну и как?

— Ничего, — заметила я рассеянно и приподняла чашку. — Да нет, отлично, совсем как в детстве.

Она захлопала в ладоши и продолжила:

— А теперь расскажи мне, какой была мама?

Совершенно немыслимый вопрос, и я попыталась не заметить его. Мы замолчали, высматривая друг друга через разверзнувшуюся пропасть пережитого. Вопрос утонул в безмолвии.

Мама умерла всего три месяца назад. Мне вспомнилось, как после развода с отцом она всегда отвечала на мои звонки, если только оказывалась у себя в офисе, даже когда было уже очень поздно; как умело надавливала на воображаемые тормоза, когда я пыталась завезти ее куда-нибудь не туда; как я была благодарна за то, что она не стала устраивать сцену, узнав, что мы с Робом разводимся. Вспомнилось, как в четырнадцать лет она на год отправила меня в Антибу, вспомнился запах ее духов на отцовских премьерах, их вальсы в патио нашего дома в Уолтеме.

Уэст ринулся с мячом вперед…

Набивной пуфик, на котором я сидела, был развернут к окну. За моей спиной — я услышала это — возле книжных полок открылась дверь.

Джонс и Гудрич идет в атаку…

Я оглянулась. Великий Питер Фэнси совершал свой выход на сцену.

Мама когда-то говорила мне, что отец принадлежал к тому типу актеров, в которых просто невозможно не влюбиться. Он пользовался огромным успехом в ролях Стенли Ковальски в «Трамвае…», Ская Мастерсона в «Парнях и куколках» и виконта де Вальмона в «Опасных связях». Годы успели источить его красоту, однако не сумели полностью справиться с ней: издали он по-прежнему был хорош. Коротко стриженные волосы сохранились, только голова стала седой. Прекрасные скулы остались на месте, и подбородок был таким же точеным, как в день первой пробы. Серые глаза смотрели куда-то вдаль — с легкой задумчивостью, — словно внимание их всецело поглощала, скажем, война Алой и Белой Розы.

— Джен, — спросил он, — что здесь творится?

Голос отца сохранил прежнюю мощь и без всякого микрофона добрался бы до любого закоулка второго яруса. На миг мне показалось, что он обращается ко мне.

— У нас гости, папуля, — сказал анд писклявым голоском четырехлетней девочки, полностью заставшим меня врасплох. — Это леди.

— Я прекрасно вижу, что леди, моя милая, — вытащив руку из кармана джинсов, он прикоснулся к пульту на поясе, и экзоноги чопорной поступью перенесли его через комнату. Он представился: — Питер Фэнси.

— Это миссис из Строберри-Филдс, — выглянув из-за отца, анд метнул в меня взгляд, полностью определивший условия моего дальнейшего пребывания здесь: если я разрушу иллюзию, меня выставят.

— Она зашла проверить, все ли в порядке у нас дома.

Я поднялась с пуфика, и отец наделил меня игривой улыбкой, из тех, что были превосходно мне знакомы.

— А как у этой миссис насчет имени? — Должно быть, он только что побрился: когда отец подошел ближе, я заметила парочку свежих царапин. Возле уха остался клочок седой щетины.

— Ее зовут миссис Джонсон, — объяснил анд. Фамилия моего бывшего мужа, но я никогда не становилась Дженифер Джонсон.

— Вот что, миссис Джонсон, — сказал он, зацепив карманы брюк большими пальцами. — В нашем туалете идет ржавая вода.

— Я… э… постараюсь, чтобы это исправили. — Я уже не знала, что говорить дальше, когда меня вдруг осенило. — На самом деле я пришла совсем по другому поводу.

Андроид заметно напрягся.

— Не знаю, видали вы когда-нибудь наш местный бюллетень «Вчера»… Дело в том, что я переговорила с вашей соседкой, миссис Чизли, и она рассказала мне, что раньше вы были актером. Нельзя ли получить у вас интервью? Несколько вопросов, если у вас найдется время. Я подумала, что вашим соседям…

— Был?! — переспросил он, сразу подтянувшись. — Когда-то?.. Мадам, я остаюсь актером и всегда буду им.

— Мой папочка — знаменитость, — вставил анд.

Меня чуть не перекосило: именно так я и говорила когда-то. Отец прищурился:

— Так как, вы сказали, вас зовут?

— Джонсон, — ответила я, — Джейн Джонсон.

— Значит, вы репортер? Скажите, а вы точно не критик?

— Не имею к этой братии ни малейшего отношения.

Отец казался довольным.

— Питер Фэнси, — он протянул руку. Покрытая пятнами костлявая старческая ладонь трепетала, как отражение в озере. Те чары — или искусство хирурга, — что сохранили лицо моего отца, явно не распространяли своего действия на его руки. Их дряхлость настолько смутила меня, что, задержав в своей руке холодную ладонь, я три или четыре раза пожала ее. Кожа была суха, как листы мертвых книг. Он махнул в сторону пуфа.

— Присаживайтесь, — попросил он. — Располагайтесь.

Когда я устроилась, он прикоснулся к пульту и подошел к разрисованному окну.

— Барбара Чизли — сломленная старая женщина. И я не стал бы обедать с ней ни при каких обстоятельствах.

Сказав это, он принялся разглядывать улицу.

— Да, папочка, — вякнул анд.

— По-моему, она голосовала за Клинтона, так что теперь нечего жаловаться. — Очевидно, удовлетворившись тем, что подслушивающих соседей вблизи не оказалось, он прислонился к подоконнику, обратившись ко мне лицом.

— Миссис Томпсон, сегодняшний день может оказаться удачным для нас обоих. Я хочу сделать заявление. — Он сделал эффектную паузу. — Я подумываю о роли Лира!

Анд опустился на один из небольших стульчиков.

— О, папочка, это великолепно!

— Единственная роль из большой четверки, которую я не сыграл. В 99-ом мы должны были сниматься в Стратфорде, штат Онтарио; Корделию предстояло играть Полли Мэтьюз. Вот это была актриса, умела растрогать даже камень. Но тут у моей жены Ханны настала очередная плохая пора, и мне пришлось взять на себя Джен. И мы вдвоем засели в домике моей матери, на Мысе; весь сезон я утюжил пляж. А когда Ханна вышла из клиники, она решила, что больше не хочет жить с безработным актером. Тогда-то и мне пришлось затянуть ремень. Впрочем, наверное, это к лучшему. Мне было тогда только сорок восемь. Для Гамлета слишком стар, а для Лира слишком молод. Как вы знаете, моего Гамлета приняли отлично. Ребята с Пи-Би-Эс уже делали заходы относительно записи, но тут Би-Би-Си р'ешила выпустить шекспировский сериал этого доктора… как там его звали?.. Ах да, Джонатан Миллер. И поэтому вместо Питера Фэнси мы получили Дерека Якоби, не придумавшего ничего лучшего, чем кататься по сцене, с пеной у рта выкашливая строчки, словно взбесившийся енот! Можно подумать, он увидел инопланетянина, а не призрак собственного отца… Вот вам и еще одна упущенная возможность, хотя, конечно, я был тогда слишком молод. Опыт — важная штука, правда? Поэтому мне еще нужно сыграть Лира. Неоконченная работа… Мое возвращение…

Он поклонился, потом торжественно повернулся, так что я увидела его профиль в рамке окна.

— Где был я раньше? Где я нахожусь? Что это, солнце? — он поднял трясущуюся руку и заморгал, не узнавая ее. — Что ответить? Моя ль это рука? Не поручусь.

Внезапно анд вскочил на ноги.

— О, сэр, взгляните на меня, — прозвучал ее детский голосок. — Благословите.

— Не смейся надо мной, — отец мой креп на глазах в потоке утреннего света. — Я старый дурень восьмидесяти с лишним лет. Боюсь, я не в своем уме.[8]

Он украдкой бросил взгляд в мою сторону, проверяя реакцию на импровизированное представление. Строгий взгляд остановил бы его, неосторожное слово могло раздавить. Возможно, мне стоило заговорить, но я боялась, что он вновь заведет речь о маме, открывая мне то, чего я знать не хочу. И я смотрела на него, прикованная к месту.

— Признаться, я начинаю что-то понимать… — он на мгновение опустил руку на голову анда, — и кажется, я знаю, кто вы оба.

Отец прикоснулся к пульту, экзоноги понесли его через комнату ко мне. Приближаясь, он словно бы сбрасывал с себя лишние годы.

— Поймите, я не знаю, где я, своей одежды я не узнаю, где я сегодня ночевал, не помню. Пожалуйста, не смейтесь надо мной! Поспорить с вами я готов, что это — дитя мое. Корделия.

Он глядел прямо на меня, пронзая деланное безразличие к ране, которую я носила в себе все эти годы, ране, так и не зарубцевавшейся с тех пор. Тоненький и грустный голосок в душе моей пищал: «Ты оставил меня и получил по заслугам». Я почти дрожала.

Анд воскликнул:

— Это я! Я!

Она отвлекла его. И смятение сразу же лишило его сил.

— Что это, слезы на твоих щеках? Да, это слезы. Не плачь. Дай яду мне. Я отравлюсь. Я знаю, ты меня не любишь.

Отец умолк, морща лоб.

— Там еще что-то о сестрах, — пробормотал он.

— Да, — напомнил анд. — Сестры твои меня терзали без вины.

— Нечего скармливать мне затертые строчки! — завопил он. — Черт побери, все-таки я Питер Фэнси!

Когда она утихомирила его, мы сели за ленч. Она позволила ему сделать сэндвичи с арахисовым маслом и бананами, а сама разогрела кэмпбелловский суп с томатом и рисом, который подала в старомодной кастрюльке. Сэндвичи вышли нескладными; отец никогда не умел их делать. Девчонка попыталась уговорить его рассказать мне о лилейнике, так красиво расцветшем позади дома, в саду, или о старом Бостонском парке, или о том завтраке у Буша, пригласившего их с мамой. Она попыталась выяснить, что он предпочтет на ужин — блюда, заказанные по ТВ или мясной пирог в формочке. Однако отец не поддался ни на одну из ее уловок. Но съел только половину тарелки супа.

Отодвинувшись от стола, он объявил, что ей пора поспать. Девчонка в ответ учинила легкий скандальчик, хотя было ясно, что устал именно отец. Однако это представление чуточку взбодрило его.

— Ладно, дорогая, — согласился он, — разок сыграем, но только разок, иначе вечером будешь капризничать.

Они устроились рядышком на постели девчонки. Отец затянул и девица немедленно присоединилась.

— Крошка-мошка-паучок забрался повыше.

Их жесты отражали друг друга почти как в зеркале, только ветхие руки отца действительно напоминали поднимающихся по ниточке пауков.

— Хлынул дождь, и паучка тут же смыло с крыши.

— Вышло солнышко и враз осушило лужи. Паучок на крышу влез и опять не тужит.

Когда руки отца вновь взлетели, она хихикнула и прижалась к нему. Отец опустил руки, отвечая на объятие.

— Умница моя! Моя Дженни!

Выражение его лица свидетельствовало: это не спектакль. Для него сцена была столь же реальной, как и для меня. Невзирая на все старания, я до сих пор помнила, как мы играли вместе: папочка и дочечка, папка и дочка.

И ждали, когда придет мама.

Он поцеловал ее, и девчонка зарылась под одеяло. Глаза мои защипало.

— А когда ты вернешься домой, — спросила она, — если уедешь играть?

— Что играть?

— Ну, эту пьесу. О короле и дочерях.

— Дженни, такой пьесы нет, — он взъерошил пальцами ее черные кудри. — Есть пьеса о короле и дочери. Но я никуда от тебя не уеду. Не беспокойся. Еще раз этому не бывать.

Неловко поднявшись на нетвердых ногах, он оперся рукой о шкаф.

— Покочи ночи, — сказала девочка.

— Спи сладко, моя милая, — пожелал отец. — Я тебя люблю.

— И я тебя тоже.

Я ждала слов, обращенных ко мне, однако отец как будто совсем забыл о том, что в комнате находится кто-то еще. Он проковылял через детскую, открыл дверь в свою спальню и вышел.

— Прости его, — сказала девочка, — но опять почти взрослым голосом.

— Не за что, — отозвалась я и закашлялась: что-то попало в горло. — Все отлично.

— Обычно он держится бодрее. А иногда возится в саду. — Девочка откинула одеяло и спустила ноги с кровати.

— Это радует.

— Я хорошо забочусь о нем.

Кивнув, я потянулась к кошельку.

— Вижу. — Надо было идти. — Ты довольна?

Она пожала плечами.

— Он мой папа.

— Если вам чего-то не хватает, я хотела бы помочь.

— Спасибо. У нас все есть.

Передо мной открылась дверь, однако я не спешила выходить.

— А что будет… потом?

— Когда он умрет? Мои обязанности закончатся. Он обещал оставить мне этот дом. Я знаю, что ты будешь оспаривать это решение, но мне придется продать его, чтобы оплатить двадцать лет техобслуживания.

— Нет-нет. Все в порядке.

Подойдя к двери, она поглядела на меня снизу вверх. Крохотная Джен Фэнси перед женщиной, которой ей не суждено стать.

— Ты ведь понимаешь, что он любит тебя, — сказала она. — Я всего лишь суррогат.

— Он любит свою малышку, — ответила я. — Ко мне эти чувства не относятся — мне уже сорок семь.

— Если бы ты сумела принять их… Интересно, не потому ли мама устроила все это? Впрочем, не знаю. Разбирайся сама.

— Наверное, ей было просто жалко его. Мать была умной женщиной.

— Итак, миссис Фэнси, надеюсь, вы когда-нибудь вновь посетите нас. — Ухмыльнувшись, девочка пожала мою руку. — Папа обычно пребывает в хорошем настроении после дневного сна. Он сидит в этом шезлонге и дожидается появления грузовичка с мороженым. Он всегда покупает нам какое-нибудь. Но любимое у нас — «Желтая субмарина». Ванильное, со сливочными завитушками и покрытое белым шоколадом. Название странное, но вкусное.

— Да, — ответила я. — Мне будет очень приятно.

Перевел с английского Юрий СОКОЛОВ

Кир Булычев

ЧЕГО ДУША ЖЕЛАЕТ

(начало см. на стр. 49)

Резиденция будущего диктатора Земли занимала психлечебницу. Преимущества этого места определялись высоким бетонным забором и крепкими решетками на окнах обоих этажей. Резиденция была окружена парком, оставшимся с дореволюционных времен. В парке щебетали воробьи, так как к осени остальные птицы замолкают.

Минцу не спалось. Наступил день «П», что означает: «Поехали!»

С рассветом Лев Христофорович навсегда покинет этот городок, в котором прошел ряд лет его жизни, и вскоре забудет местных жителей, людей ничтожных, недостойных сожаления, но в чем-то привычных и даже приятных.

Остаток жизни Льву Христофоровичу придется провести на командных пунктах, в походах и бомбоубежищах.

Не в силах сопротивляться сентиментальному душевному порыву, столь опасному для диктаторов, Лев Христофорович тихонько поднялся с кровати, раздвинул бронированные шторки, защищавшие от случайного злоумышленника, натянул сапоги, галифе, китель без знаков различия, перекрестился на портрет Калигулы и спустился в сад по водосточной трубе.

Охрана этого не заметила, потому что смотрела наружу и не ждала опасности изнутри.

Неприступных крепостей не бывает.

Минц поднял с травы забытую малярами стремянку, прислонил ее к забору и перебрался на улицу.

Рассвет только подбирался к Великому Гусляру, и воздушная синева была густой, как в чернильнице минцевского детства.

Звук шагов профессора легко пронесся над примолкшими садами и зелеными крышами.

За несколько минут профессор дошел до дома № 16 по Пушкинской улице.

Знакомый двор. Стол для игры в домино под кустом сирени. Куст разросся, стол покосился — увлечение этим видом спорта осталось в прошлом.

У двери в двухэтажный дом сверкала медная доска.

Мемориальная.

На ней были выбиты буквы:

В ЭТОМ ПОДЪЕЗДЕ В КВАРТИРЕ ДВА ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XX ВЕКА ПРОЖИВАЛ ПОКОРИТЕЛЬ ЗЕМЛИ ЛЕВ ПЕРВЫЙ НЕСГИБАЕМЫЙ

«Лакеи, челядь, блюдолизы! — с тоской, свойственной великим завоевателям, подумал Минц. — Какая убогая фантазия!»

Минц вошел в общий коридор и остановился перед своей дверью. Он опасался, что здесь уже успели соорудить музей, но, на его счастье, музея пока не было, зато на двери оказалась сургучная печать.

Минц сорвал печать и отворил дверь.

Странное предчувствие опасности охватило его. Настолько, что Минц замер, протянув руку к выключателю. И лишь сделав над собой усилие, смог на него нажать.

В комнате были гости.

Трое сидели в ряд на постели. Один на стуле, один в кресле за этажеркой, еще один стоял у окна.

Минц нащупал пистолет, который был прикреплен под мышкой.

Другая рука потянулась за пазуху, за мобилем.

Гости смотрели на резкие и даже суетливые движения диктатора без страха и удивления.

— Не узнаешь? — спросил один из них.

Единственное знакомое лицо… Корнелий Удалов!

— Что ты здесь делаешь? — строго спросил Минц. И добавил, обводя ледяным взглядом остальных: — А вы все что здесь делаете?

— Лев Христофорович… — Удалов развел руками. Он был в пижаме. Пижама разъехалась на животе. — Ты ж меня с молодости знаешь. Зачем тебе все это?

— Уходите, а то буду стрелять, — приказал Минц.

— Еще неделю назад ему бы такое и в голову не пришло, — заметил мужчина средних лет с величественным лицом римского императора. — Поднять руку на ближних — нет, настоящий ученый так не поступает!

И тогда Минц хладнокровно нажал на курок. Спасенья нет. Его пустое сердце билось ровно, в руке не дрогнул пистолет.

И все-таки в Удалова он стрелять пока не стал — пуля попала в грудь суровому гостю.

Следов на одежде не обнаружилось.

Минц выпустил остатки обоймы в молодую женщину, стройную, как тополь.

— Щекотно, — сказала она.

— Татьяна! — строго произнесла другая женщина, постарше. — Ты не на вечеринке.

Выпустив все пули, Минц со злобой бросил на стол дефектный пистолет. И стал отступать к двери.

— Погодите, Минц, — сказал строгий мужчина. — Что вам нужно от жизни?

— Это я вас должен спросить — что вам нужно?

— Мы испугались за вас, — ответил тот. — Мы испугались за ваш рассудок и за наших читателей. В течение своей жизни в науке и Гусляре вы совершили немало добрых дел. Да и люди, прочитавшие о ваших делах, стали лучше и добрее. Неужели вы теперь перечеркнете все усилия, которые вложил в вас автор?

— Кто?

Гость указал на пожилого человека с седой бородой и красным лицом гипертоника:

— Вы что, своего автора и создателя не узнаете? Это же Кир Булычев! Писатель!

— Не имею чести, — сказал Минц. — Пули бы на тебя не пожалел. А эти, остальные, кто?

— Таких людей полезно знать в лицо, — сказал Удалов. — Это редакция журнала «Если» почти в полном составе, во главе с редактором!

Суровый мужчина склонил благородную голову.

— Бред какой-то! — возмутился Минц. — Мы, простите, находимся в различных измерениях. Вы — жители Земли, я — существо высшего, литературного порядка. И вообще, не понимаю, кто вас сюда пустил.

— Я! — заметил Кир Булычев. — Когда слухи о перемене в вашем характере достигли нас, мы решили с вами связаться. Остановитесь, профессор! Я вас таким не придумывал, читатели вас таким не знают. Прекратите проявлять инициативу, помогайте людям, не вредите им.

— Не могу, — обреченно сказал профессор. — Пока на Земле остается хоть один жулик, взяточник, убийца, насильник или демократ, я не прекращу борьбы за счастье моего народа. До последнего олигарха! До последнего масона! Огнем и мечом!

— У вас большое и доброе сердце, — с чувством произнесла Елена. — Об этом знают читатели и критики. Неужели вы хотите, чтобы в литературоведении появилась фраза: «В конце жизни профессор Минц переродился в банального злодея»?

— Я не переродился, — ответил Минц. — Я таким родился, только не знал об этом раньше.

— Тогда сделай над собой усилие, — вмешался в разговор Удалов. — Ради людей.

— Это выше меня! Слышишь, как танки разогревают двигатели? Слышишь, как ревут моторы истребителей? Слышишь, как бьются в унисон сердца смелых борцов за мои идеи?

— Ах, у него и идеи есть! — воскликнул тут человек с грубоватыми, но привлекательными чертами лица, по имени Эдуард. — Вы посмотрите на бандита с идеями!

— Да! У меня есть идеи! — прокричал Минц. — Мои идеи — очистить мир от скверны!

— И дальше? — спросил Эдуард.

— А дальше все будут счастливы.

Пока присутствующие, к негодованию профессора Минца, предавали осмеянию его идеи, вошла привлекательная женщина-врач по имени Ольга.

— Лев Христофорович, — сказала она, — войска построены. История ждет у порога.

— Вот видите! — обрадовался подмоге Минц. — А вы говорили!

И тут, когда все, включая автора, поняли, что битва за Минца проиграна, Удалова посетила мысль.

— Простите, доктор Ольга, — произнес он. — Но мне кажется, что вы еще не добрались до истинной сущности Льва Христофоровича. Вижу я в нем некоторую неуверенность и даже внутреннюю слабость…

— Да как ты смеешь! — взревел будущий диктатор.

— А так смею, что ты сюда пришел, на свое моральное пепелище. В свой дом. Значит, осталось в тебе что-то человеческое. И я уверен, что для завершения образа придется тебя еще поглубже копнуть, до самого дна.

Доктор Ольга была человеком строгих логических правил.

— И что вы предлагаете? — спросила она.

— Еще одну капсулу, — ответил Удалов, — и тогда мы посмотрим.

— Ни в коем случае! — закричал Кир Булычев. — Вы нам тогда такого монстра сделаете, что у меня рука не поднимется его описать.

— Ты прав, но истина дороже, — ответил Удалов.

— Истина дороже! — поддержал его Минц. — Хочу быть завершенным, как гранитная плита.

— Что ж, попробуем, — согласилась доктор Ольга и приложила к уху профессора небольшую розовую капсулу.

— Дорогие друзья, — сказал Шалманов. — Я попрошу всех женщин покинуть помещение. Мы не знаем, кто вылупится из бывшего профессора. Даже в людях, нам известных и на вид достойных, таятся порой настоящие монстры. Но кто таится в монстре… Уйдите, женщины!

И женщины покорно, с некоторым внутренним трепетом покинули комнату.

Минц заметно волновался. Он подхватил со стола разряженный пистолет и стал почесывать им за ухом. Кир Булычев взял том энциклопедии и как бы невзначай прикрылся им от возможной пули. Даже доктор Ольга отступила к двери.

Минц положил пистолет на место.

Затем обвел странным, почти детским взглядом комнату и шмыгнул носом.

Далеко-далеко прогревали моторы танки и доносились резкие звуки строевых команд. Наступал рассвет.

— Неловко получается, — произнес Минц. — Людей побеспокоили, шумим, моторы греем. Нехорошо.

— Неужели получилось! — воскликнул Удалов. — Неужели ты к нам вернулся?

Минц сел на свободный стул.

— Твоя идея была верной, — сказал он Удалову. — И на самом деле душа неординарного человека бездонна. Диктаторские замашки были свойственны мне лишь на определенном этапе душевной организации. Теперь я докопался до моей сути.

И Минц задумался, как бы прислушиваясь к внутренним голосам.

Затем в тишине прозвучал его твердый и уверенный голос:

— Никакого насилия. Никаких танков на улицах. Я выставляю свою кандидатуру на пост губернатора, а затем и президента России демократическим путем, в рамках конституции. Мы с вами, друзья, будем строить правовое, дисциплинированное общество. Все для человека, все ради человека! Булычев, Шалганов, Геворкян, останьтесь, вы мне будете нужны в предвыборном штабе. А ты, Удалов, беги, отпусти танки по полигонам, а охрану вызови сюда. Береженого Бог бережет…

В ПОИСКАХ НОВОГО ИДЕАЛА

Предлагаемый вниманию читателей «круглый стол» был организован на II Московском форуме фантастики. Разговор, в котором приняли участие писатели Олег Дивов (Москва), Марина и Сергей Дяченко (Киев), Евгений Лукин (Волгоград), Сергей Синякин (Волгоград), Андрей Столяров (Санкт-Петербург), переводчик Андрей Новиков (Рига), критики Владислав Гончаров (Санкт-Петербург) и Евгений Харитонов (Москва), коснулся многих «болевых точек» современного общества и современной литературы. Беседу вел московский журналист Александр Ройфе.

A. Ройфе: Как мне кажется, последние романы наших ведущих фантастов очень сильно «продвинуты» в сторону социальности. Это ярко видно на примере творчества супругов Дяченко. То же самое можно сказать и о Евгении Лукине, который никогда не чурался этой темы, а сейчас, с позволения сказать, ушел в глухую «социалку». Или романы Генри Лайона Олди: вначале что-то абстрактно-философское, теперь же — «Маг в законе», где сегодняшний день «лезет из всех щелей»… Как вы считаете, в чем причина? Так «достала» окружающая жизнь, что хочется реагировать? Чувствуют ли писатели какой-то позыв, потребность поделиться своим рецептом решения общественных проблем?

Е. Лукин: Я категорически против, когда мои произведения квалифицируются как социальная сатира. Просто Я использую те внешние черты жизни, которые вижу. Ну как можно было упустить политику? Ведь это такой замечательный материал… Помню, когда мы с Любовью Лукиной принесли в редакцию первые свои рассказы, нам сказали: ребята, это никакая не фантастика, это злобная сатира на нашу действительность. Прошел смехотворно короткий отрезок времени, лет 5 — 10, и выяснилось: то, что мы писали, — никакая не сатира, а мягкий, незлобивый юмор по сравнению с той чернухой, которую начали выливать на всю нашу жизнь до 1991 года. Может быть, я самонадеян, но пройдет еще лет 5 — 10, и окажется, что «Алая аура протопарторга» — тоже мягкий, незлобивый юмор… Для чего я писал-то «Алую ауру…»? Меня интересовало, как люди становятся друзьями, а друзья — врагами. А пресловутая «социалка» — всего-навсего гарнир.

B. Гончаров: В таком случае нужно уточнить терминологию. Что подразумевается под социальной фантастикой?

М. Дяченко: Мне кажется, что социальная фантастика — это такая фантастика, где социальное устройство играет сюжетообразующую роль.

А. Ройфе: Интересная версия. А что думает Олег Дивов, который тоже был замечен в «грехе социальности»?

О. Дивов: Олег Дивов с большим удовольствием подпишется под словами господина Лукина. Боюсь, мы сейчас начнем спорить о том, что такое фантастика. А может быть, просто за последние годы многие научились прилично писать и в состоянии уже идти в сторону литературы, до упора приближенной к реальности?

А. Ройфе: Вероятно, на этот вопрос лучше всего ответит Андрей Столяров, последние вещи которого напечатаны в журнале «Звезда» и по формальным признакам явно принадлежат к литературе мейнстрима…

А. Столяров: На мой взгляд, ситуацию нужно рассматривать в ее исторической ретроспективе. Социальность в фантастику пришла не потому, что нас заинтересовали социальные проблемы, а от безысходности того, что сейчас представляет собой фантастика. В ней, как мне кажется, продолжается период пустоты. Года три назад я написал статью «Империя, магия, пустота», где говорилось о том, что закончился период имперских романов и начался период, когда авторам сказать нечего (хотя они тем не менее говорят очень активно). «Творческое содержание» сочинителя имеет свойство исчерпываться до конца. И в эту минуту чрезвычайно важно осознать художественную продуктивность молчания. Или, другими словами, продуктивность медленного накопления личности. Потому что пока автор не накопит в себе нового содержания, говорить ему бессмысленно. Это значит совершить литературное самоубийство. Это значит перемолоть по второму, по третьему разу самого себя. Как перемололи себя, на мой взгляд, авторы «Гиперборейской чумы», как перемолол себя автор «Человека напротив». При всех различиях названных романов у них есть одно общее свойство: они написаны ни о чем. Это сразу же бросается в глаза. В свое время я даже ввел специальный термин — «ниочемизм». Современная российская фантастика страдает «ниочемизмом». Старое ее содержание отработано, нового еще не придумали. Отсюда — попытка заполнить эту пустоту искусственным содержанием, искусственной социальностью. Но вся социальность современной фантастики условна, она не имеет никакого отношения к реальности. Это игра, та же самая, что и у детективщиков, которые создают некие бандитские миры, ничего о них толком не зная.

Е. Харитонов: По-моему, в гораздо большей степени страдает «ниочемизмом» так называемая проза основного потока. Авторы толстых журналов сегодня увлечены стилистическими экспериментами и нисколько не заботятся о содержательной стороне своих сочинений. И нужно говорить о кризисе современной российской литературы вообще. Возьмите последние наиболее заметные книги, ту же «Свободу» Михаила Бутова…

А. Столяров: Типичный роман ни о чем.

Е. Харитонов: Однако Букера получил!

Е. Лукин: Огромный соблазн выйти на более высокий уровень. Может быть, речь идет не о пустоте в фантастике, не о пустоте так называемой «большой литературы», а о пустоте исторического периода?

А. Столяров: Конечно. Ведь мы живем в безвременье. Мы живем в историческом периоде, который не имеет содержания. Одна эпоха со своими координатами — нравственными, культурными, мировоззренческими — закончилась. Неважно, какая это была эпоха — плохая или хорошая. Она завершена. А новая эпоха еще не началась. Такие периоды известны в истории. Это межвременная пустота, когда начинка эпохи отсутствует, когда нет идеала, когда невозможно отличить плохое от хорошего, истинное от ложного, добро от зла. Не с чем сравнивать. И как следствие — отсутствие содержания в литературе.

О. Дивов: Этот тезис очень хорошо подтверждается тем, что авторы самых разных возрастных категорий в 1999 году вдруг выпустили книги, в которых используются какие-то старые их наработки. Клонируются персонажи, сюжетные ходы. Не думаю, чтобы каждому было уже нечего сказать, но какой-то процесс явно идет. И такое впечатление, что он вызван внешними причинами.

А. Столяров: Фантастика растворяет в себе авторов. Любой маленький мир с жесткими законами — а у фантастики очень жесткие законы! — переваривает внутри себя тех, кто в нем живет. И постепенно авторы становятся похожими друг на друга. Типичный пример — Дяченко, которые начинали с резко индивидуального «Шрама», а теперь напоминают всех остальных.

С. Синякин: Все исходят из предпосылки, что «поэт в России — больше чем поэт». А происходит некая смена ориентиров. Разрушился один мир, нарождается другой. И очень трудно нащупать сейчас ту нить, которая будет тебя вести. Мы начали с того, что «социалка» вторгается в произведения. Да ведь это естественно. Если мы пишем, значит, мы пишем о человеке, а человек живет в мире. Живет и соприкасается с этим миром множеством точек. Некоторые точки болезненны. Но если ты сел писать, ты обязан их затронуть…

Е. Лукин: Я хотел задать вопрос Андрею Столярову. Верно ли я понял, что главным признаком безвременья является отсутствие положительного идеала?

А. Столяров: Отсутствие идеала вообще — неважно, положительного или отрицательного. У фашизма тоже был свой идеал…

Е. Лукин: Мне очень важно было задать этот вопрос и получить ответ. Допустим, я живу в матерно окрашенном мире. Вокруг меня постоянно звучит ненормативная лексика. А обязанность литературы — отражать этот мир. То есть я вроде бы должен материться в своих текстах. Но мне не хочется. Я, честно сказать, хорошо зная мат, его не люблю. Вот и приходится изощряться, искать какие-то обороты. Аналогично с «социалкой». От нее не уйдешь, как от того же мата. А что касается безвременья… Все-таки Тютчев мудро сказал: «Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые». Может быть, то отсутствие идеалов, то неустойчивое равновесие, в котором мы находимся, это не только бедствие, но и возможность один разок незашоренно взглянуть на мир? Да, наверное, взгляд получится циничным. Да, наверное, он не понравится читателю. И все-таки нужно поступить по-сократовски — сказать себе: «Я знаю, что ничего не знаю», — и посмотреть, что действительно вокруг происходит.

А. Ройфе: Возникает вопрос. Безвременье предшествует какому-то новому историческому этапу. И его основы, его идеал формулируются как раз в этот период. Так разве у писателя, который может обратиться к широкой аудитории, не возникает соблазна поучаствовать в составлении подобного идеала? И потом, что такое безвременье? Что, по большому счету, изменилось? Разве в безвременье убивать стало хорошо, грабить стало хорошо? Нет же! В этом плане никакого безвременья нет.

Е. Лукин: Ну, как же! Убивать стало хорошо! И грабить — хорошо! Ты же от этого богаче станешь!.. Нет, мораль «поехала». Еще с Приднестровья меня больше всего волнует именно это.

С. Синякин: В литературе есть еще один интересный момент. Когда возникает проблема, один добросовестно сидит и ломает голову, как ее решить. А другой дает герою пистолет, и все! Проблема решена.

М. Дяченко: А вот интересно: когда! мы обращаемся к так называемой «социальщине», мы, условно говоря, жертвы или борцы? Вот я своим студентам в театральном институте говорю: ты не страдай, ты преодолевай. Не играй чувство, а играй, как ты его преодолеваешь. Так вот, автор оказывается зеркалом, мягким воском, лепешкой под прессом или пытается активно на что-то воздействовать?

Е. Лукин: На что воздействовать?

М. Дяченко: На себя хотя бы.

С. Дяченко: Разрешите мне сказать два слова. У нас был поставлен острый эксперимент. Вы знаете Марину, она романтик, а я вот как раз этот самый «социальщик». Такой мне выпал жизненный путь, да и по образованию я психиатр… Наш последний роман «Армагеддом» — это чистая социальная фантастика. В результате Марина выдохлась на нем, прокляла все на свете и сказала: больше никакой «социальщины»! И сейчас у нас в планах сплошная фэнтези, даже какой-то ренессанс намечается наших прежних тем.

М. Дяченко: А вот пока не получается ренессанс.

С. Дяченко: И вот еще что. Почему все присутствующие заладили: мы живем в эпоху безвременья, все плохо… Да ничего подобного! Наступила весна, мы приехали на Форум фантастики в Москву. Какой прекрасный город! Это же объективная реальность. Другой жизни у нас нет. И жизнь эта прекрасна. Не только благодаря Марине, а вообще благодаря существованию простых человеческих радостей. Вот у Славы Гончарова родилась дочка… Я категорически не согласен с тем, что сегодня нельзя сочинить светлый роман о любви. Не то что можно, а должно! Вот давай с тобой, Марина, напишем такой роман, докажем скептикам, что это реально.

С. Синякин: Ты знаешь, светлый роман о любви можно написать и на фоне фашистского государства. От этого он будет только интереснее! Но социальная атмосфера у тебя выйдет страшная, жуткая.

А. Столяров: Сергей Дяченко вышел на важные проблемы, но смешал два базисных понятия, две философии. Это философия жизни и философия предназначения. Философия жизни предполагает, что целью жизни является сама жизнь. И все, что в жизни происходит, абсолютно важно. Рождение ребенка, смена сезонов года. На этом держатся все восточные вероучения. Но есть европейская философия — философия предназначения, которая исходит из того, что жизнь — лишь средство в достижении чего-то. Это может быть достижение личного успеха. Достижение некоего культурного результата. Достижение Бога… Фантастика, как мне кажется, исповедует все-таки философию предназначения. Она находится в границах христианского поля. Хотим мы того или нет, пока мы за эти границы не вышли. И беда фантастики в том, что она совершенно не пытается осознать время, в котором живет.

Е. Харитонов: Все как раз наоборот. Судя по последним произведениям, фантастика сейчас усиленно пытается это сделать.

А. Столяров: Фантастика садится в поезд, который уже ушел. Все, что можно было сказать, уже сказано. Но авторы повторяют и повторяют это. А вот попытки посмотреть, что будет дальше, ни у кого нет. Такую попытку несколько лет назад предпринял Виктор Пелевин в романе «Чапаев и Пустота». Он первым наткнулся на пустоту, которую нам предстоит переплыть. Но что за пустотой — никто сказать не может.

А. Ройфе: А в какой области искать-то? Не обязательно же в социальной!

А. Столяров: Где искать — это и есть работа. Для автора и для мира фантастики в целом.

С. Дяченко: Журнал «Если» тоже предпринял такую попытку. Я говорю о цикле очерков «История будущего»…

А. Столяров: «История будущего» — это вовсе не предсказание. Интересно не то, какое открытие будет сделано, но — что станут считать хорошим, а что плохим. А вот об этом никто не говорит. Совсем недавно (исторически недавно) рабство считалось нормальным явлением. И только в последние десятилетия уяснили, что это нечто ужасное, нечто патологическое… Осознание некоторых аномалий требует громадного исторического времени.

О. Дивов: У меня вызвали неожиданное отторжение слова Евгения Лукина о том, что он видит, как изменилась мораль. Нет у меня такого ощущения. Просто общественное осуждение ослабло…

С. Синякин: Мораль изменилась полностью! Вы посмотрите, какая литература лежит на книжных лотках. «Я — вор в законе». Вот новая мораль! Ее насаждают романы Шитова, Воронина, других…

О. Дивов: Если бы у Воронина с Шитовым была возможность, они и 30 лет назад то же самое писали бы.

А. Столяров: Но любопытная вещь! Бандит, который убивал, грабил и разбогател, вовсе не хочет, чтобы его считали бандитом. И тем более не хочет, чтобы его дети считались бандитами. Он пытается из этой среды выскрестись. Значит, в неявном виде моральная вертикаль существует.

С. Дяченко: Вы говорите об этом на фоне XX века и 1917 года, который так, казалось бы, перевернул нашу мораль, что дальше некуда. И все равно за этим были, скажем, 60-е со всплеском глубинной морали. Мораль — вечная категория. Всегда найдутся люди, которые будут ее исповедовать. Вот для меня надежда — это наши дети и внуки, которые все равно понесут с собой классическую мораль.

А. Новиков: Что ж, поглядим. Ждать-то недолго: лет через десять вырастут те, кому сейчас исполнилось десять. И они начнут писать, но будут писать совершенно по-другому. Потому что они растут сегодня, на новых идеалах, в новой обстановке. И когда пойдет волна написанных ими текстов, тогда мы и увидим, какая у общества окажется мораль.

А. Ройфе: А растут они на книгах Ника Перумова, в которых Свет и Тьма — одно и то же. Растут на книгах, где положительными персонажами выведены бандиты.

Е. Лукин: Ну, это из фольклора еще идет. Стенька Разин, Робин Гуд… Я хотел бы процитировать своего родственника, замечательного человека, я с него Миньку Бударина писал. Он мне буквально на днях выдает следующую фразу: ты понимаешь, надоела вся эта чернуха, положительного героя хочется. Ну, пусть не идеал, бывает, что какому-то мерзавцу глаза выколет, уши отрежет, но сам-то по себе мужик хороший. Да на подобных персонажах вся мировая литература держится. Кто такой Д’Артаньян? Насильник, убийца, изменник родины!

А. Столяров: Опять смешение понятий. Во времена Д’Артаньяна убийство считалось честью, если оно было освящено ритуалом. Простое убийство осуждалось.

А. Новиков: Классический ковбойский вариант. У тебя пистолет — я могу тебя пристрелить. Но если я убиваю невооруженного, меня тут же берут и вешают. Вот в чем разница.

Е. Лукин: Искаженная мораль существовала всегда. Прекрасный момент есть в «Преступлении и наказании», когда идет убивший старушку Родион, на углу стоят проститутки, и одна говорит: «Кавалер, подари что-нибудь». Тот, совершенно не думая, достает из кармана всю мелочь, которая у него была, отдает и, уходя, слышит голос какой-то уже матерой: «Принять от мужчины подарок бесплатно, я бы со стыда сгорела». Тоже ведь мораль.

С. Дяченко: Разрешите привести конкретный пример. Несколько дней назад на Украине был запуск учебной ракеты. В кадрах хроники показывают, как солдаты производят запуск и генерал им тут же вручает именные часы за отличное выполнение задания. В это время в Броварах под Киевом в девятиэтажном доме раздается взрыв. И ушлые журналисты тут же выдвигают версию, что та ракета попала в этот дом и прошила его, как игла. Не дойдя до первого этажа, где было управление нашей госбезопасности. Три дня вся Украина думала, будто это террористический акт. Министерство обороны все отрицало. Но когда на крыше дома нашли обломок стабилизатора с маркировкой ракеты, деваться стало некуда. И вот выступление нашего министра обороны. Кто виноват? Люди, которые жили в доме. То есть такой театр абсурда! Такая фантастика! И что за мораль у нашего общества, которое тихо-спокойно это дело переварило!

Е. Лукин: Я недавно перечитал ранние рассказы, которые мы с Любовью Лукиной писали, и обратил внимание, что суть их — это взятие действительности на абордаж. Ах, ты вот так с нами, а мы тебе сейчас дадим фантастическую «вводную», и ты у нас наизнанку вывернешься и предстанешь такой, какая ты есть на самом деле. Затем наступил 1991 год, и необходимость в фантастической «вводной» отпала. Действительность за окном начала выворачиваться наизнанку сама по себе. Я пришел к выводу, что живу в фантастическом мире, в абсурдном мире. Но с тех пор успела народиться масса народу, для которой этот мир абсурдным не был.

Это лично я воспринимаю его так, потому что когда-то жил в Стране Советов. А они-то выросли в этом мире. И закралось сомнение: а тот мир, в котором я жил, — он-то существовал? Я полез в историю и пришел к одному странному умозаключению: мы жили, живем и, наверное, будем жить в совершенно фантастической стране, не подверженной логике. В стране парадокса. Потому-то, когда говорят о конце безвременья, я не уверен. Да, наверное, этот период закончится, но с чего вы взяли, что следующий будет менее абсурдным?..

А. Столяров: Мы отработали сейчас довольно крупную тему — настоящее. Что сегодня происходит в фантастике. Давайте попробуем поговорить о том, что на нас надвигается, какой фантастика может стать. Как было сказано, безвременье рано или поздно закончится. Вот отсюда можно оттолкнуться.

А. Ройфе: Конец безвременья начинается с осознания того факта, что вокруг — безвременье.

Е. Лукин: В 80-е годы все тоже говорили о безвременье. То есть до перестройки безвременье, после перестройки безвременье, а время-то когда?

А. Столяров: В перестройку было время. Мы спрессовали целую эпоху в одно десятилетие. Оно нас пережгло, как в Гражданскую войну.

С. Синякин: Если мы сейчас будем рассуждать о том, что нас ждет, мы неминуемо придем к попытке сделать буржуазную утопию. Но это же невозможно…

A. Ройфе: Вообще-то, появление сейчас, в 2000–2001 годах, какого-то произведения, примерно сравнимого с «Туманностью Андромеды», мне представляется вполне реальным. Но ведь речь должна идти не только о социальной справедливости. Есть же еще такие понятия, как техническая революция, биологическая революция. Сейчас колоссальный прогресс в биотехнологии. Как это повлияет на будущую жизнь? А это будет. Клонирование — детский лепет по сравнению с тем, что будет. По сравнению с расшифровкой человеческого генома… Так давайте подумаем: какие произведения о будущем вы считаете возможными, ожидаете их появления?

B. Гончаров: Именно сейчас родилась и в скором времени станет преобладающим направлением имперская утопия. Пример — «Времена негодяев» Эдуарда Геворкяна. А на Западе — та же Буджолд…

Е. Харитонов: «Выбраковка» Олега Дивова — образец «фашистской» утопии. Этакий фашизм с человеческим лицом.

О. Дивов: Я до сих пор подскакиваю, когда вокруг «Выбраковки» начинаются такие разговоры. Да, это была осознанная провокация. Но подобного резонанса я не ждал. Единственным, кто все понял правильно, оказался злостный антилиберал, которому только дай Гайдара с Чубайсом — он бы их лично зарезал. Прочитав эту вещь, он два дня ходил какой-то странный, а потом говорит: да, наверное, не надо их резать.

Е. Харитонов: Сегодня у нашего общества действительно есть острая потребность в утопии, которая могла бы дать читателю ощущение надежды: нам есть куда двигаться, не все потеряно.

С. Синякин: Да полно уже таких произведений. Есть, например, некий Козлов. У него Америке конец, а Россия велика. Но посмотрите, что произойдет, если в ближайшие 20 лет клонирование займет свою ступенечку, если будет расшифрован геном, если начнут в него влезать, полностью меняя человека. Разве с изменением тела не изменится наше сознание? И третий момент — нанотехнология. Как только добьются того, что из воздуха можно будет сделать бутерброд, это перевернет всю социальную структуру.

В. Гончаров: В корне не согласен. Да, нанотехнологии будут, да, расшифровка генома будет, но ничего в человеке это не изменит. Цитирую статью из газеты прошлого века: «Замечено, что велосипеды вызывают как бы одичание населения». Через сотню лет стало ясно, какой это абсурд.

Е. Лукин: Все-таки фраза Ильфа о том, что радио есть, а счастья все еще нет, остается в силе. Что нанотехнология?.. Человечество пережило изобретение алфавита, пережило изобретение сельского хозяйства. Наблюдая за жизнью, я не вижу никакого прогресса человека. Прогресс железяк — да. Они меняют очертания, становятся более изящны, более быстры. Но человек каким был, таким и остался. Он по-прежнему счастлив, он по-прежнему несчастлив, и только этим должна заниматься литература. Техника же должна нас интересовать только на том уровне, на каком она влияет на счастье или несчастье человека, а она, по-моему, никак не влияет.

А. Столяров: Прозвучала важная мысль: определяющей чертой развития сейчас стала не культура, а цивилизация. Различие между ними вполне понятно. Цивилизация — это количество, культура — качество. Цивилизация ставит перед собой только разрешимые задачи, культура — принципиально неразрешимые (что такое счастье? в чем смысл жизни?). Сегодня мир вступил в цивилизационный период. Безвременье, о котором мы столько спорили, имеет одно странное свойство: оно может продолжаться долго. Исторически короткое, оно способно длиться десятилетиями, а в средние века оно и столетиями длилось. И если сейчас пойдет накат цивилизации, а не культуры, некоторые тенденции очевидны. В политическом плане это возникновение империй — «звездно-полосатой» империи, империи Европы, Российской империи, мусульманской… возможны и другие варианты. В цивилизационном отношении это развитие «нечеловеческих обществ». У нас произошла научно-техническая революция, но мало кто замечает, что когда-то мы уже пережили биологическую. Человек выделился из природы, он стал ее осознавать. Это была первая биологическая революция. Сейчас начинается вторая, при которой человек отрывается от собственной биологии. Он престает быть человеком, он освобождается от необходимости есть, размножаться, он становится однополым существом. Возникают субкультуры, которые уже добились гражданских прав, — субкультуры «голубых», «розовых». Потом они добьются государственных прав, и появятся государства такого типа. Это будет нечеловеческая цивилизация. Они породят свою культуру, которую остальные откажутся понимать, потому что наша культура построена на отделении мужчины от женщины. Мы называем это гармонией, а для них это странно… И третий тип нечеловеческой цивилизации, который возникает, — техногенное государство. Совершенно очевидно, что информационная сфера может быть замкнута на саму себя и начать преследование собственных целей. Например, в мегаполисах иногда обнаруживаются строительства, которые людям не нужны. Они нужны только городу. Людям от этого становится хуже, а городу — лучше. Вот такой спектр развития цивилизации.

А. Ройфе: Цивилизация-то может развиваться. А вот культура… Она либо есть, либо ее нет.

А. Столяров: Мы находимся сейчас в ситуации исчезновения Бога. И культура должна заниматься возрождением Бога. Конечно, в метафорическом смысле. Применительно к государству Бог является общественным идеалом…

М. Дяченко: Здесь говорилось о том, какой должна быть утопия. Мне думается, современная утопия окажется чем-то средним между «Республикой Шкид», «Педагогической поэмой» и «Гадкими лебедями». То есть не нанотехнологии, а педагогические технологии, которые позволят зверенышу, родившемуся у родителей-алкоголиков, стать человеком.

С. Дяченко: Сейчас, как правильно отметил Андрей, у человека началось отделение полового инстинкта от секса. Противозачаточные средства, искусственное оплодотворение, потом клонирование. Любовь погибнет. И когда я на эту тему вдохновенно фантазировал для журнала «Если», ко мне подошла Маринка и сказала: «Сережа, что за чушь ты пишешь?» А потом Стаска подошла: «Папа, я тебя люблю». И я подумал, что я не прав. В той статье Маринка изменила концовку. Действительно, только любовь спасет человечество и всех нас — писателей-фантастов. Пишите о любви, это и будет лучшая утопия.

КОНКУРС

«АЛЬТЕРНАТИВНАЯ РЕАЛЬННСТЬ»

Дорогие друзья, участники конкурса «Альтернативная реальность»!

Только горячее дыхание июля в форточку извлекло членов жюри из-за монбланов рукописей, напомнив, что пора подводить итоги. Благодарим за труды, уважаемые юные фантасты! Ваши работы внимательнейшим образом прочитаны и проанализированы. Не имея возможности ответить каждому участнику, коснемся общих тенденций.

Вновь призываем авторов внимательней читать условия конкурса. Имеем в виду не столько формальную сторону дела, сколько принципиальные требования редакции к вашим творческим работам. Напоминаем их: выраженная фантастическая идея произведения и литературные способности его создателя. Что до второго условия, жюри отметило хороший, ровный литературный уровень многих рассказов (как и на прошлых этапах «Альтернативной реальности»). Однако к первому условию конкурсанты по-прежнему остаются глухи, причем нередко по собственному глубокому убеждению. Так, один из ветеранов «альтернативки» в последнем письме наступательно заявил, что не намерен в угоду «развлекательности» (?) снабжать свои произведения какой-нибудь идеей, тем самым отступая от принципов «великой Литературы» и ломая себя.

Боже вас упаси, дорогие друзья, в пылу борьбы с условиями «Альтернативной реальности» что-нибудь себе сломать! Не будем также углубляться в вопрос, присутствует ли оригинальная фантастическая идея в произведениях Азимова, Стругацких, Шекли. Однако позволим себе заметить, что конкурс объявлен журналом «Если», и просим об этом не забывать, когда вы выводите адрес на конверте. Кстати сказать, отсутствием авторского замысла и бывает чаще всего вызвана композиционная рыхлость и затянутость — основные недостатки присланных работ. Поймите, коллеги, если на протяжении первых десяти страниц в рассказе ничего не происходит, читатель вряд ли дотянет до последней. На это способны только добросовестные члены жюри, и то в безумной надежде, что повествование чем-нибудь закончится. Но эта иллюзия неизменно рушится: казахская песня, как жанр, не имеет ни начала, ни конца.

Посему, дорогие конкурсанты, жюри иной раз вынуждено было делать выбор в пользу литературно менее сильных, но завершенных и осмысленных рассказов.

Ждем новых поступлений. Кстати, круг адресов, куда могут направлять свои опусы начинающие фантасты, расширился. О новом конкурсе фантастического рассказа нас просил сообщить липецкий фэнзин «Семечки». Предлагается написать три рассказа под общей темой «Россия, XX век, космос». Подробности можете узнать по адресу: 398036, Россия, г. Липецк, ул. Стаханова, 48–48, Караваеву Алексею Владимировичу. Fido: 2:5036/4.6 СЕМЕЧКИ.

А теперь долгожданные итоги. В финал «Альтернативной реальности» вышли следующие участники: москвичи Анатолий Симонов, Александр Марков, Андрей Петров, а также Максим Черепанов из Челябинска и Виталий Микушев из Сыктывкара. Пальму первенства снискала Валерия Илющенко.

Валерия Валерьевна Илющенко живет в Дубне Московской области. Родилась в 1975 году, окончила Московский государственный лингвистический университет по специальности французский язык, однако работает инженером-программистом. Фантастику пишет с детства, но сегодняшняя публикация — первая. Любимые писатели — Брэдбери, Грин, Булгаков, Гофман.

Валерия Илющенко

НАКАЗАНИЕ ПЕРВОЙ СТЕПЕНИ

Следующий! — рявкнул судья Дисс и грохнул молотком так, что паук, любовно ткавший паутину в углу зала суда, свалился на добрый десяток сантиметров вниз и повис на тоненькой ниточке, а секретарша, в обязанности которой входило вовремя включать и выключать кнопку магнитофона, подскочила на своем стуле. За восемьдесят лет безупречной службы она так и не привыкла к замашкам своего начальника. И хотя ей с недавних пор причиталась приличная пенсия, она упорно не желала оставлять работу. На всякий случай она поправила прическу и вернула на переносицу очки, постоянно сползавшие к кончику носа.

Слепая статуя Фемиды криво ухмыльнулась. Следующим в списке тех, чье дело рассматривалось сегодня, оказался светловолосый растерянный парень лет двадцати, от силы двадцати двух. В деле, которое судье в наушник зачитывал робот-чтец, значилось его имя — Михаил Эм, место жительства — седьмой квартал столицы Марса Аресограда, и прочие данные, изобличающие его в том, что в первых числах июня по земному календарю он взломал уличный автомат и присвоил себе всю честно заработанную им за день выручку, что по закону является правонарушением. Роботы-конвоиры усадили подсудимого на скамью и встали по сторонам.

— Михаил Эм? — спросил судья.

Парень несмело кивнул.

— Отвечать «так точно, ваша честь», — прогремел судья.

— Так точно, ваша честь, — тихо отозвался Михаил.

Секретарша поглядела на магнитофон и попыталась вспомнить, включала она его или нет. При включении загорался какой-то индикатор, но, хоть убей, секретарша не могла вспомнить, какой.

— Вы знаете, в чем вас обвиняют? — меж тем говорил судья. — В порче государственного имущества, краже со взломом, нанесении повреждений технике, причинении морального ущерба компании и оказании сопротивления властям, что в совокупности тянет на наказание пятой степени, сложностью от е-1 до е-248, а в случае обнаружения иных обстоятельств — от д-1 до д-185. Уяснили вы это себе или нет?

— Да, — сказал Михаил. — Так точно, ваша честь, — поправился он. Голос его неожиданно зазвенел: — Но я ничего такого не делал!

Дверь зала суда приоткрылась, и вошел адвокат.

— Я не опоздал? — спросил он.

— Ничуть, Роберт, — сказал судья. — Вот твой клиент. Зачитайте ему дело, пожалуйста.

Адвокат нацепил наушник и принял сосредоточенный вид. Михаил смотрел на представителя закона как зачарованный: он и не подозревал, что у него может быть адвокат.

— Вы мой защитник? — спросил он робко. Адвокат хмуро глянул на своего подопечного.

— Да, — буркнул он и снова углубился в слушание дела.

— Подсудимый, не разговаривать! — проревел судья.

Напряженно наморщив лоб, секретарша ткнула в кнопку «пуск».

На экране магнитофона высветилось сообщение: «Не включай меня дважды. Бестолочь».

— Хам, — оскорбленно прошептала она и отвернулась. Паук наконец заполз на свою паутину и вновь принялся за свои козни. Фемида откровенно скучала.

— Что ж, — провозгласил адвокат, откидываясь на спинку стула, — по-моему, все ясно. Парень никогда раньше не совершал правонарушений, и…

— Вернее, мы не знаем, какие правонарушения он совершал, — вкрадчиво заметил судья. — Ни с того ни с сего поломать автомат, это, знаете ли…

— Я невиновен! — подал голос обвиняемый. — Это недоразумение!

— Вот именно, — горячился адвокат, — если он чист, вернее, был чист до этого злосчастного происшествия, мы должны принять это как рабочую гипотезу.

— Детский подход, Роберт, — обронил судья. — У тебя есть еще какие-нибудь аргументы?

— Это недоразумение! — кричал Михаил. — Выслушайте меня! Какие-то парни сломали автомат. Я просто проходил мимо! Я тут ни при чем! Я хотел позвать на помощь, но они убежали. А тут нагрянула полиция… Пожалуйста, вы должны мне верить! — умоляюще закончил он.

Судья в раздражении стукнул молотком. Паук рухнул на пол, сжав в смертельных объятиях зазевавшуюся муху. Секретарша подпрыгнула на месте, уронив очки на стол.

Судья прочистил горло.

— Зачитываю приговор: подсудимый Михаил Эм на основании обвинения и неопровержимых улик, а также ввиду запирательства и прочих отягчающих обстоятельств приговаривается к наказанию пятой степени, сложность д-42. Ему назначается прочтение одной из «Повестей Белкина» Александра Сергеевича Пушкина с подробным пересказом. Приговор обжалованию не подлежит!

Михаил вскочил; глаза его горели.

— Я невиновен! Я не совершал этого! Вы не можете так со мной поступить!

— Увести подсудимого! — прогремел судья. Рука его с молотком вознеслась и упала. — Следующий!

В назначенный час Михаила извлекли из камеры и повели куда-то по длинным коридорам. Михаил с неохотой покидал свое новое жилище: по степени комфорта оно ничуть не уступало седьмому кварталу Аресограда. Тяжелые предчувствия томили его. В коридорах им навстречу попадались бледные, измученные люди. «Наверное, они после наказания», — подумалось Михаилу, и он невольно ускорил шаг, словно спасаясь от чего-то.

Его привели в большой зал, залитый ярким светом и уставленный столами, за которыми парами и поодиночке сидели заключенные. Перед ними лежали какие-то странные предметы, которых Михаил никогда не видел. Внешне они напоминали коробочки и раскрывались, как коробочки, но содержимое их не походило ни на что. Робот-охранник указал Михаилу его стол. Михаил сел. Ему принесли коробочку, но не такую, как у других, и Михаил перехватил завистливые взгляды. Робот протянул ему предмет. Михаил с опаской взял его, но он с непривычки показался ему тяжелым, и осужденный уронил его. Заключенный, сидевший за соседним столом, засмеялся.

— Поднять, — приказал робот.

Михаил нагнулся и подцепил коробочку, но она неожиданно раскрылась, и он снова ее уронил.

— Захвати с другой стороны, — посоветовал сосед.

Кое-как Михаил пристроил коробочку на столе. Он не знал, что делать с ней и как вообще вести себя.

— Это книга, — сказал робот. — Умеешь читать? — Михаил кивнул. — Тогда я тебе не нужен.

Робот удалился, и Михаил тотчас пожалел, что так необдуманно отослал его. Заключенный из-за соседнего стола смотрел на него, широко улыбаясь.

— Переверни ее, — посоветовал он. — Ты положил ее обложкой вниз. Вот так… Да нет, так она у тебя вверх ногами. Теперь открывай. Просто возьми за край и тяни вверх. Что, первый раз в тюрьме?

— Первый, — честно признался Михаил, воюя с непослушной штуковиной. Сосед хмыкнул.

— Так. Белое — это страницы. На них черным написаны слова. В книге чаще всего бывает оглавление, это список того, что в ней находится. Обычно оно стоит в конце. Страницы пронумерованы. Что у тебя за срок, кстати?

— Пятая степень, д-42, — сказал Михаил виновато.

— Пушкин, — мечтательно вздохнул заключенный. — Да! Значит, «Повести Белкина». Прочитаешь одну, пройдешь перед комиссией экзамен. Вопросы там будут самые каверзные: кто, да с кем, да зачем, да почему. Пройдешь — тебя выпустят, не пройдешь — изволь обратно.

Михаил замер. Ему было мучительно неловко, но он спросил:

— И как долго это продолжается? Я имею в виду, чтение.

Заключенный философски пожал плечами.

— Да как сказать. Некоторые люди годами сидят. Я, например, второй год приговорен к «Опасным связям».

— Опасным… чего?

— Этого тебе лучше не знать. Вторая степень, ф-14, — пояснил новый знакомый. — Ты вообще везучий, читать умеешь. Я, например, три года маялся, пока научился. Тоже мотал когда-то первый срок.

Михаил низко склонился над страницей.

— Метель… Что такое метель?

— Не знаю, — буркнул сосед и углубился в свою книгу.

— Ба… барышня-крестьянка. Что такое барышня? А крестьянка?

— Словари — на полках, — сказал заключенный, не оборачиваясь.

— Полки у стен. Больше я тебе не помощник. Извини, приятель, у меня свои дела. Выкручивайся как знаешь.

Почти неделю Михаил выбирал повесть для прочтения. Наконец он остановился на «Выстреле». Название хоть что-то говорило ему, но Михаил обнаружил, что, хотя он знает буквы и умеет складывать их в слова, смысл все равно ускользает от него. Заключенные, с которыми он разговаривал, посоветовали ему обратиться к «библиотекарям», которые знают сюжеты книжек и ответы на многие из вопросов комиссии. Но «библиотекари» заломили непомерную плату, и Михаил решил, что обойдется своими силами.

Он читал, листал словари, расспрашивал, узнавал. Он научился обращаться с хрупкой коробочкой и уверенно ориентировался среди полок, уставленных словарями и всякого рода справочной литературой. От напряжения у него поначалу болели глаза и раскалывалась голова, но он неуклонно продвигался вперед. Лежа ночами на кровати, он размышлял о странных людях, которые когда-то, давным-давно, сочиняли книги. Сегодня, чтобы написать письмо, человек диктует его машине, а получая послание, поручает той же машине прочесть его. Те люди писали сами, и Михаил уже знал, что слова давались им тяжелым трудом. Он не понимал, к чему было так стараться ради преступников далекого будущего, осужденных за разбои и убийства; но он надеялся найти разгадку этой тайны.

Через три месяца после вынесения приговора он выдержал экзамен, удивив комиссию доскональным знанием не только «Повестей Белкина», но и «Пиковой дамы», и «Дубровского». Председатель комиссии, сраженный наповал вдохновенным видом юноши, отечески пожурил его за проступок, в результате которого он оказался перед ними, и выразил надежду, что подобное никогда не повторится. Михаила отпустили, и он вернулся к себе домой.

— Следующий! — пискнул судья и стукнул молотком так тихо, что паук, мирно переваривавший мотылька, не обратил на него никакого внимания. Рассерженный таким пренебрежением к суду, служитель Фемиды еще раз стукнул молотком и покосился на секретаршу. Секретарша, холеная красавица каких-нибудь семидесяти лет, рассматривала свои длинные ногти, выкрашенные в темно-лиловый цвет. Такими пальчиками уже жаль было нажимать на кнопку, и магнитофон работал без передышки.

Дверь широко распахнулась. Судья побледнел: близился самый серьезный миг в его жизни. Он постарался принять угрожающий вид, но тотчас обмяк. Дюжина роботов-охранников ввела в зал светловолосого молодого человека в роскошном костюме. За охраной рысцой бежал Эрве Прорва, лучший адвокат на Марсе. Секретарша, отчего-то заволновавшаяся, выразительно подперла рукой подбородок и послала молодому человеку взгляд из-под накладных ресниц. Он улыбнулся ей и непринужденно уселся в антикварное кресло, которое роботы внесли за ним. Бесстрастная монотонная речь чтеца лилась судье в наушник, и от слов, которые он слышал, волосы шевелились на его честной судейской голове.

— Михаил Эм? — пискнул он.

Молодой человек снизошел до кивка. Магнитофон секретарши высветил на экране надпись: «Прогуляйся со мной, красотка». Она ограничилась тем, что показала ему кончик языка.

— Вы должны… — начал судья.

— Ничего я вам не должен, — невозмутимо изрек обвиняемый.

— Заявляю протест! — мгновенно встрял адвокат.

Судья, сделав вид, что ничего не слышал, лихорадочно прокручивал в голове материалы досье Михаила: ограбления, кражи, вооруженные налеты, взрыв в здании синдиката по производству искусственного золота, содействие в побеге заключенных… и так далее, и так далее; приговорен к наказаниям различной степени тяжести, ибо, несмотря на изворотливость, ему никогда не удавалось выйти сухим из воды, и все сроки он отбывал до конца. В заключении был осужден читать Борхеса, Моэма, Гофмана, Дюма, Уайльда, Бальзака, Диккенса, Стендаля, Гоголя, Цицерона, Флобера; список можно продолжить до бесконечности. Впрочем, Михаил никогда не задерживался в тюрьме больше, чем на месяц, если не считать его первого дела, которое по сравнению с последующими было сущей шалостью.

— Вы знаете, в чем вас обвиняют? — начал судья.

— Протестую! — вмешался адвокат. — Согласно поправке к кодексу, принятой…

Михаил поднял руку. Адвокат умолк.

— Скажем так: я догадываюсь об этом, — сказал Михаил.

— Протестую, — завопил Прорва, — подсудимый не может оговаривать себя!

Фемида шевельнулась на своем пьедестале и приподняла повязку, чтобы лучше видеть происходящее. Предчувствия ее не обманули: зрелище разворачивалось воистину умопомрачительное. Судья вошел в раж. Ноздри его раздувались, голос доходил до визга:

— Вы обвиняетесь в убийстве! Нашего! Судьи! Дисса! — Адвокат открыл было рот для возражения. — Адвокат, молчать! Иначе я рассержусь. Вас и раньше замечали кое в чем подобном, обвиняемый, не так ли? Не вы ли два года назад отправили в мир иной уважаемого доктора наук Нигугу, своего бывшего начальника, запихав его в атомный расщепитель?

— Тот, кто многое претерпел, может немало себе позволить, — парировал обвиняемый. — Он платил мне меньше всех и к тому же был жуткой свиньей. Аминь!

— Он был начальником! — простонал судья.

— Противоречия не изобличают лжи, точно так же, как их отсутствие не является знаком истины!

— Обвиняемый, вы наносите оскорбление суду.

— Ничуть не бывало. Я цитирую Паскаля. Третья степень, 6-28!

Судья смирился.

— Хорошо, но зачем вы засунули в тот же расщепитель псевдонаучного сотрудника Прощелыгину?

— Эта пигалица имела несчастье вообразить себя женщиной, — едко отозвался обвиняемый. — Смерть есть достаточное условие прекращения жизни, а значит, и чрезмерного самомнения.

— И вы говорите об этом так просто?

— У всех нас достанет твердости, чтобы переносить чужие несчастья.

— Паскаль?

Михаил расхохотался. Это был смех закоренелого преступника, и судья содрогнулся.

— Нет! Ларошфуко! Вторая степень, с-164.

— Потом вы расправились с полицейским агентом.

— Он копался слишком долго. Я не мог ждать, когда он вытащит лучевой пистолет!

— Вы аморальны!

— Настоящая мораль насмехается над моралью! — Михаил поймал взгляд секретарши и улыбнулся ей.

— А сосед по гостинице, где вы скрывались? На суде вы показали, что он истязал свою жену, но вы и ее не пощадили!

— Потому что она его оплакивала. Терпеть не могу экзальтированных идиоток.

— До чего вы докатились! Вы, который мирно грабил автоматы! Одумайтесь, подсудимый…

— Болезнь, именуемая отсутствием денег, обычно поддается лечению.

— Но теперь вы подняли руку на святое! На правосудие! И гибель судьи Дисса от ваших рук тому доказательство.

Адвокат следил за перепалкой, тщетно пытаясь вставить слово. Наконец, улучив миг, он выдавил из себя: «Проте…», но Михаил перебил его:

— Надо же помочь природе! Старик явно засиделся на этом свете.

Глаза судьи, казалось, вот-вот выскочат из орбит.

— Вы асоциальный член общества, подрыватель его устоев!

— У сердца свои законы, которых не постичь рассудку, — отозвался Михаил.

— Пусть так, но адвокат Роберт Руперт, на которого вы обрушили заряд в двадцать тысяч вольт!

— Правда не нуждается в защите. К тому же он был прескверным адвокатом.

— А секретарша? — кипятился судья. — Ее гибель тоже лежит на вашей совести!

Адвокат вскочил с места.

— Протестую! Секретарша умерла от старости в тот миг, когда мой подзащитный взорвал судью Дисса через наушник.

Судья поспешно вытащил свой наушник.

— Обвиняемый, вы совершили все мыслимые и немыслимые преступления! Общество с гневом отворачивается от вас.

— Кто живет, не безумствуя, не так уж мудр, как кажется, — насмешливо отозвался Михаил.

Судья в ярости грохнул молотком. Молоток, не выдержав удара, разлетелся в щепки. Паук от неожиданности подавился усиками мотылька и бурно закашлялся. Грудь секретарши вздымалась от избытка переполнявших ее чувств. Она уже предвкушала, как будет рассказывать подругам о том, что видела самого знаменитого преступника Марса.

— Признается виновным! — проревел судья.

— Протестую! — кричал адвокат.

Фемида нежно улыбалась.

— Наказание первой степени! А-115, Бокаччо, «Декамерон»!

— Уже приговаривался, — подал голос робот. Судья на мгновение запнулся.

— Тогда а-110, Данте!

— Lasciate ogne speranza![9] — пропел Михаил. — Уже было, было!

— А-93, Булгаков, полностью, с вариантами и разночтениями!

— Протест! Вы бесчеловечны! — бесновался Эрве Прорва.

— Приговор был приведен в исполнение!

— А-55, Толстой, «Война и мир», а кроме того…

Михаил засмеялся. Он смеялся так, что слезы выступили у него на глазах. Адвокат растерянно глядел на него.

— Уже приговаривался, — пискнул робот. Судья решился прибегнуть к крайнему средству.

— А-9, Шекспир! Полное собрание сочинений, включая набросок к «Томасу Мору», на языке оригинала!

Михаил неожиданно перестал смеяться. Это было именно то, чего он желал, то, к чему стремился; но, чтобы быть приговоренным к Шекспиру, надо было совершить нечто из ряда вон выходящее. За синдикат, производящий искусственное золото, ему дали всего лишь Желязны, а за ограбление Первого марсианского банка — Петрарку в полном объеме.

— Приговор вступает в силу с сегодняшнего дня! — торжественно объявил судья и в изнеможении опустился на стул. — Очистить зал!

Поскольку молоток был разбит, судья, не найдя ничего лучшего, хватил по столу кулаком. Фемида поспешно опустила повязку. Паук подавился вторично и забился в отвратительных корчах. Секретарша посылала осужденному воздушные поцелуи, но он не смотрел на нее.

В коридоре его догнал запыхавшийся адвокат.

— Мы обжалуем приговор. Сегодня же я подаю на апелляцию. Они не имели права!

Михаил остановился и обернулся к нему.

— Не надо. От судьбы не уйти.

— Таково ваше указание? — недоуменно спросил адвокат.

— Да, — твердо сказал Михаил.

Адвокат, окончательно сбитый с толку, стоял и смотрел ему вслед. Роботы-конвоиры, сомкнувшись плотным строем, увели осужденного. Шествие замыкали двое, тащившие антикварное кресло. Подойдя к выходу, Михаил остановился. Сейчас к ним бросятся репортеры, защелкают камеры, включатся микрофоны, но это его не волновало. Он добился своего: он прочтет Шекспира, как прочел десятки, сотни книг, и если для этого надо совершать преступления, значит, он будет преступником, самым дерзким, самым отчаянным. Михаил приосанился и поправил галстук. Роботы-конвоиры встали навытяжку. За дверями волновалась толпа. Михаил двинулся вперед. На губах его играла легкая улыбка.

Владимир Михайлов

ХОЖДЕНИЕ СКВОЗЬ ЭРЫ

(Окончание. Начало в № 7, 2000 г.)

Мезозой

На вольных хлебах мне удалось продержаться года полтора. Помогло то, что мне неожиданно заказали киносценарий. В освоении космоса мы все еще оставались «впереди планеты всей», и, видимо, было решено к пропаганде наших успехов подключить и фантастику. Заказ был московским. Под него я получил аванс, очень неплохой по тем временам. И взялся за дело. Кроме сценария успел написать и небольшую повесть «Исток»; о ней и сейчас думаю без угрызений совести. Повесть вошла в сборник того же названия, изданный в Риге в 1972 году. Сценарий был принят худсоветом Рижской киностудии, на которой предполагалось и снять фильм.

Дожидаясь этого, я наконец отважился сделать то, о чем подумывал уже давно: начал писать большой роман, который потом получил название «Дверь с той стороны». Я легко вошел в работу, а о предполагаемом фильме перестал и думать.

Дела на киностудии тем временем шли своим чередом. Позвонили в Москву, чтобы договориться, когда везти сценарий для утверждения. На студии уже создали съемочную группу, и директор ее размышлял о том, где, как и что нужно достать, чтобы можно было получить нужные фантастические эффекты при съемках. Но из Москвы неожиданно ответили:

— Сценарий рассматривать не будем. Не привозите.

Мы растерялись. Главный редактор республиканского Комитета по кино позвонил и потребовал, чтобы сценарий все-таки рассмотрели. Оттуда ответили зловеще:

— Вы хотите? Ладно, приезжайте, мы вам устроим обсуждение…

И устроили. Собрали динозавров сценарного цеха — Нагорного, Блеймана, еще троих-четверых. И учинили разгром. В фантастике никто из них ничего не смыслил; зато все хорошо знали, что значит «установка». Нам оставалось только спастись бегством.

Сейчас я им за этот разгром благодарен. Сценарий был плохим, как я потом понял. Но отвергли его вовсе не потому. Дело в том, что в космосе мы потерпели ощутимое поражение: на Луне первыми высадились американцы. И наверху сразу решили, что всю пропаганду надо сворачивать. Но поскольку такие вещи называть своими именами не принято, нам просто устроили показательную порку. Мы же на студии не потрудились расшифровать сделанное нам предупреждение.

Тем охотнее я уходил в придуманный мною мир корабля «Кит». Название имело два смысла: наименование созвездия и ассоциация с библейским китом, проглотившим Иону.

Мне хотелось исследовать литературным путем вопрос: какой должна быть минимальная численность человечества, чтобы оно выжило, лишившись не только всякой связи со всеми остальными людьми на свете, но и, главное, всякой надежды когда-нибудь эту связь обрести. Проблема достаточно абстрактная, не вытекающая из той жизни, которой все мы жили. Несмотря на это, книга, которая вышла в 1974 году, была принята любителями фантастики; вероятнее всего потому, что фантастических романов тогда издавали мало, да и писали их у нас немного.

Проблема «замеченности» тогда еще передо мной не вставала. Все, что было написано, я относил в одно из рижских издательств, даже не пытаясь заинтересовать ими, скажем, «Молодую гвардию» (где тогда еще существовала великолепная редакция Жемайтиса с Беллой Клюевой и Светланой Михайловой); мне казалось, что невелика разница, издадут ли в Риге или в Москве. Поэтому единственный сборник, вышедший тогда в Москве, в этой самой редакции, я подал туда лишь после того, как мне сказал один из редакторов: «Володя, пора тебе и у нас выпустить книгу». Я, понятно, не стал отказываться, собрал рассказы, которые считал лучшими. Сборник озаглавили по названию одного из них: «Ручей на Япете». Вышел он в 1971 году. Лишь после этого я понял, что разница между Москвой и Ригой есть, и большая: московские издания, пусть хоть считанные экземпляры, попадали хотя бы в библиотеки областных центров и в тамошние книжные магазины, а из Риги они по этим каналам не шли, у нас издатели старались выпустить книгу к курортному сезону, приезжие покупали их и увозили, но ведь не весь СССР отдыхал каждый сезон на Рижском взморье. Так что в очень многие места книги эти вовсе не залетали.

В «Двери с той стороны» я — автор — еще не присутствовал, оставаясь как бы сторонним наблюдателем, старавшимся поточнее запечатлеть происходившее. Строго говоря, это была лишь проба сил в жанре романа.

Мне пришлось слышать, как студенты МГУ рассуждали об этой книге: «Ну, Михайлов напал на жилу, теперь будет продолжать, книгу за книгой».

Но об этом я тогда и не думал: мне казалось, что писать продолжения легче, персонажи уже есть, нужно только создавать ситуации. А мне не хотелось легкого пути. Решение было твердым: второй части не будет.

(Но она все-таки возникла через двадцать пять лет, и в 1999 году издана в ЭКСМО.)

Тем временем мои ресурсы исчерпались, и я принялся искать новую работу. Одной литературой было не прожить: издав книгу, автор в те времена знал, что если он даже завтра напишет следующую, выпустят ее года через три, а вернее — через пять. С одной стороны, это было хорошо: можно писать неторопливо; закончив, дать рукописи отлежаться, затем перечитать на свежую голову и переписать еще разок, а то и два. С другой же — денег от книги до книги, конечно, не хватало: планировать свой бюджет я умел еще хуже, чем книгу.

Ищущий, как известно, обрящет. Помогало и то, что я был хотя и бывшим, но все же главным редактором газеты. То, что мне предложили, было вроде бы вполне достойно: пойти на ту же Рижскую киностудию, где я потерпел фиаско со своим сценарием, и стать членом сценарно-редакционной коллегии — подразделения, которое занималось чтением и обсуждением сценариев перед худсоветом. На съемках члены коллегии работали редакторами фильмов, то есть, как у нас говорили — дописывали в сценарий все то, что автор забыл или не сумел написать. Платили там неплохо, лучше, чем в печати; работать было интересно и весело.

Я проработал там три года. Но уже на втором году начал думать, куда бы сбежать. Имелось на то две причины. Относительно первой мой приятель, работавший на студии уже много лет, предупреждал: «Здесь можно жить очень неплохо, если только не стараться что-нибудь сделать по-своему». Тогда мне показалось, что я с этим условием смирюсь. Но вскоре я понял, что разучился просто при чем-то присутствовать: хотелось и что-то делать. У нас же все творческие вопросы решал директор студии, бывший второй секретарь одного из рижских райкомов. Вторая же причина заключалась в том, что (как мне сказали, когда пошел третий год моего пребывания там) если я не уйду в ближайшем будущем, то не уйду вообще никогда, потому что киношная жизнь засасывает. Это я и сам чувствовал. И стал подыскивать позиции для отхода.

Но еще в пору работы на студии произошло событие, которое я воспринял очень тяжело: наши танки вошли в Прагу, «социализм с человеческим лицом» был задавлен. В Риге по этому поводу никто на улицы не выходил, люди привыкли к осторожности, но настроение было понятное. И я сразу же сел за новый роман.

Когда я начал его, я еще не чувствовал, что эта книга получится принципиально другой, чем все написанное до той поры. Не знал, что уже пошел по совершенно другой тропе, уводящей все дальше от романтического мировосприятия и интереса к науке и все более приближающей к политическим интересам. Не понимал, что подобное закономерно; это сейчас я уверен, что такой поворот был обусловлен очень многим — начиная с семьи, в которой я родился, работой в партийном аппарате, журналистике, книгоиздании; во всех этих областях политика — официально или нет — всегда была на переднем плане, внедрялась в сознание и подсознание. Как и обычно, мне было ясно, что я хочу сказать этой книгой, но как-то не осознавалось, насколько отличалась эта задача от тех, что я ставил перед собой в написанных до того рассказах и повестях, да и в первом романе тоже: не отношение к природе, не стремление к познанию, не героизм при схватке с неведомым интересовали меня на этот раз, но проблема чисто политическая — если общество велико и могуче, это еще не дает ему права навязывать свои понятия о жизни другому обществу, пусть даже не столь многочисленному и хуже вооруженному. Эта мысль наложилась на уже существовавший замысел — написать о космическом экипаже, составленном из представителей разных эпох.

Так возник «Сторож брату моему». Вышел он из печати в 1977 году, хотя в выходных данных стоял 1966-й; такое бывало и бывает не так уж редко. Не будь вторжения в Чехословакию и вызванного им перелома в моих взглядах на мир, я бы наверняка написал что-то совсем другое, да и позже писал бы какие-то другие книги…

Мне потом не раз приходилось слышать удивленное: «И как только это издали? У нас (в Москве, в Ленинграде) это ни за что не прошло бы».

И в самом деле: не было никаких затруднений с Главлитом, когда роман проходил через него, да и потом никаких претензий к нему политическое руководство не предъявляло. Почему? Думаю, причин было несколько. И политическое руководство, и Главлит основное внимание уделяли латышской литературе, а что до русской — так это дело Москвы, пусть она и решает. Москве же доставало своих забот. Во-вторых, меня все-таки партийные круги продолжали считать своим — пусть и не без греха, поэтому никакого подвоха с моей стороны не ожидалось. К тому же фантастика относилась к развлекательной литературе, гораздо менее опасной, чем, например, сатира; поэтому ее тексты под микроскопом не рассматривались. И наконец — в Латвии тогда других фантастов не было, так что некому было, как того требовала конкуренция, «раскрыть начальству глаза». Еще не начиналась атака на Стругацких, на книги Ефремова.

И все же издали книгу тиражом лишь в тридцать тысяч. Однако, несмотря на это, ее заметили читатели не только в Латвии.

После этого я поверил, что могу писать романы, и с тех пор к рассказам возвращался лишь в редких случаях — если был заказ.

Я начал думать над следующим романом. В отличие от «Двери…», на этот раз мне не хотелось расставаться с героями. «Сторож…» стал первой моей книгой, где я сам как бы участвовал в действии. То есть — одному, другому, третьему персонажу постарался передать что-то, свойственное мне самому и другим людям, которых я знал в жизни; что-то брал прямо из своей биографии. Но взялся я за эту работу далеко не сразу. И потому, что знал: спешить некуда — мой черед в издательском плане подойдет не скоро. И потому, что потребовалось опять на какое-то время целиком погрузиться в работу.

Из студии я все же ушел: мне предложили место консультанта Союза писателей Латвии по русской литературе. Заменить того человека, к которому я приходил в молодости со своими виршами.

Соглашаясь, я не представлял себе, с каким множеством графоманских (претолстых!) рукописей придется иметь дело. В тихом кабинете Союза писателей работа оказалась весьма нервной. К тому же меня избрали еще и заместителем секретаря партбюро, на это тоже уходило время.

Конечно, работа имела и свои преимущества; всякие мелкие блага расходились, как правило, между своими — теми, кто был под рукой. Например, ранней весной 1970 года ко мне зашел один из секретарей Союза.

— Володя, хочешь поехать в Ялту, на Всесоюзный семинар молодых драматургов?

— Да какой я драматург — ни одной пьесы.

— Да ты поройся в столе — не может быть, чтобы ни одной не нашлось.

Тут я вспомнил о своем «Открытии Америки». Поехал. Но в Ялте сразу же предупредил руководителя группы, в которую попал, известного театрального критика Анастасьева: «Не просите у меня пьесы, у меня ничего серьезного нет, а тут я буду писать совсем другую вещь». Но через день он все-таки потребовал показать рукопись; я отдал ее, заранее стыдясь. Неожиданно она была признана одной из лучших на семинаре; первой была пьеса Вампилова, тогда еще мало кому известного. Пьесу взяли для прочтения в Симферопольский театр. Там она вроде бы понравилась, но мне сказали: «Вы же понимаете — юбилейный год, столетие Ленина, о другой тематике даже говорить нельзя…». Я взял пьесу и снова забросил ее в стол; только в 1979 году ее опубликовал в латышском переводе журнал «Карогс», а уж вслед за ним и «Даугава».

Я тем временем понял, что, работая в Союзе, еще долго не напишу ничего. И решил уйти. Снова, как после газеты — на подножный корм, или, как это официально называлось, на творческую работу. В Союзе не могли понять, какая муха меня укусила: от добра, как говорится, добра не ищут. Может, будь я человеком более организованным, смог бы успешно делать и то, и другое. Но у меня не получалось.

Меня наконец отпустили, пожав плечами. Но не успел я, так сказать, дойти до дома, как меня пригласили к директору издательства «Лиесма», бывшего Латгосиздата, где выходила большая часть моих книг. Я пошел, недоумевая: в издательстве у меня ничего не лежало… Мне с места в карьер было предложено занять место заведующего редакцией современной художественной литературы. Здесь издавались книги благополучно здравствовавших латвийских авторов и на латышском, и на русском языках (перестав здравствовать, авторы переходили в редакцию литературного наследия). Именно в этой редакции вышла моя первая книжка; правда, последующие издавались уже в молодежной редакции. Я не собирался, бросив одну работу, хвататься за вторую, я хотел посидеть дома и что-то написать. Но меня погубило любопытство: в книгоиздательстве мне еще работать не приходилось, и я ощутил интерес — что же это такое.

Случилось это в марте 1974 года. Редакция выпускала в год до восьмидесяти названий, так что работы хватало и мне, и книжным редакторам, которых было десять, в том числе два русских. Больше времени стало уходить и на то, что можно условно назвать «светской жизнью»; впрочем, к этому я успел привыкнуть еще в Союзе. Конечно, работа в издательстве позволяла вовремя подать заявку на свою книгу и проследить, чтобы она нормально продвигалась в плане соседней редакции.

Но написать роман, работая в издательстве, так и не удавалось. Слишком много времени уходило на всяческую суету — и на работе, и в Союзе писателей. Со временем все яснее становилось: совмещать издательские дела со своими литературными почти невозможно. Я подал заявление и ушел с работы — на этот раз уже точно домой.

За романом выстраивались в очередь еще не написанные повести. Чтобы успевать все, пришлось найти свой метод работы. Я стал писать быстро — на двадцать авторских листов текста у меня уходило два месяца. Тогда я мог долгое время выдерживать такой темп: писать по пол-листа в день. Написав первый вариант, на полгода откладывал рукопись. Через шесть месяцев, успев изрядно забыть текст, возвращался к ней и переписывал заново. Второй вариант я подавал в издательство. А в промежутках делал другие вещи.

Так я написал второй роман, с теми же героями, что и «Сторож…». Он получил у меня длинное (тоже заимствованное из Писания, тогда это еще воспринималось, как крамола) название: «Тогда придите, и рассудим». Хотел я того или нет, но роман получился с явственным привкусом сатиры. Иначе я тогда просто не мог.

Подготовленный к печати текст ушел, как и водится, в Главлит. Поздно вечером мне позвонила редактор, Вета Семенова, через руки которой прошла большая часть моих изданных в Латвии книг. Она сказала тревожно:

— Володя, твой роман, похоже, завис. Уже неделя — и никакого ответа. Сходи к ним сам, а? Они ведь тебя знают…

У нас все друг друга знали — в том числе и тех, кто хоть когда-то занимал какие-то посты в республике. Назавтра я пошел в Главлит. Заместитель начальника обрадованно сказал:

— Хорошо, что сам пришел. Твой роман прочитал инспектор, я тоже посмотрел; но мы, откровенно говоря, в этих делах ни черта не понимаем. Скажи честно, как коммунист коммунисту: ты там пропагандируешь идею экспорта революции?

То была пора, когда Запад обвинял нас в том, что мы экспортируем революцию во все страны; так оно, по сути, и было, другой вопрос, что оглашать этого не следовало. (Под этим предлогом, кстати, «закрыли» книгу «Час быка» И. Ефремова.)

Я, облегченно вздохнув, ответил:

— Да ничего подобного, скорее, наоборот…

На эти последние слова он, к счастью, не обратил внимания. И обрадовался:

— Если так, то завтра получите книгу — с разрешением.

Так и вышло: на следующий день верстка с разрешительным штампом оказалась в редакции, и роман пошел в печать. Вышел он стотысячным тиражом и тоже был замечен. Это был уже 1983-й год.

Кстати, после выхода этой книги кинорежиссер, с которым я больше всего работал на студии, предложил директору поставить по роману многосерийный фильм (слово «сериал» тогда еще не было в ходу). Директор ответил:

— Ну и что же мы скажем этим нашему советскому зрителю?

Коротко и ясно.

В печати оценки были разные. В обширной статье в «Литературке», написанной двумя коллегами, отзыв был достаточно критическим, а в качестве одного из доказательств приводилось высказывание автора романа, заявившего, что сам он книгой недоволен. Прочитав, я несколько удивился. Разговор такой у нас действительно был; на вопрос, как я сам отношусь к этому роману, я ответил своим обычным: «Можно было бы написать и лучше». Я готов сказать это по поводу любой своей книги. Даже самый строгий критик не может видеть всех недостатков работы так, как видит их автор, потому что лишь ему одному ведомо, какой вещь представлялась ему до овеществления в словах. Это вечная разница между идеалом и реальностью.

Другой соавтор статьи мне потом объяснил: выступление было направлено в основном против «молодогвардейской» фантастики, но в редакции стали возражать: что это вы все по одним и тем же, давайте и кого-нибудь из своих. Выбрали меня — поскольку жил я не в Москве и издавался тоже не в столичных издательствах. Кир Булычев объяснил мне, как он понимает этот казус: «Ты — провинциал, а сколько книг у тебя уже вышло?.. Ну, вот видишь. А он автор столичный, и у него — всего одна. Ясно, что ему обидно».

Я согласился с тем, что и такая версия имеет право на существование.

Аркадий же Натанович сказал философски:

— Хвалят или ругают — неважно, лишь бы не молчали.

Я подумал, что все-таки лучше, если хвалят, но спорить не стал. В нашей критике никого так не ругали, как Стругацких. Может быть, потому что никто не писал сильнее во всех отношениях, чем они.

По поводу же романа он заметил:

— Роман хороший. Но тебе, Володя, такого бы редактора, чтобы он тебе руки повыкручивал…

То был явный намек на многословие. Такой грех я за собой знаю и тогда тоже знал. Но не мог отказать себе в удовольствии. О двух великих ораторах древности говорили, что у Демосфена ни слова нельзя отнять, к Цицерону ни слова нельзя прибавить. Я больше люблю Цицерона, хотя перед демосфенами почтительно снимаю шляпу.

Кайнозой

В промежутках между вариантами «Тогда придите…» я успел написать повесть совсем в ином духе — «Стебелек и два листка». Здесь политики не было никакой, зато была лирика. Это показывает, что от романтики я отходил вовсе не по прямой, а по извилистой, петлявшей, как река, дороге. Замысел повести возник вроде бы случайно: я сидел на крылечке на даче и бездумно глядел на такой вот росточек, только что проклюнувшийся; смотрел, испытывая к нему странную нежность. Возникла картинка: бескрайний сухой песок — и на нем такая маленькая, бесконечно хрупкая жизнь.

Повесть написалась быстро, по обычной моей технологии идти за текстом и не знать, что произойдет на следующей странице. Вроде бы все было на местах, но впечатления, что вещь готова, не возникало. Внезапно пришла даже не мысль, но ощущение: женщина, героиня повести, должна погибнуть, должен быть трагизм. Все во мне протестовало против такого исхода, но я понимал, что другого выхода нет. И заставил себя сделать все нужное. Сам я переживал это так, словно женщина существовала в реальной жизни, словно утрата была действительной, а не вымышленной.

Повесть эта была опубликована в рижском русскоязычном журнале «Даугава». С ним у меня связано многое. Разговоры о его создании велись очень давно, у этой идеи имелись и сторонники, и противники; последние основывали свои возражения на том, что русскому альманаху «Парус» так и не удалось завоевать своего места под солнцем. На самом деле все решали, конечно, не противники и не сторонники, а московские партийные власти; когда они пришли к выводу, что русский литературный журнал должен быть в каждой республике, было принято соответствующее постановление, и журналы возникли. Журналы почему-то решили называть именами рек: «Нева», «Енисей», «Волга»… Так возникла и «Даугава», хотя мне казалось, что можно было найти название и получше. Почти все были уверены, что редактором назначат меня; сам я знал, что этого не произойдет: я еще «не отбыл срока». Существовало неписаное (насколько я знаю) правило: работник, которого считали провинившимся, на определенное время лишался права занимать должности того же уровня. Зная злопамятность нашего ЦК, я не сомневался, что получил лет двадцать. Так оно на самом деле и оказалось.

Журнал начался неплохо, его редактор приложил немало сил, чтобы собрать хорошие материалы — в том числе у писателей, в Латвии не живших, но хорошо известных в России. Но он сам же себе и вредил — получив хорошую (а значит — рискованную) вещь, шел в ЦК с вопросом: можно ее публиковать или нет? Ему резонно отвечали: «Раз вы и сами сомневаетесь, то что тут думать? Лучше не печатать, конечно». Жизнь всех нас приучила к самоцензуре, но и тут бывали разные уровни, в зависимости от готовности к риску. Редактор не хотел рисковать — и это сказывалось прежде всего на облике журнала. Да и давление со стороны Союза писателей Латвии было ощутимым: у них имелось свое представление о том, что хорошо, а что нет.

В журнале повесть прошла; я попробовал предложить ее «Молодой гвардии». Но там уже не существовала та славная редакция, работали совсем другие люди, мало понимавшие в литературе, зато полагавшие, что смыслят в идеологии. Мне ответили: повесть никак не подходит, потому что у них «другое мнение относительно того, как должны выглядеть люди будущего».

Только в 1991 году организованное в Москве издательство «Дружба народов» выпустило книжку, в которую вошли две мои повести; вторая была написана сразу же после «Стебелька…» — повесть «Не возвращайтесь по своим следам». Точнее, тогда, в 1983 году, был написан лишь первый вариант повести, половинного объема, всего пять листов. Я поторопился сделать это, поскольку идея лежала, так сказать, на поверхности и хотелось застолбить ее, чтобы потом уже разобраться спокойно. Эти вещи вошли в коллективный сборник фантастики «Хрустальная медуза», вышедший в Риге в 1985 году стараниями Виолетты Семеновой; участвовали в нем лишь местные авторы — к тому времени их набралось не так уж мало, хотя лишь немногие остались в фантастике. Написанное я дал под названием «Все начинается с молчания», с подзаголовком «Главы из повести». Позже, уже в 1988-м, этот текст был включен в антологию «Современная фантастика», выпущенную издательством «Книжная палата». Тем временем я уже не спеша дописал повесть.

Этой повести тоже не очень везло с изданием, и впервые она увидела свет вместе со «Стебельком…». Роман Подольный тогда сказал мне: «Я был уверен, что могу предсказать все, что ты напишешь; но такого никак не ожидал». А мне всегда хотелось — да и сейчас хочется — испробовать что-то новое. Хотя с годами это не становится легче…

Именно поэтому я решился на попытку к бегству. Я имею в виду бегство от фантастики. А конкретно — книгу «Один на дороге», которую можно, наверное, отнести к «военным приключениям». Армейские воспоминания не давали покоя. Приходили по ночам. Нет, не кошмары; напротив, воспоминания были хорошими, и к ним примешивалось чувство тоски — по молодости, наверное. Я отлично понимал, что образцовым солдатом и сержантом никогда не был, но армию любил. Мне казалось, что я перед нею остался в каком-то долгу. Повесть писалась необычно долго и тщательно; и когда книга вышла (в Москве, в издательстве «Советский писатель», в 1987 году), стали приходить письма — офицеры интересовались, не пересекались ли мы в свое время по службе в инженерных, саперных войсках: решили, что книга написана профессиональным военным. Для меня это была радость.

Еще до выхода интересно было читать закрытые рецензии в издательстве. Их было четыре; одна разносила повесть вдребезги, три рецензента хвалили, один из них даже поблагодарил меня за русский язык, подметив, вероятно, мое стремление обходиться везде, где только можно, без заимствованного, иноязычного словаря. Тогда мы еще не объяснялись на том «пиджин-рашн», какой бытует у нас теперь. Четыре рецензии — это могло уже показаться перебором, но я настоял и на пятой — профессиональной. Ее авторы — два полковника, институтские преподаватели, военные инженеры. В рецензии меня упрекнули в том, что я неточно написал о фасовке взрывчатки, принятой в вермахте в военные годы. Я с ними поспорил, опираясь на авторитет другого специалиста — генерала. Был и еще один упрек: по мнению полковников, совершенно не нужно было описывать праздничный парад войск, «поскольку все это исчерпывающе дано в Строевом уставе Вооруженных сил». Прочитав, редактор только улыбнулся. Парад остался в тексте, как и многое другое, в свое время пережитое мною в армии.

Вскоре книгу переиздали в Риге, и тут я снова, после долгого перерыва, встретился с военной цензурой, нещадно придиравшейся к словам и терминам; в Москве с этим никаких проблем не возникло.

Книга вышла, и военные воспоминания стали приходить куда реже, а потом и вовсе прекратились.

Снова в литературных делах наступила пауза. Хотя это, скорее всего, не совсем правильно. Пауза была в работе над книгами, но к литературной работе можно отнести участие в семинаре Союза писателей СССР, известном как Малеевский. Когда местом его проведения стал Дом творчества в Дубултах, меня пригласили вести одну из групп фантастов. Несколько лет каждую зиму там собирались на две недели лучшие из молодых. Число талантливых людей радовало тогда и продолжает радовать теперь.

Между тем жил я тогда уже больше в Москве, чем в Риге, хотя о переезде, о возвращении к истокам еще не очень задумывался. А тут вдруг возникли обстоятельства, которые заставили меня подобные мысли вообще отложить в долгий (как я полагал) ящик.

Дело было в том, что очередного редактора «Даугавы» сняли: чем-то он не угодил Союзу писателей. Он был латышским прозаиком и совершенно не интересовался тем, как русский читатель воспринимает руководимый им журнал. Кандидат на его пост был уже готов: поэт из молодых (двадцать лет назад я принял его на работу в газету литсотрудником, он тогда был в немилости за крамольные стихи; но многое успело измениться). Он и возглавил бы журнал — если бы бес не попутал. Чуть ли не накануне того дня, когда его должны были утвердить на бюро ЦК, он перебрал в ресторане и учинил скандал; таких вещей ЦК никогда не прощал, и тогда парню не сошло с рук: вопрос о нем отпал на какое-то время сам собой. А запасного кандидата не было.

Тут-то подвернулся я. И — не дожидаясь, пока светлая мысль возникнет у руководства — предложил свои услуги. В первый миг удивились: «Разве ты не переехал в Москву?» — «Да нет, — заверил я. — И пока не собираюсь».

Я был приглашен на собеседование в ЦК. Там вели себя благородно: по принципу «Кто старое помянет…». Как-никак, двадцатилетний срок отбыл. Можно было надеяться, что за это время поумнел. Так или иначе, препятствий не возникло, и я стал главным редактором журнала «Даугава».

Толкнул меня на это опять-таки азарт. Снова захотелось рискнуть и превратить едва теплившееся издание во что-то более интересное и читаемое. Мне хотелось, чтобы журнал привлек внимание не только читателя, живущего в Латвии, но стал интересен для жителя любой республики, и прежде всего, разумеется, России. Чтобы он стал как бы визитной карточкой Латвии — такой, какой были, к примеру, транзисторные приемники завода ВЭФ или рижские электрички. А кроме того, я всегда считал, что любое печатное издание должно давать прибыль, а не жить на дотацию. Дотационные издания, полагал я, являются нежизнеспособными и подобны больному, живущему на искусственном кровообращении и кислородном дыхании. Тогда это было еще более верно, чем сейчас, потому что расценки полиграфистов и стоимость бумаги были более чем щадящими.

Одним из способов «раскрутить» журнал я считал фантастику. Но не только ее. Вышли на поверхность мощные пласты литературы, ранее закрытой для читателя. И если двадцать с лишним лет назад, в газете, я смог заинтересовать читателя публикацией автобиографической книги Чарли Чаплина, то на этот раз не было надобности прибегать к заграничным источникам. Хватало своих. И мы начали черпать из них. Публиковали тексты, доступные нам по объему, с хорошим литературоведческим аппаратом. Кроме того, журнал в своей «Гостиной» начал публиковать интервью с известными людьми.

Первое время мне не мешали. Публикации фантастики я начал с повести Георгия Гуревича, политически нейтральной. Но замыслы были куда более «коварными»: в фантастике тоже существовали запреты и «закрытые районы». И у меня возникла идея опубликовать «Гадких лебедей» Стругацких, до той поры существовавших лишь в самиздате.

Я поехал в Москву. У меня было две цели: уговорить Союзпечать объявить «Даугаву» во всесоюзную подписку и выпросить авторскую рукопись «Гадких лебедей». Союзпечать удалось уговорить достаточно быстро, хотя мне и сказали, что денег на экспедицию пока не будет и придется нам рассылать номера подписчикам своими силами. Я согласился. Потом созвонился с Аркадием Натановичем. Он усомнился:

— Не дадут, Володя…

Я напомнил ему, что у нас не Москва и не Питер; может и пройти. Он дал мне экземпляр рукописи. И сказал:

— Только название надо изменить. Старое само по себе вызовет у них противодействие: слишком уж его склоняли.»

Я попросил, чтобы он придумал новое название сам. Он ответил сразу же — возможно, у него уже была заготовка, а может быть, название возникло в этот самый миг:

— Пусть будет «Время дождя».

Я привез рукопись в Ригу, и мы сразу же поставили ее в план. Мы не могли закончить ее публикацию в 1987 году из-за малого объема журнала. К тому же переход этой вещи на 1988 год должен был способствовать росту подписки.

Повесть пошла — и ни с каким официальным противостоянием я не столкнулся. Хотя грехам моим уже велся счет, но предъявили мне его несколько позже.

Тиражи наши и так уже росли, но главным образом за счет розницы. И я волновался, ожидая результата подписки на 1988-й: оправдаются мои расчеты или будет провал?

Подписка оказалась даже выше, чем мы в редакции предполагали. Но и до того она увеличивалась с каждым месяцем. Так что, когда выходил очередной номер, вся редакция шла в экспедицию издательства. Там мы запечатывали журналы в конверты, чтобы отправить их подписчикам по почте.

Аркадию Натановичу я отсылал по пятнадцать экземпляров каждого номера с их повестью.

Настроение было прекрасным. Но продержалось оно недолго. Повторилась история двадцатилетней давности. И поскольку сюжет был схожим, то и развязка оказалась очень похожей. Хотя и не стопроцентно.

Сюжет получался в обоих случаях вот какой: я прихожу в унылое и убыточное издание, нахожу, хотя и рискуя, способ улучшить положение дел, вытаскиваю (газету, журнал) сперва на окупаемость, потом на прибыль — и меня снимают.

Разница же была в том, что двадцать лет назад меня снимал ЦК, а Союз писателей защищал.

Это было естественно: у писателей и у меня была одна цель — сделать газету интересной для латышского читателя. Они видели, что я это делаю — и помогали, насколько могли. Хотя не все, конечно: те, кто пользовался наибольшим авторитетом в ЦК, меня не поддерживали, их позиция всегда совпадала с позицией партийного руководства. Но таких было мало.

А в 1987 году кампанию против меня начал Союз писателей, ЦК же взял на себя лишь организационную сторону.

И это тоже было естественно, потому что на этот раз мнения Союза разошлись с моими: я хотел сделать хороший журнал для русского читателя. А Союзу с его новым руководством на русского читателя было наплевать. Они искренне считали, что московского или новосибирского читателя может всерьез заинтересовать современная латышская проза. Поэтому каждого писателя со стороны, опубликованного в журнале, они воспринимали как личную обиду.

Обижались не только латышские писатели, кое-кто из русскоязычных тоже. Им казалось, что планка поднята слишком высоко.

Методика была привычной. Наслали комиссию, старались найти хозяйственные, денежные нарушения, злоупотребления. Не нашли. Начались обсуждения. На секции, потом на правлении Союза. Я с грустью слышал, как люди, месяц назад говорившие мне, что журнал улучшается на глазах, теперь публично высказывали противоположное мнение. Я огрызался, хотя и понимал, что плетью обуха не перешибешь.

Последнее разногласие возникло, однако не с Союзом, а с ЦК. Это случилось, когда я решил опубликовать (впервые в стране легально) «Реквием» Анны Андреевны Ахматовой.

Я просто поставил этот материал в номер, не спрашивая ни у кого разрешения. Тогда с Главлита была уже снята запретительная функция, но контрольная оставалась. И, получив верстку, начальник этого учреждения помчался в ЦК. Почти сразу же мне позвонили. Заведующая сектором, модно одетая дама, заявила, что этот антисоветский материал не будет пропущен ни в коем случае. Я наивно пытался объяснить:

— Вы же видите, какое время на дворе. Не напечатаем мы — через месяц его напечатает «Новый Мир» или «Знамя»…

Ответ последовал:

— Если Москве это нужно, пусть она и печатает. А нам это не нужно. Вы лучше дайте вместо этого стихи кого-нибудь из молодых латышских поэтов.

Латышских поэтов мы и так публиковали много. И я разозлился:

— Во всей латышской поэзии, — заявил я, — сейчас нет ничего такого, что можно было бы хотя бы сравнить с «Реквиемом»!

Она опешила: такой наглости, похоже, не ожидала. Оскорбилась и поджала губы:

— Если вы не снимете этот материал, мы задержим номер. Решайте сами.

Я снял; в номере были и другие материалы, хотелось, чтобы они дошли до читателя.

Кампания шла к концу. Из Москвы в ЦК писали — в частности, Булат Окуджава; защищала меня Юнна Мориц; туда же обращались и некоторые латышские интеллигенты — не из литературных кругов. Я написал в Москву Яковлеву. Мне позвонил работник ЦК КПСС. В разговоре с ним я упомянул, что московским писателям журнал нравится. Он ответил:

— Окуджаве нравится, а вот Юрию Бондареву не нравится. И я с ним согласен.

Я положил трубку. Говорить было не о чем.

Вопрос решился на созванном в ЦК специально по моему вопросу совещании. В нем участвовали заведующие двумя отделами пропаганды и культуры, завсектором печати. Секретарь Союза писателей сказался больным. Может быть, он не хотел смотреть мне в глаза: двадцать лет назад я опубликовал в газете его первые стихи, «сомнительные по идеологии». На совещании зачитали список моих провинностей и сказали, что меня снимут. Я ответил лишь, что ошибок не признаю, поскольку их, на мой взгляд, не было. На том и расстались.

Вскоре мне позвонили оттуда же и сказали, что надо написать заявление «по собственному желанию», как это было принято. Я отказался. Раз меня утверждало в должности бюро ЦК, пусть оно своим решением и снимает.

Смешно, но моя отставка сопровождалась таким же казусом, какой случился перед моим назначением. Кандидат на мое место был уже найден — из молодых латышских прозаиков. Вообще, тогда шла повальная замена редакторов молодыми, поскольку власть в Союзе писателей Латвии теперь принадлежала им. Однако накануне моего ухода кандидат проштрафился перед ЦК (на сей раз речь шла не о выпивке, а о какой-то, по тогдашним меркам, неприемлемой статье, опубликованной в газете). Стали срочно искать замену. Эту роль сыграл тот самый русский коллега, чье мнение о журнале недавно вдруг изменилось на противоположное. Надо полагать, власть оценила его самоотверженную готовность…

Вот так завершилась история с моим последним штатным местом.

С той поры я занимаюсь только своими книгами.

Однако еще совсем недавно я, как старая цирковая лошадь, заслышав марш, начинал приплясывать и принимал предложения — как потом оказывалось, ничем не подкрепленные.

Но все это происходило уже в Москве.

Антропозой

Я вернулся сюда — к своим истокам — официально в 1990 году, когда еще можно было без особого труда поменять жилье в Риге на московское. Последнее время, находясь там, я четко ощущал, в каком направлении идут дела. Это меня и радовало, и огорчало. Радовало, потому что я всегда считал, что с прибалтийскими странами в конце 30-х годов поступили несправедливо. Огорчало, потому что, зная этих людей, я не сомневался в том, что они, отделившись, почувствуют себя вернувшимися в 1939 год, словно последующей половины века вовсе и не существовало. И будут вести себя соответственно, руководствуясь эмоциями, а не политическими идеями. Так оно и случилось.

Вскоре после возвращения я закончил повесть, названную «И всяческая суета». Как и более ранним моим повестям такого объема, «Суете» не повезло. Я писал ее по принципу «Здесь и сейчас», фантастический сюжет накладывался на фон горбачевской перестройки. Работал с удовольствием. Закончив, предложил «Уральскому следопыту», а также очередному фантастическому журналу, который только-только организовался в Москве; сейчас даже не помню его названия. Прошло время, жизнь стремительно менялась, кооперативы, о которых шла речь в повести, превратились в фирмы, в акционерные общества, а мой текст все ждал решения своей судьбы. Наконец Виталий Бугров написал мне, что у них повесть не пойдет, что же касается московского журнала, то он так и не состоялся — мне просто забыли об этом сообщить. Я огорчился, но время повести, казалось, безвозвратно ушло, и я спрятал ее подальше в стол, все же радуясь тому, что написал ее.

Я вот сказал: время повести. Давно уже пришел к выводу, что у каждой книги есть свое время — конкретное, когда ты можешь сделать ее наилучшим образом. Да, замысел может вынашиваться годами; но чаще всего бывает так (у меня, во всяком случае), что замысел вдруг вспыхивает в голове и кажется ярким, глубоким, интересным… Тут бы и броситься за стол и начать работу; но в это время работаешь над совсем другой вещью, или же есть какие-то срочные и важные дела… Так что замысел лишь бегло записывается и начинает ждать своего часа. Проходит время, и наконец возникает возможность реализовать этот замысел; возвращаешься к нему, читаешь записанное, вспоминаешь — и не можешь понять: да что такого я в нем нашел? Скучно, мелко… И записанное летит в корзину. Иногда работа все же начинается, и лишь написав десятки страниц, вдруг осознаешь: мне не интересно делать это и вряд ли кому-нибудь будет интересно читать. И написанное идет в архив. У меня в столе лежат сейчас, самое малое, три таких начатых и брошенных романа.

Однако это совершенно не значит, что замысел и в самом деле был плох. Был хорош — в свое время. Но оно прошло; успел измениться автор, изменился мир. А замысел остался, естественно, прежним, никаких превращений не произошло. Начни я писать тогда, когда он возник, книга получилась бы. А фактически за него взялся уже другой автор.

Хотя бывает и так: проходит еще время — и замысел снова оживает. Он сам жил какой-то своей внутренней жизнью и на каком-то новом повороте снова просится на бумагу — или на винчестер, если угодно.

Нечто подобное произошло и не с замыслом уже, но с готовой повестью, о которой я сказал выше. Прошло три года с лишним, и я вдруг понял, что повесть, перестав быть современной, не умерла, но перешла в другой разряд: стала как бы исторической, поскольку многие характерные черты того времени были в ней запечатлены и сохранились, сатирическая же и публицистическая составляющие замысла не устарели. Я решил, что можно снова предлагать ее. В московском издательском мире я был, в общем, человеком посторонним — связей, знакомств у меня не возникло, и я понимал, что войти в него будет делом нелегким. Хорошо, что это мнение оказалось в немалой мере ошибочным. Уже появились частные издательства, заинтересованные в фантастике. Начинали они, как правило, с переводов, но достаточно быстро пришли к выводу, что можно издавать и отечественную фантастику. К счастью, не повторилась ситуация, создавшаяся в кинематографе, где Голливуду удалось придушить российское кино если и не до смерти, то, во всяком случае, до серьезного расстройства здоровья. Читатель оказался большим патриотом, чем зритель. И это дало новые возможности многим, в том числе и мне.

Неожиданно для самого себя я получил из Нижнего Новгорода от издательства «Флокс» приглашение приехать для переговоров и принял его, не задумываясь: финансовое положение мое тогда было критическим. Договорились о переиздании «Сторожа…» и «Тогда придите…», я же пообещал написать третий роман этого цикла. Обещание выполнил. А поскольку для нужного объема следовало дать еще что-то, предложил им «на подверстку» две повести — в том числе и «Суету». Она вошла в получившийся четырехтомник.

«Флокс» был фирмой многопрофильной, издательская деятельность для него являлась далеко не основной и довольно скоро прекратилась. Но успело возникнуть другое издательство, «Параллель», которое выпустило мою книгу «Восточный конвой», составленную из двух повестей: написанной раньше (и вышедшей даже отдельной книжкой в Москве) «Ночь черного хрусталя» и второй, давшей название всей книге. Еще до того я сдал рукопись второй повести в издательство ЭКСМО, тоже обратившееся к русской фантастике. Оттуда буквально на следующий день после заключения договора с «Параллелью» мне позвонили, сказали, что повесть возьмут. В соглашении с «Параллелью» не было оговорено, что они приобретают копирайт на какой-то срок, и ЭКСМО сочло, что имеет полное право использовать этот текст. Они издали книгу даже раньше, чем нижегородцы, хотя у последних была хорошая фора.

С тех пор я поддерживаю связь с ЭКСМО. С 1996 года по сей день у меня там вышло восемь книг, из них только две — переиздания. И две повести появились за эти годы в журнале «Если». Иными словами — по интенсивности работы последние пять лет намного опередили все предыдущие.

Но интересно порассуждать вот о чем. Лет тридцать мы полагали, что, наряду с поэтами, представляем собой своего рода «силы быстрого реагирования»: мы первыми чувствовали начинающиеся или только предстоящие общественные сдвиги и пытались (с переменным успехом) предупредить о них на языке, понятном нашим читателям, но не всегда доступном для тех, «кому ведать надлежало». Мы не сомневались в собственной социальной значимости.

С падением государственной монополии на печать это наше качество оказалось ненужным. Фантастика поневоле перестала быть тайнописью. Она стала восприниматься буквально. Форма превратилась в содержание. Вместо прорицателя перед зрителями появился иллюзионист.

(Я намеренно не сказал «со свободой печати». Ее не было, и в наступающем веке тоже не будет. И у нас, и нигде. Просто сменились хозяева, изменился вектор задач. Но все же — когда хозяин всему один, не остается ни единой степени свободы, когда их больше одного — такие степени возникают, хотя и не абсолютные. Степень свободы автора прямо пропорциональна числу издателей.)

Впрочем, это относится не только к «массовой» литературе — приключенческой, детективной, фантастической, — но и к так называемому «основному руслу». Все последние годы там оценка тоже происходит — похоже, по принципу, кто ловчее протанцует на ушах.

Я, пожалуй, ощутил это намного явственнее, чем молодые фантасты.

К тому времени, когда эта перемена начала обозначаться, я успел давно уже возвратиться из космоса на Землю: по сути, это произошло уже в «Стороже…». Это не значит, что действие моих книг стало происходить исключительно на нашей планете. Но для меня космос утратил интерес, как нечто, о чем нужно было думать всерьез. Если раньше я старался увидеть, как выглядят миры, в которых развивались сюжеты, то потом они стали для меня лишь условностью. Я обнаружил, что меня чем дальше, тем больше интересуют материи социально-политические, а не развитие науки (на которую в молодости я едва ли не молился) и техники. Не сам материальный прогресс, но его роль в происходящих и могущих произойти в обществе изменениях.

Но фантастика стала все более развлекательной — и потому, что интересы сбыта того требовали, но еще в большей степени по той причине, что жизнь заставила людей целиком уходить в нелегкие мысли о настоящем, о выживании, на отдаленные или даже близкие проблемы не оставалось ни времени, ни сил; а в такой ситуации больше помогает сказка, чем анализ. Авторы тоже боролись за выживание, и в результате публицистическая составляющая НФ перестала быть востребованной. Похоже, это удовлетворило всех.

Я тоже был готов с этим смириться. Но понял, что просто-напросто не умею. В последние годы не одно произведение я начинал с твердым намерением сделать вещь «закрученную», но без всяких политических проблем и обобщений. Ничего не получалось: какие-то политические мотивы лезли из щелей. В конце концов я махнул рукой и продолжал писать так, как писалось. Решил уступить своей внутренней потребности, осознав, что не я ее придумал, а она в моем сознании реально существует.

Приняв такое решение, я сел за книгу «Вариант «И».

О ней — единственной из всех, написанных за последние годы — хочется сказать особо. Потому что именно о ней меня чаще всего спрашивают. Вопрос повторяется: в самом ли деле я думаю, что будущее России — в единении с миром ислама?

Если бы я считал это единственным выходом, то книга называлась бы не «Вариант…», а как-нибудь иначе. На самом деле это всего лишь один из путей. Но, по-моему, не менее возможный, чем многие другие. Всем сомневающимся могу напомнить известное изречение: «Нет вечных врагов или вечных союзников; есть только вечные интересы». Россия давно уже стала мощным центром тяготения в Евразии, это зависит, как и всякое тяготение, прежде всего от массы; это — ее интерес, даже если в какие-то периоды она этого не сознает (или не сознается). С другой стороны, как верно заметил недавно один из наших умнейших политиков, для Запада Россия всегда останется «империей зла» — не потому, что она коммунистическая или любая другая, но потому, что она — Россия. От себя добавлю: Россия, которая и сама-то себя не понимает, которая живет не рассудком, как они, а интуицией…

Для меня самого эта книга стала событием не менее значительным, чем «Сторож брату моему». Только глядя на нее, я понимаю, как отдалился от той романтики, с которой пришел в фантастику, и насколько определяющей для меня стала политическая составляющая нашей жизни. Эта составляющая в большей или меньшей степени проявляется во всем, что я написал за последний десяток лет, и вряд ли что-нибудь сможет ее заменить.

Мне не один человек уже говорил, что было бы интересно увидеть и другие варианты. Например — вариант «К».

Может быть…

О других книгах этого периода говорить не стану: не думаю, что они заслуживают отдельного разговора. Вместо этого попытаюсь ответить на вопрос, который занимает меня все последние годы. А именно: не похоронит ли рынок литературу как искусство, оставив за ней лишь ремесло?

Переход к «рыночной литературе» можно считать большой уступкой со стороны писателей под давлением реальной жизни.

Но я думаю, что это — только одна из возможных оценок.

Наступающий век будет, надо думать, куда в большей степени веком телевидения, чем уходящий двадцатый. Телевидение, хочет оно того или нет, будет стремиться победить книгу в борьбе за свободное время читателя/зрителя, иными словами — за действенность рекламы, которой оно кормится. Литература, если желает продолжить существование, должна обороняться. И она на это способна.

Но основной силой литературы в этом соревновании является та часть этого искусства, которую пренебрежительно называют «массовой». Именно в силу своей массовости, в силу доступности, в силу демократичности.

(Помню, когда в «Советском писателе» проходила моя книжка «Один на дороге», в отделе прозы журнала «Знамя», искавшем произведения на военную тему, об этом узнали и пригласили меня. Я принес рукопись. Прочитав ее, мне разочарованно сказали: «Ах, у вас остросюжетное!..»)

Двадцатый век был веком автомобиля. Но он начал становиться таким не тогда, когда были созданы первые машины, но лишь тогда, когда Форд начал производство массового автомобиля — простого и дешевого, но исправно выполняющего свою задачу: передвигаться и везти. Элитной литературе в состязании со сверхмассовым телевидением не выдержать. Не потому, что она бессюжетна, но потому что бездуховна: сегодня она не несет в себе того духовного, морального, этического заряда, каким отличалась русская проза, и оценки ее производятся не по уровню ее духовности, но по соответствию требованиям моды. А массовая литература способна хотя бы сохранить у множества людей привычку к чтению. Это будет главным. Сохранится привычка — и когда появится в России новая великая литература, ее встретит поколение, не разучившееся читать.

Думаю, что этим оправдывается появление в наши дни любой, пусть и не самой лучшей книги, которую охотно покупают. А о высоких эстетических критериях хорошо будет рассуждать в более благоприятные времена, когда люди перестанут думать о завтрашнем дне с тревогой и у них возникнет тот излишек времени и энергии, какой необходим для подлинного восприятия высоких мыслей и образов.

Наверное, всякому, решающемуся или решившемуся заниматься литературной работой, известна очень немолодая истина (или, во всяком случае, должна быть известна): неважно, о чем написана книга, важно, КАК она написана. Ведь именно это «как» отличает литературу от всего того, что ею не является, как не является человеком восковая фигура, даже с точностью воспроизводящая облик оригинала. Наверное, это единственное, что не следует уступать рынку.

Вот какие мысли сопровождают меня в последнем году двадцатого века.

Не обходится, конечно, и без других мыслей: о будущем. Они порой тоже бывают достаточно фантастичными.

Например, о повторяемости событий в истории.

Есть такая историческая картинка: в сильной и влиятельной стране, потерпевшей, однако, поражение в войне, переживающей разруху, голод, инфляцию и многопартийную неустроенность, дряхлый президент назначает на пост главы правительства человека молодого, способного принимать крутые решения и стремящегося вернуть стране ее былое величие.

Ему это удается. Начинает он с восстановления территориальной целостности страны. Притом бескровного. Стране это нравится. Став главой государства, расчистив пространство вокруг себя от конкурентов, создав оправдывающую действия идеологию, уверив народ в своей непогрешимости, человек идет дальше. У него один недостаток: он не умеет вовремя остановиться.

А может быть, остановка просто невозможна? Политика обладает своей инерцией…

Эта страна сотрясает мир. Целых двенадцать лет. Всего двенадцать. Потом ей приходится заново учиться жить.

Насколько история повторима?

Новый век.

Что дальше?

Кто поживет — тот увидит…

Рецензии

Владимир ХЛУМОВ

МАСТЕР ДЫМНЫХ КОЛЕЦ

Москва: Диалог, 2000. — 415 с.

(Серия «Современная российская проза»).

5000 экз.

________________________________________________________________________

Таких книг, к сожалению, мало. Товар «штучный», странный по нынешним временам. Роман выбивается из привычных схем, сопротивляется попыткам классификации.

«Мастер дымных колец» — это фантастика? Да, безусловно. Зеркальные миры, трансформация реальности, преодоление смерти — все это атрибуты жанра. Но роман Владимира Хлумова — все же нечто большее. Блестящая русская проза? И это определение, будучи абсолютно верным, в то же время недостаточно.

Здесь искусно переплетаются бытовой реализм и высокая поэзия, строгая научная логика прекрасно сочетается с сюрреалистическими поворотами действия, явь незаметно переходит в сон, который едва ли абсурднее яви, под иными именами и масками оживают герои Пушкина, Достоевского, Булгакова.

Поначалу кажется, будто перед нами — альтернативная история. Мир, очень похожий на наш, но вот, к примеру, не построен в нем Петербург, вместо него — маленький провинциальный городишко Северная Застава, полюс темноты и скуки, и строят в нем некий секретный объект… Но когда на сцене появляются тамошние вершители судеб, подозрительно смахивающие на Ленина со Сталиным, понимаешь: что-то не так. Сюрреализм правит бал. Вокруг Столицы вырастают кактусовые леса, «государственная машина» оказывается совокупностью металлических рычагов с привязанными к ним колокольчиками, логика событий причудливо изгибается, законы природы подчиняются воле гениального физика Варфоломеева. Напряжение нарастает: секретный объект, детище Варфоломеева, соединяет и без того уже тяготеющие друг к другу зеркальные миры, Северная Застава превращается в Ленинград, а Южный Город — в Киев, миры сливаются, обретая общую историю, но никому от этого не становится лучше… А действие уже переносится в невообразимо далекое будущее, где воплощена мечта провинциального чудака Пригожина — воскрешение умерших предков, вполне в духе идей Н. Федорова. Фарсовые ноты звучат все отчетливее, но смех, как и положено классической традицией, непременно сквозь слезы, а когда мы возвращаемся в фантасмагорическую реальность измененного Варфоломеевым мира, слез становится все больше…

Владимир Хлумов рассказал нам грустную притчу, но в том, как это рассказано, вопреки всему звучит надежда. Блестящий язык романа, парадоксальный, возможно, чем-то напоминающий прозу Андрея Платонова, дышит поэзией, и оттого весь текст делается теплым, человечным. Здесь нет решительной победы над мировым злом, но нет и инфернальности. Жизнь вновь оказывается сложнее, многограннее любых схем, она ничего не гарантирует, она просто есть, и она — бесконечна.

Виталий Каплан

Саймон КЛАРК

КРОВАВАЯ КУПЕЛЬ

Москва: ACT, 2000. — 432 с.

Пер. с англ. М. Левина —

(Серия «Темный город»).

10 000 экз.

________________________________________________________________________

С первых же страниц романа читатель погружается в атмосферу надвигающейся беды.

И беда не заставляет себя ждать. Взрослые вдруг сходят с ума и начинают зверски истреблять своих детей. Ужас в маленьком городке — вполне в духе Стивена Кинга, только без многословных деталей и бытовизмов. Но не все так просто… После кровавых сцен и кошмарных убийств, герой романа, подросток Ник Атен, и горстка чудом спасшихся детей постепенно осознают, что катастрофа имеет глобальный характер.

И с этого момента мистический триллер плавно переходит в посткатастрофический роман. Человеческая цивилизация рассыпалась в прах, а обезумевшие взрослые только и знают, что охотиться за своими чадами или наподобие триффидов, осаждать маленькие колонии уцелевших детей. Какая сила их ведет — неясно.

Впрочем, ближе к финалу герой получает объяснение происходящему — весьма оригинальное, неожиданное и вполне научное. Но это его уже мало интересует — он проникается миссией лидера, наводит порядок, усмиряет дебоширов…

Роман Кларка читается легко, можно сказать — на одном дыхании. Чувствуемся влияние Уиндема, Стюарта, Мерля и даже Голдинга. Правда, некоторые персонажи недостаточно прописаны, мотивация их действий не всегда понятна, описания взаимоотношений в колонии немного затянуты, но это не слишком портит впечатление.

Олег Добров

Андрей ЛЕГОСТАЕВ

РЫЦАРЬ БЕЗ ОРДЕНА

Москва: Махаон, 2000. — 416 с.

(Серия «Фантастика»).

10 000 экз.

________________________________________________________________________

Издательство «Махаон» хорошо известно на российском рынке как производитель красочных детских книжек. И тот факт, что даже такое далекое от фантастики издательство взялось за ее выпуск, не может не радовать. Правда, пока печатается в основном фэнтези. Действие нового романа петербуржского фантаста Андрея Легостаева, известного читателям по трилогии «Наследник Алвисида», происходит в стандартном фэнтезийном мире, герои тоже вполне заурядны для подобной литературы, сюжет носит «квестовый» характер. Однако зачастую поступки главных героев выходят за рамки «малого типового набора». К середине книги начинаешь понимать, что автор задался целью «поиграть» законами жанра. Красавицы, бросающиеся на шею, отвергаются героями, использование магии зачастую считается чем-то неприличным и недостойным, драконы оказываются просто перевоплощенными юнцами и т. д.

Некий граф Роберт, член тайного Ордена, и его боевой друг сэр Найджел отправляются в долгое и опасное путешествие с привычной для рыцарей целью — спасти мир. Путь их полон странных встреч, батальных сцен и удивительных приключений. Однако, когда Найджел попадает в беду, цели Роберта резко меняются. Бог с ним, с миром, главное — спасти друга. И этический выбор оказывается правильным для мира. Ибо жестокое разочарование ждет графа в конце пути… Нетипичная концовка для фэнтези.

Кроме заглавного романа в книгу вошла повесть «Хонсепсия», написанная на историческом материале. Насколько можно судить, действие происходит в Южной Франции во времена завершения альбигойских войн. Герой тоже не юн, «путь земной пройдя до середины». Повесть начинается с того, что его хотят погубить, герой убивает преследователей, хотя сам не понимает, зачем ему жить — ни веры, ни цели. И в итоге многочисленных приключений веру находит — попадает в круг «приобщенных», вершащих судьбы мира. Но очень быстро понимает, что у него своя вера, и она становится настолько сильным инструментом, что меняет судьбы самих «посвященных».

В итоге, читатель получил неоднозначную книгу, которая может понравиться как любителям «приключений тела», так и сторонникам «приключений духа».

Илья Североморцев

Гай Гэвриел КЕЙ

ТИГАНА

Москва: ЭКСМО, 2000. — 688 с.

Пер. с англ. Н. Ибрагимовой —

(Серия «Знак Единорога»).

8100 экз.

________________________________________________________________________

Издание этой книги — знаковое событие. В последние годы устоялось мнение о том, что издатели фантастики окончательно перешли на рельсы сухой коммерции и сложные авторы для них нежелательны. Кей — автор сложный, культовый и доселе у нас не переводился. Роман «Тигана» — не самое глубокое его произведение, но и оно дает представление о масштабе его творчества.

На первый взгляд — это типичная фантастическая сага о злых колдунах, отважном принце и его сподвижниках, словом, литература «меча и магии». Действительно, образы Алессана, Дэвина, Баэрда, Дианоры и других персонажей читателю неискушенному могут показаться заурядными типажами фэнтезийной литературы. Но при внимательном чтении вдруг разверзаются бездны порока и открываются глубины духа. Ближе к финалу понимаешь, что горестная судьба Тиганы, вычеркнутой из памяти людской, не так уж и важна для принца Алессана, а злодей Брандин не такой уж и злодей… Многоплановое произведение Кея чем-то напоминает лучшие вещи Мартина и Ле Гуин, причем, именно минимальной компонентой фантастического, сказочного. Если изъять фэнтезийную составляющую, то хуже от этого не станет: «Тигана» превратится в добротный исторический роман, написанный в ключе «плоть и кровь».

Мир Кея вполне естествен, непротиворечив, достоверен. Персонажи выписаны весьма убедительно, психологическая мотивация их поступков не вызывает сомнений — в логике романа, разумеется.

Олег Добров

Б. АКУНИН

СКАЗКИ ДЛЯ ИДИОТОВ

Москва: GIF, 2000. — 96 с.

5000 экз.

________________________________________________________________________

Модный беллетрист Б. Акунин, прославленный своими патриотическими супердетективами о лучшем русском сыщике XIX века Эрасте Фандорине, не чурается актуальной политики. Вот почему он принял участие в фестивале «Неофициальная Москва» в сентябре прошлого года. С этого и начался цикл фантасмагорических рассказов, составивших рецензируемый сборник.

Знаете ли вы, например, отчего Зураб Церетели так настойчиво стремится заставить своими истуканами Москву и остальной мир? Так ведь он же инопланетянин! А истуканы — детали космического гиперлокатора, сооружаемого по заданию Межзвездного комитета. Скоро гиперлокатор заработает, и десант галактического МЧС высадится на планете Земля, чтобы спасти ее население от близкого конца света. Вот почему псевдо-Церетели, мужественно стиснув зубохваты и морщась от эстетического отвращения в своем пневмоскафандре, всюду проталкивает свои «творения».

У Б. Акунина всегда много цитат из классики. В этом цикле рассказов цитаты — по преимуществу из классики фантастического жанра: альтернативная история, биоинженерия, святочный рассказ, перемещения во времени. А в одной из сказок невозможно не узнать отсылку к «Все хорошо!» В. Рыбакова. Особенно хорош Березовский в роли Воланда, в черном плаще с алым подбоем — просто прелесть.

Все-таки политика — грязное дело. В ней есть области, куда с чувством юмора лучше не соваться, а излишняя замысловатость и вовсе вредна. Но Акунину удается обходить эти подводные камни. В результате даже самые злободневные реплики, типа: «утром в газете, вечером — в куплете», превращаются в изящные миниатюры, очень серьезные и умные в своей искрометной иронии. Ни одного лишнего слова… ну или почти ни одного. Когда нынешние политические баталии отойдут в область преданий, а словосочетание «новые русские» будет известно лишь культурологам — даже тогда рассказы Акунина доставят удовольствие ценителю словесности. Несколько слов по поводу названия цикла. Предполагается, видимо, что все «умные и вообще нормальные» люди из «этой страны» куда-нибудь уехали — в Канаду или Новую Зеландию. Остались лишь те, кто, подобно автору, хранит наивную мечту, что из России возможно сделать нормальную приличную державу. Такую, чтобы самим не было стыдно. Согласно многовековой традиции, тексты подобных сочинителей принято относить к жанру фантастики.

Сергей Некрасов

Андрэ НОРТОН

Мерседес ЛЭКИ

ПРОКЛЯТИЕ ЭЛЬФОВ

Москва: ЭКСМО, 2000. — 570 с.

Пер. с англ. О. Степашкина —

(Серия «Знак «Единорога»).

10 000 экз.

________________________________________________________________________

Вот уже много веков люди находятся под ярмом злых эльфов, явившихся из другого мира и поработивших землян. С особым рвением эльфы истребляют земных волшебников, справедливо видя в них угрозу своему благополучию. Удел людей — рабство. Но существует пророчество о Проклятии эльфов…

Итак, наложница знатного эльфийского лорда сбежала от своего господина, поскольку носила в своем чреве его дитя. За это полагается смерть, эльфы боятся полукровок, поскольку в них соединились эльфийская и земная магия. Вот у волшебного источника и родилась Шана, которую подобрали и выкормили драконы. Драконы в этом мире какие-то кроткие. Они прячутся в пещерах, да так ловко, что про них почти и забыли. Драконы и драконихи ведут себя, как склочные обитатели маленького американского городка. Девочка Шана подросла, не к месту использовала свою магию и была изгнана из обители драконов. Начинаются ее злоключения в жестоком мире, но тут ее вовремя подбирает тайная организация земных волшебников. Волшебники в этом мире тоже кроткие. Они прячутся в пещерах (искусственных) и тоже склочничают, правда, помалу…

Впрочем, Шана наведет шороху в этих клоповниках, в итоге люди и драконы выступят единым фронтом против засилья гадких эльфов. А там и ее сводный братец восстанет на лорда Дирана, их папаши и главного злодея.

Словом, любителям фэнтези чтиво обеспечено не на день и не на два. Тем более что, судя по всему, приключения Шаны и дружественных ей драконов еще не закончены.

Павел Лачев

Глен КУК

ВОДЫ СПЯТ

Москва — СПб: ACT — Terra Fantastica, 2000. — 544 с.

(Серия «Хроники Века Дракона»).

10 100 экз.

________________________________________________________________________

Роман «Воды спят» — продолжение сериала «Хроники Черного отряда». Сериал уже, как минимум, два раза подходил к логическому завершению, но вновь воскресал, надо полагать, по чисто коммерческим причинам. Каждое новое рождение сопровождалось заметным падением художественного уровня очередных романов. «Воды спят» — это уже самое дно, дальше, кажется, некуда. Сериал исчерпал себя и пришел в состояние глубокого упадка.

А начиналось все замечательно. Первая книга — «Черный отряд» — была великолепной. Действие происходило на сумасшедшем драйве; автор удачно подобрал антураж: братство военных профессионалов и мрачный орден поверженных магов; кроме того, Г. Кук сел на любимого конька — каскадные описания батальных сцен. Вторая книга сериала, «Тени сгущаются», оказалась просто хорошей. Третья — терпимой. Здесь бы и закончить, как раз сюжетная коллизия позволяла легко «выйти из боя». Но вот появились еще четыре романа, все хуже и хуже, несмотря на отдельные забавные находки. В седьмой книге — «Суровые времена» — все главные персонажи: Капитан Черного отряда, его возлюбленная, чудовищная волшебница Госпожа, и знаменосец Мурген попали в ловушку, где и заснули вечным сном, обретя своего рода бессмертие. Идеальная концовка для сериала: все «хорошие» живы, но уже недееспособны. В новом романе молодое поколение Черного отряда будит «старую команду». Собственно, вот и все сюжетное богатство восьмой книги. Действие превратилось в бессмысленное нагромождение незначительных эпизодов. Г. Кук буквально терроризирует персонажей, заставляя их хоть немного подвигаться, совершить мало-мальски недюжинные поступки. А они в ответ упираются, не хотят особенно шевелиться, все больше тянут бесконечные вялые диалоги… Если б не привычные фэнтезийные декорации, роман превратился бы в подобие мыльной оперы.

Дмитрий Володихин

Билл БОЛДУИН

НАЕМНИКИ

Москва: ACT, 2000. — 432 с.

Пер. с англ. Н. Кудряшова —

(Серия «Координаты Чудес»).

11 000 экз.

________________________________________________________________________

Итак, героический Брим Вилф дослужился до коммандера Имперского флота, чему несказанно рад, потому что назревает очередная война со злодейской Лигой. Но засевшие в адмиралтействе пацифисты (купленные на вражеские деньги, естественно) вставляют разнообразные палки в… дюзы: наверное, вредят и саботируют. Император ничего не может поделать с этой кликой, но воинственный принц, любимец военных, находит обходные пути. И тогда Брим как бы подает в отставку, чтобы стать наемником…

Словом, сериал продолжается. Как всегда, друзья благородны и отважны, а враги трусливы и подлы. Космические битвы, взрывы, налеты на базы — этого добра хватает с лихвой. Прощаешь автору даже перлы типа «Эсминец с грохотом мчался через галактику…» Другое дело, что вся эта военно-космическая круговерть становится монотонной, а герои слишком уж ходульными. И даже финальный подвиг обкуренной принцессы Марго Эффеврик почему-то воспринимается как пародия, хотя автор явно пишет всерьез, выполняя заказ военно-промышленного комплекса. Действительно, во всех книгах этой серии Болдуин устами героя твердит одно и то же — нельзя разоружаться, даже если противник побежден, много оружия лучше, чем мало, армия должна повышать боеспособность и в мирное время… Впрочем, иногда автор вспоминает, что Брим все-таки мужчина, и устраивает ему маленькие любовные приключения.

Можно сказать, что четвертая книга о похождениях неустрашимого Брима Вилфа порадует неприхотливых любителей космической оперы, но те, кто следит за приключениями Майлза Форкосигана, отнесутся к ней скептически.

Павел Лачев

ИЛЛЮЗИЯ РЕАЛЬНОСТИ

Джин Вулф, несомненно, живой классик мировой фантастики. Лучшее и самое известное из всего писательского багажа Вулфа — тетралогия «Книга Нового Солнца». В серии «Знак единорога» (издательство ЭКСМО) под одной обложкой вышли два начальных романа: «Пыточных дел мастер» (видимо, более точный перевод — «Тень палача») и «Коготь миротворца». Название первого из них дало имя книге. Многие любители интеллектуальной фантастики сочли это издание поводом для маленького кастового праздника…

Романы Вулфа не вписываются ни в один из традиционных фантастических жанров. Как ни парадоксально, им присуждались высокие литературные премии под маркой НФ и фэнтези одновременно. Критики, пытаясь указать ближайшие аналоги писательскому стилю Вулфа, называли Херберта, Толкина, Желязны. Однако если и есть у Вулфа сходство с их текстами, то очень отдаленное. Гораздо больше оснований сравнивать «Книгу Нового Солнца» с мэйнстримом, а именно с классиками постмодернизма. Эко, Стоппард и особенно Джон Барт намного ближе к романам Вулфа, чем признанные звезды мировой фантастики.

Сюжетный стержень «Книги…» — путешествие Северьяна, подмастерья из гильдии палачей, к месту службы. До конца не ясно, где происходит действие: то ли на Земле в бесконечно далеком «постисторическом» будущем, то ли в параллельном (виртуальном?) мире. Молодой человек встречается с разными людьми и магическими существами, ведет долгие интеллектуальные беседы, влюбляется, читает книги, участвует в театральных представлениях, сражается на дуэли и в менее романтических обстоятельствах, вершит свое ремесло. Вот, собственно, и все. Сюжетная составляющая романов Вулфа чрезвычайно проста. Она дает не так уж много для понимания авторского замысла. Важно не то, что делает или говорит Северьян, а то, как он действует, как размышляет, как комментирует собственные поступки и мысли.

Путешествие Северьяна символизирует человеческую жизнь. В самом начале его личность — девственно чистая доска. Список встреч подмастерья с другими персонажами постепенно растет, увеличивается и количество различных истин, испытанных им на прочность. Каждый новый спутник или собеседник в итоге оказывается не совсем тем, за кого себя выдавал или кого напоминал при знакомстве. Каждая новая истина по ходу действия выворачивается наизнанку и норовит превратиться в собственную противоположность. Герой видит перед собой множество важных целей путешествия, но стоит ему устремится к одной из них, как он незаметным образом сворачивает куда-то в сторону; приближается к другой, однако и ее не достигает. Путешествие Северьяна представляет собой бесконечный поток случайностей, противоречий, неопределенности, театральных эффектов, легко перепархивающих со сцены в самую гущу подлинных событий… Персонажи то и дело меняются ролями. Сны и видения достовернее действительных фактов. Пространство и время принимают облик уравнения со всеми неизвестными. Миф убивает реальность…

Текст пронизан иронией. Любой предмет, любое действующее лицо, любую информацию нельзя воспринимать всерьез. Перед каждым именем или представлением приходится ставить слова «как бы». Одна и та же женщина в первом эпизоде как бы недурна, в следующем — как бы писаная красавица, а дальше по ходу действия может принять облик как бы полной уродины. Если ужать «Книгу Нового Солнца» раз в десять-двадцать, если сконцентрировать ее философию, то получится нечто вроде классического «Путешествия к Арк-туру» Дэвида Линдсея. Это сравнительно небольшое произведение появилось в 1920 году. Линдсей поочередно погружал главного героя в иллюзорные среды, возникающие на основе разнообразных философских платформ. Стоило тому «утонуть» в очередной иллюзии, как ощущение боли возвращало его к жизни. Оно же в конце концов его и убило… Шесть десятилетий спустя Вулф отправился по тому же пути, но зашел намного дальше. У него уже сама боль, жизнь, да и смерть неудержимо дрейфуют к статусу иллюзий.

Дмитрий ВОЛОДИХИН

Алексей ЗАРУБИН

НА ЧАРЕ ВСЕ СПОКОЙНО…

31.12.2100

17.30. Время местное. Эти файлы я наговариваю на всякий случай.

Если придется держать ответ перед живодерами из экополиции, то лучше всего — чистосердечное признание. Наш командир, Санька Легасов, как-то не поладил с ними, а потом три месяца разгребал мусор в смог-зоне. Дыхалку чуть не спалил, до сих пор перхает, когда ветер тянет с комбината. Сейчас копит деньги на пересадку. Мечтает накопить на мембранные фильтры.

17.47. Прибежал Витька Рубченко с восточного сектора, люди, говорит, скоро начнут Новый год праздновать, круглая дата, а мы здесь всухомятку сторожим. Предложил сбегать на факторию, ханши принести. Послал его на хрен. Сбегать он сбегает и спиртяры принесет, а сам потом заложит. Да и пучит меня с ихнего бухла.

19.00. Легасов начал обход с моей огневой точки. Проверил, хорошо ли ходит ствол на турели, пощелкал ногтем по монитору. Разрешил пару часов вздремнуть. Налет ожидается в полночь, когда пробки от шипучки в потолок шарахнут. Они точно знают, когда народ гуляет, а когда охрану усталость свалит.

20.10. Провалялся в спальном мешке час, поспать не удалось. Подогрев шалил. Мешок арктической серии, а у нас лет двадцать снега не видели. Олег вчера опять пугал всемирным потопом, все, говорил, растает к черту и затопит. Легасов ржал, как пьяный мерин, этим, сказал он, сто лет назад пугали. Лучше бы затопило, чем слякоть эта вечная, ответил Олег. И схлопотал два наряда вне очереди. Я ему давно советовал не связываться с командиром, но если Олежек упрется, ему все по самые помидоры. Он из семьи переселенцев. Когда в больших городах стало нечем дышать, они всей семьей рванули на восток. А надо бы на север. Там теперь хорошо, чисто. И желтые каски эко глаза не мозолят.

20.25. На связь вышел Олег, сказал, что утром после пересмена надо бы отметить праздник. Я и его послал. До утра еще дожить надо. Пираты — народ серьезный, свидетелей не оставляют. Если не сбить их на подлете, лучше сразу в тайгу бежать. Да и то не всегда местные укроют, вон, в фактории одни китайцы остались. Половина на пиратов работает, если не больше. А другая половина сама помалу тянет все, что под руку попадет. Тут не нашими Отрядами Защиты Ресурсов надо склады, шахты и рудники прикрывать, а регулярными войсками.

Хотя какие сейчас регулярные войска! Смех один. Смотрю в новостях на ихние парады, просто умираю со смеху. Экополиция их чуть ли не до трусов разоружила. Оставила экологически чистое, ха-ха, оружие…

21.17. Что-то моргнуло на мониторе, в нижнем левом углу. Сонливость как рукой сняло. Вроде бы рано… Появилось маленькое светлое пятнышко и быстро поползло через экран. Слишком быстро для огромных грузовых дирижаблей пиратов. Я глянул поверх бруствера — спаренный «эрликон» разворачивался вслед за целью, а рядом на врытых в землю стальных прутьях поводили своими ушками сканеры. Наверно, самолет. Их немного осталось. Те, что на жидком водороде летали, спаслись от сурового приговора ЭКООН. Остальные — штучно в музеях. Впрочем, остались маленькие одноместные авиетки, те, что на спирте летают. У Легасова как раз такая, ему комбинат выделил, для облета постов и огневых точек. Если и этот комбинат закроют, наш ОЗР переведут на Зею. Ну, к этому времени я свой срок уже отобью, пусть другие горбатятся за чистый воздух. А может, в эко перейти? Мы и так у них в подчинении. Платят хорошо, мир повидаю… Статус появится. Ну, были бы деньги, будет и статус. А деньги найдутся.

21.34. Вышел на связь Легасов, проверил, не заснул ли. Велел присматривать за южным сектором. На Чаре все спокойно, отвечаю. Чисто все. Пока чисто. Впереди, километрах в трех, посты охраны комбината. Это на случай, если пираты подберутся сквозь тайгу или по реке. Комбинатские секьюры, — видел я их, — и где только эту слабосильную команду набрали! Ясно дело, все денежки на очистные сооружения пошли. Рудный концентрат, который вырабатывают на комбинате, идет по концессии японцам и бразильцам. А они не хотят особо тратиться на охрану. Поговаривают, что кое-кому выгоднее у пиратов по дешевке скупать, чем со своими же работниками расплачиваться. Видел я одного такого хозяйчика на комбинате. В носу фильтры, в ушах «советники», кожа блестит от биопленки, к поясу бутылек подвешен, а в нем, наверно, трансгенное молочко, которое не каждому магнату по карману. Хочет, наверно, своих правнуков пережить, жучара косоглазый. На нашем сырье в свое время многие успели хорошо наварить, пока вулканы не запыхали и погоду не перекосило. А потом серьезные люди из Экономической Комиссии ООН как дали по мозгам большим начальникам, как разогнали с десяток правительств, так все сразу и поняли, кто в доме хозяин. Воевать к тому времени было практически нечем, а самым драчливым стало не до войны — кушать очень хотелось.

22.00. Опять появился Легасов, а с ним двое с комбината. У одного доха до пят, второй в индийском пуховике. Оба потные. Тот, что в дохе, полез к монитору и, упершись головой в навес, принялся разглядывать цветные контуры облачных фронтов и размытые полосы воздушных потоков. Он, наверно, думает, что вот прямо сейчас на нем появятся светлые овалы пиратских дирижаблей. Может и дождаться! Как на наши головы вдруг повалятся сотни китайских головорезов, и пока одни начнут быстро потрошить склады, другие займутся потрошением всех, кто окажет сопротивление или просто попадется на глаза. Тот, что в дохе, велел Легасову сосредоточиться на южном направлении. Со спутника, мол, что-то засекли… Я заметил его взгляд в мою сторону и понял, что это сказано для меня. Чтобы настороже был. Хрен засечешь со спутника, а не воздушную камбалу, покрытую сверху темной, а снизу светлой краской, которая к тому же и радаром не берется. Одно хорошо, их на тепловое излучение ловят. А поймав — отстреливают. Вот как я отстреляю их из «эрликона», если успею засечь до того, как они меня сверху засекут? Не успею — закидают железными ежиками.

22.57. Легасов что-то зачастил сюда. Только ушли эти двое с комбината, как он вернулся, взял мой коммутатор и стал по очереди вызывать все точки. Северные и западные велел свернуть, а людей перебросить на южное направление. Он что, уже праздновать начал? Пока заново расставит всех, часа три пройдет, не меньше.

23.10. Командир ушел, зато появился Олег. Оказывается, его уже сняли с точки и направили сюда. Это хорошо. У меня фляга припрятана, Новый год отметить, да и за то выпить, чтобы наше дельце небольшое провернулось. С Олегом мы третий год знакомы, учились вместе в Новосибирске на геологоразведочном, но недоучились. Образование — штука дорогая. У Олега дед был генетиком, успел неплохо заработать на омоложении старичков, но все накопления пропали во время второй сетевой войны. Теперь ему приходится ловчить, чтобы после ОЗР было на что свое дело открыть, а я ему помогаю маленько.

01.01.2101

00.15. Хорошо, но мало! Забористая дрянь, этот «маотай». Отметили, ребят на постах поздравили, даже Легасов что-то промычал. Насчет бдительности. Пиратов все еще нет. На Чаре все спокойно. Может, хотят под утро взять нас тепленькими и сонными? Чтоб не заснуть, надо взбодриться. Я сказал, что у Витьки наверняка есть спирт. Олег сбегал к соседней точке и быстро вернулся. С пустой фляжкой. Точка пустая, сканеры отключены, Рубченко пропал. Я схватил коммуникатор, вызвал Легасова. Тот не отозвался. Точки с востока тоже не откликались, только двое на западе пьяными голосами поздравили с новым годом, новым веком и вырубились. Беда…

00.20. Олег по своей личной трубке с кем-то поговорил, ругнулся и полез на бруствер. Я выбрался за ним и увидел на горизонте, в той стороне, где днем небо подпирают трубы комбината, красные сполохи. С севера подобрались, крикнул Олег, уже склады чистят. Схватив спальный мешок и карабин, я махнул стволом в сторону тайги. Но он покачал головой. Река не в ту сторону, а лесом далеко не уйдешь. Надо «эрликон» разворачивать. Да ты что, удивился я, пока будем сканеры переставлять, нас хунхузы пять раз закопают. Им не до нас, сказал Олег, они сейчас погрузят все и отвалят. А на комбинате никого нет, все секьюры давно разбежались. Вот ведь Легасов гадюка, сказал я, усилил, называется, юг, а открыл север. Олег криво улыбнулся и сказал, что Легасов умнее всех нас, и что вчера утром он заметил, как в командирскую авиетку грузили большой кейс, и что Легасов дня два назад интересовался курсом юаня. Продал, сука, ахнул я. Хотел выругаться, но не успел — зашевелились ушки сканеров. По монитору быстро поползло маленькое пятнышко, не прошло и минуты, как оно оказалось в центре координатной сетки. В холодном новогоднем воздухе послышалось слабое жужжание. Это Легасов с деньгами полетел, вздохнул Олег. До границы ему час лета, да и что ему граница! За Чарой ему в любой фактории будут рады, провезут хоть в Москву, хоть в Монголию. Я не успел как следует обмусолить эту мысль, как рука моя непроизвольно потянулась к коробке управления, а палец коснулся на мгновение кружка со значком молнии. Стволы «эрликона» задергались, как припадочные, из пламегасителей с сиплым кашлем рвануло неярким синим пламенем, и в тот же миг то пятнышко на экране рассыпалось, исчезло, а на его месте возникло четко оконтуренная тепловая клякса. Подняв головы, мы увидели, как с неба в тайгу падают горящие обломки.

02.01.2101

09.27. Олег задремал, а я слежу, чтобы плот не прибило к берегу. Шест очень тяжелый, я уже набил себе мозоли. Пришлось все же бежать к реке. Хорошо, что Чара не замерзает, хорошо, что плот оказался на месте, хорошо, что еды хватит дня на три, хорошо, что китайцы как пришли с севера, так и ушли на север… Не иначе, у них база появилась в тех краях. Но очень плохо, что дельце наше не выгорело и теперь за нами должок. А кредиторы серьезные. Убивать будут долго и больно. Хотели мы с Олежкой продать корейцам и даже задаток успели получить неплохой. Китайцы на два часа опередили! И вот теперь мы плывем по речке Чаре, я ворочаю шестом, от каменистого берега отталкиваясь, и думаю — ни хрена себе новый век начинается!

Курсор

Легендарный фантаст

Артур Кларк был наконец посвящен в рыцари 26 мая в резиденции Британского посла в Шри-Ланка. Церемония состоялась более чем через два года после того, как это решение было принято. Подобная задержка была связана с разгоревшимся в 1998 году скандалом по поводу обвинений Кларка в сексуальных домогательствах к несовершеннолетним мальчикам. Позже все обвинения были сняты полицией, и рыцарство писателя уже никто не мог подвергнуть сомнениям.

Тем временем премией имени самого Кларка был награжден Брюс Стерлинг за роман «Сумасшествие». Эта премия вручается за лучший роман года, впервые опубликованный в Великобритании, и представляет собой чек на одну тысячу фунтов, выделяемых из личных средств новоявленного рыцаря.

«Ночной Дозор»

Сергея Лукьяненко, скорее всего, обретет экранное воплощение. Сериал по мотивам этого произведения, а также «Дневного Дозора» (продолжения, написанного в соавторстве с Владимиром Васильевым), собирается снимать студия «Полигон» при поддержке издательства ACT. На режиссуру приглашены Сергей Винокуров (известный по фильму «Упырь») и Максим Пежинский («Мама, не горюй!»). Учитывая, что дилогия состоит из шести сюжетно независимых повестей, объединенных общими персонажами (одна из них, — «Инквизитор», была впервые напечатана в «Если» № 9, 1998), планируется снять двенадцать серий, по две на повесть. Участие в работе над сценарием принимает Андрей Щербак-Жуков, хорошо известный читателям «Если» своими выступлениями в разделе «Видеодром».

«Зал Славы»

американской фантастики пополнился новыми членами на церемонии, состоявшейся в Лоуренсе, штат Канзас, во время проходившей там Кэмпбелловской конференции. На этот раз в анналы истории жанра были внесены Пол Андерсон и Гордон Диксон. Кроме того, еще два автора удостоились этой чести посмертно — Теодор Старджон и Эрик Фрэнк Рассел.

Вздохнуть спокойно

смогут любители сериала «Секретные материалы». Объявившие было о своем уходе исполнители главных ролей Джиллиан Андерсон и Дэвид Духовны вернулись в сериал.

Особенно тяжело велись переговоры с Дэвидом, заявлявшем, что он больше не может постоянно жить в походных фургонах. Когда создатели сериала уже совсем отчаялись вернуть «блудного сына», был даже придуман сюжетный ход с отлетом Малдера на борту НЛО, а на роли помощников Скалли в вечной борьбе с неведомым планировалось набрать целую команду, включая бывшего предателя Крайчека. Однако обошлось, и Духовны, получив по 400 тысяч за серию, остается и на следующий сезон.

Оригинальный мультимедийный

проект выпустило одно из питерских издательств. Называется он «Странники. Лучшая российская фантастика» и представляет собой CD с текстами, иллюстрациями, фоторепортажами с Конгресса фантастов России, путеводителем по фантастическому Интернету, видеороликами (странновато, правда, какое отношение к лучшей российской фантастике имеют видеоинтервью с Полом Андерсоном и Робертом Шекли) и т. д. Это одно из первых легальных изданий такого рода. Будет теперь чем поживиться русским компьютерным пиратам!

Пора летнего затишья

для многих писателей проходит за письменным столом. Владимир Михайлов приступил к работе над новым романом в жанре политической фантастики, не имеющим пока названия. Тема произведения — будущее России. Евгений Лукин закончил повесть «Слепые поводыри» — продолжение нашумевшей повести «Миссионеры», созданной в конце 80-х в соавторстве с Любовью Лукиной. Олег Дивов закончил роман «Толкование сновидений», являющийся развернутой версией опубликованной в «Если» № 5 за этот год повести «Круг почета», приступает к работе над новым произведением под рабочим названием «День Вампира», в котором московский фантаст собирается поведать о некоторых национальных особенностях русских кровопийцев. Михаил Тырин заканчивает работу над романом под условным названием «Тварь непобедима». Его жанр можно определить как социально-философский фантастический детектив. Сергей Лукьяненко собирается приступить к работе над давно обещанным в журнал «Если» рассказом, Владимир Покровский рассказ уже редактирует. Владислав Крапивин написал роман-сказку «Мальчик девочку искал», где излагает своеобразную концепцию строения земного диска.

Агентство F-пресс

PERSONALIA

БУЛЫЧЕВ Кир

(См. биобиблиографическую справку в № 9, 1994 г.)

Со дня первой публикации писателя в «Если» прошло 6 лет. «Чем ознаменовался для вас минувший отрезок времени?» — с таким вопросом обратилась редакция к известному фантасту.

«За отчетный период, — ответил Кир Булычев, — я в основном занимался не своим делом. Выпустил сборник стихов, подготовил к изданию книгу «Спринт-история, или Как стать культурным человеком за полчаса». В настоящее время завершаю работу над современным сонником, потому что прежние устарели. И рисую акварели — метр на метр».

ГРОМОВ Александр Николаевич

(См. биобиблиографическую справку в № 1, 1998 г.)

В интервью журналу «Фантакрим-MEGA» (1995, № 4) писатель рассказал о своих первых шагах в литературе: «С первым «произведением» я, недолго думая, отправился в журнал «Техника — молодежи», гордый и самодовольный одновременно. И совершенно заслуженно получил отлуп. Но какой! Формулировка была замечательная: «Общество, товарищ автор, не может развиваться так, как оно у вас развивается, а должно оно развиваться в соответствии с объективными законами» — имелись в виду, наверное, законы марксизма-ленинизма. Рассказ тот и следовало «завернуть» — я был бы сейчас очень недоволен, если бы его напечатали. Но вот формулировка…»

КЕЛЛИ, Джеймс Патрик

(KELLY, James Patrick)

Американский писатель Джеймс Патрик Келли родился в Минеоле (штат Нью-Йорк) в 1951 году. После окончания университета с дипломом филолога проработал в пресс-службах и отделах связей с общественностью (знакомый ныне и нам «пиар»!) различных фирм. В 1974-м и 1976 годах занимался на семинарах молодых писателей-фантастов «Кларион», а в промежутке между «сессиями» опубликовал свой первый научно-фантастический рассказ «Смерть из машины» (1975). С тех пор он написал более четырех десятков рассказов и несколько романов, ряд которых выполнен в духе киберпанка, а другие — напротив, в «гуманитарном» (в американской критике «гуманитарии» обычно противопоставляются радикальным и агрессивным технократам-киберпанкам).

Наибольшую известность принес Келли роман «Берег свободы» (1985), написанный в соавторстве с Джоном Кесселом. Однако и сольные произведения писателя, в частности, серия «Хроники Вестников», начатая романами «Планета шепотов» (1984) и «Взгляд на Солнце» (1989), роман «Дикая природа» (1994) и другие, представляют не меньший интерес. Рассказы и повести Келли неоднократно становились победителями ежегодных опросов читателей журналов «Locus» и «Asimov’s», номинировались на высшие премии в жанре — «Хьюго» и «Небьюлу», — но пока в активе писателя имеется лишь единственная премия Хьюго», которую принес ему рассказ «Думайте, как динозавр» (1995).

ОЛДИСС, Брайан

(См. биобиблиографическую справку в № 1, 1994 г.)

В предисловии к своей фундаментальной (однако не свободной от субъективных перехлестов) истории научной фантастики, «Шабаш на триллион лет» (1986), Брайан Олдисс уделил специальный абзац коллегам-критикам:

«Всего пару слов в адрес тех критиков, которые не любят научную фантастику. Сверхпродуктивность этой литературы стала притчей во языцех. Ее слишком много, и она слишком популярна; для некоторых критиков этого достаточно, чтобы заклеймить фантастику и больше к разговору о ней не возвращаться. Вопрос вопросов, на котором сломалось столько представителей литературной критики, звучит так: если она (фантастика) хороша, то почему она так популярна, и если она так популярна, то может ли она быть хороша?

В этой книге я буду придерживаться куда более разумной, на мой взгляд, точки зрения: научная фантастика приносит наслаждение огромным массам людей. Наша же задача состоит в том, чтобы сравнивать различные уровни этого наслаждения. Во всяком случае, я нахожу научную фантастику — часть ее — в высшей степени «читабельной», что не мешает ей обогащать наше сознание новыми мыслями и чувствами, иначе говоря, быть Большой Литературой».

ТИПТРИ-младпшй, Джеймс

(См. биобиблиографическую справку в № 1, 1998 г.)

Автор литературно-критической книги о Джеймсе Типтри-младшем (под этим псевдонимом, как известно читателю «Если», — см. статью Вл. Гакова в № 1, 1998, — скрывалась американская писательница и профессиональная разведчица Алиса Шелдон), Марк Сигел, писал:

«За период времени с 1968 года, когда проза Джеймса Типтри-младшего буквально ворвалась в мир science fiction, и по 1977-й, когда столь же неожиданно — в результате семейной трагедии в жизни автора — была открыта его (ее) истинная личность, — научно-фантастическая вселенная претерпела изменения поистине тектонические. Ушла в небытие «Новая волна», властно заявила о себе «женская», — но не «дамская» — научная фантастика, гуманитарные (soft) науки наконец-то были повсеместно признаны науками, а кроме того, радикально изменились литературная техника и содержание некогда страдавшей одномерностью science fiction.

И все эти годы Джеймс Типтри продолжал оставаться лидирующей фигурой в американской научной фантастике, хотя о реальной личности автора оставалось только догадываться, поскольку решительно ничего не было известно».

Подготовил Михаил АНДРЕЕВ

Примечания

1

Непереводимая игра слов на основе имени Эвел Книвел (Evel Knievel). Знаменитый в начале 70-х годов в США мотоциклист гонщик, известный сорви-голова, которому приписывают попытку «перелететь» через Снейк-ривер-каньон на мотоцикле с реактивным двигателем. (Здесь и далее прим. перев)

2

Пояса Ван Аллена — радиоактивные пояса Земли, названные в честь открывшего их американского астрофизика Джеймса Ван Аллена

3

«Зеленые особняки» — самый известный роман Уильяма Генри Хьюстона (1841–1922); герой романа Авель влюбляется в свободную и независимую Риму «из зеленых особняков», иными словами не испорченного людьми леса. Pимa великолепно имитирует пенье птиц и сама способна исчезать, как птица. Местные жители, уверенные в том, что Pимa наложит заклятие на лес, боятся войти в него. Лес и сама Рима погибают в результате фанатизма и жадности людей

4

Он подписывает все работы только инициалами и фамилией: X Р. Гигер; может быть, потому, что имя ему досталось от родителей тоже какое-то странное: Ханс Руди. (Здесь и далее прим. авт)

5

Далее, как читатель знает, последовали другие «Чужие». А с постановщиками последней картины «Чужие IV: второе рождение» Гигер вынужден был судиться: его, автора основной визуальной концепции, ставшей основой успеха, в титрах забыли даже упомянуть.

6

Вторая болезненная тема в творчестве Гигера — это тема смерти. Понимаемая более широко: как окончательная, фатальная трансформация, переход в иное состояние, откуда нет возврата. Одна из причин такого болезненного отношения к проблеме смерти — потрясение, испытанное Гигером от самоубийства в 1975 году его подруги и возлюбленной, актрисы Ли Тоблер.

7

Umwelt (нем.) — окружающая среда (Прим. ред.)

8

«Король Лир». Пер. Б. Пастернака. (Прим перев.)

9

Оставьте всякую надежду (итал.), известная цитата из «Божественной комедии» Данте. (Прим. авт.)

Content

Типтри-мл. Джеймс и др «Если», 2000 № 08

«ЕСЛИ», 2000 № 08

Джеймс Типтри-мл. ДЕВОЧКА, КОТОРУЮ ПОДКЛЮЧИЛИ

ЧУЖАК В ЧУЖОЙ СТРАНЕ

Кир Булычёв ЧЕГО ДУША ЖЕЛАЕТ

ВИДЕОДРОМ

НА РОДИНЕ РОБОТОВ

«НО НЕ ЛЮБИМ МЫ ЕГО НЕ ЗА ЭТО…»

РЕЦЕНЗИИ

ЗАВТРАК ДЛЯ ЧЕМПИОНОВ (BREAKFAST OF CHAMPIONS)

ВОСКРЕШАЯ МЕРТВЕЦОВ (BRINGING OUT THE DEAD)

СТРАННАЯ ИСТОРИЯ СО ЗНАМЕНИТЫМ РАССКАЗОМ

Брайан Олдисс ВИДИМОСТЬ ЖИЗНИ

Владимир Хлумов МОЛЧАНИЕ КОСМОСА

Александр Громов ВЫЧИСЛИТЕЛЬ

Глава 1 ИЗГНАННИКИ

Глава 2 БЕРЕГ

Глава 3 ДЕВЯТЬ ЧЕЛОВЕК И ЯЩИК НА ВЕРЕВОЧКЕ

Глава 4 ВСЕ ЕЩЕ ДЕВЯТЬ

Глава 5 ВОСЕМЬ

Глава 6 СЕМЬ

Глава 7 ГНИЛАЯ МЕЛЬ

Глава 8 ШЕСТЬ ПЛЮС ОДИН

Глава 9 ЧЕТЫРЕ

Глава 10 ТРИ

Глава 11 ДВА

Глава 12 ОДИН

Джеймс Келли КРОШКА-МОШКА-ПАУЧОК

Кир Булычев ЧЕГО ДУША ЖЕЛАЕТ

В ПОИСКАХ НОВОГО ИДЕАЛА

КОНКУРС «АЛЬТЕРНАТИВНАЯ РЕАЛЬННСТЬ»

Валерия Илющенко НАКАЗАНИЕ ПЕРВОЙ СТЕПЕНИ

Владимир Михайлов ХОЖДЕНИЕ СКВОЗЬ ЭРЫ

Рецензии

ИЛЛЮЗИЯ РЕАЛЬНОСТИ

Алексей ЗАРУБИН НА ЧАРЕ ВСЕ СПОКОЙНО…

Курсор

PERSONALIA

Примечания