Ирада Вовненко

ВЛЕЧЕНИЕ. ИСТОРИИ ЛЮБВИ

Все наши опьяняющие напитки, возбуждающий алкоголь есть лишь слабое отражение того единственного, еще не открытого токсина, который производит опьянение любви.

Libido (лат.) (влечение, желание) – понятие, введенное в философскую, психологическую и психоаналитическую литературу Зигмундом Фрейдом и обозначающее сексуальное влечение, силу сексуального возбуждения, инстинкт любви, психическую энергию.

ВЛЕЧЕНИЕ ЛЮБВИ

Книга Ирады Вовненко называется «Влечение. Истории любви».

Так о влечении или о любви?

Наше сознание по-прежнему готово разделять эти два понятия. Влечение (libido) после Зигмунда Фрейда стали понимать либо в чистом, природном, неокультуренном виде, либо – в сублимированной, то есть преобразованной в другие виды деятельности форме.

Автор новелл не противопоставляет любовь и секс своих героев, вернее, героинь. Лабиринты чувств невозможно пройти без зова плоти, как, собственно, и наоборот.

Любовь – это путь, который проходит душа, таща за собою тело. Это усилие, изменяющее человека, выход за свои пределы, особая настроенность на диалог, на Другого. Обожествление возлюбленного – обязательный элемент любви, но в нём же и причина многих ошибок и разочарований. Любовь пробуждает те ощущения, которые превосходят телесный опыт: только здесь любовь становится познанием.

Мир любви и секса – часть бескрайней вселенной, называемой Человек. И этот человек у Ирады Вовненко объёмен, интересен и неоднозначен.

В сексологии есть представление о «мужском» и «женском» взгляде на секс, на интимность. В этой книге мы погружаемся в «женскую» сферу чувств и суждений. Можно сказать, что героини новелл являют собой некую Эмманюэль XXI века, продолжающую поиски любви и счастья.

Оформление художника Никаса Сафронова удивительным образом созвучно авторской интонации и посылает читателю дополнительный мэссэдж на избранную тему. Глубинный смысл творческого союза Ирады Вовненко и Никаса Сафронова не случайно манифестирует несочетаемым сочетанием имён и фамилий.

Есть книги, успех которых гарантирован не столько талантом, сколько избранной темой либо – названием и качеством оформления. Успех представляемой книги, уверен, предопределен тем и другим, но более всего будет обусловлен психологической продвинутостью автора, умноженной на литературную даровитость.

Для кого эта книга?

Для тех, кто испытывает интерес к себе, к любви, к сексу. То есть практически для всех.

Лев Щеглов,

ректор Института психологии и сексологии,

доктор медицинских наук, профессор

Во время прогулки по вечернему Берлину мы сели в лодку и поплыли по Шпрее.

Неожиданно я спросила его:

– А какой должна быть женщина, чтобы свести с ума мужчину?

– Ну, одна женщина нужна для общения, другая – для услады, ну а третья – для того, чтобы заботиться о мужчине.

– А если все это в одной женщине? – поинтересовалась я.

Он вдруг погрустнел, посмотрел на меня внимательно и тихо сказал:

– Тогда это любовь...

Посвящается моему другу Л.

Тебе четыре года или чуть больше, тебя держит за руку мама, и эти воспоминания – единственное, что удержала твоя память о ней. Поэтому они так ценны. Вы на какой-то загородной железнодорожной станции – снимали дачу? Навещали знакомых? Не вспомнить, не узнать. Теперь возвращаетесь домой, и мама прихватывает тебя под плечи – так принято приподнимать детей для переноса на малые расстояния, мама ставит тебя на подножку электропоезда, «следующего до станции Московский вокзал со всеми остановками»... В вагоне по-домашнему уютно, пустынно, и ты помнишь, ты очень хорошо помнишь, как мама негромко говорит, что вот эти люди напротив вас называются попутчиками, и с ними принято знакомиться, разговаривать, дружить то время, что вы проводите вместе. Ты уточняешь какие-то детали, вдруг девушка на соседней скамейке начинает в голос плакать, ты пугаешься, тебе четыре года или чуть больше. Девушка выглядит обыкновенно: длинные волосы, синие веки, громоздкие туфли, твоя мама наклоняется к ней и задает какие-то вопросы. Потом мама берет тебя на руки, вы садитесь ближе, и длинноволосая девушка вполголоса всю дорогу что-то рассказывает твоей милой маме. Та внимательно слушает, иногда гладит девушку по длинным волосам и говорит: «Все будет хорошо, ты же знаешь...» Девушка начинает улыбаться, спрашивает через всхлипы, как зовут ребеночка. Речь идет о тебе. Мама называет твое имя, девушка восторгается его красотой и необычностью. Она уже почти смеется. Как все просто. Мама волшебница, мама творит чудеса.

Через месяц страшная авария на мокром шоссе сделает тебя сиротой, а твою маму – ангелом. Ты всегда так считала и сейчас, конечно, тоже. Из-за того, что последнее, что ты помнишь о своем ангеле, – это ее успокоительная рука на длинных волосах незнакомой девушки, вашей попутчицы, ты по-особенному относишься к людям, с которыми судьба сталкивает тебя на дороге. Никаких метафор – просто на дороге. Из пункта А в пункт Б. Ты ловишь их последние слова, ты сочиняешь их судьбы.

Поздняя осень ворвалась в город проливными дождями, расчерчивающими холодный воздух тысячами косых полос. Темнеет так рано, что утренний полумрак сменяется вечерними сумерками почти без всякого промежутка. Петербург становится похожим на мрачную гравюру, совсем потемневшую от старости. Промозгло.

Серый день незаметен, и его лучше провести во сне, что я и делаю, выставляя будильник на половину пятого, шестнадцать тридцать, – уже можно вполне включать электрический свет, не перемешивая его с больным и тусклым естественным. Сорока минут мне вполне хватает на сборы. Куриный бульон сварен и уже перелит в сияющий цельнометаллический термос. До восьми часов надо будет забросить его в больницу, может быть, это лучше сделать прямо сейчас.

Сообщаю диспетчеру о готовности принимать заказы, сегодня дежурит Танечка, тоненький голосок взлетает утвердительно в трубке, она все поняла. Выбираю между тремя шерстяными свитерами так, будто их десяток – давно пора заняться и организовать себе удобную одежду для работы, но все некогда. На пороге спохватываюсь, что ребенок просил наушники с микрофоном, возвращаюсь в детскую комнату, на минуту присаживаюсь на крутящийся стул, обтянутый яркой тканью с детскими мотивами – динозаврики, кошечки и еще мячики полосатые. Кровать застелена очень аккуратно, она никогда не выглядит так, когда ее владелец дома, на шведской лестнице ничего не висит, обычно она используется для хранения одежды.

Хватаю наушники, смотрюсь в зеркало и показываю себе язык – глупые приметы, но...

Первый вызов. Петроградская сторона, обычный питерский двор-колодец, серое замкнутое пространство, мусорные баки и дополнительная груда каких-то строительных материалов; шныряют худые кошки, похожие на крупных крыс, или крупные крысы, похожие на худых кошек, все это красиво подсвечивается ярко-желтым светом моих фар.

Продолжительное ожидание клиента располагает к рефлексии, ловлю ускользающие мысли, выстраиваю их более-менее ровно. Люблю в темное время суток представлять себе, что город под куполом черного зонтика сказочного Оле-Лукойе, его он раскрывал перед непослушными, проказливыми ребятишками. Иногда мне кажется, что вот этот теплый светящийся конус фары способен подарить пусть на пару грошей надежду людям, маленьким несчастливым человечкам, сиротливо пробирающимся в промозглом воздухе, зябко кутающимся в тощие синтепоновые куртки – им явно холодно.

Ведь когда человек счастлив, ему тепло и даже жарко. Он сбрасывает с плеча мягчайшее кашемировое пальто и бросает его в грязь, чтобы вольно ступали нежные ноги на цыпочках. Он и сам норовит пройтись по снегу босиком, и ещё под дождь – с непокрытой головой, и смеяться победно и громко, простирая руки к богам без имени, милостивым к нему сейчас.

Счастье – превосходная анестезия, и, если какой-нибудь случайный и докучливый прохожий в тулупе, валенках и сбитой набок шапке-ушанке спросит: «А помнишь, как твое сердце было разбито?» – счастливый человек задумается ненадолго. Потом понимающе улыбнется, потреплет тулуп по щеке, покрытой голубоватым игольчатым инеем, и ответит успокаивающе: «Помню-помню, а как же».

Но он не помнит, конечно. Не помнит, как дрожал от холода, кутаясь в свитер с горлом, свитер еще, лыжную куртку, меховое пальто и сверху огромный шарф крупной вязки. Не помнит, как забирался с головой под одеяло, съеживаясь эмбрионом, с тоской пытаясь вспомнить потерянное навсегда внутриутробное блаженство, а впереди новый день, и надо как-то его перетерпеть. Не помнит, как глотал горячий чай с медом, обжигая онемевшие губы, на губах застыло страдание, на каждой свое, верхнее и нижнее, итого два.

Стук каблуков, плеск дождевой воды – это ко мне. Боже мой, как холодно. На мне два свитера, пуховик и перчатки на меху.

– Тридцать два – клиент спустился, – докладываю я диспетчеру Танечке. Танечка профессионально желает мне доброго пути, ее голос все еще немного глуховат – переболела ларингитом.

Женщина с напряженным лицом рывком открывает заднюю дверь и усаживается, запахивая фиолетовый плащ. Темные волосы уложены низким узлом, из-под плаща выглядывает ярко-красный узкий подол, в руках довольно объемистый дамский портфель лакированной крокодиловой кожи.

Когда-то у Аделаиды Семеновны было четыре сумки, по числу сезонов, все из кож редких рептилий – розовато-серая, например, из питона, это немного настораживало. Аделаида Семеновна теперь окончательно мертва, как и ее редкие рептилии.

– Добрый вечер, – поворачиваюсь я к фиолетовой женщине, она рассматривает себя в маленькое зеркало, мизинцем проводит по четко очерченным темно-алым губам, а я уже мысленно рисую схему маршрута и выезжаю в центр города. Часть дорожки засыпана строительной щебенкой, колеса характерно шелестят, камни разлетаются в стороны.

Сдерживаю зевок – ничего удивительного, работаю без выходных сутками уже третью неделю, устраивая себе только днем, в часы клиентского затишья, небольшой перерыв на сон.

– Нельзя ли побыстрее, – раздается у меня за спиной, – я опаздываю...

Сейчас обязательно последует какой-нибудь рассказ о такси, по вине которого кто-то опоздал на самолет, важное свидание... Действительно, отложив зеркальце, пассажирка рассказывает что-то про своего мужа, заказавшего такси для встречи дедушки из Германии, такси не пришло вовремя, дедушка поехал своим ходом и потерялся, потому что своим ходом по Петербургу он передвигался последний раз двадцать лет назад. Через небольшую паузу она дополняет повествование своими воспоминаниями: ехала в аэропорт, оставила какие-то важные документы в такси, обращалась, не вернули, возникли проблемы.

Вздыхаю, отвечать и поддерживать разговор не хочется, звонит мой телефон, я хватаю трубку, как из огня, отвечаю всполошенно.

– Что-нибудь случилось? – изменившимся голосом участливо спрашивает фиолетовая женщина.

– Это мой сын, – не сразу отвечаю, – он в больнице сейчас.

– Что-то серьезное?

– Да, – коротко отзываюсь я.

Фиолетовая женщина, словно решив, что безудержная болтовня должна непременно меня как-то утешить, быстро-быстро говорит, немного странно обходясь с шипящими звуками. Излишне, может быть, их смягчая?

– Вчера соседи устанавливали вторую ванну, можете себе представить, обычная трехкомнатная квартира, так они из спальни сделали огромную ванную комнату и разместили там две акриловые ванны, треугольные, одна против другой, кошмар какой-то, их набирать-то часа два надо, не меньше... Набирать, а потом – ну зачем две? Причем они же огромные, бассейн, как есть бассейн! Соседка говорит мне: «Теперь занимаюсь подбором местных морских жителей!» Оказывается, разыскивает резиновые игрушки в виде морских звезд и всего такого... Морских коньков...

Останавливаюсь около офисного здания, удивленно спрашиваю:

– Так поздно начинаете работать?

– Не каждый день, – улыбается она, достает купюры из белоснежного бумажника, – у меня эйч-эйч-агентство[1], подбор персонала. Выполняли большой заказ для крупной компании-производителя, кроме офисных и цеховых рабочих требовалась просто огромная армия уборщиц, сложный график, какие-то дополнительные умения... Хочу убедиться, что все в порядке, понимаете?

– Понимаю, – я согласно киваю, – почему-то и создается впечатление, что у вас все в полном порядке.

– Спасибо, – она улыбается, между передними резцами небольшая щербинка, придающая дополнительное очарование фиолетовой даме, – в полном порядке, но так было не всегда.

ТАК БЫЛО НЕ ВСЕГДА

– Ольга, Ольга, спасибо вам большое, – секретарь Лизочка в волнении бережно сжимает в руке три радужные стодолларовые бумажки, – огромное спасибо, вы так выручили меня! Понимаете, я просто хочу Сереже устроить такой прощальный ужин, чтобы красиво и он запомнил. Да. Он любит рыбу. Его бывшая девушка была оперная певица и знала толк в сервировке... Серебряные кольца, голуби из накрахмаленных салфеток... А деньги я сразу же отдам... как только смогу... обязательно!

– Оставь, что за ерунда, конечно, отдашь. – Ольга хочет быстрее вернуться к недописанному письму и нетерпеливо поглядывает на мерцающий ноутбук, но Лизочка не уходит, смотрит вопросительно, и Ольга спрашивает:

– Куда же ты высылаешь своего Сережу?

– И совсем не я, – грустно отвечает Лизочка, – отправляется по работе в Австрию. В Вену.

– Да? – Ольга заинтересованно поднимает глаза. – И когда же? Я просто тоже лечу в Вену, ты знаешь.

– Знаю, – Лизочка вдруг чихает и извиняется смущенно, – он двадцать третьего сентября вылетает. Утром.

– Понятно, – Ольга пожимает плечами, – я в тот же день, но дневным рейсом. Люблю Вену. Мой любимый город. После Петербурга, конечно.

Лизочка еще раз благодарно улыбается, даже делает что-то вроде легкого книксена, поправляет короткостриженые темные волосы и почтительно отходит.

– Лизочка! – вдруг останавливает ее Ольга. – Можно тебя еще на минуту?

Секретарша с готовностью оборачивается и внимательно смотрит, ожидая начальственного поручения; ее синяя юбка застегивается на бедрах крупной металлической пуговицей, на пуговице красиво бликует осеннее улыбчивое солнце.

– Лизочка, – повторяет Ольга, – а зачем человеку нужна любовь, как ты думаешь?

Лизочка молчит, Лизочка вздыхает. Снова чихает. Выходит поспешно. Ольга склоняется над ноутбуком. Открывает страницу Живого Журнала.

You are viewing Lisiza’s journal

20-Сентябрь-2009 10:22 am

МЕТКИ: Рассказать тому, кто хочет узнать

«Позволите мне банальность? Спасибо. Из всего вечного самый краткий срок у любви. Тем не менее любым своим поступком, как новым камнем, человек мостит и мостит дорогу к любви, иногда долгую, всегда трудную, часто в гору, идет по ней всю жизнь, ползет, цепляясь за корни желтеющих сурепок на склоне. Ведь только любовь имеет право побуждать.

Все стремятся к любви, ломают ногти, копия, веру, дрова. Все выходят на трассу – убежденные холостяки, пожилые девушки, воинственные феминистки и прочие, прочие несогласные вроде бы.

Иногда кажется, что взаимная любовь – дар Господа. Любовь преумножает энергетический запас человека. Только в этом состоянии он достигает пика своего потенциала. Поэтому часто у беременных женщин открываются совершенно неизвестные доселе таланты: любовь к младенцу во чреве одно из величайших проявлений Божественного дара.

Есть мнение, что разум и сердце – две самостоятельные субстанции, которые находятся в постоянной борьбе. Разум все время пытается выстроить логическую систему и ступеньки по достижению намеченной цели. Только он знает, что если делать верные шаги и научиться расставлять приоритеты, то обязательно получишь нужную формулу – формулу идеальной жизни. А сердце? Чем занято сердце в этот момент?

Сердце никак не может уместиться в строгих и логичных формулах разума и пытается вырваться из ее стесняющих коридоров. Это не борьба – это желание полноты ощущений, вкуса и гармонии. Именно поэтому они враждуют между собой, разум и сердце, минуты примирения редки и сменяются новыми взрывами. Может быть, в этой борьбе и состоит смысл и стремление к идеалу?

К собственному идеалу.

Если ты поверишь всей душой в его существование, то обязательно его обретешь. Неважно, на каком этапе. Не думай об этом...»

Ольга осторожно закрывает прохладными ладонями глаза – заломило от постоянного напряженного вглядывания в монитор, и память услужливо прокручивает перед ней личную кинохронику недавних событий.

* * *

Рассерженная Ольга садилась в такси, направляющееся в аэропорт. Сумка через плечо, небольшая дорожная в руках, отдельно бумажный пакет с проектами договоров, которые срочно нужно просмотреть, не успела – ничего, полетного времени более трех часов.

Еще она не успела ни накраситься, ни причесаться, ни выпить чашку кофе, и это совершенно лишало ее возможности сосредоточиться и быть минимально адекватной. Последнее время она вообще чувствовала себя совершенно разбитой – непреходящая усталость, а этим утром еще и бессмысленно поссорилась с мужем. Он не смог отыскать своей любимой темно-голубой рубашки в шкафу, устроил безобразную сцену с хлопающими дверями, а рубашка нашлась в корзине для грязного белья.

Ольга была названа плохой хозяйкой, дополнительно расстроилась, а муж даже не сказал своего обычного напутственного «привет тебе!» – так он всегда прощался, и это были только его слова, индивидуальные, как кожные узоры на ладонях. Растирая злые слезы по бледному, вымученному лицу, Ольга закрыла дверцу такси.

Водитель включил радио, довольно громко, очевидно «Шансон», и это еще более погрузило ее в тягостные размышления. Отношения с мужем стали отвратительными. Разговаривать они перестали давно, и причина была превосходно известна обоим. Год назад он признался в супружеской неверности – как честный человек, – очень собой гордился, объяснил, что вся история была глупостью, прихотью самца. Но история все-таки была, и Ольга не могла не думать об этом. Когда-то они снимали комнату в коммуналке и спали на кровати-полуторке, не размыкая объятий. А теперь каждый живет в своей комнате, и стена между ними – самая настоящая, каменная.

Ольга буквально заваливала себя работой, пытаясь бежать от изматывающих мыслей, непонятных и пугающих желаний. Купила новую дорогую шубу цвета мокрого песка, вот отправлялась в Вену – на оперную премьеру

Таксист резко тронулся с места, спешно высадив странную пассажирку, всю дорогу то и дело оживленно переговаривающуюся сама с собой.

Регистрация уже заканчивалась, ждать посадки пришлось недолго. Ольга с досадой заметила, что по растерянности оставила в салоне такси пакет с бумагами, разумеется, ничего предпринимать в плане розысков сейчас времени не было, она успела только выпить ароматного кофе, немного вернувшего ей бодрость духа.

Рядом, за неустойчивым пластмассовым столиком, сидел светловолосый мужчина лет тридцати с лишним. Голубые глаза, высокие славянские скулы, модная когда-то трехдневная щетина, крупные губы, оранжевый спортивный пиджак. Несмотря на ранний час, он жадно отпивал виски со льдом из невысокого толстостенного бокала. Ольга брезгливо взглянула на него и демонстративно встала. Пьющих мужчин она презирала – за очевидную слабость.

– И ничего такого, – обиделся любитель виски по утрам, – подумаешь, с каждым случается опоздать на рейс и подобным образом утешить себя.

Ольга отошла, вспомнила, как маленькая дочка ее подруги пела песню Дианы Арбениной: «Ты любила холодный, обжигающий ВИСКАС...», и разулыбалась неожиданно. Надо же, она еще не разучилась это делать!

Найдя свое место в самолете, она удивилась, увидев оранжевый пиджак рядом с собой.

– Девушка, позвольте вам помочь, – весело предложил он.

Она подала свое черное пальто и молча уселась, плотно закрыв глаза.

– Девушка устала? – сочувственно спросил он. – Девушки часто устают, они очень нежные.

Ольга продолжала молчать, не открывала глаза и вдруг щекой ощутила мягкое прикосновение теплого пледа.

– Будет холодно, а я не хочу, чтобы нежная девушка заболела...

– Что вы хотите? – спросила она, слегка поежившись под пледом.

– Познакомиться с вами. У вас красивый голос, скулы в форме знака вопроса и потрясающие глаза.

Ольга вспомнила, что не накрашена и слегка смутилась. Потрясающие, как же...

– Давайте познакомимся, меня зовут Сергей, я врач, хирург, лечу в Вену на конференцию, – с нарочитой интонацией хорошо воспитанного дошкольника произнес сосед.

– Врачей-хирургов? – не глядя проговорила Ольга.

– Да, как ни странно, именно врачей-хирургов, – почему-то обрадовался Сергей, – а вы чем занимаетесь по жизни?..

– Я «охотница за головами», хозяйка маленького агентства, сейчас решила открыть сезон в Венской опере, – прохладно ответила она.

– А хотите я угадаю как вас зовут?

Ольга немного отстранилась. Будет неприятно, подумала она, провести четыре часа рядом с этим назойливым молодым человеком.

– Ольга! – Врач-хирург обрадованно двигал светловолосой головой, будто танцуя какой-то странный танец. – Ольга! Здравствуйте, О-о-о-ля.

Последнее слово он протянул, смешно вытянув свои чувственные губы.

– Мне даже неинтересно спрашивать, откуда вы знаете мое имя, – она равнодушно пожала плечами, – кстати, догадаться нетрудно. Наверняка вы и есть загадочный друг моей секретарши Лизочки, предпочитающий рыбу и фазанов из столовых салфеток...

Самолет вырулил на взлетную полосу, крупно завибрировал, охваченный железной дрожью, и Ольга вцепилась в ручки кресла так, что побелели пальцы. Она с детства боялась летать.

Сергей осторожно взял ее за руку. Удивленная, она не нашла слов, разглядывая его крепкое запястье, крупную ладонь красивой формы, только кожа шелушилась довольно сильно, местами сползая солидными кусками.

– Это что? – зачем-то спросила она. – Это почему?

– Профессиональное, – он усмехнулся и подмигнул ей, – реакция на резиновые перчатки. Наверное, и вам они немного знакомы. Ярко-оранжевые перчатки прилежной хозяйки? Или у вас они густо-зеленые?

Сергей взглядом указал на холеные пальцы Ольги с неброским маникюром в акварельных, чуть размытых, тонах.

– Вы очень догадливы, – с вызовом ответила Ольга, забирая руку обратно, – перчатки мои оранжевые. Может быть, еще увидите что-нибудь этакое? Про мое домашнее хозяйство?

– Сколько пожелаете! – мгновенно отозвался Сергей. – Еще вы постоянно нервничаете, давно не занимались сексом, много работаете и мало думаете о себе.

Ольга сильно, чуть не до слез, покраснела и отвернулась. С усилием ответила:

– А вот здесь вы неправы. Я только и делаю, что думаю о себе!

– Нет, вы думаете о чем угодно: о работе, карьере, модных диетах, но не о себе.

– Может быть, доктор выпишет рекомендации и выдаст рецепт? – Ольга досадовала на себя за бессмысленный разговор с незнакомым грубоватым мужчиной.

– Обязательно выпишет, – доброжелательно ответил он, – отчего же не выписать? Вам нужно встречаться со мной. Как можно чаще. Это я так ненавязчиво приглашаю вас на свидание.

Ольга даже присвистнула немного от удивления. Рассмотрела Сергея более предметно.

– А что скажет Лизочка, например? – зачем-то спросила, будто бы и правда оценивала предложение.

– А Лизочка, например, абсолютно ни при чем, – ответил он, – например, я здесь вижу только двух человек, и надо учитывать только их.

Ольга в растерянности уставилась на массивные часы «Командирские», плотно охватывающие его руку.

– Это часы моего дедушки, – сказал Сергей, постукивая ногтем по циферблату, – люди теряют очень много времени и денег в погоне за новыми и якобы модными вещами. Бренды убивают индивидуальность человека и загоняют его в тупик... кризис перепотребления и в результате бесконечная гонка...

Они проболтали весь полет. Номера телефона Ольга не оставила. Но новый знакомец, врач-хирург и любовник ее личной секретарши, буквально не шел из головы.

Она думала о нем и утром следующего дня, одобрительно рассматривая себя в примерочной кабине маленького магазинчика недалеко от Большого Оперного театра. Модели от Анн Домелеймейстер ей нравились всегда, непосредственно этот бутик – особенно; здесь все было сделано для максимального удобства и удовольствия клиенток, даже элегантные пепельницы, даже тончайшие чулки разного тона – как комплимент от заведения. Сегодня Ольга примеривала ярко-алое шелковое платье сложного покроя: скандально глубокое декольте, неровная линия подола, безукоризненные формы.

К двум молодым девочкам-продавцам, восхищенно бормотавшим: «Дас ист вундершон! Вир зинд бегайстерт!»[2] вышла женщина постарше, вероятно – управляющая, одернула жемчужно-серый строгий костюм и на великолепном английском сказала, что просто не имеет права не сделать скидку удивительной женщине, которая может себе позволить такой смелый цвет и фасон.

Взволнованная, с горящими щеками, Ольга вышла на улицу, решив немедленно отметить покупку глотком хорошего вина, что и проделала в небольшом и уютном кафе, недалеко от Штефансдом. Такие кофейни встречаются только в Вене. А этот запах кофе? Осень в Вене была прекрасна – великолепная радость даже не увядания, а теплого, зрелого цветения.

Но новый спектакль ее разочаровал. Все эти утилитарные декорации и нарочито чистые голоса совершенно лишили Верди романтики. Посещая Венскую оперу, Ольга хотела примерить на себя другую жизнь, другую эпоху. Роскошное платье, алкоголь в крови давали ощущение какой-то событийности...

Она вдруг отчетливо поняла, что жалеет о том, что не оставила свой телефон Сергею – врачу-хирургу и владельцу ужасных часов.

Через день Ольга вернулась домой, сухо поцеловала виноватого мужа и с утра отправилась на работу. Настроение имела неплохое – впервые за долгое, долгое время.

За обедом – она с коллегами умело поедала деревянными палочками китайскую лапшу с курицей – раздался телефонный звонок, смеющийся, чуть глуховатый голос спросил:

– Может быть, вы все-таки поговорите со мной, фрау Ольга?

– Сергей, – вырвалось у нее, – как же вы узнали мой номер?

– Просто очень захотел.

Теперь уже засмеялась она.

– Давайте встретимся, – предложил он.

– Не могу, – сказала Ольга и испуганно положила трубку. – Я не могу...

Вся неделя была расписана между работой и домом, Сергей все не переставал звонить. Это забавляло Ольгу. И одновременно льстило ей – как и большинство женщин, Ольга любила, когда мужчины проявляют настойчивость..

В понедельник по дороге в город пробка была настолько безнадежной, что Ольга не выдержала и пересела на метро. Покупая в кассе жетончик, она торопливо ответила на телефонный звонок.

– Ты где? – спросил привычно Сергей.

– Я в метро. Еду в центр.

На Сенной площади в разъезжающие двери буквально вломился Сергей с охапкой белых роз.

Молча он начал целовать ее – шею, руки, лицо, глаза. Розы падали на пол вагона, чуть шелестя нежными лепестками, похожие на элемент причудливой инсталляции современного художника.

Ольге было удивительно безразлично – что ее могут узнать, что общественный транспорт, что незнакомый мужчина...

– Твои вопросительные скулы! Безумно соскучился по ним, – сказал Сергей одними губами.

Ольга молчала, пытаясь выровнять дыхание.

– Когда мы увидимся? – спросил он.

– Я могу в пятницу вечером, – дрогнувшим голосом ответила она.

Он проводил ее до офиса, где терпеливо дожидался соискатель очередной вакансии, и еще раз нежно поцеловал. А потом еще раз.

Щеки Ольги горели от волнения. Она сомневалась. Размеренными шагами ходила по небольшому квадратному кабинету. Три шага до двери. Может быть, просто не подходить к телефону? Три шага до окна. В конце концов, можно поменять номер. Три шага до двери.

Но, немного поколебавшись, она уже конструктивно продумывала, какое нижнее белье наденет на первое свидание. Красное или черное? Черное, безусловно черное, спокойная классика, все мужчины консерваторы...

Как приятно, как приятно и необходимо было ей это состояние внутренней эйфории. Когда по непонятной причине, химического или тактильного взаимодействия, тело и душа поют в унисон. И к тому же с великолепным и тонким аккомпанементом.

По дороге домой ей пришлось заехать на бензоколонку, чтобы передарить удивленной девушке в синем рабочем комбинезоне букет роз. Весь вечер Ольга была весела, возбуждена, много шутила с удивленным внезапной переменой в ее поведении мужем, заснула только под утро. Неделя промчалась незаметно.

В пятницу утром наряд она выбрала простой, но необыкновенно шедший к ней – узкая антрацитово-черная юбка, узкий жакет, замшевые сапоги на высоком каблуке, кашемировое пальто до середины лодыжки. Весь день на работе Ольга чувствовала приятное возбуждение, радостное настроение предпраздника переполняло ее и даже било чуть через край.

Секретарша Лизочка ходила печальная, и Ольга слышала, как она рассказывала коллеге, что «Сережа очень занят, и мы почти не видимся, так обидно!». Ольга только усмехнулась: «Ну а что я могу сделать, если он находит меня привлекательнее ее», – подумала злорадно и игриво, вызвала Лизочку, попросила сварить кофе, спросила о здоровье мамы.

Она находила какое-то болезненное удовольствие от разговоров с девушкой. В мыслях она уже рисовала красивые картинки в бледно-розовых тонах. Сергей хирург, ничего не стоит хорошему специалисту подтвердить свой диплом, скажем, в Австрии, приобрести чудесный домик в живописном месте. Невысокая живая изгородь, отмытый тротуар, новые соседи в восхищении: «Фрау Ольга русская? Да что вы говорите? И откуда только там берутся такие красавицы...» Справляют Рождество, красиво декорируя подарки друг для друга, а на выходные отправляются то в Париж, то в Амстердам. Неожиданный звонок в ночи, вызов к больному, она мгновенно подает рабочий саквояж, целует его в щеку и засыпает спокойно – зная, что все закончится хорошо... «Вы не знали? Фрау Ольга ожидает ребенка, нет-нет, она прекрасно себя чувствует...»

Господи, какая только ерунда не придет в голову, строго одернула себя Ольга.

Впервые за многие годы она не задержалась в офисе и ровно в шесть была в условленном месте. Осенний ветер игриво швырялся сухими разноцветными листьями, низкое солнце расчерчивало асфальт косыми удлиненными тенями.

Сергей стоял с букетом орхидей и широко улыбался ей.

– Опять цветы. Ты меня балуешь.

– Разумеется, балую.

Сев в машину, он поцеловал ее и провел рукой по коленке, чуть приподнимая узкий подол черной юбки.

В какой-то неопределенной точке внутри ее тела бешено запульсировал огненный маячок, чувствительный инфракрасный датчик, ровное дыхание сбилось, пальцы дрогнули и пустились в пляс, она крепко сжала ладони.

Сергей привез ее в тихую загородную гостиницу. На темном столе безукоризненно убранного номера стояло шампанское «брют» и румяные осенние яблоки, совершенные от природы. Пахло свежестью и немного кофе.

Сергей целовал ее нежную шею, полную грудь, которая отзывчиво устремлялась под его пальцы. До обширной кровати они не добрались, антрацитовочерная юбка и кружевная единица белья были отброшены прямо на подоконнике.

Возбуждение было невыразимо сильным, она кричала, кусала губы, не имея возможности сдержаться.

Что это? Как давно она не испытывала таких ощущений, этого уплывающего неба, ускользающей действительности... Сергей усадил ее на кровать, в подушки, завладел ногой в дорогом педикюре и принялся целовать каждый пальчик, от чуть изогнутого мизинца до аккуратного большого; Ольга даже немного сопротивлялась, смущенная. После нескончаемых ласк они весело плескались в ванне, и все повторилось снова: подоконник, губы, крики, стоны, восторг, восторг.

Распластавшись на теплом деревянном полу, Ольга наблюдала за Сергеем – он неторопливо пил холодную воду, налив в высокий прозрачный стакан прямо из-под крана:

– Люблю сырую, она живая.

Промокнув губы, он опустился рядом с ней на пол, приподнял нежно за острый подбородок:

– В этом ракурсе ты очень похожа на лисичку.

Ольга рассмеялась, сравнение было для нее новым и понравилось. Сергей подхватил со стола бумажную салфетку с желтыми крупными цветами и ловко смастерил лисицу: мордочка, ушки, лапки.

– Как настоящая! – восхитилась Ольга. – Это примерно таких ты заставляешь делать мою секретаршу Лизочку?

– Нам надо сделать две, – серьезно заявил Сергей, вручая ей еще салфетку, – давай, учись...

– Почему именно две?

Ольга удивленно приподнялась на локте, обнажая свою великолепную грудь.

– А, кстати, не уверен, – Сергей немедленно протянул руку и погладил ее грудь, – может быть, придется и три...

В тот день они сложили трех лисиц.

Теплая и сухая осень сменилась ожидаемым ненастьем и косыми дождями ноября, затем первым снегом, первый снег традиционно пах арбузом, Ольга была счастлива. Сергея безумно заводила – и вместе с тем обескураживала – резкая смена ее настроений. Иногда она приходила на свидание и холодно заявляла, что не хочет его видеть. Бросала ему в лицо какие-то злые бессмысленные слова, разворачивалась и уходила.

Иногда они шли обедать и вдруг возникшее желание буквально накрывало их, они мчались в первый попавшийся отель, где после всего обязательно складывали лисиц из бумаги. «Как настоящие», – говорил Сергей. Ольга хранила их у себя, в ящике рабочего стола, называя «мой зоопарк»...

Сергей никогда не искал особых эрогенных зон на ее теле. Он считал, что женщина является эрогенной зоной вся, целиком.

Сергей мог быть как необыкновенно нежным, так и удивительно грубым. Однажды, в порыве страсти, он сильно ударил ее, оставил роскошнейший синяк, после чего бережно целовал вспухшую скулу, стоя на коленях, умоляя о прощении.

Так прошло еще три месяца. Шел снег, небо спускалось все ниже. Встречаясь, они никогда не говорили про ее мужа и его Лизочку, девушку-секретаря, печальную мастерицу сервировки.

Увлекшись этой чудесной игрой, Ольга не проявляла привычного рвения в работе и скоро заметила, что клиентов стало значительно меньше.

Это взволновало ее, но как-то не сильно все же, и вот одним утром весны, разбирая почту, она ответила на неожиданный звонок мужа.

– Знаешь, Оля, – негромко и спокойно сказал он, – я какое-то время поживу на даче. Я вчера съездил, посмотрел, закупил дров. Там вполне можно жить, даже и хорошо, мне понравилось. Кошки там ходят стаями. Обрадовались мне. Я их покормил, специально вот купил кошачьей еды.

– Почему на даче? Что ты придумал? – Ольга почувствовала, как огромный ледяной ком образовался в горле и ползет вниз, раздирая на своем пути живую ткань.

– Оля, я ничего не придумал как раз. А хочу придумать. Ты не волнуйся, у меня все в порядке, – договорил он.

– Нет, подожди, ты что же, не объяснишь мне ничего?

– Оля. Мы оба все понимаем. Захочешь поговорить об этом, буду рад тебя видеть. Привет тебе.

И он положил трубку. «И тебе привет», – традиционно ответила Ольга, взволнованно вскочила и без необходимости открыла и закрыла окно. Что-то надо было делать, что-то предпринять, но она не знала – что.

Между ними с мужем теперь не просто каменная стена, а десять километров петербургских дорог, залитых дождем, но, несмотря на это, обменяться такими простыми и такими важными словами, как «привет тебе», – она могла только с ним. Наверное, это что-то значит. Наверное, это значит очень многое.

Жизнь внезапно приобрела какой-то непонятный оттенок. Близкий к серому, со страхом поняла Ольга. Кто включает и выключает этот божественный свет. Кто ставит над нами эти жестокие опыты. Когда один человек еще совсем недавно был очень дорог и необходим как воздух, но вот по непонятной причине ты смотришь на него и ощущаешь только боль и пустоту...

Она спешно дописала письмо. Она сейчас все обдумает. Она найдет слова.

You are viewing Lisiza’s journal

12-Май-2010 11:15 am

МЕТКИ: Рассказать тому, кто хочет узнать

Никогда ничего не поздно. Иногда нужен только один шаг навстречу, благодаря которому возникнет твоя новая вселенная, и ты начнешь чувствовать ее космическое и вечное дыхание.

Поспешно сохранив файл, Ольга открывает верхний ящик стола. На нее пристально смотрят слепыми заостренными мордочками аккуратно сложенные лисицы. Очень много – десятки, сотни. «Как настоящие», – вспоминает она обычную присказку Сергея и в волнении ящик закрывает.

Ольга одним залпом выпивает утренние остатки кофе из невысокой беленькой чашки. Растирает себе виски похолодевшими пальцами. Как долго она не могла понять простых вещей!

Чуть пошатываясь от переживаний, Ольга хватает сумку, свой нарядный лиловый плащ, не отвечая на вопросы встревоженных коллег, выбегает из офиса.

Возвращается. Подходит к Лизочке. Громко произносит:

– Твоя прическа сегодня просто сказочна. Не подскажешь, где тебя подстригли так чудесно?

Лизочка, польщенно вспыхнув, рассказывает что-то о студии креативной стрижки на Старо-Невском.

– Спасибо, дорогая, – благодарит Ольга, почти не слушая, ей очень легко.

В несколько торопливых шагов оказывается у своего автомобиля, прыгает за руль, облегченно плачет несколько минут, трогается с места. Едет за город, умело минуя уличные пробки, не раздражаясь на них, если все-таки приходится терять какое-то время. Остро и вкусно пахнет окончившимся дождем и свободой.

В каком-то неизвестном ей до сих пор месте она тормозит у обочины автомобиль, выбирается наружу, снимает красивые, но не предназначенные для прогулок по полям туфли, и на цыпочках делает шаг вперед. Нагретая весенним солнцем влажная земля надежно держит ее, верная, как может быть верным только свой дом.

«Желание страсти и любви одинаково для каждого человека, независимо от того мужчина это или женщина...»

Редко, единичный случай, когда глаз цепляется за знакомый адрес и выходит не очередной клиент такси «Большой Город», а личный знакомый и даже родной человек, ты просто не веришь глазам и восклицаешь:

– Аня, неужели ты?!

– Разумеется, – отвечает она спокойно. Она всегда почти спокойна, садится на переднее сиденье, круги под глазами и совсем запавшие щеки, – разумеется, это я.

– Может быть, кофейку быстро? Хорошо утром попить кофейку! – произношу с чуть фальшивым энтузиазмом, она соглашается и разглядывает меня тоже. Я вспоминаю, что мы не виделись года полтора. И сейчас действительно утро.

И вот мы заскакиваем в непроснувшееся бистро на десять минут плюс ожидание официантки в оливковой униформе, и Аня вместо кофе заказывает чай и чудовищно огромную порцию мороженого со сливками – невооруженному взгляду не разобрать, где кончаются сливки и начинается мороженое. Она не ест, а рисует на поверхности десерта какие-то значки. Я присматриваюсь, вижу, что это буквы.

– Как дела, – говорю бодро, – как твои дела?

– С тех пор как мы расстались, ничего про него не знаю, – отвечает она, глядя в сторону.

Недоверчиво смотрю на нее, беру в руки чашку кофе. Откладываю сахар. Никогда не понимаю, зачем к кофейной горечи приплюсовывать эту взятую взаймы сладость.

– Почти не знаю, – кивает все-таки она, – кое-что знаю, например: я знаю, что у него есть новая девушка Настя, что работу он сменил. Так жаль, совершенно невозможно узнать главное.

– А что главное? – спрашиваю, мне правда интересно. Вроде бы ясно. Девушка, работа. Все новое.

– Как ты не понимаешь, главное, счастливы они или нет? Они уже почти год как вместе, это срок, а любит ли он ее? Насколько сильно? И если он ее любит сильно, то получается, что меня он не любит уже.

Она яростно откусывает от большого ледяного куска. С полуоткрытом ртом пытается жевать как-то.

Я молчу. Могу сказать, конечно, что с какой стати вообще главное – это про непонятную любовь случайного мужчины, когда главное всегда – это счастье детей, в Анином случае – взрослой уже дочери. Но я знаю, помню эту историю, и Аньку протащило через такое, она потеряла почти все, порвала сердце, выжгла сто процентов поверхности тела. Такие ожоги не рубцуются, такие раны не заживают, и стоит ли ожидать новой розовой кожицы на месте клочьев растерзанной плоти?

– Понимаешь, – говорю я, взвешивая каждое слово, – понимаешь, вы ведь с ним не встречаетесь нигде, ни общих знакомых, ничего такого? Не посещаете один фитнес-клуб или районную библиотеку? И ты вполне можешь выбрать сама, как он к тебе относится. Любит. Не любит. Подчеркнуть нужное.

Анька внимательно слушает. Даже кладет ложечку в сливках на белое блюдце.

– Да, – развиваю тему я, – да, если тебе нравится, можешь решить, что он тебя любит и будет любить всегда. А если нравится наоборот, то придумай, что он и не любил тебя никогда. Ну вот никогда. Огромная ошибка, понимаешь? Так бывает. Но это твоя ошибка, и ты работаешь над ее исправлением. Мне кажется, это как-то морально укрепляет. Когда ты работаешь уже над чем-то таким.

Анька берет в руки ложечку, быстро облизывает ее каким-то излишне бледным языком и рисует на мороженом отчетливую букву «О». И я понимаю, какой вариант она выбирает. Где ставит галочку. Что подчеркивает как нужное.

ДОЧКИ-МАТЕРИ

Стройная короткостриженая женщина включила чайник, он немедленно и с готовностью загудел, зарокотал, женщина достала с полки жестяную коробку с чаем, из холодильника – лимон и сливки. Давным-давно, когда она кормила дочь грудью, привыкла пить чай непременно со сливками. Сначала не нравилось, раздражал запах горячего молока, сладковатый, а потом привыкла и сейчас уже не могла обходиться.

– Мама, – позвала из прихожей незаметно выросшая дочка Светлана, – мама, я у тебя возьму в кошельке двести пятнадцать рублей. Мне для лабораторок нужно резиновых перчаток купить, я хочу сразу целую упаковку... И, кстати, жирное пятно на юбке. Ты не вывела еще?

– На какой юбке? – Женщина вышла в прихожую; дочь, не отрываясь, разглядывала себя в зеркале. Она уже была одета для выхода: узкие джинсы, тесная футболка с рожицей Баттерса из недетского мультика «Южный парк».

– На серебристой юбке! – На мгновение дочь отлепила глаза от собственного прелестного изображения и посмотрела на женщину: – Серебристая юбка с такими кандибоберами, похожими на змеек, шариков или кого-то еще такого. На Надиной свадьбе кто-то на меня заливную рыбу вывалил... с польским соусом...

– Первый раз слышу про рыбу с польским соусом, – честно ответила мать.

Чайник отработал и выключился с характерным звуком, напоминающем выстрел, женщина вернулась на кухню и ополоснула глиняную заварочную кружку кипятком.

– Мама, – дочь протопала следом на кухню, наверняка оставляя кружевные следы своими массивными солдатскими ботинками, – мама. Мне дичайше нужна эта юбка. Дичайше. В следующую пятницу юбилей у завотделением, и будет, как говорится, вечеринка медсестер, такая шутка. Конечно, не медсестер, а всех. Ну, ты понимаешь...

– Я понимаю, – мать накрыла кружку сверху специальной крышкой, на крышке какие-то иероглифы, – юбка, пятно от рыбы, вечеринка медсестер, а когда ты будешь дома сегодня?

– Ну не знаю, – дочь капризно наморщила нос, – ну буду когда-нибудь. Сегодня. Или завтра.

Светлана со смехом убежала, а ее мать отправилась на поиски телефона, он звонил, не умолкал.

– Борис не у тебя? – не поздоровавшись, спросила Зоя, ее старинная приятельница и настоящая жена ее бывшего мужа. – Собирались выехать в семь из города, а его нету. И трубку не берет. Сволочь.

– Борис не у меня, – ответила Анна, отпивая чаю, – и не было, и не собирался, Зоя.

– Тьфу ты, черт! – выругалась та. – Ну что за человек, я прямо не знаю, договаривались в семь...

По традиции не прощаясь, Зоя повесила трубку. Анна даже не успела спросить, куда это они собрались выехать из города. Да и ладно.

Когда-то она, Зоя и их будущий муж все вместе учились на одном курсе, жили в одном общежитии, и Анна даже почти сама познакомила Бориса с подругой. Предполагалась какая-то вечеринка (точно не медсестер), вроде бы насчет ноябрьских праздников – тогда еще актуальных. Хотя история, как известно, вещь повторяющаяся. Мальчики разделывали страшно соленую селедку, девочки кромсали отваренные овощи в винегрет, все бы хорошо, но выяснилось, что нет свеклы. А свекла все-таки царица винегрета, и без нее никак. И тут встрепенулась одна девочка, Лена, она была не общежитская, городская, и вот она вскричала: «У меня как раз дома бабушка отварила четыре огромные свёклищи для пенсионерских салатов с чесноком и майонезом, я сейчас». И Лена резво убежала за одной из огромных свекл, торопясь успеть спасти ее от бабушкиного острого ножа. И в этот как раз промежуток времени стали собираться гости, выставлять на стол напитки и консервные банки, и гости спрашивали: «А почему мы никак не можем начать?» – и гостям отвечали: «Вот сейчас вернется Ленка со свеклой, тогда и начнем». Через небольшое время действительно вернулась Ленка, встретив по дороге Зою, купившую недостающего белого хлеба. Их встречает настоящее народное ликование, тем более что свекла оказывается уже аккуратно нарезанной и простым движением добавляется в винегрет. Счастливые и довольные, приступили непосредственно к празднованию, прозвучали какие-то абсолютно неподходящие, но ужасно смешные тосты, и тут Борис внезапно спросил, толкнув Анну в бок локтем, пребольно толкнув: «Все классно, но почему вы девушку Зою называете свеклой?» Громко так спросил, все замолчали и уставились на него вопросительно. Анна сначала не разобралась и стала глупо возражать в духе: «Вроде бы и выпил пока немного» – а потом внезапно поняла и стала смеяться, смеялась долго, и все вокруг смеялись тоже. Даже Зоя, она всегда была необидчива, правда, все годы учебы ей пришлось откликаться на плодоовощную кличку Свекла, да и потом еще какое-то время.

Вся эта история – с ней и с Борисом – была кривая, косая и чрезвычайно нелепая, и как-то Анна прямо ему сказала, что ему нужны две женщины для жизни, непременно Зоя и непременно она. «А Зою это как раз устраивает», – улыбнулся он. «Но меня-то нет», – ответила Анна. Тогда они и расстались окончательно в третий или десятый раз.

– Пока, Свекла, – сказала женщина молчащему телефону, а он разразился очередным звонком.

– Мама, – прокричала хитрая Светлана, – мама, я тебе забыла сказать одну вещь. Наверное, важную. Ну, вообще-то, не забыла, а специально решила сказать по телефону. Мы завтра придем с Олегом. Ну, знакомиться. Будь, пожалуйста, дома. Ты будешь дома?

– А что за Олег? Никогда не слышала от тебя про Олега. – Трубку Анна зажала между плечом и щекой – и собирала крошки со стола – рукой в руку. Вспомнила, что, согласно какой-то примете, смахивать сор в ладонь – к болезни. Дожидаясь ответа дочери, подумала, что смахивать сор на пол – к уборке.

– Ну как это, мама! – фальшиво возмутилась Светлана. – Я сто тысяч раз говорила тебе про Олега Васильевича, это доктор такой, мы еще летом познакомились, когда я в детской городской больнице проходила сестринскую практику, я тебе рассказывала, что он День Нептуна придумал... Для детского веселья...

– День Нептуна помню, – ответила Анна, – детское веселье помню, а вот про твою дружбу с Олегом Васильевичем не помню...

– Просто тебе это было неинтересно! – Матери показалось, что на том конце дочь лукаво улыбнулась.

– Ну ладно, до завтра, приготовь, пожалуйста, что-нибудь нормальное. Пирог. Жаркое. Отбивные. Бифштекс. Он мясо постоянно ест... Должны же мы на него произвести неотразимое впечатление? Как ты думаешь?

Поутру Анна сходила на рынок за мясом, выбрала роскошнейшую баранину. Баранина настойчиво потребовала приобретения правильного риса, сорта «девзира», такого матового, розоватого. У того же продавца-узбека она придирчиво нюхала сопутствующие пряности: зиру, тмин, куркуму, щупала ссохшийся барбарис. Плов, решила Анна, это будет плов. Выбирая все эти нюансы, столь важные для приготовления настоящего блюда, она думала о том, как же все-таки приятно готовить. Делать это со вкусом и желанием.

Дома замочила рис, поставила перекаливать масло. Сама присела на краешек табуретки с чашкой зеленого чая – аутентичность во всем. Все ее детство дед не разговаривал с отцом; причины их непонятной вражды Анна не знала, вопросов задавать не полагалось. Папа по субботам приготавливал плов. Когда в воздухе начинали витать ароматы кипящего растительного масла и брошенной бараньей косточки, необходимой по представлениям папы, дедушка закрывался в своей комнате, закладывая щели в дверях влажными тряпками, – утверждал, что дышать просто невозможно. А она, когда только заходила в субботу после школы в подъезд, немедленно наполнялась радостью и даже счастьем, как будто вдыхала их вместе с вкусным запахом плова. Анна любила его и сейчас, безболезненно перемещаясь на десятилетия назад, становясь на время маленькой девочкой, отличницей Нюрой – так ее называл папа. А дедушка специально звал Анной, чтобы отличаться. В сущности, они были безобидные оба.

Через пять минут после назначенного срока на пороге стояла счастливая Светлана и детский доктор Олег. Светлана особо не изменилась со вчерашнего дня, а детский доктор оказался широкоплечим блондином лет тридцати, гладковыбритые щеки, темные глаза – интересный контраст. На нем были черные брюки, мягкие на вид, черная кожаная куртка, черный свитер без высокого воротника и черный шелковый шарф. Казалось, он не просто предпочитает черный цвет, а купается в нем, наслаждаясь каждой каплей.

Он совершенно не походил на предыдущих поклонников дочери – веселых ровесников в приспущенных широких джинсах и балахонах с пестрыми принтами, и Анна удивленно рассматривала букет роз, который он преподнес ей с легким поклоном аккуратно причесанной головы.

– Приятно познакомиться, – глупо произнесла Анна, хотя никогда не говорила такой банальной общепринятой чепухи, и зачем-то протянула руку.

Детский доктор слегка сжал ее холодные пальцы, и вот тут все и началось. Анна даже на минуту вышла, вежливо извинившись и проводив дочь с гостем в гостиную, зашла в спальню и остановилась растерянно. Посмотрела на свою правую ладонь – она выглядела совершенно обычно, не покрылась волдырями, не посинела и не заросла густой шерстью. Но Анна чувствовала, что детский доктор Олег инфицировал ее контактно, брызнув в кровь непонятную горячку, лихорадку, смятение и непокой. Пальцы задрожали. Она обхватила правую ладонь своей же левой, сильно сдавила, стало больно.

– Мама! – крикнула недовольно Светлана, и Анна вернулась в гостиную.

Хорошая хозяйка и внимательная мать, Анна нарядно накрыла стол. Старый стол, очень старый, когда-то он входил в состав бабушкиного приданого – большой, дубовый, прямоугольной формы, он не складывался и не раскладывался, чем доводил сначала дедушку, и без того гневливого, а потом и маму до исступления. Пару раз дедушка предпринимал партизанские попытки избавиться от «дубового чудовища», с усилием подтаскивая его к входной двери, но реально оценивал все-таки свои силы, подозревая, что в скоростном спуске с пятого высокого этажа победит не он.

Когда Анне довелось сделаться потомственной столовладелицей, в стране как раз происходил кооперативный бум, появлялись всякие разные полезные услуги, она воспользовалась реставрационными. Стол приобрел утерянную за годы лишений респектабельность и титул настоящего антиквариата. Анна считала, что он не нуждается в мещанских скатертях – и убирала его крахмальными однотонными салфетками из льна.

В этот день она выбрала ярко-красные: салфетки были достаточно торжественными и отлично сочетались с молочно-белым английским столовым сервизом, тоже частью бабушкиного приданого.

– Здравствуйте, – опять некстати сказала Анна, усаживаясь напротив дочери, которая тоненько захихикала и заметила:

– Обычно мама не такая растерянная. Перетрудилась, наверное. Мама работает много.

– Да? – Олег посмотрел на Анну и немного приподнял левую бровь. – Чем занимаетесь, Анна Владимировна?

Она помолчала, бесцельно двигая вилку и нож, меняя их местами. Собралась и ответила:

– Сейчас репетиторством. Подготавливаю школьников к ЕГЭ, математика – обязательный предмет.

– Да! – Дочь гордо глянула на детского доктора. – И не только математика, мама еще в физике прекрасно разбирается, да, мама? У нее учеников полно, только успевает поворачиваться, да, мама?

– Да, дочка, – кивнула Анна, – прекрасно разбираюсь, успеваю поворачиваться...

Детский доктор внимательно разглядывал белоснежную, безо всякого орнамента, тарелку перед собой. Светлана сунула ему в руки бутылку вина. И подвинула шампанское. Он бездействовал.

– Открой же! – рассмеялась она. – Ты тоже сегодня какой-то тормоз...

Наконец откупорили шампанское, справились с закусками, Анна внесла на круглом узбекском блюде плов, все как положено – снизу рис, сверху мясо, головки чеснока блестели перламутрово, и запах, запах...

Обед прошел как в тумане, Анна ощущала себя обернутой ватой, залепленной парафином, воском, залитой гелем.

Разумеется, она поддерживала беседу, уместно вспоминала забавные случаи на занятиях, смешные изречения учеников: «Возьмем переменную А и обозначим ее за В...» – «И зачем, Егор, мы так поступим?» – «Ну вроде бы надо что-то сделать...»

Разумеется, она отзывчиво слушала дочь, Светлана много шутила, была прекрасна, Анна смеялась в нужных местах и даже дополняла ее истории какими-то деталями, подробностями.

Разумеется, она старалась не смотреть на свою правую ладонь и вообще предпочла бы не пользоваться ею, но как истинная правша сделать этого не могла и нехотя орудовала блестящим увесистым ножом. Она хотела остаться со своей ладонью наедине. Она хотела подумать.

Что касается Олега, детского доктора, то он тоже в основном молчал, в двух словах лишь поведав о том, что стал врачом случайно, – изгнанный из школы после девятого класса, поступил в ближайшее к дому училище, им оказалось медицинское:

– Закончил. За время учебы как-то проникся... Вот как-то так...

Разливая чай в тонкостенные чашки с мадоннами, младенцами и прочим антуражем, Анна нечаянно плеснула кипятком себе на левую руку. А может быть, плеснула намеренно, желая как-то уравнять ее со страдающей правой.

Левой руке оказалось совсем не больно, она не дернулась даже, Анна удивленно полила ее кипятком еще.

– Что вы делаете? – произнес детский доктор, встал с места и промокнул воду бумажной трехслойной салфеткой.

– Мама, ты что? – Дочь смотрела испуганно.

– Простите, я очень рассеянная сегодня, – сказала Анна четко, – действительно, устала. Наверное.

– Мы сейчас пойдем, – немедленно засобиралась Светлана, – да-да, пойдем, ты отдыхай, наверное, завтра с утра опять занятия назначила, да?

– Назначила, – Анна открыла конфетную коробку, сминая в руке прозрачный целлофан, – назначила, до экзаменов два месяца осталось, самая пора выпускникам ознакомиться с алгеброй и началом анализа, неважно. Давайте чай пить.

Глянцевый целлофан громко шуршал, сминаться отказывался, нагло и победительно занимая прежний размер, Анна немного сменила род занятия и принялась складывать обертку в маленький квадратик: пополам, еще раз пополам и еще раз пополам – так, как никто никогда эти несчастные оболочки не складывает.

Охватившему ее состоянию она уже дала название, название было «все пропало»; Анна ненавидела дни, когда оно овладевало ею. Справиться с этим мороком помогали разные вещи, за годы она испробовала многое: и напряженная работа, и доверительная беседа с приятными людьми или просто чашка кофе в одиночестве. Но иногда «все пропало» затягивалось, и для борьбы с ним приходилось «подключать мозги». Садиться в удобное кресло, ложиться в пенную ванну и методично убеждать себя, что все под контролем. И будет хорошо.

Так что схема известная, и Анна решила непременно применить ее сразу после всего, торопливо закрыла дверь за Светланой и детским доктором Олегом. Прощаясь, он благодарил за превосходный обед, чуть коснулся пальцами ее плеча, и теперь срочно требовалось рассмотреть и плечо, не покрылось ли оно ожогами, не расплавилось ли от этого огня.

Она оставила грязную посуду частично на столе, частично в раковине – Анна никогда обычно не позволяла себе такого безобразия. Абсолютно без сил опустилась в старое кресло, дедушкино любимое – оно жило с ним в комнате, вместе с кроватью, письменным столом и стеллажами книг – более ничего. Закрыла глаза. Настроилась на «подключение мозга».

Через час Анна решила, что полностью пришла в себя, вновь став зрелой женщиной, преподавателем математики, отличным педагогом, матерью взрослой дочери, разумным самодостаточным человеком. Самодостаточный человек ловко убрал со стола, чистейше вымыл посуду и даже вытер полотенцем насухо, во избежание разводов, а особо ценные хрустальные бокалы человек даже ополоснул в специальной резиновой ванночке, пригодной для мытья столь хрупких предметов. Человек позвонил своей старинной подружке, а теперь еще и настоящей жене бывшего мужа, Зое и осведомился о ее делах. Зоя ответила, что ничего хорошего, а чего хорошего можно ожидать от мужчины, который в лондонской пригородной электричке решил, что его захватили в плен террористы, – двери в тамбур отказались разъехаться сами собой, а нажать на красную кнопку размером с тарелку, мужчина не додумался, пусть и проработал всю жизнь учителем английского.

Далее разумный и самодостаточный человек позволил себе допить шампанское, спокойно устроился в кровати, когда-то части бабушкиного приданого, с новой книгой Памука и с удовольствием читал около часа перед сном.

Человек отметил ровно в полночь возвращение взрослой дочери – вот и все кареты превратились в тыквы, подумал умиротворенно и наконец заснул.

Никакие сны разумного человека не беспокоили, и утром он проснулся полный энергии и сил, и уж, естественно, никак не предполагал, что через несколько часов окажется в сильных объятиях детского доктора Олега, опять выбравшего сплошь черный цвет.

Руки его окажутся очень теплыми и чуть шершавыми, губы сухими и настойчивыми, растительность на груди будет почти отсутствовать, а носки он снимет.

А глаза он не закроет, и можно будет разобрать, что они не карие, а густо-серые, цвет мокрого асфальта, когда-то популярный у владельцев отечественных автомобилей.

Анна будет что-то говорить, объяснять, большой недостаток – в минуты сильного волнения не может молчать, чуть выпуская из себя эмоции, разбрызгивая слова в разные стороны, и скажет обязательное: «Мы не должны», и повторит несколько раз «я не могу», и со стоном «прости меня», и другие вещи.

Но потом он нежно закроет широкой ладонью ее беспокойный рот, пустую воронку, и она замолчит, поцелует в линию жизни, в самую середину, и будет просто отражаться в его глазах, густо-серых, заставив себя забыть, кто отражался в них до нее.

И он скажет «никогда раньше», и он скажет «меньше всего от себя ожидал», и повторит несколько раз ее имя, уже без отчества.

Потом он уйдет и унесет с собой любимый черный цвет, оставив Анне смятение. Не черное, нет. Ослепительное просто. Без определенного цвета.

Светлана пришла вечером того дня, открыла дверь ключом, как обычно, бесконечно долго стягивала в прихожей ботинки, расправляла особым образом широкие шнурки, немедленно протирала заляпанные весенней слякотью носы влажной тряпкой.

Анна, желая убежать от своих мыслей, охотно бросилась вспоминать, как расстроился брак ее двоюродного деда с хорошей женщиной, зубным техником. Они поженились уже довольно пожилыми людьми и разошлись со скандалом всего через три месяца, или даже через два. Дедушка запальчиво рассказывал семье, розовея лысиной, что зубной техник абсолютно не состоялась как хозяйка: «Она, вообразите, чистит обувь утром, а не вечером и ставит кастрюли в раковину, когда нужно мыть их на весу!»

Светлана заглянула в комнату Анны, слабо пошевелила рукой; мать, заливаясь всеми красками стыда, спросила:

– Есть будешь? Есть остатки плова, я разогрею...

Дочь отказалась.

Внезапно до Анны дошло, что плов она готовила только вчера. Вчера, когда еще все было правильно. Вчера, когда она еще твердо стояла на ногах, вдалеке от страшной пропасти – ее еще называют иногда любовь. Туда падаешь, и никто не спрашивает твоего желания. Просто падаешь.

Анна старалась не думать. Оказалось, что этого вполне можно достичь, научиться, освоить.

Она просто плавилась от нежности, растекалась. Включая поутру компьютер, всерьез опасалась, что размягченные пальцы не отстучат пароль в почтовом ящике, с надеждой оглядывала свежий маникюр, а зеркало шутливо отражало просто сгусток тумана, какой-то сияющий газ. Скорее всего, инертный. Она говорила шепотом или очень тихо, будто бы голосовые связки обратились в стеклянные ножки от бокалов с вином и могут изрезать горло, если обращаться с ними шумно. Кожа на лице таяла от прикосновений большой кисти для пудры, ей нравилось пахнуть пудрой, а малая кисть для румян лежала без дел. Идеальной формы крыла бабочки густо-розовые мазки появлялись сами, распускаясь через тонкую французскую штукатурку. Анна улыбалась своим маленьким мыслям, таким нежным, невесомым; они плескались в ее голове желтыми кувшинками, носились по поверхности быстрыми водомерками, не нарушая целостности мира. Большие мысли Анна изгоняла, а впоследствии они перестали рождаться сами, обреченные на мгновенное истребление. Все-таки эволюция, все-таки естественный отбор.

Детский доктор появлялся в середине дня, вероятно заканчивая смену, точно она не знала и не спрашивала. Они вообще-то много разговаривали, но все больше не о том. Пили крепкий чай, он смеялся, называл ее сливочный вариант – «казахстанским», советовал добавить туда соли и перца. И сала – на сале настаивал особо.

Было настоящее чудо в том, что через странные дни, полные сомнений, острых ласк, слез и необыкновенного счастья, вдруг проступило лето, и количество учеников увеличилось – набегала вторая волна ЕГЭ. Одним вечером Анна обнаружила совершенно случайно, что стоит в центре цветущего июня, и что белые ночи, и что это ее любимое время года.

Анна шла по дрожащему от проезжающих машин Дворцовому мосту; Нева рассекала ее город на неравные части, за спиной незажженными свечами как будто покачивались в светлой вечерней дымке неспящего города ростральные колонны, и на фоне лучших в мире декораций разыгрывалась ее личная трагедия.

В тот день они впервые встретились вне дома Анны, и это произошло незапланированно – детский доктор забыл накануне свой мобильный телефон, и она в страхе смотрела, как черный слайдер вибрирует от звонков «Татьяна, мама Льва» и «Люся, мама Игоря», в конце концов Анна малодушно отключила его и собралась. Надела шелковое платье с узором из венков и светлые чулки с застежкой сбоку, красивая застежка со стразами. Еще она купила за последнее время черные тончайшие чулки со стрелкой, шоколадные с ласковыми воланами и смешные телесные – с зайчиками из плейбоя.

Она легко отыскала детскую больницу на 2-й линии Васильевского острова, раньше у нее просто был порядковый номер, теперь в ее названии значится Мария Магдалина, святая. Анна боялась себе сказать, откуда знает этот адрес.

Позвонила на отделение из пропитанного особым запахом – смесь страха, хлорки и вареной капусты – холла, где тихо беседовали на дощатых скамеечках две женщины – постарше и помладше, на их лицах, несомненно, лежала печать фамильного сходства, Анна отвела глаза и стала изучать носок собственной лиловой туфли. Олег спустился минут через пять, сбежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньку. Глаза его сияли – это было заметно, Анне стало тепло, она отвела взгляд от носка лиловой туфли. Молча передала Олегу – она впервые видела его в белом – выключенный мобильник, кончики пальцев ненадолго сплелись, и так они постояли недолго.

Анна ни с кем не разговаривала, кроме, разумеется, учеников и дочери. С дочерью – по минимуму, и Светлану это устраивало. Звонила старинная подруга Зоя, настоящая жена ее бывшего мужа, Бориса, но вскоре и она устала от молчания в трубке. Зоя приглашала Анну в Финляндию, Швецию и куда-то еще, Анна не очень понимала Зою. Та жаловалась на Бориса, рассказывала про его нелепое увлечение дайвингом и гипертензию. Анна вешала трубку, Анна тут же забывала об этом.

Она не знала, встречается ли Олег вечерами со Светланой. Сплетает ли с ней пальцы. Целует ли ее губы. Слушает ли ее голос. Она не спрашивала никогда, не осмеливалась. Она говорила:

– Сегодня у меня утром две группы по полтора часа, потом сразу третья и индивидуальники, и завтра то же самое, а у тебя завтра операционный день, поэтому давай в среду, давай в среду...

Он кивал, со всем соглашаясь, и наступала среда, середина дня, он приходил, и Анна падала, падала...

Он говорил:

– Расскажи мне про своих учеников, про теорему Ферма, про тему своей диссертации. Про расположение твоего домоуправления, про то, почему ты не выучилась водить автомобиль, про то, почему ты не заводишь кошку.

Анна отвечала подробно.

Дочь отдыхала с отцом и Зоей, они все-таки поехали то ли в Норвегию по фьордам, то ли куда-то еще, потом их занесло в Карелию, и они звонили Анне, смеялись, хвастались увиденным. Она трусливо праздновала отсутствие дочери, ходила по квартире без одежды, наступая босыми ногами на колючий коврик в прихожей и впуская детского доктора, он шутливо говорил еще по ту сторону двери: угадай, кто? Или: врача вызывали?

Лето неожиданно закончилось. Дочь вернулась домой – то ли с фьордов, то ли откуда-то еще. Анна купила чудесный французский плащ цвета старого серебра с пуговицами, похожими на наструганный черенок топора. Она подарила детскому доктору «Лондон» Питера Акройда – в оригинале и русском переводе, потому что он мечтал побывать в этом городе. Они робко стали обсуждать возможность этой поездки.

И даже когда Светлана вышла однажды утром из комнаты с заплаканными глазами и сказала: «Мама, я совершенно не понимаю, что происходит с Олегом. Он просто почти сделал мне предложение же! А теперь мы не видимся, совсем не видимся. И я не знаю... Я написала ему письмо, раз не хочет разговаривать так. Я все время писала! Не ответил. Он даже не позвонил!» – Анна лживо сказала, что все к лучшему, что в ее двадцать лет впереди ожидается еще вереница олегов с предложениями руки и сердца или так. И даже не особенно презирала себя за это, даже находила себе оправдания.

Светлана с силой оттолкнула мать и выкрикнула:

– Какой бред! Мне не нужна вереница чужих людей!

Дочь закрылась в своей комнате, Анна пожала равнодушными плечами и пошла варить кофе – себе, какао – дочери, та оставалась верна своим детским вкусам.

Было воскресенье, единственный выходной день за две недели, и Анна собиралась снова лечь спать. Кофе был сварен и выпит, чашка какао остывала на столе, нетронутая, Анна отложила газету и вышла в коридор. Постояла минуту у двери в комнату дочери, постучала. Ответа не было.

– Света! – позвала она. – Я тебе шоколад сварила. Иди позавтракай!

Ответа не было. Анна прислушалась. Опустилась на корточки, приложила ухо к замочной скважине в форме скрипки. Тихо.

– Света, открой, пожалуйста, – сказала громко, ей было неприятно с собой, она подумала, что присваивает себе чужие права – беспокоиться об этой девочке в закрытой комнате.

Анна вернулась на кухню, налила в стакан минеральной воды, выпила. Вернулась в коридор. У нее не было никакого плана действий, никакого предчувствия, никакая интуиция и никакое ни сердце матери. Просто Анна вытащила из ящика для всякого инструментального мусора здоровенную железку на деревянной рукояти – долото? стамеска? – и отжала замок – да что там было отжимать – хлипкая межкомнатная дверь, латунная ручка блестела тускло и давила в левый бок.

Вошла в комнату, дочь лежала на полу, ноги врозь, на ее губах пузырилась зеленая пена.

«Скорая» приехала очень быстро, реанимобиль, разнаряженный как елка. Хмурый врач с глубокой складкой между бровей говорил отрывисто, действовал быстро, пустые облатки из-под таблеток, проглоченных Светланой, окинул мгновенно взглядом и все вздыхал, пока заправлял зонд ей в желудок.

– Откуда взяла? – спросил. – Наркоманка? Медработник?

Анна мотала головой, даже трясла, абсолютно не в лад, абсолютно не по делу, он понял и больше ничего не спрашивал. Фельдшер, полная уютная женщина, похлопала ее по руке и проговорила:

– Все будет в порядке, вы успели. Смотрите, она уже приходит в себя.

Светлана открыла глаза и посмотрела прямо на мать. В горле была резиновая полая трубка, и сказать Светлана ничего не могла. Сказала Анна: «Прости меня» – и наконец заплакала.

Оставив Светлану в отделении токсикологии, вышла в аптеку купить по списку необходимые лекарства и прочее, например зубную пасту, щетку, мыло. Тапочки. Какую-то удобную для больницы одежду. Казалось невозможным вернуться за всем этим домой, в комнату, где уже засохла на полу зеленая лужица, небольшая.

Вечером Анна заставила себя позвонить детскому доктору Олегу и очень коротко рассказать о случившемся. Слушать его ответа не стала, отключила телефон. Сидела на табуретке, обтянутой зачем-то марлей, смотрела на дочь. Она спала, в локтевую вену капал физраствор с глюкозой, на соседней кровати стонала женщина, бормотала что-то бессвязное, медсестра со сложной прической, не помещающейся под прозрачный чепец, сделала ей укол, и та замолчала. В окно стукнул тихо падающий лист, еще даже не желтый. И немедленно начался дождь, буквально залил стекла – нормальная питерская осень.

Через два часа Анна снова включила телефон, двенадцать сообщений о непринятых вызовах, три голосовых сообщения – стерла. Набрала номер Бориса, она знала, что дочери будет приятно увидеть отца завтра. Его голос взметнулся в ужасе, Анна успокоила, повторив много раз «все будет в порядке».

Кажется, она не спала ночью, на смешном марлевом табурете, впрочем, ей было все равно.

Детского доктора Олега она не видела после этого. В течение месяца по средам раздавался дверной звонок в середине дня. Она продолжала вести занятие, с улыбкой объясняя ученикам, что это ошиблись квартирой, иногда бывает.

«Любовь отрицает все. Это... свобода вдвоем. Но зачастую она не жалеет даже самых близких людей...»

Диспетчер Юлечка сегодня выглядит как-то странно. Я ожидаю текущего техосмотра своего рабочего автомобиля – «шевроле», порядковый номер для радиосвязи тридцать два – это редкий случай, когда провожу в офисе более пяти минут и могу рассматривать Юлечку. Может быть, поэтому она кажется мне необычно грустной.

Несмотря на вполне еще дневное, а для кого-то даже утреннее время – полдень, четверть первого, – включены электрические лампы, их свет придает лицам неприятный зеленоватый оттенок.

Юлечка очень невелика ростом, мягкие и очень тонкие волосы зачем-то постоянно придавлены тяжелым ободом, вроде бы обтянутым кожей, но каким-то шершавым на вид.

– Да ерунда, конечно, страшная, – говорит мне Юлечка, глазки у нее темные, бархатные, а веки красные, плакала? – ерунда полная, даже говорить не о чем...

Молчит пару минут, или даже меньше, смотрит вниз, в сторону, в никуда; я успеваю сделать глоток плохого чая в пакетике и подумать привычно, что чай необходимо заваривать в керамическом чайнике, предварительно сполоснув его кипятком. Аделаида Семеновна, например, имела коллекцию заварочных чайников, наиболее ценными считались английские – в виде предметов обихода – часов или швейной машинки; и китайские – ручной работы, из обожженной глины с вырезанными иероглифами на крутых бочках. Чайная церемония в семье проистекала по ее тщательно продуманному регламенту, не допускались разговоры на производственные или другие малоподходящие темы. Как правило, разговаривала она сама – делилась впечатлениями о просмотренном спектакле, посещала театры еженедельно, и синеватые билеты лежали веером на полочке под зеркалом, в передней.

Первое время Аделаида Семеновна постоянно поправляла мои ошибки в речи, в произношении слов, потом реже, потом перестала. «Я теперь говорю более правильно?» – «Нет, детка, теперь я тебя более люблю», – отвечала она.

– Напасть какая-то, – говорит мне Юлечка и детски шмыгает вздернутым носом, чуть пестрым от веснушек, – больше суток нет Интернета, не могу разобраться, в чем дело, а системщика Юрий Николаич только на вечер вызвал, ужас, ужас... – Она повторяет вполголоса: – Ужас, ужас, ужас... Еще до вечера и палкой не докинуть...

– А в чем проблема? – с деловым видом уточняю я, будто могу чем-то помочь в компьютерной пусконаладке.

– Да если бы я знала! – отрывисто вскрикивает Юлечка и смеется таким смехом, за каким обычно следует рыдание. Оно и следует.

Испуганно приближаюсь к Юлечке, несмело трогаю ее за прыгающие плечи, она бормочет в ладони, прижатые к лицу:

– Не могу, я же не могу так, мне проверить почту, мне два ящика только, и Вконтакте сообщения, и еще на двух сайтах, очень-очень важных, я не могу, я не могу, я не могу, как дожить до вечера-то...

– Юлечка, – я пытаюсь говорить спокойно, – Юлечка, но ведь в Санкт-Петербурге, насколько я знаю, можно выходить в Сеть не только с нашего офисного компьютера... Интернет-кафе, например, да вот здесь же, на Конюшенной, компьютерный клуб есть, в двух шагах...

Юлечка резко вскидывает голову, серые глаза через блестящую линзу слез смотрят с надеждой.

– А слушай, можно я тебя попрошу? Ты же все равно пока здесь, да? Не посидишь буквально десять – пятнадцать минут, а я сбегаю, как ты говоришь? Интернет-кафе? Как это мне в голову-то самой не пришло!

Юлечка даже шлепает слегка себя по лбу, уже улыбается, впрыгивает в свое нетеплое элегантное пальто и быстро-быстро тараторит радостно:

– А я все звонила-звонила в сервисную службу, там мне ничем не помогли, обругали только...

– Беги быстрее, – ответно улыбаюсь я, сажусь на Юлечкино диспетчерское место и принимаю первый звонок, это несложно.

Выхожу из офиса минут через сорок – Юлечка, вернувшись в превосходном настроении, дает мне чудесный вызов в «Пулково» и обратно.

Сажаю на Разъезжей улице двух женщин и румяную девушку лет семнадцати в желтой короткой куртке. Одна из женщин, высокая, светловолосая в хорошем кашемировом пальто, просит остановиться.

– Ты забыла принять таблетки от морской болезни, – укоризненно говорит своей спутнице, достает из большой сумки минеральную воду «Эвиан» и оранжевую упаковку с самолетиком. Вторая женщина, с темным «конским хвостом» и густой челкой, закрывающей верхнее веко, быстро глотает и гладит женскую руку, придерживающую бутылку.

– Как доберетесь, сразу, немедленно мне позвони, – говорит светловолосая, – я буду ждать.

– Конечно, – кивает «конский хвост», – сразу же. Я еще и из аэропорта позвоню, сразу как сядем.

– Перестань трусить, – хмурится высокая, – все будет хорошо. Если немного и стошнит, ничего страшного. Полотенца и влажные салфетки в наружном кармане. Три часа полетного времени. Все будет хорошо. Отдохнете. Девочка зря, что ли, сессию досрочно сдавала?

– Спасибо, дорогая, – улыбается темноволосая из-под челки, – все будет хорошо. Я совершенно не волнуюсь.

Девушка в желтой куртке усмехается и тоже требует себе таблетку от укачивания, лучше сразу две.

– Можно ехать, – вежливо стучит в спинку моего сиденья светловолосая; я оборачиваюсь, ее яркие голубые глаза светятся в темноте салона.

Обратно возвращаемся с высокой женщиной в хорошем кашемировом пальто, она просит проехать мимо зоомагазина.

– Корм для кошки, – объясняет с улыбкой, – раз уж мы оказались здесь поблизости.

Вообще, это редкое везение – оказаться в нужном месте в нужное время. Или это редкое умение?

НУЖНОЕ МЕСТО, НУЖНОЕ ВРЕМЯ

Клара вышла из кабинета директора лицея и улыбнулась. День сегодня складывался очень удачно: и дополнительные часы по этике она получила, и вечером едет договариваться о надомной работе еще. А что делать, в этом году дочь заканчивает школу, курсы подготовки к ЕГЭ, репетиторы по трем предметам, и каждое занятие не меньше семисот рублей. Ничего, Клара справится. Она так и сказала бывшему мужу: я справлюсь, не беспокойся. Впрочем, он и не беспокоился. Первый год после развода еще зачем-то наезжал ночами с нелепыми проверками: не ввергает ли Клара малолетнюю дочь в пучину своих нездоровых увлечений? Это было глупо, глупо и глупо – Кларина жизнь от начала и по сегодняшний день оставалась простой и чистой, как и ее милое лицо в форме сердечка.

– Это очень серьезная работа, – женщина смотрела на Клару, не моргая и не двигая красивым лицом, – чрезвычайно ответственная, в ней нет мелочей.

Клара кивнула, заправила темную прядь за ухо.

– Даже если какие-то моменты покажутся вам смешными, малозначительными и не стоящими внимания, вы должны скрупулезно соблюдать план мероприятий, не допуская ни малейшей самодеятельности.

Шипящие звуки женщина произносила странно, будто бы немного приседая на них.

Клара кивнула еще раз, женщина удовлетворенно улыбнулась правой стороной рта и встала со стула. Оправила слишком нарядное для дома платье из шелка с поясом, завязанным идеальным бантом. Неторопливо придвинула стул к стене, он выглядел величаво – гнутая спинка, изящное сиденье, обитое темно-зеленым. В комнате было немного вещей – узкий диван светлой кожи, обширный письменный стол, пара стульев и книжный шкаф; за стеклянными дверцами – модели самолетов, бумаги россыпью, кожаные корешки папок. Женщина бесцельно открыла стеклянную дверцу, потом закрыла, переступила ногами в золотистых шлепанцах на каблуке. Замерла на довольно продолжительное время. Клара кашлянула негромко, привлекая к себе внимание. Женщина вздрогнула, извинительно улыбнулась:

– Премного вам благодарна, надеюсь, ничто не помешает успеху нашего сотрудничества. Будьте добры передать мне свои банковские реквизиты, уже сегодня я переведу вам аванс. Да, прошу прощения, меня зовут Ева.

Клара проговорила:

– Очень приятно. Вам подходит это имя.

– Да, – просто согласилась женщина, – это мое имя.

Клара вынула заранее подготовленную бумагу с номером счета и паспортными данными, протянула женщине, она дважды моргнула узкими ярко-голубыми глазами. Светлые волосы ровной волной спускались на плечи, плавно загибаясь вверх. В комнату вошла гладкошерстная кошка, неподвижно застыла точной копией самой себя; женщина с любовью погладила ее треугольный лоб, длинные вишневые ногти сверкали в темной шерсти весьма кинематографично.

Клара вышла на улицу, было тепло и пахло грибами. Вставила выданную женщиной сим-карту в новый мобильный телефон, ввела простой пин-код, четыре одинаковые цифры. Телефон откликнулся стандартной для «Нокиа» мелодией. Клара была готова к выполнению взятых на себя новых обязанностей. Они не казались ей сложными, странными – да. Очень странными.

Первый звонок раздался часа через полтора, Клара успела добраться до дома, приготовить котлеты с картофельным пюре, накормить обедом дочь, а также заварить чай и сделать себе тост из настоящего бородинского хлеба. Она практиковала лично для себя раздельное питание, разнося углеводы и белки по разным приемам пищи.

– Алло, – ответила подготовленная Клара.

– Здравствуйте, извините, пожалуйста, я ваш звонок пропустила нечаянно, – вежливо проговорила «Нокиа», чуть приседая на шипящих, – так что вы хотели мне сказать?

Восходящие интонации Евы трудно было не узнать.

Клара на всякий случай сверилась с инструкцией и забрала голосом повыше:

– Сказать! Сказать! Да я много что хотела тебе сказать, глупая курица! Живешь, перед своим длинным носом ничего не видишь, унылая старуха! Разуй глаза, корова дубиноголовая!

– Не совсем понимаю, о чем вы...

– Не понимает она! Не понимает! А я объясню, корона с ушей не слетит! Хочешь узнать много нового и интересного, приезжай через час! Садовая, двадцать три, я спущусь. Узнаешь сразу, кикимора, я высокая, красивая, длинные волосы – во вкусе нашего общего мужа, поняла, ты, идиотка несчастная!

– Ваше нелепое предложение меня не интересует. Пожалуйста, не звоните больше никогда, я избегаю общения с неадекватными людьми.

«Нокиа» замолчала. Клара посмотрела на дисплей: разговор занял три минуты пятнадцать секунд. Пожала зачем-то плечами, хоть была в комнате одна. Вытерла лоб. Он покрылся испариной. Вошла дочь, попросила помощи в сочинении эссе по обществознанию на тему «Гражданская позиция». Клара склонилась над тетрадкой, из головы все не шла новая знакомая. Она бездумно уставилась на стену в бумажных обоях с овальными виньетками. Дочь окликнула ее удивленно, надо было работать.

Второй звонок раздался еще через пару часов, Клара вытаскивала из стенного шкафа фасоль, чтобы замочить ее для завтрашнего супа с копченой грудинкой.

– Алло, – ответила она.

– Здравствуйте, извините, пожалуйста, я ваш звонок пропустила нечаянно, – вежливо проговорила «Нокиа», чуть приседая на шипящих, – так что вы хотели мне сказать?

Клара снова подглядела в листок и произнесла с правильным выражением:

– Сказать! Сказать! Да я много что хотела тебе сказать, глупая курица! Живешь, перед своим длинным носом ничего не видишь, унылая старуха! Разуй глаза, корова дубиноголовая!

– Не совсем понимаю, о чем вы...

– Не понимает она! Не понимает! А я объясню, корона с ушей не слетит! Хочешь узнать много нового и интересного, приезжай через час! Садовая, двадцать три, я спущусь. Узнаешь сразу, кикимора, я высокая, красивая, длинные волосы – во вкусе нашего общего мужа, поняла, ты, идиотка несчастная!

– Ваше нелепое предложение меня не интересует. Пожалуйста, не звоните больше никогда, я избегаю общения с неадекватными людьми.

Клара положила трубку на кухонный стол и наполнила кастрюлю фасолью, фасолины грохотали по эмалированному дну градом величиной с куриное яйцо.

В десятке кварталов западнее женщина с бледно-голубыми глазами подошла к зеркалу, на ней была белая мужская рубашка с расстегнутыми манжетами, массивные часы на широком браслете, в руках она держала футболку большого размера с принтом: «Высота – десять тысяч пятьсот». Она присела на корточки, положила на колени футболку, уронила туда лицо, занавесилась волосами. Сказала вслух, покачиваясь в неустойчивом положении:

– Вот видишь? Все как ты велел. Взяла и положила трубку. Взяла и положила трубку. Взяла... и... положила... трубку...

Рядом сидела дымчато-серая кошка, недовольно постукивала хвостом – крайне не одобряла, когда хозяйка наряжалась таким образом и надолго замирала на корточках перед зеркалом. Это началось более года назад, хозяйка пила свой обычный вечерний чай и разговаривала по телефону. Закончив разговор необычайно быстро, она выбежала из дому в атласной пижаме, босиком и в слезах. Управлять автомобилем босиком очень неудобно, оказалась немного поцарапанной правая дверца, но вряд ли именно это тогда разозлило хозяина. Он побелел от ярости, швырнул телефон хозяйки в унитаз и быстро ушел – в ту же ночь. Хозяйка плакала, выуживала мокрую трубку, называла себя глупой, хозяина – сволочью и еще кого-то – проституткой. С тех пор хозяин появился один раз, забрал роскошный белоснежный ноутбук с надкушенным яблочком на крышке, а хозяйка перестала выходить из дома – когда располагаешь деньгами на счету и выделенной линией интернет-соединения, это несложно.

Третий звонок раздался без четверти семь утра. Четвертый – в половине десятого. Войдя в роль, Клара несколько расширила лексический запас, не позволяя, однако, себе лишнего. Поняла, что не ошиблась в выборе слов, когда сумма поступлений на банковскую карту заметно увеличилась.

Получая наличные в банкомате, Клара раскраснелась от удовольствия и немного стыда. Она чувствовала, что делает что-то неправильное, поддерживая однообразные краткие телефонные разговоры. Адрес: Садовая, двадцать три, что же там произошло, в конце концов? Клара застегнула молнию сумки, быстро зашагала по направлению к метро. Именно сейчас она должна поехать и посмотреть на этот дом, именно сейчас.

Всего через полтора часа светловолосая Ева сидит на Клариной чисто убранной кухне и быстро говорит, пропуская некоторые слова и даже словосочетания; Кларе приходится заполнять пустые ячейки по собственному усмотрению:

– Ничего удивительного тут нет, просто замучилась одна, всегда думала, что люблю, когда вокруг тихо, а оказалось – ненавижу, когда вокруг тихо. Вы понимаете?

Клара кивает. Она понимает.

– Просто я не выходила на улицу пятнадцать месяцев, просто я разучилась управлять автомобилем. Просто я вообще не знаю и не помню. Как я туда приехала, на чем добралась? Такие вопросы пришли в голову, вы понимаете?

Клара кивает. Она понимает.

– Во-о-о-т... Я и хотела это как-то узнать, выяснить, для чего ловила прохожих за рукава пальто, за шубы не рисковала – еще повредишь мех. Вы ведь знаете, что шубы требуют бережного обращения?

Клара кивает. Она знает.

– Хватала за рукава, говорила всякую чушь, конечно, и выглядела сумасшедшей, да? Да? Вы молчите?

Клара молчит. Клара включает чайник, но Ева испуганно кидается и встает, содрогаясь, между ней и ящиком буфета:

– Нет-нет, я прошу вас, не надо. Не надо ничего, пожалуйста, пусть так. Можно, пусть будет пока так? Вы меня слышите?

Клара слышит.

От Евиного тела идет ощутимый и сильный гул, как в метро за полминуты до прибытия поезда, и еще жар – Кларе кажется, что она обожжет ладони, дотронувшись до ее лба, светлеющего ровной полоской над ярко-голубыми глазами. Евины зрачки заметно расширены, и как-то сразу понятно, что это два таких отверстия, насквозь.

– А сегодня еще такая ситуация сложилась... Ерундовая, конечно, но вот произошло... Пришла какая-то газовая служба, проверять правильно ли эксплуатируется оборудование, плита. И там два таких молодых парня, очень похожие, как братья, и у них такие были глаза, просто огромные, редкого цвета – зеленого. Изумруды, знаете такой камень?

Клара знает.

– Научились выращивать искусственно, но это не то, конечно. У двоих сразу зеленые глаза, я так обрадовалась, что стала громко смеяться, смеялась долго, они уже ушли, а я смеялась. Ну правда же, это забавно? Согласитесь?

Клара соглашается.

– И сразу решила выйти на улицу, именно выйти на улицу, именно сразу. Да, я еще пела песню: «О-о-о-о, зеленоглазое такси...» Вот так, но я ведь хорошо пою?

Клара не спорит.

Ева встревоженно смотрит и открывает рот, чтобы говорить что-то еще, и Кларе приходит в голову, что с того времени, как она три часа назад нашла ее на Садовой улице, рядом с двадцать третьим домом, перебегающей босиком по ледяным лужам от одного испуганного прохожего к другому, она сама сказала только пять слов. Сначала: «Пойдемте быстрее!», и потом: «Возьмите этот халат» – уже дома.

Клара не представляет, что делать дальше, ей известен один надежный способ, но подойдет ли он сейчас? И можно ли такое? Клара никогда раньше – уроки этики, подрастающая дочь, милые дни, похожие как спичечные коробки... Но других идей нет вообще, и, неловко улыбаясь, Клара осторожно берет Еву за руку и сплетает свои пальцы с ее, холодные с обжигающими. Непонимающие черные дырки Евиных зрачков строго напротив, Клара поворачивает голову чуть-чуть направо и дышит ей в маленькое ухо, несколько раз закрывает и открывает глаза, по-детски щекочет ресницами, и Ева, наконец, замолкает.

Поднимает руку. Гладит Клару по острому подбородку, потом по скуле в форме половинки сердца.

– Вы меня поцелуете?

И Клара целует.

«Не всегда то, что мы так остро чувствуем, приобретает правильные формы...»

– Представляете? – возбужденно говорит следующая пассажирка, размахивая тонкой рукой. – Представляете, я сегодня просто в шоке.

– Да? – вежливо отзываюсь я; реагировать эмоциональнее нету сил, сегодня состоялась беседа с лечащим врачом, получены результаты МРТ, и это плохие результаты. Да, мы готовились, но все равно – к такому ведь невозможно приготовиться. Смеркается, идет дождь, что-то нездоровое есть в том, что ничего и никого не видишь при дневном свете. Даже себя. Просыпаешься – темно, укладываешься спать – темно, да и на протяжении дня – тоже темно.

Пассажирка, молодая девица в короткой куртке и белых джинсах, воодушевляется моим коротким ответом и продолжает:

– Согласитесь, есть такие вещи: вроде недавно появились, а уже кажутся вечными, как будто так и было. И будет. Всегда будет. Стоит с мезозоя и рухнет в расплавленную лаву после того, как земляне на каких-нибудь лазерных звездолетах эвакуируются в иную галактику. Согласитесь?

– Не совсем понимаю, что вы имеете в виду, – вяло отвечаю я, заворачивая направо.

Когда-то мне казалось, что Аделаида Семеновна вечна, например. Она составляла мне списки книг, обязательных для чтения, и никогда не спрашивала, все ли прочитано и что именно понравилось. Ждала, когда разговор заведу я. Помню: старая дама сидит, идеально прямая спина, в руках крутит массивную настольную зажигалку, подарок министра, и благожелательно смотрит на меня; я сбивчиво говорю что-то про «смертельные ошибки мадам Бовари», формулирую дословно так.

– А, впрочем, это неважно. – Девица открывает маленькую сумочку, вынимает пачку сигарет, фиолетовый Vogue, смотрит вопросительно. Я киваю головой, мне все равно. Девица зачем-то оправдывается: – Я сама недавно курю. Просто несколько месяцев. До этого никогда! А тут просто такие неприятности... – Закуривает, красиво выпускает кольцо из дыма и тихо повторяет: – Неприятности...

Затягивается еще раз, перестает улыбаться и становится похожей на маленькую обиженную девочку.

– Да что я заладила, неприяности-неприятности, – обиженно вдруг говорит, – сама виновата. Только вот ведь в чем дело. Каждое утро открываю глаза и спрашиваю себя: как дела, дорогая? Неужели все еще больно? И отвечаю честно: да, все еще больно.

ВСЕ ЕЩЕ БОЛЬНО

Женщина расправила ладонями и без того безукоризненно выглаженную скатерть, зачем-то поменяла местами чайную чашку и мобильный телефон, и еще раз. «Ах, ты моя рыбка, – тоскливо подумала она ни о ком конкретно, – да ты ж моя рыбочка, неужели ты решила, что сможешь не содрогаться вот так же, как я, разрываясь изнутри от горя? Неужели ты вообразила, что значишь хоть что-то для этого человека? Вообразила? Как и я, как и я. Жалею тебя, рыбка».

Она аккуратно сняла кончиками нарядно отманикюренных ногтей слезы с ресниц, не так и много. На пороге появился ее муж, недовольно сообщил, что давно готов и сколько можно, ну договаривались же в девять, вечно ты...

«Вечно я», – послушно повторила женщина и заплакала уже по-настоящему, превращая продуманный неброский макияж утра в серо-черную маску скорби.

На столе Полины лежало приглашение – мелованный полукартон, полупрозрачный вощеный вкладыш, золотые буквы: мужчина и женщина в венецианских масках игриво улыбались друг другу. В течение всего дня, работая с клиентами, Полина напряженно обдумывала, стоит ли ей идти на эту воскресную вечеринку, и даже посоветовалась с одной-двумя подругами. Подруги, с благоговением относящиеся к высшему обществу, куда Полина попала так недавно, в один голос убеждали идти. Конечно, идти!

Хозяином вечеринки был Алекс, преуспевающий адвокат, красавец-мужчина и просто приятный Полине собеседник, всегда в прекрасном настроении и большой затейник. Они познакомились несколько месяцев назад, когда на прием к Полине попала его дочь. Типичные для подростков проблемы с едой, была проведена соответствующая психотерапия, и вот Алекс благодарил ее с букетом роз в качестве друга. Полина не сомневалась, что объявленная вечеринка непременно будет с каким-то сюрпризом.

В окно лично ей подмигивало обманчиво яркое солнце весны, дворники дружно взламывали подающийся уже грязный лед, воробьи орали празднично.

Рабочий день подошел к концу, и, выехав со стоянки, Полина по странной личной прихоти свернула к ближайшему торговому центру, где находился бутик дорогого нижнего белья.

Вроде бы и глупое 8 Марта прошло – удивленно пробиралась она в густой магазинной толпе – откуда столько народа, ну непонятно же... Все решили приобрести алое белье и станцевать канкан?

Добравшись все-таки до искомого места, Полина сообщила продавщице с тонкими восточными чертами лица, что, мерси, она справится сама, и тут же с восторгом обнаружила призывно-фиолетовые подвязки. Рассмеявшись от радости, погладила пальцем кружево, такое нежное. «На моей ноге это будет великолепно», – подумала смело.

В прошлом году, накануне рождественских праздников, Полина купила вечернее платье, но до сих пор не решалась его обновить из-за густо-фиолетового цвета, обязывающего к чему-то вроде бы. Уже в машине, поставив диск своей любимицы Шаде, она представила себя в новом платье без нижнего белья, но с подвязками, такими фиолетовыми, такими нежными: «Пожалуй, все-таки пойду».

В воскресенье Полина проснулась барски поздно, махнула рукой на домашние дела, сварила кофе, включила Моцарта, босиком походила немного по квартире, отражаясь в зеркалах. Покатые гладкие плечи, тонкая талия, щедро возвышающаяся грудь.

Отвернув кран в ванной, Полина добавила в струю воды пены и экзотических солей. Принесла кофейную чашку, бокал с коньяком – воскресный завтрак имеет право содержать коньяк, но немного. Через несколько минут она лежала в воде, воспринимая тепло и аромат – как счастье. В этом году ей наконец-то удалось открыть свой психологический кабинет, и она во всем старалась соответствовать заданному образу. Неторопливые движения, мягкий, размеренный голос.

Мурлыча что-то под нос, Полина умащивала пеной плечи и шею, пытаясь сообразить зачем-то, кто получает при этом больше удовольствия: палец или гладкая кожа. Кожа. Облизнула чуть припухшие губы, провела по ним пальцем тоже. Нет, палец! Вспархивающие колоратуры флейты кружили Полинину голову, пена была ласкова и приятно пахла. Дотянувшись до толстостенной чашки, Полина отпила кофе, отпила коньяка, он яростно ожег гортань и первым глотком удовольствия рухнул в желудок.

Полина принялась методично оглаживать тело, грудь приятно набухла. Прерывисто дыша, Полина закрыла глаза и приступила к несложным движениям, неторопливым до поры. Уже через минуту она стала глухо стонать, покусывая левую руку, пальцы и ладонь, громче, откинула голову назад и вскрикнула, раз, и еще раз – когда в ее голове взорвались три тысячи будущих галактик.

Отдышавшись, Полина благодарно провела рукой по все еще напряженной тяжелой груди – она ценила свое тело за податливость и скорый ответ на возбуждение. Она допила кофе. Радуясь своему шаловливому настроению, редкому в последние дни, из нижнего белья она оставила только новые подвязки. Нитка жемчуга, фиолетовое платье, чистая гладкая кожа. Вызвав такси, Полина придирчиво осмотрела себя в зеркале, состроила забавную рожицу: «Я прекрасна», утвердилась она во мнении. И была права. Предвкушение праздника часто многим лучше самого праздника. Кто этого не знает...

Принаряженный особняк был заметен издали; одновременно из нескольких таксомоторов выбирались оживленные дамы, замотанные в боа по весенней прохладе, и мужчины, традиционно более сдержанные.

Полину удивил контраст между яркостью освещения у входа и полумраком внутренних помещений. Привратник во всем черном и немного белом галантно помог ей выйти из машины. «Пингвин, – мельком подумала она, – императорский». Откуда-то взялся ветер, она передернула плечами. Навстречу уже шел хозяин дома, Алекс: «Приветствую тебя, Полли, детка!» Волнующее и слегка неприличное отсутствие нижнего белья взбудоражило Полину, она ощущала себя дивой на каникулах. Алекс поцеловал ее трижды, обнял за талию и нашел прелестной, о чем и сообщил незамедлительно. Пройдя в дом, Полина в восхищении поняла, почему свет показался ей таким мягким с улицы. В зале горело множество свечей – в канделябрах, подсвечниках, настенных бра; был растоплен камин и пахло духами. Вечеринка была в самом разгаре, по пунцово раскрасневшимся лицам присутствующих отчетливо замечалось, что они уже успели солидно выпить.

Полина взяла бокал сухого шампанского и отошла в сторону: ей захотелось побыть немного в тени, в роли просто смотрящего. Она любила наблюдать за людьми, придумывать о них разные истории – возможно, это чисто профессиональная привычка.

Шампанское было превосходно, на стенах в свете свечей причудливо дрожали тени гостей – так мягко, так нежно.

Полина смотрит. Полина видит.

...Яркую брюнетку. Прямые длинные волосы, узкая спина обнажена почти полностью в длинном треугольном вырезе. Недлинное платье цвета ягодного коктейля скульптурно облепляет ее округлые ягодицы, по форме напоминающие полукружия персика.

Стоящий рядом мужчина нежно поглаживает их ребром ладони. Женщина кошачьи выгибается и, двигая бедрами, подстраивается под ритм, чуть раздвигает ноги, позволив мужчине приподнять подол и добраться до внутренней поверхности стройного бедра.

Нижнее белье у брюнетки отсутствует, широкая мужская ладонь на мгновение останавливается на самом сокровенном. Девушка хрипло и шумно дышит, судорожно цепляется руками за загорелую шею своего милого собеседника, закусывает губу в ярко-красной атласной помаде.

Все это необходимо было запить хорошим глотком шампанского, что Полина и проделала, стараясь хоть как-то успокоиться. Она была очень взволнована происходящим.

Полина смотрит. Полина видит.

Отвратительный малорослый старик, постоянно вытирающий крахмальной салфеткой свой мокрый тонкогубый рот. Рядом с ним – лучезарная блондинка лет двадцати, точеная фигура, короткое темно-розовое платье, сзади – мягкий бант. Старик, влажно причмокивая, что-то шепчет блондинке на ухо и грубо мнет ее нежную грудь трясущейся рукой, не забывая горделиво оглядывать всех присутствующих.

Полина видит.

Мужчина в классическом смокинге проводит пальцем по губам невысокой пышной девушки в синем бархатном корсете. Она с наслаждением касается пальца кончиком языка, потом жадно облизывает его и, не выпуская изо рта, пристально смотрит спутнику в глаза. Мужчина притягивает ее ближе, шепча, должно быть, что-то.

Полина видит.

В зал неспешно входит статная зрелая дама, с достоинством подставив хозяину дома холеное запястье для поцелуя. Платье на ней закрытое и элегантное, причем сбоку и чуть сзади уместно размещаются вставки из крученого гипюра. Вместо пояса на бедрах лежит серебряная массивная цепь. На голове – кокетливая шляпка, задорное перо. Выглядит классически. К строгой даме в несколько прыжков зайцем подскакивает юноша, почти мальчик. Спортивная стрижка, прозрачной голубизны глаза, чистый детский лоб – такие мальчики еще пахнут молоком. Тем не менее молочный мальчик склоняется и с недетской увлеченностью целует руку женщины, поднимаясь выше, к локтю, затем хулигански облизывает ее шею, полуприкрытую гипюром. Строгая дама жарко краснеет пятнами, решительно отстраняет мальчика, потрепав по идеально гладкой щеке, осторожно оглядывается вокруг, что-то говорит в розовое ухо, чуть оттопыренное. Поправляет шляпку, державшуюся безупречно. Отходит к гостям.

У Полины возникло легкое чувство тошноты... Желание убежать из этого красивого и пустого дома. Неужели все так примитивно? Неужели Ларошфуко прав, и любовь действительно похожа на привидение... Все ее ждут, ждут, а в отчаянии становятся законченными пошляками.

Но что-то удерживало Полину в этом доме, что-то заманивало...

Прошло еще какое-то время, и она немного захмелела. Устроилась с удобством в мягком просторном кресле. Полина видит.

Распаленный владелец смокинга увлекает пышную девушку в синем корсете на мягкую цветастую кушетку. Они никого не замечают и растворяются в мире своих желаний. Остро почувствовав себя лишней, Полина глотнула шампанского, надежно установила бокал на подлокотник кресла, поднялась и хотела незаметно уйти. Но кто-то подошел пугающе близко сзади и закрыл глаза руками: детская игра, угадай, как меня зовут, – угадывать Полина не хотела. Она изумленно осознала, что ей – приятно, её – волнует. «Хорошие девочки не сопротивляются своим желаниям», – шепчет кто-то, касаясь губами мочки уха, проводит рукой по ее нежно-фиолетовой груди, не стесненной бельевыми узами. От неожиданности она чуть не вскрикивает, но ее рот плотно закрывает чужая теплая рука, средний палец оказывается между ее вздрагивающих горячих губ. Сердце колотится так часто, стучит в ушах так сильно – ни услышать, ни вдохнуть, ни выдохнуть. Мужчина резко поворачивает ее к себе и грубо целует. Закрыв глаза, она почти издалека чувствует, как быстрая рука опытно и страстно обнимает ее, и она совсем не хочет, о ужас, не хочет сопротивляться своему желанию. Но ведь она никогда раньше... Она не может вот так...

Все вокруг будто бы завернулось диковинной спиралью, переливающейся небывалыми красками, которых и быть на свете не может. Но вскоре на смену наваждению пришла неловкость. Резко вывернувшись из рук мужчины, Полина порвала прелестное нежно-фиолетовое платье, но расстраиваться она не собиралась. Она собиралась уйти. Пожалуй, достаточно впечатлений для одного дня, пусть даже длинного воскресного.

На улице было пасмурно, бушевала мартовская метель, но Полина, разгоряченная и взволнованная, не почувствовала холода. За ней никто не гнался, вокруг не было ни души, даже у подъезда отсутствовал встретивший ее привратник, императорский пингвин. Очевидно, хозяин отпустил его до утра. Неожиданно глухо заурчал двигатель стоящего в стороне черного «лексуса», машина подъехала, плавно опустилось боковое стекло:

– Вам в город? Садитесь. Не ждать же на улице такси в такую погоду. Тем более мадам так легко одета, – водитель деликатно показал на расползающуюся ткань изорванного платья, – а возвращаться обратно в дом, вижу, мадам не очень хочет...

Полина открыла заднюю дверцу машины. Возвращаться в дом она не собиралась. В салоне было тепло, нарядно светилась приборная панель и звучал джаз.. Удивительно, подумала Полина и прикрыла рукой глаза – она устала.

– Меня зовут Никита, – представился мужчина, резко трогая автомобиль с места. Он был много старше Полины, замшевая куртка, шарф Ральф Лорен, яркая седина на висках. – Если это вас интересует, мне тоже не понравилось сегодня у Алекса. Сел в машину, но тут этот снег, неожиданный для весны... Уставился, как полный придурок, и таращусь себе. А тут и вы. Здравствуйте.

– Здравствуйте, я Полина, – вежливо ответила Полина, не открывая глаз. – Если вам не трудно, довезите меня до дома. Пожалуйста.

– Конечно.

Полина вдруг вспомнила забавный случай из детства: кто-то неудачно прочел английское название композиции «холли дайвер» – «холли драйвер», превратив святого ныряльщика в святого шофера. «Холли драйвер, холли драйвер», – сказала Полина с неясной целью и как-то сразу расположилась к своему собеседнику.

Когда они уже подъезжали к дому, у Полины задрожали крупно руки, запрыгали колени под разорванным платьем – волнения вечера не прошли даром, как не проходит даром ничего. Никита вышел из машины первым, открыл дверцу, стянул с плеч бледно-желтую куртку и накинул девушке на плечи. Куртка очень приятно пахла – кожей, хорошим одеколоном и еще дорогим трубочным табаком.

В молчании поднялись на лифте. Полина пристально изучала себя в неживом свете энергосберегающих ламп – смазанная улыбка, плывущие глаза. Крепко сцепила пальцы, чтобы не тряслись. У двери Полина хотела было снять куртку и передать Никите, но вспомнила о хороших манерах, точнее, ни на минуту не вспомнила о хороших манерах, но все повторяла про себя: «холли драйвер, холли драйвер», – куртка была ласкова к ней, оставаться одной не хотелось. Только не сегодня. Нет. Пусть он зайдет.

– Заходите ко мне, если никуда не торопитесь. Не могу же я оставить вас без чашки кофе. Или чая. В ассортименте.

– С удовольствием.

Полина, не снимая полюбившейся куртки, зашла в спальню. Сбросив изорванное платье, накинула домашний халат, настоящее кимоно, болотно-зеленое на ярко-оранжевой подкладке, босиком направилась на кухню. Достав турку и смешивая три любимых сорта молотого кофе, она подумала, что так и не успела снять фиолетовых подвязок. Открылась дверь.

Никита обнял за плечи и слегка прикоснулся губами к ее шее, туда, где в исступлении стучался испуганный пульс в эластичные синие сосуды, самые тонкие, самые нежные. Потом взял из ее рук и поставил на стол банку с кофе и развернул Полину к себе, ненадолго приподняв над полом – она летела. Даже через настоящее кимоно на оранжевой подкладке она ощущала сильное тепло, идущее от его рук. Холли драйвер, холли драйвер. Полина нерешительно прикрыла ладонью лицо, и тогда он поцеловал ее в ладонь, и тогда она убрала ладонь.

Может быть, прошло уже достаточно времени. Может быть, два часа. Может быть, вечность. Может быть, две. Может быть, если она когда-нибудь придет в себя и успокоится, то начнет понимать, отчего многим ее ровесницам нравятся мужчины старше. Пожалуй, за одну ночь она узнала о сексе гораздо больше, чем знала до, включая опыт всех любовников, чьих лиц она даже не могла вспомнить. Полина не закрывала темных глаз, чтобы холли драйвер сумел разглядеть между дырой зрачка и окружностью длиной в два пи эр эти исчезающие лица, ее восхищение и страх потери, вечный спутник.

Закрыв за собой дверь ванной, Полина прислонилась к ней затылком и довольно шумно рухнула на пол мозаичной плитки, необходимо прохладный сейчас. Несомненно, скоро она почувствует себя абсолютно, стопроцентно счастливой, ведь холли драйвер легко освободил ее от себя – раз, другой и третий, и через полчаса она нестерпимо захочет вновь взметнуться туда, вверх. Но сейчас ей необходимо отдохнуть. Стянула наконец подвязки. Скатала шелковыми клубками.

Вернувшись в комнату, она обнаружила там только холодный ветер, измятые простыни на полу и вздымающиеся тревожно занавески. На столике перед кроватью лежал линованный листок, похоже, второпях вырванный из ее же корпоративного блокнота: «Целую Богиню. Извини, очень тороплюсь – дела. Божественных снов». Полина перевернула записку – на обороте не было ни номера телефона, ни адреса – ничего, насинг от холли драйвера.

«Наверное, он действительно очень спешил. Я ведь ничего о нем не знаю», – разумеется, оправдательно подумала она, сворачивая лист вдвое, загибая углы причудливо. В некотором недоумении обнаружила, что крутит в руках бумажный пароход с двумя трубами, привет из школьного детства.

«Мы обязательно должны увидеться». Она положила пароходик в свой кошелек. Закрыла плотно.

Следующая неделя у Полины была напряженной. Она принимала по восемь – десять клиентов ежедневно, и ассистент была вынуждена отказывать вновь обращающимся пациентам. Кропотливая нелегкая работа, личные проблемы, в которые необходимо было честно погружаться, выматывали.

Каждый божий вечер она проводила дома, соблюдая ставший традиционным ритуал: недолгая пенная ванна, шампанское в тонконогой креманке, последующее мучительное ожидание холли драйвера в мятущемся круге от зажженной свечи, обязательно свечи.

Каждый божий вечер Полина виртуозно придумывала новую причину его исчезновения. «Может быть, он перезвонил с моего мобильника на свой, и теперь он знает мой телефон, а я его – нет». И она не включала телевизор и музыку, опасаясь, что посторонние звуки пожрут телефонный звонок.

«А если он куда-то уехал, поэтому так и торопился. На самолет! И теперь появится через день. Или два. Или задержится».

Но Никита не появился. Холли драйвер.

Полина почти перестала спать, по утрам на нее из зеркала смотрела измученная женщина с синими кругами под глазами, полными боли.

Спустя семь дней Полина решила сменить тактику, вернуться к светскому общению, единственно потому, что была вероятность в каких-то соответствующих кругах встретить его. Отыскать дорогую пропажу. Холли драйвер, где ты, чертова сволочь, захныкала Полина, кусая от отчаяния подушку, стуча по ней сжатыми кулаками.

Следующим же вечером она металась из клуба в клуб, не задерживаясь нигде более чем на десять минут, напоминая самой себе майко, учениц гейши, имеющих такой же строгий график.

В четвертом по счету дорогом ресторане она встретила Алекса. Перевела дыхание, сделавшееся болезненно частым. Оправила неброское темное платье-футляр, очень ей подходящее. С трудом вырвала розового благодушного Алекса из объятий визгливо хохотавшей брюнетки с грудью огромной, как два баскетбольных мяча. Увлекла его в свободную кабинку, усадила за стол. Если понадобится, я припру дверь коленом, отчетливо поняла Полина, мило улыбаясь старинному приятелю:

– Мне надо с тобой поговорить. Уделишь мне пару минут?

– Да хоть всю жизнь! Возьмешь меня на всю жизнь? – Алекс жестом подозвал официанта в строгой униформе. – Кофе даме, а мне бутылку «Рэд Брэст», миндаль и фрукты. Только не яблоки, умоляю вас. Ты выпьешь немного, Полли, детка?

Полина решительно отказалась, и, вероятно, очень ошиблась. Вероятно, под действием легкой анестезии она легче бы перенесла последующие десять минут разговора. Или еще более вероятно, легкой анестезии тоже было бы недостаточно, и потребовался бы полный наркоз.

Потому что Алекс сказал:

– Ах, этот. Забудь сразу и навсегда. Он не стоит пыли под твоими ногами, Полли, детка. Известный в свете альфонс.

Алекс сказал:

– Помнишь ту габаритную тетеньку у меня на пати, ну такую, всю с прозрачными боками, вокруг нее все пацан прыгал, местный малолетка? Музыкантик. Денег хочет, как и все они, замечу. Так вот, он ее муженек. Тетенька богатая, у нее столько недвижимости, что не обойти и за год. Да плюс она еще юристом работает – в хорошей конторе. Партнер. Этот Никиток-пидорок уже с десяток лет у нее в супружниках, но она баба ушлая и перед загсом составила брачный контракт.

Алекс сказал:

– Так что он не может развестись с ней, Полли, детка. Да и не хочет, да. У тетеньки все схвачено. Ежели что – вылетит от нее без копейки и без квартиры. А он редкий ммм... чудак. Учился когда-то на историческом. Или филологическом. Сейчас ничем не занимается. Так... Пишет что-то про французскую революцию. Робеспьер нашелся, ха-ха-ха!

Алекс сказал:

– Помимо французской революции он девочками сильно увлекается. Коллекционер! Мы даже пари с мужиками заключаем, какую телку он на вечеринке подснимет. И сколько. Вот летом прошлым случай был, мы вместе как-то в Италии встретились, так он одновременно с четырьмя подругами договорился. Приличные, замужние женщины...

Алекс сказал:

– Да черт их знает, что вообще связывает людей? Зачем-то все держит его тетенька при себе. Не знаю. Прислуга за все? Да и что мне за дело?

Алекс сказал:

– Может, жалеет. Я вот помню, мне лет в семь подарили такого грустного клоуна, выскакивающего из ящика. И вот, пружина у коробки давно сломалась, глиняная голова облезла, колпак с бубенцами – вообще стал похож на не знаю что. Тряпку. Но рука не поднималась выбросить, веришь мне, Полли, детка?

Полина поднялась и медленно направилась к выходу. Достала кошелек, вынула белый кораблик, сжала в ладони, пальцы побелели от напряжения.

Она шла к машине. Остановилась, с усилием разжала кулак, смятый пароход упал в подтаявший нечистый снег.

Быстро открыла дверь и устроилась привычно за рулем, ни о чем думать не представлялось возможности. Полина и не предполагала, что может вот так совершенно физически болеть сердце, из последних сил сжимаясь-разжимаясь, пуская в сосуды кровь, в тело – жизнь, вопрос только зачем, зачем.

Неожиданно Полина резко выпрямилась, выскочила из автомобиля, грохнулась на колени, всматриваясь в холодную жижу, шаря в ней скрюченными закоченевшими пальцами. Наткнувшись на шероховатый промокший комок бумаги, облегченно встала и в три шага вернулась обратно.

Мокрая до колен, с красными, изодранными ледяной крошкой руками, аккуратно положила дурацкий пароходик на пассажирское сиденье – сохнуть, а сама, наконец, расплакалась, спрятав мокрое лицо в мокрые ладони.

Женщина проводила щеткой по волосам. Когда-то она прочитала во французском журнале, что для блеска и вообще – лучшего их, волос, самочувствия, таких движений должно быть не менее двухсот. Сто двадцать два, сто двадцать три, считала она про себя, во французском журнале ничего не было сказано о том, в какое именно время лучше посвящать себя уходу за волосами, так что можно и в половине пятого утра, наверное. Сто тридцать два, сказала женщина вслух, потому что входная дверь отворилась со щелчком, там, в квартирной глубине, но она услышала. Сто тридцать пять, продолжила женщина, сто тридцать шесть, и что же я такая дура, я ведь прекрасно знаю, что он вернется. Он всегда возвращается.

А ведь через четыре часа уже выезжать на работу. Старая же дура, когда ты будешь спать ночами, спросила себя женщина, сто сорок четыре, сто сорок пять, она знала, что утром сядет за стол, разгладит руками и без того безукоризненно выглаженную скатерть, зачем-то поменяет местами чайную чашку и мобильный телефон, и еще раз. «Ах ты моя рыбка, – подумает она ни о ком конкретно, – да ты ж моя рыбочка, неужели ты решила, что сможешь не содрогаться вот так же, как я, разрываясь изнутри от горя?..»

«Иногда ошибаясь, мы вдохновляем богов».

Первым на заднее сиденье забирается мальчик лет двенадцати, вежливо здоровается, у него в руках коричневый футляр для скрипки; секундой позже к нему со смехом присоединяется второй мальчик, по виду дошкольник. На его плече сидит ручная крыса, розовый нос потешно двигается, глазки действительно похожи на бусины.

– Ребятки, а телефоны вы не забыли? – взволнованно спрашивает женщина, красивое лицо, азиатские черты, точные брови и узковатые сказочные завораживающие глаза. Она садится на переднее сиденье и сразу немного приоткрывает окно. В окно охотно задувает ветер, и даже прилетает мокрый желтый лист.

– Телефоны со мной, – уверенно отвечает старший мальчик, – и мой, и Стаськин, а то он любит его потерять.

Смотрю в удивлении на приоткрытое окно – на улице вечер и скорее холодно. Аделаида Семеновна, как женщина полноватая, всегда предпочитала сквозняки и прохладу, сколько раз разгоралась борьба по чрезвычайно важному вопросу – открывать ли окно в гостиной. Стоит ли говорить, что побеждала неизменно она.

Новая пассажирка – дама как раз пышная, роскошные формы, подчеркнутые правильной одеждой – приталенный темно-серый жакет, зауженная бутоном юбка, сверху летящий плащ, свободный. Замечает мой взгляд, смеется немного взвинченно:

– Да, в моем случае одеться – довольно проблематично. Недавно была шокирована. Глазам своим не поверила, когда увидела магазин с вывеской «Мадам Грицацуева». Разумеется, это был магазин одежды больших размеров. Хотя название могли и поделикатнее выбрать. – Пассажирка снова смеется, еще громче, еще пронзительнее, и это уже немного напоминает истерику; я предлагаю ей не стесняться и закурить – а что, успокаивает, а успокоиться пышной даме не помешает.

– Не курю, – удивленно отвечает она, – почему вы так решили? От меня пахнет табаком? Табаком?

Начинает судорожно обнюхивать свои холеные пальцы, алый маникюр, широкое обручальное кольцо соседствует с массивным сапфировым перстнем, других украшений нет. Хотя ошибаюсь – на левой руке часы, знаменитые Шопард с «плавающими» бриллиантами, сейчас они плывут на северо-запад, если не ошибаюсь в розе ветров.

– Совсем не пахнет, – убедительно говорю я, сзади раздается приглушенное хихиканье, и к ручному тормозу выползает крыска. Она довольно мила, и цвет такой приятный – цвет пепла. Шерстка мягкая, я даже слегка трогаю указательным пальцем правой руки. Может быть, купить сыну для увеселения? Спросить у лечащего врача, допускает ли внутрибольничный режим появление крысок. Милых и приятных. Цвета пепла.

Оказывается, пышная дама все это время что-то говорит, начинаю вслушиваться:

– ...отвезти к свекрови. Моя мама далеко, теперь даже в другой стране – Казахстане, я там родилась... Так что приходится дружить со свекровью, это не всегда получается, а вы спросили про сигареты, я очень перепугалась – если она заподозрит что-то такое, это будет такой скандал! Такой фейерверк на месяц!

Умолкает, смотрит в окно на вечерний город. Огни справа, огни слева.

Продолжает негромко, почти шепотом, украдкой оглядываясь назад:

– Простите, я ужасно взволнована. Болтаю, просто остановиться не могу. У меня важная встреча. Важная встреча. И вот надо забросить мальчиков свекрови... Вы ведь подождете десять минут меня у подъезда, да?

Киваю головой. Это моя работа и все такое. Она благодарно улыбается, теребит в пальцах ручку своей сумочки, золотистую широкую цепочку.

– А то муж уехал. Он курирует разные регионы страны и часто в отъезде. Фармацевтическая компания, да. Начинал обыкновенным медицинским представителем, лет восемь назад. А теперь возглавляет российское отделение компании...

Она прокручивает перстень на пальце.

– А вы занимаетесь детьми и домом? – спрашиваю я, надо же поддерживать разговор.

– Да, – вздыхает она, – да, я домохозяйка. Заканчивала Технический университет в Алматы. Но никогда не работала по специальности...

Опять нервно смеется.

– Вы знаете, пару лет назад так получилось... Я ушла от мужа, в общем. Да, ушла. И заболели как раз ребятишки. Они всегда болеют вместе. И вот в поликлинике, вообразите, наша участковая педиатр говорит мне озабоченно: «А у вас точно есть деньги на содержание двоих детей?» Я перепугалась. Поняла, что не решусь все-таки...

Смотрю внимательно на дорогу, усмехаюсь про себя: она могла бы и не рассказывать, чем закончился торжественный уход от мужа. Как говорилось в каком-то американском боевике: почему трудно быть умным? Да потому, что всегда знаешь, чем все закончится.

ЗНАЯ, ЧЕМ ВСЕ ЗАКОНЧИТСЯ

Диана, тридцатипятилетняя мать двоих детей, нежная жена и в прошлом инженер-технолог, в эту ночь не ложилась спать. Муж был в одной из своих неизменных деловых поездок, обычно затягивающихся надолго. А она уже давно привыкла к состоянию внутреннего одиночества, так гармонирующему с ее изысканной и холодной квартирой. Походив без толку по спящей квартире, Диана, виновато оглянувшись вокруг, все-таки включила компьютер. Не сводя темных, чуть подтянутых к вискам глаз с монитора, последовательно меняющего цвета с темно-серого на черный и виндоусовский радужно-голубой, она забралась в просторное кожаное кресло, любимое кресло мужа. Даже в его отсутствие оно приятно пахло крепким табаком, туалетной водой и немного виски. Диана вздохнула, удобно устроилась, поджав ноги.

Нетерпеливо вводя логин и пароль почтового ящика, Диана прикусила до крови губу – так она решила немного заплатить болью судьбе за положительное решение одного крайне важного вопроса, но судьба ответила отказом. Вероятно, судьбе показалось ничтожно малой такая цена – жалкая прокусанная нижняя губа.

Так или иначе, почтовый ящик оказался пуст. Диана невидяще уставилась на дружелюбно светящийся экран.

Надо ему что-то немедленно написать, с усилием думала она, прямо сейчас. Только что? Что? Не про любовь. Это совершенно ему не нужно, любовь, он не дочитает и отправит в корзину. Про секс. Зажигательно про секс. Интересно про секс. Чтобы со смыслом, но ненавязчиво. Чтобы тронуло? А что может тронуть мужчину? Она грустно улыбается и тихо, почти про себя произносит – любовь...

Диана перевела растерянный взгляд на темное окно, в котором отражалась ее собственная голова с волосами, убранными в низкий хвост, и еще круг желтого света от настольной лампы, и живо представила себе своего неверного жестокого возлюбленного, как он стоит, как курит сигару, отмахивая дым широкой ладонью, как улыбается, как смотрит на часы и чуть в сторону и нисколько не думает о ней. Лучший друг ее мужа, азартный игрок, обаятельный собеседник, тайный и идеальный любовник.

Босыми ногами прошлепал по коридору Дианин старший сын, сонно спросил, почему мать до сих пор не спит. «Не спится, не спится, – торопливо пробормотала Диана, пряча глаза, – вот решила пасьянс разложить, погоду посмотреть на завтра, ложись спать, маленький...»

Сын выпил минеральной воды и вернулся в детскую. «Брата не разбуди», – зашептала Диана ему вслед.

Затем быстро встала с кресла, подошла к антикварному бюро эпохи регентства, особого предмета гордости мужа, ценителя и знатока хорошей мебели, резко выдвинула верхний ящик. Здесь хранились принадлежности для письма: дорогая мелованная бумага, разнообразные ручки – преимущественно презенты от партнеров и благодарных учеников. Диана выбрала классический паркер и вытянула несколько белоснежных листов. Прикосновения к гладкой поверхности доставляли настоящее чувственное удовольствие, и она несколько раз погладила их рукой, будто это была любимая щека.

Любимая щека, оливково-смуглая, неизменно гладковыбритая...

Диана зажмурилась. Муж носил аккуратную бородку, очень ему шедшую. Ровно год назад Диана сочла, что иметь растительность на лице – просто пощечина общественному вкусу.

Ночная бабочка с мохнатыми крыльями ударилась о матовый абажур лампы. Бедненькая, подумала, Диана. Тоже ищет чего-то и бьется своими нежными крылышками о твердые и чужие предметы.

Приоткрытое окно порционно впускало в комнату наступающую осень.

«Настоящее, настоящее письмо!» – ликовала Диана, обратно устраиваясь в кресле и выключая бесполезный сейчас компьютер. Она напишет ему настоящее письмо, на вот этой превосходной бумаге, и вложит в настоящий конверт, и отправит настоящей почтой.

Через пару минут она уже склонилась над столом, с наслаждением сжимая в руке серебристо-черную ручку.

«Мон амур! И вот пишу тебе.

Муж, заметив мою усталость, предложил отдохнуть в Италии. Я согласилась, и мы решили отправиться вместе с детьми на несколько дней в Венецию, ты знаешь этот город, мон амур, он больше похож на волшебную театральную декорацию.

В своих мечтаниях я часто представляю, как плыву в гондоле вместе с тобой, мон амур, по Большому каналу. На мне нет ничего, кроме темно-красного шелкового плаща, ты нежно целуешь мои пальцы, я прижимаюсь своими губами к твоим, я тебя ужасно люблю. Суетливые сборы в дорогу несколько отвлекли меня от излюбленных фантазий. Несколько часов спустя мы уже оказались среди каналов, готических дворцов, голубей и туристов, на террасе небольшого ресторанчика, что неподалеку от площади Сан-Марко. Муж традиционно заказал жареные сардины в сладком уксусе с кедровыми орешками. Дети, смеясь, бросали крошки вечным голубям, которых отгонял от посетителей забавный толстяк, хозяин заведения, в маленьком фартуке и щегольском поварском колпаке.

Я завела скучноватый, но спокойный разговор о музыкальном образовании старшего сына, о предстоящих ипотечных выплатах за квартиру. Знаешь, иногда мне кажется, что семейные отношения – это как контракт работодателя и бесконечные скучные совещания, которые так необходимы для решения поставленных производственных задач. А где же место для чувств и страсти??? А может быть, в семье кто-то всегда любит, а другой позволяет, потому что ему это удобно...

Муж очень любит меня, ты знаешь. Я – смысл всей его жизни. Обычно я не получаю отказа ни в чем.

Поэтому в конце ужина я попросила его позволить мне совершить завтра прогулку на гондоле в одиночестве. Разумеется, он согласился, ведь я всегда добиваюсь своего, мон амур.

Новый день начался очень хорошо. Жара спала, мы сразу же попали в собор Сан-Марко и вдоволь налюбовались его мозаикой и „Золотым алтарем“, изготовленным в Константинополе. Мальчишки без всяких капризов поднялись на Кампаниллу, откуда открывается прекрасный вид на всю Венецию, вплоть до белоснежных вершин Альп. Мы прошлись по галерее, где когда-то возился со своим телескопом наверняка известный тебе, мон амур, Галилео Галилей. Посетили церковь Санта-Мария Глориоза деи Фрари и ее ризницу, выстроенные францисканцами из обычного кирпича. Пообедали в маленькой траттории, там официанты напевали, пробегая с подносами, а нашим детям позволили кормить насаженными на палочки кусочками мяса болотную черепаху. На ее панцире сиял золотом венецианский лев – зрелище удивительное.

А в готическом Дворце дожей великолепные анфилады залов соседствуют с камерами пыток и устрашающими казематами, в одном из которых томился сам Казанова. Интереснейший персонаж, мон амур, не находишь?

Кстати, я немало одобрила знаменитые Уста Истины – специальную щель для доносов, куда анонимно могли опускать свои жалобы все граждане города.

А что, мон амур, представь, как удобно. Ты ощущаешь острую конкуренцию во время своей предвыборной кампании со стороны политика Г. Берешь бумагу и перо, вкратце излагаешь свои соображения о том, что супруга Г. – настоящая ведьма. Доверяешь письмо Устам Истины. Назавтра политик Г. удачно выходит из предвыборной борьбы.

Прости, мон амур, это я пытаюсь шутить. Пожалуй, вернусь к более приятной теме.

В конце длинного дня муж с детьми отправились на представление кукольного театра, а я вернулась в гостиницу. Мне хотелось быть этим вечером красивой и очень, очень желанной. Для этого я выбрала роскошное кружевное белье, темно-красный плащ, превосходно подходящий к моему лицу, чуть смуглому, если ты еще помнишь, мон амур. Волосы я оставила распущенными, иногда мне нравится это, подчеркивает некоторую легкомысленность настроения.

Выпив чашку крепкого кофе в баре, я отправилась на поиски гондолы для намеченного путешествия. Торопливо обошла стороной площадь с толпами галдящих туристов, свернула на кривую улочку, выходящую к небольшому каналу. Здесь была пристань, необыкновенно камерная, маленькая, рассчитанная на одно судно. Ажурный кованый фонарь освещал старинную гондолу: внутри сплошь черный бархат, вышитые серебром узоры.

– Сеньора желает совершить прогулку? – раздался голос у меня за спиной.

Я резко повернула от неожиданности голову, широко и облегченно улыбнулась. Передо мной стоял персонаж одной из венецианских гравюр эпохи Возрождения. Выглядел он классически, мон амур: широкая черная шляпа, на лице – расписная маска.

– Желаю, – кивнула я.

– Прошу, – протянул мне руку лодочник...»

Диана на минутку прикрыла глаза, отложив ручку на стол, чуть правее.

Нечастые тревожные сигналы автомобилей, тоскливое завывание ветра в листьях, уже готовых к осеннему увяданию. Какая-то птица когтисто перебирает под окном тонкими слабыми ногами. Голубь. Отнюдь не венецианский.

Диана усмехнулась. Не отвлекаться. А то пропадет нужный настрой. «Не про любовь», – строго вслух напомнила себе Диана. Продолжила:

«...и я, уже ни о чем не думая, сошла в лодку. Усевшись на бархатную скамью, с удивлением заметила, что рядом находится резной столик темного дерева с фруктами и дорогим коллекционным шампанским.

– А их стоимость тоже входит в поездку?

– Угощайтесь, пожалуйста, – почти шепотом предложил лодочник.

– Прекрасная погода, не правда ли? – спросила я, отщипывая густо-красную, почти черную виноградину от грозди.

– Прекрасная, – ответил он, – прекрасная, и не отметить ли нам этот дивный вечер бокалом шампанского?

Откуда-то негромко заиграла увертюра к „Травиате“, и я, завороженная мягкостью ночи и волшебством музыки, не заметила, как лодочник оставил весло, подошел близко, властно прижал меня к себе. Наши лица и наши губы оказались рядом. Ошеломленная, неожиданно для себя я поняла, что отвечаю на его поцелуй, чужой поцелуй.

Руки гондольера скользнули по моему телу. Мне хотелось впитывать удовольствие всей пылающей кожей. Его руки прикоснулись к моей груди. Я не думала ни о чем. Я только глазами умоляла о продолжении, и оно последовало.

Слезы восторга и удивительной нежности появились на моих глазах. Секундами ли, минутами, сантиметрами или химическими элементами измеряется счастье, но я получила его сполна в раскачивающейся на маленьких волнах лодке. Простирая вверх руки, я танцевала странный танец, ритуальный, какой-нибудь из языческих богинь любви.

Не могу сказать точно, но через какое-то время я бессильно опустилась на скамью, скорее, даже легла. Руки, ноги, тело, волосы – казались мне незнакомыми, немного чужими.

„Так не бывает, – подумала я, глядя в звездное небо Италии глазами счастливыми и заплаканными, – так не бывает“.

Ночь Венеции с головой накрыла нас своим темным пологом...»

Диана сердито бросила ручку. «Не то! Не то! Такое письмо возбудило бы романтическую барышню, а этому цинику подавай чего покрепче!..»

Она соскочила с кресла, открыла бар, плеснула чуть вздрагивающей от волнения рукой виски в широкий низкий стакан.

Собралась с мыслями.

Вернулась:

«... – Сеньора желает совершить прогулку? – раздался голос у меня за спиной.

Я резко повернула от неожиданности голову, широко и облегченно улыбнулась. Передо мной стоял персонаж одной из венецианских гравюр эпохи Возрождения. Выглядел он классически, мон амур: широкая черная шляпа, на лице – расписная маска.

– Желаю, – кивнула я.

– Прошу, – протянул мне руку лодочник, но тут опять откуда-то сзади тонким, чуть не плачущим голосом, проговорили:

– Пожалуйста! Пожалуйста! Не откажите в любезности!

К причалу почти бежала девчонка лет двадцати.

– Будьте добры, сеньора, позвольте отправиться с вами, я сойду через два квартала, нисколько не помешав вам! Я оказалась в ужасной ситуации, без денег и всего прочего, не откажитесь мне помочь!

Она, наконец, остановилась, и я разглядела желтый колокольчик короткой юбки, кудрявые рыжие волосы, бледные щеки с полумесяцами ярких веснушек.

– Пожалуйста, – меня разжалобила ее проникновенная речь, да и много ли это займет времени, в конце-то концов.

Мы вольно разместились на бархатных скамьях, лодочник размеренно орудовал веслом. Все напоминало идиллическую картину, как вдруг девчонка повела себя совсем неожиданно. Она резко поднялась, задрала желтый колокольчик юбки и постояла так какое-то время, чуть-чуть раскачиваясь. Гондольер удивленно приподнял темную бровь. Я тоже как-то всполошилась.

– Я боюсь открытой воды, – со слезами в голосе выговорила девчонка, двигая бедрами влево-вправо, – мне обязательно надо чем-нибудь отвлечься, а то начнется неуправляемая истерика... Истерика!

Одной рукой она придерживала юбку, а другой порывисто и резко начала себя поглаживать. Через голову она стянула белую майку, обнажив девичью, аккуратную грудь. Вообще-то, это было довольно красиво, мон амур. Смело, без притворства, без всяких умелых изысков, известных опытным женщинам, но красиво. Божественно красиво...

Я почувствовала растущее возбуждение и проявление той естественной, природной страсти, которая сидит, пусть даже глубоко, во всех нас.

Лодочник тоже задышал часто, прерывисто, оставил весло и подвинулся к рыжей девчонке, а она тем временем издавала все более и более громкие стоны, почти уже крики, мотая головой, волосы хлестали ее по щекам.

Лодочник не выдержал и решительно шагнул к ней, обхватив своими мускулистыми руками ее миниатюрную, казалось, сделанную из фарфора фигурку.

Я повела плечами и скинула плащ, он темно-красной змеей скользнул на пол гондолы. Моя тяжелая грудь под светлым кружевом приятно контрастировала размером и формой с треугольной девчоночьей.

Гондольер посмотрел на меня внимательным мужским взглядом и протянул свою сильную руку.

Очнулась я на мягком бархатном полу гондолы, заботливо укрытая своим темно-красным плащом. Никакой девчонки уже не было, гондольер широко загребал веслом, небо Италии казалось таким близким и очень теплым. Может быть, потому, что уже собиралось светать и вскоре должен наступить новый день.

Новый день без тебя...»

Диана задохнулась и прикусила пальцы. Она знала, что будет плохо. Но не предполагала, что настолько.

Отложила исписанный с обеих сторон лист, взяла последний пустой и, ни на секунду не задумываясь, залпом, размашисто написала:

Как же любви я хочу!

И молчу.

Только сердцем кричу.

И кричу.

Сила жуткая где-то внутри живет,

И терзает меня. И рвет. Рвет...

Если кто-то не сможет меня спасти,

Я боюсь, как злой ураган, снести

Все, что есть на пути,

Не видя преград!

Вряд ли кто-то этому будет рад...

Или хуже того, как вулкан взорвусь.

Лавой огненной я с горы понесусь,

Схороню все живое в злобе огня...

Ну, спасите же, кто-нибудь,

Быстро!

...Меня![3]

«...И ответь мне, пожалуйста, ответь...» – с болью дописала Диана уже совсем лишнее.

Не перечитывала. Запечатала оба письма в разные конверты.

Медленно, как столетняя старуха, вышла на кухню, вскипятила воды и заварила ромашковый чай.

За окном светало, Диана усмехнулась, скоро наступит новый день. Без него. Диана заплакала, слез было так много, что они стекали в подставленные ладони полновесными струями морской соленой воды.

Через полчаса с тонкостенной чашкой, мелодично вздрагивающей на блюдце, вернулась в кабинет, аккуратно надписала белоснежные конверты. Утром она опустит одно из писем в почтовый ящик. У нее есть время подумать, какое именно, – впереди целая ночь. Настоящее письмо, на него можно плеснуть духами или вином.

Однако какая разница, опустошенно думала Диана, отпивая бледно-золотистого чаю, сложенный ли это листок бумаги или совокупность единиц и нулей, прерывисто струящаяся по оптико-волоконным проводам, если все они ждут единственного желаемого ответа.

«Будь честен со своими желаниями и не предавай свою мечту».

Восемнадцать часов десять минут. Пассажир на семнадцать сорок пять еще не спустился, диспетчер Юлечка волнуется и уже дважды вызывает меня по этому поводу. Отвечаю, что никто пока не вышел, рассматриваю красивый парадный подъезд – мраморные ступени, хорошо отреставрированная дубовая дверь, несколько видеокамер подвижными глазками пытаются обеспечить покой жителей. По обеим сторонам стилизованные фонари на могучих чугунных ножках, мягкий свет. Если же обернуться через плечо, можно разглядеть флигель желтого кирпича, производящий впечатление нежилого, – какие-то пугающие проломы в стенах, просвечивает выщербленная лестница и горы мусора, но вот оттуда выбирается молодая мать с младенцем в ярко-голубом комбинезоне. Вот он, Питер, думаю я довольно равнодушно, странный город. Особенно размышлять о судьбах родины нет ни сил, ни настроения – до завтрашнего утра необходимо решить вопрос с переводом ребенка в специализированную клинику, детскую больницу на Крестовском, где есть отделение онкогематологии и химиотерапии, то есть мне верная дорога в горздрав за направлением, но надо работать, надо работать. Решаю отвезти этого задерживающего клиента и непременно мчаться в горздрав, вроде бы они должны принимать до семи вечера.

Молодая мать немедленно и бурно начинает укачивать своего младенца, он заливается яростным криком, и наконец, выходит пассажир. Пассажирка, такая специфичная старая дама, яркая представительница петербургской интеллигенции, я невольно улыбаюсь, вспоминая Аделаиду Семеновну.

Волосы ее мелко завиты, на голове маленькая шляпка «таблеткой», старомодное спокойное пальто бледно-желтого цвета и крохотные лаковые ботиночки. Аккуратно застегивая ремень, она строго интересуется моим семейным положением и жизненными приоритетами. На узловатых пальцах сверкают массивные серебряные перстни.

С трудом разворачивая автомобиль в тесном дворе – очень сложный маневр, отвечаю ей что-то невнятное, в крайнем удивлении. Как правило, пассажиры предпочитают разговоры о себе. Или о погоде. Или о губернаторе.

– Если бы вы знали, о боже мой, как с вами скучно! – горячо восклицает старушка. – Разве сейчас есть вообще интересные люди? Вот вы когда последний раз ходили в театр?

– Не помню, – пожимаю плечами, мне уже много лет не до театров, но стоит ли об этом. Нет, не стоит.

– Ах, оставьте, сейчас и театра-то нет! – говорит она убежденно. – Разве сейчас есть театр? Это же балаган! Не театр!

Чуть позже она спрашивает внезапно:

– Давно ли вы живете в Петербурге?

– Всю жизнь, – отвечаю.

– А ваши родители?

– Не знаю. Я не знаю родителей. И их прошлого. Детский дом.

– Вот. А мои предки живут в Петербурге двести лет, – удовлетворенно сообщает она.

Потом немного отвлекается от моей неудачной родословной и начинает подробно объяснять, где мы должны подобрать следующую пассажирку, ее дочь.

– Решила ей сделать сюрприз! – довольным голосом говорит старая дама, туже завязывая шелковый платочек на шее. – Встречу ее с работы! Она невероятно много работает, мой характер!.. А с машиной у Сонечки что-то такое... Не берусь воспроизвести, что-то важное сломалось. Второй день пешком. Девочка моя, наверное, сейчас размышляет, как бы ей добраться до дома! А я ее сюрпризом встречу!

Я вежливо улыбаюсь, лично мне сюрпризы всегда не нравились, пугали даже. Пусть все будет предсказуемо и скучно, как это моя пассажирка недавно восклицала.

Она возвращается из крупного офисного центра одна, изумленно выдыхает:

– Нет, вы только вообразите! Она куда-то уехала после работы и мне не сообщила даже! Моя дочь!

– Ну мало ли что, – успокаиваю я взволнованную старую даму, – отправилась поужинать с друзьями...

– Дочь всегда меня предупреждает! – На ее щеках вспыхнул яркий румянец. – И должно было произойти что-то из ряда вон выходящее! Чтобы она вот так исчезла...

Уточняю дальнейший маршрут. Старая дама расстроенно велит возвращаться. Всю дорогу молчит, набирает номер на телефоне, очевидно, абонент временно недоступен.

Парадный подъезд. Желтый флигель-развалюха. Молодая мать, младенец в ярко-голубом комбинезоне. Еще на улице.

Пожалуй, я успею в горздрав. Старая дама чуть задерживается, искательно засматривается мне в лицо и новым, тревожным голосом спрашивает:

– Так вы считаете, мне не время еще волноваться?

– Вы знаете, – искренне отвечаю я, – мне почему-то кажется, что сейчас – время радоваться. Девушка в черной раме на черном фоне с окном на теле, которое является переходом в другое измерение.

ВРЕМЯ РАДОВАТЬСЯ

Софья неловко морщится, отклоняя протянутый ей незаклеенный белый конверт с нечетким портретом какого-то деятеля науки или искусства:

– Перестаньте, – говорит она, – вы ничем мне не обязаны, девочка ваша действительно довольно способная. Я выиграла больше, приняв ее на работу...

Софья еще не знает, каким важным в ее жизни окажется этот день, но к чему-то запоминает все детали: торопливое утро, недовольство мамы по поводу отсутствия любимых сливок, просьба секретаря отпустить его после обеда к стоматологу и вот этот первый посетитель. Протягивает конверт. Одна его бровь выше другой на целый сантиметр.

Пожилой мужчина с жидковатыми, но свисающими вниз кавалеристскими усами, улыбается, чуть придерживает ее за тонкую руку, браслет с крупными желтыми камнями ярко блестит:

– Как вы могли подумать, право. Это всего лишь билеты в театр.

Софья смеется. Действительно, как она могла подумать? Право...

Отвратительно жирный голубь независимо расхаживает за стеклом, иногда что-то склевывая у себя под тонкими красными ногами; на его подвижную сизую голову плавно опускается желтый лист. Потом другой. Голубь с неудовольствием улетает – чертов ноябрь, думает Софья, скучный месяц. Мелко-мелко трясет головой, как будто физически хочет изгнать дурные мысли. Отпивает остывшего чаю. Поправляет браслет на руке. Желтые топазы. Подарок мамы.

А в театр она вряд ли пойдет. Ну какой театр, как сказал этот красный кавалерист, «право»... Ей не хватает времени, чтобы нормальный маникюр сделать. Вчера целый день была вынуждена маскировать руки то сумкой, то полою пальто, то чем.

Софья неодобрительно осматривает короткие и почему-то синеватые ногти, отпивает чаю еще, вздыхает и открывает все-таки конверт, он не заклеен, и сделать это легко.

– Мама, – звонит она минутой позже домой, – мамочка, я сегодня задержусь. Ты не волнуйся, дорогая, ложись спать. Нет, не совсем. Мамочка! Перестань. Право...

Повторяет еще раз приглянувшееся слово дня: мама не перестает маниакально подыскивать Софье жениха. Сколько можно. Право...

Роняет гладкий высокий лоб в руки без маникюра, остается так какое-то время. Смотрит в окно. Недавний голубь вернулся и удовлетворенно поглядывает по сторонам. Сколько же лет прошло, думает Софья, голубь улетает, – двадцать. Много.

Встает, просит секретаря редакции собрать намеченное совещание.

Рассматривает себя в безразличном сверкании зеркала: каштановые волосы гладко причесаны, темно-зеленый строгий костюм, белое кружево рукава блузы чуть выбилось, поправляет рукав.

* * *

Раньше большая белая школа была мужская, а маленькая желтая – женская, и старожилы района рассказывали, что тропа между ними никогда не заносилась снегом более чем на пять минут, но уже лет шестьдесят как большая белая – просто школа, а маленькая желтая – музыкальная.

Соня шла домой и яростно тащила за собой мешок с обувью, иногда она останавливалась и так же яростно растирала истерзанную правую коленку: разорванные колготки и созревающий багровый синяк, завтра он станет черным, послезавтра – синим, а еще через неделю пройдет, у Сони большой опыт по части синяков. Все свободное время она проводила в мальчишеской хулиганской компании, то зависая на заборах, то прыгая по гаражам.

Дома она, побросав влажно-шерстяной кучей зимнее барахло, залезла на кровать, закуталась в одеяло, оставила только небольшое отверстие для дыхания, сделавшись похожей на спеленатого младенца.

– Вот назвали меня Соней, – выразительно сказала она подушке, – вот и не удивляйтесь, пожалуйста, что я всегда сплю... – И закрыла глаза. Ко снам Соня относилась серьезно, выписывала некоторые в специальную тетрадочку, пересказывала их потом товарищам, согреваясь в каком-нибудь подъезде.

Сонина мама, Ангелина Витальевна, была как раз учительница музыки в маленькой желтой школе, бывшей мужской; происходила она из хорошей семьи, большая часть бедных предков ее традиционно упокоились на грустно известном кладбище Сент-Женевьев-дю-Буа, а вот ветвь Ангелины Витальевны – нет, осталась в России, так получилось.

Соня как должное воспринимала простой ежедневный обед с крахмальными салфетками в начищенных серебряных кольцах с монограммой и многими тарелками тонкого фарфора, включая пирожковую.

Ангелина Витальевна, добрейшая и мягчайшая женщина, не настаивала, чтобы вольнолюбивая Соня занималась музыкой, хотя голос девочки был куда как хорош – необычно низкий, завораживающий. На самом деле Соню это расстраивало до поры, никого завораживать она не хотела, басить тоже, а хотела быть как все. Более всего подросток желает быть как все, но у нее этого никогда не получалось. Окончательно определиться со своими приоритетами Соне удалось в шестнадцать лет. У Сони появился кумир.

Она увидела по телевизору концерт Елены Образцовой. Голос этой красивой женщины был невыразимо прекрасен. На следующий день они вместе с мамой скупили все имеющиеся в магазине пластинки оперной дивы, открытки с ее изображением – полумер Соня не признавала.

* * *

Разумеется, с недостойными ногтями ничего радикального предпринять не удалось, не хватило времени, и Софья, занимая свое место в хорошей гостевой ложе около сцены, расстроенно сжимает руки в кулаки.

– Разрешите?

Мужчина в темно-сером костюме и странной для вечера ядовито-зеленой рубашке вопросительно смотрит на нее. За его загорелую руку цепляется девушка лет восемнадцати в сверкающем стразами наикратчайшем платье.

«Дочь или любовница?» – мельком думает Софья и привстает, пропуская пару.

Надорванный контролером билет она мнет в руках, перегибая и сворачивая многократно.

– Благодарю вас. – Темно-серый костюм склоняет аккуратно причесанную темноволосую голову.

– Не стоит, – Софья на мгновение замолкает, – право...

* * *

Та весна была особенная. Всё и все вокруг были наполнены всеобщей любовью, от телесного и духовного томления воздух в классе ощутимо сгущался и даже пах по-особому. Володька Крючков смотрел не отрываясь на пылающее ухо отличницы Аникеевой, отличница Аникеева четким великолепным почерком строчила письма красавцу Петрову, красавец Петров был равнодушен к девочкам, но ухаживания принимал, коллекционируя любовные записки одноклассниц.

Серега Павловский с незамысловатой кличкой Павлуха смотрел на Соню. Его мать, школьная уборщица и сторож, неодобрительно отзывалась о важной Ангелине Витальевне в длиннополой лисьей шубе, с которой встречалась на собраниях, – буржуйская семейка, говорила мать, торопливо закуривая, вот терпеть я таких не могу.

Серега не прислушивался к материнскому ворчанию, ему было некогда: он зарабатывал деньги. Сразу после зимних каникул он решил, что сделает Соне царский подарок на Восьмое марта – корзину цветов. Даже ходил несколько раз, приценивался в магазин «Цветы Болгарии» на «Горьковской». Там было обморочно тепло и сильно пахло водой. Тонкая, как швейная игла, девушка уворачивала белые розы в красную гофрированную бумагу и беседовала с желтой телефонной трубкой, зажатой между плечом и ухом: «Да... да... ты абсолютно права, но, если подумать, то тоже самое можно сказать и о Валентине...» Облюбованная Серегой корзина с лилиями потянула на сто пятьдесят рублей – огромная сумма, две с половиной зарплаты матери, школьной уборщицы и сторожа. В смятении он удалился.

Рослый широкоплечий Сергей выглядел много старше своих лет и с легкостью пристроился в молочный магазин по соседству – разгружать ночами огромные фляги с молоком и жидкой комковатой сметаной.

Вечером предшествующего дня он вновь стоял в магазине болгарских цветов, перед девушкой тонкой, как швейная игла. Не в пример прошлого случая, она была серьезно занята – вокруг толпились сердитые озабоченные мужчины в меховых шапках и требовали мимоз.

Соня же провела этот вечер чудесно – с мамой, Ангелиной Витальевной, они пили чай со смородиновыми веточками и придумывали фасон нового платья для Сониного дня рождения. Девочке очень нравились нюансы, бантики или рюшечки, подчеркивающие женственность и линию гибкой фигуры. Разошлись глубоко за полночь, и Соня просмотрела удивительный сон о том, как она плывет на корабле по морю с теплой водой изумрудного цвета.

Поэтому предпраздничным утром следующего дня Соня опоздала в школу. По правде говоря, она даже не успела толком причесаться, каштановые волосы густой гривкой лежали на плечах и стояли немного над головой.

Забежав в класс, она отдышалась и увидела на своей парте корзину белых лилий. От изумления Соня даже не поздоровалась с учительницей, за что сразу безжалостно была вызвана к доске.

После звонка одноклассники с шумом покидали свои места, слышались привычные выкрики «дурак!» и «сам дурак!». Соня с благоговением рассматривала свои лилии, чуть поглаживая пальцем яркие глянцевитые листья. Запах от букета был настолько осязаем, что его хотелось погладить пальцем тоже. Сергей глубоко вздохнул, подошел к Соне и сказал, чуть заикаясь от волнения:

– Соня, можно сегодня тебя проводить?

Она посмотрела. Кивнула головой. Волновалась тоже, конечно.

После уроков они медленно шли к Сониному дому. Вряд ли Сергей что-либо сохранил в памяти после этой прогулки, кроме ритмично взлетающих Сониных волос – каштановой гривки, и густого аромата лилий.

Соня бодро рассказывала, тем не менее, как ей хочется увидеть море, о новом чудесном платье, которое скоро пошьет мама, о любимой певице. Прощаясь, она, неожиданно присмирев, тихо проговорила:

– Пока.

– Пока, – эхом ответил он.

Теперь каждый день Сергей провожал Соню домой. И было им хорошо. Иногда они держались за руки, переплетая пальцы, и это было тоже хорошо, еще лучше. Иногда они поднимались на Сонин этаж и до боли в распухших губах целовались на лестнице. Соня закрывала глаза, а Сергей – никогда. Иногда он расстегивал три пуговицы ее форменного платья и несмело, но отыскивал ее небольшую грудь, поглаживая нежно, по-мальчишески. Иногда Соня с закрытыми глазами осторожно расстегивала брюки и вслепую удивлялась тому, что росло и менялось в ее вздрагивающей руке.

Традиционно раз в неделю на ее парте появлялся букет лилий. Соня обожала сладкий тяжелый запах этих цветов. Оставаясь в комнате одна, она целовала каждый – да-да, целовала цветки, глупая умная девочка.

В один из дней, прощаясь у подъезда, Сергей нарочито небрежно сообщил, что его матери выдали какую-то бесплатную путевку в санаторий, получать разные полезные процедуры для больных ног и спины.

– Так что я дома один. Могла бы зайти, посмотреть, как я живу...

Соня прекрасно понимала, что значит «пойти, посмотреть, как он живет», и уровень волшебных отношений на лестнице соответствовал.

– Придется возвращаться, – хрипловатым волнующим голосом произнесла она, – надо было раньше сказать... Топай теперь обратно... – Но самое главное, что ей безумно хотелось посмотреть и почувствовать, как живет Сергей.

Серега Павловский, по незамысловатой кличке Павлуха, жил на первом этаже в квартире, когда-то выделенной его матери как дворничихе при ЖЭКе, и он не любил приводить домой гостей, слишком жалко выглядели все эти полуказенные полированные шкафы, и особенно – доисторическая кровать с никелированными шарами и панцирной сеткой, довольно продавленной.

Поэтому Соню он разместил не на этом отвратительно стыдном ложе, а на новом письменном столе, купленном на грузчицкие молочнокислые деньги. Встал рядом. Сердце стучало. Она закрыла глаза и вытянула губы для поцелуя.

Еле дыша, он чуть приподнял ее, обнял с мальчишеской, обескураживающей нежностью и стянул тонкие колготки телесного цвета.

Соня приложила руку Сергея туда, где еще никогда не бывало ничьей руки.

Не выдержав напряжения, Сергей отдернул руку и с грохотом упал на пол.

* * *

Погас свет, Софья облегченно вздыхает – какая глупость этот маникюр, но как может испортить настроение, раздраженно думает она, чуть скосив глаза на темно-серый костюм левее.

Темно-серый костюм не считает нужным утруждаться потайными ознакомительными взглядами, поворачивается к Софье, позволив разглядеть рисунок на зеленой рубашке: пару танцующих под зонтом кошек. Удивительно подходит для пафосного театрального представления, думает Софья.

– Понимаю ваше возмущение, – доверительно склоняется к ней мужчина, – глупая рубашка. Но это подарок дочери, а она очень строго следит за судьбой своих подарков...

Девочка в блестящем платье шутливо пихает его локтем в бок и говорит:

– Отличная рубашка. Уж получше твоих старческих полосатых рубашек...

Софья вежливо улыбается, она никогда не разговаривает с неизвестными мужчинами, как учил классик, причем она пошла дальше – после одного страшного случая, изменившего ее жизнь, она не разговаривает с мужчинами вообще. Исключая рабочие моменты, разумеется. Она же профессионал, в конце концов.

Билет падает из ее преступной руки без маникюра, зеленая рубашка ловко поднимает его зачем-то. Смотрит на Софью. Она отводит взгляд.

Ни к чему все это, велит себе строго Софья. Просто поднял. Просто бумажку. Просто борец за чистоту. Право...

Сосредотачивается на сцене, она пришла слушать свою любимую «Пиковую даму», так завораживающую своей увертюрой, и никакие мужчины в диких кошачьих майках ей совершенно не интересны. Партию графини поет ее любимая, грациозная и неповторимая – Елена Образцова. Софья сильно волнуется: актрисе уже минуло шестьдесят, не хотелось бы разочаровываться. Пусть бы она не менялась, пусть бы осталась такой, как запомнила ее девочка Соня.

После увертюры на сцену выходит примадонна, и зал взрывается аплодисментами, которые стихают после первых звуков арии. Контровой луч прожектора высвечивает певицу. Черное платье облегает статную фигуру, фиолетовый пояс подчеркивает талию. Это красавица, красавица, с восторгом понимает Софья и случайно плачет, слушает и слушает этот красивый, змеей заползающий в душу, переворачивающий знакомый голос.

* * *

Через несколько дней Ангелина Витальевна сделала Соне подарок – французские духи, настоящие, таких не было почти ни у кого из учителей, не говоря уже об одноклассницах, потаскивающих у матерей польские «Быть может».

Ангелина Витальевна объяснила ей, что наносить духи нужно в такие места, где хорошо прощупывается пульс, – на шею, запястье.

– А где у меня можно обнаружить пульс еще? – игриво спрашивала Соня у Сергея. Они встречались теперь ежедневно в его квартире на первом этаже, и даже на доисторической кровати с никелированными шарами. Кровать не смущала Соню совершенно, как не смущало ее и все остальное.

Возвратившись из школы, они аккуратно снимали форменные одежды и укладывали их слоями: Сонино платье, Сергеев пиджак, Сонин фартук, Сергеевы брюки, и это им казалось необыкновенно веселым и возбуждающим.

Затем они прыгали на эту самую доисторическую кровать и «узнавали друг друга ближе», как остроумная Соня определила род их занятия. Она перестала закрывать глаза и рассматривала Сергея и себя с нежностью и любовью.

Сергей любовался своей Соней, как любимой картиной, заранее одобряя каждый ее поступок. Она же распускала волосы, красила губы в ярко-алый цвет и притворялась распутницей. Почему всем девочкам так хочется изображать распутниц?

Помимо всего прочего, Соня всерьез надумала заниматься журналистикой. Были поданы документы в университет, успешно сданы экзамены – выпускные и вступительные. Сергей стал курсантом военного училища. Его мать не могла нарадоваться на сына, тот не пил, не курил, зарабатывал и относился к ней очень хорошо, часто она говорила своей сменщице, бабке Зинаиде: у других-то, профессоров, пацаны – шпанашпаной, а мой-то, посмотри!..

В августе Соня вместе с мамой отправилась отдохнуть на юг, в Крым. Поездка планировалась давно. Прощание с Сергеем было очень нежным, он целовал Сонины тонкие пальцы и долго не мог оторваться.

В холле южного пансионата внимание Сони привлек представительный мужчина в дымчатых очках и дорогих редких джинсах, очень похожий на известного телеведущего Влада Листьева, какой-то лже-Листьев, подумала Соня. Лже-Листьев не отводил от нее тяжелого пристального взгляда, ожидая, пока приветливая служительница в цветастом сарафане не оформит его документы. Взгляд Соне скорее понравился. Определенно понравился. Она повела плечами и тряхнула гривкой волос. Мужчина усмехнулся и сказал что-то стоящему рядом мальчишке в клетчатых шортах. Тот сорвался с места, выбежал на улицу, лишний раз прокрутившись в блистающем стеклом и металлом турникете дверей. Вернулся буквально через пару минут, держа в руках тяжелый южный букет роз – такие падают к ногам со стуком. Лже-Листьев букетик к Сониным ногам не бросил, но подошел и вручил, внимательно разглядывая ее розовеющее от смущения нежное лицо.

– Я сидел у окна в переполненном зале, где-то пели смычки о любви, я послал тебе черную розу в бокале золотого, как небо, аи[4], – красиво продекламировал он и добавил в прозе: – А шампанского мы еще с тобой выпьем, обещаю...

Резко развернулся на каблуках и отошел. Соня зачарованно наблюдала за тем, как он широко шагает и красиво закуривает необычную коричневую сигарету.

– Это знаменитый журналист, – сказала ей приветливая служительница в цветастом сарафане, – он постоянно у нас отдыхает. Говорит, что работает за границей, то Европа, то Америка, и его усталое сердце просит спокойного отдыха на родине...

Соня преисполнилась уважением. Европа и Америка казались ей одинаково удаленными и недостижимыми. Уронила лицо в букет. Втянула сладкий запах. «Наверное, – подумала она, – у всех журналистов модно быть похожими на Листьева...»

Приветливая служительница чуть наклонилась и добавила подробностей:

– У него бывшая жена с дикими амбициями, нынешняя любовница очень богатая, но замужем, а вообще – он ужасный бабник, конечно...

Море поразило Соню. Никогда до этого она не видела его и не могла даже представить себе такого грандиозного великолепия. Жадно вдыхая древний соленый воздух, она не отводила глаз от береговой кромки, от маленьких волн, нежно целующих ее босые ноги.

Вечерами она подолгу сидела на пустынном пляже, без топчана, без полотенца, и выглаженные водой серые камни мягко отдавали ей тепло, полученное за день. Солнце неизменно ныряло в море, становилось темно, воздух ощутимо дрожал от пения невидимых цикад и прочих южных насекомых с цветными крыльями.

Ангелина Витальевна удалялась в номер, она уставала за длинный жаркий день, а на разобранном диване ее ожидал любимый Кортасар.

В один из таких вечеров к Соне подошел лже-Листьев, в руках его была бутылка шампанского и два бокала на тонких извитых ножках. Соня удивленно поздоровалась, неожиданно смутившись своего почти обнаженного тела – четыре цветных треугольника, смешные бантики, разгоряченное тело, живая плоть. Он сел рядом. Откупорил бутылку. Поднял плоский камень и подбросил несколько раз вверх.

Взволнованная и возбужденная, Соня выпила залпом фужер вкусного новосоветского шампанского и потом сразу – еще один. «Ну и что такого, – подумала она несколько самоуверенно, – что про него болтают всякую ерунду, это от зависти...»

Лже-Листьев положил смуглую, поросшую темными волосками руку ей на тонкое колено. Помолчал значительно, потом хорошо поставленным голосом произнес красивое:

– Вечер нежный. Сумрак важный. Гул за гулом. Вал за валом. И в лицо нам ветер влажный бьет соленым покрывалом...

– Это стихи? – глупо спросила Соня.

– Мандельштам, – ответил мужчина, – стихи. Нравится? Бери еще. Маком бровки мечен путь опасный... Что же мне, как янычару, люб этот крошечный, летуче-красный, этот жалкий полумесяц губ?..[5]

– Ну и как нас зовут? – спросил он, погладил ее по теплой щеке и обвел кончиком пальца контур рта.

– Соня, – пробормотала Соня.

– Привет, Соня, – засмеялся лже-Листьев; его рука со щеки переместилась на нагретый девушкин затылок, пару минут поиграв с длинными локонами, красиво растрепанными. Он накрутил их на свое запястье, Соня взвизгнула от боли, тогда он неторопливо вытащил из кармана нечистый клетчатый носовой платок и с силой запихнул ей в рот. Кричать она более не могла, слезы боли полились из глаз, захлюпало в носу, стало трудно дышать. Соня очень испугалась, не дышать оказалось очень страшно, с силой закрыла глаза. Может быть, подумала она на границе реальности, мне повезет, и я сейчас умру.

Она уже лежала, распластанная, на камнях, лже-Листьев расстегнул ширинку курортных белых штанов и грубо вломился между ее бедер. Соня не умерла.

Немного придя в себя, она вытащила мерзкий платок изо рта, склонилась, и ее вырвало, чуть позже – еще раз. На дрожащих ногах подошла к морю, зачерпнула нагретой соленой воды, умыла лицо, прополоскала рот, снявши поруганный купальник, смыла кровь с загорелых ног.

Лучше бы мне все-таки умереть, подумала еще раз отстраненно и деловито, зашла в воду, поплыла. На каком-то расстоянии, таком значительном, что огни города казались далекими планетами, неизвестно существующими ли на самом деле, она перестала грести и легла на спину.

Мягкая южная ночь была добра к ней, вечное мудрое море поддерживало нежно. Соня заплакала, прощаясь с собой прежней, обрывая все нити, не оставляя никому никакой надежды.

* * *

Примадонна была божественна; казалось, она поет о несбывшейся судьбе каждой женщины в этом зале. Софья, много лет назад запретившая себе возвращаться в прошлое и за любимым человеком, и за кумиром детства, рыдает навзрыд, и непонятно, сможет ли она успокоиться хоть когда-нибудь.

Закрывает лицо руками. Овальные камни браслета приятно холодят пылающую кожу.

* * *

На берегу, не найдя на привычном месте дочь, взволнованно металась Ангелина Витальевна. Увидев маму, Соня из воды бросилась к ней. До утра они просидели обнявшись, будто бы боялись потерять друг друга.

Давясь слезами, Соня рассказала о том, что произошло.

Ангелина Витальевна успокаивала, умиротворяла ее, заварила крепкого чаю, поила с ложечки. Поглаживая опущенную темноволосую дочкину голову, поведала о своем первом свидании, крайне неудачном. Как и многие, восемнадцатилетняя девчонка мечтала, что это будет красиво и романтично, как в индийском кино. Познакомилась с взрослым парнем, он уговорил ее поехать за город и мельком лишил девственности – в комнате, где ночевали его друзья, несколько человек. «Индийское кино» продолжалось не более пяти минут, кроме боли, она ничего не ощутила. Такое начало надолго отбило желание заниматься любовью. И только с Сониным отцом она почувствовала себя женщиной.

Соня перестала всхлипывать, Ангелина Витальевна, обняв дочь правой рукой, сняла с левой массивный браслет, желтые камни сверкнули в свете настольной лампы.

– Это подарок твоего отца, – негромко произнесла она, – на счастье тебе, я верю, а ты?

– И я верю, – ответила Соня, осторожно прикасаясь к топазам.

Сережу она не видела после возвращения с юга ни разу. Любимую певицу не слушала тоже. Было больно и невозможно, как самому себе отгрызть пальцы.

Много времени отдавала учебе, стремилась стать лучшей, оказавшись настоящей перфекционисткой. Любую свою статью отрабатывала до блеска, любую работу делала безупречно. Ее тексты, то бесконечно чувственные, то аскетически строгие, публиковали с удовольствием известные издания. Когда все получалось, она ощущала себя примадонной – настоящей королевой, властительницей дум и хозяйкой сердец. Отвергала любые предложения со стороны мужчин даже познакомиться, даже поговорить, даже в кафе, даже классически встретиться под часами.

Стала отличной журналисткой, работала в лучших изданиях и вот уже более пяти лет возглавляет свой собственный журнал.

А что происходило в Сонином сердце?

Нет, она не была счастлива, вернее, ее преследовало какое-то чувство обделенности, которое сменялось внутренним ощущением предчувствия счастья. Ощущение, пришедшее к ней невозможно рано.

* * *

– Возьмите, пожалуйста, – негромко говорят слева, и ей на колени мягко ложатся бумажные платочки, чуть пахнет лавандой из распечатанной упаковки.

– Не надо, право, – смогла выговорить Софья, – спасибо...

– Как вы тонко чувствуете музыку, – уважительно говорит темно-серый костюм, – а это же очень умеренный вариант. Представляю, что с вами было бы на концерте Николая Баскова в Кремле. Говорят, он недавно там пел президенту... – Мужчина улыбается, желая рассмешить понравившуюся ему девушку.

Это смешно, и Софья смеется.

Наклонившись, сморкается в бумажный платочек, стараясь делать это максимально тихо.

– У меня, наверное, ужасный вид, щеки в потеках туши и маленькие красные опухшие глаза? – спрашивает у костюма, нарушая разом все свои многолетние правила.

– Здесь темновато, чтобы разобраться с нюансами, – вдумчиво отвечает ей костюм, – но я предлагаю после концерта сходить куда-нибудь что-нибудь съесть, и вот там, при свете ламп, я бы проинформировал вас более детально.

Софья смеется опять, второй раз за день вспоминая, сколько же лет назад ей было так смешно.

– Да вы просто огонь, а не девушка, – замечает темно-серый костюм.

На сцене Образцова выходит на бис, и еще раз. Поклонники кидают к ее ногам роскошные букеты, падающие на сцену с различимым стуком.

«Вот это настоящая Примадонна, – думает Софья, не отводя глаз от певицы, которой она восхищалась много лет, – она находит в себе самой яркую радость и непреодолимую силу, будто бы черпая их из баночки с гримом, чтобы каждый день выходить на сцену и щедро делиться с восторженными зрителями. Вот что значит – быть настоящей женщиной, это – осознавать, что свобода и счастье – ты сама».

Софья крутит на руке браслет, желтые топазы царапают нежное запястье – ничего страшного.

– А что вы говорили насчет поесть? – уточняет Софья.

– Так вы не против? – радуется темно-серый.

– В «Стейк-хаус» хочу, – говорит девочка в блестящем платье, задумчиво почесывая нос мизинцем. – Надеюсь, здесь нет вегетарианцев?

– Нет, – честно отвечает ей Софья.

– Не знаю, – честно отвечает ему Софья, – могу я немного подумать?

Откидывается на удобную спинку кресла. Торопиться некуда. Все необходимое у нее есть. Свобода и счастье внутри.

«Теряя веру, ты никогда не увидишь чуда, не переживешь его. Открой свой мир, и тогда в него обязательно постучатся...»

– Послушайте, никаких елок! Я не грузовое такси, в конце концов, – возмущаюсь я и защищаю подступы к своему такси от высокого мужчины в распахнутой дубленой куртке и ярком полосатом шарфе. Он атакует, одновременно разговаривая по мобильному телефону, зажатому между плечом и ухом. Говорит сложное:

– Почему я должен тебя учить? Выдержанная «зрелая» говядина имеет более выраженный вкус. Такое мясо вывешивают, не обертывая, в специальные помещения со строго контролируемой температурой и влажностью, чтобы естественные ферменты, содержащиеся в мясе, изменили структуру тканей. Этот способ становится все менее популярным, так как выдержанные туши значительно теряют на «выходе», и оно, разумеется, дороже! Но мне нужна именно такая говядина, и лучше всего французская Limousine, четырехнедельной «выдержки»...

Позднее утро, в виде исключения и для поощрения даже светит солнце, неяркое и вполне уже зимнее. Небо не то что бы голубое, но и не безнадежно серое, как вчера, позавчера, три дня назад. Разглядывая себя пять минут назад в зеркале заднего вида, замечаю непонятного происхождения серые полосы на лбу и наглый розовый прыщ. Иногда избыточное освещение не приносит ничего, кроме разочарования.

В одной руке у пассажира небольшая, но необыкновенно пушистая елка, уже укрепленная в крестовине из самой же себя, но пиленой и струганой. С ней соседствует роскошный букет чайных роз, не уступающий фактически по размерам елке. В другой руке – туго набитый пакет из супермаркета, рельефно выделяется ананас, пухлый диск дорогостоящего сыра, бутылки вина и какие-то еще вполне экзотические плоды. Не говядина четырехнедельной выдержки. «Интересно, какое блюдо приготавливают из нее? Аделаида Семеновна знала бы наверняка».

– Классическое филе в перце, – вдруг отвечает мне владелец елки, – filet de bœuf au poivre. А кто такая Аделаида Семеновна?

Наверное, последняя фраза была произнесена мною вслух. Неловко получилось. «Но никаких елок, никаких елок», – повторяю я уже менее агрессивно. Как-то же он собирался размещать ее в автомобиле?

– Очень просто, – обстоятельно отвечает высокий мужчина, – мы ее укладываем в салоне по диагонали, все великолепно уместится, уверяю вас. У меня совершенный глазомер. Я сажусь впереди, и преспокойно едем.

– А иголки? Иголки на сиденье? Мне еще двенадцать часов работать. Могут отыскаться пассажиры, не одобряющие прокатиться в колючках.

– Заплачу за чистку салона, – мужчина опускает букет на сиденье, елку прислоняет к дверце, плотнее оборачивается шарфом – северный ветер и холодно сегодня, – разумеется, заплачу. Ну что, в путь? Я очень тороплюсь. Она никогда не ждет, Госпожа Джулия.

Останавливаю машину в вылизанном дворе бывшего доходного дома на Мойке; мужчина стремительно выпрыгивает, почти на ходу, в три огромных прыжка догоняет идущую впереди темноволосую стройную девушку. Его елка, его пакеты с вином и сырами остаются в салоне, удивленно смотрю. Девушка неторопливо оборачивается: гладкая прическа, большие глаза, как в японских манга. Губы подведены темной помадой, крепко сжаты. Произносит несколько слов. Мужчина падает на колени, лихорадочно целует высокий темно-вишневый сапог. Девушка молча наблюдает за этим пару минут, потом слегка пихает его округлым носком в лицо, разворачивается, продолжает движение. Заходит в центральный подъезд. Мягко закрывается хорошая дорогая дверь. Мужчина возвращается за своими вещами. Осматривает букет с пристрастием. Не забывает расплатиться, добавляя солидную сумму сверху.

– Простите, – рискую я спросить все-таки, – это и была госпожа Джулия?

– Это и есть, – поправляет он меня очень серьезно, – это и есть – Госпожа Джулия.

ГОСПОЖА ДЖУЛИЯ

Пронзительный звонок разрушает тишину спальни. На ощупь, не открывая глаз, темноволосая девушка в тяжелом, слегка растрепанном со сна каре, нашаривает прохладную телефонную трубку. Окончательно из приятного сна ее выдергивает мужской взволнованный голос:

– Неужели ты до сих пор спишь? Ты должна была сегодня утром позвонить. В девять утра! Ты обещала мне! Я не отхожу от аппарата, жду звонка!

– А сколько сейчас времени? – На часы смотреть ей лень, пожалуй.

– Полдень!

Она откладывает телефон, неторопливо закуривает – первая за день сигарета.

Синей струйкой выдыхает дым в трубку. Абонент отзывается немедленно и просительно:

– Можно я все-таки приду? Мы же договаривались... Пожалуйста... Пожалуйста...

Девушка тянет паузу. Сооружает из дыма колечки разного диаметра. Отвечает наконец:

– Ну хорошо, хорошо, давай только через час-полтора, не раньше.

Она уверена, что он прибежит через час. Ее первый на сегодня клиент, известный российский политик. Девушка устраивается на широкой кровати. Смотрит в окно. Снег падает несуразно крупными хлопьями, похожими на клочки изорванной белой бумаги. Она улыбается. Ровно год назад тоже падал снег, только его было еще больше. Тогда глупая девочка Юля в мокрых насквозь осенних сапогах бежала куда-то не разбирая дороги.

* * *

Юля. Год назад

Она поймала языком летящую снежинку и загадала желание.

Двери отеля отворил знакомый портье:

– Добрый вечер!

– Добрый, – невесело улыбнулась Юля.

Как всегда, она выглядела безупречно, только юбка немного коротка и помада – слишком яркая, алая с блеском. В лобби-баре «Прибалтийской» уже ждал постоянный клиент, серьезный бизнесмен шестидесяти лет, с таким же серьезным брюшком и вторым подбородком. Родом из Новосибирска, но каждый раз, бывая в Петербурге, обращался только к услугам Юлии. (Одна ее знакомая любила повторять, что все мужчины – ужасные консерваторы.)

Многое произошло за эту зиму, полную снега и боли. Отец ушел к другой женщине, много моложе. Мама очень переживала и, казалось, состарилась за неделю. Перестала разговаривать, улыбаться и есть. А вскоре Маша – Юлина младшая сестра – заболела. Ангина не отступала больше месяца. Сдала кровь на анализ. Результат перепроверили трижды, и трижды он был страшным. Лейкемия. Рак крови.

Отец, в постсвадебной эйфории, сразу отдалился и только мягко говорил по телефону спокойным голосом безразличное: «Все будет о’кей!» Какое омерзительное слово «о’кей»! В нем совершенно отсутствует эмоциональная окраска. Натуральный ответ робота.

Маме пришлось уйти с работы. Ее эмоциональное состояние не соответствовало позитивному настрою салона красоты, где она являлась администратором. Как можно держать человека в штате, если его адресная программа не соответствует вечному о’кей?

Лечащий врач сестры утверждал, что идеально было бы отправить Машу в Германию: хорошая клиника, благополучная статистика, большая вероятность наступления ремиссии... Были бы только деньги.

Денег не было. Юля училась в университете (филфак – факультет невест, английское отделение) и подрабатывала переводами (английский-немецкий-французский).

Первым ее клиентом оказался французский банкир, которому было необходимо перевести ряд договоров. Ему сразу понравилась русская девушка, красивая и свежая. Не имея времени на смешные длительные ухаживания, он прямым текстом сказал, что после «всего» подарит ей что-нибудь хорошее.

«Мне нужны деньги», – ответила Юля. Банкир понимающе кивнул.

«Всем нужны деньги», – согласился он.

* * *

Темноволосая девушка босиком направляется в душ. Ванная комната отделана со вкусом подобранной итальянской мозаикой. Цвета пламени. Девушка любит, чтобы обжигало. И воду она делает погорячее. Вокруг становится влажно и жарко. Она растирается полотенцем, в зеркало не смотрит – знает, что неотразима, и еще до захода солнца три человека на коленях будут уверять ее в этом.

Три человека на коленях – это одна тысяча пятьсот долларов.

Девушка закуривает. Варит себе кофе, уже неделю она пользуется новой кофе-машиной – кофе получается с густой палевой пенкой. Предпочитает эспрессо, покрепче, разумеется – без сахара. Один из клиентов, араб, состоятельный саудовец, утверждает, что кофе не совместим с сахаром. Девушка ему верит: араб варит превосходный кофе, лучший, что она пробовала.

Слегка вздыхает, обрушивая пепел на блюдечко мейсенского фарфора, – пепельницы, это так пошло. Приходящая домработница все отмоет в совершенстве. Волховчанка Ирина, незамужняя мать с двумя мальчиками-близнецами, получает слишком хорошую зарплату, чтобы возмущаться нештатным использованием посуды...

Звонок в дверь. Плотно занавесив лоб густой иссиня-черной челкой, идет открывать. На пороге ее первый клиент сегодняшнего дня, известный российский политик. Гладкое лицо, ровная полоска усов. Прямой пробор в седеющих волосах. В руках большой букет белых лилий. Тяжелый сладкий запах пластается над ним, проникает в квартиру, быстро отвоевывает воздушное пространство у табачного дыма.

– Здравствуй, любовь моя! – волнуется. Голос его слегка дрожит.

Она молча протягивает руки, в правой все еще дымится тонкая сигарета, принимает букет. Согласно предварительным договоренностям, в него вложены деньги. Несколько стодолларовых купюр. Пять. Нет, сегодня семь. Принимает как должное. Давит блестящий окурок в блюдце. Аккуратно складывает деньги в маленький ящик комода.

* * *

Юля. Год назад

– Машка, Машенька!.. Визу оформлю за пару дней – и в Германию... В клинике уже ждут, у тебя и переводчик персональный будет, раз уж ты, ленивица, плохо учила немецкий! Ничего, вот поправишься – буду тебя лично обучать! Иностранным языкам!

– Юля, ну о чем ты говоришь, я никогда, никогда не поправлюсь...

– Я точно знаю, ты выздоровеешь, и мы будем, как раньше, в бассейн вместе ходить... А еще... Еще поедем на море. Только ты, мама и я. Куда ты хочешь?

– Юлька, ты совсем с ума сошла. Клиника... Море какое-то еще... Ну откуда у нас столько денег?

– Деньги... деньги – это просто бумажки. Разные цветные бумажки. Не думай о них. Достаточно того, что о них думаю я.

Дверь комнаты со скрипом открылась. Мама снова появилась с заплаканными глазами.

– Мамочка, сколько можно плакать? У нас все будет хорошо! Слышишь?

Снег опять повалил с новой силой...

* * *

Закрыв комод, девушка идет в комнату. Ставит диск Мусоргского. «Песни и пляски смерти», в исполнении Архиповой. Это – обязательный фон. Начинается «Колыбельная». Нежные звуки привычно очаровывают девушку, на несколько лучших минут она замирает перед окном.

Открывает шкаф, вынимает коробки с обувью, одновременно выдвигает ящички с перчатками и бельем.

Выбирает свой сегодняшний наряд. Это дело ответственное. Потому что ее образ – именно то, что так высоко оплачивается. Ошибки допускать нельзя.

Темноволосая решает, что сегодня это будет непременно корсет. Корсетов у нее более десятка. Почти все пошиты на заказ. По ее идеальным меркам. И никакого черного латекса. Никаких дешевок из вульгарных секс-шопов. Вот эти два – серебристо-серый и полупрозрачный оттенков фуксии – лучшие в последней коллекции Александра Маккуина. Немного не то. Российскому политику требуется нечто более прямолинейное. Нечто более «весомое, грубое, зримое».

Ее требовательный взгляд останавливается на отменном образчике из нежной кожи питона. Изящно и в то же время убедительно. Корсет окрашен в темно-красные тона. Девушка любит, чтобы обжигало. Надевает его, ловко справляясь с тугой шнуровкой, смотрит на себя в старинной работы овальное зеркало. Отпадают последние сомнения – это именно то, что нужно сегодня.

Натягивает светлые чулки, очень тонкие, кружево резинки, сзади ровный шов. Ничего лишнего.

Вдевает ноги в роскошные сапоги – глубокого черного цвета, сияющие ботфорты до середины бедра. Зеркало соглашается, что девушка великолепна, оно салютует ее же победной улыбкой.

Последний штрих – красные недлинные перчатки. Работы сегодня предстоит много, в таких будет удобнее.

Девушка поворачивается к небольшому открытому шкафчику. Антикварная вещица, подарок одного итальянского киноактера, он рассказывал, что шкаф принадлежал когда-то семейству Гонзаго[6]. Скорее всего, итальяшка врал, но ей нравится так думать. Рассматривает внимательно содержимое.

Ей остается только подобрать подходящий девайс. Она прекрасно знает, чего ждет мужчина в соседней комнате. Он ждет порки. Она большой специалист в вопросах флагелляции[7], и инструментарий ею подобран соответствующий: плети, кнуты, розги, ремни, стеки. Хватает в руки нагайку – ременную плеть, подарок саудовского клиента. На самом деле он принц, в Саудовской Аравии все принцы, кто хоть что-то собой представляет. Итак, нагайка.

Жесткая рукоять удобно ложится в руку, оформленную тончайшей перчаточной кожей. Хлыст длиной около метра, плотного плетения, круглый, ровный по всей длине. Особенности крепления хлыста к рукояти создают нестандартный баланс и волшебную аэродинамику, которая делает нагайку одним из самых коварных вариантов плети.

Она готова. Присаживается на круглый бархатный табурет, снова закуривает. Слушает музыку. С удовольствием затягивается, еще пять минут, и она выходит на сцену.

* * *

Юля. Год назад

– Отойдите! Пустите меня немедленно! Я ее сестра! Я должна быть с ней! Возьмите денег! Возьмите! У меня много! – Юля колотила руками в стекло больничной перегородки, на которой красными буквами значилось страшное «РЕАНИМАЦИЯ». У ее ног стоял небольшой бумажный пакет с веревочными ручками, на пакете переливалась перламутром надпись «С Новым годом» и улыбался Дед Мороз, новый год недавно начался.

Через пару минут из дверей отделения вышел усталый высокий доктор, снял очки в роговой старомодной оправе, потер руками глаза.

– Девушка, – сказал негромко, – давайте все-таки я попрошу сделать вам успокоительный укол. Вы ведь приходили уже сюда, час назад. И два часа назад. Я очень, очень сожалею, но ваша сестра умерла. В шесть часов пятнадцать минут.

– Не болтайте! Не болтайте ерунды! – Юля сильно толкнула доктора в грудь, неподалеку от беджа с простым русским именем и фамилией. – Вам денег надо, так возьмите! Вот! Берите!

Юля схватила бумажный пакет с Дедом Морозом, подняла его над головой, разноцветным бумажным снегом вниз полетели грязно-зеленые долларовые купюры, желтые евро, рыжеватые российские пятитысячные.

* * *

– Госпожа Джулия, – хнычет коленопреклоненный клиент номер один сегодняшнего дня, известный российский политик, – я был таким плохим мальчиком, накажите меня...

– Госпожа Джулия сама знает, когда и что ей надлежит делать! – Ее голос низок, чуть хрипловат. Нагайка опускается на обнаженную пухлую спину. И еще раз.

Маша умерла. Юля тоже. Зато Госпожа Джулия жива и весьма здорова. У нее много сил. Она без устали поднимает и опускает плеть, внимательно отслеживая ее путь.

«Каждый человек способен на поступок ради любви, и не всегда его нужно оценивать».

Оказывается, какое-то время я дремлю, раннее и по-ночному темное декабрьское утро тому способствует. Вздрогнув, просыпаюсь. Вместе с шумами и хрипами в динамике раздается Танечкин голос; Танечка интересуется, есть ли кто-нибудь в районе Озерков, ответное молчание, и отзываюсь я – не совсем рядом, но могу быть минут через двадцать. Танечка просит поторопиться, есть вызов на десять часов, надо подъехать к главному входу больницы святого Георгия, не со стороны приемного покоя, потому что там «скорые помощи» трутся своими полосатыми боками, разгружая легкоуязвимый груз.

Женщина в короткой куртке с пушистым воротником бросается к машине, молниеносно забирается вперед, и я чувствую, вернее слышу, как стучат ее зубы.

– Холодно?

Не дожидаясь ответа, включаю подогрев сиденья. Женщина благодарно пытается улыбнуться, сжимает и разжимает пальцы в кожаных перчатках редкого оттенка – темно-зеленого.

Называет адрес в Купчино – это другой конец города.

– Навещали кого-то? – спрашиваю я, не могу удержаться, потому что больницы – мой больной вопрос, наверное, это каламбур? Аделаида Семеновна сказала бы наверняка. Она хорошо в этом разбиралась. Структуральный лингвист-любитель.

– Нет, – отвечает женщина, ее глаза тоже редкого темно-зеленого цвета, – тут раньше работал мой муж, и я приезжала забрать его личные вещи. Блокноты, много книг... У них в восемь утра смена, так что никому не помешала...

– Он доктор? – Голос мой немного вздрагивает, надеюсь, это не слишком заметно.

– Да, – она слегка склоняет голову, – терапевт...

Я перевожу дух, потому что терапевты пока не входят в сферу моих интересов.

Согревшись, женщина снимает вязаную шапку, ее темные волосы падают на меховой воротник, она поправляет прическу рукой, морщится и говорит весело:

– Надо бы постричься, просто необходимо, но времени нету, просто двух часов не могу в городе выкроить... А на новом месте пока еще не разобралась с парикмахерскими услугами, и что характерно – тоже из-за нехватки времени. Недавно дошла до того, что закручивалась на бигуди. Нелегкое занятие оказалось...

– Зато очень симпатично, – искренне говорю я, – мне нравится.

– Знаете, перед Новым годом я непременно подстригусь. У меня намечается совершенно необыкновенный праздник, например, елку мы решили украсить непосредственно во дворе, причем настоящими свечами. Подсчитали с мужем, что пятнадцать – идеальное число, и красиво, и пожаробезопасно. И еще я сама выпеку ржаного хлеба, я прочитала рецепт столетней давности, этот хлеб выпекается за три дня до подачи. Увязывается в тряпицу, хранится в холодильнике. А ночью я буду тонко-тонко его нарезать и подавать гостям вместе с селедкой...

– Вы так вкусно рассказываете, – восхищаюсь я, – что просто ужасно хочется есть!

– Если хочется, то обязательно надо поесть, – серьезно отвечает женщина, – это я вам как биолог говорю.

НИНА. НАСТОЯЩИЙ БИОЛОГ

Нина постоянно мерзла – зимой и летом, в любых ста одежках, хоть с застежками, хоть без застежек. Нининому мужу, Алеше, напротив, было всегда жарко, он презирал зимнюю обувь, шерстяные кашне, головные уборы и гулял щеголем, не нарушая аккуратной прически с ровным пробором. Неудивительно, что одним слякотным ноябрем Алеша нагулял себе пневмонию, простую, абсолютно без всякой атипии, но Нина – заботливая жена – немедленно положила его в больницу, в изрядно оплачиваемый бокс.

В боксе, кроме Алеши, не было более пациентов, и он роскошествовал в окружении ноутбука и переносного телевизора. Кроме всего прочего, Алеша очень серьезно подходил к формированию меню для себя, как серьезно больного человека. Своей жене он выдавал вечером текущего дня список необходимых блюд на следующие больничные сутки. Нина соответствовала.

Два раза приносила ему разной еды, обязательно свежеприготовленной. Предварительно пробежавшись по рынку и закупив свежего розового мяса, темно-красной печени, крупной нарядной кураги и сладких гранатов, повышающих гемоглобин. Таким образом, утром она варила золотистый бульон из настоящих рыночных куриц, протирала нежную телячью печень и выжимала из рыжих морковок полезный сок. А вечером кормила всем этим великолепием мужа, сервируя фарфоровые семейные тарелочки на льняной салфетке в неброских узорах.

Но Алеша все-таки был не очень доволен. Он бы предпочел, чтобы Нина просто оставляла продукты питания и немедленно выходила из его отдельного бокса.

Более он ценил время в больнице без навязчивой опеки жены, а в обществе медицинской сестры Оксаны. Медицинская сестра Оксана виртуозно ставила ему внутримышечные инъекции, а также отслеживала протокольное проведение инфуззионной терапии, регулируя плавно колесико капельницы.

Нина несколько раз встречала медицинскую сестру Оксану в больничных щедро хлорированных коридорах и весело улыбалась ей вслед – уж очень она напоминала классический образ американских медсестер – общей статью, пухлыми красными губами и южным горячим «ххгге», взамен прохладного среднерусского. Халат Оксана носила предельно короткий, туфли на каблуках невозможно высоких, причем – алого цвета. Нине все это казалось забавным. И только.

Но все-таки она оказалась немного взволнована, когда, заглянув в Алешин изрядно оплачиваемый бокс, застала их с Оксаной слившимися в страстнейшем из поцелуев – чуть прикрытых трубчатой тенью капельницы.

Руки Оксаны были глубоко под одеялом больного, белый халат кокетливо расстегнут, нижнее белье в большом беспорядке. Муж громко и учащенно дышал пораженными пневмонией легкими, свободная от капельницы сильная рука ритмично сжимала Оксанину пышную грудь. Оксанина пышная грудь была прекрасна – молочной белизны.

Нина деликатно покашляла; она была хорошо воспитана, она просто сказала:

– Холодно тут очень, – и прошла прикрыть распахнутое настежь окно.

– Ничего страшного, – пропела в ответ медицинская сестра Оксана, слегка запахнув халат и изящно поправляя форменный чепец, – на холоде нормализуются всяческие процессы в организме.

Нина случайно по образованию была биолог и могла бы многое рассказать Оксане про всяческие процессы в организме, но почему-то не захотела. Поставила на крашеную тумбочку из древесностружечной плиты пластиковые контейнеры с пищей, две упаковки активного йогурта и минеральную французскую воду в стеклянных пупырчатых пузырьках.

И вышла вон. Муж напряженно молчал, Оксана красиво качала гладкой голой ногой в алой остроносой туфле.

У Нины немного закружилась голова, она прекрасно знала об особенностях поведения самцов в популяциях, о стремлении их к интересной новизне, сопровождающейся выдающимся бюстом, но попробуй объяснить это надпочечникам, заботливо впрыскивающим в ее кровь адреналин.

На время Нина прислонилась к серо-желтой отделенческой стене, ее небольшая черная сумочка несложного фасона скользнула по плечу на истертый линолеум с легким стуком.

Постояла пару минут, более предметно вспомнила о генотипе альфа-самцов, пожалела о своей несдержанности и шагнула в палату обратно. Нина была полна добрых намерений: ну подумаешь, кто-то кого-то зачем-то поцеловал по ошибке, находясь под побочным действием лекарственных средств, о чем ужасно жалеет. Дверь за Ниной не успела закрыться, как она разглядела, что ошибки никакой не было и никто ни о чем не жалеет. Медицинская сестра Оксана сидела верхом на Алеше, нижнее белье в сиреневых цветочках победными флагами болталось на капельнице.

Муж воскликнул что-то среднее между традиционным набором нецензурных ругательств, медицинская сестра ухмыльнулась остатками красной помады в уголках большого рта и не двинулась с места.

Нина выскочила обратно как ужаленная. Она была раздавлена. На ее глазах, в ее присутствии ломалась ее жизнь. Разрыв проходил через Нину. Где-то в районе горла и чуть ниже. Было больно.

– Что это с вами? – сказал кто-то рядом. – Так дрожите. Вроде бы у вашего больного все в порядке уже?

Нина молчала. Она не могла ничего ответить. Но это было совсем неудобно по отношению к кому-то рядом, заботливо справляющемуся о ее самочувствии.

– Все в порядке, – ответила Нина, как только смогла, – в большом порядке. Просто мне холодно. Холодно. Я всегда мерзну. – И добавила: – Простите, – она была вежлива.

– Чаю, может? – сказал кто-то рядом. – Согреетесь.

«Кто-то рядом» был Иван Петрович, лечащий врач Алеши. Алеши, который еще совсем недавно был близким и родным человек, всего лишь пятнадцать минут назад ей хотелось заботиться об этом человеке и жить для него. Ради него!!! Какие-то пятнадцать минут, полностью перевернувшие жизнь.

Иван Петрович никогда не обращал внимания на родственников своих пациентов, не вглядывался в их лица, не отыскивал фамильного сходства, ему было некогда. Помимо работы в отделении он принимал по четным числам во вторую смену в частной клинике и читал лекции в медицинском университете. Студенты его любили, блестящие лекции записывали скопом – вместе с шутками, всегда уместными, и отступлениями вроде бы не по делу. Но все-таки слова «с вашим больным все в порядке» – были немного неискренними, потому что Иван Петрович совершенно не помнил, какого именно больного можно причислить к очень бледной женщине с прокушенной губой и руками, отчего-то сомкнутыми на тонкой шее. Но надо же было что-то сказать, чтобы она порозовела, разорвала кольцо рук, вернула себе дыхание и улыбнулась. Иван Петрович был прекрасный врач, он считал, что возвращать людям дыхание – его главная задача. Не дождавшись ответа, он повторил мягко:

– Так как насчет чаю? Имеется колотый сахар. Коллеге презентовали настоящую сахарную голову, килограммов на пять, всю из себя сувенирную, была обвязана лентами с надписью: «Торговый дом купца первой гильдии Елпидифора Зимина». Мы ее потихоньку осваиваем. Приглашаю и вас.

Раньше Нина считала лечащего врача лысым и сильно пожилым, правда, внимательно слушала его полезные рассказы о перекрестной устойчивости пневмококков к антибиотикам. А сейчас увидела, что он не старый. Просто очень усталый. И не лысый. А нарядно выбритый. А еще она поразилась глубине его серых, очень внимательных глаз.

Чаю Нина не хотела. Сахар старалась не употреблять вообще. Но все-таки немного выпила из щербатой фарфоровой кружки с надписью вязью: «Совет – не деньги, отчего не дать» – и с удовольствием сгрызла белоснежный сладкий кубик. Иван Петрович очень смутился надписи на чашке и подробно рассказал, что это подарок одного студента, очень способного, интересующегося; этот студент сейчас подтверждает свой диплом в Израиле и уже отслужил в тамошней армии, но вот только с чувством юмора у него не очень. Нина даже улыбнулась, правда, немного кривовато.

Иван Петрович мог рассказывать не только о пневмонии.

Правда, он все время убегал, увлекаемый пациентами, но Нина нисколько не обижалась, она согрелась, наконец. И успокоилась. И ниже горла перестало болеть как-то само по себе, естественно. Не надо думать, что, увлекаемая жаждой мести, Нина кинулась в объятия лечащего доктора, и они принялись неистово любить друг друга на списанном больничном белье с принтами «Минздрав», вовсе нет. Она допила чай, поблагодарила доктора за буквально возвращение к жизни, он сильно смутился и что-то такое пробормотал: «дело привычное», – это было смешно, и Нина рассмеялась.

Направляясь домой, она спокойно прошла мимо палаты Алеши, даже не заглянув к нему, даже не забрав по обыкновению вместительные судочки для завтрашнего обеда.

Никакого обеда завтра для Алеши Нина не приготовила. Иван Петрович сказал, что больничный диетический стол много полезнее для выздоравливающих.

Для себя Нина отчетливо поняла, что ее жизнь изменилась. Просто раз – и все. А самое главное – изменилось ее отношение к себе. С доктором они стали хорошими друзьями, и приятно, даже уютно, общались около года, чуть больше. Ходили в театры, филармонию и на выставки. Гуляли по улицам. Много разговаривали. В один из дней февраля Нина сообщила, что сегодня окончательно оформила развод с Алешей. Иван Петрович задохнулся на миг и крепко сжал ее руку в перчатке.

И тогда они стали любить друг друга на списанном больничном белье с синими принтами «Минздрав», любить страстно, даже восторженно. И это оказалось так же здорово, как и дружить, но немного иначе и даже лучше, душевней.

Через три месяца Иван Петрович вступит в должность врача общей практики в далеком селе на севере губернии, получит в пользование полкоттеджа для личного заселения и десять соток земли – под огород. На второй коттеджной половине проживает акушер-гинеколог Тамарочка, недавняя выпускница медицинского университета, восторженная девочка, большая любительница восточной кухни и душевных разговоров. Восхитившись Нининой оригинальной прической, она безжалостно острижет длинные темные волосы, и они будут фотографироваться вместе, отчего-то похожие.

Вообще, Нина будет счастлива, наконец примется за давно задуманную научную работу, неожиданно для себя полюбит размеренную полудеревенскую жизнь.

Автономная система отопления позволяет поддерживать ровное тепло круглый год, только огородом Нина немного пренебрегает, засадив земельные сотки штамбовыми сортами роз – настоящий биолог.

«Важно не то, что из нас сделали, а то, что мы еще сами способны из себя сделать...»

Юлечка смотрит на меня сочувственно и протягивает чистый лист. Я устраиваюсь за столом, как-то неловко, боком придвинутому к диспетчерскому; напротив оказывается спящий монитор, в нем кружатся геометрические фигуры. Неприятно большой квадрат почти сталкивается с аккуратным треугольником, кажется, такие называются равнобедренными. Слева высокое окно, старинный переплет, в окне кусок серого неба и дом напротив. Это Танечкино место, Танечка отдыхает сегодня, поехала с дочерью кататься на лошадях в Ропшу, об этом уже несколько дней судачат все водители на линии – просто надо разговаривать о чем-то позитивном и объединяющем.

– Все в порядке? – интересуется Юлечка, добрая душа.

Спохватываюсь, что уже довольно долго сижу, таращась в мерцающий кругами и прямоугольниками монитор, и повторяю: «Ропша», «Ропша», – хоть думаю совсем не об этом.

Чистый лист мне понадобился, чтобы написать прошение о материальной помощи или кредите для покупки необходимых сыну медикаментов. Так что подумать есть о чем.

Стукает дверь, и стремительно входит крупноватая женщина средних лет – яркая куртка, рыжий лисий мех на объемном капюшоне, голова непокрыта, и на ней тают снежинки. На днях выпал первый снег, а мне было даже недосуг заметить, пах ли он арбузом, как всегда.

Женщина громко объявляет, что она – та самая клиентка, звонившая насчет забытого в салоне мобильного телефона; Юлечка просит ее подождать несколько минут – обеденное время, человек, занимающийся этим вопросом, как раз отошел.

Женщина со вздохом просто падает на стул для посетителей, говорит громко:

– Я все понимаю, но нельзя ли побыстрее, я и так без телефона за сутки просто извелась...

Я перевожу на нее вопросительно взгляд.

– Да-да, – кивает она быстро головой, – для меня теперь каждая минута разлуки с телефоном равносильна личной драме! И вот надо же было такому приключиться! Как человеку становится необходим телефон, человек его немедленно теряет!

Женщина молчит и барабанит пальцами по пухлому колену. Внезапно поворачивается ко мне всем корпусом и спрашивает совсем неожиданное:

– Доводилось ли вам испытывать удивительное чувство, когда несколько случайных слов полностью переворачивали ваши представления о чем-то очень важном?

Я молчу. Как ни удивительно, но у меня есть ответ на этот вопрос, причем утвердительный. Судя по торжественному и горделивому виду женщины, обрамленной рыжей лисицей, она тоже испытала это удивительное чувство. Мне показалось, совсем недавно.

СОВСЕМ НЕДАВНО

Официантка Лада была похожа на куклу Барби в оригинальном исполнении и хорошо знала это. Волосы ее были светлые, как луна, глаза – голубые, как море, грудь – высокая, как небо, ноги – длинные, как полноценный рабочий день. Еще Лада умела наивно улыбаться и красиво взмахивать ресницами, что ставило ее много выше Барби, глаза которой не закрывались в принципе.

Охотно пообщавшись с крепким мужчиной в дорогом темном костюме – он упросил ее заказать себе кофе за его счет, выбрала большой латте и классический чизкейк, ничего лишнего, шоколадная глазурь и творожный крем, – Лада выдула розовый пузырь из жвачки и переместилась к соседнему столику.

За ним сидела, как и каждое утро, полноватая женщина со скучным узлом волос неопределенного цвета – темно-русого? Светло-пепельного? Ладе было безразлично.

Женщина пила эспрессо, пренебрегая сахаром. «А толку-то, – презрительно усмехалась Лада, – все одно толстушка». Еще она постоянно что-то записывала в объемный блокнот из дорогих, Лада разбиралась в статусных вещах, а глянцевые нелинованные листы даже на вид выглядели статусно.

«Стихи пишет, – иногда думала Лада, – о любви мечтает». Но чаще Лада ни о чем не думала, а уж о странных посетителях кофейни тем более.

Полноватая женщина называлась Вероникой, блокнот она купила в Амстердаме, действительно дорогой, любила хорошие канцелярские принадлежности, но стихов в нем не писала. Вероника опустила глаза. Сделала еще глоток горького кофе. Крепкий, обжигающий.

Это превратилось в необходимый ритуал, перед тем как она открывала дверь рабочего кабинета. Ей было необходимо с утра задать четкий план новому дню, осмыслить прошедший день. И мечтала Вероника не о любви. Она допила кофе, звякнула чашечкой о белое блюдце и записала в блокноте.

Сладкий Бог, белоснежный сахарный идол в шапке из взбитых сливок, украшенной бутонами кремовых роз. Постамент твой сложен из ванильного пломбира с изюмом, уста твои заполнены горячим питьем из бобов какао, дыхание твое благоухает корицей и немного вишней. Время твое – время сливочной помадки, рассыпающейся маслянисто халвы и клубничной карамели, твои деньги – марципановые монетки, считать – не пересчитать. Твое шоколадное полое сердце плотно упаковано в золоченую фольгу и изящно перевязано алой и кудрявой лентой.

Твоя блаженная Вселенная имеет центр – он везде, он нигде. Никуда не выйдешь из хрустящей глазурованной оболочки, никогда не избавишься от засахаренного отштампованного сознания.

Не благоухая ванилью, ты выпадаешь из жизни. И никому нет до этого дела в кондитерском мире. Мужчины смотрят сквозь тебя или мимо, выхватывая жадным взглядом юных леденцовых красавиц, припадают к их гладким ногам, целуют в зефирные щеки, ласкают клюквенные соски, строят пряничные замки на сахарном песке.

Вероника подняла голову от записной книжки, привлеченная нежным разговором за соседним столиком. Краснолицый коротконогий мужчина лет пятидесяти, с характерным «пивным» брюшком и остатками седоватых волос на голове интимно склонился над девушкой двадцати лет в ярко-красной блузке, туго натянутой на массивном бюсте.

– Что будешь кушать, дорогая? – бархатно проворковал мужчина, краснея еще пуще; такая опасная краснота наводит на мысли об апоплексическом ударе, тонометре и инфузионной терапии.

– Капучино, корзиночку с клубникой и творожный эклер, – промурлыкала девушка и быстро-быстро облизала языком капризно надутые губы в перламутровом помадном сиянии. Вероника вздохнула, взяла ручку снова.

Написала: эти с...

Ей было сорок, она ни разу не была замужем и не имела детей.

Двадцать лет назад казалось, что интеллект и неординарность могут сделать женщину обворожительной, интересной и в конечном итоге – любимой.

Вероника, отставив внешнюю непрочную оболочку, работала над внутренним содержанием. Ничего сладкого. Музыкальная школа. Симфонические утренники. Театральные постановки. Публичная библиотека, читальный зал. Лекции общества «Знание». Шахматный клуб. Уроки французского. Вероника усердно трудилась, начиная с юного возраста, в надежде встретить единственного и неповторимого.

Где-то на полпути вспомнила про неохваченное вниманием домоводство. Спохватилась. Курсы кройки и шитья. Европейской кухни. И русской, и соседствующих народов. Немного экзотики: китайская, японская. Но ничего сладкого.

– Еще кофе, женщина? – небрежно поинтересовалась у Вероники официантка, бедж на пышной груди сообщал, что ее зовут Лада.

– Нет, спасибо, – Вероника оторвалась от своих записей и поизучала немного девушку, – спасибо, Лада.

Лада равнодушно пожала плечами и забрала грязную чашку себе на поднос. Нераспечатанные пакетики с сахаром весьма уместны. Удивительно, до чего опытная официантка может сократить свои расходы на разную бакалею и кондитерские изделия! У Лады в хрустальной конфетнице резным ведерком – горы неиспользованного клиентами, аккуратно упакованного сахара.

Два года назад Вероника рассталась со своим предпоследним на сегодняшний день мужчиной. Он – крупный государственный чиновник, – разумеется, был женат, разумеется, воспитывал взрослеющих детей, старших школьников, предпочитал, чтобы его называли по фамилии – Бучин. Они познакомились на каком-то официальном мероприятии, и Вероника записала несколькими часами позже в свой блокнот того времени:

«Бучин... Удивительно, но, описывая его, мне так и хочется использовать частицу „не“: он не молодой, не старый, не высокий, не низкий, не злой, не жадный, не красавец, не уродлив... Превосходно разбирается в винах, гурман и ценитель хорошей еды, полчаса рассказывал о непревзойденном вкусе настоящего тирамису и съел несколько пирожных, получая несказанное удовольствие».

Сладкий Бог красоты! Твои верховные жрецы прекрасны: молодые мужчины с глазами цвета горького шоколада, матовой корочкой загара и широкими медовыми улыбками. Их губы имеют вкус яичного ликера, их кожа пахнет несочетаемо – молоко и виски, – но притягательно, так притягательно.

Они не хотят любви, а только служить тебе, только восходить к твоему пряничному храму тропами, мощенными жареным арахисом, минуя темные озера из патоки и вафельные невысокие горы.

Расстались они с Бучиным очень просто, очень буднично – жена устраивает мне сцены, спокойно сказал он и перестал звонить, приезжать и появляться. Вероника даже ездила в его крупную государственную организацию, поджидала его за углом, у газетного киоска.

Он появился, должно быть, со своей законной чиновницей под руку, она сердито выговаривала по поводу неоформленного страхового полиса, он вяло оправдывался, на Веронику не взглянул. Почти не взглянул.

Вероника еще долго пребывала бы в размышлениях, если бы не раздался телефонный звонок. Голос руководителя вернул ее к реальности:

– Вероника, добрый день!

Только тут она поняла, что уже почти двенадцать, и виновато захлопнула записную книжку.

– У меня к тебе просьба. Я что-то ужасно себя чувствую, температура тридцать девять, горло, голова... А сегодня день рождения у Алексея Петровича, директора крупного завода и моего большого друга. Мне необходимо его поздравить, ну, сама понимаешь... Сделай доброе дело, возьми эту миссию на себя. Деньги на расходы тебе выдадут в бухгалтерии. В пределах десяти тысяч. Только быстрее, пожалуйста, а то он к двум уже уезжает куда-то... Этот Алексей Петрович – он очень, очень важная персона... Не подведи, голубушка.

– Без проблем, – ответила Вероника и широко улыбнулась, довольная оказанным доверием.

Лада через какое-то время принесла счет, Вероника поспешно расплатилась и почти выбежала из кафе; времени оставалось мало.

Ну что же, необходимо приобрести излюбленный мужской набор: дорогой коньяк и сдержанный букет: неброские ирисы, декоративный папоротник, темная глянцевая зелень.

Был редкий день. Уже давно в Питере не видели настоящей зимы. Вчерашний снегопад заботливо замел все улицы, как бы стараясь впрок, и передвигаться приходилось с трудом. Но главное – сегодня светило солнце. Яркое, желтое и дерзкое. Словно оно прекрасно понимало свое очевидное великолепие.

Вероника шагала по Невскому и радовалась солнцу, подставляя свои румяные щеки под его поцелуи. Навстречу шли сдержанные питерцы, и никто не скакал на белом коне. Вероника вздохнула и рассмеялась.

В конце концов, можно прекрасно прожить и одной, живет же она, и ничего, или вот ребенка взять в детском доме. А что? Это тоже очень хорошо и правильно.

Миновав трудный в преодолении сугроб, она зашла в дорогую лавку – купить подарочную бутылку «Хеннесси», приятно тяжелую. Неподалеку отыскался классический строгий букет цветов в темно-синих сдержанных тонах.

Завод действительно оказался серьезным и ошеломил бедняжку Веронику своими размерами. Заглядевшись на ровные ряды цехов, Вероника неосторожно зацепила колготки, когда выбиралась из автомобиля. Возвращаться в город за новыми не было ни времени, ни возможности. «Сколько раз я себе говорила, что настоящая женщина должна иметь при себе вторую пару», – расстроенно произнесла она вслух и чуть не заплакала от обиды. Дыра на бедре была довольно большая и уже предательски пустила вниз быстрые нежные стрелки.

Сладкий Бог красоты! Кому не знакомо твое причастие, твоя кровь вкуса вишневого бренди, твоя плоть – венецианская сдоба; на губах остается мельчайшая пудра, она тонко жжет нежные десны, стеклянной пылью раздирает розовое горло, давно скучающее по ромашке и шалфею.

Вероника криво улыбнулась, разорванные колготки отчего-то напомнили, что она не занималась сексом уже более четырех месяцев, после того как окончательно рассталась с юным и эгоистичным красавцем Владимиром, великолепным образчиком самца обыкновенного.

Владимир предпочитал, чтобы она называла его Лодей, и они расстались так же стремительно, как и сошлись. Критически оценивая ситуацию, Вероника записала в блокнот: «Секс без отношений механически скучен, как работа на конвейере. И все».

Вероника горестно вздохнула и все-таки вышла из машины. Если отказаться снять пальто, имитирововав озноб? Да, пожалуй, так она и поступит. Рядом проехал смешной электромобиль, крашенный в ярко-оранжевый цвет; водитель, пожилой рабочий в комбинезоне и вязаной шапке с помпоном, прокричал ей приветливо:

– Ай заблудилась? Может, подвезу куда?

Вероника рассмеялась от удовольствия и, придерживая полы одежд, забралась на транспортное средство:

– Мне к вашему директору надо! – Она постучала в спину пожилого рабочего согнутым пальцем, он обернулся и серьезно кивнул.

До нужного корпуса они добрались за пять минут, и Вероника никогда бы не отыскала его одна, среди многих заводских построек. Дорожки были расчищены, будто бы снег и не шел весь вчерашний день и еще немного ночью.

– А ты хотела бы жить вечно? – пристально глядя ей в глаза, спросил пожилой рабочий, припарковав электромобиль около нарядно оформленного гранитом и мрамором главного подъезда.

Вероника растерянно округлила глаза и отрицательно помотала головой. Неожиданный вопрос.

– И я вот нет, – пожилой рабочий сдал назад и вскоре петлял уже вдалеке, среди газонов, занесенных снегом.

Вероника некоторое время постояла в каком-то недоумении; занятные же здесь люди работают, подумала она и шагнула к высокой двери из дерева красных тонов. Каблук ее синего сапога из тонкой замши застрял в трещине меж серыми бетонными плитами, которыми была вымощена небольшая площадка перед административным зданием.

– Да что же это такое! – выкрикнула в никуда Вероника и дернула ногу, желая высвободить из асфальтового плена.

Жалобно хрустнув, каблук сломался, Вероника покачнулась и упала, не сумев удержать равновесие – все-таки она до обидного мало уделяла внимания именно спорту на пути становления себя как личности.

Сахарный Бог! Каких только молитв не возносят к тебе прихожане твоих храмов из шоколадных плиток, моля тебя об одном и том же, об одном и том же: даровать вечную сладкую жизнь.

Вероника не умела молиться, она в отчаянии рассматривала осколки разбитой нарядной бутылки дорогого «Хеннесси» и блестящие коньячные лужицы на снегу. Что-то нужно было делать, но что? Может быть, позвонить кому-то, но кому? Попросить помощи, но какой?

«Пожалуй, мне остается только отползти в сугроб, и плакать», – мельком, как о постороннем человеке, подумала Вероника и беспомощно закрыла глаза.

С характерным шорохом неподалеку притормозил автомобиль, через несколько секунд и чьих-то тяжелых шагов раздался вполне закономерный вопрос:

– Что-то случилось? Вы в порядке?

Вероника с тягостным тревожным чувством отчего-то уже поняла, что низкий голос принадлежит директору завода, очень важной персоне, подарок для которого она только что расплескала на промерзшие бетонные плиты.

Иногда хочется как-то отстраниться от событий, происходящих с тобой. Посмотреть со стороны, с достаточно большого расстояния. Вероника, заливаясь жарким румянцем стыда, представила, что она стоит у блестящего черной эмалью начальственного автомобиля.

Высокий, очень высокий седовласый мужчина, он в черном пальто, ярком шелковом кашне, гладковыбритый подбородок решительно выдвинут вперед. Мужчина склонился над нелепо сидящей в снегу женщиной с плотно сомкнутыми веками.

Щеки ее красны, холодны, головной убор, когда-то заботливо пристроенный на голове, сбился, и кудрявые волосы неаккуратно обрамляют несчастное лицо.

Женщина приоткрывает один глаз, мужчина резким движением приподнимает ее и пытается установить на ноги, но она обмякает в его руках и пытается скользнуть вниз, вниз. Мужчина не позволяет ей этого, из черного автомобиля поспешно выбирается водитель и подхватывает женщину с другой стороны.

Двое мужчин заводят ее в роскошно отделанный вестибюль, седовласый жестом останавливает охранника в синеватом камуфляже.

Женщина пытается высвободиться из крепких рук, но ее безмолвно транспортируют по длинному коридору.

Вероника, еще со времени учебы в университете, по-особому относится к длинным коридорам; они вводят ее в особое, медитативное состояние, что-то есть волнующее в монотонном мелькании стен, резких поворотах и еще этих дверях.

Женщина в испачканном пальто некрасиво прихрамывает, правая ладонь порезана острым темным стеклом и кровоточит, женщина по-детски слизывает кровь.

Водитель ловко распахивает солидную дубовую дверь, странная компания минует взволнованно вскочившую секретаршу – лучезарную блондинку в очках на округлом лице, и входит в большую комнату с тремя квадратными окнами, огромным письменным столом и кожаным диваном, светло-светло-кофейным.

На этот роскошнейший диван и усаживают женщину в синих замшевых сапогах, и она с явным усилием произносит какие-то небольшие слова извинения:

– Простите, пожалуйста, так неудобно получилось, – бормочет Вероника, быстро вытирая глаза, не хватало еще устроить истерику.

– Розочка, будь добра, нам чайку и антистрессовую вазочку, будь добра, – отдал распоряжение седовласый мужчина, и через минуту лучезарная блондинка вкатила с приятным хрустальным дребезжанием столик на колесиках и установила его перед потерянной Вероникой. На столике находился чайник красной глины, прикрытый полосатым полотенцем, две белые кружки, серебряная невысокая вазочка, полная шоколадных конфет. Также догадливая и расторопная секретарша протянула Веронике пачку влажных салфеток и стакан воды, приятно пахнущей каким-то лекарством, знакомо, но не узнаваемо.

– Пион уклоняющийся, – прошептала Розочка в малиновое от смущения ухо Вероники, – больше ничего успокаивающего не нашла... – И добавила громко, обращаясь к седовласому: – Алексей Петрович, Мартынов полчаса уже дожидается, приехали из мэрии и префектуры, а еще надо срочно утвердить сметы по второй очереди гардеробной, главный инженер просто скачет уже в нетерпении, что сказать?

– Я занят, минут через двадцать, Розочка, зайди, благодарю...

Секретарша понимающе улыбнулась и прикрыла дверь.

Вероника с благодарностью опустошила стакан и принялась оттирать салфеткой грязные ладони, мечтая провалиться сквозь землю.

– Всем известно, – негромко проговорил седовласый мужчина, сняв пальто и оставшись в костюме-тройке красивого серого оттенка, – насколько спокойнее становится человек, отведавший шоколада... Эндорфины, ничего не поделаешь... Угощайтесь, пожалуйста, я бы присоединился к вам, но боюсь, не успею. Некоторым образом, я сегодня именинник и обязан принимать поздравления.

Вероника несмело подняла глаза и проговорила:

– А я знаю... Я же и шла вас поздравлять, от Николая Дмитриевича... и всей нашей организации...

– А, так вы и есть Колин секретарь? – обрадовался седовласый. – Угощайтесь конфетой!

– Спасибо... И я везла вам коньяк. Но он разбился! Разбился!

Вновь вспомнив об абсурдности и безнадежности ситуации, Вероника разрыдалась по-настоящему, некрасиво всхлипывая и сморкаясь в салфетку.

Алексей Петрович что-то говорил ей, увещевал, успокаивал, она же могла только выплакивать отдельные слова, все пытаясь, пытаясь объяснить, как же так получилось.

– Кофейня... Я там каждый день... То есть утро... Блондинка, капучино... Сладкое не люблю... И звонит... Начальник мой... Говорит, поздравить... Прошу счет... Официантка еще такая... Вся шоколадная... И я... А потом... Одинокая, какая я одинокая... Вот так сломала бы ногу, какую-нибудь шейку бедра, и валялась бы, и никто... И никогда... И мне стыдно, так стыдно!

Алексей Петрович не вслушивался в смысл произносимых Вероникой слов, он просто разглядывал ее, удивляясь праздничной необычности обыденной, в общем-то, ситуации: сломался каблук, порвались колготки, разбилась бутылка... Женщина, такая живая... Плачет на его диване... Как давно он не был в центре таких милых, настоящих событий!

Вспомнил жену. Уже очень давно они жили в соседних комнатах.

Взрослый сын. Женился недавно. О чем сообщил родителям постфактум: ну, вам же все равно нет до этого никакого дела?

Жена сына – билетер в кинотеатре, лимитчица, как сказали бы раньше, неразвитая неумная девочка, серые беспородные волосы и грубые неухоженные руки. Свекра со свекровью называет «папа» «мама», жена морщится, а ему, в сущности, наплевать...

Заглядывала секретарша Розочка, но седовласый Алексей Петрович решительно отсылал ее обратно; звонили телефоны, издавал приветственные звуки большой белый ноутбук, раскрытый на столе.

Проходило время. Алексей Петрович думал. Вероника плакала. Тихое декабрьское солнце красиво освещало ровно оштукатуренную стену и величественные книжные шкафы около.

Наконец, Вероника перестала всхлипывать и обнаружила, что начальственный Алексей Петрович сидит рядом, обнимая ее за вздрагивающие плечи, и молчит, просто смотрит.

Глаза у него оказались светло-зеленые и грустные. Красивые глаза.

– Я заказал вам такси, – заговорил он, – уверен, что дома вы почувствуете себя много лучше. Машина подъехала, Розочка вас проводит. Возьмите конфетку. На дорожку?

И он протянул Веронике большую конфету в блестящем, сияющем красным фантике. «Я не ем конфеты», – не сказала Вероника, а протянула руку и приняла подарок. Поблагодарила. Встала. Розочка вошла и подала ей руку.

– А вдруг? – неожиданно и вроде бы некстати произнес Алексей Петрович вместо «до свидания».

Официантка Лада, похожая на куклу Барби в оригинальном исполнении, была утром следующего дня очень, очень расстроена. Из-за интриг начальника по персоналу ей опять пришлось выйти в первую смену, а Лада была за всеобщую справедливость и предпочитала честное чередование. Сегодня ты, а завтра я. И потом, просыпаться в шесть утра было непросто.

Она привычно сгрузила на стол своей постоянной посетительнице традиционный кофе, обычный эспрессо, и удивленно услышала:

– Будьте любезны, мне еще пирожное «буше».

Посетительница ни разу не была замечена за поеданием пирожных, и Лада уставилась на нее в замешательстве. Помимо непонятной тяги к сладкому, женщина радикально изменила прическу, оказывается – вместо скучного узла из неярких волос на голове ее красовалась новая, очень короткая стрижка, пряди разных тонов красного небрежно топорщились в модном и смелом беспорядке. Крупные серьги старинного серебра массивными кольцами чуть оттягивали ее аккуратные уши.

– Пирожное? – переспросила Лада, – жадно отыскивая и другие обновления во внешности своей постоянной клиентки. Да, накрасила ресницы, оформила брови, теперь идеальные дуги стремительно взлетают к бледным вискам... Вместо дамских высококаблучных сапог на женщине были зимние «мартенсы», вместо длиннополого пальто – развеселая куртка с ярким мехом лисы на капюшоне...

– Да, пирожное, пожалуйста, – повторила женщина, расхохоталась неожиданно и добавила непонятно: – Вот, решила попробовать. Испытать. Силу сладкого...

Из объемной черной сумки она достала одинокую шоколадную конфету в блестящем красном фантике и поместила ее около чашечки с кофе.

«Сумасшедших-то полно», – подумала Лада, принимая заказ.

И она даже не была удивлена, когда, вернувшись с «буше» на большой красивой тарелке, обнаружила женщину в компании немолодого, полностью седого, но красивого и представительного мужчины. Он держал женщину за руку, восхищался ее новой прической и говорил, что испугался было, что она не любит конфет.

– Не любила, – отвечала женщина, широко улыбаясь. Помолчала немного. Добавила серьезно: – В любом случае, попробовать стоит. А вдруг?..

– Вот и я так подумал, – наклонил седую голову мужчина. – А вдруг?..

Сладкий Бог! Благодарю тебя за снисходительность к рабам твоим, неискушенным и новообращенным, отринувшим от себя яростную гордыню и вкусившим от щедрых даров – бисквитного пирожного, шоколадной конфеты или просто кубика рафинада, белоснежного, драгоценного.

«Красота женщины – это не про внешность.

Внутренний свет – вот что отличает настоящую женщину».

– Как вы относитесь к виртуальным романам? – вдруг спрашивает меня пассажирка в каком-то потешном детском пальтишке с вывязанными лошадками и чем-то таким, трогательным. Волосы ее залихватски завиты кудрями разной величины и необычного для волос цвета – почти розовые. И сама она – почти феечка из детского стишка: три очень милых феечки сидели на скамеечке...

Затрудняюсь с ответом, у меня нет даже опыта виртуального флирта, не говоря уже о чем-то более серьезном. Забавную пассажирку я забираю от известного салона красоты в центре, отсюда часто приходят вызовы, особенно вечерами. Сейчас вечер. Недавно выпавший снег во многом преображает город, включая светлеющие тротуары, стены домов, аккуратные поребрики, и даже молодая луна виднеется в ясном небе, завивается запятой.

Рассказывают, что в этом самом салоне красоты работает удивительный мастер, красавец и умница, грузин Сандро, тонко чувствующий все оттенки настроения своих клиенток. Говорят, он предлагает им кофе, изрядно сдобренный коньяком и виски. Говорят, дамы блаженно улыбаются и становятся на время довольными собой, отпивая обжигающий и чуть пьянящий напиток.

Наверное, что-то такое проделали и с моей пассажиркой – вот, завили и выкрасили в розовый цвет волосы например. Интересно, какими они были раньше? И я спрашиваю об этом.

Мы стоим в почти безнадежной пробке у площади Восстания, по тротуарам спешат люди, воротники подняты, капюшоны надвинуты, шарфы завязаны плотно и найдены перчатки. Пассажирка взмахивает руками, и видно, что ее пестрые варежки висят на резинке.

– У меня был скучнейший на свете каштановый оттенок, – быстро произносит она, – но это в прошлой жизни. Хотя говорить «моя прошлая жизнь» – жутко банально, я понимаю. Но на самом деле. У меня теперь все другое. И прическа. И одежда. И все, все!

– И виртуальный роман? – зачем-то спрашиваю я, улыбаюсь, мне приятна розовая феечка своим оптимизмом.

– Что? – переспрашивает она удивленно. – Нет, виртуальный роман – это не про меня...

Смеется:

– Виртуальные романы – это для статьи. Знаете такой сайт «Леди.мейл.ру»? – Пассажирка смотрит на меня светло-серыми глазами, очень прозрачными. Теплый взгляд. Глаза необыкновенные. Что-то снежное, исчезающее – талая вода, ледяные скульптуры под солнцем.

Я киваю на всякий случай. Наверное, культурные люди сегодня должны знать такой сайт, «Леди.мейл. ру». Может быть, когда у меня будет время, я тоже узнаю. Пока со временем очень туго, уже неделю сплю пять часов в день, а с понедельника придется еще на час меньше. Совсем не спать тоже нельзя, реакция пропадет, не смогу работать. Уже неделю сыну проводят химиотерапию, дорогостоящие противорвотные средства в пакет бесплатных медикаментов не входят – как, собственно, не входит туда и ничего, кроме жидкого обеда и одноразовых систем. Сын все равно почти ничего не ест. Пьет соки. Научили в палате смешивать свекольный и морковный, отстаивать какое-то время, а еще делать отвар из ячменя – для хорошего лейкоцитоза. Аделаида Семеновна очень была настойчива относительно детского питания. Ничего вчерашнего, ничего консервированного, сосиски и колбасу сын попробовал буквально полгода назад. «Странный из вкусов», – задумчиво произнес.

– Так вот, я там веду направление «Моя жизнь в мониторе», – объясняет розовая феечка, – а это самые популярные, в сущности, у читателей темы... В том числе и про виртуальные романы...

У нее приятный, чуть глуховатый голос, и всегда здорово, когда человек так увлечен своим делом. Я получаю удовольствие, и пробка нисколько не раздражает.

– Да! – восклицает феечка. – Да, например, на прошлой неделе брала интервью у собственного бывшего мужа! Он системный администратор и знает массу потрясающих историй о компьютерной тупости пользователей...

– Бывшего мужа? – цепляюсь я к слову. – Вы продолжаете нормально общаться после развода?

– Да, – улыбается феечка весело, – конечно! Новая жизнь ведь, простите очередную банальность, – новая жизнь! Совсем другая жизнь.

ДРУГАЯ ЖИЗНЬ

Эрика лихо затормозила свой маленький синий автомобильчик; сидящий на пассажирском сиденье муж поморщился, отстегнул ремень и пробормотал что-то неодобрительное себе под нос. В ярко-красной сумочке с пестрым платком, повязанным вокруг ручки, пиликнул телефон, сообщая о поступлении смс. Эрика нетерпеливо протянула руку, нашарила трубку и с досадой прочитала: «Эрика, задерживаешь на неделю тексты для методических указаний, срочно привези».

Она сердито удалила неуместное сообщение от секретаря университетской кафедры и распахнула дверь автомобиля. Солнце, заливающее ярким светом знакомую улицу, летняя густая зелень, высокое небо, плотные белоснежные облака – казалось, кто-то выложил взбитые сливки на туго натянутый голубой холст.

– Поднимись к ним, пожалуйста, – попросила она мужа, оглянувшись через плечо, – я бы предпочла не карабкаться по их кошмарной лестнице...

Васильевы жили на пятом этаже дома дореволюционной постройки, не предполагающего лифта, но имеющего немыслимые потолки в четыре с лишним метра. Сегодня они все вместе собирались на воскресный продолжительный завтрак в симпатичном ресторане за городом, но, вопреки договоренности, никто в назначенный час у подъезда не стоял.

– Поднимусь, – пожал плечами муж, – разумеется, поднимусь, но уверяю тебя, это будет зря. Никуда они не поедут – у них то одно, то другое. То трубу прорвало, то хомяк сдох, то голова болит. То родственники из Мариуполя приехали.

– Ну перестань! – Эрика нахмурилась. – Какой еще Мариуполь! Инночка наверняка уже готова, мало ли что. Отвечает на срочный звонок. Или Васильев отвечает...

Муж обреченно закатил глаза, хлопнул дверцей, демонстрируя недовольство; Эрика внимательно посмотрела на него специальным взглядом, как будто со стороны. Со стороны муж смотрелся неплохо: плечи, руки, небольшая голова с аккуратной стрижечкой, ровнейший косой пробор, острый подбородок и узкая полоска пижонских усов, в целом он напоминал Лермонтова с широко растиражированных портретов в школьных хрестоматиях. Знакомы они были тысячу лет, и во времена учебы он считался самым популярным мальчиком на курсе, весельчак, острослов и душа компании. Много лет сердце Эрики было полно горячей благодарности за то, что он выбрал именно ее.

Муж скрылся в подъезде, она мгновенно вытащила телефон, сотый раз за утро проверяя, не поступило ли сообщение от возлюбленного и жестокого абонента, но нет, нет, она расстроенно ударила себя кулаком по бедру.

А ведь еще недавно трубка ежеминутно вздрагивала в ее руках, и она читала, например, хокку, розовея от удовольствия:

Полевой цветок

В лучах заката меня

Пленил на миг.

Или нетерпеливо набирала длинный код для получения ММС, торопясь увидеть, что же возлюбленный абонент прислал ей на этот раз – чайную розу, румяное яблоко или собственное улыбающееся лицо.

Эрике исполнилось тридцать три. Высокая, вся состоящая из плавных линий, перетекающих одна в другую: покатые плечи, темные впадины ключиц, тонкие руки, изящные колени. Длинные каштановые волосы она убирала в одну из множества известных ей причесок, губы складывала в чуть грустную улыбку, серыми, чуть узковатыми глазами смотрела нежно.

Всякий раз, когда ей приходилось разговаривать с мужчиной – неважно, с коллегой или случайным соседом за столиком в кафе, – она ловила себя на том, что пытается увидеть в его глазах, услышать в его голосе очевидное признание своей привлекательности. Обнаружив это, она испытывала острое мгновенное удовольствие и тут же снова ныряла в привычную пучину сомнений, ожидая новых доказательств мужской заинтересованности.

Эрика посмотрела на часы, муж отсутствовал слишком долго, наверняка он оказался прав, и Васильевы никуда не поедут. Васильев – и ладно бы, а вот с Инночкой Эрика очень хотела поговорить, за последнее время многое переменилось в ее жизни, и просто необходимо было все это рассказать подруге.

Эрика вышла из маленького синего автомобильчика, посмотрела на высокие окна квартиры друзей, расправила прямые плечи и прерывисто вздохнула. Вопреки ее опасениям темно-коричневая, в отпечатках ног и потеках какой-то белой краски, дверь подъезда отворилась, и к ней выбежала Инночка. Широкая улыбка, сарафан цвета солнца, открытые босоножки из тонких переплетенных ремешков. Расцеловала Эрику в обе щеки, сделала несчастное лицо и быстро-быстро заговорила, Инночка вообще всегда ужасно тараторила:

– Слушай, у меня в ноутбуке жесткий диск, боюсь, полетел. Васильев попросил твоего посмотреть, ну, профессиональным глазом, ты не против? Понимаю, конечно, что сильно нарушаю твои планы, но мы можем где-нибудь выпить кофе пока, на этом диске столько всего, начиная от фотоархива и заканчивая всеми моими статьями по рыбам...

Эрика поспешно успокоила подругу, втайне радуясь, что заполучила ее в полное свое распоряжение и сможет разговаривать, разговаривать и разговаривать. О своем Герое.

Снова осмотрела свой безмолвный телефон – ничего. А раньше возлюбленный жестокий абонент писал ей на английском, французском и даже итальянском.

Ох, как же ей нравился этот переход на разные языки, сокращение слов, собственный секретный язык, сложная система кодов, пароли и отзывы – понятные только для двух человек в мире. Для них.

В небольшом кафе на углу было приятно прохладно, играла негромкая музыка, хорошо пахло кофе и свежевыпеченной сдобой.

– Ты знаешь, Инка, я ведь влюбилась в него еще в восьмом классе. Тощая вертлявая девчонка, была уверена, что уродливее всех на свете. Сотворила себе кумира. Вручить свое сердце тому, с кем заведомо взаимности наверняка быть не может, казалось удачным решением. По крайней мере, тебя никто не отвергнет.

Инночка молча слушала, отпивая кофе небольшими глотками. На маленьком белом блюдце лежал нераспечатанный пакетик с сахаром, она не терпела сладкого и отодвинула его указательным пальцем с какой-то даже ненавистью.

– Отец на день рождения подарил мне невиданный по тем временам и страшно модный двухкассетный магнитофон, кассеты с его песнями. Я сразу полюбила этот голос. Он так обворожителен, он просто обескураживает, ты не находишь?

Инночка находила. Кивнула головой.

– Когда через месяц увидела его на концерте, вживую, почувствовала такой восторг, такое неимоверное желание выскочить на сцену, целовать сцену, каждую нечистую половицу, ползти за ним на коленях, выполнять любые приказания, только чтобы он был рядом, только чтобы на меня смотрел, просто смотрел... Просто смотрел.

– Многие девочки в детстве были немного фанатками, это ничего, это нормально, – осторожно заметила Инночка, делая знак бармену, чтобы принесли кофе еще.

– Нормально? Не знаю. Специально выучилась игре на гитаре, мы с моим товарищем, ну помнишь, Олежка Островский, мой одноклассник бывший, нет, мы просто друзья с ним и даже немножечко подруги, так бывает...

– Конечно, помню, он сейчас в Чикаго вроде бы живет? – уточнила Инна. – Ребенка родил в прошлом году?

– Да, мальчишку, хотел назвать Никита, но выяснилось, что в Америке это имя считается женским.

– С ума они там, в Америке, посходили, – с уверенностью заключила Инна.

– Да при чем тут Америка! – горячо воскликнула Эрика. – Так вот, Олежка Островский, мы с ним песни разучивали на пару... Ты помнишь, в те времена его тексты воспринимались как откровение, необыкновенная свобода и настоящий протест! В стране, где всегда был Первомай... Подростки любят бунтовать. Да и Первомай надоел.

– Я помню, – кивнула коротко остриженной головой Инночка, танцующие сережки в ее ушах задорно качнулись.

– И вот мои родители уехали на несколько недель в Италию. Это была их первая заграничная поездка, готовились чуть не полгода, волновались, собирали вещи по списку. Я осталась «на хозяйстве» и потратила сумму денег, оставленную мне на месяц, за три дня. Сейчас даже не вспомню, на что. На ерунду, конечно. Не могла придумать ничего лучшего, как только пойти на тогдашнюю арену всех времен и народов – подземный переход у метро «Невский проспект». Вышли я, гитара и Олежка, со стихами и песнями моего Героя. По сути, это был бунт, попытка переворота, маленькая локальная революция в одном отдельно взятом подземном переходе. Получилось у нас, кстати, неплохо...

– Не сомневаюсь, – рассмеялась Инна, – ты очень органична в роли Жанны д’Арк...

Официантка в крошечном жилете и коротких шортах поставила на их столик два кофе; светлые волосы на ее голове были заплетены в две косы, связанные между собой сложным узлом. Эрика отвлеклась и с интересом посмотрела на необычную прическу, короткостриженая Инна не обратила внимания и продолжала:

– Ну, прекрасно, прекрасно, я помню, и в студенческие годы ты как-то умудрялась готовиться к экзаменам под его голос.

Подруга никогда не разделяла музыкальных вкусов Эрики.

– Сколько прошло лет уже, не понимаю этого твоего внезапного волнения... Ну фанатела в детстве. Ну было. Прошло. И что?

Эрика молча смотрела в окно. Солнце внезапно скрылось, как это часто бывает в Питере, небо из ярко-голубого превратилось в серое, а летний мягкий дождь принялся нахально высаживать бесконечный десант капель на нагретый городской асфальт.

– Не прошло, – Эрика укоризненно перевела взгляд на Инну, – любовь, она всегда в настоящем времени...

Инна прикрыла глаза и шутовски вздохнула, Эрика отпила глоток кофе, перекрутила в руках салфетку:

– Помнишь, месяц назад я тебя приглашала на выставку молодой художницы?

– Помню-помню, я не смогла. Ничего не успеваю... Эта работа...

– Да. Ты не успевала, и я тоже было собралась не ходить, тем более что мне нужно было в тот вечер отчитать две дополнительные лекции в университете. Но по неясной причине я, неожиданно для себя самой, отменила лекции – пожалуй, первый раз за всю свою преподавательскую жизнь. Мистика какая-то, как будто кто-то сверху управлял мной...

Инна внимательно слушала, лишь при слове «мистика» скептически усмехнулась.

– Только вот про фэн-шуй не надо, – сказала она и извинительно прикрыла рот ладонью, – все-все, прости, я молчу... Разве что пирожных себе закажу. Ты не хочешь? Корзиночки с ягодами здесь отличные.

Но Эрика отрицательно покачала головой – она не хотела корзиночек с ягодами, она хотела разговаривать о Герое.

Инна невероятно долго выбирала из трех видов пирожных, девочка-официантка с косами терпеливо ожидала, Эрика продолжала взволнованный рассказ:

– Выехала я поздно, очень торопилась, практически бежала всю дорогу и, когда добралась до места, мечтала только о стакане воды. Схватила с подноса фужер, полный вина, отпивала из него большими глотками. В этот момент увидела, как в галерею входит он.

– Он? – с выражением переспросила Инна.

– Да. В темных очках, но я никогда бы не спутала его ни с кем другим. Знаешь, Инка, я просто уставилась на него, вот стояла и пялилась как баран на новые ворота, не думала ни о чем – ни о том, что неприлично, что кругом люди, что общественное мероприятие... Он заметил мой взгляд. Не мог не заметить. И направился ко мне, будто мы знакомы много лет и вот встретились случайно, на вернисаже. Как-то раз, – автоматически прибавила Эрика. – Я испугалась, очень испугалась, какое-то время даже боялась реально потерять сознание. Сердце колотилось где-то в горле. Дышать стало невозможно почти, и я хватала воздух открытым ртом, ссохшимися губами. В панике металась на месте, что-то бормотала вслух, пальцы переплела так плотно друг с другом, что не понимала уже, где моя левая рука, где правая.

Он остановился рядом, я закрыла глаза, готовая провалиться, провалиться сквозь землю – так ведь принято говорить, провалиться сквозь землю, да что толку в словах. Он чуть насмешливо, но с интересом произнес:

– Интересный способ любоваться картинами. С широко закрытыми глазами, я бы сказал.

Я что-то говорила, уже и не помню, он что-то отвечал, подавал мне бокалы с теплым шампанским, я предпочитаю теплое, ты знаешь. Разговаривали, о как мы разговаривали, перескакивали с одной темы на другую, сбивались, начинали сначала – на ощупь блуждали в лабиринте слов. Современное искусство, причуды художников, капризы погоды, таланты и поклонники, он был бесконечно ироничен, безжалостно подшучивал над собой.

– Выставку-то вы хоть посмотрели? – поинтересовалась Инна, вынимая из узкой пачки тонкую цветную сигарету.

– Да какая уж тут выставка, я была уверена, что целую вечность могу бродить от полотна к полотну, не замечая ни картин, ни посетителей, никого, видя лишь его четко очерченный профиль.

В галерее остались только мы. Когда я сообразила, что пришло время прощаться, у меня противно заныл живот и заледенели пальцы в ожидании его последних слов. Что он скажет? «Пока, было приятно побеседовать»? Но он сказал:

– Если вы не против, запишите мой телефон.

Поцеловал мою ладонь. И запястье. И сгиб локтя.

Не помню, как добралась до дома. То ли я ощущала себя парящей в небе птицей, то ли американской девочкой Элли, ступающей по дороге желтого кирпича в Изумрудный Город.

Инна затушила сигарету, подвинула на край стола испачканную пепельницу и спросила вдруг:

– А помнишь нашу преподавательницу по зарубежной литературе?

– Наталью Николаевну?

– Да. Лучшая она была все-таки. Как она рассказывала о французской литературе экзистенциализма, о дружбе Сартра и Симоны де Бовуар, посреди фразы замолчала, повернула голову к окну, а потом сказала: «Как же нам всем хочется любви. Чистой любви, как у Тристана и Изольды. Просто у одних хватает смелости на это, а другие становятся экзистенциалистами. А все остальное – подмена понятий».

Инна замолчала и закурила снова. Эрика погладила ее по руке, пальцы были холодны – холеные пальцы одинокой замужней женщины, у которой однажды не хватило смелости.

– Когда ближе к ночи телефон задрожал, приняв сообщение, я задрожала тоже, и трубка прыгала в моих руках, пальцы не попадали на кнопки, я знала, я сразу поняла, что это от него.

Ива на ветру.

Соловей в ветвях запел,

Как ее душа.

И внизу приписка: «Где мы будем пить кофе?»

Немного справившись с волнением, по крайней мере, чтобы набрать текст, я ответила: «Там, где он наиболее вкусный».

Утром я получила от него MMS. Никто никогда не присылал мне MMS, ты знаешь, и я буквально выпрыгнула из кровати, помчалась к телефону, поскакала, не помня вообще ни о чем, кроме. Это была роза, прекрасная белая роза, еще не совсем раскрывшаяся, и несколько слов: «Жду тебя в час в „Астории“».

Как я была счастлива в этот момент, даже нет, счастлива – это слишком одномерное какое-то понятие, узковатое. Представляешь себе бутылку шампанского, пробку от которого удерживают извитые стальные канатики? Вот и во мне так же вскипала и пузырилась великолепная радость, я каким-то странным образом получала удовольствие от всего хорошего, что есть и может быть в жизни: молодость, новый день, новые надежды, успех, волнение, восторг созидания, вкусная еда, живая музыка, хорошие запахи...

– А что ты надела в «Асторию»? – деловито спросила Инна, с интересом разглядывая подругу.

– Длинное зеленое платье.

– Французское? – серьезно уточнила Инна. – С лимонным кружевом?

– Да, – Эрика засмеялась, – все-таки забавно быть женщиной. Не представляю себе, чтобы один мужчина с болью рассказывал другому, что у него разбито сердце, изрезана в лоскуты душа, и слышал заботливый дружеский вопрос: «А ты тоже считаешь, что круглые вырезы не подходят полным мужчинам?»

– Ты обиделась? – расстроилась Инна, положила надкусанное пирожное на тарелку.

– Вовсе нет, – пожала плечами Эрика, – все знают, как важно платье. В своем французском зеленом платье я села в свой французский синий автомобиль и отправилась в «Асторию». Волосы я просто расчесала, они хлопали меня по голым плечам, я чувствовала, как горят от волнения щеки.

Затормозила у «Рив Гош» на Московском. Захотелось купить новые духи. Запах, который будет связан только с ним. Выбирала недолго – первый попавшийся под руку флакон духов буквально заворожил меня, и название им было: «Провокатор».

– «Мэтресс»? – Опять Инна затребовала уточнений. – Такой золотистый шарик?

– Нет, классический «Провокатор», нежно-розовый. Войдя в отель, я сразу заметила его, хоть он сидел за самым дальним столиком бара. Мы проболтали без остановки целый час, точно так же, как и во время первой встречи, не выбирая тем, словно были знакомы целую вечность и целую вечность не видели друг друга.

Он держал меня за руку, я поглаживала его сильную ладонь гитариста. Время замедлило свой ход, секунды медленно и тягуче, как патока, с глухим всплеском падали в колодец вечности.

– Да ты поэт! – восхитилась Инна.

– Нет. Вечером от него пришло сообщение:

Над вишней в цвету

Спряталась за облака

Скромница луна.

– Поэт – это он. Прошла неделя. И еще одна неделя. Вся жизнь разделилась на минуты, проведенные с ним, и остальное существование, весьма нереальное. Я читала лекции, приходила домой, готовила ужин, говорила о чем-то с мужем, но все это делала машинально. Я жила только ожиданием очередного сообщения от него. Как-то я направлялась к своему издателю.

Пискнул телефон.

«Жду тебя в своей студии. Сейчас. Приезжай».

– Чтобы взрослым людям изменить свою жизнь, требуются веские причины, – разумно прокомментировала Инна, промокнув губы салфеткой, – очень веские причины.

Эрика замолчала. Смотрела в окно, за окном закончился дождь – так же внезапно, как и начался. У нее не было нужных слов, чтобы продолжать свой рассказ, в голове образовалась странная пустота, в сердце тоже; казалось, она никогда не заполнится. Эрика вздохнула. У Инны зазвонил телефон, она коротко ответила и поспешно поднялась со стула.

– Прости, дорогая, дома требуется мое присутствие, думаю – ненадолго, какие-то вопросы по восстанавливаемым файлам, я быстренько!

Она чмокнула воздух, крутанулась на одной ножке, яркой птицей вылетела из кафе. Эрика вернулась в собственные воспоминания.

Дверь была полуоткрыта, дверь вела в студию. Его студию.

«Привет, – сказал он, мягко ступая навстречу, – подойди, будь добра, к окну. Хочу рассмотреть тебя как следует».

Белые джинсы, майка с застежкой-поло, светло-песочные мокасины ручной работы – ценил удобную обувь.

К окну Эрика не подошла, она подошла к Герою и прижалась всем телом, руки взметнулись и обвили его шею. Как же ей хотелось, чтобы это объятие длилось вечность, а еще лучше – две или три вечности.

Он поцеловал ее в шею. Сначала нежно, так прикасаются к крылу мотылька, чтобы не навредить пыльце. Эрика подняла пылающее лицо, ноги обморочно подогнулись, и тогда он отнес ее на диван вишневой кожи, небольшой.

Более всего Эрика хотела избавиться от одежды и принялась яростно расстегивать мелкие пуговицы в форме морских ракушек, выдирая их из еще более тугих петель; несколько ракушек со стуком упали на пол, никем не замеченные.

На диван был небрежно наброшен черно-белый клетчатый плед, во время всего он съехал на пол, вместе с ним съехала и Эрика, пребольно ударившись головой о кованую ножку низкого столика. Она не заметит этого, и позже, обнаружив солидных размеров шишку на голове, будет удивляться, недоумевая.

Когда Эрика обрела возможность более-менее адекватно оценивать реальность, Героя в студии не было; она лежала на деревянном полу из полированной корабельной сосны, в растерзанной одежде и полуснятом белье.

Внезапно стало холодно, откуда-то взялся сквозняк, у Эрики задрожали бледные пальцы. В страшной спешке она начала одеваться, пуговиц не хватало, кружевная отделка оторвалась, и ее прелестное зеленое платье выглядело одеянием безумицы.

Не обращая на это внимания, Эрика отыскала туфли, сумку и выскочила за дверь, которую открыла, казалось бы, всего пару минут назад.

Эрика была уверена, что не успеет она дойти до машины, как раздастся телефонный звонок и Герой удивленно-встревоженно осведомится о причине ее внезапного бегства. Эрика планировала быть сдержанной и грустной, очень грустной, вскользь заметить, что для него она – лишь одна из многих, поставщица новых впечатлений, новых эмоций и топливо для творчества.

Герой не позвонил. Эрика посидела в автомобиле еще, разглядывая ярко-розовое от волнения лицо в зеркало заднего вида. Телефон молчал. Эрика заплакала. Повернула ключ зажигания. Утирая слезы ладонью, отъехала прочь.

День прошел как во сне. Тяжелом, выматывающем сне, не приносящем отдыха, но разламывающем затылок. Больше всего Эрике хотелось бежать от окружающих ее людей, бессмысленных дел, пустых разговоров; надежно спрятаться там, где никто и никогда не сможет ее найти.

Вечером он прислал смс. Эрика не сразу решилась прочитать сообщение. Чуть ли не целый час она просидела, глядя на телефон. Ей понадобилось все ее мужество, чтобы взять, наконец, трубку в руки и нажать нужную клавишу.

«Сладкий день».

И все. Больше ни слова. Сладкий день. Что за выражение? Эрика содрогнулась. После этого сообщения он пропал. Исчез.

Она ходила на работу, встречалась с подругами, играла роль внимательной жены. Но что бы она ни делала, ей казалось, что это не она. Голем. Пустая оболочка.

Шло время. Как-то утром сев за руль, Эрика включила диск с его песнями. Услышав первые аккорды, вдруг поняла, что больше не может и не хочет их слушать. Все, хватит, сказала себе жестко. У тебя отличная жизнь, прекрасная семья, замечательный муж и любимая работа. Перестань немедленно.

Эрика глубоко вздохнула, отрицательно ответила официантке со светлыми косами на предложение заказать что-либо еще, попросила счет. Нету смысла дожидаться Инну, все равно разговор не получается таким, как хотелось бы Эрике, – приносящим долгожданное облегчение.

Был прекрасный вечер. Один из немногих вечеров, когда Питер балует своих жителей погодой. Закат завораживал оттенками, напоминая полотна Ван Гога.

Эрика, открыв окно в маленьком синем автомобиле, долго не трогалась с места. Уже давно отшумел вечер, и на исходе свежей белой ночи город казался вечно молодым. Великолепный секс с кумиром юности на клетчатом пледе и на деревянном полу студии оказался не веской причиной изменить жизнь взрослым людям. Но можно ведь отыскать и другие причины изменить жизнь, вдруг ясно понимает она и смеется громко, чуть пугая стайку воробьев и еще большую рыжую собаку, вместе с ней встречающих новое утро.

«Не всегда то, что оказывается столь желанным и недосягаемым, оправдывает уровень нашего желания и пути, которыми мы идем к поставленной цели».

Диспетчер Юлечка интересуется, есть ли кто близ Московского вокзала, принимаю заказ в удивлении – близ Московского вокзала такси несчитано.

– Особый случай, – объясняет Юлечка, – транзитный пассажир, машина нужна на несколько часов, и хотят гарантий...

Она объясняет, где нужно ожидать транзитного пассажира, и через несколько минут я впускаю в салон крепкую, как белый гриб, светловолосую девушку; она бросает тонкую недокуренную сигарету и тщательно растирает окурок удобным и добротным зимним ботинком ECCO.

– Здравствуйте, – бодро говорит девушка, а я с удивлением отмечаю, что для путешественницы у нее категорически не хватает багажа. Вместительная, но довольно плоская светло-коричневая сумка в форме планшета через плечо, и все.

Она замечает мой взгляд и смеется:

– Да-да, я в Питер ненадолго и налегке. У вас можно курить, простите?

Согласно киваю головой. Она немедленно выуживает из накладного кармана куртки пачку сигарет, нетерпеливо затягивается, улыбается снова:

– Извините, просто я волнуюсь. Так. Надо по порядку. Скажите, пожалуйста, где находятся у вас издательства? Самые крупные. И не самые.

– Издательства? – глупо переспрашиваю я.

– Ну да, или как это принято называть – издательские дома? Не считайте меня идиоткой, пожалуйста!

Девушка приоткрывает окно, стряхивает пушистый пепел.

– Правда. Это выглядит глупо – притащиться в Питер из Москвы, даже не «нагуглив» нужные тебе адреса! Просто вчера так получилось, безумный день...

Мы все еще никуда не едем, девушка блестит голубыми глазами и рассказывает возбужденно о том, как вчера с ней обошлись в крупном столичном издательстве, точнее, с ее рукописью:

– Вручили четыре листа редакционной правки с предложениями поменять не только место и время действия, но и вообще – общую идею! Представляете! Добавить зловещих подробностей, кровавых деталей – да-да, я буквально цитирую! Будто бы это вампирский роман...

– А это не вампирский роман? – спрашиваю я. – Вроде бы сейчас это в книжной моде, вампиры и члены их семей...

– Ну что вы! – Голубоглазая девушка от возмущения даже ломает сигарету, нервно выбрасывает ее в окно, впуская в салон тяжелые мокрые снежинки.

– Ничуть не вампирский, это маленькая повесть о любви, искусстве и большом обмане... Или самообмане.

Она вынимает сигарету еще и закуривает, трет левой рукой высокий лоб, светлые легкие волосы стоят над ее головой серпом луны.

– Ничего, если я в двух словах расскажу? Я же все равно оплачиваю время, да? И мы можем просто постоять здесь пяток лишних минут?

– Конечно. – Я достаю из сумки на заднем сиденье плитку бельгийского шоколада; именно бельгийский шоколад всегда предпочитала Аделаида Семеновна, по ее мнению, отечественные «Вдохновение» или «Балет» подходили только для изготовления глазури. Когда-то бельгийский шоколад ей привозили чуть не контрабандой, а теперь я покупаю в магазине около дома. Сыну во время химиотерапии нельзя шоколад, нельзя вообще никаких продуктов, не обработанных в микроволновой печи, но он просил меня купить для него несколько плиток – положить на тумбочку рядом. «Я нюхаю его, такой домашний запах», – сказал он вчера, улыбался весело, он сам всегда поддерживает меня, мой любимый смелый мальчик. Смогу ли рассказать тебе когда-нибудь о своей вине перед тобой, необъятной, как Мировой океан?

Аделаида Семеновна считала, что рассказывать не стоит. Помню, как она отреагировала на мое признание, запоздавшее на десять лет: «А я знаю, – проговорила она и похлопала меня по руке, – всегда знала. Можно мне еще того самого замечательного печенья?»

Сын одно время очень увлекся изготовлением печенья. Разыскивал рецепты в Интернете, экспериментировал на кухне, был счастлив, растирая яйца с сахаром.

Оказывается, я отвлекаюсь довольно надолго, и транзитная пассажирка смотрит удивленно. Предлагаю ей угоститься шоколадом, отказывается:

– Большое спасибо. Не хочется сейчас. Эта рукопись мне очень важна, поймите! В ней живет реальная девочка, она страдает, она боится, она с трудом и болью трансформирует себя в новую личность. И я не собираюсь переселять ее в Антарктиду или Экваториальную Африку по прихоти редактора! Да вы бы видели этого редактора! Самовлюбленная бесцветная малограмотная мымра! Да я уверена, она даже не посоветовалась ни с кем! Кровавых деталей ей побольше!

Девушка замолкает, вдыхает и выдыхает несколько раз перенасыщенный никотином воздух:

– Простите, пожалуйста. В общем, я решила, что если меня где-нибудь поймут, то только в Питере. Культурные традиции, белые ночи, улицы как театральные декорации и все такое. Иные люди. Поедемте в издательство! Как вы думаете, там работают с девяти утра? С десяти? В любом случае, уже половина одиннадцатого...

Я для начала вспоминаю о Лениздате на Фонтанке, рядом с Большим драматическим театром – туда любила ходить Аделаида Семеновна, и мягко трогаюсь с места, по привычке мысленно прокладываю маршрут.

Голубоглазая девушка забывает в автомобиле один из экземпляров рукописи, она тревожно называется «Сжечь бабочек!», и я прочитываю ее в одну из ночей, дежуря у больничной койки сына.

РУКОПИСЬ, ЗАБЫТАЯ В АВТОМОБИЛЕ

Ким проснулся, по своему обыкновению, поздно. Лениво потянулся, демонстрируя пластику холеного кота. Ночная тусовка благополучно стерлась из его памяти. Осталась только головная боль от тупой, бьющей по мозгам музыки. Накинув шелковый халат на голое тело, он спокойным и ровным шагом прошелся по гостиной. Тонкая и нервная рука потянулась к шампанскому, стоящему на маленьком сервировочном столике изысканной формы. Превосходное французское шампанское за ночь выдохлось, превратившись в кислую тепловатую жидкость.

Сделал несколько больших глотков, пристально разглядывая объемную фотографию собора Парижской Богоматери на противоположной стене, оставшуюся как воспоминание о давнишнем увлечении медиевистикой. Тогда Киму казались верхом совершенства мерзкие горгульи и ранняя готика.

Как давно это было, подумал он и удивленно нахмурил ровные густые брови.

Наконец Ким с наслаждением почувствовал, что алкоголь начинает действовать. В голове немного прояснилось, и даже получилось вспомнить, по какому поводу вчера было так много текилы. По довольно приятному поводу. Вчера он обрел новую любовь.

За окном садовник громко чиркал специальными ножницами, обрезая роскошные кусты роз. Ким не начинал завтрака без свежесрезанного букета на столе, это так, но неужели нельзя как-то потише вот это клац-клац?!

В унисон с назойливыми звуками что-то в его душе оборвалась, и он с тоской преисполнился привычной враждебностью окружающего мира. И только через какое-то время в наступившей тьме болезненным проблеском возникло неясное предчувствие приближающегося счастья.

* * *

«Дорогая мамочка, извини, что редко пишу тебе. Рада бы делать это чаще, но абсолютно нет времени: у нашей хозяйки, Кристины Вовк, готовится новая коллекция, зимний сезон, и мы с девочками заняты с утра до ночи. В редкие свободные минуты я стараюсь сбегать в библиотеку, потому что ты же знаешь свою дочку – хочу быть самой грамотной, самой профессиональной в команде, а для этого мне пока не хватает многого.

Дорогая мамочка, очень огорчило меня твое сообщение о визите к врачу. Напиши, пожалуйста, подробнее, в чем дело, и не вздумай отказываться – в случае необходимости приедешь ко мне, все-таки Москва это тебе не Саратов, и уж здесь-то тебе точно помогут. Не волнуйся!

Ты спрашиваешь, как мои творческие успехи. Мамочка, похвалиться пока нечем. Так устаю, что иногда не имею сил даже разогреть себе сосиски, поедаю их сырыми и чуть не в целлофановой упаковке. Мысленно я, конечно же, уже сочинила тысячи прекрасных туалетов, но вот взяться за карандаш – никак не получается... Алина передает тебе привет, сегодня мы обедали в пиццерии, нас обслуживал очень забавный официант, весь в пирсинге. Только в одной брови у него я насчитала семь разных колечек, Алина, конечно же, не преминула ему высказать свое мнение. Иногда она очень резка, а уж насколько прямолинейна! Целую, твоя Жанна».

Парковка была переполнена, шикарные лимузины стояли на подъездных дорожках за высокой оградой особняка, а новые машины все подъезжали и подъезжали. Все броско называющие себя московским бомондом собрались сегодня на вернисаж модного художника Ивана Кима «Грезы любви».

Авторское отношение к теме любви недвусмысленно иллюстрировала афиша, на которой весьма натурально совокуплялись два хомячка. Рельефно выписанные мордочки наседавшего самца и беспомощно распластанной самки своими злобными оскалами более напоминали тигриные. Возможно, именно за эту неординарность художником восторгались гламурные издания, называя его гениальным творцом и последователем Уорхолла.

В просторном холле гостям предлагалось дорогое шампанское и тарталетки с икрой. Вино на сияющих круглых подносах разносили красивые девушки в коротких черных платьях.

Ким, вызывающе одетый в фиолетовую блузу с вышитой цветным шелком на рукаве колибри, небрежно принимал поздравления, равнодушно скользил взглядом по взволнованным, взбудораженным лицам гостей, отворачивался от вспышек фотокамер. Количество светских репортеров превышало пределы разумного; разряженные гости принимали соответствующие позы, надеясь наутро любоваться собой со страницы газеты.

Ким переходил от стола к столу, от одной прекрасной дамы к другой прекрасной даме, целуя пальцы, пожимая руки.

Всего он представлял двадцать полотен, и к каждому были удачно подобраны отрывки из сонетов Шекспира.

Изображение двух страстно целующихся юношей сопровождалось строками: «А карлица в объятиях мускулистого красавца так и излучала неземную радость...»

Обнаженного мастурбирующего дауна с отвисшим животом сопровождала подпись: «Ты полюби сперва мое прозванье, тогда меня полюбишь. Я – желанье!»

Ким усмехался. Эпатировать и интриговать – что может быть увлекательнее! Какая чудная игра, и как хорошо он знаком с ее правилами!

Вечер подходил к концу. Шампанское выпито, икра съедена, гости пресытились рассуждениями о композиции рисунка и друг другом, многие уже собирались прощаться – заскучали. Будто бы порывом ветра распахнулась дверь, и в зал стремительно вошла девушка, невольно обращающая на себя внимание, как неожиданный во тьме всполох огня. Ее прямые длинные волосы отлетали, как черная мантия, белая кожа казалась подсвеченной изнутри, большой капризный рот чуть изгибался в насмешливой улыбке. Она провела рукой по бедру, оправляя платье из кружев цвета теплых сливок, взяла предложенный бокал шампанского, поблагодарила, сделала небольшой глоток и медленно принялась обходить выставку. Оборвав на полуслове светский разговор, Ким с улыбкой подошел к ней и поинтересовался:

– Каково ваше мнение, похоже все это на любовь?

– На желание любви – может быть, но не на любовь, – неторопливо произнесла черноволосая девушка.

– Неужели? – искренне удивился Ким.

– Блестящее мастерство живописца. Но, кажется, гениальный художник просто никого не любил.

– Ну, я бы не стал торопиться с выводами, – Ким подошел еще ближе, чуть наклонился к ней, – кстати, позвольте представиться – гениальный художник...

От волнения ее матовые щеки разгорелись ярко:

– Простите мою дерзость... Давно мечтала познакомиться с вами.

– И я, милая, и я!

– Мы видимся впервые.

– Неважно, – эффектно отмахнул рукой Ким, – ничего не важно. Кроме одного. Я должен написать ваш портрет.

«Дорогая мамочка, сегодня для меня одновременно очень плохой и очень хороший день... Ты, наверное, помнишь, как я полгода назад показывала своему бывшему шефу, владельцу дома мод, альбом с эскизами своих моделей. Он в тот раз еще выгнал меня из кабинета, обозвав лимитой. Так вот, сегодня я обнаружила в маленьком магазинчике при доме – как думаешь, что? – костюмы, платья и юбки, сшитые строго по моим наброскам. Слезы обиды брызнули у меня из глаз. Зато, мамочка, ведь это означает, что модели на самом деле хороши, правда? Когда-нибудь я непременно заведу свое собственное ателье, пусть самое маленькое из возможных.

Алина меня очень поддерживает, мамочка; рада, что у меня есть настоящая подруга в Москве, когда она закуривает неизменный „Вог“, чуть щуря глаза, мне кажется, что все будет очень хорошо...

Целую, твоя Жанна».

Черноволосая девушка возвратилась на съемную квартиру, мгновенно сняла кружевное платье, убрала его в обшарпанный шкаф, босоногая прошла к телевизору и включила его. В вечерние выпуски новостей должны были попасть репортажи с вернисажа, любопытно будет посмотреть на себя с экрана. Но вместо картинок с модной вечеринки на экране под назойливые звуки милицейской сирены появилась знакомая заставка криминальных новостей и почти сразу за ней – труп рыжеволосой девушки, похожей на заснувшую нимфу. Ее длинные волосы разметались по асфальту. Нежное, совсем еще детское лицо, чувственный рот. Испуганно схватив пульт, черноволосая девушка прибавила звук и услышала конец фразы: «Умершая найдена на улице без видимых следов насилия, узнавших ее просим обратиться в милицию...»

Совершенно неожиданно Жанна очень разволновалась. Она не знала маленькую нимфу, но отчего же сердце забилось где-то в горле?

Чтобы отвлечься, черноволосая девушка написала в строке поисковика «КИМ». Сотни ссылок.

Сирота... Детский дом... Дар замечен преподавателем рисования... Готовил мальчика по особой методике... Картины – в лучших художественных музеях мира...

Закрыв глаза, она в волнении продолжала думать о предстоящей работе натурщицей.

«Дорогая мамочка, вот мои новости: нашему дому предложили организовать показ в Париже на Неделе моды, представляешь?! Хозяйка разбудила меня звонком, велела немедленно ехать в офис и начинать подготовку. Сама понимаешь, мамочка, мы не можем ударить в грязь лицом, а дел еще очень, очень много... Так что сегодня весь день работала, буквально не поднимая головы.

Еле выкроила полчаса в обед, чтобы встретиться с Алиной... Она много занимается, надеется в следующем году все же поступить на свой юридический...»

Субботний звонок не застал черноволосую девушку врасплох. Она помнила, что художник просил не опаздывать. Быстро спустившись, у подъезда обнаружила такси. Спросила, волнуясь: «Вы от Кима? От Ивана?» – села и мягко захлопнула дверь.

Хозяин встречал ее у ворот, мило поцеловал в щеку и провел в дом. На низком столике было сервировано: легкий завтрак, вино, минеральная вода, фрукты. С трудом черноволосая девушка заставила себя выпить кофе.

Ким взял ее под руку и повел по коридору в другой конец дома. Открыл своим ключом небольшую дверь, ведущую в закрытую галерею из стекла. Черноволосая девушка с испугом почувствовала себя рыбой в аквариуме. Со стороны улицы галерею почти полностью скрывал густой колючий кустарник, напоминающий можжевельник. Еще одна дверь, еще один замок, поворот ключа, и они оказались внутри прозрачного цилиндрического сооружения с затененными стенами и высоким куполом. Сквозь купол было видно небо, по небу быстро-быстро неслись облака.

– Прошу в мою мастерскую.

Черноволосую девушку немного удивило, что такой любитель старины и ценитель антиквариата, как Ким, выбрал для своей студии стиль хай-тек, яркий свет, холодное стекло, металл.

Лаконичный интерьер немного оживляли цветные удобные кресла. На низких стеклянных столиках стояли квадратные керамические вазоны с кистями и плоские сосуды с какими-то жидкостями. Вокруг были раскиданы необычной формы карандаши, тюбики с краской, мелки. На треножнике возвышался натянутый холст, развернутый к стене. Ким взял в руки пульт и нажал несколько кнопок. Половина стен и купола студии затемнились, на освещенной солнцем стороне прямо из пола поднялся небольшой подиум.

Ким поставил на подиум одно из кресел, выбрал фиолетовое, бросил на него оранжевый мягкий плед.

– Прошу привыкать. Никогда не знаю, сколько продлятся сеансы, да и от меня это не зависит. Поэтому устраивайтесь, походите вокруг. Видите эти двери? Правая – туалет, левая – ванная, она же джакузи. Свежие халаты и полотенца.

На противоположной стене черноволосая девушка с любопытством разглядела большой серый экран, задумалась было о его предназначении, но скоро ей стало совсем не до этого.

Новые, необычные впечатления лавиной обрушились на нее. Она догадывалась, что труд натурщицы – не из легких, но сейчас сама почувствовала, насколько он сложен. И дело даже не в том, что трудно было часами находиться неподвижно – скорее, она привыкла работать на результат, а его не было. Ким делал наброски в этюднике, перемещался по студии, садился рядом, пультом менял освещенность подиума. Иногда он с треском вырывал из альбома и комкал лист, над которым работал весь день. Потом черноволосая девушка тайком поднимала эти листы, разглаживала, приносила домой. Пыталась разобрать хоть что-то в хаотичных ломаных линиях. Нервное напряжение так выматывало ее, что она потеряла счет времени и забывала, сколько отработала у Кима – недели, месяцы, всегда?

Наскоро пила кофе, падала на кровать и забывалась тяжелым сном. Иногда, надеясь разобраться в себе, своих чувствах и эмоциях, записывала в дневнике.

«Опять весь вечер не отвечала на звонки. Ким просит выключать телефон в студии. Настроения никакого нет, думаю, еще неделя – и он меня выгонит. Не знаю, может, так и должен творить настоящий художник – мучительно и с болью? Только тогда выходит что-нибудь настоящее».

«Ким не перестает удивлять меня. Он оказался вовсе не букой и не напыщенным снобом, как я боялась и думала. Сегодня весь день рассказывал смешные милые истории, показывал альбом своих пейзажей, изданный в Лондоне. Какая красота! А я не знаю и половины тех мест, где он побывал. Заметив, что я устала, сам предложил сделать перерыв, долго и с удовольствием показывал свой сад. Сад огромный, какой-то дикий, на первый взгляд заброшенный, а на самом деле это жутко модно и называется „пейзажный стиль“».

«Всю эту неделю у меня продолжался костюмированный бал. С утра у Кима меня встречали костюмер, парикмахер, визажист. Каждый день мне подбирали новое одеяние и обувь, делали прическу и макияж, и я гордо восседала на подиуме, изображая то приближенную византийской императрицы, то средневековую знатную даму в сюрко и котте – это такие верхнее и нижнее платья. Ким суетился, куда-то уходил и приносил аксессуары того времени – расшитые жемчугом перчатки, кошелек на пояс, ленту для волос из тисненого бархата.

На следующий день мы будто бы переместились во Францию. Как же сложно носить настоящий корсет! Мне еще закручивали локоны, поднимали волосы вверх и приклеивали мушки – маленькие шарики из черного шелка и бархата. Потом я разгуливала в полосатом платье якобинки, в воздушном одеянии эпохи рококо, закутанная кашмирской шалью, носила кринолины, турнюры, платье англез с облегающим лифом.

А выбрал Ким обычную белую сорочку со шнуровкой, расшитую итальянским шелком; кажется, костюмер называла ее соркани».

Жанну не вполне устраивали деловые, рабочие отношения, установившиеся между ней и Кимом. Она выполняла все его требования, старалась не мешать, когда он был занят или чем-то озабочен. Случалось, Ким подходил к девушке близко-близко и брал ее за руку. Сначала она волновалась, но потом поняла, что и это – тоже часть работы. Он пытается глубже понять ее, осязая теплую кожу, биение пульса на тонком запястье. Она видела, как мучительно Ким ищет, сколько энергии затрачивает на каждую мелочь, и не могла не восхищаться его талантом.

Во время работы он то часами молчал, готовый разразиться руганью от любого неосторожного слова или движения ее бровей, то обволакивал нежностью, угадывал заранее каждое малейшее желание.

Черноволосая девушка во время сеансов принимала соблазнительные позы, обнажала гладкие бедра, не до конца затягивала шнуровку сорочки. Ким чувствительными пальцами художника оглаживал ее, приводя в невиданное волнение.

Черноволосая девушка хорошо знала о своей привлекательности, ее всегда сопровождали восхищенные взгляды мужчин. И лишь в Киме она не ощущала ответного желания, это было обидно, это было досадно.

В один из вечеров Ким пригласил ее посмотреть, что он за сегодня сделал; она подошла к мольберту. Сердце стучало громко. Ей казалось, что воздух вокруг гудит от напряжения. Не помня себя от сильнейшего возбуждения, приподнялась на цыпочки, осторожно тронула распухшими губами его открытую шею, обвила руками, прильнула всем телом. Задыхаясь от желания.

Ким спокойно взял ее за руки и опустил их, также спокойно:

– Я такой вас еще не знал, обворожительная. Когда-нибудь обсудим это более подробно.

Пылая щеками, черноволосая девушка выбежала из студии. У ворот дожидалось такси.

Непростительно громко хлопнув дверью автомобиля, она забралась в темноватый салон, пахнущий дешевой кокосовой отдушкой, и расплакалась от стыда и горя.

Открывая дверь своей квартиры, она услышала знакомый хрипловатый голос:

– Милая!..

Ким сбежал с верхней площадки, держа в руках охапку незнакомых черноволосой девушке цветов с тонким ароматом.

Он подхватил ее на руки вместе с огромным букетом и внес в квартиру.

«Дорогая мамочка, извини, что долго не отвечала, поверишь – нет ни минуты свободной... Алина обижается тоже, я не видела ее уже более месяца, впрочем, даже не помню точно. Может быть, и дольше. Не хватает времени и на телефонные разговоры. Госпожа Кристина загоняла на работе совсем... И еще, мамочка, очень хочу поделиться с тобой своей огромной радостью, переполняющей меня, прямо-таки выплескивающейся через край... Я влюблена, влюблена, до безумия влюблена в необыкновенного, волшебного человека, настоящего мужчину, талантливого во всем. Надеюсь, мамочка, когда-нибудь вас познакомить, а сейчас я счастлива, счастлива!..»

Почти ничего не изменилось, только после каждого сеанса Ким приносил шкатулку, ставил черноволосой девушке на колени и доставал оттуда, не глядя, что попадется. Чаще это были броши, серьги или перстни. Некоторые из них пришлись черноволосой девушке к лицу, другие – нет, но она принимала от него любой подарок.

От него, своего гения, ангела, мучителя. Часто он овладевал черноволосой девушкой прямо на подиуме. Потом относил ее на руках в ванную, или они вместе шли через сад в бассейн и плавали в красиво подсвеченной зеленовато-синей воде.

Судя по всему, портрет был почти закончен. Ким изредка подходил к холсту, кое-что подправлял, но чаще садился рядом с черноволосой девушкой на подиум и зарисовывал ее, как он называл, «истекающие любовью» глаза. Все это было чудесно; черноволосую девушку нисколько не удивляло, что Ким ни разу не предложил ей остаться у себя, не показывал дом, не выводил в свет.

В один из выходных Ким предложил отпраздновать завершение работы над портретом.

Девушка готовилась, сделала прическу, классически уложив черные волосы, купила новые туфли. Подготовила свое лучшее платье цвета теплых сливок, то самое, кружевное, в котором была на вернисаже.

Студия и галерея были украшены цветами, в серебряном ведерке стояло шампанское во льду. Мольберт с портретом был занавешен синим шелковым платком.

Ким протянул черноволосой девушке чуть потертый кожаный футляр; на нем были вытеснены золотом три лилии. Внутри лежали колье, серьги и кольцо.

– Когда-то все это принадлежало семье Медичи.

Неожиданно раздался телефонный звонок, Ким раздраженно наморщился:

– Да. Да. Я же просил не беспокоить меня сегодня. Что? Подождите, мне надо поднять документы, договор с галереей, отвечу через несколько минут. – Он резко захлопнул крышку телефона. – Любимая, извини, если сможешь, я должен буду тебя оставить, дойти до компьютера. Это не займет много времени.

Черноволосая девушка осталась одна. Горели спиртовки, подогревая судки, в которых скворчало что-то аппетитное. Она взяла в руки подарок. «Красиво, – подумала равнодушно, – стоит, наверное, целое состояние. Как же называются эти малюсенькие проволочки? Финифть, филигрань, скань?..»

Она налила себе минеральной воды. Было весьма жарко. Кондиционер не работал. «Ким не успел включить. Попробую-ка сама. Думаю, сегодня хозяин не будет меня ругать за самоуправство. А если будет, сумею заслужить его прощение». Она горделиво улыбнулась и взяла пульт управления. Первые попытки были неудачны. Черноволосая девушка, отважный экспериментатор, нажала еще одну кнопку, и за ее спиной вдруг послышался негромкий шорох. Обернувшись, она увидела, как уходит в стену серый экран, за которым скрывается несколько картин. Блестяще выполненные женские портреты.

Жанна сразу узнала руку Кима. Взгляд ее остановился на крайнем справа полотне. Зеленые глаза, рыжие волосы, чувственные губы... В висках тревожно застучал пульс, взмокли от ужаса ладони. Она вспомнила криминальные новости, просмотренные в другой, казалось бы, жизни: заснувшая нимфа, празднично яркие волосы на сером асфальте.

Девушка была убита. Без видимых следов повреждения...

– Воистину твое любопытство сравнимо только с твоей красотой.

Ким стоял за ее спиной, губы его кривились в усмешке. Он рывком выхватил пульт из дрожащих рук черноволосой девушки. Бокал с водой со звоном разбился о стеклянный столик.

«Доброе утро, дорогая мамочка, меня очень порадовало твое сообщение о визите к доктору; это очень хорошо, что диагноз наконец-то поставлен, а о деньгах на лечение можешь не беспокоиться. Я сейчас зарабатываю очень хорошо, а в случае крайней необходимости уверена в помощи своего возлюбленного, он бесконечно щедрый и очень состоятельный человек...

Знаешь, мы с Алиной окончательно рассорились из-за него, она оказалась такой клушей, ты себе представить не можешь! Просто настоящая наседка, да. Уверена, она просто завидует. Ну ничего страшного, кроме моего возлюбленного мне никто и не интересен и не нужен... твоя Жанна».

– Боюсь, праздника не получится. Жаль. А он был бы замечательным, уверяю тебя!.. После ужина ты бы увидела свой прекрасный портрет и пришла от него в восхищение. Рядом с ним мы бы любили друг друга много-много раз. А потом я бы налил тебе шампанского, и через несколько минут ты заснула, и никогда, никогда не проснулась. Разве это не великолепно?

– Ты шутишь... – пролепетала черноволосая девушка, пряча ладони за спину, – это неправда... Ты не сделаешь...

– Сделаю. Отчего же не сделать? Тем более, не в первый раз, – Ким коротко хохотнул, – кажется, ты оценила мой сад? Неплохое место для вечного упокоения, не правда ли? Ну, по крайне мере, никто еще не возражал – из моих деток... Видишь ли, милая, я тоже хочу любить. С тобой мне было очень хорошо, но это не любовь. Уж так я, прости, устроен: могу любить только Совершенство. Слышала о Пигмалионе? Так вот я наоборот: живые Галатеи мне не в радость. Вот эти лица на портретах – и есть мои возлюбленные. Только рядом с ними я счастлив. С такими идеальными. Совершенными...

Черноволосая девушка пятилась назад, закрывая тонкими руками лицо, не желая видеть, не желая слышать.

– Живые любить не умеют. Меня любят они. И я люблю их. Куда же ты, дорогая?

Ким схватил ее за плечи и швырнул в кресло.

– Ты только попробуй понять! Эта красавица на холсте совершенна, а ты – нет. Ты родилась только для того, чтобы стать оболочкой, моделью для моего творения. Твое изображение попадет в Лувр или музей Гуггенхайма, будет храниться в частной коллекции японского миллионера или арабского шейха; ты проживешь сотни, быть может, тысячи лет! Разве это не прекрасно?! Разве это не предел мечтаний?!

Черноволосая девушка его почти не слушала, она лихорадочно пыталась найти выход, собраться с силами. Страх почти покинул ее, уступив место решимости действовать, и она с отвращением вглядывалась в безумное лицо человека, перед которым лишь недавно благоговела.

– Я не хочу причинять тебе боль, милая. Давай покончим с этим поскорее, у меня на сегодня еще большие планы...

Ким с любовью оглядел галерею портретов мертвых женщин.

– Надо будет познакомить их с новым прекрасным лицом. Твоим.

Черноволосая девушка напряженно рассчитывала: может быть, выбежать в сад? Отбросить Кима, скинуть обувь и убежать. Взгляд ее окинул столики, столовые приборы, серебряное ведерко, вазоны с кистями и карандашами.

Усмехнувшись, Ким собрал ножи и вилки и швырнул их себе за спину.

– Не стоит баловаться, милая. Ну, ты готова?

Когда-то он так же приглашал ее на подиум. Черноволосая девушка решилась. Ее голос был спокоен, нисколько не дрожал:

– Неужели ты не покажешь мой портрет?

– Охотно.

Ким аккуратно снял покрывало и бережно развернул картину.

Черноволосая девушка встала и подошла к мольберту. На ее пути попался столик с разбитым бокалом, его отбитая ножка щерилась острым осколком. Она незаметно и быстро схватила его в руку.

И все-таки Ким был гением.

Жизнерадостная незнакомка смотрела на нее лукавыми, чуть раскосыми глазами, в которых скрывалась таинственная из тайн. Лучи заходящего солнца создавали вокруг гладких черных волос золотистый нимб. Художник великолепно передал матовый оттенок ее белой кожи, тщательно выписал роскошный пейзаж на заднем плане. Живи он шесть столетий тому назад, наверняка мог соперничать и с голландцами, и с итальянцами. И как знать, возможно, именно ему поручил бы римский папа расписывать Сикстинскую капеллу. Хотя нет, для этого нужна частица Божией благодати, подумала черноволосая девушка.

Ким не ожидал ее оценок, он молча и с любовью смотрел на полотно.

– Чудо что за портрет, – произнесла черноволосая девушка, – пожалуй, ты был прав. Я в восхищении. Спасибо. Теперь я буду жить вечно. Точнее, могла бы жить вечно.

Она шагнула поближе, подняла руку и изо всех сил разрезала портрет осколком. Один раз по диагонали. И другой раз. И еще – для верности. Натянутый холст радостно поддавался, распадаясь на почти равные раскрашенные лоскуты.

– Тварь, чудовище! – закричала она. – Обожаешь свои картинки, извращенец, да? И за каждую убиваешь человека?! Тупой ублюдок, да они все не стоят и кончика пальца живой девушки!

Вряд ли Ким ее слышал. Рухнув на колени перед картиной, он поглаживал пальцами разрезанное полотно. Его бессвязное бормотание постепенно перерастало в тонкий, захлебывающийся, истерический плач.

Каблуки черноволосой девушки гулко процокали по галерее. Входная дверь оказалась не заперта. За воротами ее ожидала ночь. Жадно вдохнув летний горячий воздух, она быстро пошла прочь, прочь. Минут через пять рядом с ней остановилось маршрутное такси, и грубоватый водитель в клетчатой рубашке, расстегнутой наполовину, открыл автоматическую дверь.

– Эй, красотка! Хорошая погодка! На таких каблуках поди до города не доковыляешь!..

– Спасибо, – расплакалась черноволосая девушка, – неужели вы меня довезете?.. У меня и денег-то с собой нетууу...

– Садись давай, – ответил шофер, – поехали уже. Не надо только реветь. Пожалуйста.

Но черноволосая девушка плакала долго, и в маршрутном такси рядом с веселым клетчатым водителем, и в собственном нечистом подъезде, и в квартире. Не зажигая света, она плакала в чисто убранной комнате. Потом она снова плакала, плакала и снова плакала, потом перестала и даже немного забыла. А потом просто жила.

«Иногда любовь как-то совсем по-особенному проявляется в таланте, и не всегда нам дано ее понять. Поэтому мы выбрали другой путь – мы осуждаем ее...»

Сажусь на корточки, прислоняюсь спиной к больничной стене, выкрашенной желтой масляной краской. Ужасная усталость, и откуда? Еле заставляю себя открыть глаза. Хотя сегодня мне, по всему, надлежит испытывать счастье, близкое к эйфории, – я забираю домой сына, последние исследования показали стойкую ремиссию. Вместо того чтобы прыгать от радости и целовать медсестер, я с усилием поднимаюсь и разлепляю губы, чтобы произнести необходимые слова благодарности доктору. До него надо еще дойти.

Делаю шаг. Другой.

Ординаторская.

Стучу.

Минуточку, говорит лечащий врач, не отрываясь от бумаг, одну минуточку.

Поднимает голову, улыбается мне, встает с места, протягивает руку, хвалит сына за стойкость, потом морщит лоб и немного даже виновато признается, что не успел оформить документы, рекомендации для поликлиники и что там положено еще.

Это еще часа полтора-два, предупреждает он, а то и больше, учитывая надвигающийся обход. Итого, примерно к двум часам дня будет готово. Подождете? Или позже заедете?

Пожимаю плечами, мечтаю о том, что упаду сейчас на голую панцирную сетку больничной кровати и посплю, укрывшись пуховиком, а сын пусть читает себе «Пятнадцатилетнего капитана», караулит выписку.

И тут звонит телефон, диспетчер Танечка жалобным голосом: «Знаю, все знаю, что в больнице, но тут вызов буквально по соседству, на Крестовском, и никого на районе, представляешь? Вызов-то пустяковый, минималка, может быть, возьмешь? А я тебе не забуду...»

Я вздыхаю, растираю лоб ладонью, отгоняя сонную одурь, соглашаюсь со вздохом. С диспетчером нужно дружить, это закон.

Захожу в палату, сын вскидывается навстречу, ловлю его лоб в ладонь, дую в затылок и обещаю вернуться через час.

Вот оно, счастье. Его личико порозовело, и мне на душе тоже становится светло.

Есть такое хорошее время не только летними днями, но и зимними, когда каждый предмет подсвечен солнцем так ярко, что и сам кажется источником света.

На кровати лежат наушники, плеер, надкусанное яблоко, все переполнено оранжевым свечением и теплом.

Диспетчер Танечка нисколько не обманула, нужный дом располагается действительно ровно в трех минутах езды, требуется отвезти пожилую осанистую даму к Приморскому парку Победы – прекрасный день для прогулки, и через час ровно мы уже выходим с сыном из больницы, ничего не забыли, десять раз проверили – такая примета, чтобы не возвращаться.

ПРОСТО ЖИТЬ

«Вера, – говорит мне по телефону непосредственный начальник, – Вера, ну вот что ты со мной делаешь? У меня людей нет, некого в смену сажать. А ты что надумала? Не могу я тебе отпуска дать. Неделю максимум. Неделю».

«Две», – торгуюсь я, балансируя на одной ноге, надеваю сапог. Начальник громко стонет и чем-то стучит, неужели головой о стол?

«Хорошо, – горестно соглашается он, – хорошо, только сегодня возьми клиентов? На четыре часа хотят, или даже шесть, по городу, отличный заказ!»

Я соглашаюсь, все-таки умудряюсь застегнуть молнию. Быстро надеваю пуховик, застегиваю молнию, поднимаю воротник, сегодня минус двадцать два градуса, экстремальные морозы для Питера, чего уж там.

Сейчас очень смеялись, сын с небольшой оравой друзей в коридоре натягивает шубы-шапки и пальто, один мальчик громко выкрикивает:

– Ну, психи! Ну, психи!

Другой отзывается, выныривая из-под завалов одежды:– Ты меня звал?

Мальчишки уже носятся по двору и ждут, когда я вывезу их кататься на лыжах, санках, ватрушках и коньках – кому как больше нравится. Хорошее зимнее утро, солнце, и снег приятно скрипит. Спускаюсь и немного огорчаю их, сообщая о некоторой отсрочке: поездка состоится завтра, так даже и лучше, поскольку будет несколько теплее, а сегодня мне придется поработать.

Ожидаю клиента в неухоженном еще дворе нового дома в паре кварталов от Ледового дворца, несуразная детская площадка, редкие скамейки, многие автомобили, мешки из-под цемента, битый кирпич и почему-то старая чугунная ванна, полная песка.

Проходит добрых пятнадцать минут, соединяюсь с диспетчером Юлечкой и ябедничаю:

– Юля, никого нет!

Юлечка отвечает, чуть запыхавшись:

– Вера, прости, только что хотела тебе сообщить, да тут воду в офис привезли, расплачивалась. Клиент звонил, сказал, чуть опоздает. Что-то там с дверью входной, то ли не открывается, то ли не закрывается. Чуть ли не МЧС вызвали. Я ему сказала, пусть не торопится. Время-то пошло. И ты не переживай. Отдохни, поспи.

Включаю новый диск Бреговича, салон наполняет великолепное цыганское многоголосье, закрываю глаза и настраиваюсь на длительное ожидание. Передняя дверь вдруг открывается не с первой попытки, и я вижу девочку лет десяти – двенадцати в смешной шапке с заячьими ушками, более уместной на ребенке помладше.

– Здравствуйте! – звонко говорит девочка и громко чихает. – Ой, простите! Это ведь вы – наше такси? Папа велел спуститься и сказать, что мы сможем стартовать уже через несколько минут. Он сейчас быстро меняет замок. Мы на прошлой неделе только переехали и сначала даже не могли смотреть телевизор, потому что какие-то перепады напряжения и не было электричества, а я нечаянно сломала в нем ключ. То есть в замке, конечно, сломала. Не в электричестве.

С удивлением рассматриваю незнакомую общительную девочку-зайчика. Она в ярко-красном пальто с большим воротником, горло укутано полосатым шарфом ручной вязки, на ногах высокие сапоги и шерстяные ярко-зеленые брюки. Она следит за моим взглядом и вздыхает:

– Знаю! Знаю! Дурацкие зеленые штаны! Папа заставляет надевать, для тепла! Папа, кстати, всегда говорил, что в Санкт-Петербурге мягкая погода и не бывает морозов, а тут просто какой-то Северный полюс...

– Ага, – соглашаюсь я, – это зима совсем нетипичная для города. Ты бы садилась сюда, погрелась. У меня хорошо, даже жарко.

– Ух ты, здорово! – Девочка живо забирается на переднее сиденье и хлопает дверью. – А вы, конечно же, не знаете, куда мы поедем сейчас с папой! Мы-то собирались сначала, понятно, на его машине, но там что-то люто поломалось, и теперь папа «безлошадный» – это он так говорит, «безлошадный», смешно, правда?

Я соглашаюсь. Девочка смеется и снимает шапочку с заячьими ушками; густые темно-рыжие волосы редкого оттенка рассыпаются по плечам. Она сообщает, что ее зовут Лидия, надо непременно произносить именно полное имя: «Лидия», потому что Лида ей совсем не нравится, какое-то старушечье, папа всегда называет ее Лидия.

– Лидия! – раздается снаружи встревоженный мужской голос. – Лидия!

Девочка мгновенно натягивает шапку и выпрыгивает из автомобиля. К ней торопливо подходит высокий мужчина спортивного типа в распахнутой короткой куртке, в руке обширный пластиковый конверт, заполненный основательно. Что-то говорит, сопровождая речь выразительной жестикуляцией свободной руки, дергает девочку слегка за ухо на шапке. Наверное, ругает за несанкционированную посадку в чужой автомобиль. Девочка подпрыгивает на тонких ножках, что-то жарко отвечает, мужчина сердито хмурит высокий лоб и завязывает ей полосатый шарфик потуже.

Выхожу на улицу и приближаюсь к забавной паре:

– Не ругайте, пожалуйста, свою чудесную дочку, это я ее пригласила к себе погреться, не подумала, что вы будете недовольны и не одобрите этого...

Мужчина замолкает и внимательно смотрит на меня – приятный взгляд, какой-то особый, я чувствую себя под ним комфортно и удивительно привольно.

– Здравствуйте, – произносит он и приглаживает короткостриженые волосы, – я не особенно ее ругаю, день просто сегодня как-то не задался. Замок, ключи, нет подходящей отвертки, не хватает основных деталей для крепежа... А тут еще выхожу – дочь пропала.

– Куда едем? – спрашиваю с улыбкой; дочка устроилась сзади, папа пристегивает ремень и спрашивает, не хочу ли я угоститься конфетой. Достает из кармана куртки несколько шоколадных конфет, я беру одну, разворачиваю и откусываю по кусочку. Лидия подпрыгивает и показывает рукой в окно:

– Папа! Папа! Смотри, вот наши соседи с маленькой такой собачкой! А помнишь, ты мне обещал на новом месте завести маленькую собачку?

– Подожди, Лидия, – поворачивается к ней отец, – мы сами еще толком не переехали. А ты уже собачку тащишь.

– Почему это мы толком не переехали? – возмущается девочка, опять стягивает шапку и мотает головой, волосы весело летают вокруг ее личика, – мы очень даже толком переехали, даже и домашний телефон подключили вчера, даже и Интернет провели! Даже и полку с книгами установили... даже и одеяло из разноцветных кусочков распаковали! Ватное! Стеганое!

Лоскутная техника, вспоминаю я. Одна из подруг Аделаиды Семеновны была одержима этим самым «пэчворком», дарила ей каждый Новый год то покрывало, то скатерть ручной работы. Еще коврики, ковриков было больше всего. Вспоминаю, что через месяц будет год со дня ее смерти, и надо принять людей, и принять хорошо. Продумать меню, подобрать музыку, Аделаида Семеновна очень серьезно относилась ко всему этому, для нее не существовало мелочей.

«Вера, – говорила она мне, – вы незавершенная женщина», – и очень работала над этим завершением. Иногда я даже думаю, что у нее что-то вышло из этого.

– И подушку напольную распаковали, красную! А ты ее брать не хотел, говорил: выкинуть этот хлам! А она не хлам, я обожаю эту подушку, она похожа на мягкую черепаху...

Я слушаю их милую болтовню, она мне приятна. Мужчина поворачивается ко мне, смотрит тем самым особым взглядом и говорит:

– Мы, вообще, планировали проехаться по школам. Посмотрел на блогах отзывы о ваших школах, надо вот дочку определить. Понимаю, конечно, мы посреди учебного года, и все такое...

– Ничего страшного, – я трогаюсь с места, – новый район, как раз идет массовое заселение. Думаю, все привыкли к таким моментам.

– Очень приятно, – вдруг говорит мне мужчина.

– И мне, – отвечаю удивленно, – а что именно вам приятно?

– Познакомиться, – он кивает на бедж с моим именем и фамилией, я улыбаюсь и спрашиваю:

– Представьтесь и вы, пожалуйста.

– Игорь, – мужчина наклоняет голову.

– Вам очень подходит имя, почему-то сразу и предполагаешь, что вас будут звать Игорь.

– Да? – удивляется он. – Не уверен, один раз мы путешествовали с товарищами по Монголии, так местные жители называли нас единым именем Борис, не знаю, почему.

Я смеюсь, выезжаем из двора, хорошее зимнее утро превращается в хороший зимний день, солнце и небо удивительно высокое.

Через несколько минут останавливаемся у типового школьного здания в три этажа; Игорь проверяет в конверте какие-то документы, я рассматриваю его лицо. Оно устроено очень причудливо – ямочка на подбородке, ямочка на щеке, только не в обычном месте для таких вещей, а как-то ближе к уху. Преувеличенное расстояние между носом и верхней губой, а сами губы чуть вывернуты наружу, и скорее лиловые. Лидия шумно выбирается из машины и топает сапогами по утрамбованному снегу, отец распахивает дверь и велит ей сесть на место:

– Я сам сначала поговорю. Не суетись.

Уходит, я внезапно ощущаю странный холод правым коленом с правой стороны и растираю его ладонью в перчатке. Девочка с шуршанием разворачивает конфету, и вторую тоже, произносит с набитым ртом:

– Знаю, что папа там будет без меня рассказывать. Все думает, что я маленькая. Скажет, что мама умерла полгода назад, и мы убежали из Москвы, чтобы не так больно. Продали там все, квартиру и еще дачу бабушкину. Бабушка сразу после мамы умерла. Папа с работы уволился. Его начальник не отпускал сначала. А потом отпустил и даже помог устроиться на работу здесь. На очень хорошую. В аэропорту Пулково. Мы там были вчера, какие-то отвозили бумаги и медкомиссия еще. Папа – авиационный диспетчер на самом деле, такой, главный. Типа отвечает за всех других авиационных диспетчеров, понимаете?

Я киваю, я понимаю. Девочка роется в своей маленькой сумочке, что-то ищет напряженно; господи, сколько горя ей уже пришлось вынести, такой маленькой, отворачиваюсь, на глазах слезы, вынимаю бумажный платок и некрасиво сморкаюсь.

– Вот она, мама, – девочка протягивает мне сзади цветную небольшую фотографию, обрамленную аккуратно в пластиковый чехол; на фотографии смеется красивая женщина с темно-рыжими волосами редкого оттенка. Благодарю девочку, надеюсь, что голос не дрожит так уж заметно.

Возвращается девочкин папа, рассказывает:

– Какая-то малопонятная это школа. Говорят мне: «Вы в какой класс желаете ребенка определить, в милицейский или обыкновенный?» Уточняю: «А что такое милицейский класс?» «Ну как что, – отвечают, – с углубленным изучением милицейского дела». Что-то я не хочу, чтобы Лидия углубленно изучала милицейское дело...

Вытряхивает из бело-синей пачки короткую сигарету без фильтра и спохватывается:

– Пойду, покурю на улице, хорошо? Чтобы вас не травить.

Выходит, стоит на тротуаре, забавно держит сигарету, как бы утаивая ее в кулаке, я приоткрываю окно, жадно втягиваю ноздрями холодный вкусный воздух. Игорь обходит автомобиль спереди и встает рядом, опускается на корточки и сообщает:

– Удивительные глаза у вас. Занимают ровно половину лица. Как на фаюмском портрете.

Я краснею и прикусываю от смущения губу:

– Спасибо.

– Вам, должно быть, уже много раз такое говорили. Простите, я неоригинален, конечно.

– Ни разу.

– Не может быть.

– Тем не менее.

– Тогда я могу повторить еще раз?

– Наверное. Не знаю. Наверное...

– Вы очень красивая. И очень грустная. И очень усталая.

Четвертая школа маршрута оказывается удачным вариантом для папы с дочкой, они вдвоем скрываются за высокой массивной дверью, я нашариваю косметичку и вынимаю зеркало, посмотреть на «фаюмский портрет». Ничего нового, конечно, не вижу – бледная до зелени кожа, обычные серые глаза, зато под ними – впечатляющие круги. Как он сказал? «И очень усталая». Это точно. Выхожу на улицу. Щурюсь от солнца, преумноженного в белизне сугробов и замерзших нешироких дорожек.

Лидия возвращается радостными прыжками, взмахивает руками и красными полами пальто, кричит мне:

– Представляете! Представляете! Тут так здорово! Есть настоящий хор и музыкальная школа! И фотокружок еще! И я прямо сейчас могу остаться и заниматься уже! Так директорша сказала, она добрая и похожая на Снегурочку, только немного постаревшую.

– Лидия, прыгай в машину. – Отец открывает перед ней дверцу, она взбудораженно устраивается и снова высовывает голову: – Папа, папочка, ну можно я пойду сейчас все-таки на хор? Честное слово, обещаю потом дома не петь!

* * *

Нам почему-то смешно это вспоминать через полтора часа, мы пьем чай у меня дома, на столе мятные пряники и пряники шоколадные. Лидии куплен форменный костюм – темно-синий жакет, белая блузка, юбка в складку и еще узкие брюки, она все это примеривает, удалившись в комнату сына. Кричит оттуда, что блузку надо было купить лучше голубую, и нет ли у меня случайно резиночки для волос. Сын немного снисходительно наблюдает за этой женской возней, он впечатлился информацией о сложной профессии нашего гостя, задает на удивление толковые вопросы. Игорь обстоятельно отвечает.

Нам смешно, мы смеемся, завтра начнется мой короткий отпуск, и кататься на санках, лыжах и коньках мы поедем вместе с Игорем и Лидией. «Ничего страшного, – говорит она с готовностью, – если я пропущу еще какую-то несчастную неделю учебы». «Ты, главное, не пой», – шутит Игорь. Лидия прыгает на одной ноге и показывает розовый язык. Мне это смешно, и я откладываю подальше в ящик комода свитер с горлом, дополнительный свитер и штаны на байковой подкладке. Потому что, когда человек счастлив, ему тепло и даже жарко.

«Чтобы почувствовать себя абсолютно счастливым, нужно пережить абсолютное несчастье».

Ты закрываешь толстую тетрадь, листы в клетку скреплены крупной спиралью, чтобы удобнее было писать и перелистывать; тетрадь исписана до последней страницы твоим мелким разборчивым почерком, каждая буковка обособлена от другой, читать легко, но никому не позволено. Открываешь книжный шкаф, нижнюю дверку, целиком из дерева, рассматриваешь на аккуратных полках стопку подобных тетрадей. В среднем получается четыре в год истории девушек, истории женщин, длинноволосых и остриженных необычайно коротко, плачущих и смеющихся, кричащих и молчаливых – таких разных, с которыми жизнь столкнула тебя на дороге. Иногда тебе кажется, что ты сочиняешь эти истории, иногда тебе кажется, что ты и есть эта разная девушка, длинноволосая, плачущая, кричащая. Иногда придумывать не приходится, и ты считываешь их судьбы с мелькания света и тени перед рыльцем автомобиля.

© И. Вовненко

© Н. Сафронов

© ООО «Издательство Астрель»

Примечания

1

HH, от англ. Head Hunter – дословно «охотник за головами», рекрутер, специалист по подбору персонала.

2

Das ist wunderschoen! Wir sind begeistert! – Это прекрасно, нам очень нравится (нем.).

3

Стихи Ларисы Анановой.

4

А. Блок, «В ресторане».

5

О. Мандельштам. «Мастерица виноватых взоров...»

6

Знатный итальянский род.

7

Порки.

Content

Ирада Вовненко
ВЛЕЧЕНИЕ. ИСТОРИИ ЛЮБВИ

ВЛЕЧЕНИЕ ЛЮБВИ

ТАК БЫЛО НЕ ВСЕГДА

ДОЧКИ-МАТЕРИ

НУЖНОЕ МЕСТО, НУЖНОЕ ВРЕМЯ

ВСЕ ЕЩЕ БОЛЬНО

ЗНАЯ, ЧЕМ ВСЕ ЗАКОНЧИТСЯ

ВРЕМЯ РАДОВАТЬСЯ

ГОСПОЖА ДЖУЛИЯ

НИНА. НАСТОЯЩИЙ БИОЛОГ

СОВСЕМ НЕДАВНО

ДРУГАЯ ЖИЗНЬ

РУКОПИСЬ, ЗАБЫТАЯ В АВТОМОБИЛЕ

ПРОСТО ЖИТЬ

Примечания