Оськин Игорь

У нас была Великая Эпоха

Предисловие

Трудно описать жизнь русского человека в советскую эпоху, не впадая в идеологические пристрастия.

Автор с удивлением обнаружил склонность историков и писателей к идеологическим предпочтениям (ангажированности). Так, после революции 1917 года они рисовали тяжелую, безрадостную жизнь русского человека в «деспотическом, жандармском» государстве, а после революции 1991 года – очень плохую жизнь в «тоталитарном, репрессивном» государстве. Память русских о своем прошлом совершала очень крутые повороты, грубо говоря, примерно так:

Рюриковичи – это плохо, Романовы – хорошо,

Романовы – это плохо, Ленин-Сталин – хорошо,

Ленин-Сталин – это плохо, Романовы – хорошо.

В этом потоке случаются завихрения:

Сталин – это плохо, Ленин – хорошо,

Ленин – это плохо, Сталин – хорошо.

Многие, не вдаваясь в историю, считают, что Брежнев – это хорошо.

Запутаться можно.

Наш советский русский вовлекался во все эти варианты, естественно, кроме первого, исчезнувшего до его появления на свет.

Автор дает историю его жизненного пути – только факты, только правду, ничего кроме, опираясь на документальные источники: дневники, письменные и устные воспоминания рядового гражданина России, биографию которого можно считать вполне типичной. Конечно, самой типичной могла бы считаться судьба простого рабочего, а не инженера. Но, во-первых, их объединяет общий статус наемных работников, то есть большинства народа, а во-вторых, жизнь этого конкретного инженера столь разнообразна, что позволяет полнее раскрыть тему.

Жизнь народных людей не документируется и со временем покрывается тайной. Теперь уже многие не понимают, как жили русские люди сто или даже пятьдесят лет назад.

Хотя источников много, но – о жизни знаменитостей. Они и их летописцы преподносят жуткие откровения – о падениях и взлетах, о предательстве и подлости. Народу интересно, но едва ли полезно как опыт жизни. Политики, артисты, писатели живут и зарабатывают по-своему, не так как все, они – малая и особая часть народа.

Автор своим сочинением хочет принести пользу человечеству. В то же время сильно сомневается. Даже скорее уверен – не было и не будет пользы от призывов и нравоучений. Лучшие люди прошлого уповали на лучшее будущее: скорбели о страданиях народа в голоде и холоде, призывали к добру и общему благу. Что бы чувствовали такие светочи как Толстой, Достоевский, Чехов и другие, если бы знали, что после них еще будут мировые войны, Освенцим, Хиросима, Вьетнам, Югославия…

И все-таки автор оставляет за собой маленькую надежду на то, что его записи о промелькнувшей в истории советской эпохе когда-нибудь и кому-нибудь пригодятся в будущем. Об этом времени некоторые изъясняются даже таким лозунгом:

«У нас была Великая Эпоха!»

И уточняют: «От Куликовской битвы до Беловежского переворота».

О названии: здесь советский – имя прилагательное, а русский – имя существительное, такое же как немец, француз и т. п.

В романе четыре книги:

Книга 1. У нас была Великая Эпоха!

Книга 2. Эвтаназия советского строя

Книга 3. И всюду страсти роковые

Книга 4. Блажен, кто смолоду был молод

Атомная бомба – это же очень просто

Со щитом – ядерным. Колесова в числе двух десятков слушателей распределили на работу по анкетным данным. Незадолго до выпуска в академии появились таинственные офицеры из Москвы. Они покопались в личных делах, ни с кем не беседовали, составили списки и уехали. В списки попали лучшие – по отметкам и по поведению. «Лучшие» фантазировали. Володя Романов предположил:

— Наверно, что-нибудь из новенького, самолеты-перехватчики, управляемые по радио…

— Может быть, новейшие средства связи с автокодированием… — размышлял Рем.

В Москве «лучшие» ходили по инстанциям: из главного управления кадров минобороны в какое-то министерство среднего машиностроения в замызганном квартале за площадью трех вокзалов. Их прикомандировали к этому министерству. Будущее оставалось неизвестным.

Рем возмущался:

— Ребята, смотрите, что насочинял автор в романе об офицерах: они, мол, входили в грандиозное здание управления кадров, где мы только что были, с восторженной готовностью самоотверженно служить в любых трудных условиях, в самых глухих местах…

Друзья поддержали: да, мы готовы служить Отечеству, но лучше с удобствами. Жилье, быт, зарплата, отдых. В хорошем городе или вблизи него. А таких, которые в романе, мы не знаем.

Они решили кутнуть. Рестораны, музеи, Сандуновские бани, Всесоюзная выставка народного хозяйства, Новодевичье кладбище…

В ресторане Слава говорил:

— Валя, собери деньги, будешь расплачиваться, у тебя хорошо получается.

Ребятам понравилось, как он небрежно бросал официанту веер ассигнаций – легко и скромно: сдачи не надо.

В туалете им чистили щеткой спины, недовольный Рем ерзал плечами, не имея возможности оторваться от писсуара.

На Новодевичьем кладбище набрели на похороны.

— Смотри, Козловский! - воскликнул Романов и без стеснения пробрался поближе. Хоронили музыкального деятеля.

— И что Козловский говорил?

— Что-то непонятное, замысловатое, мы уже с тобой, ты с нами…

Лучший бас страны Пирогов скорбно молчал.

Так они ничего и не знали о своей будущей работе, даже когда уже приехали в степной Крым (в Багерово) на курсы. Уже замелькало слово «изделие», с которым они будут работать, но что это за «изделие» – никто не говорил. И вот наконец их повели в ангар, где находилось это самое таинственное изделие. Они увидели его висящим на цепи над их головами.

Это была… обыкновенная атомная бомба.

Такого они не ожидали. Как говорится, ларчик просто открывался. Потом, после ангара Романов и Колесов переглянулись и грустно усмехнулись. Стало ясно: им предстоит обслуживать ответственную, но не очень сложную технику и притом именно обслуживать: ничего не изобретать и не придумывать.

Это был 1955 год, шесть лет назад было создано советское атомное оружие. Теперь бомбы поступали на аэродромы дальней авиации, а для работы с ними Минсредмаш создавал свои команды. Брали всех: радиоинженеров, электриков, химиков и даже метеорологов, поскольку на бомбе имелись бародатчики.

Атомная бомба, метра три в длину, полтора-два в диаметре – это очень простая штука, даже непонятно, почему столько страстей было вокруг ее создания. Внутри внешнего корпуса есть шар полтора метра диаметром, наполненный взрывчатым веществом – толом. Внутрь этого шара вставляется через радиусную выемку центральная часть сантиметров тридцать в диаметре – ядерный заряд. На поверхности большого шара устанавливаются 32 инициирующих взрывателя, которые взрываются при подаче на них электрического напряжения, они взрывают тол большого шара, от этого взрыва сжимается ядерный заряд, и, как говорится, пожалте бриться – вот вам Хиросима и вот вам Нагасаки.

В системе управления бомбой есть пара десятков реле, несложная электрическая схема. Бомбу выгоднее взрывать над землей, на высоте нескольких сот метров, поэтому на ней устанавливаются два бародатчика и радиодатчик.

Организаторы новой службы, созданной еще Берией, действовали быстро и энергично. Так, например, радиоинженеров они поставили на зарядку бомбы инициирующими взрывателями. Не говоря уж об отдаленности радиотехники от взрывчатых веществ, было еще одно интересное обстоятельство. Эти маленькие устройства – размером с пол-стакана – имеют свойство взрываться прямо в руках от того электростатического напряжения, которое, оказывается, накапливается в человеческом теле в количестве, вполне достаточном для того, чтобы остаться без кистей рук.

— Это впервые обнаружилось на заводе, — объяснил инструктор, — нескольким молодым работницам оторвало пальцы. У них накапливается большая электростатика – длинные волосы, физиология…

Выработали технологию безопасной работы: нужно обуться в кожаные тапочки, на голову одеть шапочку, встать на заземленный металлический лист, руки положить на такой же лист на столе, спустить тем самым с себя электричество и уж только тогда хвататься за взрыватели.

Конечно, люди военные готовы к любым зигзагам дисциплины, но такого удаления от своей профессии радисты не ожидали. В конце учебы они устроили маленький бунт, и их оставили переучиваться на радиодатчик и электроавтоматику.[1]

После курсов и отпуска Колесову дали явку для прибытия к месту службы. Конспирация в своей стране: нужно приехать в управление КГБ в Феодосии, предъявить документы. Оттуда его отвезли в закрытый городок в крымских горах. Здесь десяток жилых домов, казармы, штаб, дом культуры, котельная и др. Главное же – сооруженный внутри гор комплекс хранилищ и тоннелей в несколько сот метров с рельсовой дорогой. В хранилищах находились атомные бомбы, которые офицеры ввозили и вывозили на тележках вручную. На пустых тележках они с большим удовольствием катались по тоннелям.

Командир части полковник КГБ Немировский – деловитый, собранный, немногословный, за что его и уважали. Под его руководством тысячи заключенных построили эти громады. Теперь заключенных уже не было. Выяснилось, что они, группа из 20 офицеров, находятся здесь временно, до окончания строительства своего объекта. Где он – пока они не должны знать.

После многолетней нудной учебы военные инженеры получили увлекательную работу. На железнодорожных платформах близ Феодосии перегружали из вагонов в автомашины ящики и контейнеры, в которых находились несобранные части атомных бомб. Непонятно, почему они не были собраны на заводах. Делали сборку – внутри пустого корпуса устанавливали электрические кабели и детали, вставляли толовый шар, центральную часть, в общем – всю сборку от нуля. Колесов отметил, что болты и винты завинчивает вкривую – в вузе этому не учили. Как-то его сурово ругал старший – на погрузке он уронил ящик с центральной частью, проще говоря, с ядерным зарядом.

Собранные бомбы перевозили в хранилища. Когда в одном из хранилищ (внутри горы) просочилась вода, Немировский попросил офицеров произвести ремонт: по условиям режима рабочие сюда не допускались. Офицеры занялись мелиорацией – с интересом поработали отбойными молотками, копали траншеи, укладывали трубы. Наградой за эту работу стала поездка в Севастополь.

Был первый личный трудовой успех. Романов и Колесов смонтировали в хранилищах дистанционные измерители влажности – самописцы с записью данных на бумажную ленту. А приборов для измерения температуры не прислали.

— Слушай, — сказал Колесов, — можно измерять температуру на этих же приборах, отключая влажный термометр.

— И мерить на сухом?

— Ну да, а вместо влажного подключать сопротивление.

Обсудили, сделали. Пустяк, а приятно. Оформили рацпредложение и получили вознаграждение.

Работы на временном месте службы было немного. Через полгода атомная команда выехала к постоянному месту работы – в Полтаву.

Им повезло – военный городок на окраине Полтавы, жилье в домах, специально для них построенных. Избежали обычной беды начинающих офицеров – снимать жилье. По условиям службы они должны сидеть дома после работы, быть готовыми выехать по тревоге. В город можно отлучиться три раза в неделю. За особый режим доплачивали 30 процентов. Режим тоскливый – это плохо, но деньги – это хорошо. У них и оклады были выше обычных армейских, итого выходило почти в два раза больше, чем у соседей – авиационных инженеров. Он отсылал матери четверть получки.

Дома для них построили быстро, дешево и сердито – тонкостенные двухэтажки, обложенные черепицей, с удобствами во дворе. Вода – из колонок на улице, уборные – очки на ямой. Как-то командир атомной команды предложил:

— Давайте разделим уборные на мужские и женские – неудобно шуметь в присутствии женщины за перегородкой.

Поздно предложил, уже привыкли.

Их атомная база – в десятке километров от аэродрома, проезд через поле Полтавской битвы по шведским позициям.

Два человека доказали опасность службы. Главный сборщик ядерного заряда Юра облучился законно – по должности. Автоматчик Витя с ядерным зарядом не работал, из любопытства полез смотреть загрузку его в бомбу, в это время оттуда идет самый мощный поток радиации.

Оба они по несколько месяцев лечились в Москве, вылечились.

Другие ничего в своих организмах не ощутили.

В полуподземных хранилищах находятся готовые к использованию бомбы. По тревоге оставалось только зарядить их теми самыми штуками, которые взрываются в руках. Затем бомбу везут на аэродром, подвешивают в бомболюк самолета, в кабине летчиков Колесов или его напарники делают последние контрольные проверки.

Государственная задача – уложиться в шесть часов от выезда из дома до установки бомбы в самолет. Все старались. Небрежность, халатность недопустимы, постыдны. Значимость дела обязывала и воодушевляла. «Служу Советскому Союзу!»

Впрочем, работ по тревоге было немного, несколько раз в месяц. Обычная работа: проверка устройств, установка их в бомбу, контрольные прогоны с имитацией сброса бомбы, ее падения и подрыва.

Остальное – рутинная работа, которой занимались офицеры: в сверхсекретные помещения никто кроме них не допускался, поэтому всё делали сами: зарядка аккумуляторов, накачка шин бомбовых тележек до требуемого давления, уборка помещений, мытье полов, круглосуточное дежурство в хранилище.

Большое везение – отсутствие солдат в их атомной команде, то есть свобода от их воспитания, от их самоволок, пьянок, наказаний и т. п.

На дежурствах в хранилищах главная задача – поддерживать требуемые температуру и влажность. Замерить их внутри и на улице, включить вентиляцию – вытяжную или приточную. Что включать, на сколько часов – решали на уровне здравого смысла. Но вот интеллигентный Гриша-харьковчанин сделал методику: графики, диаграммы, зоны температуры и влажности, порядок действий…

Колесов внимал с восторгом, с белой завистью: ай да молодец Гриша – надо было всего лишь знать физику 10-го класса и уметь инженерно мыслить. А главное, загореться идеей.

Уже обозначился в целом ритм работы и службы в армии: большая занятость – по времени и большое безделье – по занятости. И только изредка, в авральном порядке – напряженная работа.

«И так все предстоящие двадцать пять лет», думал он, пока еще без отчаяния.

Много рабочего времени занимали спорт и политико-воспитательная работа – политзанятия, командирская учеба, художественная самодеятельность. Политзанятия ежегодно начинаются с освобождения крестьян в 1861 году и далее как успеется. Важное политическое мероприятие – праздники, готовятся к ним в рабочее время. Веселый и энергичный заводила – москвич Курлыков – пел, плясал чечетку, яблочко. Колесов пел с ним дуэтом, выступал сам с парой песен.

Командирская учеба – воинские уставы, техника, опять политика и т. п. Армейский анекдот: «Какое у вас образование? Пять лет академии минус двадцать пять лет командирской учебы».

Перечислено немало разных дел, но все-таки основное время уходило на важное и приятное – дружеские разговоры обо всем, на болтовню – так называемый треп. Или, по настроению, просто на молчание, ожидание конца рабочего дня. «А что? Нормально – армия для того и создана, чтобы сидеть и всматриваться вдаль – как там противник, не посягает ли».

Тематика трепа весьма устойчивая – пьянка и бабы. Впрочем, атомные офицеры, армейские интеллигенты, отдавали дань международному и внутреннему положению.

— Ребята, — рассказывал Романов, — побывал я на авиационной базе отдыха, там летчики гуляют и пьют по черному. Беспробудно.

Конечно, летчики имели право брать от жизни много и быстро. Примерно через каждые полгода по Полтаве проходила траурная колонна с останками летчиков (кладбище на другой стороне города). По рассказам авиаторов частой причиной аварий был слишком длинный нос бомбардировщика ТУ-16. Этот нос отваливался от удара при неаккуратной посадке. Один раз приезжал сам Туполев – укреплять нос.

На базе ТУ-16 впоследствии сделали пассажирский самолет ТУ-104. Колесов бравировал своей осведомленностью: летаю, мол, на нем без всякого удовольствия.

— Я однажды чуть не взорвал всю Полтаву, — так он рассказывает истинную быль о коротком замыкании на бомбе.

В большом зале он делал свою обычную работу – проверку радиодатчика, установленного на бомбе. Нос бомбы – поворотная четверть сферы – был открыт. Толовый шар бомбы находится за носовой частью, то есть прямо перед ним. Он подвез аккумулятор и стал подключать к радиодатчику кабели. Один кабель упал на аккумулятор, его разъем попал прямо на плюсовую клемму. В этом месте возникла мощная искровая дуга. В долю секунды он ударил ногой по кабелю и прекратил разряд.

До сих пор он считает несовершенной, мягко говоря, электрическую схему контроля. Авторы — нестерпимые гении Харитон и другие – немножко недоработали. Короткое замыкание в цепи произошло через корпус бомбы, никаких предохранительных, защитных элементов в схеме нет.

Конечно, насчет всей Полтавы можно еще подумать – дело в том, что центральная часть (ядерный заряд) в бомбе не стояла, это не допускается при проверках. Но если бы взорвался только шар с полтонной тола, то и это было бы интересно. На терактах от взрывчатки в 200 грамм погибают десятки людей. Его бомба уничтожила бы полностью здание, а также и соседние здания, начиненные заряженными бомбами… Да уж, атомную базу предусмотрительно разместили в десятке километров от города.

Маршал авиации Судец, командующий дальней авиацией страны, приехал в часть очень удачно – на следующий же день (визит-эффект). Маленький, черненький, злобный, похожий на Гиммлера, он стоял перед шеренгой офицеров на месте происшествия. Слов было мало, врезалось только:

— В войну за такие вещи ставили к стенке.

Вечером он шел один по военному городку и переживал. «Происшедшее – случайность, не виноват я. За это лишать меня жизни?…» И в то же время было ясно, что в войну маршал сделал бы именно так. Таков порядок – наказать в острастку другим, если не виновного, то хотя бы причастного. Могильный ветерок, ужас неизбежности – мелькнуло и прошло. Осталось только гордиться быстрой реакцией – ударом ноги по аккумулятору.

Его вообще никак не наказали. Гауптвахта – слишком мягко. Депремировать – в армии нет премий. Начальству выгоднее было замолчать само событие – маршал знает, указаний не дал…

Когда же на коллективном выезде на речку утонул подвыпивший капитан, дело кончилось снятием с должности командира части. Утопленника не замолчишь, о принятых мерах доложили по команде. Естественно, в работе командира части обнаружились и другие упущения.

Министром обороны был маршал Жуков. Отмечая излишнюю тучность генералов и офицеров, он ввел еженедельные спортивные занятия – на весь день. Славно поиграли молодые офицеры в футбол и другие игры… Сожалели: зря сняли Жукова, хороший был министр. После него играли только полдня.[2]

Министерство среднего машиностроения решило создать собственные контрольно-измерительные лаборатории. Одну из них – в полтавской части, для работы по всем украинским атомным объектам.

Колесов попросился в эту лабораторию и был назначен начальником. Решение его было необычным (неординарным). В то время еще не было почина и линии партии о переходе на отстающие участки с понижением зарплаты. Он невольно опередил будущий почин Валентины Гагановой. Зарплата действительно понижалась на двадцать процентов. Наверно, никто из его товарищей не пошел бы на это. Кроме того, он выбывал из престижной атомной команды, где были виды на дальнейший служебный рост.

Один из сослуживцев снял подозрение в бескорыстии (альтруизме): «Хитер Колесов, на гражданку метит» И он был прав – там эта специальность широко распространена.

Итак, он приступил к работе на поприще, основанном Наполеоном Бонапартом. Именно он впервые ввел общегосударственные образцы – эталоны длины, веса и другие, с которыми должны сверяться все обмеривающие и обвешивающие. С тех пор в каждой стране создавались службы контроля точности гирь, весов, мер длины, часов, электроприборов и др. В Союзе в каждом крупном городе имеются контрольно-измерительные лаборатории.

Министерство атомных бомб решило иметь свои собственные лаборатории. Как обычно, срабатывали соображения секретности – как бы враг по набору сдаваемых на проверку вольтметров и амперметров не догадался о наличии на объектах атомных бомб. В результате возникла проблема – лаборатория из четырех человек должна охватить все виды проверок, которыми на гражданке занимается разные специалисты: механики, электрики, радисты и другие. Зато Колесов обрадовался возможности хорошенько разыграться, поработать серыми клеточками. Он самостоятельно изучил техническую литературу, в вузе этих знаний он не получал.

Вскоре министерство направило его и еще троих начальников лабораторий на три месяца в свой главный атомный центр – Арзамас-16, ныне город Саров.

Жизнь окрасилась яркой страницей – он побывал в центре создания атомного оружия. В кабинете начальника центра бывали исторические личности: Берия, Курчатов, Харитон. С двуми последними он мог пересечься в приемной, а первый был уже расстрелян Хрущевым.

Город примерно на сто тысяч жителей находится в центре огороженной лесной зоны. При въезде-выезде – тщательная проверка документов и пропусков. Внутри – обычная городская жизнь – магазины, кинотеатры, театр, заводы, институты и даже хулиганы. Романтический размах…

В местной лаборатории он осваивал свою профессию. Ходил в театр, в кино, на каток. Писал письма. Жена заказала телефонный разговор – по адресу на письме Москва-300. Обиделась, почему не пришел на переговоры. Далеченько было бы топать – поболее трехсот километров.

Строгий режим и величие системы не исключали простейших сбоев. Начальники лабораторий приехали в центр с месячным запасом денег. О дальнейшем никто не позаботился. Им запретили какое-либо общение со своим начальством на местах и в Москве. Деньги кончались. Они пошли к начальнику центра Александрову. Нет, не академик, но тоже историческая личность. Энергичный, волевой, решительный, лет сорока – настоящий советский директор – он, во-первых, принял их (это тоже надо отметить), во-вторых, расспросил об их делах и обещал все решить. Кое-как они прожили еще пару недель, но деньги так и не пришли. Пошли снова. Начальник оправдал свой волевой образ (имидж) — при виде их он разгневался:

— Что вы ходите, я все решил!

— Но мы ничего не получили, — робко сказал Колесов.

Александров осекся, замолчал – система оказалась сильнее его. Деньги пришли через день. Когда они возвращались через Москву, полковник из управления слегка укорил их:

— По таким вопросам не следовало обращаться на такой уровень.

Значит, хороший скандал (раздолбон) устроил Александров и этому полковнику и всему их управлению.

С большим азартом он влез в новую работу. У него была полная самостоятельность. Освоил азы предпринимательства: список нужного, заказ, молчание, кляуза, всё пришло. Так и не понял: помогла кляуза или срок подошел. Вместе с техниками оборудовал лабораторию.

Самое главное – освоил методики проверок и обучил техников. Изобретал способы проверок на имеющемся оборудовании, иногда рисковал, пренебрегая формальными ограничениями, если был уверен по существу способа. Некоторые решения были простые как мычание. Так, например, секундомеры проверяли по радиосигналам точного времени. Кто мог возразить, что нельзя, что такой метод не утвержден? Ведь использовался самый точный эталон.

Только проверки по радиоизмерительной аппаратуре он выполнял сам. Проверка сложная, проводится на местах, нужен особый допуск секретности. Ездил в другие города на автомашине, иногда на самолете.

Обеспечил проверки на своих объектах – здесь в Полтаве, в Белой Церкви, в Стрые и еще трех городах – нет вопросов. Ни командир местной части, ни окружное начальство в Виннице его не контролировали.

В подчинении три офицера – инженер и два техника. Техники пришли с аэродрома, из самолетной обслуги. Старше начальника на десяток лет, семейные, с детьми, с большим жизненным опытом и четкой установкой – дослужить до военной пенсии, для чего – не попасть под сокращение. Работали старательно. Жили спокойно, без конфликтов.

Старший лейтенант Селезнев раньше, до женитьбы – жизнерадостный красавец, любимец женщин, попоек, гулянок, но – чтущий устав. Теперь он примерный семьянин, побаивается своей красавицы-жены, никаких пьянок, обильная и жирная пища против подозреваемого туберкулеза легких. Сильно растолстел, но лицо оставалось мужественно красивым. Откровенно подобострастен к начальству – мелкие услуги для дома, лесть. При подаче с хорошим юмором это сходило за широту души. Последняя – широта души – тоже имелась. От него Колесов набрался рецептов солдатской мудрости типа: «Нас толкнули, мы упали, нас подняли, мы пошли», «Не предлагай ничего нового, сам будешь исполнять» и т. п.

В установке «выжить» он все-таки не перестарывался. Его история с майором КГБ стала для Колесова классикой на всю жизнь.

Майор – сотрудник КГБ в их части – пригласил Селезнева для беседы в первый же день его прихода. Долго говорил о бдительности, об особом режиме и уже подбирался к главному – к нашей общей задаче по сохранению гостайны, выявлению опасных настроений. Тут Селезнев прервал его:

— Товарищ майор, я не пью.

Майор опешил: – А при чем тут пью, не пью?

— Нет, серьезно, товарищ майор, не пью ни капли. Мне категорически нельзя пить.

Они покрутились несколько раз вокруг этих фраз, Селезнев однообразно повторял только то, что он не пьет. С этим майор и отпустил его.

Через некоторое время майор при встрече обиженно сказал Селезневу:

— Так ты считаешь, что в нашей работе нужно пить?

— Да нет, — обрадовался Селезнев, — я вам серьезно говорю, что я не пью, здоровье не позволяет. А когда люди секреты разбалтывают? По пьянке, когда выпьют. А я, товарищ майор, не пью, ни капли не употребляю.

Майор махнул рукой и отошел. Он все-таки завербовал кое-кого в сексоты. По глупости они проявлялись – вычислялись сослуживцами и высмеивались за глаза.

На должность инженера прислали москвича Одинцова. Человек живой, общительный, языкастый, из привычного круга молодых офицеров – свой парень. Он быстро сошелся с Колесовым и с его товарищами по атомной команде: спорт, отдых, развлечения. Одно было плохо – он не любил и не хотел работать. Техники его недолюбливали. Через полгода Одинцов, сын генерала, героя войны, перевелся в атомную группу другой части. Потребовалась характеристика. Проявив практичность, то есть некоторую беспринципность, Колесов составил ее обтекаемо положительной. Уже после отъезда Одинцова почему-то запросили повторно дать характеристику. Тут-то он и развлекся. К каждой фразе прежнего текста добавил «но» и «однако». Например, после слов «к работе относится ответственно» добавилось «однако порученные задания не доводит до завершения». Успокоил свою совесть. Известная схема – негодный работник отовсюду выталкивается и попадает наверх. С опозданием, но Колесов вышел из схемы.

Второй техник, Гайворонский, как бы между прочим попросился на освободившуюся должность инженера. Он был прав – будет держаться за место, а инженер с дипломом будет рваться к соседям на более высокий оклад. Колесов подал рапорт, отметил учебу Гайворонского в заочном вузе.

Три года он работал начальником лаборатории. Эта первая самостоятельная работа оказалась опытно-показательной – в части плюсов и минусов. Присущее ему самолюбие (гордыня) настраивало на работу ради общего блага, а не для карьеры, не для угождения начальству. Поставил цель: охватить объекты всеми видами проверок, сэкономить на использовании гражданских лабораторий и увеличить тем самым общее благо.

Офицер из управления передал ему мнение окружного начальства: Колесов хорошо организовал работу, охватил объекты проверками. Он искренне удивился, более всего потому, что не предполагал внимания окружного начальства к работе, второстепенной по сравнению с работой атомных команд. Для опыта жизни важен был вывод: общее и личное благо могут не противоречить друг дугу. По делам их судите о них. На языке официоза: совпадение общественных и личных интересов.

Выявились и минусы. Интересно, что у них общий с плюсами источник – та же гордыня. Последствия – конфликты.

Пока он был сам по себе – рядовой работник без подчиненных – все шло спокойно. Сам он мало нарушал, попытка подрыва Полтавы промелькнула без последствий. Унижений от начальства он бы не потерпел, но пока как-то везло, или он поводов не давал. Военная служба хорошо приучает к уставным нормам – отдавать честь старшему, вставать при появлении командира и т. п. Соблюдение их превращается в лишенный унизительности ритуал.

Однако в должности начальника, хотя бы и совсем маленького, появились основания для обиды за подчиненных. Конфликт возник из-за дежурств по части, которыми стали перегружать его лабораторию, очевидно, как вспомогательное подразделение.

— Иваныч, все-таки не дело – по три раза в месяц дежурить по части. Другие по разу, — говорил Селезнев.

Подначка подействовала, он счел постыдным отмалчиваться.

Новый командир части Соколов – хороший человек. Разумный, демократичный – вместе с офицерами играл в футбол. Колесов тоже его уважал. Пришел к нему с намерением отстоять справедливость и проявить твердость, то есть пришел со своим минусом. Выразил возмущение (?!) по поводу частых дежурств:

— Лаборатория работает не только для данной части, но и для других частей округа, и если положение не изменится, я вынужден буду обратиться к вышестоящему руководству.

Колесов стоял, полковник сидел.

— Пошел вон! — вдруг сказал он.

Колесов вышел и сразу же написал жалобу.

Жалоба имела некоторые последствия. Как сказал ему офицер из управления, командиру было указано, но и тон жалобы был признан неподобающим.

Нескоро он понял, что его минус не только гордыня, но и непрактичность, неумелость. Ему было 25 лет. Конечно, командир схамил, может быть, по причине своей же гордыни. Однако сам он проявил просто глупость. Нужно было поговорить спокойно, без вызова, расписать непомерный объем работ, поплакаться и, может быть, не раз. Во всяком случае, этого хватило бы и для отчета перед подчиненными.

Другие проявляют практичность и умелость почти от рождения.

Эта история имела еще одно последствие. Соколов задержал присвоение ему очередного звания – капитан. Просто не послал документы, хотя по правилам полагалось. Через полгода, когда его товарищи уже стали капитанами, Соколов зашел в лабораторию. Поговорили, старший лейтенант покаялся в своей горячности (искренне). И вскоре стал капитаном.

Идейная жизнь дала трещину. После смерти Сталина в газетах стали появляться призывы к восстановлению ленинских норм и глухие намеки на их нарушение в недавнем прошлом.

Колесов спрашивал друзей:

— Читал в «Правде»? Что-то странное и непонятное…

— Да, — отвечал Романов, — как-то неприлично получается. Умер человек, при нем молчали, теперь что-то накручивают.

— Ну ладно насчет Берии, беззаконие, расстрелы невиновных, а Сталин-то при чем?

В газетах замелькали цитаты из Маркса и Энгельса с отрицанием любого культа личности. Об этом Колесов и раньше знал: по марксизму-ленинизму всё решают классы, а личность может повлиять на ход истории, только если будет действовать в соответствии с объективными законами. Военного лозунга «За Родину! За Сталина!» он не понимал. Не может народ идти на смерть за одного человека. Можно воспринимать это лишь как условный символ.

Прошел 20 съезд партии. Их команда тогда еще была в Крыму. С докладом Хрущева о культе личности Сталина ознакомили на собрании всех офицеров, в том числе беспартийных. Колесов был в отъезде, поэтому по возвращении прочитал внимательно весь секретный доклад.

— Как же теперь жить, во что верить? — спрашивали офицеры замполита.

— В партию надо верить. Все будет нормально, — уверенно наставлял он.

А Колесов был потрясен. Какая трагедия, думал он, сколько измен пережил Сталин, сколько друзей, соратников предало дело революции. Отсюда – подозрительность, недоверие… А дальше перехлесты, поразившие и невинных… Так думал он тогда.

В народе пошел гулять то ли анекдот, то ли быль. После доклада Хрущева будто бы из зала раздался голос:

— А вы куда смотрели?

— Кто сказал? — грозно вопросил Хрущев, подождал:

— Молчите? Вот и мы молчали.

С другой стороны, марксизм-ленинизм как бы восстановился в своих правах, Хрущев отмел прежние сомнения Колесова. В прошлом были ошибки, отдельные недостатки, а теперь мы будем жить правильно.

Он стал очень сильно уважать Хрущева, даже восхищаться им. Новый вождь пошел в народ. Друг Игорь Сорокин вместе с ним сфотографировался у озера Рица, где Хрущев подошел к группе отдыхающих. В дедовскую деревню Колесова вождь приехал познакомиться с достижениями передового председателя колхоза, выступил в клубе.

Молотов и другие примкнувшие пытались удалить Хрущева, но получилось наоборот. Ему помог маршал Жуков. Потом Хрущев удалил и его.

После чего в армии прошла кампания против командирских замашек и за укрепление авторитета политорганов. На партийно-комсомольском собрании замполит части Подбересский, худой, неразговорчивый, болезненный, резко критиковал командира части (прежнего, до Соколова).

Это было впервые и очень интересно. Командир части признал свои ошибки.

Подбересский вскоре ушел на пенсию, его заменил Поддубный.

В стране началась перестройка – «оттепель».

В Полтаве Колесов по вечерам стал заниматься в музыкальном училище. Пожилой педагог, украинец, принял радушно ученика ленинградских коллег. Дал арию графа де Сильва из оперы Верди: старик женился на молодой, подозревает и страдает: «Ах зачем, зачем под сединою не угас огонь желаний, я наказан за это судьбою…» Пел с удовольствием – мелодия хороша и в его диапазоне. Подружился с педагогом, бывал в его частном доме с садом.

Мельком услышал разговор учеников о себе:

— Он что, поет Фигаро? Да? Здорово!

Композиторы налегли на песни и кантаты о Ленине, одну из них исполнял здешний хор, он пел сольную партию «Ленин всегда живой, Ленин всегда со мной…»

На праздничных вечерах в части пел любимое французское: «Листья кружат, сад облетает…»

Начало семейной жизни. Романтическая любовь разразилась за три дня до Нового 1957 года. В этот день он познакомился со своей женой. Культурно познакомился – в Полтавском театре. Там был такой хороший обычай – танцы после спектакля. Фильтр выбора для культурной публики. Танцевали почти без слов, она склонила голову в смущенной улыбке. «Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты…» Договорились встретиться на следующий день у парка Перемоги (Победы). Она не пришла. Потом уверяла, что приходила и не застала. Он ездил к ее техникуму, но не встретил.

На него снизошла благодать. Романтическая любовь с первого взгляда. «Как мимолетное виденье, как гений чистой красоты». Действительно, зачем придумывать свои слова, лучше гения не скажешь. Внутренний голос произнес: «На этой девушке я мог бы жениться». [3]

В Полтаве всего 300 тысяч жителей, поэтому через 38 дней (3 февраля 1957 года) они встретились, затем он ходил на свидания через день-два. Любовь зла, он стал грешить – нарушать режим, по запретным дням уходил огородами в город. Грешил по известной циничной поговорке: «если нельзя, но очень хочется, то – можно». Перед каждым уходом он учитывал международную обстановку и отсутствие угрозы войны, но тяжесть своих проступков понимал. Так ведь можно и Родину предать.

Комсорг Романов пресек нарушения друга: обличил его прямо на комсомольском собрании. Сослуживцы больше удивились, нежели возмутились – добропорядочный офицер и вдруг такое. Он же убедил себя в том, что Романов поступил совершенно правильно. Хотя после семи лет товарищества мог бы просто сказать другу: хватит, мол. Так и сказано в Евангелии от Матвея, глава 17:10, и этого было бы достаточно. В конце концов Колесов решил, что они оба поступили как настоящие коммунисты – один пристыдил, а другой покаялся.

Романтическая любовь полностью описана в литературе и искусстве. Собственно говоря, оттуда влюбленные и заимствуют набор нужных слов и манер. У нее были свои образцы – Дина Дурбин, Милица Корьюз из «Большого вальса», русские Любовь Орлова, Марина Ладынина, Валентина Серова, музыкальные образы: «И сердце бьется в упоенье…», «Страстью и негою сердце трепещет…»… У него то же самое. Родственные души – классическая музыка, Козловский, Лемешев…Пение в хоре… И плюс время: «пришла пора, она(он) влюбилась».

Как-то при нем она заговорила с подругой. И это была совсем другая речь, заимствованная из повседневного быта и резко диссонирующая с той атмосферой нежности и красоты, в которой они пребывали вдвоем. «Мало общался с женским полом, не знаешь ихней жизни», — успокаивал себя.

Подолгу целовались: на улице и в ее доме в отсутствие матери. Она лежала на диване, он садился рядом, от поцелуев она впадала в забытье. Потом у него – сильнейшие боли в паху.

Любовь делает чудеса. «К чему откладывать, — говорил ему внутренний голос, — вопрос ясен – «лучше девушки я в мире не встречал, у нее глаза синее васильков…» – да и обратной дороги нет, будет рана на всю жизнь – для обоих».

Через три недели – 23 февраля – он сделал предложение:

— Я люблю тебя и прошу тебя стать моей женой.

Загс назначил положенный испытательный срок – месяц. Жених ходил в гости к теще, встречался с родными и близкими невесты. Теща вдова, муж погиб на войне. Она и дочь живут в одноэтажной хате, половина которой является частной собственностью тещи. Во дворе сарай с курами. Он не выяснял, как и на что они живут. Разговоры с новыми знакомыми уводили его в бытовую повседневность, то есть в сторону от благодати.

И он испытал на себе комплекс Сизифа. То, что это так называется, он узнал много позже. [4]

А конкретно тогда испугался подступившего приступа отчаяния: «Прав ли я? На что иду? Ошибка!? Но слово уже сказано. Отказаться – значит разбить чужую душу, нежное, почти детское сердце. Подлость! Да и сам себя ты будешь казнить: не отказался ли от своей судьбы, от своего счастья?»

Тут же одумывался: «Что ты паникуешь? С какой стати?..

Он метался: «Нет, слово дано. И самое главное – те первые три недели благодатной, завораживающей любви стоят того, чтобы связать наши две жизни».

После помолвки, через 42 дня, 6 марта – скромный загс, без Мендельсона. Ему 24 года, ей – 19 лет.

Неравный брак. Когда от загса до дома шли пешком, со стороны донеслось – она красивая, а он нет.

Шумная свадьба в городской столовой на сорок сослуживцев с женами, на второй день – с родственниками во дворе тещиного дома. В первую брачную ночь он от усталости и нервов не преодолел девичью плевру (слабая эрекция), только во вторую ночь пролилась кровь. Его сексуального образования уже хватило, чтобы на этом и закончить соитие. Половая жизнь началась через несколько дней, после заживления вагины. (Научил Мопассан – в «Жизни» описан ужас молоденькой невесты в первую ночь: физическая боль во время затянувшегося соития, сразу же заснувший супруг – чужой навсегда).

Получил маленькую комнату в коммунальной квартире, по условиям режима должен жить в военном городке.

В комнате была только железная кровать с сеткой. Об удобствах во дворе уже говорилось.

Половая жизнь была такая. Предохранение простейшее – презервативы. Самое сложное – покупка их в аптеке, он показывает пальцем: «Вот это, пожалуйста, 10 штук». Затем, по мере сексуального просвещения – календарные ритмы между месячными. Почерпнуто из самиздата – руководства, ходившего по рукам образованных людей. Оттуда же – эрогенные зоны, позы – сверху, сзади и, самое главное – эротическая точка возбуждения в верхней части вагины – клитор.

Он постепенно постигал основы сексуальной техники. Случайный знакомый говорил: бабу можно одним пальцем вы…трахать. Насчет поз русские откликнулись анекдотом: «Ты как с женой живешь?» «Да знаешь, все как-то не так: я сверху – ей тяжело, она сверху – мне тяжело, на левом боку – сердцу плохо, на правом – телевизора не видно».

В семейной жизни достигнуты высокие показатели: не было аборта до первых родов, за всю жизнь – всего один аборт. Конечно, и один – плохо, считает он, но за четыре тысячи сеансов можно и промахнуться.

Начальные половые деяния были такими, как у большинства – быстро и однократно. А ученые пишут – так нельзя, для пользы женщины нужно действовать по научным правилам сексуальной техники. Иначе, мол, беда – неудовлетворенность, раздражение, неврозы, разводы… Впрочем, как сообщают ученые, некоторые жены так и живут без оргазмов всю жизнь – или по незнанию, или по природе, или по привычке.

Его первый учитель эротической культуры – Пушкин, в стихотворении которого «Нет, не люблю я буйного разврата…» дан общий принцип сексуальной техники, гармонии духовного и телесного. Основы курса получены из книг, брошюр. Плюс, конечно, практические занятия. Срок обучения – 3–4 года, почти как в вузе.

Осталось не преодоленной однократность сеанса. Издержки сексуального образования. Однако он успокоился, когда узнал, что однократность обусловлена природой человека, его эволюционным развитием, плохим качеством спермы после первого спуска.[5]

Как всякий человек, Колесов в своей работе допускал ошибки, делал глупости, о которых сожалел – так, слегка, не сильно, — не ошибается тот, кто не работает. Но в семейной жизни глупостей совершалось на порядок больше – по числу и по масштабу.

Первая проявилась перед свадьбой. Романов по праву близкого товарища провел серьезный разговор:

— Знаешь, Валя, есть сведения насчет твоей невесты – она говорит своим подругам, что сомневается, выходить ли ей замуж, что ты ей не очень нравишься. Говорят, что она вообще легкомысленная, учебу забросила…

За последнее он сразу же зацепился – Алла училась хорошо (по ее словам). Дальше он поступил как положено, то есть в меру своего ума, точнее, глупости.

— Как с учебой, Алла, все в порядке? — дошел до того, что попросил показать зачетную книжку. Там – хорошо и отлично. Соврано в одном, значит и другое ложь. Тогда он дополнил глупость – пересказал ей сплетню. Цепочка оказалась короткой. Ее близкая подруга замужем за его сослуживцем – комсоргом части. Подруга попыталась исправить несправедливость, при которой Алла получает более выгодного мужа – с высшим образованием и с большей зарплатой. Информация раскрутилась в обратную сторону, комсорг части страшно негодовал:

— Я же говорил под большим секретом, моя жена в положении, это же удар…

Сплетня подоспела вовремя, в самый пик сомнений и колебаний. И тогда он поддался напору житейской глупости: соврал невесте, что его увольняют из армии по сокращению. Она расстроилась, но объяснила:

— Я же выхожу замуж за человека, а не за офицера.

«На какие же гнусности способен человек, — подумалось ему, — в том числе и я. А еще считаю себя благородным человеком, делающим жизнь с князя Андрея Болконского и революционера Павла Корчагина».

Хорошо хоть опыт понемногу накапливался. Когда через пару лет замполит части начал со ним осторожный разговор – вот, мол, имеются сведения, что ваша жена жалуется подругам на неудачный брак, мужа не любит и т. п., он перебил:

— Товарищ подполковник, я знаю, откуда ветер дует – вам доложил мой сосед по квартире, капитан КГБ, хороший парень, его жена и наплела – по вредности и по зависти…

Замполит и КГБэшник оказались в одной цепочке, понятно, что их долг – заботиться о моральных устоях. На том беседа с замполитом и закончилась – посмеялись и разошлись. Разумеется, с добрым соседом, ленинградцем, он не стал ничего выяснять. Очевидно, его жена, ленинградка, посчитала несправедливым, чтобы какие-то провинциалки более выгодно устраивались в жизни.

Он предполагал построить семейный быт по новому: «Мы наш, мы новый мир построим». В соответствии с генеральной линией партии. Питаться – в столовой. Стирать – в прачечной. Детей – в ясли-сад. И т. д. и т. п.

В то время государство (точнее, лично Хрущев) провело революцию в общепите – отменило официанток, внедрило самообслуживание, открыло много столовых. В военном городке – хорошая столовая, он и жена там питались. Первое время. Потом она предпочла готовить дома – дешевле, к домашнему труду – уборке, стирке – была приучена с детства, мать заставляла, наказывала. С годами она освоила готовку как творческий процесс: украинская кухня, оказавшаяся на пересечении польской, татарской, русской и других, богата своим разнообразием – чисто национальные борщ с салом и холодный борщ, галушки, свежие или кислые щи по русски (по рецептам его матери), излюбленные блины и котлеты и т. п.

Свить семейное гнездышко – значит обставить его мебелью. Мебель нужно не столько купить, сколько достать. Бегать по магазинам – где и когда появится, записываться в очередь, караулить ее – увлекательный процесс. Так, например, сервант они купили в Киеве – по дороге из Ленинграда в Полтаву, делали пересадку. Процесс растянулся на долгие годы – купленная мебель неоднократно менялась, вроде как бы на лучшую.

Одежда и обувь – важнейшая забота, для женщины – святое дело. Самоуважение, престиж, азарт состязания – быть не хуже других, а еще лучше – быть лучше других. Крики моды, полет фантазии, игра воображения – жизнь бьет ключом.

Правда, еще и деньги нужны. Вступал в свои права экономический союз двух сердец. Деньги с самого начала стали общим достоянием, хранились дома, у жены. Непреклонная воля мужа проявилась лишь в одном – он по-прежнему посылал деньги матери, уменьшив сумму с 500 рублей до 300 (это примерно десятая часть зарплаты). Жена молчала.

Начались экономические кризисы. Ежемесячные, потому что зарплату выдают раз в месяц, и почти каждый месяц денег до получки не хватало. Скучно говорил жене:

— Как-то мы не по средствам живем, каждый месяц я занимаю, для меня мука адская…

Она раздражалась, несколько раз поразила его классическим изречением:

— Ты же видел, какая я.

То есть должен был видеть до женитьбы.

В те времена духовные пастыри – деятели культуры, идеологические наставники – пытались предостеречь народ от тлетворного влияния западного общества потребления и даже изобрели устрашающий термин «вещизм», разрушающий духовный мир человека. В прессе шли дискуссии, в модной пьесе передовой юноша изрубил саблей новенький мебельный гарнитур, но народ хотел всё более и более удовлетворять свои постоянно растущие потребности. Которые, как известно, всегда превышают его возможности. Возникают противоречия, конфликты.

Так вслед за экономическими кризисами начались семейные скандалы. Им способствовали обоюдное родство душ: повышенная эмоциональность, раздражительность, нетерпимость, в общем, вздорность характеров.

«Я упрекаю ее в чем-то, в ее лице появляется раздражение, она начинает упрекать меня в эгоизме и жестокости. Ее лицо выражает полнейшую холодность и враждебность, ненависть почти ко мне. Я ужасаюсь, увидев это: Как? Что? — думаю я, — любовь – союз душ, и вместо этого вот что! Да не может быть! Пробую смягчить, но натыкаюсь на холодную, ядовитую враждебность, раздражение все более захватывает и меня, и мы наговариваем друг другу кучу неприятностей.

Ссоры возникали подчас по самым ничтожным поводам. И каждый раз повторялись та же взаимная враждебность, жестокая, холодная. С другими людьми я ссорился, но никогда не было той особенной, ядовитой злобы, которая была тут. Ожесточение сменялось влюбленностью, слезами, примирением. Подчас в памяти не оставалось тех поводов, из-за которых начинались ссоры».[6]

Из-за ссор прерывались половые контакты. Страдания, нервы. «Тебе больше ничего не надо, кроме этого».

Он совершал удивительные глупости: сам потом удивлялся своим деяниям. Чувства, эмоции. «И всюду страсти роковые, и от судеб защиты нет».

Вскоре Алла бросила техникум. Очередной сокрушительный удар по идее «рука об руку по жизни». Да и сама себя обрекла в дальнейшем на случайные второстепенные, дешевые работы.

Пока же она не работала. Приезжавшая в Полтаву его мать нашла для нее только работу на мясокомбинате – ощипывать кур. Для жены офицера не годится.

В свои 19 лет Алла еще не всё взяла от жизни. Вместе с подругой, соседкой, вдовой погибшего летчика, она ходила на танцы в офицерский клуб. (Лейтенант, с которым она как-то танцевала, на другой день погиб на разбившемся самолете).

Развлекалась на дворянский манер – без мужа, он как-то уклонился. И смирялся. «Пусть все идет как идет. Перетерпеть то, что не могу изменить».

Перед его глазами мелькнул показательный пример семейной жизни, точнее, ее неудачной попытки. Еще в Крыму с ним подружился Андрей Гришин, основательный, домовитый, добродушно подшучивающий – над собой, над другом и приятелями. Они сошлись – по близости характеров. Гришин закончил военно-морское инженерное училище – Дзержинку, ту, что в здании Адмиралтейства. Москвич провел в казарме пять лет, постоянно гостевал в семье генерала, товарища его отца. Генерал с женой и дочкой, ровесницей Гришина, живут в прекрасной квартире на Суворовском проспекте. Очевидно, всё клонилось к морганатическому браку. И вдруг Гришин, человек серьезный, солидный, встречает в Москве милую девушку и в одночасье женится на ней. Любовь товарища схватила своей мозолистой рукой. В семье генерала шок. Гришин привозит молодую жену в Полтаву, получает комнату двенадцать метров в двухкомнатной квартире, по соседству с Ремом Тусеевым. Родители жены помогли приобрести мебель. Гришин тщателен в отборе вещей, будь то одежда, обувь и прочее. Мебель хорошая, еле влезла в комнату, пришлось на одно окно поставить шкаф. Милая девушка очень начитанная, но, очевидно, еще не всё прочитала. Когда Гришин приезжал с работы, она продолжала читать. В отличие от друга Гришин не планировал пользоваться столовой. И прачечной. И в отличие от друга не предохранялся. Начались семейные сложности. Короче говоря, Гришин отвозит беременную жену обратно в Москву и женится на дочке генерала, оправившейся от шока.

Однако теперь в шоке оказались товарищи Гришина по комсомолу. На комсомольском собрании Рем и другие осудили безнравственность обывателя и мещанина Гришина, потребовали исключения из комсомола. До этого не дошло, вскоре Гришин перебрался на службу в Ленинград.

Позднее они встречались в Ленинграде. Жена Гришина высокомерно отозвалась об Алле, приезжей из провинции: «небось всю квартиру забила коврами и хрусталем». Он оборвал все контакты.

Насчет семьи у него тоже иногда возникал вопрос: быть или не быть? Неоднократно принимал окончательное решение. И каждый раз его останавливало воспоминание о первоначальном трехнедельном экстазе, когда он был не самим собой, а был юношей Ромео, и уже не мог никому отдать свою первую любовь. Он очень любил не только ее душу, но и тело. Их тела стали едины. Мысль о том, что ее телом будет обладать другой, приводила его в оцепенение: этого не может быть, потому что этого не может быть никогда.

Склонность к самокопанию подвела его к дурной мысли: «Не довлеет ли надо мною комплекс, придуманный злодеем Яго для Отелло? Ведь Яго подсунул ему остроумную версию – коль скоро Дездемона полюбила негра, то это значит, что в ее натуре есть нечто извращенное, и такая натура, мол, вполне способна к измене. И вообще, может, она полюбила его за высокую генеральскую должность. «Отелло рассвирепело и убило Дездемону» (цитата из школьных сочинений). Или еще из молодежной песни:

Однажды с ней беда случилась

Ее платок кудай-то сплыл

Отелло вспыльчивый был малый

Ее в два счета придушил.

Насчет придушил это, конечно, несерьезно. Но дурная мысль гуляла в голове: зачастую недоуменно смотрел на свое фото: туповатое лицо, попорченное прыщами. Как к нему относятся женщины? Мало было опыта общения, тем более близкого. С одной стороны, не надо такого опыта, а с другой – чёрт те что получается…

Много лет до женитьбы и после он не понимал этого мира мужчин и женщин – как они живут в семье и вне ее, что считают нормой, а что нарушением. На словах молодые люди влюбляются и женятся, муж и жена живут друг с другом, а связь с другими осуждается как измена. На деле люди постоянно допускают отклонения. Так было и в его роду.

Появлялось такое подозрение – в целом люди принимают некие нормы, но ради удовольствия считают возможным их немного нарушать. Самым ярким примером стал эпизод с двоюродным братом (кузеном) и его женой – роскошной блондинкой в теле. У них уже был малый ребенок. Общий дядя двоюродных братьев, дядя Саша Колесов познакомил своего приятеля с блондинкой, имея в виду доставить ему удовольствие. Дело кончилось разводом и несчастьем для кузена. Всю жизнь потом он винил дядю Сашу, почти на каждой семейной встрече возникал скандал. Колесов понимал дело так, что дядя не хотел катастрофы, просто он хотел доставить приятелю небольшое развлечение – утоление жажды, примерно такой же, как физиологическая потребность поесть и попить. Очевидно, в этом и заключалась мораль большинства – та, о которой сказано выше.

На втором году женитьбы Колесов был в командировке в Гродно. С двумя офицерами – товарищем по службе Одинцовым и его московским другом – сходили на речку, на обратном пути зашли в деревенский дом, попросили девушку дать молока. Они договорились встретиться вечером с ней и с ее подругами. (Жена москвича была в отъезде). Когда Колесов сказал, что вечером не пойдет, они искренне удивились:

— Ты что, думаешь, что это измена жене? Измена – это если ты разводишься, а тут никакой измены нет.

Так рассуждали люди его круга, образованные, интеллигентные. Он не спорил, остался при своем.

На третий год замужества он надумал работу для жены – родить и растить ребенка.

— Надо продолжить род, — объявил он жене.

Она не возразила.

Торжественное деяние состоялось в день рождения главы семьи. Впервые слился воедино священный союз трех основных инстинктов – телесного, духовного и продолжения рода. Красота полового деяния обрела свой высочайший смысл. Их тела, созданные Природой, прекрасны – небесные черты лица, божественные груди, гениталии, изящные линии бедер; прекрасно их соитие в томлении нежных объятий, любовных слов, мимолетных видений. Желание любви нарастает, и вот мужское тело в упоении проникает в женское. Ласковые, нежные движения постепенно учащаются, переходят в бурные животные движения, давление подскакивает до 200 мм ртутного столба, в голове мелькает острый всплеск, внизу – сладостный выплеск. Чудное мгновенье, блаженство, освобождение. Исступленный, иногда пугающий оргазм жены. Звучит дуэт из «Чио-Чио-сан».

Священная нравственная обязанность исполнена, пройдена ступень поднятия к Природе, решен основной вопрос жизни и смерти. (Так сказал мыслитель).

Красота спасет мир. (Так сказал другой мыслитель; красиво, но непонятно). Но если сказано ПРО ЭТО – то, может быть, действительно спасет.

Сын родился в октябре 1960 года. Получилось так, что семейные планы разошлись с планами государства. Зимой он зачал сына, а весной Хрущев объявил о сокращении армии.

Добропорядочная жизнь вознаграждается. Хотя бы отчасти. У них родился здоровенький ребенок. Они не могут похвастать широтой натуры – не портили свою наследственность вредными привычками – алкоголем, табаком, наркотиками, абортами. Их предки – из ленинградских деревень, из незагрязненной Полтавы.

Сын хорошо спал, больше года питался материнским молоком.[7]

Службе конец. Его товарищи не тяготились своей армейской службой. Деньги есть, жилье есть, впереди, к 50 годам, светила хорошая пенсия, больше гражданской в три-четыре раза. Он в то время о пенсии не задумывался.

Попади он в военный НИИ, как некоторые однокурсники, не мучался бы сомнениями. Но – не повезло.

Он и друг Игорь частенько вспоминают актерскую находку Борисова – Счастливцева в «Лесе»: сначала полная фраза: «а не удавиться ли мне», потом бормотанье, потом только мелодия. Годится на многие случаи жизни. Так и у него вертелось в голове: только творческий труд, только это самое главное в жизни. Завертелось впервые в 17 лет, на переходе трамвайной линии у Суворовского проспекта. Момент истины.

В лаборатории творческий поиск сменился застоем: все методы освоены, изобретать нечего, работы мало. Внутренний голос забеспокоился насчет общего блага. Обращение к руководству типа «загрузите работой», естественно, не рассматривалось как явно фантастическое. Когда освободилась должность инженера, предложил ее сократить. Офицер из управления объяснил ему очень интересный армейский принцип – многие должности в армии так и задуманы: как резервные в мирное время, чтобы в случае войны использовать их для развертывания новых подразделений. Такова армейская селяви.

Так и жизнь пройдет, как прошли Азорские острова…

Жизнь, которая дается один раз. Преследующий с детства ужас не отпускал, иногда хватал за душу и сжимал сердце: растак и разэтак, еще же и помирать надо.

На пятый год службы он твердо решил: из армии уйду. Пять лет службы за пять лет учебы – достаточно. На гражданке отрабатывают только три года обязаловки. О принятом тогда решении никогда не сожалел. Как говорится, искал приключений на свою попу (и нашел их). Немного рисуясь, он говорит: «Намеренно лишил себя ранней и высокой пенсии, чтобы остаться активным, поджарым и энергичным в том возрасте, когда у моих армейских товарищей наметилось благодушие и размягчение».

Ему повезло теперь уже на уровне всемирной истории. В 1960 году Хрущев решил значительно сократить армию – в целях упрочения мирного сосуществования, ну, и естественно, для улучшения жизни народа. Сокращать можно было еще больше – ядерного оружия хватало для сдерживания.

Понятно, что на атомные части сокращение не распространялось. Здесь разрешалось уволить только нерадивых и больных. По этому пути и пошли те, кем овладела охота к перемене мест.

Первопроходцем стал один из офицеров части. Он очень серьезно отнесся к делу: изучил медицинскую литературу, выбрал направление – психическая неполноценность, вошел в хороший контакт с врачом части. Выполнил кое-какие необычные действия, по направлению врача попал в окружной госпиталь, там повел себя еще более серьезно. Одна из его медицинских находок была весьма показательной. Он нашел напарника, вдвоем они изображали (симулировали) многосуточную бессонницу. Пока один спал, другой сидел рядом и с разговаривал с лежащим. Потом они менялись местами. В результате добились своего – из армии их уволили.

Колесов не решился на столь серьезный подход и ограничился проявлением недостатков своего характера – вспыльчивости, невыдержанности. Стал дерзить по поводу и без повода. Для подтверждения твердости своих намерений отпустил бороду. В то время борода у офицера была редкостью и даже вызовом. Когда в часть приехал прославленный маршал Чуйков, командующий округом, он со своей нестриженой бородой был дежурным по части. Не собирался дерзить герою войны, просто доложил бы по уставу: «За время дежурства никаких происшествий не произошло». Командир части Соколов только перед самым приездом маршала заметил его и быстро принял решение – заменить.

Другие поводы не заставили ждать. Рем говорил ему о Ератове, офицере атомной команды:

— Мы его вычислили – сексот. Причем по вполне безобидной информации, потом сами нарочно запускали для проверки.

— Как это его угораздило? Вроде приличный парень.

— А он как послушный отличник – попросили, выполняет.

Не завербованный Селезнев предположил, что майор завербовал второго техника, Гайворонского. Колесов отнесся равнодушно, не было причин опасаться.

Не сдерживая себя, он громогласно разъяснял решения партии мрачному майору КГБ, прозрачно намекая на аморальность вербовки сексотов для слежки друг за другом:

— Вы действуете неправильно, собирая непроверенные сплетни и слухи… Прежде всего партийные и комсомольские организации обязаны воспитывать и повышать бдительность… Партия осудила бериевских последышей, которые ставят себя вне и выше партии и общества.

КГБ-шник мрачно отбрыкивался:

— В органах таких людей давно нет….

Колесов был доволен: хорошо поругались, это тоже пойдет мне в копилку.

Комсомольский секретарь недовольно отозвался о выкрутасах Колесова и добавил:

— А почему он в партию не вступает?

Сам он и другие офицеры недавно вступили в партию, в том числе Тусеев и Романов. В принципе он тоже был «за», но понимал, что в этом случае ему из армии не уйти.

Припомнил свои предыдущие нервные срывы: внутри всё начинает бурлить, в голове пронзительно холодеет, нервный столб проходит через грудь и живот. Мучения усиливаются, мысли скачут, отбрасываются все соображения об опасности – всем пренебрегу, но не допущу своего уничижения, пойду до последней черты. Он приучался сдерживаться внешне, но физиология срывов оставалась прежней. Об этих симптомах рассказывал врачу части и потом в госпитале.

Самым значительным эпизодом стало столкновение с капитаном из штаба части. Зануда и замухрышка сделал какое-то обидное замечание во время его дежурства по части. Он тут же впал в истерику (позволил себе впасть). Кричал на зануду несколько минут подряд, почувствовал дрожь в руках. Зануда вышел из комнаты. Он пошел за ним по коридору и продолжал кричать. Зануда вяло огрызался. Колесов почувствовал необходимость в решительном, окончательном действии – ударить его. И уже угрожал избить. Зануда замолчал, испугался. А он не смог ударить (интеллигент?).

Позднее командир части сказал по поводу «возмутительного факта»:

— Еще немного, и пришлось бы сразу двоих из армии увольнять.

Эпизод стал легендой, товарищи вспоминают о нем с удовольствием.

Хорошо помог врач части: направил его в окружной госпиталь, написал подходящую медицинскую характеристику, по которой Колесов стал немножко идиотом.

Летом Алла предложила:

— Давай переедем к матери, там с ребенком будет лучше, да и мама поможет.

Он уже был уверен, что уйдет из армии, согласился. Теща – человек из простого народа. Он сам оттуда, отношения были хорошие. Только иногда спрашивал Аллу:

— А на что она живет?

— Да много ли ей надо, пенсия небольшая есть.

Теща целые дни проводит на базаре. Вечером возится в курятнике. Вопрос прояснился: она покупает на базаре живых цыплят, откармливает и продает.

— Да это же спекуляция! — возмутился зять, — это надо прекратить.

Заспорили, не договорились. У тещи твердый характер, ее промысел уже много лет приносит хороший доход. В споре она напомнила зятю о его грехе:

— Ты же приносишь спирт с работы.

Он перестал разговаривать с тещей. Помощи от нее тоже практически не было.

Лишь много лет спустя он осознал свою ошибку. Спекуляции не было, был производственный процесс: откорм цыплят до взрослых кур и обработка продукта. Малый бизнес. Без регистрации и налогов, ну да это нарушение несерьезное. Интересный факт: в послевоенной денежной реформе теща потеряла столько же, сколько и его мать.

Алла рассказывала:

— Мама говорит, что если бы сейчас были такие порядки, как до революции, она бы большое свое дело развернула.

Осенью он поехал в Винницу, в госпиталь на обследование. Там вел себя нормально, ничего не изобретал, жаловался на неудержимую вспыльчивость, на пережитую блокаду, намекал на вредные для нервов специфические условия работы. Об атомных бомбах не говорил, нельзя, но врачи могли догадываться.

В декабре 1960 года был уволен из армии по болезни и в связи с сокращением. Последнее давало надежду на главную льготу – предоставление жилья.

Диагноз по медицинской справке – психопатия с эмоционально-волевой неустойчивостью в фазе декомпенсации.[8]

Мелкий факт, случившийся при отъезде, подтолкнул к осознанию своего нового положения, а именно – положения человека, выпавшего из люльки и отвечающего теперь лично за всё обустройство своей жизни: работу, жилище и всё прочее. Перед отъездом отправлял мебель контейнером. Солдаты вынесли мебель на улицу. Машина запаздывала. Он звонил, обещали прислать. Время шло, отправка могла сорваться. Не такая уж и большая беда была бы, но его вдруг охватило острое чувство отчаяния, до комка в горле и подступивших слез. Отрезанный ломоть, которому можно отказать в помощи… Машина пришла, злого умысла не было, обычный беспорядок.

В последний день 1960 года на двадцать восьмом году жизни с женой и двухмесячным сыном он приехал домой, в Ленинград. Новый год встретил с родственниками. Вышел на прогулку с сыном в коляске, остановился у витрины на родном Суворовском проспекте и вдруг радостно осознал: «Вот оно, свершилось, я дома и навсегда».

Крылатые ракеты

Квартирный вопрос. Еще за полгода до увольнения из армии Колесов сказал матери:

- По закону мне должны дать жилье. Вот не знаю, если пропишусь с женой и ребенком у тебя, не скажут ли, что на вас двадцати восьми метров достаточно? И ничего не дадут?

— Я обменяюсь на меньшую площадь.

Она переехала в девятнадцатиметровую комнату, с окнами во двор, но без уличного шума и с ванной.[9]

Он пошел в жилищный отдел узнать, как получить жилье.

— А сколько у вас метров, — спросила инспекторша, — девятнадцать? На четверых? Так вам больше ничего не положено. Норма для получения жилья – 3,5 квадратных метра на человека, у вас больше.

Жестокая, страшная правда потрясла его. Он понял Хрущева так, как слышал: тот обещал дать жилье всем увольняемым из армии.

— И что же делать? — спросил он инспекторшу, — рожать еще? А сколько ждать?

— Еще? Посчитаем. Нет, все равно еще лишних полтора метра будет. А ждать – сейчас получают те, кто десять лет назад встал на очередь.

— А жилищный кооператив? Это возможно?

— Там норма четыре с половиной метра. Так что и туда пока не примут.

Выйдя, размышлял: «Экую же глупость я сотворил! Имел право ехать в любой город, например, в Москву, там у меня площади нет… Теперь получается, что обмен на меньшую комнату был просто наивной глупостью, уж если меняться, так надо было на четырнадцать и меньше. Что ж, незнание закона не освобождает от глупости».

Потом он понял, что хотя бы не успел сделать самую большую глупость: прописаться к матери. А по правилам обязан прописаться туда, откуда выехал.

Мать пошла посоветовалась с юристом – судьей, хорошей знакомой в бытность ее работы управдомом.

Судья подсказала решение. По ее совету родилось замечательное дело, которым он гордится и всем рассказывает. Действительно, редкий гражданин может похвастаться тем, что он судился со своей собственной мамой. А он хвастает – подал в суд иск на мать с требованием прописать его с женой и ребенком в ее комнату. Он был истцом, а мать ответчиком. Ужасающая картина суда: мать плачущим голосом перечисляет свои болезни, просит отказать в иске сыну. С предыдущего дела на этом заседании задержалась прокурорша, которая стала стыдить сына за нехорошее отношение к родной матери. Он, мать и судья молчали. В иске судья отказала на основании какого-то давнего, довоенного постановления, до которого могла докопаться только она.

Далее он оформил временную прописку, без права на площадь, у своей тети (коки), к тому же еще и больной туберкулезом. Только после этого подал заявление о предоставлении жилья по льготе для уволенного из армии. Нормальные герои всегда идут в обход.

Следующее потрясение состоялось в районной администрации – отказали без всяких объяснений. Подумав, он решил не жаловаться выше, а добиваться на месте – принятыми при советской власти способами. Он и жена взяли на руки пятимесячного ребенка, вошли прямо в кабинет председателя исполкома, мимо протестующей секретарши, положили ребенка на стол. Он говорил о правах, о законе, председатель не мог его слышать, потому что во весь голос кричала жена, а на столе орал ребенок. Семейное трио. Председатель лениво отнекивался, мол, решаю не я, а комиссия. Вошел его заместитель Носиков, мельком посмотрел на документы:

— Мы повторно рассмотрим.

Через неделю он сидел в приемной, ожидал вызова на комиссию. Из кабинета высунулась секретарша, сказала:

— Ваша просьба удовлетворена, следующий.

О жизнь!

«А жизнь, — размышлял обучающийся жизни Колесов, — снова и снова подтверждает закон неопределенности (энтропии). Никакой энергии простого гражданина не хватит для того, чтобы разобраться в обилии законов и постановлений, да и не каждому юристу это дано. С другой стороны, у районной власти тоже не хватило энергии проверить и убедиться, что я с семьей фактически живет в комнате матери и пудрю ей, власти, мозги».

Вскоре их благодетель Носиков стал главным строительным начальником Ленинграда и области – секретарем обкома партии по строительству. Повезло им на хорошего человека. Случайность.

Через полгода получили однокомнатную квартиру на окраине города, в «хрущобе» – комната 16 квадратных метров, кухня 6 метров, 4-й этаж в пятиэтажке, без балкона, толщина наружной стены 19 сантиметров, между квартирами 4. Дополнительные удобства – нет лифта. То есть – нет шума, опасности застрять или быть ограбленным. Нет мусоропровода – значит, нет дурного запаха и корма для крыс. Вид на большой зеленый двор. Под домом не громыхает транспорт. Жить в большом городе, но не в каменных джунглях, а почти на природе – вот она, осуществленная мечта.

В общем, счастье без границ. Первый концерт Чайковского.

Но, конечно, не без издержек. До транспорта минут пятнадцать пешком, до работы час. В те времена здесь не было метро, появилось через несколько лет.

Впоследствии его посетило жилищное озарение: понял вдруг, что однокомнатная квартира сама по себе есть особое преимущество – равноценна двум комнатам в коммуналках. Если использовать часть комнаты матери, то можно выменяться на двухкомнатную квартиру для троих и комнату поменьше для матери. Он изобрел алгоритм, мать пожертвовала частью комнаты (для любимого внучека), жена реализовала идею практически. Как раз тогда же им поставили телефон – после многолетней очереди. Алла не работала, проявила максимум энергии и организовала обмен, в котором одновременно участвовало семь (!) сторон.

— Как вы нашли друг друга? — удивились в бюро обмена.

Так получили бесплатно двухкомнатную квартиру в хрущевке. Мать поселилась в 12-метровой комнате. Сын утешал свою совесть тем, что на них троих приходилось тоже немного – по 10 метров на человека.

27 лет он прожил в коммуналках. Не испытавшим этого трудно понять, как можно жить вместе с чужими, зачастую неприятными, невыносимыми людьми. Что бы не говорили, как бы не издевались над Хрущевым, над унылыми пятиэтажками массовой застройки, за жилье он благодарен ему, как говорится, по гроб жизни. Благодарен за полученное право быть хозяином на кухне, в ванне и на унитазе. Без хрущевского личного нажима ничего бы не вышло – ему пришлось преодолевать пассивность архитекторов, лично вникать в проекты, выбирать типы материалов и конструкций, пригодных для поточного производства. Низкие потолки? Два семьдесят его вполне устраивают. Тонкие стены, да, беспокоят.

В первый же год по приезду Алла устроилась на работу – в конструкторский сектор того же НИИ, где он работал. Хорошая работа – чертежные и оформительские дела, на такое место, как правило, устраиваются по знакомству. Так и было: он попросил товарища по работе, тот – начальство. Сработало. Сына устроили в ясли, по тем временам большое везение. Теперь Алла с утра водила его в ясли – 15 минут до остановки, минут 5 на автобусе и почти час до работы, с пересадкой. Столько же вечером. Напряженная нагрузка. К тому же в яслях сын не отпускал маму, орал так, как будто с жизнью прощался.

Большинство жили так же. Так было и в его детстве – ясли с года-двух, Но матери хватало получаса пешком, всё было рядом. Им же, молодым, не хватило разума и терпения – поискать работу поближе к дому, рядом два больших завода. Первый год он получал армейскую надбавку, можно было подождать, не спешить.

В результате Алла заработала сердечную недостаточность. С опозданием, но сделали выводы – нашли ясли и работу поближе.

Ракетная работа

Он недолго выбирал место работы. Предпочтение сразу отдал оборонке – больше платят. А раз так, то и выбирать просто – все равно нет информации. Толкнулся в два место – не подошло. Пошел в научно-исследовательский институт недалеко от дома на должность инженера с окладом 120 рублей. Так начинают выпускники вузов. «Инженер на 120 рэ» – символический образ технического интеллигента в лексиконе юмористов. С премиями получалось сорок процентов от армейского уровня. Первый год смягчался надбавкой за армейское звание – дополнительно двадцать процентов.

До устройства на работу нужно еще было отбиться от пенсии. Оказалось, что уволенный из армии по болезни должен пройти медицинскую комиссию – для определения инвалидности и назначения пенсии. Разумеется, он не мог оставить на себе клеймо психа и теперь уже доказывал обратное – здоров, нормален, только, мол, для армии негоден. После нескольких врачей вышел на того, кто сказал:

— Ладно, принимаю мужское решение – здоров, пенсия не положена.

Приступил к работе. Первый месяц провел в отделе снабжения: снова через КГБ оформляли допуск к секретной работе. Можно было запросить допуск из армии, но, во-первых, это было бы не быстрее, а во-вторых, могли всплыть ненужные подробности.

И опять вездесущий КГБ не раскопал ни отсидки отца, ни спекулянтства матери, ни его собственных армейских шалостей.

В отделе снабжения состоялось первое знакомство с советской экономикой. Весь день снабженцы выясняют по телефонам у своих коллег из других предприятий наличие нужных материалов и изделий, а те в ответ сообщают о своих потребностях. Затем стороны договаривались об обмене. Но зачастую шла простая передача, уступка без обмена, в расчете на будущую взаимовыручку. Конечно, нужного в данный момент для производства не отдавали, но запасом делились без оглядки.

Он ездил по городу по этим делам. Три раза выезжал в другие города. Первый раз – в Ереван, получить на заводе заказанные приборы. За три дня познакомился с городом и даже съездил на Севан. По его просьбе завод ускорил изготовление приборов, он вывез их багажом в самолете.

Отлично проявил себя на поездке в Воронеж. Добрался до места утренним самолетом, на заводе за пару часов получил нужное, попросил машину до аэропорта и вылетел обратно. На следующее утро начальник отдела снабжения, столкнувшись с ним на проходной, недовольно спросил:

— А что ж вы не поехали?

— Я уже вернулся, — ответил нарочито буднично, для усиления эффекта.

Третья поездка в Куйбышев (Самару) оказалась весьма поучительной. Завод должен поставить институту сверхточные подшипники. Заказ на них прошел через министерства и Госснаб (центральный орган снабжения), заключен договор. Он приехал на завод после окончания квартала, там как раз праздновали успешное выполнение плана. Но нужных подшипников не было. Он размахивал письмом об исключительной значимости для обороны государства работы, остановленной из-за отсутствия подшипников, ничего не помогало. Сходил в обком партии, обещали помочь. Но на заводе продолжали праздновать. Разгадка была проста – завод выполнил план по укрупненной номенклатуре, вместо этих сделал другие подшипники, может быть, такие, в которых никто срочно и не нуждался. Можно было проявить побольше настойчивости, результат было трудно предсказать. Но в это время решался его квартирный вопрос, и он уехал. Претензий к нему не было.

Через месяц выдали допуск по форме два – «совершенно секретно», потом еще более ответственную – «совершенно секретно особой важности».

И он вошел в храм науки – научно-исследовательский институт министерства судостроительной промышленности, разрабатывающий приборы и системы управления для военных кораблей. Впоследствии этому институту дали имя «Гранит».

Сбылась мечта – заниматься творческим трудом, научное определение которого выучено еще в юности: творческий труд не сводится к повторению усвоенного алгоритма операций, включает в себя применение нестандартных решений, различные виды проектирования и экспериментирования, применение теоретических знаний в практической деятельности, смену видов работы в пределах своей специальности.

Еще в вузе и армии у него сформировалось особо уважительное отношение к главным конструкторам – создателям новой техники. В армии с почтением взирал на заглавные листы технической документации с фамилиями главных конструкторов – жрецов науки и техники. В память врезался Харитон.

На работу принимал как раз главный конструктор, его канцелярская внешность несколько разочаровала. Однако при ознакомлении с системой, которая разрабатывалась под его руководством, возник волнующий подъем – от возникшей причастности к большому делу.

Это был величественный (грандиозный) проект. На подводной лодке устанавливаются крылатые ракеты «Аметист». Лодка находит противника с помощью акустической системы и стреляет в него ракетами. Ракета выскакивает из-под воды и на малой высоте – 50 метров – летит на цель. Затем включается радиолокационная головка самонаведения, которая своим лучом рыскает перед собой, находит цель и наводит на нее ракету.

Несколько тысяч человек участвовало в реализации проекта. Генеральный конструктор Челомей возглавлял весь проект и создавал саму ракету. Крылатая ракета – некий аналог самолета, крылья управляют ее движением. Американцы в то время не делали таких ракет, только баллистические. Последние управляются только на старте, например, тремя ступенями и далее летят по расчетной траектории. Челомей был один из трех самых главных ракетчиков в стране. Еще были Янгель (межконтинентальные баллистические ракеты) и Королев (космос). Конкуренты шутили: «Кто на кого работает? Янгель – на нас, Королев – на ТАСС, а Челомей – на унитаз».

В парке Победы на аллее лучших людей Ленинграда стоит бюст Исанина – главного конструктора кораблей, в том числе тех атомных подводных лодок, на которые устанавливаются крылатые ракеты.

Институт делает аппаратуру управления для ракеты и для подводной лодки. Здесь работают пять тысяч человек. Специализированные отделы разрабатывают радиоголовку, автопилот, корабельную аппаратуру, блоки питания, привода и др. Математики рассчитывают параметры системы и моделируют ее на вычислительной машине.

Он оказался в комплексной лаборатории, которая сама никаких конкретных устройств не проектирует, а ведет разработку всей системы в целом: стыковку автопилота и радиоголовки, согласование с ракетчиками и корабелами.

Его задача: быть разработчиком-универсалом. С одной стороны, высокая ответственность и обязанность знать всё, с другой – расплывчатость прав и той же ответственности – легко превратиться в непрофессионального верхогляда. По известной формуле: универсал знает ничего обо всем, в то время как специалист знает всё о ничем.

Он попал в группу из шести помощников главного конструктора. Его непосредственным начальником стал Саша Коршунов, ведущий инженер, приятный, доброжелательный, его сверстник. Саша занял такое место при главном конструкторе, которое позволяло ему постоянно закреплять представление о себе, как о грамотном специалисте, способном к основательным суждениям и не склонном к крайностям и рискам. Не проявлял инициативы, но и не отказывался от работы. Работы получалось немного, и это Сашу не беспокоило. Рабочее время уходило большей частью на некоторые обсуждения в очень широком диапазоне – от конкретных проектных вопросов до положения в отделе, институте, в стране и в мире.

Впрочем, в курилках много говорили на технические темы. Он с ужасом обнаружил, что вообще ничего не понимает. Не знает многих исходных понятий, как потом выяснилось, достаточно простых, отчего для него становилась непонятной вся картина. Так, например, неведомый ему «тангаж» оказался углом наклона ракеты вверх-вниз, а таких загадок было немало. Постепенно из расспросов, из документации в течение нескольких месяцев он вникал в тематику.

Работы было мало – в других подразделениях шла разработка схем и конструкций, стыковку которых на бумаге провели раньше, поэтому их группа работала эпизодически. На общих совещаниях от имени главного конструктора выступал въедливый аккуратист Юра Евстафьев. Доброжелательный человек не отказывал в помощи новичку.

Сам главный конструктор в детали не вникал, на совещаниях бывал редко.

Через несколько месяцев предстояли испытания системы в целом. Колесов взялся за составление комплексной инструкции. Именно взялся, никто ему это не поручал. Изучив всю документацию по всем частям системы, он построил проверку как имитацию процесса запуска и полета ракеты. И через месяц положил на стол руководству пухлый том. На лице добрейшего и тишайшего заместителя начальника подразделения отразилось смущение. Оказалось, новичок поставил сразу два эксперимента. Первый – единолично выполнил работу целой лаборатории, запланированную на два квартала (чудеса планирования в НИИ он освоил позднее). Второй – прихватил функции других подразделений, описал за них порядок контроля их устройств.

— Надо переделать, — сказал заместитель, — исключить автономные проверки, это дело спецов по радиоголовке и автопилоту. Оставить только проверку их стыковки.

Он так и сделал.

В первые месяцы иногда появлялось желание сменить работу: нет роста – ни профессионального, ни материального. Однако после первого года работы по инициативе Коршунова его повысили до старшего инженера с окладом 140 рублей. Вместе с премиями он вышел на семьдесят процентов от армейского оклада.

Тогда же началась настоящая работа для помощников главного конструктора – комплексников. Аппаратуру изготовили, установили в стендовом зале института, начались комплексные испытания.

Весь внушительный набор десятков устройств был впервые соединен вместе. Хотя каждое устройство было проверено автономно, в системе обнаружилось много ошибок и сбоев.

Ни один из специалистов не признает вины за собой: в моем устройстве все в порядке. В игру вступает комплексник. (Что наша жизнь? Игра). Он играет против всех: против специалистов с их ошибками в схемах, против изготовителей неисправных комплектующих изделий, против ошибающихся сборщиков и монтажников, наконец, против своих партнеров по группе, напутавших ранее на стыках системы.

Очень непростая игра. В системе задана последовательность действий – что за чем исполняется, на какие действия наложены запреты, при каких условиях и т. п. В каждой цепочке логических действий выполняются десятки шагов, а самих цепочек – сотни. По характеру сбоя системы нужно определить причину и место: куда, в какие устройства следует лезть и что нужно делать – вносить изменения в схемы или заменить неисправную деталь. И указать пальцем конкретному специалисту на сбой в его устройстве.

И как во всякой игре испытать радость удачи – сбой системы преодолен. Выходим на следующий. Самая большая радость, когда госпожа удача вывезет на главный выигрыш: как в шахматах на мат, в картах на «сорвать банк», так здесь на финиш – попадание ракеты в цель. Пока на имитации.

Первый и главный игрок в этой игре – комплексник Валя Афанасьев, имевший опыт такой работы на предыдущих проектах. Хороший парень, тоже его сверстник, у которого можно перенимать приемы работы. Например, один из них весьма прост: рисуются сквозные электрические цепи, проходящие по всем приборам, на них указываются ответвления на другие цепи. Конечно, перенимать приемы легче, чем изобретать самому. Пригодилось и его собственная работа по комплексной инструкции.

Работа шла напряженно, в две смены, со временем он стал подменять Афанасьева по сменам. Главными толкателями работы естественно становились комплексники. В Афанасьеве поражала его способность разобраться в паутине системных цепей и находить нужные решения. Но впоследствии и он стал решать такие же задачи, поначалу не так быстро и с большим напряжением, но все-таки решать. Со временем в памяти закрепилась логика действий системы, накапливался опыт.

Он скромно оценивал свои способности, особенно в сравнении с талантом, каковой он безоговорочно признавал за Афанасьевым. Здесь интересно сравнение с Коршуновым, который постепенно стушевался и от этой работы отошел. В способностях и знаниях он, очевидно, не уступал Афанасьеву (ну, может, немного). Но не было у него игрового азарта. Таким азартом игрока в полной мере обладал Афанасьев. Способности и воля – они взаимно подталкивают друг друга.[10]

Колесову очень нравилась эта игра, он называл ее творческой работой в имя общего блага. Его старая идея фикс.

В стендовый зал пришел директор НИИ Чарин. Вероятно, срывались сроки: он орал на руководителей проекта минут двадцать подряд. Это очень долго. Ругал начальство на глазах у подчиненных. Колесов удивился, в армии это не принято. Начальство и инженеры молча слушали.

Припомнил: через проходную директор идет, расталкивая народ и поругиваясь: «Ну, чего столпились». Однако старожилы отзывались о нем хорошо. Барин строг, но справедлив.

Заглянул молодой человек, скромный и улыбчивый, послушал объяснения свиты.

— Кто это?

— Сын Хрущева, работает у Челомея. Говорят, что Хрущев и Челомей свояки, женаты на сестрах.

Слух насчет свояков оказался ложным, но работающий сын тоже неплохой канал для контактов.

Следующая работа – испытания ракет в Крыму, в Феодосии. На старой подводной лодке установили один контейнер для ракеты. Задача первого этапа: проверить старт и полет ракеты под управлением автопилота, без радиоголовки.

Формально Колесов оказался руководителем институтской группы в два десятка человек. Фактически руководил начальник автопилотного отдела Гусев. Они и по чину несравнимы, старший инженер Колесов обращался к Гусеву как к начальнику, а тот тоже делал вид, что старший здесь комплексник.

Все ведущие работники в отделе Гусева евреи.

— Почему у тебя так много евреев? — спрашивали его институтские приятели.

— Так они хорошо работают.

Эти ведущие работники держались отстраненно от других. «Что это – спесь супер-спецов? — размышлял Колесов, — или настороженность чужих? Однако в нашем отделе Яков Эфраимович, супер-математик, легко общается со всеми, да и другие евреи тоже».

При комплексной проверке ракеты на стенде и более всего на подводной лодке к Колесову переходило полное руководство работами.

Первое посещение лодки было весьма тягостным: возникло желание немедленно уйти отсюда и больше не появляться. Замкнутое пространство, маленькие люки между отсеками, низкий потолок. Со временем привык, за активной работой забывался страх.

«После армии перешел на вполне мирную работу – стрелял ракетами с подводной лодки», — ерничал он впоследствии.

В 29 лет еще можно оставаться романтиком: на подводной лодке боевая обстановка – он вел всю работу от включения системы до подачи команды «старт» самому себе, сам нажимал эту кнопку. Впрочем, добраться до этой кнопки непросто – наткнулись на отказ, на остановку системы, дальше те же игры, что и на стенде, только посложнее – прибавились смежники по стартовым двигателям, по пусковым и корабельным устройствам.

Произвели несколько запусков ракет, каждый после многократных неудач. Наибольшее возбуждение возникает при несостоявшемся старте – прошли все этапы, нажат «старт», а в ответ – молчание, стартовые двигатели не включились, ракета сидит в контейнере.

При очередном срыве старта лодка поднялась на поверхность, и он решил проверить цепи внутри ракеты. Через полуметровую кольцевую щель между ракетой и контейнером он спустился сверху на семь метров к основанию ракеты и прозвонил прибором электрические цепи при отсоединенном борт-разъеме. Выявить неисправность не удалось, так что его старания не потерять несколько дней на выгрузку ракеты, проверку на базе и повторную загрузку оказались напрасными. Впоследствии бахвалился: «От прозвонок цепей могли включиться стартовые двигатели, и я бы вылетел верхом на ракете, как Мюнхгаузен на ядре. Маловероятно, но чем черт не шутит, так ведь и случаются ЧП. Можно сказать, подвиг совершил, азарт попутал».

Когда же добились старта ракет, возникли новые неприятности: ракеты падали сразу же после выхода из-под воды. Начались длительные поиски виновных среди всех участников проекта. Позднее математик «Гранита» поведал историю о том, как Челомей проектировал ракету:

— Специалисты по аэродинамике и математическим моделям провели колоссальную работу по созданию конструкции ракеты. Принесли генеральному конструктору плоды своих теоретических и экспериментальных исследований – чертежи новой ракеты. Челомей посмотрел: «Ну, это же некрасиво» и росчерком пера уменьшил размах крыльев. Устойчивость ракеты стала критической, и она стала падать на взлете.

Эпизод красочный, но может быть анекдотический, в русле взаимных нападок смежников. Размах крыльев ограничен размерами контейнеров, а их стремились установить побольше – шестнадцать штук на атомной подводной лодке.

Несколько месяцев стартовики искали способы подстройки двигателей и, в конце концов, ракета полетела.

Он понял, что его старания замечены, когда Лопатин, спец по корабельной аппаратуре, нахрапистый трудяга, сказал ему:

— Ну ты и молоток! Сначала-то я не понял…

А он понял, что его приняли в партию инженеров.

Первый удачный старт по его предложению отметили небольшой пьянкой. Выпили и искупались в море на запомнившейся дате – 12 декабря.

Однажды азарт подвел его. На одном из выходов в море пришлось неоднократно погружаться – старт не проходил, поднимались на поверхность, устраняли неисправность и вновь опускались под воду. Лодкой управляет военная команда. На очередном погружении работа затянулась, казалось, еще немного и всё получится. Но командир лодки приказал прервать работу, подниматься и идти на базу. Колесов заметался по отсекам, до командира не добраться, два праздно сидящих офицера посмеивались над ним. Озлился:

— Какой-то дурак приказал, а вам смешно.

На лодку его больше не пускали.

Ну что ж, с тоской подумал он, от себя не уйдешь, еще один истерический срыв добавился к перечню уже свершившихся. Можно было пойти к командиру повиниться, объясниться. Не собрался. Внешне сошло благополучно – как раз в это время в Феодосию приехал Афанасьев, ему на смену.

Нет худа без добра – уйдя с лодки, он смог теперь видеть старт ракеты. Прекрасное зрелище. Отдыхающие на южном берегу Крыма могли наблюдать за ракетой, пролетающей в полукилометре вдоль берега от Планерского до Коктебеля. Потом здесь поставили цель – судно с металлической сеткой.

После работы они жили в Феодосии дружно и весело, как обычные отдыхающие на юге. По выходным на своем автобусе ездили по берегу Крыма, чаще всего в Новый свет – бывшую царскую дачу. На обратном пути обязательные шашлыки с «сухарем» (сухим вином) в Коктебеле и песни в автобусе.[11] С Инной Соловьевой он подружился еще на совещаниях в институте. Как обычно, в технические разговоры частенько вклиниваются иронические замечания, подшучивание, подкалывания, отвлечения на посторонние темы. У Соловьевой острый, язвительный язык, он подхватил игру в пикировку, к обоюдному удовольствию. Нападки личного характера исключались, соревновались на быстрый поиск ответа остроумного, но безобидного. Это было интересно и удивительно: он не встречал раньше такого в женщине, красивой и умной.

В Феодосию он стоял у вокзала, когда вдруг кто-то сзади закрыл глаза, обернулся – Соловьева смеется. В командировочной компании она была заводилой веселого отдыха – на выездах по знаменитым курортным местам с купаньем, песнями и шашлыками, на ежевечерних посиделках в открытом ресторане с видом на море, музыкой, танцами, «сухарем». И он тоже веселился вместе со всеми – на выездах, а вот в ресторанах не задержался. Во-первых, показалось скучновато, а во-вторых, (и это самое главное) — дороговато. Хоть и понемногу, но каждый день. А он не поступался принципом «всё для семьи». Дома жена с малым дитем, здесь нужно укладываться в командировочную норму. «Скучный я человек». Удовлетворялся прогулками по набережной.

Около Соловьевой постоянно находился ее оруженосец, приятель еще по прежним командировкам, инженер из смежной фирмы, который весело расспрашивал окружающих:

— Слушай, а как у тебя с деньгами, я все время в прогаре, где денег достать?

Обаяние Соловьевой испытал и молодой капитан Казанцев. Очевидно, сын писателя-фантаста был романтиком, после очередного веселья в компании с Соловьевой он выдохнул:

— Настроение такое – хочется слушать рондо-каприччиозо.

Колесов тоже любит это рондо – сладкое томление, переходящее в оргастическое торжество.

Он отдалялся от Соловьевой, их общение практически прекратилось после инцидента со спиртом. Его помощник по хозвопросам спросил:

— Ко мне обратилась Соловьева, просит дать спирт на ее день рождения.

— Тогда всем давать придется, спиртзавод откроем.

Она обратилась к Гусеву, тот попросил помощника дать. Обошлись без Колесова, в том числе и на дне рождения.

Не романтики, равнодушные к Сен-Сансу, рассуждали просто. Его приятель так говорил о Соловьевой:

— Она очень спокойно относится к сексу – как к естественному удовольствию, без всяких обязательств. Юра ее трахал, он сам мне говорил.

И добавил немножко квасной идеологии:

— Если ты положил глаз на красивую еврейку и трахаешь ее, ты должен думать, что трахаешь врага народа.

Понятное дело, в мужских разговорах не употребляются слова секс и трахал.

«А что? — думал он, — может, она просто помогает мужчинам? Как Толя Лаухин женщинам. Равноправие, эмансипация. Вот только если посмотреть шире – человек живет ради наслаждения, причем не только в сексе, а во всем – ради праздника. Это хорошо или плохо? Да и что я знаю о ней? Трёп мужиков?»

Соловьева как-то сказала о своем муже:

— Ах, каким он был раньше!

Впоследствии она вышла замуж за другого и родила двойню.

Люди любили весело проводить время, что и подтвердилось двумя утопленниками. Один – упомянутый оруженосец Инны. Второй – ведущий разработчик радиоголовки. Судя по слухам, подтверждалось известное: «Веселие на Руси питие есть».

Камаевский, заместитель главного конструктора, приехал на следующий этап испытаний. Лет сорока, большой, с лицом монгольского владыки, он – одержимый человек. Над его страстью к системе управления ракетой «Аметист» любовно посмеивались. «Аметист» был его излюбленной и практически единственной темой для разговоров.

Раньше он занимался аппаратурой контроля и другими более простыми вещами, естественно, большой и значимый проект «Аметист» вдохновлял его, он дорожил своим положением в нем. Не будучи специалистом в главных элементах системы – автопилоте и радиоголовке, он не занимался техническим согласованием комплекса. Этим занимались ведущие специалисты, в том числе в последнее время и Колесов.

Работалось с ним хорошо, он не мешал. Зато он взял на себя деловые контакты со всеми смежниками – так называемую политику. Каждый смежник, участник общего проекта, старается хорошо и быстро сделать свою часть работы, но при малейшей нестыковке кивает на соседа – у меня, мол, все в порядке, ищите у других. Далее междоусобица переносится на уровень руководителей предприятий и министерств.

Самый серьезный смежник – ракетчик Патрушев, представитель Челомея.

Между ним и Камаевским сложились воистину деловые отношения. Результатом их длительных прогулок были договоренности: кто кого за что ругает, какие наветы доносит до руководства. Так, чтобы, с одной стороны, чувствовалась активная деятельность, признавались очевидные ошибки и объективные трудности, но, с другой стороны, ситуация не доводилась бы до крайней черты, до признания смежника полным банкротом.

У Камаевского внутри любимой темы «Аметист» главной идеей была комплексная стыковка системы. Он так горячо и страстно отстаивал эту идею, как будто боролся с какими-то неведомыми противниками. Колесову идея казалась вполне естественной: очевидно, что прежде чем выходить на реальные испытания в море, систему нужно отрабатывать здесь, на земле: в институте, на опытном заводе, на ракетном заводе.

Со временем он стал задумываться. Делали всё по идее, а на каждом этапе появлялись новые загадки: сбои и ошибки. Понял: хорошая идея нереализуема на практике. На каждом этапе вместо реальных устройств использовались их имитаторы, призраки реальных приборов. Хорошая идея повисала в воздухе.

Камаевский, искренний энтузиаст, о деталях не задумывался. Колесов с удивлением обнаружил в нем, в заместителе главного конструктора, весьма поверхностное представление о системе и даже отсутствие интереса к ее совершенствованию.[12] Вызывало уважение его чувство здравого смысла. Когда в институте обсуждали организационную структуру – предлагалось объединить специалистов по двум большим темам «Антей» и «Аметист» – он, начитавшись ученых книг, спросил Камаевского:

— Кто прав – сторонники предметной или функциональной структуры.

— Прав тот, кто сильнее, — отрезал он.

Колесов слегка обиделся: обратился к нему с научным вопросом, а он…

Однако ответ запомнился. Действительно, наука наукой, а любая суматоха, запутанная проблема, используется в борьбе за власть в личных целях.[13]

Камаевский беспартийный. Как-то Колесов обратился к нему:

— Анатолий Матвеевич, это правда, что в парткоме готовят разгромное постановление по «Аметисту»?

— А где был партком, — вдруг резко возбудился он, — когда нам отказали изготавливать экспериментальные образцы на опытном заводе? И мы их делали на коленях.

Здесь, в Феодосии Колесов настойчиво просил отпустить его, но Камаевский не соглашался. «Держит только для подстраховки, — раздражался Колесов, — тут кругом курортные бабы похоть разжигают, а жена дома». И опять сорвался. Расписался в журнале убытия неразборчивой подписью вместо Камаевского и уехал. Камаевский слегка пошумел, но серьезных последствий не было.

Последствия легли на его совесть. Стыдно стало: 29 лет, недавний офицер, а капризничает. Оправдывался по обывательски: что мне, старшему инженеру, больше всех надо?

Михеев, начальник комплексной лаборатории – брызжущий энергией и бодростью, всегда в радостном возбуждении, администратор, не вникающий в разработки, пришел в начальство как «умелый организатор и активный общественник» (стандарт служебной характеристики), непременный член партийного комитета института.

Он направил Колесова на опытный завод. Как признанного руководителя комплексной отладки, завоевавшего авторитет работой на подлодке.

Колесов с интересом учился жизни. Ему рассказали, что завод простаивал несколько месяцев, ожидая получения документации по «Аметисту». Институт не уложился в сроки разработки, вероятно, согласился на спущенные сверху, лишь бы получить заказ. На простаивающем заводе несколько тысяч человек сидели без дела, исправно получали зарплату. Директор завода, маленький, злобный, кричал, топал ногами, метал громы и молнии главному конструктору системы:

— Дайте мне документацию! Завод стоит! Я могу взять другой заказ, но я «Аметист» хочу делать!

Главный конструктор нашел выход: приказал разработчикам сделать и передать заводу липовые схемы – похожие на проектируемые устройства, но совершенно бессмысленные. Замысел такой – пока готовят производство, успеем заменить.

Жуткое зрелище – простой завода, навевает наивные мысли – может, их хоть чем-то занять, какой-нибудь гражданской продукцией…

Теперь завод выпускал ежемесячно комплекты системы для поставки на ракетный завод. Каждый месяц первые 25 дней шла отладка автопилота и радиоголовки. В это время он сидел в институте и ничего не делал. Затем наступал аврал – за пять дней и ночей провести комплексную стыковку. В это время он получил хорошее подкрепление – в лабораторию пришел Боря Степанов, немного моложе его, толковый парень, перенимал опыт так же, как он раньше у Афанасьева.

На заводе около инженеров-разработчиков сидели заводские наладчики (рабочие) и читали художественную литературу. Оказывается, инженеры, не должны заниматься отладкой устройств, а должны только написать инструкции. И тогда по этим инструкциям будут работать наладчики высоких разрядов, то есть очень грамотные и получающие зарплату в три раза (?!) больше инженеров. Создать такие инструкции умозрительно невозможно, это ясно любому инженеру-электронщику. Поэтому инженеры сами занимались отладкой на заводе, попутно составляя и подправляя инструкции. А рабочий класс получал свою тройную зарплату за выход на работу.

Колесов сделал очередную зарубку на советской экономике – еще один отдельный недостаток, родимое пятно, которое несложно было бы и исправить.

Директор завода так и поступил: перевел в рабочие нескольких инженеров. Герой социалистического труда принял волевое решение – по закону нельзя инженера с дипломом зачислять в рабочие.

Довелось видеть, насколько директор бывает крут: одного начальника цеха изобличили в краже бочки краски, директор приказал отобрать у него пропуск и вынести приказ об увольнении на проходную.

Когда уже пошла комплексная отладка, злобный директор являлся в стендовый зал с видом доброго заботливого хозяина:

— Ребята, ну как бы поднатужиться, сдать до конца месяца.

На Староневском проспекте висел его портрет в галерее ленинградских Героев труда.

Михеев говорил так:

— Говорят, что с беспокойными людьми трудно работать, а я считаю – надо работать. Вот Колесов – беспокойный человек, все время что-то придумывает, ищет, предлагает новое…

Он провел повышение Колесова со старшего инженера на должность заместителя начальника лаборатории, то есть минуя ступень ведущего инженера. Заработок вырос до восьмидесяти пяти процентов армейского уровня. Михеев пересадил его из общей комнаты в свой кабинет.

Камаевский был в командировке, узнав о назначении, высказался против, Колесов обиделся. Но при встрече Камаевский пояснил почему – он против отхода его от техники в административную работу. Он успокоился.

Через пару месяцев работы на заводе он совершил святотатство – отменил комплексную стыковку в варианте Камаевского. Отключил корабельную аппаратуру и приборы смежников – десяток шкафов в рост человека. Вся эта махина работала сама на себя, время тратилось на устранение неисправностей в ней и тратилось бессмысленно, так как эти экземпляры аппаратуры никуда не поставлялись. Собственно комплексная стыковка ракетной аппаратуры осталась в полном объеме. Именно эта аппаратура шла отсюда на московский завод для установки на ракету.

Он подготовил приказ на изменение, мельком сказал что-то Михееву насчет упорядочения контроля, по предыдущим случаям знал об отсутствии у него интереса к техническим подробностям. Тот подписал приказ.

Вернувшийся из командировки Камаевский побушевал немного, Михеев озабоченно засуетился, но на заводе уже работали по новой схеме контроля, притом намного быстрее, без лишних помех. Вопрос был решен – положительно. А Колесов знал, что рискует – похвала могла быть только от собственной совести, а наказание могло быть суровым. По житейским правилам следовало провести обсуждение и согласование, но при известной одержимости Камаевского бесполезно оперировать разумными доводами.

Шел последний год правления Хрущева. В это время возникли большие претензии к институту: и по «Аметисту», и особенно по системе управления крылатой ракетой «Антей», Эта работа была главной в институте – и по объему занятых и по значимости.

Ракета «Антей» заваливалась в полете. Когда обе разработки прошли половину пути, началось «укрепление руководства». В силе были обкомы партии и региональные совнархозы. Директор института Чарин – лауреат многих премий, Герой труда, доктор наук (без защиты, по совокупности заслуг), авторитетный в судостроении человек. Однако министр судостроения Бутома был оттеснен от власти и даже пересажен из высотки на Котельнической набережной в скромное здание. Чарина сняли и назначили директором секретаря парткома, человека тихого и незаметного.

Новый директор в свою очередь поменял нижестоящих.

Главным инженером института назначен вузовский профессор (без докторской степени) с подчеркнуто изысканной манерой общения, получивший прозвище «герр профессор». Он пытался внести коренные улучшения в разработанные и изготовленные системы, то есть проявил волюнтаризм. Патриоты института потихоньку сплачивались против инородного пришельца, Михеев возглавил эту борьбу как член парткома. Борьба шла с переменным успехом, уже на место Михеева был назначен другой человек, и в то же время не было приказа о снятии Михеева. Он оставался на своем месте.

Через три-четыре месяца после «укрепления кадров» работа наладилась. Высшее руководство могло быть удовлетворено, но специалистам понятно – результаты не могли получиться так быстро, сказались последние усилия снятых. Подтверждалось известное правило: «Любые дела проходят пять стадий: шумиха, неразбериха, поиск виновных, наказание невиновных и награждение непричастных».

Через несколько месяцев сняли Хрущева. Министерства вернулись к власти, так что министр Бутома мог позволить себе свободомысленное высказывание:

— Я отдал институт с директором, а мне его вернули с секретарем парткома.

Назначил нового директора – Павлова. Он опытный специалист, главный конструктор проектов, свой человек в институтской среде. Ветеран войны, полноги на протезе. Характер жесткий и решительный. Одно время был секретарем парткома, что устроило также и обком партии.

Герр профессор был обвинен в волюнтаризме и вернулся в свой вуз. Михеев остался на своем месте Зайцев, начальник отдела, был назначен главным конструктором системы «Аметист». Так решил Павлов. Назначение казалось странным – год до пенсии, сидел себе без дела, дело шло без него: заместитель, начальники лабораторий работали самостоятельно. В институте его уважали – много и успешно поработал раньше. Позднее, на его 60-летие хотели сделать приятное – на стенде поместили его фотографии разных лет, смолоду до сих пор. Волевое, почти каменное лицо постепенно преображалось в благостный, апостольский лик. «Страшная картина», — произнес кто-то из стоящих у стенда.

У Зайцева было чему поучиться и, главное, требованию простоты.

— Не усложняйте, делайте проще, — наставлял он. Не принимал сложных и путаных объяснений и не отставал до получения ясного ответа по нестыковкам и сбоям. После падений ракеты на старте он вызывал всех разработчиков, даже не имеющих прямого отношения к теме, и настойчиво допрашивал их, не стесняясь задавать «глупые» вопросы.

Колесов с удовлетворением воспринял такой подход. Упрощение комплексной отладки на заводе было в том же русле. «Работа – это просто, сложна наука, теория, а работа – всегда просто», — говорил коллега по работе. Другой, человек с большим жизненным опытом, обобщал: «Совершенство есть не то, к чему нельзя ничего добавить, а то, от чего ничего нельзя отнять».

С Зайцевым ему довелось поработать в Москве, в Химках, на самолетостроительном заводе имени Лавочкина. Завод прославился своими самолетами во время войны. Теперь здесь делали ракеты, устанавливали на них автопилот и радиоголовку, проверяли и отправляли в Феодосию на испытания.

Колесов возглавил институтскую бригаду из 10–15 человек. Работа всё та же – игра до победного конца. Но на чужом поле прибавилось кутерьмы. Пришлось осваивать «политику».

Большой человек – Эйдис, заместитель генерального конструктора Челомея, к которому он ходил подписывать документы, спросил:

— Ну как там ваша система?

— Отлаживается, — ответил осторожно.

— Ну да, как то г…. — высохло, но еще пахнет.

Участники совместной работы соревновались, кто кого больше обольет грязью. Обычно участники разборок пользуются криком как рабочим инструментом, отставляемым в сторону в нерабочей обстановке. Проводивший совещания главный инженер завода сам не кричал, зато издевался над ленинградцами и лично над Колесовым с явно садистским удовольствием. Накалял обстановку звонками, письмами, телеграммами – в институт, в министерство.

Колесов тогда еще был старшим инженером, поэтому в Москву направили Зайцева: снимать напряжение. На совещаниях он напористо отметал обвинения, выдвигал встречные, а среди горячих споров мог, наклонившись к Колесову, вдруг спросить:

— Слушай, а где ты такие ботинки купил?

Сборку ракет делали в основном по ночам, днем шла отладка. Как-то Колесов остался на ночную смену – понять задержки по сборке. Подозрение подтвердилось – ночью рабочие, оставшись без погонялы, просто не работали. Кое-что и нехотя они сделали по его просьбе. Наутро на совещании он бесстрастно рассказал об этом, главный инженер попенял своим, а его поставил в пример.

В совещаниях участвовал ведущий конструктор Бабакин, в споры не вступавший и односложно отвечавший на вопросы по своей части – конструкции ракеты «Аметист». Это был будущий генеральный конструктор лунной программы.

В одном цехе с ленинградцами отлаживали свою систему люди Королева.

Временами Зайцева подменял Михеев с той же задачей – демпфировать вопросы (это его слоган). Его неиссякаемая энергия однажды спасла Колесова от большой неприятности. Он поехал в отпуск в Полтаву прямо из Москвы, сел в вагон. Вдруг вбегает запыхавшийся Михеев вместе с их сотрудником и вручает ему его документы. Оказывается, Колесов забыл их на подоконнике в парадной на выходе из гостиничной квартиры, проверил и оставил. Михеев узнал про Полтаву, вычислил вокзал, на такси примчался из Химок и побежал по всем вагонам.

С юга в Москву пришла радостная весть: ракета попала в цель. Отпраздновали в ресторане по соседству – в аэропорту Шереметьево.[14]

Складывались хорошие отношения с Михеевым. Дома, в Ленинграде, на очередной праздник Колесов пригласил его, холостяк пришел со своей подругой. Был также Степанов. Компания друзей.

Семейное. Он старательно удовлетворял свои родительские чувства: менял пеленки (памперсов тогда не было), баюкал, выгуливал на улице, играл, с двухлетнего возраста разыгрывал на полу приключения и театральные сцены, учил читать, плавать и т. п. Всё это было в радость, общение с ребенком лет до семи – просто райское наслаждение. Яркое воспоминание, до слез умиления – балетный танец пятилетнего сына в центральном парке Полтавы. Под музыку паркового радио он самостийно изображал балетные па – руки в стороны, пробежка, поворот, вращение, прыжок, очевидно, воспринятое с телеэкрана. Люди улыбались, родители радовались.

От 3 до 6 лет была большая беда: его ночной лунатизм. Среди ночи он вдруг начинал громко плакать, не просыпаясь, вставал и ходил по квартире. Пытались успокаивать, минут десять он продолжал ходить и плакать, потом ложился и продолжал спать. Ужасно было видеть это, пугала неизвестность – что будет дальше.[15]

Прекрасны детские фразы в возрасте 4–6 лет. В поликлинике сын кричал врачу, взявшему его на укол после травмы:

— Я папе скажу!

На упреки в непослушности и озорстве говорил:

— Ну разве я виноват, что я такой веселенький.[16]

Одна фраза возникла вследствие папиной нервности и глупости. На прогулке днем пятилетний сын расспрашивал, как это люди умирают, папа говорил о болезнях, потом сорвался на больном для него вопросе:

— Все люди умирают, и мы с мамой умрем в старости.

Вечером положили его в постель, ушли на кухню, вдруг плач. Зашел, сын на корточках, головой в подушку, сквозь слезы говорит:

— Почему вы будете умирать, а другие будут жить?

В детстве Колесов очень любил детские ясли и садик. Теперь жизнь внесла свои поправки. Поступил сигнал – заведующая детскими яслями и другие работники сумками выносят продукты, дети голодают. Душераздирающая картина.

Он в гневе пошел к яслям, дождался выхода заведующей. Она уже была известна как очень нехороший человек, а теперь вышла с набитой сумкой. Его намерение было простым – схватить ее за руку с этой сумкой и отвести в милицию. Постояли, поговорили. Не хватило духу и хватило ума – отопрется, купила, мол, в магазине. Ушел. И пошел жаловаться районному начальству:

— Спасите детей, писать не могу, считайте жалобу анонимной, чтобы не отозвалось на ребенке.

— Да, у нас есть и другие претензии, — ответила инспекторша.

Подействовало или нет, но через некоторое время заведующую перевели в поликлинику участковой медсестрой.

Сын болел мало, маме приходилось работать без бюллетеней. Его хорошо воспитывали в детском саду – как-то он предложил поставить дома у стены маленький столик, над ним повесить флажки и портрет дедушки Ленина.

Иногда и маленькое происшествие может навеять большую философию. Пятилетний сын играл во дворе, его грубо толкнул ровесник – грязный, злобный, жестокий. Сын заплакал и отбежал. Папа не стал пенять злому отродью – бесполезно. Острая боль в душе: «Ведь это я отправил в этот мир милого, славного, ангельского человечка – не на растерзание ли вот таким выродкам…»

Начиная с семилетнего возраста папа и сын постепенно отдалялись друг от друга. Меньше общались – теперь он играл со сверстниками, сам читал, сам смотрел телевизор. В первом классе он оставался на продленном дне. Учился средне, а зачастую плохо. Казалось бы, отличное поприще для полезного общения, однако его попытки помочь сыну в учебе оказались неудачными. С изумлением обнаружил: сын плохо воспринимает несложные школьные истины. Как ни настраивал себя на терпеливое разъяснение – по несколько раз одно и то же, не выдерживал, раздражался и срывался.

Тяжкое воспоминание о рыбалке – надумал хорошее совместное занятие с восьмилетним сыном, на озере раздражался на каждом шагу, потом каялся всю жизнь. Общение сужалось – папа уже боялся самого себя.

Интеллигентский стандарт – сына пытались обучать музыке, купили пианино. Нашли учителя, музыканта военного оркестра, серьезного и занудливого. Несколько месяцев шла учеба, потом заглохла.

Как-то наткнулся на интересное суждение: надо не учить играть на музыкальных инструментах, а учить слушать музыку. Это правильно, но этого они не делали. Телевизор вытеснял все остальное. К тому же влияние товарищей и подруг оказалось сильнее родительского примера. В отличие от них дети остались в стороне от классики. Большая потеря – для них, сами себя лишили богатейшего источника наслаждений.

Специалисты говорят: не пытайтесь воспитывать ребенка, усаживая его перед собой и уговаривая делать хорошо и не делать плохо. Надо воспитывать примером собственной жизни. Он послушался, в итоге общения стало еще меньше. Вспомнил, как он сам тоже рано отдалился от матери. Оправдывался разницей интересов.

Сын учился в обычной городской школе, недалеко от дома. Менялась страна, менялась и школа. Росла рождаемость, за которой не поспевало строительство школ. Число учеников в классе довели до 50! Ужас, возмущался он, при нем нормой было 30.

Классная воспитательница Гайя Сергеевна – суровый человек, неподвижный жесткий взгляд, сухая речь. С ней трудно разговаривать, тем более о неуспевающем сыне, папа и мама перестали с ней общаться.

Не лучше и завуч школы: поставила сына и его товарища в учительском кабинете на 6 часов (!?) за беготню на перемене.

Папа Колесов кипел от негодования, при всей его склонности к послушанию он бы взбунтовался. Впрочем, в его школьной жизни просто не было таких телесных наказаний.

Не было и такого, как два будущих бандита, одна наркоманка.[17]

Всё это он внес в общую копилку отдельных недостатков советской системы.

Сын – самый дорогой человек для ленинградской бабушки. Каждое лето она с ним в деревне. В отпуск ездили в Полтаву, к другой бабушке. Жара, речка, фрукты. Ездили на юг, в Гурзуф. Рядовая жизнь рядовой советской семьи.

Семейная жизнь шла своим чередом. Ссоры и примирения через три, четыре, шесть месяцев. Наверно, можно было бы и не ссориться – при одном условии: если и не жить вместе.

Ему было 30 лет, когда они поссорились вечером 8 марта. Он тут же ушел, уезжал в командировку в Москву. Вышел на улицу, подумал – перебор, все-таки женский праздник. Вернулся. Ба, в комнате сидит парень с верхнего этажа, верхний свет выключен, уютное бра. Малютка-сын был у бабушки. По инерции произнес заготовку с извинением, вышел на площадку, вернулся:

— Я прошу вас покинуть квартиру.

— Да нет, вы напрасно так думаете, ничего такого нет, — говорил парень.

Парень вышел, он уехал. В Москве он получил письмо от доброжелательницы (мир не без добрых соседей), в котором осуждалось недостойное поведение жены. В тот же день он выехал из Москвы дневным поездом.

«Чего это меня трясет? Я же не ревнив – если бы она напрямую сказала мне, я бы расстался не медля, без объяснений. Гордыня-с. Да и тяжела ты, семейная жизнь. Но так!..»

По приезду расположился на наблюдательном пункте, в парадной соседнего дома напротив окон квартиры. Сына опять не было. Жена одна. Вошел поздно вечером. Она поняла, позже сказала:

— Что ж делать, раз провинилась.

Еще позже мать сказала ему:

— Надо простить, мало ли что бывает, оступился человек.

Он промолчал, ответил только в мыслях: «Пошла ты на хрен. Твою моральная всеядность помню с детства, тебя беспокоит только внук».

Жена попросила:

— Я прошу тебя – никогда не вспоминай об этом случае.

Он обещал.

«Но из памяти не вытравишь. Почему стерпел? А потому что, верую в свое третье понятие – закон энтропии, неопределенности. Нет возможности измерить информацию. Остается прибегнуть к презумпции доказательности – невиновности. Не пойман, не вор. И – убедить в этом самого себя».

Перечитывая в третий-четвертый раз «Крейцерову сонату», обнаружил интереснейшую вещь: между ним и Позднышевым разница всего в два часа. Тот застал жену с мужчиной в полночь, притом они просто кушали в столовой, везде горел свет, по дому ходила прислуга. И он убил жену, а присяжные его оправдали. Какой ужас! Он застал в 10 часов вечера и ничего…

Идейное. Он продолжал восхищаться Хрущевым, который реабилитировал советскую идеологию. Ее отдельные недостатки возникли из-за ошибок товарища Сталина, теперь они устранены. Хрущев вынес тело Сталина из мавзолея. Интеллигенция низвела Сталина до уровня преступного тирана и требовала восстановления ленинских норм жизни. Статьи, мемуары, романы, пьесы обличали сталинизм. В гимне и песнях изымали имя Сталина, сочиняли песни о Ленине.

Колесову нравилась энергия Хрущева, его прямое общение с народом, речи без бумажки по телевидению, ботинок в ООН и т. п. Крутые решения: по совнархозам, по сельскохозяйственным партийным органам.

Выйдя из армии на свободу, Колесов решил вступить в партию. Для него не было вопроса, почему надо вступать. Был вопрос: почему не надо вступать. Партия – передовой отряд. Почему он должен быть сзади? «Партия это мильёнов плечи, друг к другу прижатые туго». И он тоже хочет быть вместе с друзьями-товарищами. Так он и написал в заявлении: «Хочу быть в передовых рядах строителей коммунизма». Так положено писать, но он писал искренне.

Всегда он хотел быть революционером: так воспитывало государство – на примерах великих революционеров от Степана Разина и Марата до Герцена и Ленина. Говорят, что революционная стихия – это романтика молодости. Хорошо быть молодым, просто лучше не бывает… Вот только в тогдашней размеренной жизни никакой революционной романтики не было, да она и не требовалась. Главный вопрос всякой революции – вопрос о власти – решался буднично и просто: на безальтернативных выборах под партийным руководством.

Выполняя первое партийное поручение – агитатор на выборах, он обошел все квартиры (в то страшное время спокойно открывали двери агитатору блока коммунистов и беспартийных, других блоков не было), вручал агитлистки, спрашивал, придут ли. По сложившейся традиции избиратели предъявляли претензии (кран течет, батареи холодные) и угрожали неявкой. Он всё записывал, передавал председателю комиссии. Кое-что делалось, но что-то было и нереальным. Ко дню выборов осталось примерно пять процентов отказников. А на всех выборах явка всегда была 99,97 %. Обеспокоенный, на следующий день после выборов он позвонил председателю. Тихий мужичок из их института спокойно ответил: 99,97.

— Так что, пришли отказники?

— Нет, они откреплены, им выписали открепительные талоны.

Он смутился и восхитился: как просто обеспечить порядок в системе, ни шагу назад от 99,97. Строгий отбор кандидатов, от каждой твари по паре – рабочих, колхозников, немного интеллигенции, женщин, молодых и так далее по процентным нормам. Уголовники, алкаши, психи отсеяны партийными органами. Процент «за» всегда был 99,97. Не было веских причин сомневаться в кандидатах: наверное, все они хорошие производственники, морально устойчивы, делу партии преданы.

В хрущевскую оттепель в институте даже случилось демократическое происшествие. Ребята из передовой лаборатории Хлыпало выдвинули своего товарища, вместо рекомендованной сверху женщины. На собрании отдела возникла кутерьма: выдвинутый товарищ не взял самоотвода – не имею, мол, права отказаться от доверия народа. Рекомендованной женщине задали грозный вопрос:

— Сколько депутатских запросов вы подавали?

Бедная женщина не знала, что это такое. В перерыве начальство обсуждало проблему.

— Надо голосовать за нашего товарища! — воскликнул Колесов как настоящий коммуно-демократ.

Вопрос решился просто: все остальные отделы института проголосовали за женщину, а их предложение до них не дошло. Начальник передовой лаборатории исправил свою ошибку: подбирая хороших инженеров, он не учел их склонности к свободомыслию. Через несколько лет состав лаборатории изменился.

На десятом году своего правления Хрущев повысил цены на мясо. Народу это не понравилось. На ТВ Хрущев теперь долго и бессвязно оправдывался, жалко выглядел.

Услышал по радио: Хрущев подал заявление об отставке.

— Какой человек! Какая сила духа! Понял, что пришло время уступить дорогу молодым, энергичным, — так он думал по дороге на работу.

В киоске мужики покупали газеты, донеслась фраза:

— Одного спихнули, теперь другого будут славить.

Вскоре подтвердилось: действительно спихнули.[18]

Ходил анекдот о предсмертных письмах Сталина. На первом письме написано: вскрыть, когда станет плохо. Вскрыли, прочитали: «Валите всё на меня». На втором конверте: вскрыть, когда станет очень плохо. Говорят, что там написано: «делайте как я».

Новая власть ругала волюнтаризм. Хрущева не ругали, просто его имя надолго исчезло из публикаций. И имя Сталина тоже.

Идейное воспитание Колесова продолжилось на занятиях по философии. Не имея твердых намерений защищать диссертацию, он решил на всякий случай сдать кандидатский минимум по английскому языку и философии. В институте были курсы по этим предметам (разумеется, бесплатные).

В аудитории сидел преподаватель философии, стройный молодой человек с чистым изящным лицом. Удивила его молодость: в тридцать с лишним лет профессор, доктор философских наук. Ленинградский интеллигент из умненьких, ироничных отличников. Он преподает в университете (ЛГУ), но заканчивал пединститут, очевидно, при поступлении в вуз был отфильтрован так же, как Гуревич.

Игорь Семенович Кон научил его творчески пользоваться идеями марксизма-ленинизма. Хорошее учение, главное, очень гибкое. «Марксизм не догма, а научный метод, используй умеючи метод этот». Кон мастерски разобрал «Материализм и эмпириокритицизм» Ленина: эта глава хорошая, эта написана по недоразумению, а эта гениальная.

Кон – свободный человек, правда, и оттепель приоткрыла дорогу гласности. Вот одно из его высказываний:

— Все-таки Хрущев, несмотря на всё свое невежество и безграмотность, сделал огромной важности дело: сказал правду.

Помолчав, добавил:

— Но не сказал самого главного.

Колесов застыл, не решился спросить напрямую, побоялся выглядеть провокатором.[19]

У Колесова тоже проявилась склонность к вольнодумству. Уважая Маркса, он пытался одолеть его «Капитал», прочитывал первые главы и отключался. Успокоили его зарубежные авторы толстой книги «Современные экономические учения» – о двух десятках самых великих экономистов мира. В предисловии они высоко оценили заслуги Маркса и мимоходом отметили излишнюю усложненность текста. Он поблагодарил их и больше никогда не брался за «Капитал».

«Мы диалектику учили не по Гегелю». А по краткому курсу истории компартии, там про нее целая глава имеется. Изложено просто и четко. Наверно, Сталин сам написал, ученик духовной семинарии.

Колесов хотел копнуть глубже: почитать самого Гегеля. Все его уважают, не только марксисты. В начале 19 века люди бредили Гегелем. Герцен рассказал о этом своем увлечении: изложил некую очевидную мысль простым языком, а потом – гегелевским. Потрясающий эффект! Желание читать Гегеля отпало враз и навсегда. Александр Иванович с присущей ему иронией отметил, оправдывая великого диалектика: он, мол, зашифровывал свои мысли ради потехи над своими нестерпимыми поклонниками.

Русский народ освоил диалектику. Вот его байка: «Василий Иваныч, а что такое диалектика?» – «Объясняю, Петька. Пошли в баню грязный и чистый, а там одна шайка. Кто будет первым мыться?» – «Грязный» – «Вот и дурак ты, Петька! Как же чистый будет после грязного мыться?» – «Понял, Василий Иваныч, чистый будет мыться первым» – «Вот и опять ты дурак, Петька! Зачем чистому мыться?» – «Что же такое, Василий Иваныч? Как ни отвечу, всё я дурак» – «Вот это, Петька, и есть диалектика».

Диалектика смущала его. «Развитие идет от простого к сложному». Да? А как же расширяющиеся пустыни? Они сложные или простые? «Закон отрицания отрицания» – слишком мудрено.

Идеи хороши в художественной обертке. Вышел фильм «Война и мир». Роман для него – учебник жизни. Бондарчук не подвел – всё по Наставнику, никаких отклонений. Плюс киноязык: переходы из света в темноту, двойные кадры, щедро – время на охоту, на русскую пляску у дяди, на хождения по дому… Вживую – самые лучшие и любимые люди.

Что дальше? Разработка проекта «Аметист» завершалась.

На пятом году работы в институте он перестал ездить в длительные командировки, мог заняться перспективой.

Напрашивалось очевидное: развивать проект, увеличить дальность полета ракеты вдвое – с 60 до 120 км.

Изучив теорию вероятности (в вузе ее не давали), он ознакомился с расчетами вероятности попадания ракеты в цель. Математики рассчитывали вероятности для разных взаимных положений подводной лодки и цели, затем усредняли их. Он задумался: коль скоро эти вероятности разные, то можно искать наилучшую траекторию полета. Решая несложную пространственную задачу, пришел к выводу: ракету можно пустить не по прямой линии, а по дуге. При этом вероятность захвата цели радиоголовкой повышается. Радиус дуги рассчитывается пропорционально угловой скорости цели.

При таком подходе существенно упрощается вся вычислительная корабельная аппаратура, и снижаются требования к точности системы обнаружения цели. Разумеется, одно требование остается: убедиться, что цель находится в пределах досягаемости ракеты. Из-за этого он сомневался в правильности предложенного им метода.

Но когда он представил метод на обсуждение, на этот пунктик никто внимания не обратил. Наоборот, всё завертелось с большим возбуждением (энтузиазмом) среди комплексников и математиков. Появились модификации и варианты. Про него вскоре забыли, один товарищ даже подал заявку на изобретение с некоторым изменением его способа. Тут уж он запротестовал (поскандалил).

Леня Друзь тоже изобрел ценную вещь: как проектировать схемы с помощью специального раздела алгебры логики. Показал Колесову, старшему товарищу по комплексным испытаниям. Тот воспользовался своим служебным положением, запустил схему в производство. Практика подтвердила теорию: прибор Друзя выполнял все функции при сокращении числа деталей на треть.

Да, инженеры творили. Коля Федоров разобрался в сбоях, возникающих при проверках радиоголовки на подлодке. Виноват был имитатор цели, установленный в контейнере. Коля доказал схемами и формулами почему и как исправить. С блеском доложился на научно-технический совете.

В своих занятиях по развитию системы он невзначай пересекся с Арефьевым, главным конструктором системы управления для межконтинентальных ракет Янгеля, лауреатом Ленинской премии. Очень интересный человек.[20]

Участвуя в оформлении заявки на изобретение по системе «Аметист», Колесов задумался: удивительная это сфера – изобретения, сомнительная и подозрительная. Можно любую ерунду запатентовать, а напрямую их замечательную систему – нет, не получалось. Опять проблема неопределенности: идей много, в них запутаться можно, судить некому.

По «Аметисту» они нашли новизну в некоторых второстепенных функциях системы управления и получили свидетельство об изобретении, очевидно, благодаря значимости как системы, так и авторов. Колесов хранит свидетельство и гордится авторством (в составе тридцати человек) в изобретении выдающейся системы.

Главный конструктор Зайцев и его заместитель Камаевский стали лауреатами Ленинской премии вместе с Челомеем и другими создателями «Аметиста».

Дела по развитию системы шли неспешно. А в нем вдруг заговорила совесть. Четкого представления о необходимости новой системы не было. Тем не менее он и другие уже доказывали ее чрезвычайную полезность. На самом деле они старались прежде всего найти работу для себя, для своего коллектива. Поэтому закрывали глаза на некоторые неясности и просили у государства огромные деньги. В итоге получалось, что он, Колесов, не кто иной, как зачинщик гонки вооружений, поджигатель войны, милитарист. Нехорошо.

Он стал задумываться. Вообще-то так обычно говорят о людях со странностями. Он задумывался: почему многие люди работают мало, хотя живут небогато. Они попросту не заняты на работе. Опять его беспокоили отдельные недостатки:

Надуманная арифметика планирования в НИИ, которая, как ему казалось, прикрывает безделье сотрудников.

«Подснежники» – общественники – партийные, профсоюзные, комсомольские, числящиеся по штату инженерами.

Отправка специалистов на сельскохозяйственные и другие работы.

И другое.[21]

Был опасный момент – по поводу сельхозработ. Почитал закон, там столько ограничений – если придерживаться закона, то принуждать людей ехать в колхоз нельзя. Поделился с Борей Степановым, тот ответил беззаботно:

— Если начальство дало указание, надо просто исполнять.

Именно так и оправдывались на Нюрнбергском процессе.

Он пошел к юристке института. Красивая, серьезная женщина не стала копаться в законах, а посоветовала:

— Надо убеждать, напоминать людям о премиях, аттестациях.

То есть запугивать, понял он и непроизвольно произнес:

— Так ведь это же фашизм!

Юристка посмотрела на него мертвым взглядом.

Слава богу, обошлось без последствий.

Он всё чаще задумывался, отмечая все эти отдельные недостатки, которые, как правило, называли родимыми пятнами капитализма.

После Сталина партия боролась за восстановление ленинских норм жизни. И он тоже так хотел: бороться за справедливость. Сотрудница лаборатории, кандидат наук, бывшая ранее секретарем комсомольской организации института, как-то сказала ему:

— Валентин Иванович, я преклоняюсь перед вашей принципиальностью.

Звучало лестно, но и заставляло задуматься – как бы не переусердствовать.

А случилась такая история. В командировке на юге одну лаборантку уличили в краже вещей у сотрудниц. Лаборантка – самая красивая женщина в институте. Очевидно, и это тоже подхлестнуло негодование общественности: готовилась разборка. К Михееву пришел начальник соседней лаборатории – отчим лаборантки – и со слезами на глазах просил не доводить дело до всеобщего позора. Взволнованный Михеев обещал помочь. Колесов насторожился: на его глазах происходил сговор начальства – номенклатуры. Михеев провел совещание в узком кругу, предлагал ограничиться строгим внушением. Доводы его выглядели слабо, люди были возбуждены. Колесов выступил вместе со всеми (о «сговоре» умолчал). Общее собрание лаборатории резко осудило, потребовало заклеймить на институтской доске объявлений: «Позор лаборантке (имя рек)!» Лаборантка вскоре уволилась.

Этот эпизод заставил размышлять. Его принципиальность осталась на высоте, однако при этом забылась простая мысль о жалости, о прощении. Михеев и отчим сами себя не считали номенклатурой, хотели договориться по людски, правда, нужных слов не нашли.

В своих успокоительных усилиях Михеев иногда перестарывался, мог прилгнуть. Над ним посмеивались, и все же Колесов воспринял от него то, что одни называют «умением управлять коллективом», а другие – «социальной демагогией».

Вот, например, такая байка Михеева:

— Если у тебя что-то украли, молчи. Пройдет несколько лет, будут вспоминать – а, это тот Колесов, у которого украли. Или он украл. В общем, что-то нечисто.

А Колесов не молчал даже тогда, когда, как ему казалось, «украли» не у него, а у общества в целом. В отделе было много людей не у дела: вероятно, они раньше отработали свое, теперь не стали перестраиваться на новую технику. Зато в общественных организациях они были в большинстве, в том числе в партийной. Один из них, партиец лет пятидесяти, не проходил мимо нарушителей. Как-то он сурово распекал молодого парня за непорядок на рабочем месте. Долго распекал. Парень молчал, для него принципиальный партиец был просто старым маразматиком. Колесов наблюдал с сожалением, ему было стыдно за партию. На перевыборах партийного бюро он высказался против кандидатуры этого партийца: без весомых доводов, невнятно об отношении к молодежи. Общественники удивились и проголосовали против Колесова. Михеев насторожился: партийная организация против руководителя – это ЧП.

Колесов тогда еще не мог поступаться принципами, даже если это шло в ущерб карьере.

Партия и правительство осудили хрущевский волюнтаризм и решили использовать науку для организации труда и управления. На всех предприятиях создавали лаборатории научной организации труда – НОТ.

Он втянулся в разговоры энтузиастов. Заместитель секретаря парткома Яковлев предложил ему возглавить лабораторию НОТ.[22]

Он засомневался и заколебался. Расстаться с техникой, с разработками? Здесь просматривался дальнейший рост, и не только по личной самооценке.

— Мы люди трудомлюбимые, — как-то сказал ему коллега Яков Эфраимович, когда они взялись за новую проблему по собственной инициативе. Трещина с Михеевым могла загладиться. Накопленный капитал позволял – при удачном раскладе – выйти на такие же результаты, которых достигли Зайцев и Камаевский.

А с другой стороны, предоставлялась возможность наладить работу целого института, избавить его от «отдельных недостатков». Пожертвовать собой ради общего блага?

И он решился, совершил исторический поворот в свои 33 года. Разведка боем. Метод проб и ошибок. Вопреки присловью: умный учится на чужих ошибках, дурак – на своих.

Итак, в конце 1966 года директор Павлов подписал приказ о его назначении и напутствовал на большую работу. Затем утвердили на парткоме. В характеристике вслед за плюсами отмечалось: «иногда проявляет формальный подход». Михеев, автор этих слов, воодушевленно говорил, что это свойство не плохое, а в каких-то случаях даже хорошее. Таким образом, он просигналил – мало ли что может выкинуть его кадр, на всякий случай он снял с себя ответственность.

Когда на парткоме спросили Колесова, в чем проявлялся формализм, он раздраженно ответил: не знаю.

Лабораторию НОТ включили в состав технического отдела, так что его непосредственным начальником стал Зиссерман, человек лет пятидесяти, вежливо благожелательный, непроницаемый, из старейших работников института. Одна из его сотрудниц посоветовала Колесову повнимательнее прислушиваться к «очень знающему, очень уважаемому человеку». Он пропустил мимо ушей, недолюбливал придворных служителей.

В беседах с Зиссерманом почувствовалась некоторая уклончивость, нечетко выраженный намек, совет отграничиться от Яковлева. Он ответил резко: Яковлев – специалист по НОТ, и нахально добавил – на Западе рекомендуют подчинять службу НОТ непосредственно первому лицу, иначе, мол, успеха в работе не будет. В слабой улыбке Зиссермана мелькнуло сожаление…

Мог бы не грубить и промолчать, но поступил так, как считал нужным – в рамках эксперимента по научной организации управления.

И очередной эксперимент удался на славу.

Он подготовил планы работы, схемы, плакаты для обсуждения у директора. В течение месяца не мог попасть к нему на прием («директор занят»), уже начал беспокоиться. Но вот наконец его пригласили к директору. Зиссерман был уже там.

— Мы решили освободить вас от должности начальника лаборатории НОТ, — сказал директор Павлов.

Колесов молчал.

— У нас с вами разная идеология, — продолжил он – нет, не в смысле там Троцкого, Бухарина. Нет. Вы хотите революции, а мы за постепенные изменения.

Пауза. Директор добавил нечетко:

— Вас никогда на месте нет.

Он еще помолчал, спросил: «Я могу идти?» и вышел. С планами и плакатами.

Такого удара он еще не получал. Несколько дней был в сильнейшем нервном напряжении – в трансе. Вечерами ходил на каток. Ничего не помогало: мысли и чувства вращались вокруг одних и тех же доводов, оправданий, возражений. Он рефлексировал.

Павлов был для него уважаемым человеком: ветеран войны, грамотный инженер и руководитель. Колесов не считал себя одержимым энтузиастом, готов был работать под руководством – в конце концов, директору решать, с чего начинать, что считать главным и т. п.

Нет, он не стал бороться за правду и против косной номенклатуры, за что сам себе благодарен. Правда, Яковлев повел его к секретарю парткома. Тот внимал вяло и безучастно. На районном собрании красивая секретарь райкома отметила факт неправильной организации работ по НОТ в таком-то институте – подчинили службу НОТ не первому лицу, а кому-то другому. И всё.

Впоследствии Колесов так понял директора Павлова: указание партии он выполнил, хотя мог считать всю эта возню с НОТ очередной кампанией, а этой лабораторией пусть занимается искушенный в кампаниях Зиссерман, может быть, какую-то пользу извлечет.

Зиссерман безупречно сформулировал приказ: «т. Колесову вернуться к исполнению обязанностей заместителя начальника лаборатории», то есть к Михееву.

— Нехорошо у нас получилось с Колесовым, — докатились до него слова директора.

— В руководстве он, конечно, работать не сможет, — а это дошедшие до него слова Михеева.

Он перешел в лабораторию вычислительной техники. Очевидно, он заработал некоторый авторитет в институте, начальник лаборатории взял его без потери в должности и деньгах. Через месяц институтский приятель упомянул о своем хорошем знакомом, который занимается одним из направлений научной организации управления – автоматизированными системами управления. С его подачи он поехал в Ленэлектронмаш.

После минуты разговора с начальником лаборатории Зверевым они вспомнили друг друга: учились в академии связи на одном курсе. Зверев ушел раньше, не закончив академию.

— Колесов, который всегда был отличником, — отметил он и предложил ему быть его заместителем с окладом 220 рублей. Серьезное повышение, на 15 процентов.

С 1 апреля 1967 года он перешел в Ленэлектронмаш.

Михеев отвечал на звонки по телефону:

— Колесов перешел на работу по специальности.

Колесов приступил к Перестройке советской экономики.

Компьютеры

Величие эпохи он ощутил с самого начала своей рабочей жизни: атомные бомбы, крылатые ракеты, атомные подводные лодки. Проекты века.

И вот теперь руководство развернуло новый грандиозный проект века: автоматизация управления экономикой на всех уровнях – от предприятий до министерств и правительства. Оно развернуло эту работу с таким же размахом, с каким в свое время начинало работы по атомному оружию и ракетам.

Колесов снова оказался тут как тут. И снова испытывал большое воодушевление.

Работы в этой сфере начались еще в 20-х годах с механизации бухгалтерского учета на основе электромеханических машин и создания машинно-счетных станций.

Когда на Западе появились компьютеры, русские бюрократы по привычке к птичьему языку назвали их ЭВМ (электронно- вычислительные машины). Отмели хорошее предложение – самосчет, то есть такое же как паровоз, самолет, пароход. А ведь английское название computer образовано от слова считать, вычислять.

Толчком к новому проекту послужили как пример Запада, так и насущная потребность экономики.

Основным экономическим законом социализма является закон планомерного пропорционального развития, открытый товарищем Сталиным. В соответствии с этим законом центр планирует предприятиям выпуск готовой продукции. Каждое предприятие передает в центр перечень материалов и комплектующих изделий, необходимых ему для выпуска своей готовой продукции. На основе этих заявок центр планирует работу других предприятий – изготовителей материалов и комплектующих.

Со временем в нашей экономике появились трудности. Количество видов изделий выросло, и расчет планов усложнился. Возникла проблема неопределенности (энтропия). Появилась дополнительная неопределенность. Поэтому некоторые заявки стали делать по наитию или наугад.

Все эти трудности возникли после Сталина. Начались сбои. Один из таких сбоев Колесов обнаружил на себе, когда ездил в Самару за подшипниками. Завод праздновал банкет по случае успешного выполнения плана в укрупненной номенклатуре, а договор по подшипникам не выполнил. Колесов негодовал: какая прореха в советской экономике!

Но он не знал, что плановики, среди которых были такие воспитанники Сталина, как Байбаков и другие руководители Госплана, уже боролись с такими прорехами: ввели дополнительный плановый показатель: выполнение договоров. К сожалению, уступили давлению директоров: разрешили считать план выполненным при 98-процентном закрытии договоров. Очевидно, подшипники попали в оставшиеся 2 процента.

Вводили и другие улучшения: торговые ярмарки для легкой промышленности, готовили оптовую торговлю оборудованием, магазины по продажам комплектующих для НИИ.

Проект по системам управления разворачивался так же как и предыдущие проекты века: центральное руководство выделило большие деньги – на технику, на кадры, на науку, на вузы и т. д. и т. п.

Но в отличие от предыдущих в этом проекте не нашлось фигуры уровня атомщика Курчатова и ракетчиков Янгеля, Королева, Челомея.

В атомном проекте Курчатов решал, что и как делать. Правда, его подправлял Сталин – заставил кроме оригинального варианта бомбы сделать также точную копию американской – для сравнения.

Ракетчики сами выбирали тип двигателей: жидкостный, твердотопливный или еще какой. Челомей сам выбрал новый тип ракет – крылатых, начал делать их раньше американцев.

В компьютерном проекте автор неизвестен. Тип техники определили минчане: НИИ и завод ЭВМ. В пятилетке 1966–1970 годов они выпускали Минск-22 – свою собственную разработку, ничего общего не имеющую с западными. «У советских собственная гордость, на буржуев смотрим свысока». Впрочем, дело даже не в гордости, а в желании поиметь побольше денег на собственные разработки. Поэтому они проектировали оригинальные машины, на которых нельзя было использовать западные системные программы, облегчающие разработку конкретных (прикладных) программ. Простейшее сравнение – ручная и машинная выделка ковров. Наши программисты были обречены на ручную выделку.

В этой пятилетке запланировали внедрить 100 систем. Минскому заводу ЭВМ поручили изготовить 100 машин Минск-22 для заводов плюс машины для проектных институтов, которым дали деньги для покупки машин. Заводам дали деньги на оплату проектов систем.

«Кадры решают все», говорил товарищ Сталин. Любому проекту требуется главный научный кадр. Кадр нашелся сам – академик Глушков.

Глушков до компьютерных систем занимался отвлеченными математическими теориями, фундаментальной наукой, которая не имеет (и не должна иметь) непосредственно практической отдачи, может принести пользу в далеком будущем. А может и не принести. Но его авторитет ученого, мощный интеллект, умение действовать в коридорах власти сыграли выдающуюся роль. Все постановления руководства страны по этим вопросам составлялись под его воздействием.

В Киеве построили величественные здания, закупили лучшее оборудование для созданного Глушковым института кибернетики.

Кибернетика – какое краткое и выразительное название! Дань уважения к основателю науки – американскому еврею Винеру.

Винер во время войны предложил некую идею по наведению ракеты на цель с упреждением. Идея не была реализована из-за технической сложности, да и война вскоре кончилась. Тогда Винер нарисовал три квадрата, соединил их стрелками и объявил о создании кибернетической системы управления с замкнутым контуром регулирования. То, что следящие системы с обратной связью издавна существовали в технике, его не смутило (или он не знал?).

В это же время инженеры создали компьютеры, к созданию которых Винер не имел никакого отношения. Но вот тут-то и пошла писать губерния – статьи, книги с самыми невероятными (фантастическими) предположениями о судьбе человека в мире роботов, искусственного интеллекта и т. п. В отличие от нашего академика Винер скорее был коверным на арене технического прогресса, удачно развлекавшим публику – он не участвовал в подготовке руководящих постановлений, тем более, что таковых там и не было. В нашей стране Винер стал большим авторитетом. Даже сомневающиеся или равнодушные предпочитали молчать перед бурным потоком передовой науки по оптимальному, системному и прочему управлению.

Нанесенный экономический эффект. Инженеры недолюбливают экономистов. Потому и развлекаются насмешками: «достигнутый» заменили на «нанесенный».

Экономисты шуток не понимают и по-прежнему требуют точные цифры.

Еще на прежнем месте работы в «Граните» он сделал замечательное открытие, точнее, полуоткрытие, потому что не оценил его в полной мере. Тогда он, изучая проблемы научной организации труда и управления (НОТ), допытывался, что дала механизация бухгалтерского учета. Опросил нескольких специалистов: вот работает машинно-счетная станция, ее техника стоит денег, на станции работает два десятка человек, а количество бухгалтеров не уменьшилось. В чем эффект? Ответа не было. Только один человек, пожилая бухгалтерша, объяснила:

— Раньше, до автоматизации, бухгалтера работали намного больше положенных восьми часов, в конце отчетных периодов засиживались допоздна, брали работу на дом. Теперь мы укладываемся в нормальное рабочее время…

К этому он добавил собственную догадку: зарплата бухгалтеров очень низкая, даже какое-то их сокращение не оправдает затрат на автоматизацию. Дальше его мысль не пошла.

Лишь через много лет он понял, в чем тут дело. Действительно, в расчетах экономической эффективности учитывались только номинальные зарплаты работников. Однако каждый работник дотировался – получал дополнительный доход.

Это прежде всего низкие цены на товары первой необходимости: хлеб и другие продукты, транспорт. Некоторые цены были ниже себестоимости. Государство компенсировало затраты из своего общего дохода.

Далее, каждый человек, в том числе его дети, имел бесплатное социальное обеспечение: жилье, медицину, образование.

Наверно, все это можно было учитывать в расчете эффективности. Но этого не делалось. Какое-то время бытовало мнение, что у нас полезен любой проект, сокращающий численность работников. Однако экономисты-маркисты, выросшие на «Капитале», но не построившие политэкономию социализма, похерили это мнение.

Принятая методика расчет экономической эффективности приводила к парадоксам. Совершенно ясно, коль скоро на Западе успешно применяют компьютеры для управления экономикой, то и нам нужно делать то же самое. Практикам, инженерам и экономистам, пришлось вкручивать в расчеты все, что угодно, чтобы доказывать пользу новых проектов.

С другой стороны, такая методика открывала лазейки для сомнительных проектов, которые пропихивали фанатики и проходимцы.

Колесов думал, что он знает советскую экономику. Изучал в вузе политэкономию капитализма и социализма.

В 1965 году по почину Либермана (а как же иначе) началась косыгинская экономическая реформа. Название приклеили к руководителю правительства для усиления веса реформы. Было узаконено понятие “прибыль”, предприятиям предложили готовиться к хозрасчету и самоокупаемости.

Через пару лет подскочила средняя зарплата без повышения производительности труда. Сильное нарушение – что при капитализме, что при социализме. Реформу прекратили.

Позднее свободомыслящие ученые говорили о каких-то темных силах – противниках реформ. На самом деле Косыгин и другие вовремя пресекли попытки разрушить советскую экономику.

У экономистов не нашлось надежных решений, — это Колесов услышал от умного человека, начальника главка Ашастина, ставшего затем главным по автоматизации управления в стране.

Так что Колесов ошибался, думая, что он знает советскую экономику. Он ее не знал. Впоследствии сам генсек Андропов признавался: «Мы не знаем общества, в котором живем».

Работавший вместе с Колесовым Толя Носов, человек здравого смысла, часто задавал один и тот же вопрос:

— Почему килограмм картошки стоит столько же, сколько одна пуговица?

Ответа на этот простой вопрос они не знали.

1 апреля 1965 года в Ленинграде был создан Ленэлектронмаш (ЛЭМ) — научно – производственное объединение – по названию, по факту – научно – исследовательский и проектный институт. Впоследствии юбилейные празднества переносили с непристойной даты на март.

1 апреля 1967 года Колесов был принят на работу в ЛЭМ в отдел Зверева.

В «передовом» отделе. Зверев говорил спокойно и уверенно:

— Валя, мы здесь делаем уникальную систему. Все остальные отделы в Ленэлектрономаше занимаются лишь тем, что переносят на машины существующие расчеты. Серый народ, ремесленники. Для нас главное – наука, математика, оптимизация управления. Наша система – кибернетическая модель, контур управления с обратной связью. Мы наладили контакты с киевским Институтом кибернетики Глушкова, у нас с ними единая идеология.

— У них что-то сделано?

— Да, их система для Львовского завода признана лучшей в Союзе.

— Можно съездить, посмотреть?

— Нужно. Далее: у меня в отделе кадры высшей квалификации. Слава Рейнер – гений математики. Володя Волховер – спец по структурному проектированию. Оба, также как и я, кандидаты технических наук. В отделе классные специалисты, отобраны лично мной.

— Слушай, Вадим, а ты почему из академии ушел?

— После первого курса понял – ошибся дверью. Пошел в пединститут, на физический. Жена у меня молодец, поддерживала, подталкивала.

Колесов сел в одном кабинете со Зверевым.

В обед собиралась вся верхушка отдела – на шахматные блиц-турниры.

Люди одного поколения, примерно одного возраста. Общие интересы, взаимопонимание, дружный коллектив. Большинство ведущих пришли сюда из отдела надежности оборонного института.

Проблема надежности была хорошо знакома Колесову. Усложнялась аппаратура, учащались отказы техники. Руководство поступало в соответствии с законами Паркинсона. Есть проблема, надо создавать отдел. Есть отдел, нет проблемы. Отдел надежности собирал статистику по отказам и рисовал плакаты. Колесов посмеивался. К подлинной надежности это не имело отношения. Проблему надежности мог решать только сам разработчик аппаратуры: дублировать цепи, применять элементы с золочеными контактами и т. п.

Зато ребята хорошо защищались: теория вероятностей, статистика – прекрасный материал для диссертаций с длинными формулами и сложными графиками. Жирная почва для соискателей, свежая, не истощенная. Все три кандидата технических наук – оттуда, из надежности. Четвертый подтягивался.

Итак, он попал в передовой отдел. На всех институтских совещаниях Зверев провозглашал создание его командой уникальной системы, в отличие от других отделов, разрабатывающих только наборы отдельных задач. Рейнер, главный математик отдела и главный разработчик системы поддерживал контакты со Шкурбой – лучшим учеником Глушкова.

Система Глушкова для Львовского телевизионного завода – АСУ-Львов – была объявлена лучшей в стране, образцовой: «Кибернетическая модель управления с набором оптимизационных задач».

Колесов познакомился с этой системой на месте. Ему повезло на словоохотливого заводчанина:

— Наш директор завода, вступая в должность пару лет назад, заявил: во-первых, у меня будет самая высокая труба во Львове, а во-вторых, Глушков обещал мне самую лучшую автоматизированную систему в стране.

— Ну и как система?

— Да работают только программы, которые мы сами сделали по учету и расчетам потребности, а оптимизационные задачи института кибернетики не используются.

Отдел Зверева разрабатывал автоматизированную систему для объединения «Светлана». Зверев и Рейнер наладили хорошие контакты с главным инженером «Светланы» Гирштейном. Некоторое оживление в работу вносил главный экономист объединения, с сомнением относившийся к автоматизации управления вообще и к уникальной системе в частности. Разумеется, для математиков он стал излюбленным предметом насмешек над косностью экономистов. Как подлинный новатор Зверев отваживался даже на публичное подтрунивание над человеком. Игра безопасная, главным заказчиком был главный инженер.

Колесов попал в ту же ситуацию, что и семь лет назад, когда он стал новичком в ракетной технике. Но тогда он был рядовым инженером, влезающим в тему с низов. Здесь же он начальствующий, хотя и зам, с низов не включишься. Не повезло еще и с «передовым» отделом. Математик Рейнер создал жупел страшно сложной системы, в которую новичку не вклиниться.

Через пару месяцев он все-таки определил для себя профессиональную нишу: разрабатывать систему сбора первичной информации – совместно с отделом технических средств. Стал ходить по цехам, вникать в формы документов – нарядов, маршрутных карт, накладных и т. п.

«Чем занимаюсь? После атомно – ракетного прошлого – копаюсь в приходных ордерах и складских карточках. Ладно, не корысти ради, а токмо волею пославшей мя Родины – не грех и в дерьме покопаться».

Как и положено в НИИ, было много разговоров на животрепещущие темы, захватывавшие зачастую большую часть рабочего времени.

Хорошо и много говорил Виктор Арцукевич, ведущий инженер по техническим средствам, первоклассный шахматист, в приятелях со многими знаменитостями. Организовал посиделки в «Астории» с шахматистом Корчным. Чемпион мира спел песни Высоцкого.

Очень интересно рассказывал Арцукевич о психиатрии, сам он лечил свою психику в институте Бехтерева, играл в футбол в команде психов против алкашей.

Витя сидит в кабинете Зверева, рассуждает о внутриинститутских интригах, о положении в стране и в мире, много курит, думает. Его разговоры занимательны, Колесов по приятельски сошелся с ним.

В это время институт остался без директора, первый директор ЛЭМа ушел обратно на свой завод, бросив на прощание: «интриги надоели».

Новый директор Бедняков пришел через полгода. Впоследствии секретарь парткома Марков рассказывал Колесову, как проходило назначение. В обкоме партии провели большую работу, отобрали лучшую кандидатуру, добавили резерв, представили первому секретарю Толстикову. Но тот сказал:

— У меня есть на примете человек.

Человеком оказался Бедняков, директор завода «Радиоприбор», который недавно руководил очередной комиссией, представил на заседании обкома хороший доклад, развесил яркие плакаты.

— Вот так решаются кадровые вопросы, — отметил Марков.

Бедняков противился назначению, он рассчитывал уйти на повышение в министерство, здесь он терял в зарплате. Ослушаться первого секретаря он не мог. Новому директору дали ученую надбавку, временно, до защиты диссертации.

Первые сведения о новом директоре выдал завлаб Розин, бывший заводчанин. Вилен Самуилович сохранил связи с заводскими товарищами, его родители, правоверные коммунисты (они дали ему истинно русское имя – сокращение от В.И.Ленин) тоже кое-что сообщили о новом директоре: суров и склонен к интригам.

— Кончилась эпоха кибернетики, началась эпоха кибенематики, — резюмировал Розин.

Начальники напряглись. На первой же встрече Бедняков потребовал избавиться от ненужных работников, балласта:

— Жалуетесь, что работать не с кем, а мер не принимаете. Да вы мне мелочь не подсовывайте, решайте по крупному.

Зверев, обычно спокойный и невозмутимый, разволновался:

— Слушай, Валя, может быть, Арцукевича уволим, сидит без дела, курит весь день.

Колесов растерялся: Витя их общий товарищ, свой парень. Пробормотал что-то невнятное.

Вероятно, предложение Беднякова было всего лишь воспитательной мерой, более он на нем не настаивал.

К Звереву вернулась уверенность в себе. «Мы специалисты, профессионалы», — чаще обычного говорил он, остальное, мол, нас не касается. Остальное – это, наверно, репрессии, которые не страшны специалистам.

Бедняков ознакомился с институтом и определился. Решил писать диссертацию. Выбор был невелик – больше всего кандидатов наук в «передовом» отделе. Опять же – уникальная система.

Заключили договор на разработку системы для завода «Радиоприбор». Исполнитель – отдел Зверева. Бедняков – главный конструктор: для диссертации нужен объект внедрения. Рейнер – главный разработчик системы (и диссертации).

Теперь Зверев вышел на большую дорогу. Очевидно, он был уверен в том, что только его научная квалификация и энергия могут вывести институт на вершину научно-технического прогресса.

Должность заместителя директора по научной работе занимал Еременко (ранее он был научным руководителем диссертации Зверева). Получив особый доступ к директору, Зверев поставил перед собой цель – снять Еременко с должности и занять его место.

Задача облегчалась тем, что Еременко очень любил науку и с детской наивностью верил в ее высокое предназначение. Отсюда родились два похожих на правду обвинения: в организационной беспомощности и научном фантазерстве. Зверев вел кампанию увлекательно и беззаботно. Руководящие инстанции сами должны были додуматься до необходимости укрепить научное руководство институтом.

Как-то Берман из соседнего отдела, частый партнер по трепу, принес Звереву сочиненную им остроумную балладу про Фому и про Ерему. Все дружно посмеялись. Зверев показал балладу начальству – пусть слышат глас народа.

Розин сказал Колесову, что он по своим заводским каналам прослышал о таких словах Беднякова:

— Поражаюсь, как Зверев съедает Еременко, думаю, как бы он потом за меня не взялся.

При этом Розин добавил:

— Ну уж это фиг ему…

В интригах участвовал Радий Гурков – начальник отдела, нештатный инструктор обкома партии, пышущий здоровьем и оптимизмом, эпикуреец, большой охотник до девиц. (В коридоре так знакомится с девицей: «Вас зовут Маша? А меня Радий Михайлович, но для вас я просто Радюсик»).

Трения претендентов быстро завершились мирным соглашением. Зверев убедил Гуркова, что при всей его опоре на обком, при отсутствии ученой степени трудно попасть в замы по науке. А вот имеется другая хорошая должность – главного инженера института. Место было занято Образцовым, основателем института, человеком, авторитетным в обкоме, с твердым характером. Свалить его труднее, чем Еременко, но главное – поставить задачу.

(Интересное переплетение судеб: в обкоме Гурков работал вместе с Рэдом Хохловым, школьным товарищем Колесова).

Вскоре Еременко был освобожден от должности, ушел в другой институт, а Зверев приказом Беднякова назначен исполняющим обязанности заместителя директора по науке. Для окончательного утверждения в такой должности требуется решение министерства и обкома.

Зверев пересел в руководящий кабинет, оставаясь в то же время начальником отдела. Теперь Колесов должен был фактически руководить отделом.

Арцукевич в то время подкреплял Зверева наверху, наслаждался общением с директором. В приватном разговоре с Колесовым он вдруг проникновенно произнес:

— Не могу объяснить словами, но чувствую всеми фибрами души: у меня с Бедняковым такое взаимопонимание, что мне кажется, я уверен – именно я буду у него первым человеком.

Колесов испугался – у Вити в глазах был тихий свет. Только что разговаривал нормальный, понимающий товарищ. И вдруг эта фраза – переход в мир иной.

А в отделе возникла конфликтная ситуация. Рейнер отошел от работ по «Светлане», этой темой стал руководить Волховер. Рейнер сам перебрасывал сотрудников со «Светланы» на бедняковскую тему. А по «Светлане» приближалась сдача системы заказчику.

Колесов забеспокоился, стал проявлять настойчивость, может быть, излишнюю. Очевидно, предыдущий удар, полученный от директора Павлова, не прошел бесследно: он боялся нового удара, опасался стать козлом отпущения. Действовал в меру своих знаний и своего характера. Коль скоро остался за начальника отдела, не бегай к Звереву по каждому вопросу, решай сам. Отменил несколько решений Рейнера по перемещению сотрудников.

Вскоре состоялся бунт. У Зверева собрались руководящие работники отдела и предъявили претензии Колесову.

Явный зачинщик – Арцукевич – говорил длинно, неумело, на повышенных эмоциях:

— Все плохо, низкий уровень руководства, в отделе не уважают Колесова. Когда он перед праздником сказал, что сотрудники обязаны придти на демонстрацию, иначе это будет расцениваться как неуважение к руководству отдела, то никто не пришел.

На демонстрацию и раньше не ходил никто кроме начальства, но факт подан вовремя.

— В отделе напряженная обстановка, — капризно говорил Рейнер, — отсутствует четкое руководство.

Осторожный Волховер высказался только об обстановке без претензий лично к ответчику.

Колесов: – Я отметаю все эти претензии, я не претендую на руководство отделом, пусть отдел возглавит Волховер, я буду работать под его началом.

Зверев ограничился примиряющим увещеванием.

В этот же день к концу работы подъехала жена Колесова. Он, находясь в потрясении, по дороге сказал ей о случившемся. На Невском их нагнали Зверев и Рейнер. Жена стала защищать его как наседка – он, мол, хороший, честный, порядочный и т. п. На Рейнера женщины, тем более приятной наружности, действуют умиротворяюще. Он ласково улыбался:

— Все будет хорошо.

Позднее Зверев вскользь заметил: Всё это штучки Арцукевича и частично Волховера, не стоит обращать внимания. Тебе с Волховером надо работать, как директор с главным инженером.

Наверно, он был прав. Колесов преувеличил свои опасения. К тому времени по инициативе Зверева он стал заместителем секретаря парткома – нужным человеком. И во главе отдела был на месте: Рейнер не хотел быть под Волховером, к тому же партком едва ли пропустил бы любого из них.

«Делаю глупость за глупостью, — думал он позднее, — тебе уже 34 года, а опять прешь напролом. Надо было идти в обход: проводить совещания с Рейнером и Волховером, изображать озабоченность по возможному срыву планов, ходить к Звереву даже по мелочам. Стандарты администрирования. Рейнер отвечает за одну тему, Волховер за другую, осталось только брать с них обещания выполнить план».

В их отделе выполнялась только начальная часть проекта: постановки задач, в которых описана информация и формулы расчета. Эти постановки передавали в отдел программирования, который разрабатывал машинные программы для ЭВМ. Программистами руководил зав отделом Этин – человек извилистого ума, постоянно изобретающий веселые парадоксы.

На узком застолье у Зверева он произнес:

— Я поднимаю тост за евреев, которые умеют управлять своим начальством.

Он не кандидат.

— Юра, ты почему не защищаешься?

— От кого?

Как всякий авторитетный программист он создавал собственную систему программирования, которая, конечно, была на подходе, но пока еще не работала. Ближе к сдаче системы пошли по известному пути – уменьшили объем работы, то есть урезали функции системы.

— И десять задач – тоже система, — говорил Зверев, немигающим взглядом пытаясь вытащить из программистов хоть какой-то минимум.

Работа продолжалась. О том, что выполнение ее под большим вопросом, он тогда не знал. Казалось странным, что классные программисты, имевшие опыт работы со сложными инженерными задачами, не могли в течение нескольких месяцев разработать простейшие (как казалось) программы по учету движения материалов по складам – сколько поступило, израсходовано, осталось. Однако эти специалисты ранее не имели дела с обработкой списков (файлов), не понимали сложности этой проблемы, запутывались в программах для машины.

Но он также не знал общей картины дел. Того, что знал Зверев. Над ним довлел прежний опыт – для выполнения плана оборонного института ракета должна попасть в цель. А Зверев знал, что планы можно скорректировать, подписать акты под взятые обязательства по доработкам и т. п.

По всему по этому он впал крайнюю подавленность. Сошлось все: бегство с прежнего места работы, сомнение в выборе, пугающая новизна тематики, тревожное окружение. Поэтому когда Кулешин, начальник соседнего отдела, с которым он уже совместно работал, предложил Колесову перейти к нему его заместителем, он согласился. Зверев не возразил. Полтора года они были вместе.

На должности зам директора Зверев несколько ослабил борьбу с косностью и консерватизмом. Оказалось, что у начальников отделов – «отсталых экономистов» – есть свои плюсы. Придя к власти на волне уникальной системы, Зверев не стал навязывать ее другим отделам. Тем самым он не брал на себя лишней ответственности в случае провала. Этот стиль работы – каждые копается в своем огороде – остался в институте навсегда. Не потому, что его изобрел Зверев, а потому, что руководству понравилось так работать.

Больше года Зверев оставался исполняющим обязанности зам директора. Бедняков говорил о задержках в верхах. У Зверева уже проскальзывали иронические нотки в адрес Беднякова, заочные, но, разумеется, доносимые.

Летом следующего года (1968) в институт пришел Бунаков, руководивший до этого отделом программирования в объединении «Ленинец». Этин долго и серьезно рассказывал Звереву о коварстве и авантюризме Бунакова. Зверев слушал молча, с отрешенным взором. Другие, в том числе Рейнер, говорили о Бунакове как о первоклассном программисте, что, вероятно, в глазах Зверева ограничивало того как потенциального соперника на его место.

Бунаков – лет на пять моложе Зверева, кандидат наук, член партии, талантливый математик – программист, блестящий оратор, умеющий ярко, образно, логично выступать.

В конце года Бедняков объявил благодарность Звереву за проделанную работу на посту зама по науке и вернул его на должность зав отделом. И обнародовал приказ министерства о назначении на должность зама Бунакова. Гром среди ясного неба.

Искусством Беднякова можно было восхититься – документы на назначение проходят много инстанций: райком, обком, главные управления в министерстве – прежде, чем министр подпишет приказ. И нигде не произошло утечки информации.

Спустя много лет Рейнер в дружеской беседе с Колесовым сокрушенно жаловался на Бунакова:

— Ведь я столько сделал для него, столько сделал, никто не знает об этом…

«Очень интересно, — подумал Колесов, — неужели именно Слава решил судьбу своего старого друга Вадика, которому он сделал математическую начинку его диссертации… А что? Рейнер хорошо знал Бунакова. В то время он делал диссертацию Беднякову, много общался с ним. Вероятно, мог хорошо расписать Беднякову таланты и достоинства Бунакова. И Бедняков мог составить диспозицию. Под ним – талантливый и покладистый Рейнер, залог успешной защиты. Перед ним – блестящий специалист с легким характером, не гонящийся за номенклатурным постом – Бунаков. Лишенный карьерного честолюбия. И он сделал выбор».

Зверев уволился, перешел на «Светлану» начальником вычислительного центра. Забрать с собой Рейнера и Волховера он не мог: на заводе нет надбавок к зарплате кандидатам наук. План отдела по «Светлане» был закрыт: новым заказчиком стал бывший исполнитель Зверев.

Энергия Зверева продолжала бить ключом: общеминистерские планы по автоматизации управления, ассоциация начальников вычислительных центров Ленинграда, подготовка докторской диссертации.[23]

В «тыловом» отделе. В прежнем отделе он сидел около Медного всадника, теперь – напротив летнего дворца того же всадника в Летнем саду, в здании с мемориальной доской «здесь выступал Ленин».

Зав отделом технических средств Кулешин – немного моложе Колесова. Благородная киношная красота, открытое лицо свойского парня. Он предложил:

— Валентин, давай так разделимся: ты занимаешься конкретными проектами, я – научно – исследовательскими темами.

— Идет.

Обоих это устроило. Кулешин делал диссертацию.

Он получил возможность пройти снизу весь проектный процесс, хотя бы по части системы – сбор первичной информации и ввод ее в машину. Два года с четвертью он спокойно занимался самостоятельной и творческой работой.

Отдел подчиняется главному инженеру Образцову, который этот переход одобрил. Он получал свою выгоду: под его начало переходил зам секретаря парткома. Кресло под Образцовым раскачивали, он грубо требовал:

_ Ты должен нас поддерживать, для чего мы тебя выбирали?

Колесов, как настоящий коммунист, промолчал.

После ухода Зверева директор назначил Рейнера на его место. Исключение из правил – беспартийный еврей в должности зав отделом. Особый случай.

— Валя, зря ты от нас ушел, — сказал Рейнер, — нам нужен зам заведующего отделом.

— Спасибо, Слава, но я уже обосновался здесь.

«Нет уж, подумал, быть зитц-председателем – это не для меня».

Слава нашел бесхребетного члена партии, русского.

Колесов договорился со Славой работать соисполнителем по «Радиоприбору» в части первичной информации.

Рейнер уже нашел название для своего уникального детища: «Проблемно – ориентированная система математического обеспечения», сокращенно СМО-Проблема.

Передовая система докладывалась всему высшему руководству. Начальнику главка Ашастину ее представляли Бунаков, Рейнер и по своей части Колесов. Умный человек обещал поддержку, советовал активно пропагандировать.

Главным программистом у Рейнера была Лиля Голынкер: новичок в экономических задачах. Общую работу всегда трудно поделить. Колесов согласился выполнять саму постановку учетных задач, хотя мог ограничиться только первичными документами. Благодаря этому сложились хорошие деловые отношения, тем более что Лиля человек с широким характером: в диапазоне от благожелательного до раздражительного.

Он был доволен: смог еще глубже влезть в проектный процесс. Изучил литературу по бухгалтерскому учету, по планированию производства, проекты по их механизации. Составлял алгоритмы обработки, методы кодирования и структуры массивов информации.

Отдел работал и по другим проектам, приходилось разъезжать по заводам, в том числе иногородним.

Трудно описать творческий труд специалиста. «Ты сам свой высший суд, хвалу и клевету приемли равнодушно». Александру Сергеевичу было проще: не нужно подписывать акты о выполнении плана.

Колесов подружился с Кардановым. Александр Никитич старше его на 20 лет. После контактов с молодыми передовиками науки было приятно общаться с человеком, который ценит свой профессиональный опыт, но не кичится им. Его системы действуют на машино-счетных станциях многих заводов Ленинграда и Союза. Тщательность, аккуратизм, легкая ироничность – прекрасные качества технического интеллигента. Он может осуждать недостатки, но уклоняется от конфликтов: борьба не его стихия.

Отличная петербургская речь извиняет его словоохотливость. Некоторые истории запомнились.

— Работая на проверке бухгалтерского учета в строительном тресте, я увидел бригаду рабочих, перекусывающих в обед. Невольно обратил внимание на то, что они ели бутерброды с икрой. Проверка выявила несхождение баланса на небольшую сумму, несколько рублей. Занявшись более тщательной проверкой, я выявил весьма крупные нарушения, проще говоря, хищения…

— Будучи в Японии на семинаре по нашей тематике, я спросил японского специалиста, работающего в государственном учреждении: почему вы работаете здесь, ведь ваша квалификация позволяет вам успешно работать в частной фирме и получать существенно большее жалованье. И знаете, что он мне ответил? «Здесь я приношу больше пользы».

Любимый конек Александра Никитича, который у него часто повторяется, это следующее:

— Прежде чем внедрять новую технику на заводе, нужно предварительно навести элементарный порядок: по структуре, по штатам, по распределению прав и обязанностей и т. п. Иначе получается, что нейлоновая рубашка одевается на грязное белье.

Нейлоновые рубашки были в моде в то время.

Он пожелал быстрому и немного суматошному завлабу в день его рождения:

— Желаю вам, Наум Захарович, больше творить, чем вытворять.

А вот эту его фразу Колесов взял с собой на всю жизнь:

— Трагедия старости не в том, что человек стареет телом, а в том, что он остается молод душой.

Он вдовец. Единственный сын – конструктор, работал вяло, без интереса, перешел на водителя, не женат.

Иногда Колесов бывал дома у Карданова, иногда прогуливались после работы. Как-то он рассказал о своей придумке: метод усложненного контроля первичной информации, исключающий пропуск двойных ошибок. Карданов неожиданно восхитился и даже предложил назвать метод контроля грибоедовским, поскольку они обсуждали его на набережной канала Грибоедова.

Правда, потом он отказался от внедрения метода ввиду его излишней сложности. «Что ж, так поступил и Винер со своей ракетной траекторией».

Карданов внедрял для сбора первичной информации дуаль-карты: документы двойного назначения. Часть данных заранее заносится машиной, человек карандашом подчеркивает поля цифр, специальная машина считывает данные и вводит в ЭВМ.

Передовики техники считали такой метод кустарным, предлагали расставить на всех рабочих местах регистраторы производства.

Колесов сходился с Кардановым в неприятии моды. Именно отсюда, с размышлений о способах сбора первичной информации, он начал нарабатывать материалы для диссертации.

О моде ему напоминала поразительная картинка с Минского тракторного завода. Приятель Карданова, неистовый популяризатор механизации учета, организовал экскурсии: провез целый поезд специалистов по Белоруссии, Литве, Латвии и Эстонии. Посещали очаги внедрения техники в управление.

На тракторном заводе Колесов застыл около стыка двух конвейеров. К основному подавались тяжелые, на полсотни килограмм заготовки. Мускулистый парень схватывал заготовку клещами с дополнительного конвейера и перебрасывал на основной. И так целый день. Передовики технического прогресса как-то не додумались до автоматизации на этом стыке. Очевидно, в силу интереса к высшим достижениям прогресса – ЭВМ, компьютерам.

Он подружился с Тюриным, любящие родители которого в компенсацию за фамилию дали ему имя Ромуальд. Родство натур, общность воспитания ленинградских сверстников позволили им сойтись по приятельски – пошутить, потрепаться, без углубления в какие-нибудь серьезные проблемы. По работе не пересекались, завлаб Рома работал на Кулешина.

Принял на должность ведущего инженера Игоря Красногородцева, из отдела подготовки кадров «Светланы», то есть без специальности. «Научу, хороший парень, контактный, с чувством юмора…»

Подружились семьями, на праздниках друг у друга с женами.

Но обучение пошло туго. Колесов сбавил темпы, когда Игорь, смущенно улыбаясь, признался:

— Учился я с трудом, и в школе, и в институте – на троечки.

Пришлось упрощать задания: поручать что-нибудь организационное, посредническое. Все-таки свой человек в отделе.

Он сам, Рома и Игорь сплотились в дружескую троицу. После сельхозработ в Шушарах Колесов привел их к себе домой, выпили, закусили, поболтали, легли отдохнуть на пол (в рабочей одежде).

— Вот это то, чего не хватало мне, — потягиваясь, произнес Рома, — то, что нужно в жизни.

«Да, мужская дружба, большое дело».

Принял еще одного мужчину (для разбавления женского коллектива). Крупно ошибся. Бородатый программист с ликом Христа оказался активным диссидентом, который вместо работы бегал по всяким своим сионистским делам.

Начальник секретного отдела Андрей Палыч Лаврентьев, которому Арцукевич прилепил кличку Лаврентий Палыч (кто забыл – это Берия) начал охоту, давал задания Колесову: выявить и выгнать «врага». Вот тут-то пригодился Игорь. Вместе они, не вникая в суть дела, «ваньку валяли».

— Я тоже не люблю евреев, — говорил Игорь, — но не до такой степени, чтобы устраивать еврейские погромы.

Вскоре сионист сам ушел.

Маленькая сорокалетняя Адель Исаковна подробно, со вкусом рассказывала начальнику Колесову о своем проекте: на ее заводе много трудностей, технических проблем, также подробно о том, как она преодолевает трудности. Колесов кивал, сочувствовал, играл в ее игру, знал, что потом она немножко польет его помоями: тяжело, мол, работать с неграмотным начальством. «Смешно».

Два года продолжалась спокойная жизнь. Утром на метро, потом по Фурштатской и Чайковского до места работы. Обед внизу в подвале или в ресторане Дома писателей на Шпалерной. Походы по Дворцовой набережной к Медному всаднику: в плановый отдел и бухгалтерию, панорама Петропавловки, Фондовой биржи и ростральных колонн. Поездки на заводы: документы, реквизиты, алгоритмы.

Партия – наш рулевой

Он – зам секретаря парткома по идеологической работе. Задачи простые.

Политинформации должны проводиться еженедельно. Парторги отделов назначают очередного докладчика, который должен почитать газеты, послушать радио и рассказать об этом на собрании.

Он строго контролирует и записывает в журнал.

Подписка на партийные газеты и журналы должна охватить всех членов партии и беспартийных начальников. Он рассуждал просто: раз уж ты вступил в партию или занял руководящее кресло, выразив тем самым согласие с ее генеральной линией, значит должен идти в ногу. Газета одна – «Правда», с журналом сложнее: «Коммунист» дороговат, некоторые подписывались на простодушный «Блокнот агитатора». Один попробовал ерничать, я, мол, читаю газеты на уличных стендах. Его переубедили: это же неудобно и утомительно, тем более на твоей руководящей должности.

Новаторство он проявил, организуя встречи со старыми коммунистами. Приглашал их через райком партии. Одна женщина была подругой секретарши Ленина и видела его самого. Другой, профессор, рассказал о дискуссиях в партии. Почти все они отсидели в лагерях.

Вскоре председательша их клуба отказалась от встреч:

— Вы знаете, после посещения вашей организации многие скончались.

Чистая случайность, посчитал он: привозил и увозил на директорской машине, на встречах все было тихо и благопристойно.

Секретарь обкома партии рассказал на партийном собрании института о судебном процессе над Синявским и Даниэлем, которые занимались антисоветской деятельностью. Народ слушал равнодушно, вопросов не задавал.

Марков, секретарь парткома, рассудителен и положителен. Не склонен к шуткам и спорам на острые темы, чем обычно увлекаются передовые специалисты. Последние, в свою очередь, снисходительно относятся к его отделу научной организации делопроизводства на базе конторской техники.

Между ним и Колесовым – хорошие, приятельские отношения. Постепенно Марков открывал ему подробности институтской жизни. И он невольно вовлекался во внутренние конфликты.

Шумное происшествие случилось в отделе научно-технической информации (ОНТИ). Неутомимая искательница приключений Захаревич сделала перевод чешской книги. Тема – организационные структуры. Бдительный сотрудник отдела прочитал и отнес в райком партии. Войска в Чехословакию еще не ввели, но идейные шатания уже проявлялись. Инструктор райкома обратился к Маркову за разъяснениями. Отдел взбунтовался, обрушился на «доносчика», так называли его теперь передовые дочери 20-го съезда партии.

Колесов тоже сначала сурово отчитал бдящего:

— Почему вы к нам в партком не обратились? Почему побежали в райком?

— Да я же хотел только посоветоваться.

Марков наедине посоветовал Колесову:

— Ты будь с ним поосторожнее.

Он мгновенно оценил ситуацию и в следующий раз говорил:

— Да, конечно, вы вправе обращаться в любую партийную инстанцию, но лучше было начать с парткома.

Зав отделом ОНТИ ворвался к Беднякову, не кричал, а орал:

— Владимир Тимофеевич, прекратите это безобразие!?

— А что я могу, я работаю под руководством партийной организации, — и показал на Маркова и Колесова.

После ухода зав отделом Бедняков спросил:

— Ну что, будем менять его на этого?…

Он назвал фамилию бдящего.

Решили, что Колесов, как зам по идеологии и специалист по системам управления даст заключение по переводу.

Прочитал, в одном-двух местах обнаружил крамолу: автор «углубил» решения 20 съезда, указав на возможные деформации в жестко централизованных, однопартийных системах управления. О крамоле умолчал, написал пару листов о полезности перевода, напичкав текст научной фразеологией.

— Зря вы давали это заключение, — знакомый по давней работе инструктор райкома сказал это ему мягко, но вполне определенно, — текст действительно идейно сомнителен.

На этом вопрос был закрыт.

С руководящими партработниками трений не было. Их институт курировал инструктор обкома партии Александр Смирнов, тридцатилетний, положительный, разумный, толково выступавший на собраниях. В узком кругу он откровенничал:

— Вы не думайте, что мы плохо относимся к евреям. Просто, когда на предприятии образуется большой процент евреев, у нас возникает естественный вопрос: почему это происходит? Почему их удельный вес в одной организации в три-четыре раза превышает их долю среди населении? Точно также мы бы ставили вопрос, если бы у вас была большая доля татар или еще кого-то.

Колесов заметил, что Марков оказывает незаметное и осторожное противодействие Беднякову. Внешне – терпимость и послушание. Однако разборки конфликтов зачастую разрешались не в пользу тех, кому покровительствовал Бедняков. Сам же он всегда молча голосовал вместе с товарищами по партии.

На парткоме Колесов действовал в рамках партийной демократии, высказывался прямо и иногда резко. Разумеется, в рамках той же демократии никогда не выступал против директора. Спорные вопросы предварительно обсуждались членами парткома, так что бунтарей – одиночек не было.

Он очень плохо относился к Беднякову. В те годы продолжался процесс изживания волюнтаризма и возвращения к ленинским нормам. Бедняков в его глазах был «типичным представителем» руководителя в его самом скверном облике – цинизм, лицемерие, надменность к низам, подобострастие к верхам. Марков подпитывал его негативом на Беднякова из партийных кругов.

Заметным партийным событием стал эпизод с зав отделом Нильвой, беспартийным евреем, еще одним исключением из кадровой политики, частично компенсируемой его заместительницей – русской, но тоже беспартийной. Между ним и его партгруппой возник конфликт. Заявление парторга проверял Колесов, было что-то несущественное, но Нильва повел себя неправильно, не по принятым понятиям.

— Надо же ставить на место нахалов и невеж, — сказал он Колесову.

Насчет парторга он был прав, однако вместо кропотливой работы с кадрами – давать задания, наказывать за невыполнение, подводить нерадивых к уходу – Нильва проявил наивность.

В предварительном разговоре члены парткома решили наказать Нильву – типа «указать». Сообщение делал Колесов. И тут вдруг члены парткома возбудились, подняли вопрос на партийную высоту и рекомендовали директору снять Нильву с должности зав отделом. Директор проголосовал вместе со всеми, издал приказ. Но в душе, как говорится, затаил хамство.

Колесов смутился: «Получается, что меня попросту использовали, выставили вперед в качестве дубинки». Нильва, симпатичный человек, грамотный спец, был наказан с явным перебором.

Следующий эпизод связан с Кулешиным. После двух лет спокойной работы возник конфликт.

Недавно Кулешин привел в отдел для выполнения научных работ двух молодых, серьезных мужиков: кандидата технических наук и аспиранта.

Беспорядок в работе всегда был присущ Кулешину – опаздывать или вообще не приходить на назначенные встречи, полностью исчезать на день-два и т. п.

Разбросанность, беспорядочность были сутью его во всем. Указания и задания менялись, новые неожиданные требования выдвигались с напором, доходящим до хамства. Женщины восхищались – талант, чуть ли не гений, некоторые, как говорится, писяли от восторга.

Колесов не возмущался, спокойно делал свое дело, полностью закрывал текущие дела – планы, отчеты.

Однако новые сотрудники сначала удивлялись, потом стали возмущаться. Чаша терпения переполнилась, когда они обнаружили свои статьи в печати за подписью Кулешина. Даже директора печатались в соавторстве с согласия благодарных подчиненных. Кулешин брал не по чину – и нагло, и глупо.

Примкнувший к ним Тюрин уже достаточно претерпел от Кулешина, возмущался хотя и с шуткой, но всерьез.

Колесов тоже когда-то предложил Кулешину соавторство по написанной им статье (работаем вместе). Когда же увидел свою статью напечатанной под фамилией только Кулешина, спросил:

— Это что за дела, Володя?

— Ошибка издательства, — беспечно объяснил тот.

Вызревал заговор. После праздничной демонстрации заговорщики зашли по дороге на квартиру аспиранта и вступили в сговор – против Кулешина. Ходом событий и по должности Колесов становился вожаком (лидером) бунтовщиков. Это ему очень не понравилось – за ним уже из прежнего отдела тянулся хвост (шлейф) склочности, конфликтности. Притязаний на должность начальника отдела у него не было…

В это же время клюнул жареный петух. Как и у любого другого начальника в характеристике Кулешина писалось: «морально устойчив, отношения в семье нормальные». Для утверждения на парткоме. Однако к этому времени он подправил свою характеристику. Оставленная им жена с двумя малыми детьми обратилась в партком с жалобой. Еще одна жалоба поступила от женщины, родившей от него ребенка. Сам же он жил еще с какой-то бабой. Партийная комиссия приступила к проверке его моральной устойчивости.

В конце концов Колесов все-таки решил быть принципиальным (опять?!). Во-первых, был еще крайне нетерпим насчет аморалки – люди типа Кулешина с его бабами и брошенными детьми были в его глазах просто подонками. Во-вторых, паразитирование Кулешина противоречило интересам общего блага и «дальнейшим видам России».

Было еще и третье: Кулешин писал часть диссертации Беднякова – раздел по технике. Колесов знал это, но должен был поступить как настоящий коммунист. О котором так говорится в анекдоте: «Не за то я тебя уважаю, Иваныч, что ты пьянствуешь беспробудно, и не за то уважаю, что ты по бабам шастаешь, и не за то уважаю, что ты на работе ни хрена не делаешь, а за то я тебя уважаю, что ты, Иваныч – настоящий коммунист».

Наступление началось по всем правилам советской демократии – собрание верхушки (актива), затем собрание партийной группы отдела. Большинство осудило Кулешина. Дело подвигалось к парткому, решение которого при таком раскладе (плюс Колесов – зам секретаря по идеологии, аморалка как раз по его ведомству) было предопределено.

Неожиданно Кулешин как бы восстановил свою моральную устойчивость – он женился на сотруднице отдела, формально отсек всех предыдущих баб. По недавним нормам его все-таки можно было репрессировать, по более свободным нормам 70-х годов – можно простить: человек упорядочил свои семейные отношения, стал вполне правоспособным членом общества. Однако за ним еще висели служебные грехи, да и запущенная машина бунта продолжала работать.

В это время новый человек в ЛЭМе зав отделом Евдокимов предложил Колесову перейти к нему на должность главного конструктора системы. Предложение выгодное, он согласился.

На прощание Кулешин смущенно улыбнулся:

— Страшный год был, скорее бы кончился.

Раскрученный маховик уже не остановился. До парткома дело не дошло, продолжился бунт в отделе, Кулешин уволился. Красногородцев стал заместителем начальника отдела, поссорился с Тюриным и другими. Потом появился новый начальник – со стороны.

Кулешин несколько лет руководил вычислительным центром на заводе, затем перешел в университет (ЛГУ). Встретившись с его женой (той самой – очевидно, воспитание подействовало), Колесов передал ему привет.

Бедняков озлобился – сняли Нильву, добили Кулешина, были и другие факты. «Оргвыводы» для Маркова и Колесова он сделал не сразу, но без промаха.

Кампанию против них провели на очередных перевыборах парткома. Эту кампанию возглавил зам директора Бунаков. (Психотерапевты правы – после этого Колесов на много лет невзлюбил хорошего человека).

«Сказали бы заранее, наотрез отказался бы от выборов – я не строю служебную карьеру на общественной работе».

В кампании участвовали еще два-три человека, неавторитетных и косноязычных. Блистательный Бунаков не обременял себя поиском доказательств:

— Я сужу по результатам работы, они – отрицательные, значит, руководители парторганизации работали плохо, их нужно заменить.

В перерывах участники кампании собирались у директора. Сам он на собрании безмолствовал.

Маркова и Колесова избрали подавляющим большинством голосов. Новый партком избрал нового секретаря – не Маркова.

В течение года Бедняков провел через центр новую структуру института, в которой отдела Маркова уже не было. Почти полгода Марков просидел дома (разумеется, с зарплатой) и дождался от партийных органов должности директора проектного института.[24]

Через год после снятия Нильвы Колесов обегал всех членов парткома и договорился о восстановлении Нильвы в должности зав отделом.

В 1970 году завершилась очередная пятилетка, ее итоги внешне выглядели хорошо: все планы выполнены, в стране внедрено 100 систем. Дело новое, о недостатках не говорили. Газеты пестрели заголовками: умные машины управляют заводами.

План по «Радиоприбору» закрыл бывший директор завода Бедняков, свою диссертацию объявил секретной, защитил на закрытом Ученом совете.

Очевидно, на самом деле были нелады со сдачей системы. Как и раньше, грамотные программисты застревали на непонятной им обработке экономической информации.

Рейнер орал на Голынкер. Она плакалась Колесову:

— Как можно так обращаться с женщиной! Куда я устроюсь? Ведь я же Голынкер, Голынкер!

И стучала кулачком в грудь.

Она все-таки устроилась в ВЦ Госснаба.

Итак, Колесов вступил в пятилетку с большими надеждами: главный конструктор системы для завода «Красногвардеец». Это главное: «Вот ужо я покажу…» А прибавка десяти процентов к зарплате не главное.

«Ты помнишь, как все начиналось…» Начиналось хорошо.

Хороший парень зав отделом Валера Евдокимов: 29 лет, закончил инженерно-экономический институт с отличием, был рекомендован в аспирантуру, вступил в партию, после защиты пришел в ЛЭМ, здесь начался его трудовой путь. Энергичный, жизнерадостный, деловой, жаждущий больших свершений. Умеет обаять нужных людей: заказчиков, специалистов, вышестоящих начальников. Чистая анкета, небольшой минус – жена еврейка.

Он привел в свой отдел Пальмского, Германова, Колесова. С Пальмским дружил еще в инженерно-экономическом, здесь принял на должность главного конструктора системы для «Скорохода».

Германов стал главным конструктором по заводу «Вибратор». Он работает в ЛЭМе со времени его основания. Пришел с оборонного предприятия, где занимался серьезной тематикой.

Колесов слышал о нем в жарких разговорах Зверева и Гуркова о спорах на научно-техническом совете и парткоме. Они ругали Германова: формалист, дурак… Свой, решил он, во всяком случае, более свой, чем передовики в окружении Зверева.

Анатолий Владимирович старше его на шесть лет, человек обстоятельный, пунктуальный, порядочный. Он провел обучение новейшим методам проектирования (по зарубежным источникам): проектирование сверху-вниз, структурное программирование, таблицы решений, ручная отладка программ (на столе). Дефицит машинного времени – большая беда. Когда впоследствии программистка Надя после отладки на столе получила программу, сработавшую на машине без ошибок, это стало сенсацией.

Евдокимов с восторгом подхватывал эти инициативы:

— Ребята, надо делать методические материалы.

Колесов вгрызался в работу: разработка технического задания, затем технического проекта. Завлаб Шульман рисовал огромные схемы оперативного управления производством.

Радовался – повезло с заказчиком: начальник вычислительного центра завода Шалыбков – грамотный программист, хороший товарищ.

В конце первого года работы Бедняков предложил передать тему по «Красногвардейцу» в тот самый отдел, где Нильва был начальником (еще до его реабилитации). Предполагалось передать тему с людьми, то есть и с ним тоже. Внешне предложение деловое – в целях специализации отделов, в интриге не обвинишь. Можно было бы и переходить, с Нильвой он мог договориться и нормально работать. Однако фактический руководитель отдела – его заместительница Инна Ивановна, по слухам, жесткая, суровая диктаторша…

И тут он совершил грубую ошибку: сказал о возможной передаче темы Шалыбкову. На следующий день Бедняков пригласил его, Бунакова и секретаря парткома – на разборку. Изложил:

— Просто такой человек не нужен в организации – вроде шпиона…Нечего больше делать, как с Колесовым бороться…Цель жизни – заниматься не делом…Я с вами работать не могу… Побежал на завод – защитите меня… По бабски…

Колесов молчал, рисовал фигурки на листке, записывал слова поярче.

— Вот смотрите, — возмутился Бунаков, — сейчас он записывает, чтобы бежать в райком, горком и так далее.

— Да нет, это у него привычка такая, — заметил секретарь парткома.

Так Колесов и промолчал до конца разговора.

Еще через несколько дней Евдокимов молча передал ему письмо от зам директора «Красногвардейца». Колесов остолбенел – в письме содержалась просьба освободить его от руководства темой ввиду его неподготовленности как специалиста. Поехал к Шалыбкову, показал письмо:

— Что это?

— Да знаешь, — смутился он, — тебе надо уходить из ЛЭМа.

Он повернулся и ушел.

«Политика ясна, как воды глоток. Звонок Беднякова директору завода – помогите убрать смутьяна, указание Шалыбкову, письмо… Дальше просто и мило: смутьян сам пишет заявление. Никаких конфликтов».

Он и написал заявление: прошу освободить от руководства проектом. Евдокимов помог ему: сделал его своим заместителем, опять он оказался на должности зам зав отделом.

Удар, потрясение. Он сделал выводы и лет десять жил спокойно. А выводы простые, житейские: не балуй, живи по понятиям: общественная работа – в меру, служба – на признание, нужен – будут держать, нет – ищи другого хозяина. И т. д. и т. п.

Припомнил совет зам директора по кадрам на прежней работе в «Граните»:

— Умерь ты эту свою прямоту, ты же талантливый человек, не лезь на рожон, и тебе цены не будет.

Еще и еще раз благодарил судьбу и себя за то, что не ввязался в борьбу, не превратился в правдоискателя с горящим взором. Но и отказаться полностью от самого себя тоже не мог. Решил: «Буду соблюдать конспирацию, не вылезать наружу со своим общим благом». Память услужливо напомнила утешительную формулу бравого солдата Швейка: вот сейчас мы все как-то живем, думая только о себе, а если бы люди заботились только о благополучии других, то еще скорее передрались бы между собой.

А для невинного самоутверждения в своей особости он отрастил бороду.

Очевидно, ему повезло: Евдокимов, постоянно добивавшийся расположения директора, не стал добивать неугодного тому человека. Не получил прямого указания? Или Валера просто хороший человек? Впоследствии Колесов смог уточнить: хороший администратор. Притом прирожденный, не имевший ранее никакого опыта работы. Но сразу же оценивший ситуацию: во-первых, хлопотное это дело – добивать человека с хорошей анкетой, во-вторых, в хозяйстве и веревочка пригодится: в смысле, работник, обиженный на директора, и в то же время обязанный ему, Евдокимову…

Гурков, лицо, приближенное к Смольному, предложил:

— Хочешь работать в обкоме, инструктором, я могу порекомендовать.

— Надо подумать, но в принципе да.

Через несколько дней Гурков похлопал его по плечу:

— Да ты, оказывается, уже старик. Они берут в инструкторы до тридцати лет.

Решил: надо кончать с активной общественной деятельностью. Заявил секретарю парткома:

— Переизбираться на новый срок не буду.

Тот отмахнулся: участок идеологической работы налажен, и ему лень что-то менять. Порядок известен – не выскочишь из списка до собрания, автоматом пройдешь в партком.

Пошел к Беднякову.

— Что, делом решил заняться? — усмехнулся тот.

«Гадина ты все-таки», — нет, это он только подумал. Вопрос был решен.

Впоследствии, сопоставляя даты, он подивился своему бесстрашию. Еще месяц назад директор нанес ему сокрушительный удар. А он не отступился от своего плана рожать второго ребенка. Подпирали сроки: ему 38 лет, жене 34. Рожать решился по двум причинам: во-первых, родительские чувства, один из трех краеугольных движителей жизни, во-вторых, не дать вымереть своему русскому народу. Для простого воспроизводства нужно делать 2,3 детей. Ну да ладно, три десятых простят по жизненным обстоятельствам… И вот за месяц до планового зачатия – удар от Беднякова. «Почему не пересмотрел план? — думал он, — ну да, уже три года работал спокойно, последний год с подъемом и надеждой. Конфликт сдемпфировал: ушел от партийной работы и подальше от директора. И еще: если раньше удар нанес уважаемый человек, то теперь – откровенное дерьмо».

Дата рождения ребенка по японскому счету пришлась на Новый год.

Бедняков после защиты кандидатской диссертации занялся докторской. Зав кафедрой Бирштейн, научный руководитель Колесова по диссертации, как-то задумчиво произнес:

— Надо бы вам еще одного руководителя назначить, у меня есть на примете.

На примете оказался Бедняков, которому для выхода на докторскую полезно поруководить аспирантами. Колесов пошел к Беднякову – принять унижение до конца: «ваша сила – власть, моя – свобода духа». Юродство, однако.

Бедняков слегка усмехнулся:

— Не знаю, надо подумать.

Не надумал.

Определился на ближайшую перспективу: в первую очередь делать диссертацию, во вторую – саму работу.

Позднее прозрение – в 36 лет, но лучше, чем никогда. Простые люди (нормальные герои) схватывают быстрее: если за одну и ту же работу платят в два раза больше тому, кто имеет ученую степень, надо делать эту самую степень.

На самом деле как раз в это время опять пришлось вгрызаться в новую работу.

Обувной маяк

Партия и правительство запланировали создать в начавшейся пятилетке 1500 систем – в 15 раз больше, чем в прежней! Такая цифра попала в главный план, утверждаемый съездом партии. И стала незыблемой.

История появления этой цифры доподлинно не известна. Более других подозревался Глушков. Вероятно, процесс был двухсторонним: ученых спросили – сколько можно, заводчане сказали – нужно всем, сошлись на полторы тысячи – это пока еще меньшая часть заводов страны.

Поначалу специалисты были просто поражены. Так, институт ЛЭМ вместо сданных ранее пяти систем получил план на 95. Спешно создавались филиалы института – в Новгороде, Ростове, Калинине. Срочно набирали людей в новые отделы.

Голь на выдумки хитра: снизу пошел процесс творческого использования энтропии: а что считать системой? Начали делить систему в прежнем понимании на несколько штук новых, обрезать объем их функций и т. п. Раньше в систему входило десять подсистем: управление основным производством, управление снабжением, управление сбытом и т. д., теперь – десять систем с названиями бывших подсистем.

Евдокимов был первым, кто предложил самый кардинальный выход: предложил считать число систем по количеству объектов, входящих в завод или в объединение заводов. При этом разработчик проектирует всего одну систему, а в плане их несколько.

Новая машина Минск-32 была в несколько раз мощнее прежней, но опять-таки не дотягивала до современного персонального компьютера. Она по-прежнему не имела памяти на дисках, а только на магнитных лентах. Все великолепие электронного быстродействия съедалось неспешным перематыванием лент.

Самым печальным было то, что авторы ЭВМ опять не стали заимствовать структуру западных машин. Опять нельзя было воспользоваться западными программами. Все та же корысть: урвать побольше денег на свои работы. Правда, они все-таки реализовали на машине современный язык программирования – Кобол, это существенная помощь разработчикам систем.

Два года назад Бедняков избавился от главного инженера: как положено, путем реорганизации структуры института. Тот уволился. Взамен появилась должность второго заместителя директора по науке. В атаку за нее ринулся Евдокимов (его излюбленный слоган – «быть на острие атаки»). Подобно Звереву он обхаживал Беднякова, постоянно старался быть рядом, доказывал свое уважение и преданность.

Бунаков – первый зам – был заинтересован в выдвижении Евдокимова, который должен был снять с него грязную работу с заводскими заказчиками. К тому же Бунаков занял положение главного программиста в министерстве и, соответственно, во всех гражданских отраслях страны, уделял этому много времени.

Евдокимов стал вторым заместителем директора ЛЭМа.

К этому времени Бедняков поуспокоился: кандидатская степень получена, кадры упорядочены, укрощены строптивые, текущими делами занимаются два зама («две моих задницы»), которые под него не копают.

Он занялся зданием для института. Со своими тщеславными амбициями он замахнулся на 27-этажный корпус вблизи дороги на аэропорт – быть на виду прибывающих в город высших руководителей страны. Однако у строителей не нашлось нужной техники для такого строительства.

Колесову не пришлось уходить из ЛЭМа. Ушел Бедняков.

Очередной исторический съезд партии стал судьбоносным для него. И для Беднякова. По новейшим правилам партийной демократии полагалось обновить руководящие органы, в том числе высший – Политбюро. Должность первого секретаря Ленинградского обкома была первоочередным трамплином для его пополнения. К тому же тогдашний секретарь Толстиков провел много громких починов, благословленных центром на внедрение по всей стране. Обойти его просто так не получалось, а пускать в Политбюро почему-то не хотели. И вот за полгода до съезда ему дали как бы еще более важное поручение – наладить отношения с бывшим братом навек, с Китаем, поехать туда послом.

Отказаться нельзя – судьба мира решается, хотя безнадежность затеи ежу понятна. Все прошло по плану: Толстиков просидел в Китае до пенсии, отношения не наладились.

Первым секретарем обкома стал Романов. Началась смена кадров.

Сначала из обкома просочился слух насчет докторской диссертации Беднякова. Будто бы кто-то из верхов, чуть ли не сам Романов сказал: «А зачем директору докторская?»

Бедняков немедленно обрубил все концы по диссертации. Однако давление продолжилось. Почему, неизвестно: или то, что он «человек Толстикова», а теперь нужен «человек Романова», или просто недовольство партийных кругов. Недавно Бедняков поругался с секретарем райкома и добился перехода в другой район – по адресу второго здания института.

Марков постоянно снабжал партийные органы компроматом на Беднякова. Так что, вероятно, первое было главным, а остальное удачно дополнило. Бедняков лег в больницу, пролежал несколько месяцев, институтом правили Бунаков и Евдокимов.

Выйдя из больницы, Бедняков уволился, устроился заместителем директора завода. [25]

Вслед за Зверевым опять его начальник уходил в номенклатуру. На этот раз без последствий для него. В отделе осталась одна тема – «Скороход», которой руководил главный конструктор Пальмский, поэтому естественно, что он стал заведующим отделом. Пальмский – давний приятель Евдокимова, партийный полуеврей.

Колесов попросил Евдокимова:

— Валера, мне хотелось бы заниматься проектной работой, а не только администрировать.

— Поговорим вместе с Леней.

Он попросился на конкретную работу – разработку информационной базы. Пальмский вяло возражал:

— А зачем, а что там делать?

Евдокимов настоял, и он стал работать фактически зав лабораторией, оставаясь в должности зам зав отделом.

Теперь он смог заняться творческим трудом, притом лично и там, где он уже нащупал свой интерес, где можно поработать серыми клеточками над загадками и головоломками.

Прояснялось, в чем сложность. В экономике – множество отдельных фактов, событий, каждое из них простое, а все вместе образуют путаницу. Новички, бывшие ранее специалистами в сложных, но узких вопросах, не видят здесь проблем: всё решим одной левой.

Автоматизированная система для обувного производства создавалась впервые. На «Скороходе» предстояло решить непростую логическую задачу – создать описания всех элементов информации. То, что применялось на заводах, здесь не годилось.

Информация об обуви оказалась чрезвычайно запутанной. Он днями и неделями вытягивал из фабричных работников, что же такое артикул, фасон, модель и еще десятки обозначений обуви, как они связаны между собой.

«Наука сокращает нам опыты быстротекущей жизни» – еще раньше он влез в новую для него науку: кодирование и классификация экономической информации. Построил свою схему методов, опубликовал несколько статей. Создал систему кодирования обуви.

Доброе слово и кошке приятно. Завлаб Толя Носов сказал:

— За вашу базу данных скороходовцы должны вам памятник поставить.

Творческие находки разработчика остаются, как правило, предметом его внутренней гордости. Так он с удовольствием вспоминает свое решение по спискам (массивам) нормативной информации. Дело в том, что для обуви таких списков очень много – более сорока. Для каждого из них нужно сделать пять программ. Пятью сорок – двести программ, большой объем работы. Тогда он стандартизировал списки, разбил их на семь шаблонов. Объем программных работ для семи шаблонов уменьшился в семь раз.

Он не был оригинален, впоследствии похожие решения он видел и у других разработчиков.

Трудно описать жизнь разработчика, в движении идей и решений она может быть увлекательной и приключенческой, но, к сожалению, недоступной для широкого понимания.

Уяснил понятие экономического показателя, на его основе разработал методику проектирования базы данных и ее размещения в памяти машины.

Материал получался интересный, он его наукизировал математикой для статей, эти тексты превратились в диссертацию его сотрудника Диденко.

Колесов всегда хотел обрести сподвижников, обрасти соратниками.

Диденко после вуза (ЛЭТИ) отслужил два года в армии, работал там с его крылатыми ракетами «Аметист», теперь пришел наниматься на работу. Пальмский сомневался:

— А что он может? Занимался ракетами…

Колесов уговорил.

Диденко – человек огромной, неуемной энергии, способный и обучаемый. Колесов втянул его в разработку, не предъявляя пока больших требований к поиску им собственных решений. Но проектные материалы по устным подробным заданиям он делал быстро и грамотно. Приятно поразило знакомое: выполнив работу раньше срока, он немедленно сообщал об этом и просил новое задание.

Они опубликовали несколько совместных статей: он писал ядро, Диденко – обрамление плюс хлопоты по изданию.

На «Скороходе» Пальмский и его спецы внедрили расчет на ЭВМ оптимальной производственной программы. Оказалось, что выбирать можно только среди 30 процентов обуви, остальные 70 процентов надо производить по заданному сверху плану-минимуму: обувь для детей, пенсионеров, для армии и т. п. С учетом кошелька покупателей цены на такую обувь зачастую ниже себестоимости.

Колесов спокойно проработал всю эту пятилетку и начало следующей, самостоятельно делал свою часть проекта. Пальмский избегал мелочной опеки – если его предложения согласованы с другими завлабами, то он мог принимать их за окончательные решения. Вскоре Пальмский оценил его рвение в работе, они подружились.

«Рыба гниет с головы», — говорится о коллективе и начальнике. Пальмский подтверждал эту поговорку доказательством от обратного. Не доводить отношения в коллективе до конфликтов, сглаживать возможные столкновения – таков его стиль. Под стать ему подобрались и завлабы – Носов, Голубчин, Бродт – спокойные, добросовестные.

— Я не люблю ссориться, — говаривал Пальмский.

Иногда (очень редко) его уклончивость казалась излишней, идущей во вред делу. Однако через какое-то время думалось: пусть хуже, но спокойнее, а значит – лучше.

Такой же стиль поведения проводился в отношениях с заказчиком. С вычислительным центром (ВЦ) «Скорохода» работали в тесном контакте – четыре года вместе сидели в помещениях фабрики. Начальник ВЦ Лунин и Пальмский подружились. От них обоих шел вниз настрой на мир и дружбу. Не было обычных для разработчиков и заказчиков натянутых, враждебных отношений. Когда один раз мелькнула тень между Пальмским и Луниным, уже их окружение взволновалось и подталкивало к примирению.

Впоследствии Колесов на домашних днях рождения Пальмского говорил так:

— В чем разница между умным и мудрым? Умный человек найдет выход из любых трудных положений, а мудрый – в них не попадает. Себя я отношу лишь к первым, Леню – ко вторым, за него и тост.

Впрочем, судьба не обходила и Пальмского неприятными потрясениями.

Первые два года работы его постановщики разрабатывали расчетные схемы – алгоритмы задач – и готовили задания для программистов. Последние все это время готовились к большой работе – разработке машинных программ. Готовились кропотливо и таинственно. Однако ближе к делу большая часть программистов во главе с завлабом уволились – по собственному желанию. Побездельничали и пошли. Две недели на оформление, и трудящиеся делают тете ручкой.

Попав таки в трудное положение и поумнев, нашли выход: всех постановщиков (черную кость) объявили программистами (белой костью). Задача облегчалась наличием языка программирования Кобол, западного изобретения, доступного широкому кругу лиц, в отличие от машинных языков для чистых программистов. Провели обучение, выкарабкались.

Институтская жизнь – излюбленная тема для сатириков. Напряженная нагрузка чередуется с бездельем. Последнее – заметнее. У программистов постоянные вынужденные простои из-за нехватки машинного времени на ЭВМ. Сельхозработы. Предпраздничные застолья. Субботники по уборке города и субботники на «Скороходе». Очень поучительно: на основной работе – умные разговоры и научные задачи, комфорт машинных залов, тишина, чистота. На фабрике – старые цеха, тяжелый воздух, грохот.

На субботнике он попал на конвейер: простая работа – снимать тряпкой клей с обуви, потому что на предыдущей автоматической операции клей был намазан слишком обильно.

Будни отдела оживлялись отклонениями. Коллектив перевоспитывал двух мужчин. Оба – люди благородные. Кругликов, на вид простецкий работяга, — фанатик русского романса, дружил с Агафоновым и Озеровым, вместе застольничали. Первый – исполнитель романсов, второй – поэт, артист БДТ и кино (лучшая мужская роль, шедевр в «Гранатовом браслете»). Блюли русскую традицию насчет веселия на Руси. Недолго пожили. Посмертно знамениты.

Кругликов пел на застольях отдела, выступал в концертах. Столкнулись в филармонии на оперном певце, Кругликов бросил безапелляционно:

— Так нельзя петь русские романсы.

Не увольнять, а перевоспитывать – так Колесов убеждал отдел (коллективистские установки, или, если угодно, соборно – христианские). Поступил сигнал из милиции на Кругликова. На собрании Колесов обещал ему продолжить перековку, вплоть до направления на принудительное лечение.

— Я не алкоголик, — обиделся подсудимый.

Через год он уволился сам. Пошел в рабочие, поет в церковном хоре. После смерти Агафонова принес его пластинку.

Второй воспитанник – Успенский, внук известной певицы Головиной (Колесов ее слушал в Малом Оперном), его отец полковник, преподаватель военно-медицинской академии, мать – врач, кандидат наук. У них прекрасная квартира почившей народной артистки, недалеко от мест Достоевского – Кузнечного рынка и Сенной площади. Общительный Успенский дружил с потомками героев писателя – ханыгами и бомжами. Впадал в запои. Играл на бабушкином рояле. После окончания университета ЛГУ пришел наниматься на работу. Большой, с несоразмерными частями тела, с невидящим взглядом сквозь толстые стекла очков (десять процентов зрения) — он выглядел великовозрастным нездоровым ребенком. Колесов переломил себя (“…провожают по уму”) и рискнул принять. Коля стал хорошим программистом. Всегда веселый, дружелюбно настроенный, с хорошим чувством юмора.

За воспитание Успенского взялись женщины, они его жалели, считали, что Кругликов его совращает. Они старались искренне и настойчиво, добились результатов.

У Коли особый режим работы – часами и днями ходит без дела, разговаривает, думает, созревает. Затем быстро пишет и отлаживает программу. Позже он попал под начало методичного Германова. Тот попытался ввести Успенского в русло, возник конфликт, с частичной потерей чувства юмора. Их развели.

— Побывал в гермозоне, — говорил Успенский.

Еще одна воспитательная история связана с Пановым, молодым кандидатом технических наук, программистом. Он не ушел вместе с командой программистов, трудно найти еще где-то должность старшего научного сотрудника с окладом больше, чем у зав отделом без степени.

Однако при разработке программ у Панова обнаружились странности: его программы были излишне усложнены и медленно работали. Попытки выяснить причины вскоре превратились в препирательства и конфликты. Панов на всю катушку использовал известное правило: оказался в дерьме, мажь дерьмом всех вокруг, авось не разберутся. Вокруг оказались сотрудники, начальники, заказчики и даже технари – обслуга машин.

Стало ясно, что его стиль программирования и математические накрутки свидетельствуют о явном неблагополучии в мозгах. Такое встречается: в соседнем отделе был тихопомешанный Сережа с университетским дипломом математика, его держали из жалости на минимальном окладе и на простейших работах. Но у Панова бешеная энергия: свою защиту он начал с жалобы – заявления высокому начальству по поводу царящих в отделе безобразий. Пальмскому пришлось оправдываться, что-то доказывать. Он отступился от Панова. А тот усилил напор: стал фотографировать сотрудников на рабочих местах – бездельничают, мол. В тот день Пальмского и Колесова не было в отделе. Возмущенные завлабы тут же провели собрание, потребовали уволить Панова. Колесов появился через час, снова собрал отдел:

— Товарищ Панов, мы не будем вас увольнять, это негуманно – выгонять человека на улицу, мы будем вас воспитывать. Ваши претензии частично справедливы, мы будем работать над их устранением. Но и у вас имеются недостатки, мы вам о них говорили. И мы будем работать над их исправлением вплоть до очередной аттестации.

Панов насторожился. Постепенно он получил парочку чистых (не подкопаешься) выговоров и вскоре уволился, нашел таки очередную синекуру. Диденко видел его в Публичной библиотеке, Панов ел там большое яблоко.

— Яблоки очень полезны, — отметил Диденко.

В разгар работ по «Скороходу» Евдокимов ознакомился с проектом, восхитился:

— Леня, у тебя же получается уникальная система. По всем параметрам. Надо пропагандировать.

У Евдокимова была задумка по докторской диссертации: делать ее по проблемам торгово-промышленных комплексов. Принятый им Наймарк вел научно-исследовательскую работу по спросу и торговле.

— Леня, прошу тебя, напиши мне докторскую в части промышленных предприятий…

Пальмский отказался:

— Я для себя написал уже две кандидатские, ни одну не довел до защиты. Извини, Валера, наверно, не мой профиль.

Общаясь по должности с Рейнером, Евдокимов проникся его идеями и решил делать докторскую на базе его уникальной системы. В то время планировалось внедрить СМО-Проблему на 40 заводах (?!), поэтому Евдокимову показалось вполне естественным внедрить ее еще и на «Скороходе», который при поддержке друга Пальмского стал бы объектом внедрения для его докторской. И он потребовал от Пальмского перевести его проект на СМО-Проблему.

Пальмский встал, как говорится, насмерть: «Валера, вплоть до увольнения…»

Колесов, участник обеих работ, отлично, в деталях представлял несовместимость машиностроительного и обувного производства, написал техническое обоснование в части баз данных.

Евдокимов отстал.

В конце пятилетки сдали систему. Как положено, банкет в ресторане на полсотни человек: начальство ЛЭМа и «Скорохода», ведущие сотрудники обеих фирм. Тосты, поздравления. Прибывший из Москвы главный начальник обувной промышленности, молодой для своего поста, скромно улыбаясь, тоже поздравил всех с созданием первой обувной системы. В конце вечера он немного нагрузился, раздраженно выговаривал директору «Скорохода»:

— Что ж вы мне бабу не организовали?

Работа на «Скороходе» закончилась. Казалось, все складывается хорошо – есть очевидная потребность в развитии системы, возможность получить от центра деньги на разработку, отличные отношения с заказчиком и т. п. Однако именно заказчик предложил прервать отношения. Здесь сформировалась большая группа специалистов, пожелавших работать самостоятельно. Крупное предприятие могло позволить себе содержать сотню работников ВЦ – для эксплуатации системы и для развития, без привлечения разработчиков со стороны.

Показательный и тревожный звонок.

Отдел занялся работой для Львовской обувной фирмы «Прогресс».

Защита

В эти же годы естественно сложилась тема диссертации: сбор первичной информации о ходе производства, то, чем занимался практически. К сожалению, уже сложилось общепринятое мнение: поставить на каждом рабочем месте регистратор производства, с которого рабочий сообщает о выполненной работе. Он начал размышлять: каждый рабочий выдает за день от одного до десятка сообщений. Ставить около каждого прибор стоимостью в сто раз больше его зарплаты – такое может прийти в голову только помешанным на технике фанатикам. Их лозунг – «техника решает все». В отличие от лозунга «кадры решают все».

Идти против моды, против ветра? Уже простые расчеты выявляют нелепость моды. Проблема ясна как воды глоток, она выеденного яйца не стоит.

Решил действовать по деловому: прочитал несколько диссертаций, посетил защиты, советовался с прошедшими этот путь. Понял: важны не выводы и результаты, главное – свою образованность показать. Набрать варианты решений проблемы, сравнить их плюсы и минусы, для этого привлечь признанные научные методы и не давать категорических рекомендаций.

Перебрал экономическую литературу, удачно наткнулся на книгу Новожилова «Измерение затрат и результатов», освоил метод сравнительной экономической эффективности, правило тождества эффекта, суть нормативного коэффициента окупаемости и др. На их основе сделал расчеты вариантов. Все просто и ясно. Но так нельзя. Как говаривал один из учеников Рейнера, теперь текст надо наукизировать. Так, чтобы было не очень понятно. Изобрел краткие и броские термины, нашпиговал математикой – пуассоново распределение, метод корреляционных плеяд (звучит отлично, а вещь-то простейшая).

И постоянно помни: главное в этом деле – зарплату повысить.

А писать диссертацию ох как не хотелось! Никакой пользы отечеству. От твоих выводов мир не перевернется, и даже наука не двинется вперед. Хорошо бы как главный конструктор Зайцев и другие в оборонке сделать дело и получить по совокупности заслуг. Но нет, здесь так не будет.

И он заставил себя после ужина садиться на кухне и выдавливать строчки до двух часов ночи. Втянулся, даже появились интерес и азарт.

Вставил в диссертацию свои последние наработки по кодированию информации – не пропадать же добру. Приятели отметили, что получилось две диссертации в одной. [26]

Сделал следующий важный шажок – поступил в заочную аспирантуру инженерно – экономического института, сдал экзамены по специальности и политической экономии. Два кандидатских экзамена: английский и философию сдал еще на предыдущей работе.

В диссертации нужно отчитаться: сделано столько-то публикаций, выступлений на семинарах. Вскоре понял – важна не идея, спорная или истинная, важна манера преподнесения – стоит человек перед плакатами, говорит научные слова, что-то доказывает…

Показал текст Евдокимову. Недавний аспирант отнесся с энтузиазмом, дал хороший совет: «Не надейся на других, хвали сам себя, пиши: достигнуты такие-то научные результаты, внедрены такие-то методы».

Так он и сделал (впрочем, как и все).

В суете и хлопотах мечта о защите диссертации превращалась в навязчивую идею, уже ему казалось, что потом, после защиты жизнь станет другой: хорошей и даже счастливой.

Его руководитель по диссертации Бирштейн, доктор, профессор, зав кафедрой, вел дело неспешно. Диссертацию он сам, разумеется, не читал, а отдавал на отзывы, а срок защиты оставался неясным. Для аспиранта – заочника нет отдельной строки в плане защит, вперед проходили плановые и значимые соискатели. Год-полтора были потеряны. Впрочем, Бирштейн, вероятно, просто ждал, когда плод созреет. Свою главную задачу он выполнил: подобрал оппонентов, притом солидных: первый – доктор, зав. профильной кафедрой из финансово-экономического института, второй – проректор института.

Случайно он обнаружил изъян в системе: свое право на шестимесячный творческий отпуск для подготовки диссертации. Благодаря Пальмскому и удаленности от начальства получил этот отпуск. Работу не прерывал, просто более свободно распоряжался своим временем.

Защиту готовил как все: сам делал заготовки отзывов – «рыбу», объездил и собрал подписи к ним в десятке организаций: срабатывали личные знакомства и помощь приятелей.

Защита состоялась в феврале 1974 г. Чтобы преодолеть волнение, не растеряться, выступал с напором, играл роль увлеченного идеей научного подвижника. Приятель отметил даже некоторую нагловатость. Не побрезговал заготовленными вопросами. Все прошло хорошо, счет 16:2 – и убедительно, и объективно.

Защита проходила в здании, где выступал Ленин (висит мемориальная доска), а во время защиты по коридорам здания проходил студент Чубайс.

Обошлось очень малыми денежными затратами. Самая крупная – на банкет. В то время шла очередная борьба со служебными застольями, Бирштейн и оппоненты на банкет не пошли. В ресторане “Невский” собралась интересная кампания: бывший зам директора Зверев, нынешний – Евдокимов, Рейнер, Пальмский, Диденко, Нильва, доцент кафедры Бройдо, школьный товарищ Сорокин.

— Валя, извини, — сказал Зверев, — я кроме коньяка ничего не пью.

Перезаказал, благо денег было с запасом. Хорошо посидели.

Крупно повезло: утверждение в Москве прошло рекордно быстро – через два месяца. Перешел на научную должность зав. лабораторией, оклад вырос на 55 процентов, а через несколько лет научного стажа – на 80 процентов (400 руб.). Ставки окладов установлены правительством, теперь достаточно было только удерживаться на должности, снятие требует больших усилий от начальства, в исключительных случаях – путем ликвидации лаборатории. Место завлаба оказывалось самым выгодным: при повышении в должности до зав. отделом или даже зав. отделением оклад не меняется.

В народе о защите диссертации говорилось: тридцать минут позора и – обеспеченная старость. Помешали реформы – он получал кандидатскую зарплату 16 лет, до 1990года, то есть, не до старости.

До защиты можно было выбирать – быть кандидатом технических или экономических наук. В те времена второе считалось второсортным, и он выбрал первое. Впоследствии приоритеты поменялись, но это уже не важно: «справедливость» восторжествовала – ученая степень перестала быть кормушкой.

При ЛЭМе создали институт повышения квалификации ЛИМТУ. Существующий в стране порядок обеспечивал хорошую жизнь таким институтам. На всех предприятиях действуют планы повышения квалификации кадров, выделяются средства, а уж желающие поехать, как говорится, на халяву на два-четыре месяца в северную столицу всегда найдутся.

Колесову повезло устроиться преподавателем по совместительству. Помогли Евдокимов (замолвил словечко) и Пальмский (не противился). Правда, условия не из лучших: не на полставки преподавателя, а почасовиком – за тот же объем работы получать в полтора-два раза меньше. Наш отечественный совместитель – это не западный мунлайтер (работающий при луне, то есть только вне основной работы). Он слегка злоупотреблял рабочим временем, не во вред делу.

Преподавательский фольклор: не умеешь работать, учи других, не умеешь учить, учи тех, кто учит.

Он же гордился тем, что он не просто учитель, а сам делает дело и учит этому других. Рассказывает о своей работе, о находках и преодолеваемых трудностях, зарабатывая тем самым уважение слушателей. Сам составил программу курса по информационному обеспечению. Все было внове, принималось в ЛИМТУ спокойно. Было непросто и интересно – поначалу.

В учебной группе около тридцати инженеров и экономистов – работников вычислительных центров, приезжавших сюда со всей страны. Многие из них были инертной массой поспешно привлеченных в новую область: ни интереса, ни творчества и зачастую даже и прилежания не проявлялось. Утешала работа на меньшинство. Еще более утешал дополнительный заработок: 20–30 процентов к основному.

Ученики уважают учителя: он стоит над ними и вещает. Правда, они еще и побаиваются: надо же ему экзамен сдавать.

Но институт заставил и его побаиваться учеников: здесь внедрялись новые формы, проводились анонимные опросы, как ученики оценивают итоги учебы, то есть собирали доносы на преподавателей. Руководство ЛИМТУ считало, что это – реклама для последующих наборов учащихся, для завоевания авторитета института. За их уважение приходилось платить, например, подчиняться требованиям диктовать лекции и разрешать пользоваться конспектами на экзаменах. Или – упрощать требования к курсовым работам, а то и просто выдавать им предыдущие курсовики.

В доносах на него не было отрицательных оценок, то ли эти подачки срабатывали, то ли сумел внушать уважение.

Прекратил преподавать через семь лет, после повышения занятости по основной работе.

Вскоре после защиты новый зав. кафедрой, сменивший Бирштейна, сделал ему лестное предложение: перейти на преподавательскую работу. Было заманчиво – вольная жизнь, хорошая зарплата и безответственность. Потихоньку состряпать докторскую. Другая жизнь, тихая гавань. Он подумал, поблагодарил и отказался. В свои 40 лет уже был вовлечен в творческий процесс, надеялся на успех.

Как говаривал Диденко: «Будем пока еще пригибаться под пулями».

Институтская жизнь. Самым главным достижением следующего пятилетия стал переход на структуру ЭВМ самой мощной в этой сфере американской фирмы ИБМ. Очевидно, вопрос стал настолько ясным и прозрачным, что решение по нему смогли принять административные руководители: надо идти как все, в ногу и по камням, не считаясь более с амбициями собственных ученых и инженеров.

На машинах единой серии (ЕС ЭВМ) воспроизвели структуру американских машин и благодаря этому бесплатно заимствовали (а проще говоря, украли, слямзили, сбондили) все западное программное обеспечение. В планах НИИ значились разработки операционных систем, трансляторов и т. п., а на самом деле делался перевод с английского на русский в документации и в текстах программ. Позже, для соблюдения приличий ввели понятие «адаптация программного обеспечения». На Западе такое дело называется пиратством, но русских это не волновало. Почему-то Запад не предъявил никаких претензий, может быть, руководствуясь высокомерной оценкой – все равно «отстали навсегда».

Первая отечественная ЭВМ из этой серии ЕС-1022 имела память прямого доступа на дисках и хотя бы отдаленно приближалась к простейшему современному персональному компьютеру.

Появление новых ЭВМ стало большим подарком для разработчиков АСУ: у них появился еще один вид работ – переделка старых систем, перевод их на новые машины.

Что касается количества компьютерных систем, то предыдущее потрясение оказалось достаточно отрезвляющим. В новом пятилетнем плане такой показатель попросту отсутствовал. Осталось общее указание не сбавлять темпов, планировать на уровне предыдущего периода.

Зато экономисты отыгрались на экономической эффективности. Здесь случилась следующая история. Большие средства, выделяемые в эту сферу, привлекли внимание искателей денег из других отраслей. Они объявили о гораздо меньших сроках окупаемости: у нас 1 год, а у компьютерщиков 2–3 года, поэтому отдайте деньги нам. В министерстве систем управления началась паника. Немедленно были разосланы указания во все институты: обеспечить срок окупаемости меньше 1 года, а лучше полгода.

Руководство института спустило план по эффективности в отделы.

— Леня, что будем делать с этой фантастикой? — спросил он Пальмского.

— Чего делать? Будем выполнять. Ты же знаешь, методика позволяет. Там есть такой хороший коэффициент альфа – процент внутрипроизводственных потерь. Чуть-чуть сократи, на доли процента и получаешь нужный срок окупаемости, хоть год, хоть квартал.

Да, это он знал: при расчете эффективности можно получать любую цифру. И это не вина авторов методики, вина всеобщая – в пренебрежении проблемой неопределенности: будущая эффективность объективно неопределима.

Системщики и постарались. Задача была решена, но теперь сама величина экономической эффективности выходила на фантастический уровень, сравнимый с годовым объемом производства. Была заложена мина, которую экономисты взорвали в следующей пятилетке.

Примечательным событием стало создание в Калинине (Твери) на базе отделения ЛЭМа централизованного фонда программ Центрпрограммсистем.

Западный опыт указывал направление развития. Разработка индивидуальных проектов признавалась бесперспективной. Предлагалось создавать типовые проекты в виде пакетов прикладных программ. Пакеты передаются в фонды типа Центрпрограммсистем, которые продают их потребителям – заводам, фабрикам, другим предприятиям, затем помогают им ввести их в действие.

Такая схема работы была провозглашена новой идеологией в области АСУ. Глашатаем ее выступал Бунаков. Обсуждался вопрос о назначении его генеральным директором «Центрпрограммсистем». Однако Бунаков ушел на более престижное место – руководителем советско-болгарского института Интерпрограмма в Софии. На этот институт возлагалась задача открытого пиратства – перевода на наши ЭВМ западных пакетов программ, при этом предполагались более широкие возможности Болгарии в получении (воровстве, умыкании) западных программ. Вопрос официальной закупки программ, получения лицензий даже не обсуждался, такие затраты русские считали излишними.

Надо признать, что идеология пакетов программ хорошо ложилась в рамки плановой экономики. Нужно было лишь слегка изменить направление денежных потоков: за счет уменьшения средств на индивидуальные проекты выделить деньги напрямую системщикам на создание пакетов.

Как только эта схема заработала, наиболее проворные из системщиков включились в борьбу за бюджетные деньги.

ЛЭМ среди прочих тоже получил немалые средства. С бюджетных денег еще в прошлом периоде началось создание системы Рейнера СМО-Проблема, которая на долгие годы стала ярким символом научных достижений ЛЭМа, предметом дискуссий и споров.

Правительство решило усилить работы по системам автоматизировавнного проектирования (САПР) и управления технологическими процессами (АСУ ТП). В ЛЭМе создали отделение по этим системам, начальником назначили Пальмского. На его освободившуюся должность зав отделом назначили Колесова. Некоторое моральное удовлетворение без увеличения зарплаты.

Повезло с очередной реорганизацией – созданием крупных отделений. В результате директор и его замы имели дело только с шестью начальниками отделений. Получалось, что зав отделом не имел постоянных контактов с руководством института, чем Колесов был очень доволен.

К моменту ухода Пальмского Диденко уже защитил диссертацию. Пальмский рассчитывал набрать нужных ему специалистов со стороны, не хотел разрушать отдел, взял с собой немногих. В том числе Диденко.

«Да это пощечина мне, — вскипел Колесов, — ситуация, понятная только двоим: наставнику и ученику. Ушел сразу после защиты: попользовался и смотался. Поматросил и бросил. А что? Деловой человек. Повышенной проходимости».

Еще до своего ухода Диденко отдыхал в Прибалтике, «достал» там одну детскую шубу. Их дочери примерно одного возраста. Шубу он отдал наставнику.

Вспомнился забавный эпизод: Колесов отдал ему одну статью для печати только под фамилией диссертанта, который должен иметь индивидуальные публикации. Статья вышла с двумя авторами: Диденко и Евдокимов. «Ничего я ему не сказал…»

С тех пор Колесов уже не оказывал аспирантам столь значительной помощи. Делился идеями, советовал, но в детальную проработку больше не вникал, мол, сами вылезайте.

Жизнь проектного отдела шла обычным путем. Уйдя со «Скорохода», отдел арендовал помещения в городских школах.

Необычным событием стала пропажа денег – месячной зарплаты отдела, оставленных на ночь в сейфе. Утром Колесова не было в отделе, энергичные женщины позвонили в милицию.

Он существенно пополнил свой жизненный опыт. Во-первых, поразила решительность милицейского опера, предложившего немедленно арестовать раздатчицу Ручьеву. Колесов с трудом отговорил его. Запомнил, насколько просто попасть в кутузку. Во-вторых, выяснилось, что раздача денег организована неправильно, с прямым нарушением закона, и крайним в этой цепочке оказался он, зав отделом. Самым же примечательным был разговор с директором Кезлингом, в котором участвовал также муж Ручьевой – преподаватель ЛИМТУ. Он настойчиво отстаивал невиновность жены, отметал любые подозрения. Колесов посчитал это вполне естественным и несколько удивился замечанию Кезлинга после ухода Ручьева: «В таком тоне с директором не разговаривают».

Милиция вора не нашла. Колесов снял со сберкнижки свои деньги и внес в кассу необходимую сумму. Через пару месяцев директор компенсировал ее известным порядком через профсоюз.

Спустя неделю после кражи две сотрудницы, экономист и секретарь, пришли к нему с результатами своего расследования: украл зам зав отделом Слава Пономарев. Ручьев, давний приятель Славы, был того же мнения: деньги пропадали также на вечеринках, где бывал Слава. Пропадали профсоюзные взносы – также с большим подозрением на него же. Давнее исчезновение второго ключа от сейфа также теперь связали с ним.

Прямых доказательств не было, тем дело и ограничилось. Со Славой, своим мужиком в доску, рядовым членом партии, поддерживались прежние бодрые отношения. Через несколько месяцев он уволился, может быть, догадался – пора…

Отдел продолжал работать на Львовскую фирму «Прогресс». Обстановка там резко осложнилась: новый начальник вычислительного центра оказался помешанным на лозунгах кибернетики. Бесконечные научные беседы, бессмысленные требования – все это проводил с садистским наслажением. Но – в очередной раз Колесову повезло: подвернулась возможность сбыть проект ростовскому отделению ЛЭМа. Они тоже намучились, но сумели подловить этого фаната на мошенничестве с документами.

Взамен взял другой «Прогресс» – издательство. По этой теме в соседнем отделе работало три человека, деньги были наполовину съедены – обычное дело, деньги съели на сдаточных темах за счет новых, только что начатых.

Вместе с темой перешел руководитель темы Анисимов с тремя сотрудниками, отдел напрягся, сдал в срок.

Надо творить нечто новое

Так он решил после десяти лет работы в сфере автоматизированных систем. Стал задумываться (так иногда говорят о «странноватых»): «Раньше все было понятно. Дежуришь у атомной бомбы, значит, охраняешь отечество. Делаешь крылатую ракету – результат очевиден, если попал в цель. А здесь? Затраты на разработку, на технику и на ее обслугу – огромные, результаты – улучшение работы завода – доказаны только в липовых отчетах об экономической эффективности».

Опять вспомнил о своих попытках разобраться в экономике, о прибыли в плановой системе, о дотировании зарплат через дешевизну хлеба, транспорта, жилья, медицины, образования. Как это учитывать? Неопределенность, энтропия.

И он сосредоточился на том, что касалось его непосредственно: надо сокращать проектные затраты.

Уже с самого начала работ в этой сфере ему казалось странным, что реализация на электронной машине любой простейшей задачи из четырех арифметических действий выливается в создание многостраничной программы и требует нескольких месяцев работы программиста. Высокомерные новички, приступая к этой работе, усмехались: всего делов-то – подсчитать приход, расход и остаток.

На простом калькуляторе любой такой расчет делается проще простого, нужно только вручную подобрать совместно обрабатываемые строчки из разных документов. Сложность работы заключается именно в просмотре и подборе данных.

Значит, этот процесс и нужно автоматизировать: дать программисту такую стандартную программу, которая сама выполняет подбор информации из документов, записанных внутри машины в виде файлов. Программист же должен только задать правила подбора данных и формулы расчета. Дальше программа для конкретной задачи должна получаться автоматически.

Так определились требования к системе автоматизированного проектирования, которая позволит ускорить разработку в несколько раз.

Актуальные идеи витают в воздухе. Когда эти мысли у него уже созрели, обнаружилось, что Казанский институт разработал подобную систему: генератор совместной обработки файлов. Приобрели и опробовали, однако из-за многочисленных ошибок авторов система оказалась неработоспособной, хорошая идея была похерена.

В это время к нему обратился Вишняков. Старый работник института, старше его на пять лет, мрачноватый программист, он не поладил со своим начальством в соседнем отделе. Предложил:

— Я могу разработать систему совместной обработки файлов, которая позволит на порядок сократить затраты на программирование. Суть ее в том, что пользователь указывает только порядок обработки файлов и формулы расчета выходных показателей.

— Интересно, давайте поподробнее.

Выяснилось, что замысел Вишнякова совпадал с намерениями Колесова.

— Сколько времени вам нужно на разработку?

— Один год, работать буду я один.

— Хорошо, согласен.

Оба выполнили свои обязательства: Колесов без открытия заказа продержал его – кандидата наук – на весьма высоком окладе и не поручал никаких других работ, он сделал свою систему ЛПФ (язык программирования файлов). В дальнейшем значительная часть работ отдела выполнялась с ее помощью. Кроме того, Колесов открыл две бюджетные темы под готовую систему- то есть дважды продал ее: своему министерству и министерству легкой промышленности.

Размышляя по поводу сложности программирования простых задач, Колесов вышел на следующий, более высокий языковой уровень описания расчетов. Он обратил внимание на то, что порядок совместной обработки данных может однозначно определяться из сопоставления ключевых признаков входных и выходных показателей. Сущность идеи достаточно проста. Любой экономист (финансист, бухгалтер) умеет описать порядок расчета – алгоритм – с помощью арифметических формул с использованием знака подсуммирования – сигма и поясняющих указателей – индексов, областей и условий расчета. Редко кто из них пользуется чуть более сложными указателями – «для всех», «кроме» и другими, образующими в целом язык с громким научным названием «язык исчисления предикатов».

Он сформировал вариант простейшего языка такого уровня, назвал его – алгоритмический язык показателей – АЯП. Построил схему (алгоритм) автоматического перехода от этого языка к языку совместной обработки файлов. В это время у него появилась хорошая основа для создания своей системы: появились деньги на разработку пакетов программ для Министерства легкой промышленности. Образовался объем финансирования, достаточный для содержания отдела до конца пятилетки.

За время работы на «Скороходе» Пальмский и Колесов наладили хорошие отношения с ведущей организацией по автоматизированным системам в Министерстве легкой промышленности в Иванове. Заместитель главного инженера этого института Гунина стала заказчиком по системе пакетов. Хорошие отношения позволили Колесову втиснуть в содержание работы только то, что он хотел делать: средства автоматизации проектирования систем. Хотя, если исходить из общепринятых требований, нужно было бы делать типовые программы для обувных предприятий. Лишний раз подтверждалось правило, как важно оказаться впереди других, или, как говаривал Евдокимов, «быть на острие атаки». Правда, на этот счет есть и другие слова: снимать пенки.

В это благополучное время снова возникла проблема свободного рабочего времени. Загружая работой подчиненных, сам он оставался без работы. Затраты времени на контроль, на внешние связи не превышали 20–30 процентов, остальное время в отделе ему просто нечего было делать. Так было и у большинства других начальников. Изредка возникали пиковые нагрузки при сдаче систем, при завершении плановых периодов – один раз в квартал. Оправдание можно найти в животном мире: вожак стада бездельничает большую часть времени, лишь изредка раздает пинки и затрещины для наведения порядка, а иначе стадо не выживет.

В анекдоте о чукче говорится о том, как он сидит в глубокой задумчивости, в то время как вокруг него жена и все близкие крутятся в заботах о пище, огне, собаках, юрте. На удивленный вопрос со стороны, в чем дело, почему сам хозяин ничего не делает, жена отвечает: а он думает, как нам жить дальше.

Часть рабочего времени использовалась на преподавание. Много времени уходило на хождения и поездки между институтом и помещениями, арендованными для отделов. С одной стороны это было плохо – терять время по любому пустяку – справке, подписи, а с другой – очень хорошо: пройтись по городу, заглянуть в магазины, подышать, подумать. Сотрудники отдела также довольно свободно распоряжались своим временем: два-три раза в неделю они работали на вычислительном центре института, на Фонтанке, в том числе по вечерам. Изредка на диспетчерских совещаниях Евдокимов радостно сообщал об увиденных им около городских магазинов сотрудницах, отдел кадров получал задание ужесточить проверки, начальники подразделений приводили в порядок журналы учета на местах, кто-то получал замечания, затем все замирало до очередного приступа единоначалия.

По настоящему контролировать проектную работу можно только по конкретным результатам, а таковые объективно выявлялись через два-три месяца, а то и реже. Предоставлялась большая свобода, но спрашивалось весьма жестко за результат. О чем все предупреждались заранее. Надо признать, что большинство работало добросовестно.

«Нет у нас в стране порядка» – любили говорить в народе. А порядок был – но вот такой. На досуге (в рабочее время) он нашел оправдание этому порядку: все были на работе. Не было безработицы. Страшный бич трудящихся был за рубежом. У русских же работу всегда можно было найти. Минимум зарплаты гарантировался государством, хлеб был дешевым, с голоду не помрешь. Правда, система порождала скрытую безработицу (и множество анекдотов на эту тему). На это он нашел такое оправдание: государство просто переложило заботу о занятости на руководителей предприятий, а те – дальше вниз: организуй, мол, работу так, чтобы все были при деле. Все вместе решали величайшую социальную задачу: гарантировать право на труд.

Тогдашняя байка:

— Чем занимаешься?

— Да вот, покупаю яйца по рублю, варю и продаю.

— Почем?

— Да по рублю же.

— А в чем выгода?

— Ну, во-первых, бульон, а во-вторых, я при деле.

— Валя, из министерства пришел запрос, — сказал Евдокимов, — дать кандидатуру на эксперта ООН по вычислительной технике для развивающихся стран. Предлагаем тебя.

От радости в зобу дыхание сперло…

Съездил в Москву в комитет внешнеэкономических связей.

— Язык знаете?

— Английский, три раза сдавал.

— Хорошо бы два языка, например, еще французский.

На вопрос по-английски что-то промямлил. Заполнил анкеты, уехал. С перевозбуждения купил учебник французского. На этом все закончилось.

Анекдот в тему:

Приехал русский в африканскую страну, идет праздник, бубны, костер. Попросили выступить. Сказал:

— Мы вам построим заводы!

— На малатайка! — закричали африканцы.

— Мы вам построим больницы!

— На малатайка!

И т. д. Пришло время загасить костер по местному обычаю. Ему объяснили, он подошел, мочится на костер. Подошел африканец:

— Такой большой белый человек, и такой ма-а-ленький малатайка.

Семейное

Семейная жизнь налаживалась: удлинились промежутки между ссорами.

Он обнаружил серьезный пробел в своем сексуальном образовании. Насчет оргазма. То есть свой оргазм был ему понятен: предчувствие, выплеск, молния в мозгу и сладостное опустошение. (Слыхал от приятеля, как его красномордый сосед по гостинице, приводивший баб в номер, кричал в экстазе «По коням!») В доступной ему литературе не было подробностей. Говорилось только, что женщины на пять – семь лет позднее мужчин начинают переживать оргазм.[27]

Один сказал: человек счастлив, когда у него маленькие дети. Так и было: сын Андрей и через двенадцать лет дочь Надя.

Великая сила – родительский инстинкт. Которые не подчиняются инстинкту, те просто вымирают. Дочь, как и сын, родилась здоровенькой. Родители берегли свои гены: не пили по будням, не курили, не переедали, не голодали. Здоровый образ жизни простых советских русских.

Первый взгляд новорожденной из одеяльного свертка – внимательный, осмысленный, изучающий: «кто вы такие?»

Великое чудо природы: не было человека, и вот есть он. У родителей безмерная радость, прилив чувств, подъем.

Поэты и вообще художники обошли вниманием эту тему, а зря. Сказали немного: «Воздух свеж и чист, как поцелуй ребенка». Или: «Сладко мой птенчик живет, нет ни труда, ни забот…»

А напрасно: они упустили большой жизненный пласт, благодарный для творчества материал. Наверно, они не нашли здесь таких отчаянных трагедий типа, например, Ромео и Джульетты или Анны Карениной и Вронского. Вообще поэты более склонны заниматься любовью, нежели ее последствиями. Ученых тоже иногда заносит: под естественные родительские чувства они подкидывают комплексы Эдипа и Электры, гомоэротизм…

Конечно, в жизни много прозы. Пеленки (памперсов еще не было), беспричинный плач, прогулки… Дочь в первый год часто плакала по ночам, приходилось часами баюкать на руках. Но в целом надежда на райское наслаждение оправдывалась. Папа старался: выгуливал на улице, играл в кубики, в прятки, разыгрывал на полу приключения и театральные сцены, учил читать, плавать и т. п.

Дочери было пять месяцев, когда она почему-то стала натуживаться, даже краснела от усилий. Выяснилось – хочет сесть, хотя до срока еще два месяца. И в последующем энергия выпирала из нее – рано начала ходить, рано говорить. Жизнестойкость (витальность) — явно родовая черта от родителей.

Казалось, что любовь к дочери еще сильнее, чем в свое время к сыну. Ученые злорадствуют: это, мол, Эдипов комплекс, позыв к кровосмешению (инцесту). «Пошли вы к едрене фене! — негодует он, — голос природы – защитить потомство. Когда к 13–15 годам милый ребенок вошел в буйный подростковый период, прежней любви пришел конец. Так что не судите меня по тем выродкам, которые насилуют своих дочерей, запишите их в отрицательную мутацию или в дремучую пьянь. А от меня и вообще от большинства отстаньте».

Любимое занятие маленькой дочери – залезать на колени к маме, обнимать и целовать:

— А я мамочку люблю!

В пять лет спрашивала:

— Почему назвали подбородок?

— Потому что раньше он был у мужчин под бородой.

— Так надо было назвать подротник.

— Буратино, сосиска, — дразнит ее брат.

Она в сердцах ему:

— У мамы большие сиси, а у тебя маленькие, вот.

Всем положили по конфете, папа не ест.

— Ешь, — говорит Надя.

— Я потом.

Слезла со стула, развернула конфету:

— Открой рот, — положила в рот, отошла, смотрит, — жуй!

— Сегодня праздник дедушки Ленина, — сказала мама.

— А что, его выкопали?

Обращается ко всей семье: «Послушайте, эй вы, жильцы…».

Постарше она любила встать в позу и исполнить песенку мушкетеров «Пора-, пора- порадуемся на своем веку…»

Как-то он насильно, на руках унес ее со двора домой – непрерывный крик на всю улицу. Больше не насильничал.

Гулял в парке с дочкой, женщина с ребенком ласково обратилась к Наде:

— Дедушку надо слушаться.

Придя домой, сбрил бороду. Вообще-то в то время созрел идейно: не выпендривайся, внешне будь как все, внутри – самим собой.

Из эксперимента над сыном сделали вывод – дочь в ясли не отдали, Алла три года не работала. Второй вывод – по первому классу и продленному дню – Алла на это время опять ушла с работы. Дочь училась на отлично без всякой помощи.

«Так же, как и я в свое время», — отметил папа.

Повезло с детским садом. Может быть, детсад имел какие-то небольшие преимущества (он принадлежал железной дороге), но главное его достоинство: заведующая – добрая, спокойная русская женщина. От нее шел настрой на всю атмосферу в садике, на всех работающих. Счастливое детство – игры, праздники, зайчики, бантики.

Лето в деревне с бабушкой. Когда ее не стало, пришлось каждый год придумывать летний отдых для дочери: ездить к полтавской бабушке, на юг по очереди, пристраиваться к выездным детским садам, потом к пионерским лагерям. Бывали унизительные ситуации: Алла устроилась на лето в детсаду уборщицей под началом хамки-заведующей.

В классе дочь – лучшая ученица. Активна во всем – игры, сбор макулатуры и т. п. Первая в школьном хоре. На пианино продержалась дольше сына. «Какая красивая музыка» (о пьесе Бетховена). Когда охота пропала, пианино продали.

«А ведь всё повторяется, — думал о том, что постоянно довлело над ним, — все приговорены, вырастет, поймет…»

Вспомнилось непонятое им в Евангелии, где Христос говорил о грехе прелюбодеяния и развода, а ученики говорили ему: «Если такова обязанность человека к жене, то лучше не жениться. Он же сказал им: не все вмещают слово сие, но кому дано… Есть скопцы, которые сделали сами себя скопцами для Царства Небесного. Кто может вместить, да вместит. (Мф. 5, 27–28; 19, 10–12)

Получается, что по учению Христа, человек вообще должен стремиться к полному целомудрию. Тогда и человеческий род уничтожится?

Наставник так отвечал на это: «Да, так обычно и говорят. Но, говоря так, забывают то, что указание совершенства, к которому должно стремиться, не означает того, что человек должен достигнуть полного совершенства. Человеку ни в чем не дано достигнуть полного совершенства. Назначение человека в приближении к совершенству.

Вы говорите, что если все люди будут целомудренны, то прекратится род человеческий. Но ведь по церковному верованию должен наступить конец света; по науке точно также должна кончиться и жизнь человека и сама земля; почему же то, что нравственная добрая жизнь тоже приведет к концу род человеческий, так возмущает людей?

Главное же то, что прекращение или не прекращение рода человеческого не наше дело. Дело каждого из нас одно: жить хорошо. А жить хорошо по отношению половой похоти значит стараться жить как можно более целомудренно.

Если бы люди достигли совершенства и стали бы целомудренны, род человеческий прекратился бы, и незачем ему было бы жить на земле, потому что люди стали бы как ангелы, которые не женятся и замуж не идут, как это сказано в Евангелии. Но пока люди не достигли совершенства, они должны производить потомство, для того, чтобы потомство это, совершенствуясь, достигало того совершенства, которого должны достигнуть люди.

Хорошо жить в честном браке, но лучше никогда не жениться. Редкие люди могут это. Но хорошо тому, кто может». [28]

Интересно.

А как же нерожденные попадут в рай?

В детстве он почему-то спокойно перенес смерти бабушки Тимофеевой, дедов Колесова и Тимофеева (все от рака).

Повзрослев, он по новому осознал давнюю смерть отца. Отец погиб в начале боев за окончательное снятие блокады Ленинграда. Тело и документы не найдены. Очевидно, его разорвало без остатка. Официальная повестка: пропал без вести. Сослуживец написал, что геройски погиб. Колесов-сын, практичный человек, ежегодно поминает отца на блокадном мемориале на площади Победы, в получасе езды от дома. Ходит по кругу разорванного кольца, слушает Рахманинова и Глиэра, проникается смертельным холодом января, повторяет: «В тридцать три года, в тридцать три…» Замирает: «Великую Победу одержал отец! Смертью смерть поправ!»

Теперь, на его сороковом десятке начали умирать другие родные. В возрасте 86 лет скончалась бабушка Колесова. «Что ж, дай бог и мне столько».

Крестный, автор его имени, дожил до 57 лет. На работе подошел к своему молоковозу, поднялся в кабину, лег и умер: остановилось сердце. Подозрение на самогон: хороший, но каждый день?

Умерла кока, старшая сестра матери. Ей было 59 лет. Последние годы она отдалилась от сына Леньки («дети хороши только до пяти лет»), скандалила с ним, иногда до драки. Пристрастилась к церкви. Она болела туберкулезом, после войны работала слесарем в трамвайном парке – за повышенную зарплату, на земле под трамваем. Сестра, мать Колесова, занялась хлопотами, используя недавнее постановление о выселении больных туберкулезом из коммунальных квартир, и упирая на то, что сестра блокадница, жена погибшего воина. Советская власть дала ей однокомнатную квартиру. Она прожила там с сыном Ленькой один год.

Леня, дорогой брат детства, большой, здоровый, забуревший, освоился в компаниях простых людей, пьющих и гулящих. Вместе с братом Мишей баловался модным мелким бизнесом: выбивали в кассе магазина чек на 0,87 рубля, подправляли ноль на два и получали у продавца поллитра водки за 2,87 рублей. Брат Леня был пойман, получил полтора года. Поскольку после смерти своей матери он один был прописан в отдельной квартире, то после возвращения из тюрьмы остался без жилья. Квартиру отдали достойным людям.

И тогда его прописала к себе тетя Валя. Несколько лет назад она заболела раком матки, ее лечили облучением. Ужасные боли, но – вылечили.

Мать выхлопотала для племянника Миши комнату в коммуналке, основания – инвалид (одна нога после травмы в детстве укорочена и не сгибается), сирота, сын погибшего воина. Советская власть дала ему комнату.

Миша окончил архитектурно-строительный техникум, работал в проектном институте. Унаследовал красоту от обоих родителей. «У меня тридцать женщин было, несмотря ни на что», — похвастал он старшему брату. Выпивал.

Братьям Леньке и Мише к этому времени было по 35 лет, зрелые мужики. Занимались какой-то мелкой торговлей, тетя Валя им помогала. Однажды на их торговой точке что-то случилось с товарами. Сами племянники не волновались. А тетю Валю от хлопот и стресса парализовало. Теперь она лежала дома с парализованными ногами и потерянной речью, произносила только «пати-пати».

Мать ухаживала за сестрой дома и в больницах, раздавая по полтиннику (50 копеек) сестрам и нянечкам.

Когда мать сама легла в больницу, к тете Вале ходил Колесов. В это время обстановка на работе позволяла отлучаться пару раз в неделю. Тяжело, как-то раз не успел пересадить ее на стул-унитаз, отмывал фекалии.

Мать позаботилась и о жилье для себя. Вышло постановление о льготе для жен погибших воинов: можно вступить в жилкооператив из коммуналки. Забавно, конечно: матери и таким же как она малоимущим пенсионерам только и покупать квартиры. Колесов внес первый взнос 1800 рублей, пять своих месячных зарплат, накопленные и занятые. Обычное дело: и мать поживет хорошо, и любимого внука к себе пропишет. Человек предполагает…

В свое последнее лето мать поехала в деревню с парализованной сестрой, пятилетней внучкой и взрослым внуком. Прямо таки подвиг, однако. Вернулась со всеми, когда пошла кровь. Врач вызвал сына, сказал – рак матки.

Она легла в ту же больницу, где лечили младшую сестру. Уже много лет она страдала тяжелой формой гипертонии, не приступив к облучению, через неделю скончалась от сердечного приступа в возрасте 68 лет.

Смерти матери подавила его в глубокую депрессию. Оказалось, это очень тяжело: осознать потерю того, из чего ты вышел, появился на свет. И что не осознавалось, пока она была жива. Животная связь прервалась.

Он много помогал матери, пока служил в армии. Потом – семья. Последние годы постоянно поднывало в душе: не помогаю. Когда после кончины получил с ее сберкнижки тысячу рублей, немного успокоился.

Похоронил на семейном участке Большеохтинского кладбища. Здесь уже упокоены две его бабушки, кока и крестный. «Здесь и мне будет место – в урне».

Все было в матери: хорошее и плохое. Забота о родных. Энергия ключом. Страсть к праздникам. Звонкие песни пронзительным голосом. Муж в тюрьме, гулянка с военными, муж вернулся, увидел, ушел. Потом вернулся. Вдова. Управдом. Спекуляция кофточками. Хахали. Гулянки вскладчину, переодевания в индийские сари с плясками. Бухгалтер, потом смотрительница зала в Эрмитаже, подработки в собесе за зимние путевки в дома отдыха. Добрейшая бабушка.

Безмерная любовь к внуку Андрею помогала ей преодолевать болезни, когда она забирала внука на все лето в деревню.

Много лет спустя тетя Нина (сестра его отца) сказала Алле: «Я поражаюсь, как Валентин вырос из такой грязи таким, каким он стал».

Он поразмышлял и не согласился. Было воспитание на положительных примерах. И незнание плохих.

Ленька рассказывал:

— Провожал ее после вечеринки домой, она шатается, я поддерживаю, а она громко п… (пускала кишечный газ) Неудобно, кругом народ…

При сыне ничего подобного она не допускала.

Не знал, что в его отсутствие мать материла Аллу, юродствовала – поевши и поругавши, жалобно просила:

— Дай мне три копейки на трамвай.

Итак, после смерти матери возникла большая проблема: уход за тетей Валей.

Ленька от забот о тете сразу отошел:

— Я не могу видеть такое…

Помогала подруга тети, бывшая соседка по коммуналке. Помогала и новая молодая соседка. Свет не без добрых людей.

Когда-то в детстве мать упрекнула его: эгоист ты.

С тетей Валей прошла вся жизнь: в деревне, в блокаде, в эвакуации. Она ведет корову к ветеринару за 10 километров, он, десятилетний, сзади погоняет прутиком. Любила шутить. В детстве – с подругой Марусей: «Хочешь, покажу тебе Москву? Ложись на спину, закрой глаза и открой рот». Садилась над ней и писяла. Ее всегда сопровождали веселые истории. В блокаду ходила из Ораниенбаума по деревням менять вещи на продукты. Заночевала у старичка, тот угостил ужином. «Дедушка, а что тут какие-то черненькие косточки?» – «Кушай, милая, кушай». После ужина: «А ведь ты, милая, собачку скушала». Никогда не унывающая, со всеми дружащая. Бездетная – врожденное бесплодие. Зарабатывала пошивом на дому, никто из соседей по коммуналке не доносил.

Нет, не мог он отказаться, совесть замучила бы. Отпадал простейший вариант: съехаться с ней по обмену в трехкомнатную квартиру. Алла соглашалась. Мешал Ленька, который здесь не жил, устраивался у баб, и которого тетя Валя прописала у себя. Прописывать у себя?

Несколько месяцев ходил к тете, принял решение: устроить в интернат. В собесе сказали: большая очередь. Тогда он написал заявление о бедственном положении одинокой парализованной женщины, у которой нет родственников, а пока ей помогают добрые соседи. И сам представился одним из них. Пустил слезу: государство должно помочь блокаднице, вдове фронтовика. Позванивал.

Сработало. Направили на обследование в больницу, затем отвезли в петергофский интернат.

Ездил навещать, тетя немного оправилась, одну ногу отпустило, она сама передвигалась по палате. Речь не восстановилась. О смерти матери он так ей и не сказал. Невозможно было понять, сознает ли она что-нибудь. Через год она умерла, по рассказам соседок, плохие сардельки съела.

Опять он занялся похоронами – на семейном участке, урна в могилу ее мужа. На сберкнижке она оставила по тысяче рублей ему и Леньке. Хоронил на полученную от нее тысячу. Ленька еще и прихватил с кухни несколько бутылок, похвалил брата:

— Здорово ты все организовал.

После его возвращения в Ленинград из армии общение с братом Леней почти сразу прервалось: брат плохо вел себя. Перед Пасхой кока позвала к себе мать и Аллу: защитить от пьяного Леньки его беременную подругу. Пришли, побитая подруга выскочила на улицу, пошли за ней:

— Куда ты на ночь, иди к нам.

Ленька догнал их, стал бить подругу, она упала, бил ногами по животу (четвертый месяц беременности). Разошлись по домам, утром молодые спали в обнимку.

«Наследственное, — вспомнил Колесов, — так и его отец бил коку».

У подруги произошел выкидыш.

«В детстве прижимал плачущего брата к своей груди, тот успокаивался. Водил в кино, наставлял. Значит, мало. Недавно еще он говорил, что все хорошее в нем от меня. Победила жизнь, переиграла меня…»

Леньку взяла под свою опеку вдова Римма, старше его на десять лет. Выпивающая и курящая, она тем не менее ввела его в некоторые рамки. У нее отдельная квартира в Пушкине. Нашли для него рабочую нишу: ремонт и обслуживание всех электроинструментов в парикмахерских. Занялся строительством дачи.

— Сам удивляюсь, — рассказывал брат, — на даче работают от зари до зари. И я тоже. Захватывает.

Пить не бросал, но неожиданно помог инсульт: вырубило ногу и руку, попортилась речь. Стал преодолевать: упражнения, нагрузки, бег, велосипед. Ограничил выпивки. Выкарабкался.

Встречались на квартире в Пушкине. Беседы – о жизни, о перестройке.

Римма умерла, ее дочь вернулась из Латвии. Брат – без прав на квартиру, вернулся в комнату тети Вали. Под Старый Новый год посмотрел религиозный фильм «Остров», взволновался и ночью во сне умер.

«При его образе жизни дожить до 67 лет – неплохо».

Колесову сообщила соседка, которую Леня на всякий случай проинструктировал насчет брата, передала сберкнижки. Хоронил вместе с соседками на деньги, найденные ими в комнате брата. «Лишние» деньги остались у соседок. На выходе из крематория одна из них разлила по бумажным стаканам бутылку коньяка – это были поминки. Урну захоронил в могилу тети Вали.

Комната отошла государству, получила соседка.

Старший брат был единственным наследником 130 тысяч рублей (пять тысяч долларов). Доказать родство помогла церковь: по ее архивным записям столетней давности установлено родство.

Вскоре после кончины тети Вали Колесов случайно встретил брата Мишу на улице. Тот подался было к нему с радостной улыбкой. Старший брат, не останавливаясь, бросил:

— Все выпиваешь? Когда кончишь, встретимся.

Ох, как горько пожалел он потом о своих словах. Но – не дано предугадать…

С Мишей больше не встречался. Через десяток лет Алла сказала:

— Тебе ничего не говорили, время прошло, наверно, можно сказать: Миша покончил жизнь самоубийством. Выбросился из окна.

Потрясенный, он вышел в другую комнату. Его трясло, душило. Молча рыдал. «И я, я тоже виноват».

Причина осталась неизвестной, то ли белая горячка, то ли что посложнее. Красивый, талантливый, сорокалетний. Была внебрачная дочь, родовая ветка Тимофеевых растворилась где-то в Крыму. Комната отошла государству.

Вернуть деньги из жилкооператива оказалось не просто, аукнулась его детская истерика, из-за которой пропало свидетельство о рождении. В оставшемся мать была под девичьей фамилией. Вернул через год после долгих хлопот.

Комната матери отошла государству. Не хватило у него духа срочно прописывать туда ее внука. Тем более, что была надежда на излечение.

Судьба обоих его родов примерно такая же, как у всех русских в 20 веке.

Основатели, два деда и две бабушки родили 13 детей второго поколения.

Пять мужчин погибли на фронтах Великой Отечественной войны, но двое из них успели дать по одному потомку. У двух женщин врожденное бесплодие.

Третье поколение насчитывало 12 человек (в том числе Валентин Колесов).

Четвертое поколение – 14 человек.

Пятое – 5 человек, еще может прирасти.

Менделеев прогнозировал пятикратный рост численности русских к 21 веку. Не получилось.

Колесов полагает, что его родительский долг выполнен на 50 процентов: при его жизни должно быть как минимум шесть потомков: двое детей и четверо внуков. У него трое: двое детей и одна внучка.

Веселие на Руси питие есть. Эту набившую оскомину фразу подтвердили многие его родственники.

От алкоголизма погиб дядя Витя Колесов, первенец во втором поколении. Запил после того, как его бросила жена, дожил до пятидесяти лет.

Далее пошли его двоюродные братья. О двоих уже говорилось.

Валерий Колесов умер в возрасте 54 лет. В детстве его оставила мать. В конце войны она спекулировала галошами, а вину взял на себя ее муж, отец Валерия, дядя Саша Колесов. Мужа посадили в тюрьму, а жена вышла замуж за другого и уехала с ним на Дальний Восток, взяв с собой дочку, а сына Валерика оставила своей матери и дяде Саше (когда он отсидит пять лет).

Мальчик Валерик страдал недержанием мочи. Дядя Саша отсидел, женился, родил еще двух детей, семья жила в 13-метровой комнате, Валерик спал в коридоре. С возрастом его болезнь прошла, но, вероятно, в психике что-то осталось. Со временем он достиг успехов по работе, женился, родилась дочь, получил квартиру. Он стал бригадиром докеров в порту, его мужественное лицо показала главная городская газета «Ленинградская правда» в очерке о передовом советском рабочем. За взлетом пошли падения: могучее здоровье поначалу справлялось с коллективными обычаями, затем пошли запои, потеря должности и работы, лечебно-трудовой профилакторий, просветления и снова падения, смерть в 53 года.

Другой брат, Валентин Баранов, сын тети Клавы Колесовой, инженер-химик, после драматической истории с первой женой (рассказано ранее) женился, родилась дочь, устроился на работу в Большой дом на Литейном – так в Ленинграде называют местный КГБ. С ним – частые встречи на застольях у тети Нины. Бездетная тетя любила его, ссорилась и мирилась с ним и с его мамой, своей сестрой. Пил он постоянно, более всего пиво. Быстро пьянел, кричал во все горло «аллес!». Жена развелась, долго жили врозь в ее комнате. После смерти бабушки жил один в комнате коммуналки. Его мама, бухгалтер фабрики-кухни, снабжала его антрекотами, которые он выбрасывал: не хотел готовить, ел колбасу. Утром пошел на работу, на лестнице упал, пошла горлом кровь, умер. Тети не назвали причину, она понятна: алкоголизм. Ему был 51 год.

Герман Колесов, сын дяди Пети, детство провел с бабушкой Колесовой и с тетей Ниной. Им его оставила мать, фронтовая подруга дяди Пети, сама она куда-то уехала, растворилась. Бабушка и тетя очень любили ласкового Геру. Когда дядя Петя обустроился на своем месте службы в Балтийске, взял Геру к себе, к жене и трем детям. В военном городе все получили по квартире. Гера стал музыкантом в военном духовом оркестре, играющим на разводах и парадах. Гера женился, очевидно, памятуя свое полусиротское детство, усыновил мальчика из детдома. Мальчик вырос. За это время жена Геры пристрастилась к алкоголю и потеряла человеческий облик. Он не остановил ее, а стал сам выпивать вместе с ней. Без запоев, без потери облика, без срывов по службе. Когда дядя Петя ругал Геру, он отвечал замечательной фразой:

— Отстаньте от меня, я хочу и буду жить так, как мне нравится.

Вскоре он вышел на военную пенсию и неожиданно умер в возрасте 57 лет.

Еще один сын дяди Пети, Михаил тоже входил в запои, но вышел.

Ученые утверждают: алкоголизм передается по наследству. Колесов сомневается. В кругу его родственников это верно пятьдесят на пятьдесят (фифти-фифти). Да и трудно отделить врожденное от приобретенного.

У брата Леньки отец был дебоширом и пьяницей. До алкаша не успел дорасти: погиб на войне.

Отец брата Миши: образцовый красный командир, светлое пятно в роду.

Далее, отец Валерия – дядя Саша. Да, страдал запоями, однако пил с горя, обиженный первой женой. Спасался работой: известный в Ленинграде конструктор по штампам и оснастке много зарабатывал, больше по совместительству. «Ух, как я работать люблю», — говаривал он. Спасался любовью к детям: сделал квартиры для семьи и для детей. Дожил до 85 лет, значит, не алкоголик. Вообще, дядя Саша достоин кисти Достоевского: он – Митя Карамазов в исполнении Михаила Ульянова. Широкий размах натуры: от благородства до греха. Его рассказы о жизни записаны с его слов, даны в приложении.

Отец Баранова пил всю жизнь как настоящий алкаш. Однако работал без сбоев, всю жизнь поваром, наверно, хорошо закусывал. Ласковый и нежный до приторности, Иудушка Головлев, только что без злодейств. Осталось непонятным, как умная и начитанная тетя Клава вышла замуж за него. Но они и жили врозь. В свои 73 года отец Баранов вышел из дома, три дня пропадал и был найден мертвым.

— Тетя Нина, — говорил Валентин Колесов, — вот парадокс, пил все время и так долго прожил.

— Но ведь никто не знает, сколько бы он прожил, если бы не пил.

Следующий отец, дядя Петя пил много, но без запоев и без скандалов. Так же пила его жена. Они оба исправно служили во флоте инструкторами по физкультуре и спорту, вышли на военные пенсии. Дядя Петя – дисциплинированный офицер, морально устойчив, идеологически выдержан. Возмущался анекдотами о Чапаеве и Брежневе. Брат Саша и сестра Нина насмешничали над ним. У него родовая болезнь – аритмия, (Колесову она тоже досталась), вшит электронный стимулятор. Поэтому Колесов очень удивился, будучи у них в гостях: он каждый день покупал по литру водки, а вечером обнаруживал остатки на донышке. Дядя Петя скончался на 76 году жизни, пришел днем домой, прилег и во сне умер.

Так что все эти примеры не подтверждает выводы ученых насчет наследственности алкоголизма.

Колесов по-прежнему отрицательно относился к пьяницам, он их не уважает. Но в компаниях не отделялся от коллектива, пил в меру. Когда же перебирал сверх меры, обнаружил в себе некую палочку-выручалочку: его организм так страдал от перебора, что охота к выпивке отбивалась: наутро – навсегда, через неделю – на один-два месяца. Жаловался приятелям:

— Хочу приучиться к культурному питию: вино, ликеры. Но – не получается, от них сердце сжимается. Надо бы к врачу обратиться, но, думаю, меня не поймут.

— Пей водку.

Он так и сделал. И еще немного ерничал:

— Я из-за слабого здоровья остался порядочным человеком, не спился.

Наследственной тяги, по его данным, не просматривалось. А от приобретенной защищали идейные нормы. Партия и правительство были против пьянства, литературные и киношные герои, «делать жизнь с кого», в советское время на экране и в книгах не пили. Друзья-товарищи пили в меру.

Впоследствии к нему пришла благая весть от английских врачей: можно и даже полезно ежедневно пить небольшие дозы – 25 грамм спирта или 50 водки и т. п.

Это же подтвердил советский авторитет Чазов, но добавил, что русским нельзя это говорить, они на этих дозах не остановятся.

Гласность и свобода слова принесли новые данные по проблеме. Из мемуаров, очерков о передовых людях выяснялось, что пили они много, опускались низко, жили гадко и недолго. При всем при том успевали что-то сотворить.

Гоголь постоянно напоминал ему: посмотри на Плюшкина – был благородным человеком и так низко опустился. Гоголь призывал: «Забирайте же с собою в путь, выходя из мягких юношеских лет в суровое ожесточающее мужество, забирайте с собою все человеческие движения, не оставляйте их на дороге, не подымете потом! Грозна, страшна грядущая впереди старость, и ничего не отдает назад и обратно!»

Сын. Он родился с оттопыренными ушами. Случайная мутация, отклонение от наследственности, у предков такого не было. «Опасное чувство – ощущать себя неполноценным». Решились на пластическую операцию. Двенадцатилетний сын согласился сразу. Выйдя через два дня из больницы, ткнулся со слезами в папину грудь.

Сплоченность со сверстниками оказалась у него на первом месте. В школе сложилась пятерка его друзей. Хорошие ребята, дружба на всю жизнь.

Друзья курят, и сын с ними. Сильно обидел некурящего отца.

Друзья сына выпивают – вроде бы как все. Сломался только один, спился вместе с подругой и помер в 47 лет.

Первое впечатление по поводу выпивки потрясло папу. Сыну было 18 лет, он стоял около парадной, шатался, с пьяной улыбкой умиления разговаривал с детьми. Папа подходил к дому, издали увидел, у него перехватило дыхание – до слез, он свернул за дом. Когда через полчаса пришел домой, сын был уже тут – его привели соседки. В запои он впадал систематически.

С детства сын приучился постоянно сидеть перед телевизором. Наверно, отсюда – желание податься в журналистику. Ходил в кружок при детской и юношеской городских газетах. Папа ненавязчиво упоминал о продажности, как атрибуте этой профессии, умолчал о другом – о требуемых способностях и пробивной силе.

После школы (в аттестате много троек) сын пытался поступить в университет Ленина и Путина, не прошел, год проучился на оператора ЭВМ, немного поработал, подошел срок призыва в армию. Мама Алла настояла и вытолкала – иди, потом будешь свободен.

Морская пехота в Севастополе, поход на корабле через Босфор и Дарданеллы, учебная беготня по пескам Сирии. Обошлось без дедовщины – все ребята одного года призыва.

После армии – сборщик электроники на заводе. Нашел лазейку в вуз – внеконкурсную квоту для рабочей молодежи по направлению завода. Папа обещал денежную помощь – на жизнь до окончания учебы.

Он поступил на исторический факультет педагогического института. «Благородное дело, — умилился папа, — денег мало, но зато – дети». Зря умилялся – он не пошел в учителя. Вероятно, было заранее задумано таким путем пробиться все туда же – в журналистику. Чем и занимается до сих пор. Печатает заметки в городских газетах, мелькал иногда на радио и телевидении. Ведет внешкольные занятия – кружки журналистики. Работает в частной школе, но сам не преподает, занимается организационными делами. Тут-то и возникло подозрение: а есть ли у него диплом? Или только справка об учебе в вузе? Показать диплом категорически отказался.

Колесов испытал катарсис без очищения, когда на прогулке в парке Алла сказала о предстоящей женитьбе сына, о том, что невеста Света со слезами просила его: «У меня не может быть детей, но я тебя умоляю – не бросай меня».

Колесов остановился и заплакал. Не навзрыд, но слезы потекли. «Слабая нервная система». Момент истины – тупик: любовь, сын без детей и они без внуков. Убиение животного инстинкта.

Сын поселился в двухкомнатной квартире двух сестер, младшая жила с мужем и ребенком. Несколько раз Света вызывала его, свекра, к пьяному Андрею, затем он перестал приходить. Бесполезно и ужасно. Пьянея, сын переходит в то состояние, которое присуще так называемым простым людям, — в другое измерение и пространство, где нет логики и где обсуждается классическое: «ты меня уважаешь?» Через три года Света развелась с Андреем.

Андрей жил в пустующей комнате тети Вали, теперь дяди Лени. Ему соседи и пожаловались: твой племянник пьет, не убирает. Дядя Леня попросил освободить комнату.

Нашли сдаваемую комнату, папа давал сыну деньги на оплату, вскоре хозяева стали жаловаться – не платит.

«Да, расслабился я с квартирным вопросом, — размышлял Колесов, — а что делать? В нашем НИИ квартир не дают. Переходить на завод? Другой образ жизни, меньшая добавку за ученую степень. Жилкооператив?»

Пример был перед глазами: тетя Нина с мужем. Зарплата по 150–200 рублей на каждого, первый взнос в 400 рублей одолжили у друга, цена всей двухкомнатной квартиры составила 4000 рублей в рассрочку на 15 лет. Таким образом, их ежемесячный взнос составлял пять процентов месячного дохода.

Терпимо, однако у него нет прав на кооператив: имеющаяся площадь превышает норму на 1,5 квадратных метра.

Оставалось одно – купить. Рынок-то и раньше был. Один умелец на обменах с доплатой сделал из маленькой комнаты отдельную «двушку», правда, за несколько лет. На этом рынке работали уличные биржи, черные маклеры, действовали тарифы доплат и правила оплаты под честное слово – все это неофициально, на поддержании нужного всем рынка.

По этим правилам он и начал действовать. Разделил прописку (регистрацию) на две части: в одной комнате трое, в другой один из детей. Районная власть разрешила раздел (спохватилась через пару лет, стала запрещать). Нашли прекрасный вариант: комнату на Староневском проспекте, в двухкомнатной квартире старой застройки, с высокими потолками, с огромной кухней. Молодая семья собралась уезжать из Питера, фактически продавала комнату. Цена – 100 тысяч рублей, двести его зарплат в НИИ или сто тогдашних его зарплат в малом бизнесе, 700 долларов по государственному курсу.

Оформили обмен. Было страшно, все держалось на доверии. После обмена молодые должны отметиться – сняться с прописки в связи с отъездом в другой город. Они отметились, он отдал деньги. Теперь наступило самое страшное ожидание – отдаст ли им районный исполком их бывшую комнату или подселит кого-то. Четкого закона не было: живут трое на 15 метрах, не имеют права ни на постановку на очередь, ни даже на вступление в жилкооператив, ну и пусть живут, подселим нуждающегося.

Отдали! Почему? Вероятно, по негласным правилам гуманизма, по случайному движению чьей-то доброй души в исполкоме.

Впоследствии соседка сына по квартире на Староневском предложила ему однокомнатную квартиру за 11 тысяч долларов в обмен на его комнату. Тогда у нее оставалась бы отличная отдельная квартира в центре (она хорошо зарабатывала на доверии народа к нетрадиционным методам лечения). Сын пытался торговаться на денежную придачу: надо, мол, исходить из полной стоимости квартиры. И предлагаемая однокомнатная квартира не из лучших – первый этаж, хрущевка.

— Слушай, — сказал ему папа, — новые времена на дворе, она может за гораздо меньшую сумму нанять умельцев, которые избавят ее от капризного соседа…

Обменялись.

А те правила, по которым они обменялись, впоследствии ушли в небытие, могут «кинуть» не только при обмене, но и при официальной продаже-покупке квартиры.

Квартира сына недалеко от родительской. Это удобно – по вечерам сын питается у мамы, смотрит телевизор, звонит по телефону. (Один раз папа дал ему деньги – в размере своей пенсии – на подсоединение отключенного за неуплату телефона; когда снова отключили за неуплату, больше не давал). Мама иногда ругает сына за безденежье, папа советует не пережимать, лучше пусть будет у них на глазах…

Привлекал его к делам фирмы, через месяц отказался – он сорвал поездку в Выборг с документами, запил, папа пришел к нему (тогда еще на Староневском), он не открывает, в дверную щель увидел, что он шатаясь ходит по квартире, стучал час, пока он не открыл и не отдал документы.

Однажды ночью сына жестоко, до полусмерти избили недалеко от его дома, он еле дошел до своей комнаты. В другой раз его избили и ограбили – он ночью ехал домой на такси и у метро вышел купить сигареты; без лица и без ботинок пришел по снегу в родительский дом. Еще случай – на входе в метро его забрали в милицию: был не только пьян, но и предъявил чужие документы, прихваченные с чужой курткой после банкета. Ночь провел в милиции, днем туда поехала Алла и очень удивилась, почему ее грубо выталкивали из отделения.

Со временем выяснилось, что сын не платит за квартиру. С пени набежало 40 тысяч рублей. Безвыходно. Новый жилищный кодекс суров: продажа квартиры на аукционе, выселение… Придется брать к себе?

Разговоры не помогали. Через силу принял решение – оплачивать: «А вот у коллеги по работе Шульмана больной сын на коляске, тоже взрослый. Выходит, у меня чуть получше». Оплатил долг и стал платить ежемесячно. Кроме электричества. Можно и при свече. [29]

Как-то сын, находясь в подпитии средней тяжести, сказал с широкой улыбкой:

— Вот вы всё беспокоитесь, как я живу. А я живу той жизнью, которая мне нравится.

Дословно совпало с тем, что сказал брат Гера.

После покупки дачи Андрей много на ней работает – весь дачный сезон строит, пилит, красит, чинит…

Здоровье Колесову досталось по наследству от отцовского рода: с плюсами и с минусами. Повезло: мало болел. Не повезло: унаследовал запоры и аритмию. Повезло с советской медициной.

В 40 лет заболела попа: зуд, затем острая боль. Долго не шел в поликлинику, стеснялся. Побежал, когда из попы кровь пошла. Хирургша долго тыкала трубу, ничего не находила. Как он мысленно обругал ее, когда она почти случайно обнаружила трещину на выходе, на самом краю.

Вот она, наследственность. От натуги при запорах попа треснула. Его направили в Сестрорецкий центр проктологии. Это и было везением: жить в столичном городе. В этом центре работали пять проктологов, прошедших обучение за границей. Они делали операции на мировом уровне. Совершенно бесплатно. Его оперировал Мозель. В то время по ТВ шло кино по Бальзаку «Блеск и нищета куртизанок». Закончив операцию, Мозель внимательно разглядывал попу, покрутил головой и удовлетворенно произнес:

— Блеск куртизанок!

Через неделю его выписали. Сказали: «Не тужиться и не подтираться наждачной бумагой». Стал глотать слабительное. Увидел в Ташкенте: в туалетах у каждого очка кувшины с водой. Заимствовал.

Идейное

Колесов вместе со всей страной смотрел шедевр «Семнадцать мгновений весны». Прекрасно всё: сюжет, диалоги, постановка, актеры. Тихонову присвоили звание кумира. И открытие: все жители чудовищного гитлеровского режима жили обычной жизнью: дружили, смеялись, печалились, смотрели те же фильмы, что и русские («Девушка моей мечты»)… Очень симпатичные люди Шелленберг, Мюллер… У них даже было правовое государство – для своих: два свидетеля для доказательства вины, право Штирлица оправдаться по отпечаткам пальцев и др.

Это кино, а вот факт: англичане открыли второй фронт, заняли немецкий городок, рядом с ним концлагерь. Пригласили туда бургомистра с женой, они посмотрели, вернулись домой и повесились.

И даже Гиммлер упал в обморок на массовом расстреле мирных жителей в Белоруссии, потом вскочил и приказал продолжать.

Те советские, чье сознание уже было подорвано хрущевскими разоблачениями, получили толчок в том же направлении, в дальнейшем откровенно антисоветском. «Получается, что у нас был режим такой же, как в гитлеровской Германии, — рассуждали они, — тоталитарный».

Тут и кинорежиссер Ромм, певец великого Ленина, вынул фигу из кармана, показал «Обыкновенный фашизм». Инакомыслящие возликовали: вот она, полная идентичность диктаторских режимов – германского и советского.

Впоследствии и Америку, образец демократии для диссидентов, пустили под откос: кто убил Кеннеди, чьих рук дело теракт 11 сентября, кто натравил их на Ирак? И т. д. и т. п.

Нет правды на Земле.

Ввод войск в Чехословакию взбодрил многих советских образованных людей: они нашли опору для своей ненависти к этому режиму и этой стране.

Колесов тоже сначала смутился, но успокоился, когда ему объяснили, что войска вышли на границу с Германией, чтобы предотвратить захват Чехословакии немцами. Впоследствии политологи объясняли, что это было плохое решение, но другие варианты были еще хуже.[30]

Возня с диссертацией дала интересный побочный эффект: идейное прозрение. Он получил его из книги Новожилова – выдающегося русского экономиста, который на нескольких страницах обсуждал формулу коммунизма: «от каждого по способностям, каждому по потребностям». Сами Маркс и Энгельс в отличие от утопистов не рисовали контуров светлого будущего. Мол, потомки сами разберутся. Вот Новожилов и попытался. Научно-технический прогресс, пишет он, постоянно порождает новые потребности. Сегодня наелись, напились, а завтра подай каждому золото и брильянты, послезавтра – кругосветное путешествие, ну а дальше – поездка в космос, на Марс и так без конца и края. Не напасешься на всех. Значит, что-то в идее некорректно. А какая самая главная человеческая потребность? Для человека разумного – это творческий труд. Поэтому, заключил Новожилов, именно творческий труд и будет предоставляться в неограниченном количестве. Получается очень даже чудненько: чем лучше и больше будешь работать, тем больше работы тебе дадут. Поэтому Колесов решил, что коммунизм надо отправить подальше в будущее, на пару тысячелетий, а по жизни надо совершенствовать соцстрой.

Возникла проблема простого человека: согласится ли он на оплату труда трудом? Но ведь и не всякий рвется только к творческому труду…

«Простой советский человек» – это важный партийный лозунг. Склонные к свободомыслию образованные люди отрицательно относились к этому лозунгу: почему, мол, простого ставят выше их, сложных. Поэтому они шутили: в анекдотах и песнях.

Вот некоторые популярные:

Простого рабочего принимают в партию:

— Скажите нам, что вы знаете о Марксе?

Молчит.

— А об Энгельсе, о Ленине?

Молчит, вдруг оживляется:

— А вы Митьку Кривой глаз знаете? А Федьку с Забулдыжной? Не знаете. Ну так чего пристали, у вас своя компания, у меня своя.

Председатель колхоза говорит доярке:

— Завтра журналист приезжает, будет у тебя брать интервью.

— А что это такое?

— Не знаю, но ты на всякий случай подмойся. [31]

Бард Высоцкий очаровал всех непростых людей своей песенкой про «Зин» и «Вань»:

Ты, Зин, на грубость нарываешься,

Всё, Зин, обидеть норовишь.

Тут за день так накувыркаешься,

Придешь домой, тут ты сидишь.

Может быть, выдающийся поэт хотел только пошутить, но для людей «понимающих» это – злая сатира на тех, кто мешает им культурно жить. Для них этот простой человек, прежде всего русский, ленивый, завистливый, жадный, туповатый, жуликоватый, малодушный, поругивающий власть и у нее же попрошайничающий, вороватый – несун всего, что плохо лежит на работе, пьющий. Впрочем, тут они любили пошутить: русский человек, мол, малопьющий – сколько ни выпьет, все ему мало.

Однако все это были только цветочки, ягодки были впереди: кино «Собачье сердце», «Маленькая Вера», проза «Москва-Петушки», «Кысь» и прочее.

Однако Россия не оскудела талантами. Появился Шукшин – со своим видением «простого человека». «Живет такой парень» для Колесова лучший фильм Шукшина, хотя он и плакал на «Калине красной» вместе с Егором, который каялся после встречи с матерью.

Быль: по коридору института кинематографии шел студент Шукшин, навстречу двое при бородах и джинсах, один другому говорит:

— Посмотри на это лицо, разве такой человек может создать что-то в искусстве? [32]

Крутой поворот по служебной лестнице

Крутой поворот произошел на одиннадцатом году его работы в ЛЭМе. Впоследствии задумывался – ошибся или нет? Трудно сказать. После поворота начались приключения – хорошие и плохие. Пожалуй, приключений было даже многовато.

Он стал заведующим отделением, в который входило 9 отделов с общей численностью 200 человек (потом 300). Отныне он попал в первую десятку руководителей ЛЭМа.

Как попал? Хотел отойти от разработки систем для конкретных заводов и заняться созданием средств автоматизации проектирования. Этим занимались в основном в 21 отделении. Здесь можно было стабильно получать деньги из бюджета. Несколько раз, как бы мимоходом, говорил на эту тему в порядке трепа, в том числе с Рейнером:

— Вот, Слава, хочу заняться автоматизацией проектирования, может быть, к вам перейти. Вместе со своим отделом.

Рейнер поговорил с Евдокимовым. Тот предложил Колесову возглавить 21 отделение.

Действующий зав отделением, скромный и незаметный, уходил с должности по собственному желанию.

Предложение Евдокимова было понятно: Колесов для него лойяльный и в то же время ведомый партнер. Хвост скандалиста остался далеко позади.

К тому же Колесов уже зарекомендовал себя как более-менее неплохой специалист. Именно так. На суперспециалиста (в глазах институтской общественности) он не тянул по анкетным данным: русскому члену партии, кандидату наук, достаточно считаться хорошим организатором. Звание же неплохого специалиста он заработал обычным путем: нечастые выступления на научно-техническом совете, уместные вопросы и замечания. Рассуждал прагматично: «Хорошее дело – включаться в обсуждение директивных, общепризнанных идей. При этом – не посягать на главное. Беспокоиться по второстепенным деталям. Разумеется, не оглашая их второстепенными. Наоборот, мол, пренебрежение этими деталями может повредить главному. В итоге руководство и общественность забудет о деталях, но запомнит знающего и озабоченного специалиста. Да я и на самом деле разделяю сегодняшние центральные убеждения, например, насчет автоматизации проектирования. Прямо по Зощенко: «Я всегда симпатизировал центральным убеждениям».

Нильва, первопроходец по банкам данных, как-то сказал ему:

— Прочитал в нашем отчете сравнительный анализ банков данных. Это лучшее из того, что знаю.

— Спасибо, Саша, это я написал.

(Глушков заявил на конференции о системе Нильвы: «Ваши специалисты совершили научно-технический подвиг: создали банк данных на магнитных лентах».

Звонкая фраза, в то время на машинах не было дисководов. Это все равно, что сказать: создан лучший современный автомобиль на паровом двигателе).

Колесов задумался. И было над чем. После конфликта с директором Бедняковым он зарекся: «Никогда не лезь в начальники, это не для тебя. Вспыльчивость, слабая нервная система, с ней хорошо музыку слушать, а не втыки от начальства получать».

С другой стороны, за несколько лет работы под командой друга Пальмского подзабылись прежние страхи и обиды. Было и некоторое тщеславие: маршальский ранец в солдатском мешке. «А почему бы и не дерзнуть? Чем я хуже других? Тем более, что я, искренний приверженец общего блага, верный сын отечества. Почему бы мне не быть впереди? Да и не обвинишь в карьеризме: зарплата мне, кандидату наук, не повышается…»

В 21 отделении только что скандально завалилась большая тема Рейнера и Юкелиса – СМО-Проблема. В то же время в план был включен ее новый вариант.

И он пошел на самообман. Прежний зав отделением избежал ответственности: «он от дедушки ушел, а я от бабушки уйду, пусть Рейнер барахтается в своей идее фикс, а я займусь в своем отделе своими делами».

В начале 1978 года он занял отдельный кабинет в главном здании института на Галерной улице рядом с Медным всадником, там, где начинал свою работу в ЛЭМе.

Но теперь он сел за руководящий Т-образный стол: он во главе, подчиненные по бокам. Пустяк, а приятно. Тщеславие, однако.

В 21 отделении происходило следующее. Четыре года назад Рейнер сформулировал схему своей уникальной системы управления заводом: «системы проблемно-ориентированного математического обеспечения» – СМО-Проблема. Уже в то время на автоматизацию проектирования стали давать бюджетные деньги. Зам директора Бунаков был первой скрипкой в министерстве по этим делам. Получили финансирование на все отделение, примерно 10 процентов от институтского плана. Это немало. Поэтому и обещать пришлось много: внедрить систему на 40 (!?) заводах. Причем немедленно, в этой же пятилетке.

Впечатляющий размах работы вызывал наибольшие сомнения, как водится, в своем отечестве, среди коллег по институту. После одного из обсуждений на научно-техническом совете Рейнер горько заплакал, настолько обиделся на критику его любимого детища. Однако постепенно голоса сомнения перешли в подшучивание за глаза над «оторванным от жизни фантазером». В глаза же его дружески подбадривали: в общении Рейнер был всеобщим любимцем.

Рейнер – зав отделом постановки задач.

Другой отдел на основе постановок разрабатывал программы. Зав. отделом программист Юкелис – тридцатилетний, большой, массивный, классный боксер, штангист, каратист, веселый матерщинник – балагур насчет трахнуть и спустить («лучшее влагалище – задница товарища»), вообще как бы широкой души человек («слушай, Рейнер, жидовская морда»). Он же – высококвалифицированный специалист, трудоголик. Искренно верующий в идеи Рейнера, он много поработал на первом варианте системы.

Не получилось. Отдел Юкелиса не смог в срок разработать и сдать первый вариант СМО-Проблемы. Причины доподлинно неизвестны. Вероятна самая простая – не учли сложности работы, возможностей техники и т. п. Работу выполнили частично, а сделанные программы получились долгоиграющими – медленно работающими. Причины опять остались неясными: слабая техника или плохое программирование (вина Юкелиса?) или слишком сложные алгоритмы (вина Рейнера?) или что еще. Перед верхами отчитался и формально закрыл план Бунаков: “Отрицательный результат – это тоже результат”.

Рейнер и Юкелис поссорились.

Колесов спросил Юкелиса:

— Юрий Исакович, как у вас с Рейнером, наладились отношения?

— Учимся, умнеем, делаем выводы. Помирились.

Рейнеру некуда было податься. Программная реализация – его больное место. Он не знал программирования и не пытался влезть в эту сферу.

До начала работы по второму варианту обсуждали, не привлечь ли общепризнанного суперпрограммиста Овруцкого. Однако тот потребовал выдать ему подробное описание всех алгоритмов. Но Рейнер решил строить систему с учетом возможностей техники, в нужных случаях упрощая или огрубляя алгоритмы. Ему была нужна совместная с программистами работа методом постепенных приближений (итераций). Поэтому его устраивали Юкелис и его коллектив, освоившие первый вариант системы.

А Колесов начал работу с крупной ошибки. Он решил проводить в своем отделении единую техническую политику. Принял волевое решение: делать все проекты только на базе данных ОКА, в том числе и СМО-Проблему. В техническом плане он не совершил ничего необычного. Система IMS – в то время самая распространенная в мире. Создана самой мощной компьютерной фирмой мира ИБМ. Институт кибернетики Глушкова адаптировал ее на русский язык под именем ОКА. В ЛЭМе ОКА активно использовалась. Тем самым он делал серьезную подвижку к единой технической политике института.

Работа по новому варианту СМО-Проблемы только начиналась, поэтому его решение не могло сорвать разработку. Поговорив предварительно с Юкелисом, убедившись в нейтралитете Рейнера, он подписал приказ о переходе на систему ОКА. Знал, что Юкелис мог взорваться. Но у него преимущество нового начальника, имеющего право на волевое решение (карт-бланш). К Евдокимову обращались, но он промолчал. В итоге Юкелис подчинился.

Пиррова победа: теперь у него возникли моральные обязательства перед Юкелисом, который через пару месяцев попросил помощи: не осилить весь объем работ. Моральный долг вынудил опять принимать волевые решения: передать часть работ в другие отделы, в том числе в те, с которыми он пришел.

Рейнер порадовался:

— Теперь отделение работает как единый коллектив.

Впоследствии Овруцкий отметил:

— Знаете, Валентин Иванович, все-таки лучше было бы делать СМО-Проблему на прежнем банке данных, это было бы проще и быстрее.

Колесов не обиделся: во-первых, он знал, что тот уважал его право на технические решения, по поводу одного из них уважительно произнес:

— А Валентин Иванович разбирается.

(Редкий случай: еврей-суперпрограммист так отзывался о русском начальнике).

Во-вторых, у него уже были поводы сомневаться в системе ОКА (IMS). Система мощная, но излишне усложненная, заводские работники в ней запутывались.

Вторая ошибка – из-за собственной наивности. Сделал то, что вообще не стоило делать: поговорил с другими начальниками насчет внедрения СМО-Проблемы в их проектах.

Зав Колпинским отделением проявил интерес. Обсудили, заспорили, как организовать совместную работу. Евдокимов разрешил споры быстро в своем обычном ключе: он включил Колпинское отделение в его 21 отделение. С сотней сотрудников. И как вскоре выяснилось, с провальными темами по двум крупным заводам – Ижорскому и ЛЭМЗу. При этом Евдокимов еще и отнял часть колпинских людей, заткнул ими другую очередную дыру. Колесов так обиделся и разволновался, что вышел на Невский, прошелся до Московского вокзала и обратно. Рейнер поспешил на помощь, сам занялся ЛЭМЗом, выделил своего завлаба на Ижорский завод.

Бунаков, директор советско-болгарской фирмы, нанес визит в ЛЭМ. На банкете в ресторане Бунаков произносил тосты в честь присутствующих, с присущими ему блеском и изяществом:

— Хочу пожелать Валентину Ивановичу успехов в его сложной миссии. Его отличают настойчивость и упорство, и если его правильно направить, он действует как танк, преодолевающий на своем пути все преграды…

«Красиво уколол: если направить…»

Следующий тост – о Евдокимове:

— Продолжу сравнение, но с уточнением: если Валентин Иванович – это легкий танк, то Валерий Васильевич подобен мощному тяжелому танку, который сметает всё и вся на своем пути.

На следующий день Евдокимов сказал Колесову:

— Ну что ж, раз уж нас обозначили танками, давай так и действовать.

Потом добавил:

— Скоро поедем в министерство, подготовь материалы, что тебе там нужно.

Утром прямо с поезда приехали на улицу Горького, однако Евдокимов пошел не вниз по Огарева, а в магазин, Колесову поручил купить колбасу и сыр, сам встал в очередь за водкой. В министерстве поговорили со своими кураторами, затем Евдокимов с загруженным дипломатом пошел по кабинетам. Колесов остался проталкивать свои темы в бюджетный план, потом слонялся по коридорам. Евдокимов с оживленным лицом выходил из одного кабинета и нырял в другой. На ходу бросил:

— Собрать информацию, вот что самое главное.

Колесов восхитился: человек до ЛЭМа не имел вообще никакого опыта работы…

Рейнер Вячеслав Абрамович – сын еврея-интеллигента и донской казачки. Результат генетической смеси получился выдающимся. В описываемое время, в 1979 году ему исполнилось 50 лет.

Главная черта Рейнера – талант. Быть талантом, вызывать всеобщее уважение – это сопровождало его всю жизнь. Школа с медалью, университет ЛГУ, гордое звание – математик. Преподаватель в вузе, он одним из первых освоил новейшие разделы математики – теорию вероятности, исследование операций. Затем вместе со Зверевым работал в оборонном НИИ, здесь он и Зверев защитили диссертации. Второй с помощью первого. Вместе пришли в ЛЭМ. Теперь Рейнер имел уже 12-летний опыт работы на заводах. Кое-кто по инерции еще считал его оторванным от реальной жизни фантазером – математиком. Но это было несправедливо. Общение с заводчанами не прошло даром: теперь Рейнер в совершенстве знал производственные ситуации, документооборот, методы управления – знал все до мелочей. На этой основе он строил свою систему управления, сам разрабатывал постановки задач и алгоритмы.

Он научился доходчиво рассказывать заводчанам о своей системе, умело льстил им, говоря, что его система просто – напросто воспроизводит их практику управления, а он, мол, всего лишь закрепляет их методы в машине.

Воздействие на окружающих было еще одной гранью его таланта: добрая улыбка, проникновенный мягкий баритон, обаятельная манера общения – все это на уровне экстрасенсов.

Рейнер и женщины любили друг друга. Жена его – русская красавица, белокурая, изящная, две дочери. Через десять лет после женитьбы он повел беспутную жизнь. Уходил из семьи, сходился с женщинами, возвращался в семью. Временно закрепился с некоей Алкой, «кожа да кости» которой (по оценке приятелей) вызывали предположение об ее особых сексуальных способностях. Всему этому положила конец студентка – дипломантка, русская красавица: русая и в теле. Женитьба, дочка, дача… И инфаркт.

Зверев скептически отметил:

— Ведь Слава – это талант. А что нужно таланту? Подумать, поработать, перекинуться в шахматишки, картишки, посидеть в ресторане, выпить, покурить. А тут что же? Эта баба родила ему ребенка и заставила на даче картошку копать.

Действительно, инфаркт приключился прямо на грядке, с лопатой в руках.

Теперь Рейнер жил на квартире жены с ее матерью и своей любимой маленькой дочкой. Помогал деньгами дочерям – студенткам.

Бунакову, вернувшемуся из Болгарии с новой женой, Рейнер сказал: «Лучше не будет».

В молодости Рейнер выпивал по-русски: нечасто, но сильно. Как и положено русскому техническому интеллигенту. После инфаркта уменьшились дозы, но участие в застольях и выпивках сохранилось.

День рождения отмечался широко и пышно: десяток друзей с женами, богатый стол с коньяком и цыплятами – табака. Друзья – Евдокимов (зам директора), Бункин (директор учебного института ЛИМТУ), Гурков (зав отделом, VIP-персона в ЛЭМе), Константинов (зам Колесова), доцент ЛЭТИ (давний личный друг)…Была жена Зверева с сыном – аспирантом. Не было Юкелиса – нестыковка семей.

Обустроить стол помогала жена Константинова – икра и прочие деликатесы из обкома.

Теперь Колесов тоже побывал там.

Под шумным руководством тамады Гуркова застолья проходили бурно и весело. Друзья Рейнера сближались между собой.

Евдокимов получил четырехкомнатную квартиру в центре города: как номенклатурный работник и многодетный отец – к имеющейся дочери добавились две девочки-близняшки. Собрал на застолье всю приближенную к нему верхушку института. Рейнер с мечтательной улыбкой сказал в тосте:

— У нас в институте до сих пор были две системы, и вот, наконец, появился человек, который взялся объединить их.

Это о Колесове, не называя по имени. Нильва тоже улыбался, но молча.

Формула «Ребята, давайте жить дружно» исправно поддерживалась Рейнером: «Я не люблю ругаться». В редких случаях он все-таки ругался – но с подчиненными, с людьми, на которых он ставил крест как на специалистах. В двух случаях жертвами оказались женщины, пораженные, как они говорили, внезапной жестокостью его. По сути дела он был прав, хотя мог бы и не ожесточаться.

Колесов никогда не говорил с ним на тему о еврействе. Похоже, у Славы сложилась определенная жизненная позиция – принимать все как есть. Не обижаться на ограничения для евреев – на прием на работу, на продвижение по должностям. А значит, не претендовать на номенклатурные места – зам директора и выше. Он принимал как должное то, что руководителем его заветной темы СМО-Проблема назначается то предыдущий зав отделением, то сам директор (в ожидании наметившегося успеха), а сам он оказывался одним из пяти заместителей.

Писать диссертации для начальства – также входило в принимаемые им нормы жизни. Так было с диссертацией для директора Беднякова. Теперь он и Евдокимов писали совместную книгу на базе СМО-Проблемы, работали по выходным. Докторскую диссертацию для Евдокимова делали с опережением докторской для Рейнера.

В отличие от многих интеллигентов он не жаловался на беспорядки в стране, просто не обсуждал их. В молодости вместе с товарищами ездил на похороны Сталина. В партию не вступал, ни в каких общественных комиссиях, проверках не участвовал, и это считалось естественным для погруженного в науку и вроде бы непрактичного в житейских делах человека. Это была нарочитая поза. Маска, которая приросла, и которая способствовала любовному отношению к нему.

На технических совещаниях у Рейнера и Юкелиса Колесов видел, как подробно и дотошно разбирались все элементы системы. Иногда возникало подозрение, а не утонут ли в мелочах: к разработке привлекались еще всего лишь два-три специалиста. Остальная команда воплощала замысел чисто технически. «Может быть, так и надо в сложных проектах, вспомни ракету».

Постепенно он забыл о своем первоначальном намерении – не влезать в дела Рейнера и Юкелиса. Заразительный азарт работы, энтузиазм Рейнера втягивали его в общий интерес. А вдруг получится? Все-таки новое слово в науке…

Разобравшись в системе, выступал с докладами о ней на конференциях.

Проект Рейнера – это следящая система управления с обратной связью (говоря по научному: кибернетическая модель саморегуляции с контуром обратной связи). То есть то, что реализовано также в системах управления ракетами. Критерии похожи: для ракет – вероятность попадания в цель, для завода Рейнер ввел свой критерий: вероятность выполнения плана, понятный и близкий заводским работникам: «план это закон». План составляется с учетом возможных сбоев: отказов станков, брака деталей, непоставки материалов и т. п. Рассчитываются запасы деталей и материалов с целью исключить задержки производства. Решается также известная задача выбора порций плана – так, чтобы не слишком часто переналаживать станки под разные детали, но и не создавать излишних запасов (излюбленная задача экономистов и математиков – выбор оптимального размера партий).

В принципе похожие задачи решаются и в домашнем хозяйстве: сколько купить продуктов, так, чтобы и денег хватило, и по магазинам пореже ходить, сколько покупать про запас, как и где хранить, не приобрести ли еще один холодильник, сколько намолоть фарша, чтобы лишний раз не возиться с мясорубкой (переналадка станка) и т. п.

Колесов помнил свои попытки применить статистические модели в проекте крылатых ракет: с их помощью решать – делать ли предстартовый контроль. Призадумался: слишком мало событий для таких моделей, получится гадание на кофейной гуще. Призадумался и здесь, похожая картина, но вникать не стал…

Молоденький зам директора Ташкентского института уговорил Рейнера и Колесова поучить их кадры. Вдвоем они провели неделю в летнем Ташкенте. Пока один читал лекцию, другой спасался от изнурительной жары в городском парке и пруду. В их распоряжении легковая машина. Жили в оазисе: гостинице командующего военным округом, в орошаемом парке. А кругом ужас – вся земля в трещинах. Выезжали в горный пансионат. Уже в автобусе женщина стала «клеить» Рейнера. Вечером она вытащила его на природу, что и как – неизвестно, темно было. Впрочем, Рейнера больше увлек преферанс, играли до утра. На прощанье директор-узбек заверил их в том, что он уважает СМО-Проблему, а другие системы не уважает. На том контакты и завершились.

— Нет, Слава, наш питерский климат лучше: летом буйная зелень, зимой очистка от заразы.

Еще одну неделю они вдвоем провели в Баку, на заводах нефтяного машиностроения. В уличных кафе Рейнер удивлялся:

— Ты видишь? Они же только чай пьют, сами заваривают, сахар на столе стоит. Молодежи много. У нас такое, без водки, невозможно…

В Суздаль поехали втроем – Рейнер, Юкелис и Колесов – рассказывать о СМО-Проблеме на конференции. Были на ее открытии. Потом пренебрегли – прогулки по городу, по его храмам, застолья с медовухой и прочим. Здесь был Шкурба, ближайший сподвижник Глушкова, с которым Рейнер был в дружбе на почве общей вражды математиков против экономистов. Шкурба пел украинские песни, а Колесов, хорошо их знавший по Полтаве, подпевал. Рейнер путешествовал по трапезным и нашел-таки свою старую знакомую по прежним заездам – молодуху-повариху. Теперь за столом были она, ее подруги и их местные друзья. Юкелис оскорбился: друзья оказались сотрудниками КГБ, пили вместе с ними и больше их.

На новоязе говорят: «Оттянулись».

Семинары, конференции, статьи, книга, математическая начинка уникальной системы – все это еще до окончания проекта сделало Рейнера известным, популярным человеком в научной среде.

Талант вправе капризничать. Рейнер воспользовался этим правом в истории с Ленинградским металлическим заводом (ЛМЗ). Он оформил договор с этим заводом еще до Колесова, в техническое задание «забил» необычную вещь: передачу заказчику СМО-Проблемы в чистом виде. И только. Правда, цена договора была намного меньше обычной. Вероятно, Рейнер сумел увлечь заводчан уникальной системой, обаял начальника вычислительного центра. Завлаб от Рейнера изредка ездил на завод и рассказывал о СМО-Проблеме.

Теперь начальник ВЦ Хаханов возмущался, требовал срочно разработать подсистему технической подготовки производства, которой не было ни в СМО-Проблеме, ни в договоре. Колесов впервые услышал, чтобы Рейнер так громко и долго орал, начальник ВЦ отвечал тем же. Очевидно, перебранка шла в русле прежних приятельских отношений, однако положение становилось тупиковым.

Ответственность переходила на Колесова. Ему заранее были известны ответы и советы Кезлинга и Евдокимова. Отказаться от работы с ЛМЗ невозможно. Тема включена в планы двух министерств, обком партии всегда будет на стороне завода, одного из крупнейших в городе.

«Заказчик всегда прав!»- торжествующе восклицал Евдокимов, приучая руководителей заказов самим выпутываться из трудных положений. Колесов передал проект в отдел Анисимова. Рейнер этой темой больше не занимался.

Первое внедрение СМО-Проблемы планировалось провести на заводе «Волна». Директор Большаков – с родственными связями в обкоме партии, впоследствии известная фигура в стране, одно время был заместителем премьер-министра. Рейнер наладил прекрасные отношения как с ним, так и с главным инженером, начальниками цехов и служб. Здесь пока не ожидалось трудностей. Однако на третьем году работы Рейнер пришел с завода ужасно расстроенный. Начальники цехов в доверительной беседе (без директора) обрушили на него свои жалобы: двойная бухгалтерия по тарифам и нормативам, искусственная выводиловка зарплаты, «подснежники» и т. д. и т. п. И что в таких условиях им не поможет никакая, пусть даже самая совершенная автоматизированная система.

— Им ничего не надо, все бесполезно, — повторял в отчаянии Рейнер.

Колесов промолчал. Больше об этом не говорили, через некоторое время Рейнер восстановился, все пошло по-прежнему. [33]

Работа по СМО-Проблеме шла успешно. Колесов, Рейнер и Юкелис работали дружно и весело.

— Юра у нас патриот, — ласково сказал Рейнер, — хочет сделать полезную для страны систему.

Сам же Юкелис как-то прилюдно сурово заявил:

— Без Колесова не было бы СМО-Проблемы.

Трехлетняя работа по СМО-Проблеме завершилась в сентябре 1980 года. В ЛЭМе была продемонстрирован сквозной прогон всего программного комплекса на контрольном примере, имитирующем заводскую информацию. Несомненный успех. Прежнее недоверие сменилось поздравлениями коллег по работе. Директор издал приказ по институту о назначении научного руководителя темы – эту роль взял на себя сам директор – а также пяти заместителей: два заместителя директора плюс Колесов, Рейнер и Юкелис.

Такова селяви.

В этом же месяце СМО-Проблема была успешно сдана в централизованный фонд программ: для распространения по всей стране.

Имело место как бы даже некоторое ликование.

В это же время в институт поступила разнарядка на награждение орденами по итогам пятилетки. На отделение Колесова пришелся один орден. Он уже было привычно потянулся просматривать список и вдруг сообразил: самая подходящая кандидатура по всем параметрам – и по анкетным и по ситуации – это он сам. Сказал об этом своему заместителю Константинову, тот прошел к руководству, решение было положительным. Написал сам на себя характеристику, Константинов оформил документы, через полгода он получил орден Дружбы народов.

Советский директор. Кезлинг стал директором ЛЭМа в 1973 году. Он уже имел опыт работы по автоматизированным системам, был главным инженером НИИ, ранее там же работал секретарем парткома. Он русский, фамилия досталась от далеких шведских предков.

Прежде Колесов не имел непосредственных контактов с директором. Настораживала его сверхосторожность, обход острых углов, уклонение от решительных действий. В начале войны Кезлинг пошел добровольцем на фронт. Ему было 16 лет, в военкомате прибавил годы. Разведчик Кезлинг взял 20 языков. Для Колесова хватило бы и одного для того, чтобы искренно уважать его. Ведь его отец тоже был разведчиком. Как-то на день Победы на стенде появилась военная фотография Кезлинга: расстегнутый ворот гимнастерки, лихой взгляд. Долго всматривался: какой поразительный контраст, совсем другой человек.

Внешне он отнюдь не человек в футляре: непринужденно общается с людьми, добродушно подшучивает. Его разносы на институтских совещаниях беззлобны и неуничижительны, поэтому присутствующие покорно и спокойно выслушивали подчас затягивавшиеся назидания. Общаясь более близко во все последующие годы, стал уважать его. Непростой человек, по-русски мудрый, с большим жизненным опытом. Многое перенял от него.

У Кезлинга выработанная позиция к конфликтам внутри института. Это Колесов понял из своей попытки навести порядок на вычислительном центре. Как-то он поплакался на одном из заводов, что машины у них на ВЦ часто ломаются.

— Нет, — ответили ему, — там, где технари хорошие, там и машины нормально работают.

Тогда он пошел вечером на ВЦ. Убедился: все плохо. Машина зависла, программистка сообщила девице-оператору. Та не нашла сходу инженера и более его не искала. Инженер появился откуда-то через полчаса. Все это время программистка тоже не волновалась, хотя из ее драгоценных двух часов пропал уже час. Набралось несколько подобных примеров. Вечерами на ВЦ нет начальства. Колесов завелся на «борьбу». Понял, что руководство ВЦ не может справиться с народом (коллективом). Пошел к Кезлингу:

— Начальник ВЦ – прекрасный человек, но он научный работник, а там глоточник нужен, начальник цеха. Лозинский – хороший интеллигентный человек, но нет же жесткого контроля.

— Не всегда, значит, нужен интеллигент. (помолчав) Может, ты возьмешься?

Колесов оторопел:

— Я тоже научный работник.

ВЦ ответило письмом коллектива в дирекцию, партком и профком: Колесов, мол, ведет разнузданную клеветническую кампанию против здорового коллектива ВЦ, отдающего все силы и т. д. Старый приятель Иваненко, бывший начальник ВЦ, теперь работающий пенсионер, узнавался безошибочно по стилю резать правду – матку.

Кезлинг долго оттягивал, на совещании пригрозил:

— Вот вернусь из командировки, разберусь. Всем дам по головам. Мышиная возня.

И Колесов отступился. Вспомнил вторую часть мудрой молитвы: «Господи, дай мне терпения перенести то, что я не могу изменить». Люди есть люди. Вот ведь и его программисты не пишут в машинный журнал о потерях времени, боятся ссориться. А Кезлинг, интуитивно чувствуя проблему неопределенности, отказался разбираться в «этой мышиной возне».

Кезлинг преподал еще один урок в своем стиле. Колесов и начальник секретного отдела Марат ссорились. Марат грубил – по праву военного отставника. Колесов тоже – по праву шестидесятника и борца с наследием прошлых времен. Пошел к Кезлингу: уймите, срывает работу да еще и хамит. Не отрываясь от бумаг, тот буркнул:

— Кто из вас двоих должен быть умнее?

Колесова мгновенно озарило: «Растак и разэтак, ежу понятно, а мне еще с младых лет – я зав отделением, кандидат наук, а он…».

Он тут же побежал к грубияну, повинился перед ним, и они подружились.

До ЛЭМа Кезлинг был одно время секретарем парткома НИИ технологии судостроения. На семинарах встречался с другими секретарями, в том числе с Романовым, секретарем парткома судостроительного завода имени Жданова. На одном из мероприятий секретари были с женами. В перерыве встретились две пары.

— Григорий Васильевич, познакомься с моей женой, — сказал Кезлинг.

— Катя, — радостно воскликнул Романов, — сколько лет, сколько зим!

Они учились вместе в сельской школе.

Позднее Романов, уже став первым секретарем обкома, проводил совещание в институте Кезлинга. После банкета спросил:

— Это кто же у тебя так хорошо готовит.

Кезлинг назвал фамилию повара. На другой день приехал инструктор обкома, договорился с поваром о переходе на работу в обком.

Повар стал важным свидетелем события мирового значения: свадьбы дочери Романова. Он свидетельствует, что никакого сервиза из Эрмитажа на свадьбе не было. Свадьбу справляли на даче в Осиновой роще, гостей было немного, в основном родственники. Почему мирового значения? Потому что эта утка, сфабрикованная скорее всего в ЦРУ, позволила оттеснить Романова в конкурентной борьбе за высший пост в государстве.

Кезлинг член обкома партии. Однажды он попросил Колесова отвезти в обком, в Смольный, некие документы, отбивающие претензии очередной проверяющей комиссии, и передать их такому-то инструктору.

— Надо помогать нашим, — с улыбкой сказал инструктор.

Фраза запомнилась: значит, бывают и не наши. Впоследствии Пальмский работал вместе с этим инструктором в налоговой инспекции: «очень хороший человек».

Колесов подзабыл давнее предупреждение директора Павлова: «вам нужна революция». На новом посту его опять туда потянуло.

Вообще-то он просто хотел порядка, такого, как в передовых институтах: минском и казанском. Там проводилась единая техническая политика: единые для всех разработчиков языки программирования, банки данных, средства проектирования. Там было такое руководство…

В ЛЭМе каждый отдел работал как хотел, варился в собственном соку. Действовала оброчная система, возникал замкнутый круг. Руководство института не могло вмешаться в дела отдела: зав отделом сразу же списал бы на это срыв плана. Конечно, изредка можно пойти на волевые решения, но по важным вопросам и часто – нельзя. Демократия не позволяла: посыпятся жалобы, сформируется мнение: «волевой руководитель» не умеет работать с кадрами, в коллективе нездоровая обстановка. Оживятся соперники – свято место не бывает пусто.

Такая система позволяет работать хорошо или плохо – по выбору начальника отдела. Если какой-нибудь начальник отдела не умеет или не хочет работать, то его можно прогнать, но, во-первых, он два-три года исправно получал свою зарплату, а во-вторых, план все равно надо выполнять.

В такой ситуации на «острие атаки» выходит Дуся (так называли Евдокимова его недоброжелатели) в своей главной роли – чистильщика дерьма (ассенизатора). Работает с заказчиком (подменяет провалившегося начальника), пробивает в министерстве корректировку плана. Затем устраивает чехарду в институте: переставляет людей из хороших отделов в плохие. Тут-то и вылезает наружу изъян системы, отсутствие единой технической политики: людей надо переучивать на другие средства проектирования. Проще говоря, это то же самое, как если бы водителя кобылы посадили на автомашину, а шофера на кобылу, задачи у них общие – ездить. Переучить и вперед! Но – нет времени, возникают суматоха, беспорядок, кутерьма.

Конечно, большинство начальников старались работать хорошо, но знали, что при сбоях надо вовремя забить тревогу: вовремя выйти с корректировками плана, пока министерство их принимает. По правилам игры нужно письмо от заказчика со ссылкой на объективные причины: компьютер сломался, авария на производстве, стихийные бедствия – циклон, антициклон, буря, вплоть до землетрясения. В редких случаях можно без письма – под клятвенные заверения Дуси, что это, мол, в последний раз (министерство тоже под богом ходит).

Показательна история с зав отделением Пономаревым. Один из его отделов завалил работу для типографии «Печатный двор». План скорректировали, Пономарев стал лично руководить этой темой.

Как обычно в таких случаях руководство института помогало штурмовать: выделяло дополнительное машинное время, деньги на усиленные (аккордные) работы. Не помогло. На очередном диспетчерском совещании отчаявшийся Пономарев заявил:

— План не выполнить.

— Что? Что? — насторожился Кезлинг.

— Надо пойти на невыполнение плана. И наказать виновных.

Вторая часть фразы была неинтересна Кезлингу. Колесов, к тому времени поднаторевший в сценах из диспетчерских спектаклей, тоже заинтересовался. Может быть, открывается какая-то новая страница в системе, какой-то другой уровень работы, типа «жить по правде», снимаются устаревшие табу?

Ничего такого не произошло. Кроме того, что Кезлинг снял Пономарева с должности заведующего отделением, а остатки его отделения с проваленной темой передал Пальмскому. Друзья Пономарева – Евдокимов и Пальмский – приказ согласовали (завизировали).

Пономарев стал зав отделом, потерял надбавку к окладу. У него механизм вымещения сработал на друга Леню Пальмского. Перестал с ним общаться. Жена Пономарева, дочь номенклатурного начальника, усмотрела угрозу дальнейшей карьере мужа.

Жизнь сурова, и мудрый Леня попал в трудное положение. Пономарев и бывший секретарь парткома Киселев написали на него жалобу в КГБ с обвинениями в каких-то даже антисоветских деяниях.

Пальмский обиделся. На семейных встречах Колесов утешал его:

— Леня, я тоже пострадал, теперь каждые праздники выслушиваю от тебя эту историю.

Я не начальник, я только учусь. Конечно, Пономарев нарушил правила, хорошо усвоенные другими. Надо уметь вести себя на диспетчерских совещаниях. В начале очередного квартала Колесов трагическим голосом говорил о тяжелом (иногда – о чрезвычайно тяжелом) положении в своем отделении, о настрое на напряженную работу – все сделать для безусловного выполнения плана. Последнее Кезлинг просил занести в протокол.

Дальше говорил, что может потребоваться помощь от руководства – дополнительное машинное время и т. п., но здесь нельзя переусердствовать – ставить перед начальством невыполнимые задачи, поэтому добавлял, что пока справляемся своими силами.

Первую половину квартала положение оставалось тяжелым, но понемногу улучшалось. Во вторую половину он докладывал о преодолении отставания: план будет выполнен. Это тоже шло в протокол. Вообще об успехах – поменьше слов. Иначе рискуешь своих людей отдать или получить завальную тему от соседей.

Внутри отделения он действовал по тем же правилам: его задача – собирать еженедельно зав отделами и спрашивать, будет ли план выполнен и получать в ответ только «да». В сомнительных случаях потребовать от них самим найти выход, чтобы в следующий раз все-таки отвечали только «да».

Параллельно с руководством отделением Колесов занимался тем, ради чего он пришел сюда. Получил бюджетные деньги на свои средства автоматизации. Нарисовал перспективу последующих работ: создание системы автоматизированного проектирования автоматизированных систем управления – САПР АСУ.

Это броское название он забросил одним из первых. Как это обычно и бывает, претенциозное объединение понятий из двух разных областей – конструкторско-технологической и экономической – действовало завораживающе, рисовало новые горизонты науки.

Он нарисовал плакаты, дал краткое описание, бойко выступал.

«Хорошо, когда кто врет весело и складно».

Внутри института отношение к его амбициям было лояльным (или безразличным) по очень простой причине: в его проекте объединялись две уже заявленные в институте системы: СМО-Проблема и СМО-Запрос плюс его собственные разработки на базе уже витавших в науке идей по метасистеме (информации об информации). Поэтому угроза громких нападок сразу же снималась. Теперь Кезлинг выставлял его на все встречи с начальством и гостями: у нас, мол, тоже есть свой флаг, своя «новинка».

— Валя, — попросил его Евдокимов, — моя жена Люда поступила в аспирантуру, помоги ей с диссертацией.

Выяснилось, что пока у Люды нет никаких наметок насчет темы. Колесов предложил бродившие у него в голове идеи об актуализации данных. Сначала Люда вообще ничего не понимала. Он терпеливо повторил десяток раз, придумал названия исследуемых проблем: пороги актуализации, временная или натуральная актуализация, их зависимость от требуемой точности расчетов, алгоритмы перехода по уровням актуализации.

В основе проблемы лежала простая мысль: при переходе с уровня управления от цеха до министерства уменьшаются требования к точности расчетов, поэтому можно упрощать пересчеты нормативов. Люда наконец-то поняла суть темы, но для диссертации требовалось облечь ее в наукообразную, математическую форму.

Когда Евдокимов попросил сделать и это, Колесов промолчал. «Не могу же я нарушать традиции, — размышлял он, — такие вещи обычно делают евреи для русских, а тут получается наоборот».

Обратился к Жене Айзенбергу: помоги начальству. Женя растерялся, изобразил старание что-то сделать. Очевидно, Евдокимов намек понял, договорился со своим другом по Инжэкону доктором, профессором Львовым. Люда успешно защитилась. На банкет Колесова не пригласили, вероятно, к тому времени забыли о нем.

К моменту его прихода в отделение оставалась незанятой должность заместителя директора по научной работе, с которой Бунаков уехал в Болгарию. Обычно временное исполнение этой должности возлагалось на зав отделением 21, то есть, теперь на Колесова. Кезлинг подписал соответствующий приказ, он воспринял это спокойно: во-первых, хоть и временная, но надбавка к окладу, а во-вторых, он не влезал в хлопоты по вычислительному центру, отделу научно-технической информации и другие. Евдокимов, ставший первым замом, уже привык сам ими заниматься.

Кезлинг и Евдокимов решили назначить его на эту должность постоянно, что стало для него полной неожиданностью. Очевидно, его деятельность оценили как бурную. Для него это означало переход в другое качество – в номенклатуру. Кандидат на эту должность согласовывается с обкомом партии и назначается приказом министра. Далее – другая жизнь: квартира, государственная дача, спецмагазин, спецполиклиника, спецсанаторий, персональная пенсия.

Однако номер не прошел. Отказал начальник главка в министерстве. Причем поделом, по справедливости: не балуй.

А дело было вот какое: когда-то Бунаков обидел Колесова. Который затаил в душе хамство. А тут вдруг подвернулось. По слогану Юкелиса: «задница подставлена, осталось воткнуть».

После отъезда Бунакова в Болгарию Колесов изменил своему правилу – не высовываться. Велик был соблазн, хотелось вытворять. Он написал кляузу в Комитет народного контроля страны: огромные деньги по СМО-Проблеме съедены, работа сорвана, внедрения на заводах нет, а главного виновника отправили на повышение. Последнее означало упрек министерству.

Как он и ожидал, результатов не было, министерство как-то отписалось, а Комитет народного контроля открыл охоту за ведьмами только в следующей пятилетке. В институте никакого шума не было. Но начальник главка фамилию доносчика запомнил.

— Я же знал, что нарушаю правила, — сказал Колесов Кезлингу, — но не мог отказаться от удовольствия. К тому же я не предполагал выходить на такие должности.

Полгода он временно исполнял должность зам директора. Затем на эту должность назначили человека со стороны – Лозинского. Колесов почему-то обиделся.

Очевидно, эта обида сказалась через два года, когда генеральный директор объединения (фактически тоже института) Ленсистемотехника предложил ему перейти к нему на должность его заместителя. Благородная задача – автоматизировать управление родным городом.

Директор Ленсистемотехники представил его первому заместителю председателя исполкома Ленинграда. Огромный кабинет Мариинского дворца, краткая беседа, согласие.

Кезлинг мягко отговаривал, а Колесов полагал, что имеет моральное право. Переход сорвался из-за КГБ. К тому времени у него кончился срок действия допуска к секретным делам, не возобновлял, поскольку не требовалось. КГБ допуска не дал, объяснений в его системе не дают. Это было удивительно: раньше он имел высшие формы допуска: совершенно секретно особой важности.

Один слушок докатился: что-то насчет автомашин. Все верно, справедливо, признал он: да, я ими спекулировал. Год назад подошла его очередь на «Жигули». На запись в очередь затянули приятели, На машину не было ни денег, ни желания.

— Ну ладно, — говорил он приятелям, — просто постою вместе с вами в Апраксином дворе, на свежем воздухе.

Машину купил муж тети Нины – на имя Колесова. Вскоре муж умер, машину продали с небольшой наценкой, процентов десять.

Потом Евдокимов попросил Колесова помочь ему купить «тачку» через институт. По действующим правилам – дефицит предоставляется или по очереди, или лучшим людям. Евдокимов свое право уже использовал, его первая «тачка» оказалась неудачной. Колесов подал заявление в профком, вопрос решили мгновенно. Какое-то время Евдокимов ездил по доверенности, затем оформил продажу на свое имя. Так что да, спекулировал.

Впоследствии это могла хорошо звучать: «Меня преследовал КГБ».

Через год КГБ дал допуск, но место уже было занято. Вот так он не попал в номенклатуру. Не судьба. (Анекдот от Никулина: «Из двух городов навстречу друг другу по одной колее вышли два поезда. И не встретились. Вопрос: почему? Ответ: не судьба.»)

Глядя на зам директора Лозинского, Колесов думал: «Повезло мне, что не попал на эту должность. Непременно влез бы в конфликты, пытаясь сочетать науку и рутину».

Лозинский – приятнейший интеллигент, энциклопедист, занимается выставками, планами и отчетами по НИРам, наблюдает за ВЦ, отделами научно-технической информации, множительной техники, выполняет разовые поручения директора. Он органически неспособен на конфликты. Даже создал классику: «Ваши предложения?» Это выражение появлялось всякий раз в конце чьей-либо взволнованной речи о неких непреодолимых трудностях. Собеседник недоуменно замолкал:

— Меня не поняли?

Продолжает еще горячее о своих бедах.

— Я согласен с вами, — прерывает Лозинский, — но все-таки какие ваши предложения?

Колесову это так понравилось, что он взял эту фразу на вооружение.

У него работал хороший заместитель – Константинов, освободивший его от хозяйственных дел. Раньше он был замом у Рейнера, перешел по взаимному согласию и с надбавкой к окладу.

Константинов никогда не был военным, но действует с решительностью и напором отставника. До ЛЭМа он работал конструктором, секретарем парткома небольшого завода, сюда пришел на чисто организационную работу:

— Я вашей науки не знаю и не собираюсь в нее вникать. Я хозяйственник.

Зато эти вопросы он решает с бульдожьей хваткой, не теряя при этом чувство юмора. Любимая формула: «я начальник – ты дурак, ты начальник – я дурак». Его мужицкий ум придерживается простонародных суждений и оценок, у Колесова с ним не возникало расхождений, они быстро нашли общий язык. Общность мышленитета – полагаться на здравый смысл.

Константинов, работавший в отделении еще при Бунакове, отметил:

— У тебя, Валя, такой же стиль работы, как у Бунакова. Очень много общего.

Руководящее положение приучило его к лапидарным формулировкам. Сотрудники спрашивают:

— А где Валентин Иванович? Что-то его не видно, он не болен?

— Он не болеет, — кратко ответствует Константинов.

«Интересно, — подумал Колесов, — а ведь действительно, за всю жизнь всего четыре бюллетеня».

В неприятных хлопотах – отправить сотрудников на стройку, на прополку и т. п. — Константинов был суров. Получалось по формуле: два следователя – один добрый, другой злой.

Как-то Юкелис попросил помощи: подключить Константинова к организации перевозки мебели (у него не было помощника по хозвопросам). Колесов поручил. Через час звонит обиженный Юкелис:

— Валя, что-то я не понял: только что Константинов поручил мне организовать перевозку мебели и завтра доложить о выполнении.

Случай стал классикой, а он больше не вмешивался: блюдет мой зам порядок, ну и пусть.

Константинов не бегал за работой, но свои обязанности и поручения начальства выполнял четко, напористо. Колесов посадил его в своем кабинете – легче переводить стрелку. Зам мог часами сидеть молча – все дела сделаны, получил задание – энергично включился. Здесь же сидела секретарша, нанятая Константиновым, — пожилая женщина, тихая, исполнительная и с легким приветом. Последнее проявлялось по мелочам, например, однажды она наотрез отказалась идти на выставку голографии. Почему-то она была членом партии.

Прежняя партийная работа не испортила Константинова, очевидно, спасло чувство юмора. Они беседовали на любые темы свободно и раскованно. Встречались семьями на праздники. Его жена – инструктор обкома партии. Ее знает первый секретарь Романов, случайно встретив ее с мужем в Москве, на Красной площади, остановил свою машину, поговорил.

Жена – вторая, с первой он развелся, она скончалась. Взрослый сын – предмет беспокойства Константинова – неустроен, живет кое-как.

— Неудобства возникают, — говорит Константинов о разводах, — разные родственники, сложно общаться.

Вместе с зам директора Лозинским он создал еще одну институтскую классику. Когда сообщили о смерти Брежнева, все сотрудники продолжали трудиться, как будто ничего не случилось. Колесов был на заводе, Константинов не знает, что делать, томится. Заглянул к начальству – Лозинскому:

— Николай Николаевич! Вот сообщили: Брежнев умер. Какие будут указания?

Лозинский поднял голову от бумаг, секунду подумал:

— Скорбеть!

Какое-то время в руководстве обсуждался возможный перевод к Колесову отдела Нильвы, вероятно, по инициативе Евдокимова. Для него было бы удобно – два его источника для докторской в одном месте, в соавторстве с Нильвой издана книга. Плюс единая техническая политика.

В отделе Нильвы создали свою систему СМО-Запрос. Редкий случай: во главе отдела беспартийный еврей, в основном чистый организатор, а главный технический идеолог – русская Смирнова Инна Ивановна, создательница запросно – ориентированной системы. В командировки они ездили вместе. Ходили слухи об их интимной связи, даже приписывали Нильве отцовство ребенка Смирновой.

Насчет передачи отдела Кезлинг долго отмалчивался.

— Как с вопросом по Нильве? — спросил его Колесов, — я не настаиваю, но хотелось бы знать…

— У меня на прежнем месте в институте довели отделение до 600 человек, оно стало неуправляемым.

Колесов промолчал – с Нильвой у него стало бы 330 человек вместо 300.

— И вообще должна быть конкуренция, — продолжил Кезлинг, — пусть будут три направления: СМО-Проблема, СМО-Запрос и типовые проектные решения.

Отдел Нильвы включили в состав другого отделения, которое полностью перешло на СМО-Запрос. [34]

После перехода на систему ОКА Колесов уговорил Рейнера и Юкелиса подогнать структуру базы данных под структуру Нильвы, сам нарисовал технические решения. Теперь стало возможным пользоваться важнейшей частью системы СМО-Запрос – программой разузлования состава изделий. Колесов подстраховался.

Идею сочетания двух принципов проектирования – вырезания (генерации) и привязки (адаптации) — он отобразил в своей «новации» – САПР АСУ. Рейнер и Евдокимов поместили в своей книге общую схему этой системы, разумеется, со ссылкой на автора.

Когда министерский куратор Кузнецов – ядовитый умник, на каждом подведении итогов работы талантливо доказывавший специалистам ЛЭМа их серость и отсталость, спросил Колесова:

— Ну как у вас идет СМО-Проблема?

— Нормально, постепенно переходит в САПР АСУ.

— Постепенно переходит? Не так ли: из кустов раздавался девичий визг, постепенно переходящий в женский…

Нильва взорвал ЛЭМ летом 1979 года.

Утром Кезлинг просматривал документы, среди них – запечатанное письмо от Нильвы. Кезлинг вскрыл, прочитал и, как он сам рассказывал, подскочил (чуть не упал со стула) — Нильва просил выдать необходимые документы в связи с отъездом в Израиль. Зав отделом – изменник, враг!

Колесов оказался у Кезлинга через час после этого, услышал от бывшего разведчика:

— Я с такими людьми разговариваю только через дуло автомата.

По существующему порядку руководство института должно было ответить за Нильву.

К этому времени Колесов уже был знаком со всемирной «Декларацией прав человека», подписанной также и Советским Союзом. Поэтому к поступку Нильвы отнесся спокойно.

Нильву немедленно отстранили от должности зав отделом. Колесов взял его к себе инженером на 120 рублей (на большее не разрешили). Спросил:

— А что у тебя с секретным допуском?

— Он у меня неактивный.

— Пять лет прошло?

— Нет.

— Саша, ты что – дурак? — вырвалось у Колесова, — ты с кем связался? С системой? На что ты надеешься?

— А у меня нет выхода. Я не смог спасти жену – вылечить за границей. Теперь сын – теряет зрение.

Жена его недавно умерла.

Взрывная волна покатилась.

Евдокимов попросил подойти, начал так:

— Я вчера был в ЦК.

— В ЦК? В ЦК КПСС? Ну да, шел мимо, решил зайти.

— Разговаривал там с… (назвал фамилии). Просил подыскать мне работу. Рассказал о всей той обстановке, которая у нас творится.

— Это типа о слухах, в которые не могу не верить, потому что сам их распускаю. А не зря ли ты все это затеваешь, Валера.

— Я это сделал после того, как мне в нашем горкоме и райкоме сказали, чтобы я подыскивал себе работу, так как не сработался с директором.

Колесов посерьезнел: кампания разворачивается…

— Из ЦК позвонили в наш обком, — продолжал Евдокимов, — сказали, что они делают колоссальную глупость. Позвонили также нашему министру. В министерстве Кезлинга страшно не любят. Руднев, министр, его дураком называет. Зам министра при упоминании о нем из себя выходит. На следующей неделе в институте будет работать комиссия, приедет начальник главка, возможно, будет зам министра.

— Да, начнется заваруха. Я думаю, Кезлинг не предполагал выпустить всех джинов из бутылок.

— Ну что же, получит то, что хотел. Валя, будут беседовать, очевидно, с руководителями отделений, в первую очередь, ведущих, как твое. Надо быть готовым.

— Да я готов, — поддакнул из вежливости, — на совещаниях уже сидеть тошно, мелкая дерготня то в одну, то в другую сторону.

«Слаб человек, сейчас пожалел Евдокимова, потом пожалею о сказанном».

— А что тебе вешают? Нильву?

— Да, первое – это Нильва. Кезлинг говорит, что Нильва собрал для заграницы все сведения о нашей оборонке. Меня, соответственно, обвиняют в потере бдительности. А второе – злоупотребление служебным положением.

— Да уж, второе-то у всех и каждого набрать можно. Слушай, говорят, они с Романовым чуть ли не свояки, домами знакомы, в армии вместе служили.

— Насчет домов вроде нет. Они земляки, из одной деревни. Так вот – запасной вариант, который мне пообещали, — зав кафедрой. Кафедра человек тридцать, лаборатория при кафедре, и делать одну АСУ вместо наших сотен.

— Да, это, конечно, не тот размах.

— Да, не тот, но тут тоже есть свои «за». Так что об этом тоже надо подумать.

— Ну ладно, Валера, хорошо, к комиссии надо с мыслями собраться.

— Да, я тут еще с некоторыми зав отделениями переговорю.

«Так живем, много лукавим. Евдокимов – друг-приятель, трудно не посочувствовать. По правилам виновник должен быть найден и наказан. В этом смысле Евдокимов – виновник. Или жертвоприношение. Но сейчас Евдокимов тоже действует по правилам: бегает по верхам, вербует сторонников, привирает – министр Руднев едва ли помнит Кезлинга. Интриги, однако».

Анекдот в тему. На Красной площади в туалете много лет сидел один и тот же смотритель. Люди с демонстраций привыкли к нему и удивились, когда его вдруг не стало. И как-то этого смотрителя встречают в туалете на окраине, спрашивают, в чем дело. Тот вздыхает: интриги всё, интриги.

Взрывная волна катилась дальше – комиссии, отчеты, совещания. После одного из них Кезлинг гневно спросил Евдокимова:

— Что это Колесов так рьяно выступал, кто его подготовил?

— Никто не готовил, вы сами просили откровенно сказать о наших бедах.

Перед совещанием с начальником главка Кезлинг сказал в узком кругу:

— Может быть, еще удастся отстоять Евдокимова.

«Законы Паркинсона, однако».

Зав отделом горкома партии уклонился от встречи с начальником главка, поручил инструктору. Начальник главка взбесился, сказал Кезлингу и Евдокимову:

— Или работать вместе или уходить вдвоем.

А Нильва занялся рядовой работой, сделал несколько простых программ:

— Оказывается, это очень интересно.

Тогда возник Иваненко из вычислительного центра:

— Почему этот гад ходит на машину? А если диверсия? Я ни за что не отвечаю!

Колесов – к Марату, начальнику первого отдела – как быть? Тот:

— Вы учтите, что Иваненко такое гэ, с которым лучше не связываться. Он напишет куда угодно.

Взял под козырек: «Отставить Нильву от машины». Нильва пошел к Кезлингу – в часы приема по личным вопросам (наверно, они впервые встретились после заявления об отъезде).

Кезлинг: Да, это дискриминация, мы не допустим, я поручу Лозинскому разобраться.

Лозинский Колесову: «Пускать», и добавил: «Но желательно днем». Теперь получалось, что он для Нильвы должен выделять лучшее время.

Марат: «Пускать, но раз в неделю». Наверно, чтобы успеть предотвратить диверсию.

Колесов завелся:

— У меня указание. Отдельного порядка для Нильвы не может быть, время выделяется на отдел.

Заспорили. Порознь сбегали к Кезлингу:

— Через неделю решим. Отправлю Нильву в распоряжение отдела кадров.

Теперь получалось, что Нильва совсем не работал, только получал зарплату. Через несколько месяцев он уволился. Возник на экране телевизора как рабочий передовик на сборке портретных рамочек.

А Евдокимова удалось отстоять, еще на много лет вперед.

Бунаков был снят с должности директора советско-болгарской фирмы и направлен в ЛЭМ. Версия – пошутил неосторожно. Правдоподобно, он вполне мог ради острого словца (как там у французов – не пожалеть родного отца). Другая версия – запутался с бабами: оставил жену и сношался с двумя сотрудницами. Вернулся с одной из них – новой женой, которая уже понесла. Вполне вероятно, что сработали обе версии. Его назначили завлабом в соседнем отделении. Через месяц он пришел к Колесову:

— Валентин, я хотел бы перейти в твое отделение, работать вместе с Овруцким и его группой.

Колесов призадумался: пока у него всё тихо и безоблачно, а если что-то куда-то повернется…

— Володя, Овруцкий работает самостоятельно, ты и так можешь с ним контактировать.

Получается, что отказал.

Трагедия

Трагедия началась с того, что Колесов предложил Рейнеру включить в план новой пятилетки разработку новой системы или хотя бы развитие СМО-Проблемы и получить тем самым бюджетные деньги.

Рейнер возразил:

— Если мы возьмем деньги из бюджета и в то же время будем брать с заводов гораздо меньшие деньги за проекты (за счет использования СМО-Проблемы), то нас обвинят в обмане – в искусственном занижении стоимости: вы, мол, используете бюджетные средства. А мы должны наглядно доказать преимущества СМО-Проблемы.

Наивно – насчет обвинений, но Колесов не стал настаивать: во-первых, автору виднее, да и не заставишь его придумывать что-то новое, а во-вторых, перед глазами живой пример – Нильва сделал свою систему без бюджетных средств, только на конкретных проектах.

Юкелис промолчал. Позже стало ясно: уклонился нарочито, созревал для собственных решений.

После сдачи СМО-Проблемы Колесов счел вполне естественным поручить отделу Юкелиса работу по конкретным заводам, тем более, что теперь можно было кормиться только заводскими деньгами. И вот тут-то произошел взрыв. Трагическим голосом Юкелис заявил:

— СМО-Проблема не готова к внедрению, для доработок необходимо время – несколько месяцев, может быть, год.

Колесов ощутил: перед ним разверзлась пропасть. Теперь, в конце года уже поздно запрашивать бюджетные деньги. Весь план был рассчитан на готовность СМО-Проблемы. Налицо была угроза полного завала всех работ в отделении.

Сначала он вступил на путь мирных переговоров. Однако Юкелис сразу же занял позу несправедливо обиженного и посему имеющего право возмущаться любыми предложениями кроме одного: оставить его в покое и в прежнем режиме работы по СМО-Проблеме.

Рейнер заметался: с одной стороны, правота Колесова очевидна, с другой – система находится в руках Юкелиса. Конфликт нарастал, Юкелис уже мог предвидеть, что Колесов решит вопрос волевым путем.

Рейнер нервничал, Юкелис сурово отметил:

— В такой обстановке Славу хватит очередной инфаркт.

Приближался Новый год, 1981-ый. Колесов пригласил Рейнера и Юкелиса в гости к себе на первое января. Юкелис мрачно отказался, пришел Рейнер с женой, хорошо повеселились: танцевали, пели, Рейнер вспомнил студенческие песни.

Через несколько дней Евдокимов предложил собраться, поговорить о делах. Колесов ему о делах Юкелиса еще не говорил. Пригласил к Евдокимову Рейнера, его завлаба Карасева, Юкелиса, двух «своих» зав отделами Анисимова и Голубчина. Однако там оказались еще зам Юкелиса, два завлаба из «их» отделов и Овруцкий. Отметил: подбор участников явно односторонний. Участвовал также зам директора Лозинский – молча.

Юкелис – высокий трагизм, «волевой руководитель отделения» (несколько раз), «волюнтаризм – переход на базу ОКА», (Евдокимов вставил – «это мое решение»), «крайне тяжелое положение в отделении», «срыв работ по соисполнителям» (которых Колесов заставил помогать Юкелису), «неправильный стиль руководства со стороны Колесова, который, правда, в начале работ по СМО-Проблеме сделал немало полезного, но в целом его склонность к волевым решениям, особенно в последнее время, создает ненормальную обстановку», «грубость по отношению к двум уважаемым сотрудницам его отдела» (это Колесов не понял и не стал спрашивать).

Рейнер – убежденный напор, крик, «нарушение иерархии, отменяются его, Рейнера, распоряжения – завлаб Сосновский освобожден от других тем, кроме Ижоры».

(«Вот вонючка, ведь я с ним об этом уже договорился»).

Дальше: «Люди Голубчина поехали на ЛЭМЗ работать по подсистеме ТПП»

(«Явная вонючесть – Голубчин говорил ему об этом, и Рейнер согласился»).

«Не принято мое предложение поручить отделу Голубчина перекачку информации на заводах».

(«Мое дело, что кому поручать»).

В конце крик усилился, Колесов – Евдокимову: «Я ведь кричать не буду».

Завлабы «противной стороны» привели примеры неправильных действий Колесова. Голубчин, «человек Колесова», говорил о разных объективных сложностях без обвинительного уклона. Но и без защиты Колесова (мало ли как обернется дело дальше).

Анисимов так, как надо, за Колесова и против «тех».

Колесов высказался напористо и нагло (агрессивно):

— Ничего не признаю, на самом деле трудности – нежелание авторов внедрять свою систему, заниматься грязной работой на заводах. Я буду действовать так же, как и раньше, в интересах дела.

Сделали перерыв. Рейнер увел Юкелиса в пышечную. После перерыва началась торговля.

Колесов: – Да, поручается отделу Голубчина перекачка информации. («Заодно и Голубчина наказать – плохо защищал»).

Подумав, Рейнер соглашается.

Колесов продолжал: – Передать тему по ЛЭМЗу в отдел Рейнера – ввиду остроты положения: первое внедрение СМО-Проблемы, завод в нашем министерстве и нашем обкоме.

Подумав, Рейнер соглашается.

— Ижорский завод надо вытягивать, Сосновского прикомандировать к колпинскому отделу, Рябышеву оставить на ЛЭМЗе с парой человек, не больше.

(«Зря это я – насчет Рябышевой, расслабился»).

Рейнер подумал, согласился.

Колесов долго перечислял трудности по АСУ-Сталь, по другим темам, завлабы начали поддакивать.

— Что будет на ЛЭМЗе со СМО-Проблемой, трудно сказать, — продолжил он, — хотя и будем стараться. На мне висит народный контроль, нужна подстраховка в виде работ Голубчина по подсистеме ТПП.

Рейнер долго думает, очень долго. Колесов пытается перейти к другим вопросам, но он возвращается:

— Но так, чтобы из-за ТПП не страдала работа по СМО-Проблеме, не снималось машинное время.

— Параллельно будем, хотя не исключаю, что в случае чего придется налечь на ТПП.

Кажется, Рейнер понял опасность, но – нет почвы для протеста.

— Обещаю не нарушать иерархию, — добавил Колесов, — это легче всего, я ее и так не нарушал.

Юкелис в торговле не участвовал, молчал.

(«Оставляет за собой право на любые гадости в будущем. Все то же старое народное средство: если ты оказался в дерьме, мажь дерьмом всех вокруг – авось не разберутся»).

В заключение Евдокимов с ободряющей улыбкой отметил полезность откровенного разговора и пожелал находить контакты для дальнейшей плодотворной работы.

Колесов озлобился. Картина судилища была слепком события двенадцатилетней давности, с двумя общими участниками – он и Рейнер. Но положение теперь стало иным.

Пережевывание чувств и мыслей добило его – спустя неделю сказал Рейнеру, что передумал насчет Рябышевой – она продолжит работу по Ижоре. Рейнер не взбунтовался, очевидно, пар вышел. Впрочем, это было последнее волевое решение, и без нарушения иерархии – она работает в колпинском отделе. Целый месяц он ничего не предпринимал: размышлял, прибрасывал варианты выхода из тупика.

Евдокимов тоже ничего не решал. Его затруднения были понятны: только что победно отрапортовали …Опять же впереди защита докторской диссертации на базе СМО-Проблемы. Скандалы не нужны. Тем более, что скандал по Нильве еще не затих. Поэтому внешне все шло обычным путем: на диспетчерских совещаниях Колесов докладывал о преодолении очередных трудностей, в первом квартале срывов не предвиделось.

Внешне отношения с Рейнером оставались прежними, за месяц они вернулись к обычному товарищескому тону. 20 февраля дружески поговорили по телефону о текущих делах. 24 февраля Колесов приехал на работу и поднимался по лестнице на второй этаж. Сверху спускался его зам Константинов.

— Рейнер умер, — сказал он.

Колесов покачнулся, оперся о стену, Константинов поддержал его. Рефлекторно, в долю секунды оценил свое состояние: нет, не покачнулся. Уже за секунду ощутил переход в другое состояние – жалости, горя, растерянности. Прошел в свой кабинет, сел, руки дрожали.

Константинов рассказывал подробности. Вчера, 23 февраля, в мужской день, были поздравления от женщин, выпивки практически не было. Вечером дома Рейнер присел на кровать, жена была в соседней комнате, он разговаривал с трехлетней дочкой, внезапно наклонился на кровать и умер. Ему был 51 год.

Смерть давнего и близкого товарища, потрясла. Добавлялся еще и ужас возможной вины. Перебирал в памяти последние события: нет, не могу принять на себя такую вину. Был обычный рабочий конфликт, вообще в институтах свирепствуют склоки, но ведь не до смертоубийства.

После первого инфаркта Рейнер постоянно лечился, удар мог хватить его в любую минуту. При всем при том Колесова могли обвинить. Не вникая в детали. Всем и каждому не расскажешь о причинах, о попытках договориться, о судилище, о недавней совместной встрече Нового года, о спокойных отношениях в последние недели…

Он тщательно контролировал себя: держаться ровно, в меру скорбно, в меру твердо. Работал как обычно, старался почаще быть на виду, побольше общаться.

В крематорий пришло много народу – человек двести. Рейнер был известным человеком: кроме своих было много людей из вузов, других институтов, в том числе приехавших из Москвы, Твери, Киева. У гроба сидели две жены, две взрослые дочери. Сзади них стоял Юкелис.

Колесов не стал испытывать судьбу: не подошел ко второй жене с соболезнованием. Несколько человек сказали прощальные слова: Евдокимов с замученным лицом, предварительно глотнувши таблетку, лучший ученик Карасев, произнесший в конце «до свидания».

Время лечит, постепенно он успокоился. Тем не менее Залыгин, зав отделом, парторг, с которым годы спустя сошелся поближе, говорил ему: «Есть такое ходячее мнение, Колесов виноват».

А жена кричала в минуту скандала: «Ты человека убил».

Солнце русской науки закатилось. В сослагательном наклонении: внедрись система Рейнера хотя бы на одном заводе, раскрутка была бы грандиозной: бесспорное признание в мире ученых (научная оболочка – отличная), награды, высшие государственные премии, звания – доктор наук, академик и т. д. и т. п. Вспомнился Львовский завод: «Все могло быть так же, как у академика Глушкова: система фактически не работает, а директор завода в доле». Но – без автора дело не пошло.

(К вопросу о конфликтах в институтах: для них есть научное объяснение – здесь нет физического предмета труда – машины, прибора, пальто. Есть только мысли, суждения, тексты. Отсюда и склоки. Вот, скажем, вчера были у Юкелиса тексты программ, а сегодня нет. И никак не проверишь).

Тяжелый 1981 год – начало новой пятилетки – стал для него самым тяжелым, самым напряженным. Такого еще не было никогда.

«Вступаю в новую пятилетку в интересном положении: куча долгов перед заказчиками, переданные от соседей провальные темы, черная дыра СМО-Проблемы, оставшейся без автора, пятая колонна Юкелиса в тылу… Да уж, мудрый бы в такое не вляпался, зато умному есть где развернуться».

Год героического преодоления трудностей, которые сам…

Разъезды по десятку заводов: подписать долги по доработкам под акт приемки, скорректировать технические задания – убрать СМО-Проблему, заменить на то, что выполнимо без Юкелиса, поиск новых заказов на прокорм отделения.

Решаться на авантюры: впихнуть заводу «Электропульт» вариант СМО-Проблемы с другого завода, благо ситуация позволяла – на заводе еще только создается свой ВЦ, заказчик в проект не вникает. Проскочило.

Некуда деваться, считал он. Отказаться от должности – значит быть облитым грязью со стороны Юкелиса и других, оставить на произвол судьбы своих недавних выдвиженцев – начальников отделов и лабораторий. Первое – дурная слава, щелчок по самолюбию, второе – предательство.

Теперь он пожинал плоды работы отделения как единого коллектива. Явление, хорошо известное ему еще по ракетным системам: каждый списывает свою плохую работу на соседей – соисполнителей. Там он справлялся, здесь было сложнее. Где-то не согласовали справочник единиц измерения, кто-то не установил связь нормативной базы с базой ресурсов и т. п.

Любимый лозунг от Остапа Бендера – «Все назад!» Единый коллектив надо дробить на части.

Зав отделом Коля Васильев сам проявил инициативу. Ранее Колесов волевым решением всучил ему часть работ от Юкелиса. Теперь он попросил:

— Валентин Иванович, отпустите нас по-доброму. Задание по СМО-Проблеме мы выполним, а дальше может получиться такое, что и от вас не будет зависеть.

Они посмотрели друг другу в глаза, и Колесов согласился. Поступил по-доброму. У Васильева прекрасный коллектив специалистов в сложной области операционных систем, обеспеченный заказами. Как настоящий руководитель Колесов должен был отказать, но он поступил как настоящий коммунист: «Гуманные отношения и взаимное уважение между людьми: человек человеку – друг, товарищ и брат». Так сказано в советском моральном кодексе. Впоследствии коллектив Васильева сделал отличную работу: программы для питерского сбербанка. Теперь каждый клиент банка видит результаты их труда.

Еще один отдел – замечательное изобретение академика Глушкова. На волне расцвета кибернетики Глушков сформировал в институтах различных министерств свои отделы, которые финансировались из их бюджетов, а работали на Глушкова. Принцип кукушки. Но улучшенный – эти отделы сидели у Глушкова, а пищу (зарплату) получали из институтов. Колесову очень хотелось сказать академику грубо и прямо: «Вы, ваше величество – великий человек!» В его отделении тоже был такой отдел, значит, он руководил им совместно с Глушковым. Подписывал планы и отчеты, ведомости на зарплату (святое дело), вел около-научные беседы с зав отделом и его энергичной заместительницей. Они приезжали из Киева раз в квартал на итоговые совещания. Глушков, естественно, знать не знал, что есть на свете такой Бобчинский, и Колесову не много ума нужно было, чтобы не вмешиваться в отношения Кезлинга и Глушкова.

И лишь при внедрении хозрасчета обнаружилось, что киевский отдел портит показатели отделения, получает премии за счет других. Осторожно, под соусом легкой демагогии он провел приказ о переподчинении отдела непосредственно зам директора Лозинскому.

Константинов, старый соратник Рейнера, всегда отстранявшийся от науки («я в ваших проблемах не разбираюсь»), свидетель всех последних событий, уговаривал Колесова:

— Главное – хорошо, что поставили точку – сдали СМО-Проблему в фонд программ. Это все в жизни работать не будет. Надо замкнуть эту систему на два отдела, и пусть потихоньку затухает.

Зав отделом Анисимов твердил то же самое:

— Пусть они сами внедрят, докажут…

Колесов созревал.

Последний всплеск по СМО-Проблеме – демонстрация ее великому человеку – академику Канторовичу, нобелевскому лауреату. На семинаре в Доме ученых (во дворце великого князя) ученик Рейнера Карасев отлично доложился академику. Показали завод «Сигнал» (до внедрения там еще не добрались). Канторович – маленький, невзрачный, напрашивается хлесткое русское слово – плюгавый, говорил спокойно и ясно. Слушая его, Колесов взволновался – действительно великий ученый, дуновение с горних вершин науки… Бегло ознакомившись с системой, он мягко указал на ряд спорных моментов – не в бровь, а в глаз. Например, «надо подумать о целесообразности универсальных систем, зачастую сложные проблемы проще и надежнее решаются специализированными системами…»

Приезд академика организовал зам директора завода Гурков, для которого еще с подачи Рейнера Карасев писал диссертацию. Когда же на завод пришел новый директор, Гурков ушел (много говорилось об его финансовых нарушениях). Нужда в диссертации отпала. Внедрение здесь СМО-Проблемы тоже отпало. Колесов закрыл тему другим проектом.

Умей вертеться. Подброшенные колпинские отделы доставляли много хлопот. Познакомившись с ними поближе, он обозлился. Все было плохо: и люди, и темы. Кадровый тупик: от Ленинграда далеко, на месте хороших спецов не найти. Темы наполовину съедены по деньгам.

Колпинское отделение создавалось несколько лет назад по почину первого секретаря райкома партии на волне широковещательной идеи управления территориально – промышленным комплексом. Как положено, нарисовали плакаты со стрелками, расходящимися из автоматизированного центра управления на все объекты города Колпино: на заводы, на торговлю, на жилконторы, на всё. Разумеется, разработали концепцию управления комплексом, но… Секретаря райкома назначили директором Ижорского завода – градообразующего, и надобность в концепции и плакатах отпала.

Спешно набранные кадры в большинстве своем для работы не годились. За год он сократил их наполовину. Это тяжкая процедура, но он очень просто оправдывал свою жесткость: безработицы в стране нет, найдут себе кусок хлеба те, кто маялся здесь в безмятежном бездельи.

— Железный вы человек, Валентин Иванович, — сказал зам начальника отдела, которому он дал пару недель на сборы и ни днем больше.

С зав отделом Березиным он еще издавна был в приятельских отношениях по делам парткома. Убедившись в плачевных итогах его работы, точнее, безделья, Колесов предложил ему уйти. Тот не ожидал такого удара. Но у Колесова пока была еще свобода начальных действий. Многим из их общих товарищей это не понравилось, они пожалели Березина. Однако ведущий инженер Стариков, мрачноватый программист, тихо одобрил:

— Это вы, Валентин Иванович, правильно сделали.

На теме по сталелитейному производству Ижорского завода работал молодой специалист Гончаров, год назад окончивший вуз. Присмотревшись, решил назначить его руководителем темы. Такого в институте еще не было. Но он помнил себя двадцатитрехлетним.

— Я не знаю, что такое изложница, а вы знаете, — сказал он Гончарову, — значит вы специалист, вам и руководить темой.

Колесов привлек на эту тему питерский отдел Отцовского, набравшего спецов за счет сокращений в Колпино. Теперь появилась надежда сделать проект полностью и в срок, если хорошо напрячься. Требовался успех – снять недоверие заказчика и договориться об отсрочках по второму проекту – для энергомашиностроения.

Работа закипела. С интересными и подчас веселыми приключениями. Заказчик – начальник вычислительного центра Ижорского завода Подлипенко – устроил очень жесткую приемку. Ровесник, большой, грузный, ранее энтузиаст-волейболист, теперь астматик, рассудительный и спокойный. По человечески Колесов с ним сошелся.

Весело было то, что трое его главных приемщиков – люди с приветом: с тем неуловимым приветом, который не определяется медицински, но однозначно распознается всеми здравомыслящими.

Заместитель Подлипенко – Лукьянов однозначно считал Колесова и его сотрудников жуликами. Его тихое упорство окрашивалось навязчивыми (параноидальными) оттенками, сам Подлипенко его слегка побаивался – опасался обвинений в потворстве жуликам.

Второй еще недавно работал в Колпинском отделе в должности руководителя темы, которую теперь ему же сдавали, и поэтому выглядел забавно в претензиях к тем документам, на которых стояла его подпись. В странностях он был замечен еще в ЛЭМе: он заговаривал (замучивал) собеседников так, что они искали способы сбежать от «странноватого»…

Третий приемщик, программист, усердно старался требовать, но не знал как и чего, поэтому его заносило в рассуждения о последних веяниях в области программирования.

Все-таки систему пришлось принять. Все было сделано: программы, документация, демонстрация на контрольных примерах.

На приемку системы приехали три москвича из министерства заказчика. Их разместили в престижной по тем временам гостинице «Советская» в отдельных номерах. Утром встретили, каждый из них выходил со своей питерской бабой после успешно проведенной ночи.

Сдали, Подлипенко дал банкет у себя на квартире.

По теме АСУ-Сталь Гончаров защитил диссертацию.

Через несколько месяцев по второй теме подошло время сдачи. Колесов пошел на авантюру: подготовил к сдаче СМО-Проблему с дополнениями. Держал в курсе Кезлинга и Евдокимова: напрягаемся, делаем все, что можем. Подлипенко систему не принял. План скорректировали, тема перешла на следующую пятилетку.

По Ижорскому заводу свет в конце туннеля не просматривался. Объект автоматизации – почти половина Ижорского завода. В задании на систему – огромный объем работ. В техническом проекте – путаница. Вопрос об использовании СМО-Проблемы отпал. Сил на индивидуальное проектирование нет. Деньги съедены уже на 70 процентов. После неоднократных корректировок плана министерство больше не даст отсрочек.

К этой кутерьме добавился бунт в Колпино. Начальником отдела там был Матыжев, назначенный с подачи Колесова. Спокойный, деловой. Доходили слухи о трениях в отделе. Ерунда, на всех не угодишь.

В тот день с утра Колесов ненадолго заехал в Колпино, через полтора часа – с юга на север города – к себе в институт. Вдруг ему сообщили, что в колпинском отделе большое волнение, собирают подписи под письмом к директору с жалобой на Матыжева и просьбой отстранить его от руководства отделом. Колесов сразу же поехал обратно – еще полтора часа, провел общее собрание. Сотрудницы (их в отделе 90 процентов) выступали горячо и взахлеб, инициатор (зачинщица) Барановская зачитала письмо.

Колесов выразил согласие с претензиями (это стоило ему внутренних усилий – многие выступления были просто разнузданными), заявил, что отстраняет Матыжева от должности (перебор, у него не было на это прав) и принимает руководство отделом на себя. Забрал письмо и как бы между прочим попросил исправить адрес – на имя зав отделением вместо директора. Что и было сделано. Матыжев по его просьбе написал заявление о переводе на должность заместителя начальника отдела – что ж, виноват уже в самом факте собрания. Через пару дней провел обещанное через приказ директора.

Так в очередной раз восторжествовала советская демократия, надежно охранявшая права человека и коллектива («коллектив всегда прав»). Иной поворот событий был очевиден – комиссии, разборки, склоки и за всем этим – вина зав отделением, неумение работать с коллективом. Теперь же, когда доброжелатели попытались на парткоме говорить о нездоровой атмосфере в колпинском коллективе, его ответ звучал четко: меры приняты, вопрос решен, атмосфера нормальная.

До него дошел слух из отдела: «Да-а, Валентин Иванович уделал нас как котят”. А Матыжев еще долго работал в отделе, отношения наладились, вплоть до дружбы и любви с отдельными сотрудницами.

Он решил проталкивать Гончарова на должность зав отделом. Пришлось именно проталкивать – сходу не прошло. Возраст Гончарова его не смущал, опять-таки достаточно хорошо помнил себя в этом возрасте. У Гончарова – мальчишеская внешность, небольшой рост (впоследствии он отпустить бородку). В отделе он моложе всех, женщины относились к нему почти по матерински, как к хорошему мальчику. Правда, обиженная зав лабораторией Рябышева при своем увольнении обыграла ситуацию:

— А вы спросили меня, будет ли мне интересно работать под руководством Гончарова? Это же плевок…

Отцовский насмешничал:

— Гончаров от важности так надуется, что и лопнуть может.

Зам директора по кадрам вяло сетовал – испортим парня, рано ему. Требовалось утверждение на парткоме – Колесов произнес речь. Добился своего: приказ о назначении был подписан. А Гончаров оправдал оказанное ему доверие.

ЛЭМ работал с Ижорским заводом уже пятнадцать лет подряд. Первые десять лет работу вел первопроходец автоматизированных систем, авторитетный в ЛЭМе зав отделом Яковлев. В конце срока бывший боевой летчик учинил авантюру. Он поставил на Ижорский завод систему, только что сделанную им для какого-то южного завода. Прежний авторитет Яковлева сработал, в суматохе и под обещания Евдокимова сделать доработки оформили сдачу – под фанфары в газетах. Потом Яковлев ушел на пенсию. Теперь Подлипенко постоянно поминает эту историю, обманувшего их Евдокимова и сказанные тогда слова главного инженера:

— Ты их ко мне больше не води.

Гончаров начал разбираться с проектом, сделанным группой Рябышевой, — там был полный завал. Попытался сделать хоть что-то.

Беседы Колесова с Подлипенко становились все более задушевными. Кажется, Подлипенко понял ситуацию: то, что даже добросовестный и квалифицированный разработчик не осилит проект.

И Подлипенко нашел выход из тупика – настолько же остроумный, насколько и хитроумный: предложил перевести проектную разработку в разряд НИР – научно – исследовательской работы. Разработчик передает заводу все наработанные материалы и составляет отчет по НИР. Сомнение могла вызывать только чрезмерная для НИР стоимость работы. Подлипенко поработал с министерством, свозил туда Колесова с Гончаровым. Предложение прошло. От любых дальнейших работ с ЛЭМом Ижорский завод отказался. Колесов не получил ни кнута, ни пряника – вопрос закрыт и ладно.

В сентябре Колесов принял решение о бригадах. Изобрел путь назад – к разделению отделения на части – хозрасчетные бригады. В каждой бригаде – один или два отдела. В этом была главная наглость. С одной стороны, против бригад не попрешь – вся страна охвачена бригадным подрядом. С другой стороны, явная карикатура: обычно бригады формируются из работников, а тут – из отделов. Руководитель бригады – один из начальников отделов – отвечает за формирование и выполнение плана. Договаривается с другими бригадами о совместной работе. И т. д. и т. п. Обратной дороге – быть! Веселые игры в бюрократию!

Проект своего распоряжения о бригадах отдал начальникам отделов, вынес на партийное бюро отделения. На бюро Юкелис пошел вразнос: «полный развал» и т. п.

«Не наш человек, вместе не работать. Правильно прилепили ему: гадливенький», — раздражился Колесов, а вслух сказал:

— Принимаем замечания Юкелиса, доработаем распоряжение.

Константинов уговаривал Юкелиса:

— Рейнер ухватился бы за это дело. Что, нагрузка большая? Так другие бригады еще должны набирать темы и деньги.

Подействовало. Распоряжение завизировано и подписано, однако пока еще не достигалось полной изоляции Юкелиса…

В начале следующего года сверху дали указание всем зав отделениями – укрупнить отделы и лаборатории. Одну выгоду он сразу же извлек: в отдел Юкелиса влил рейнеровский отдел Карасева. В остальном было плохо: несколько понижений из завлабов в старшие научные сотрудники, двух зав отделами – в завлабы. Он долго думал, подготовил решение сам, ознакомил только Константинова. Все понижения без потерь в зарплате, за счет надбавок.

Приказ директора об укрупнениях и, соответственно, о понижениях вышел в целом по всему институту. Дальше – нервы, переживания, обиды, в отделе Юкелиса – призывы к бунту.

Колесов пошел на риск – вынес этот вопрос на партийное собрание отделения с жесткой формулировкой: «Одобрить действия зав отделением в связи с укрупнением… и т. д.» (Предвестие перестройки – вопрос о доверии вынесен на голосование.) На собрании за четыре часа пошумели не только о понижениях, опять обо всем.

Колесов: «Я выполнял приказ по укрупнению», и впервые выдал Юкелису на всю катушку плюс понес демагогию о новых задачах и горизонтах.

Заранее голосов не считал: «Всегда готов». Результат – 8 «за», 4 «против», 3 воздержались. (Партия наш рулевой). Бунт захлебнулся.

Впоследствии он рассказывал о своих приключениях на посту зав отделением давнему приятелю по ЛЭМу. После рассказа об очередном эпизоде, в котором он принял неожиданное решение, приятель вдруг улыбнулся:

— Ну да, а ты поступил как всегда – по колесовски.

Он призадумался: как это – по колесовски. Выглядело не обидно, понятно, что приятели над ним беззлобно подшучивали. Вероятно, в их глазах выглядело так: Колесов всех выслушает, изредка поддакивает, а потом решает по своему.

Все-таки терпение вознаграждается. Вскоре грянула новая беда, которая ускорила развязку. Иногородние отделения – в Ростове и Новгороде – провалили работы по большинству заказов. Руководителей уволили, заказы передали в Ленинград. Его отделению достались два завода: один в Ростове-на-Дону, второй в Жданове (Мариуполе).

На совещании в отделении он в трагических тонах обрисовал аварийную ситуацию, призвал всех осознать серьезность положения, напрячь все силы, мобилизоваться. Достаточно поерничав, объявил о своем решении: перераспределить тематику между отделами. Теперь отдел Юкелиса с примкнувшим к нему Карасевым вели темы – старые и новые – не соприкасаясь с другими отделами. Жаловаться было бесполезно – он бы вылил на Юкелиса ушат помоев за капризы на фоне всеобщей катастрофы.

Новую тему – проект для крупного ленинградского объединения «Ленинец», он полностью замкнул на Юкелиса, без привлечения других отделов. Хотя он сам подготовил все для заключения договора – переговоры с главным инженером, выступление на научно – техническом совете «Ленинца», все шаги согласовывал с Юкелисом. Тот вяло соглашался – не было причин для протеста.

Евдокимов выработал удобную (для себя) формулу: «Колесов и Юкелис не сработались, им надо разойтись». Через год Юкелис с отделом перешел в другое отделение.

Юкелис – гордый человек. В советской стране многие выросли гордыми: «Человек – это звучит гордо». «Все для человека, все во имя человека» (партийный лозунг). Юкелису трудно было перестраиваться на работу с заводскими заказчиками. Терпение и готовность к унижению, которые проявляли другие руководители проектов, претили ему. Отсюда его капризы, бунты, демагогия.

— Слушайте, — сказал ему как-то Колесов, — зачем же переть на меня так агрессивно, где-то даже непорядочно получается.

(После конфликта Юкелис перешел на вы, Колесов тоже, вынужденно).

— А я не считаю нужным соблюдать порядочность по отношению к начальству.

— Помилуйте, какое же я начальство? — поразился он, но осекся и замолчал.

Зав отделением Регентов, к которому перешел Юкелис, сразу же поставил условие:

— Юрий Исакович, работай самостоятельно, на меня не надейся.

Юкелис условие принял, учился работать с заводчанами.

В отпуск Юкелис устраивался в пригородный дом отдыха, с директором которого договаривался об отдельном номере и трахал там подряд всех баб. О своей любимой жене – он говорил: «Маша – это для меня святое».

Их сын – красавец и беспутный гуляка – тоже работал в ЛЭМе. Жена Маша, зубной врач, неожиданно вышла замуж за своего пациента, а Юкелис женился на молоденькой сотруднице из своего отдела. Родился ребенок. [35]

План спасения – выхода из тупика – начал складываться еще при Рейнере, когда тот впал в истерику на Ленинградском металлическом заводе (ЛМЗ). (Шутки истории: этот завод имени Сталина был переименован в завод имени 22-го съезда КПСС, на котором решили вынести Сталина из мавзолея и закопать в землю.)

Начальник ВЦ Хаханов – вполне вменяемый человек, с которым Колесов осторожно, постепенно договорился о полной замене СМО-Проблемы на создание банка данных и нужных заводу задач. За те же деньги.

Работа пошла. По банку данных Колесов подключался лично: корректировал структуру файлов.

За работу взялись «его отделы» Анисимова и Отцовского. Выручало то, что было ранее сделано по его заданию: генератор ввода, генератор печати, транслятор Вишнякова, а также генератор разузлования от Нильвы.

Примерно так же сложились дела с морским заводом. На семинаре в Севастополе он сумел увлечь СМО-Проблемой руководителей ВЦ этого завода. Дело было еще до бунта Юкелиса, Колесов вдохновенно расписывал уникальную систему, мысленно отметил: «Несет меня как Бендера в Васюках».

Заключили договор на первую очередь – создание банка данных и задач подготовки производства. Интуиция спасла. Отделы Анисимова и Отцовского получили хороший объект – с морем и пляжем.

Анисимов – высокий, черноволосый украинец, общительный, по старому учебнику психологии – сангвиник. Быстрое возбуждение и быстрое торможение. По-русски: легко обижается и легко успокаивается. Склонен к наивным предложениям, но не зацикливается на них. Надежный, порядочный человек. В его отделе собрались сильные специалисты: Кондратьев, суперпрограммисты Овруцкий, Рошаль, Сережа Иванов, кандидат наук Женя Дрозд.

И вдруг – невезение на Металлическом заводе. Уже на подходе к сдаче Хаханов перешел на завод турбинных лопаток. Новый человек на этой должности и вообще в этой тематике потребовал от своих сотрудников останавливать приемку программ по малейшим замечаниям, по любому поводу. С Колесовым разговаривал с наглой улыбкой: проект никуда не годен, приемки не будет. Колесов поприжал свой характер: не перешел на брань, в основном молчал. Позиция нового начальника понятна: он за прежнее не ответчик, имеет право облить все грязью.

Колесов пошел к Кезлингу:

— Георгий Борисович, проект готов, можем предъявить любой комиссии.

— А у них в плане есть?

— В министерском нет, договор финансируется из заводских средств.

— Это плохо, значит, их министерство нам не помощник. А письмо на корректировку плана они дадут?

— Нет, я просил, новый начальник ВЦ наотрез отказал.

— Что ж ты контакта не нашел с ним?

— Он просто куражится над нами, ему это в удовольствие. Да и цену себе набивает перед своим начальством.

— Идти в обком партии?…

Кезлинг задумался. Позвал юриста Варова, тот выслушал и предложил:

— Говорите, можем предъявить любой комиссии? Давайте так и сделаем. Составим акт приемки, предъявим к оплате.

Так и сделали. Не опробованный ранее новый прием в работе. Свое министерство промолчало, зачло выполнение плана.

Документ на оплату завод проигнорировал. С подачи юриста Варова обратились в арбитражный суд. Соломоново решение: суд не стал разбираться в проектных тонкостях – слишком много неопределенностей, постановил передать дело на решение вышестоящих органов. Обычная практика того времени. [36]

В наступившей паузе руководитель темы Дрозд вступил в переговоры с сотрудниками ВЦ, с их начальником. У него был довод: мы вопрос закрыли, тему списали, помогать вам – дорабатывать и улучшать проект – не будем. Уломал их, подписал акт приемки и получил деньги.

Разработка средств проектирования по заданиям Колесова прошла успешно и вовремя. Коля Успенский сделал генератор печати с использованием словаря данных. Идеи метаинформации уже витали в воздухе.

Принцип действия генератора чрезвычайно прост, сложна реализация. Успенский справился. Улучшал генератор при его использовании.

Эта же идея была заложена в генератор ввода, разработкой которого руководил Саша Кондратьев – золотой фонд Колесова. Еще во Львове он восхитился его работой: молодой выпускник Инжэкона двое суток подряд работал на вычислительном центре: дорабатывал и сдавал программы. Позднее Колесов предложил ему специализироваться на информационном обеспечении проектов. Он согласился, успешно работал, проявил прекрасные творческие способности, защитил диссертацию. Рейнер тоже им восхищался.

Генераторы успешно использовались в проектах. Он их дважды продал: собственному министерству и министерству легкой промышленности.

Задания на работы по его глобальной идее – языку показателей – получили от него два главных исполнителя Архипов и Отцовский. Они простимулированы должностями, зарплатой и видами на защиту диссертаций. Колесов не считал нужным вмешиваться в рабочие детали.

С Архиповым он познакомился в ЛЭТИ, руководил его дипломным проектом. Познакомил его со своей идеей по языку показателей. Студент загорелся, быстро ухватил сущность системы, использовал его в своем дипломном проекте. После вуза он пришел к Колесову по распределению.

К сожалению, талантливого человека заносило на излишние усложнения, накрутки и выкрутасы в программах – частенько встречающаяся болезнь. Потом он надолго увлекся созданием программы для игры в новую лотерею Спортлото. Колесов пытался мягко убедить его в бессмысленности этой затеи (мягко, потому что бесполезно жестко разговаривать с энтузиастами), говорил о принципиальной непредсказуемости единичных событий внутри вероятностной среды, о заранее заложенной авторами лотереи малой доли выигрышей. Ученик смотрел на учителя с сожалением – возрастное неверие в науку, учитель на него – тоже с сожалением: увлечение вероятностными расчетами он пережил еще в оборонном институте. В лотерею Архипов не выиграл, но пагубную самонадеянность не преодолел.

Колесов заранее подстраховался: по плану язык показателей шел как экспериментальная работа. Так и получилось. Архипов работу не выполнил. Сотрудницы отдела укоряли его:

— Валентин Иванович тебя нашел, воспитал, а ты…

— Это я его нашел.

Отработав трехлетний срок молодого специалиста, он ушел на другое предприятие начальником ВЦ. Выигрыш в деньгах – небольшой, науку по боку, диссертацию не сделал, талант свой зарыл.

Второй исполнитель тоже талант – Отцовский, разрабатывавший переходник, «нижнюю» часть системы. Тоже не сделал. Правда, он отвлекался на конкретные проекты. Интересное свойство его – инстинкт исполнительства: пусть начальство даст план и ресурсы… Такое для зав отделом неприемлемо. Двое суток в поезде (ехали вдвоем на завод в Севастополь), за двумя полбанками Колесов убеждал его не возмущаться правилами, а жить по ним. Не убедил.

Отцовский поступил в аспирантуру у Бирштейна, тот заставлял его вместо себя читать лекции, бесплатно. Напрячься на диссертацию не смог, бросил.

Колесов не питал больших надежд на язык показателей, поэтому не переживал неудачу. Язык предъявлял особые требования к проектировщикам баз данных. [37]

Удивительна судьба научных идей. Приходит время, и сразу несколько авторов рождают их одновременно. Обижаются насчет приоритета. Попов и Маркони изобрели радио, Белл и еще кто-то – телефон, Дарвин и Уоллес – теорию эволюции. И т. д. и т. п.

Он принял на работу Брегмана, известного программиста экстра-класса, создавшего классические программы разузлования, кандидата наук. Когда он узнал, что Брегман просится на работу, то сразу же пошел к Кезлингу с просьбой – лозунгом: Брегман – лучший программист города, надо принять. Приняли без обычного в таких случаях одновременного приема еврея и русского.

Брегман сделал свою систему совместной обработки файлов. Инстинкт соперничества силен у всех специалистов, а у программистов в особенности. Брегман не критиковал другие системы, он просто интеллигентно молчал, например, при упоминании системы Вишнякова и им подобных. Свою систему он делал только под себя, для собственных тем по проектам. Не агитировал никого ею пользоваться, но и не отказывал, если просили. Отказался взять бюджетные деньги.

Они – Колесов и Брегман – ровесники, частенько беседовали. Интересны его раздумья и сомнения по выбору наилучшего, оптимального уровня автоматизации проектирования. Он считал уровень совместной обработки файлов достаточным, больше не нужно. Беседовали о разных разностях. И как он строил дачу, как на днях достал дефицитный цемент и как его довез. Неожиданно уехал в Израиль, хотя вроде бы не собирался, вероятно, дети увезли.[38]

Аналогичные идеи проектирования были реализованы французской фирмой Протэ, с которой шли переговоры о сотрудничестве. Фирма работала именно так, как хотелось Колесову: обучение заводчан языку системы, на что хватает одного месяца. Затем за несколько месяцев совместной работы создается полный проект. Дальнейшее сопровождение – корректировки и развитие – только силами заводчан. Во Франции и других странах сто сотрудников фирмы работали так уже несколько лет. Министерство поручило ЛЭМу дать заключение. Колесов подготовил: и за Протэ и за Париж. Не прошло, наверно, не нашлось понимания и денег, хотя просили немного.

Бывшее отделение ЛЭМа в Калинине, а теперь фонд программ наладил массовую продажу программ по ценам на порядок меньшим, чем цены на проекты компьютерных систем. Продажа, по их словам, шла со свистом. Заводчане расхватывали все подряд, про запас, по привычке закупать любой дефицит и «освоить средства» под конец года хоть на райкинский рояль. В отличие от лэмовцев они не стояли на коленях перед заказчиками. Денег им хватало для красивой жизни, для развития.

«Красиво жить не запретишь». Колесов уговаривал Кезлинга:

— Давайте организуем у нас такую же работу, я с калининскими говорил, они согласны передать нам фонд программ для работы по Северо-Западу и Прибалтике, им все равно всю страну не одолеть.

Кезлинг отнекивался, после нескольких приставаний отрезал:

— Системы надо делать!

Потом министерство дало институту строчку «оказание услуг» на четверть плана: «больше нельзя, потеряете лицо, развратитесь…» Эту четверть использовали полностью, заработали хорошие премии.

Затем у заказчиков наступило отрезвление: они наелись.

Поиски и метания. Кто ищет, тот всегда найдет?

Попробовал влезть в системы автоматизированного проектирования (САПР) для конструкторов и технологов. Нет, много не заработаешь.[39]

Можно найти как новые горизонты, так и новые приключения. Это и получилось у него с бухгалтерским учетом. Автоматизация его – реальное дело, программы приживаются, их не кладут на полку. Трудности известны: несмотря на требования центра к единообразию бухучета, заводчане любят настаивать на своих капризах – сделайте нам не так, как у других, а как только у нас.

Он сформировал отдел по автоматизации бухучета во главе с Ивашкиным, коллегой по работе на «Скороходе». В это время Ивашкин, зав отделом, конфликтовал со своим начальником, зав другим отделением.

«Наверно, правильно конфликтует, потому что он честный коммунист и добросовестный работник».

Набрали людей, получили из Калининского фонда программ пакеты по бухучету, наметили планы. Дорогу вымостили. Но – забыл о солдатской поговорке: не предлагай ничего нового, сам будешь выполнять. Евдокимов немедленно скинул на него и Ивашкина все проекты по бухучету, в том числе завальные, из других отделений.

«Прокололся, в очередной раз подставился – на выговора и депремирование».

Но главный прокол – это сам Ивашкин. Действительно, как исполнитель на «Скороходе» он работал старательно и на совесть. В философском плане он – русский правдоискатель (тяжелый случай). Он сам определял объем своих обязанностей, после чего приостанавливал работу в ожидании исполнения функций вышестоящими уровнями, вплоть до руководства страны. На подсказки насчет инициативы он откликался правильными рассуждениями типа как обустроить Россию.

Работа не налаживалась. Колесов опять начал преодолевать трудности, которые… Потихоньку закрыл тематику по бухучету. Под очередное сокращение штатов расформировал отдел, Ивашкина пришлось понизить в должности – до завлаба.

Он обиделся и на чрезвычайном партсобрании поддержал Юкелиса против Колесова, правда, при голосовании воздержался. Колесов такого не забывает – сильно обидчив.

Правильно Пальмский постоянно приговаривает: всё суета сует, томление духа.

При перестройке Колесов пересекся с Ивашкиным на заводе «Красный химик» – тот сидел почти без дела в частной фирме, отсасывающей деньги с завода. Приобрел в родовой деревне несколько гектаров. Дружески беседовали… Насчет России и прочего.

Персональные компьютеры

Персональные компьютеры произвели мощное колебание генеральной линии научно – технического прогресса. Произошла революция.

Советские люди уважает революции, а которые даже сами революционеры. Колесов тоже заколебался вместе с генеральной линией – одним из первых начал делать проекты на персональных компьютерах.

— А что можно сделать на этих живопырках? — говорил тогда научный руководитель института Евдокимов.

Колесов воодушевился – строить систему не сверху, а снизу – расставить компьютеры в цехах и отделах, начинать с накопления информации на местах, обмениваться информацией между компьютерами, вживляя, таким образом, систему естественным путем, заменяя постепенно прежние рабочие места на новые – автоматизированные. В живом мире есть пример – перерождение клеток. Блестящий повод для ерничания – называть такую систему канцерогенной (слово звучное и не всем известное). Кто-то морщился, кого-то передергивало: «И чем закончится?»

Революция совершалась непросто – прежде всего надо самому решиться, убедить окружающих. Евдокимов только через пару лет окажется «на острие атаки», тогда же персональные компьютеры смотрелись лишь как придатки к большой машине. Но – сверху не мешали. А на своих разработчиков ему пришлось надавливать – переучиваться, осваивать новый подход к проектированию.[40]

А тут как раз и объект подвернулся. В городе Таллин на судоремонтном заводе жил-был бывший начальник ВЦ, а теперь работающий пенсионер 80-ти лет. У него хватило желания и сил провести через два министерства – свое и Минприбор – совместный приказ. Приказ прибыл в ЛЭМ сверху для исполнения, без обычного согласования. Кезлинг поручил тему Колесову. Он слабо сопротивлялся – не наш профиль, индивидуальный проект, но Кезлинг на вялые возражения не реагировал, к тому же в отделении был недобор плана.

На заводе получилось хорошо: начальник ВЦ Исаак Хаин воспринял предложения профессионалов из научного центра северной столицы как уже признанные научные идеи. Возражения пошли из проектного института заказчика, парочка специалистов которого нашла благодатную почву для длительной борьбы с авантюрной идеей «живопырок». «Авантюристы» поступили по правилам: изготовили необходимые заключения и экспертизы из солидных организаций. Для местного начальства этого оказалось достаточно.

Работу выполнял отдел Гончарова. Четыре года работы над новым проектом, к которому Колесов лично подключался – хорошо заниматься творческим трудом. Плюс – поездки в хороший город Таллин.

В системе использовался отечественный компьютер Искра –226. Хилая техника: память на дискетах, с их же помощью – передача информации между машинами. Питала надежда на светлое будущее. Так и получилось – уже после сдачи проекта на заводе появились импортные компьютеры, на которые и перевели проект заводские программисты. [41]

Гончаров воспользовался новыми связями в судоремонте, освоил крайнюю точку страны – Петропавловск – Камчатский, где успешно поработал на судоремонтной верфи. Колесов тоже вместе с ним купался в гейзерах.

Переход на персональные компьютеры решил проблему с техникой в Колпино. Сократил отдел, обслуживавший большую машину, а на обслуживание компьютеров хватило трех человек.

Начиная с последнего брежневского года партия и правительство начали решительную борьбу с нарушениями дисциплины во всех сферах, призвали на помощь широкие народные массы. Партийные комиссии, органы Минфина и комитеты народного контроля многократно увеличили число проверок. От них требовали копать до серьезных нарушений, которые тянут на наказания с кровью: снять, понизить, уволить, а самое лучшее – на привлечение к уголовной ответственности.

Народный контроль полгода проверял ЛЭМ, председатель комиссии работал здесь ежедневно. К весне 1982 года он подготовил проект постановления. Кезлинг тут же произвел жертвоприношения – снял начальницу планового отдела, зав отделом экономической эффективности, главного механика. Пострадала только первая. Эффективщик, кандидат наук и военный отставник, не утратил всегдашней бодрости, перейдя в синекуру на должность старшего научного сотрудника. Главный механик и так увольнялся, сам по себе.

Народный контроль принял к сведению принесенные жертвы, дал выговор Кезлингу, а Евдокимову выговор и месячный начет (штраф).

Стали готовить партком. По слухам готовились выговора зам директора Лозинскому и всем зав отделениями. Колесову – обвинения по трем пунктам: СМО-Проблема, Ижорский завод и морально – психологический климат в коллективе. Докатились слухи, что будто бы Кезлинг даже выразил сомнение: справится ли Колесов?

«Да, это было бы лучшее из жертвоприношений, но поздновато – за год после юкелисовского бунта я сумел выкарабкаться».

Кезлинг и Евдокимов в выступлениях оплошали: увлеклись разносом подчиненных и забыли о краеугольном камне партийной жизни – о самокритике. Получалось, что их вообще понапрасну наказали, обидели.

Зав отделением Регентов в перерыве отвел в сторону зав отделениями, в том числе Колесова и Пальмского:

— Ребята, давайте вперед, на нас хотят отмыться.

Сам он выступил резко, грубо, напирая в основном на своего недруга Дусю.

Колесов применил испытанные приемы партийной демагогии: «Как же могло руководство дать нам под опробывание новой системы завальные темы с израсходованными деньгами? По Ижорскому заводу было съедено 70 процентов».

Обратился к Евдокимову: «Как же вы контролировали руководителя проекта Березина? И как партком отпустил его ни с чем? На Ижорском заводе до сих пор поминают Евдокимова нехорошими словами».

Затем доза демагогии: «Сейчас на Ижорском заводе, на ЛЭМЗе, на ЛМЗ нормальная обстановка».

Снова к Евдокимову: «Как же вы контролировали ростовское отделение по заводу Тяжмаш? Ведь достаточно было в течение двух-трех часов разобраться, что там нет даже структуры базы данных! Да, перед трудностями часть наших товарищей дрогнула (всем ясно – речь о Юкелисе). Но наша партийная организация справилась с этим. Мы будем и дальше исправлять наши недостатки. Но… Вот здесь сидят 30 руководителей института. А все разговоры, все обвинения обращены к четырем руководителям ведущих отделений. Но ведь у них нет ни планового отдела, ни отдела кадров, ни других служб. Позвольте немного пошутить по Райкину: ребята, вы хорошо устроились… Полностью отсутствует самокритика со стороны руководства… В заключение хочу заверить: будем работать вместе и выполнять поставленные задачи!»

Юрист Варов поддержал струю: «Нет правовой регламентации служб, поэтому слишком много ложится на зав отделениями»

Вместо выговоров записали «указать на допущенные нарушения…»

В последующие годы ЛЭМ завалила волна анонимок. В обкоме объясняли – надо проверять, люди боятся, но большинство писем подтверждается. Писали мелко и глупо, но явно – свои. Уже перебрали всех – от директора до зав отделами, а на Колесова все не было. Он забеспокоился.

— А что-то на тебя не пишут, — отметил Кезлинг.

Наконец все-таки пришло – обвиняли Колесова в авантюризме и приписках плана, и он вздохнул с облегчением.

Колесову исполнилось пятьдесят лет. Константинов организовал юбилей: поздравления в зале заседаний, приказ директора, юбиляр дал банкет-фуршет.

— Смотрю на свою жизнь как на эксперимент, — сказал он, — как может нормальный, порядочный человек жить по совести при социализме.

Первый тайм мы уже отыграли, звучала в мозгу победная мелодия. А когда кончается первый тайм? По футбольному счету в сорок лет. Нет, думал он, мой первый тайм только что закончился. Исполнилась первая часть библейской молитвы: Господи, дай мне силы изменить то, что я могу изменить.

Однажды он испытал озарение. Некоторые, особенно верующие, говорят о внезапно снизошедшим на них озарении (или откровении). Он испытал нечто похожее на пятидесятом году жизни, находясь в командировке. В романах 19 века писали: «Иван Петрович был глубоким стариком 50 лет…» А он в 20 веке встретил в Севастополе школьного товарища Гаврилова, артиста и режиссера Львовского театра, гастролировавшего здесь. Они хорошо выпили-поговорили, естественно, о школе и товарищах. Колесов вышел под летнее южное небо, полное ярких звезд, шел высоко над морем. Так же, как четверть века назад, здесь же, приподнятое настроение, легкая походка. И вдруг его пронзила острая, одновременно радостная и тревожная мысль: «Нет, не может быть, это ошибка, мне никак не может быть 49 лет! Только 24! Я здоров, у меня то же самое тело, те же сила и энергия жизни, что были здесь же в молодости».

Инженерские будни

Директор Кезлинг все-таки построил здание: семиэтажный корпус с кругляшами по бокам. Имитация накопителей на магнитных лентах. В одной бобине актовый зал, в другой столовая. Техника обогнала архитектора: в это время магнитные ленты заменили на дисководы.

В новом здании новая жизнь. Типично институтская. Тесное взаимное общение. Особенно в курилках на лестницах. И здесь и на рабочих местах оживленные разговоры – о доме и семье, о спорте, об искусстве, о мужиках и бабах, о непорядках в стране и в институте, о языках программирования и вообще обо всем на свете.

В столовой хорошие обеды: салат, борщ с мясом, лангет с жареной картошкой и компот. И всё за 80 копеек, это 15 процентов зарплаты инженера. В кафе Галя варит кофе по-честному – отличный маленький двойной за 28 копеек. Приятные беседы.

В столовой Колесов показывает на тот угол, где он клал кирпичи. Немного привирает: только подносил.

Руководящий состав – зав отделениями и отделами – после обеда с кофием собирается тут же в курилке – разухабисто “потравить” полчаса анекдоты, байки, подначки.

Колесов злословил цитатой из законов Паркинсона: наука, мол, доказала, что в хорошем здании учреждение приходит в упадок. «Пока работа кипит, всем не до того. Развивающийся научный институт помещается чаще всего в полуподвале чьего-то бывшего дома, откуда шаткий дощатый переход ведет к железному сараю в бывшем саду».

В новом здании Колесов злоупотребил своим служебным положением, полу-номенклатурной привилегией – занял отдельный кабинет на 25 квадратных метров (меньше не было). Дома у него на всю семью две комнаты по 15 метров.

Работать стало полегче: все службы, вычислительный центр, множительная техника и прочее – всё под рукой.

Трудно стало с трудовой дисциплиной. Теперь требовалось прийти не позже 8 часов 30 минут. Очень рано! И непривычно после вольной жизни в вольном городе. Пришлось людям приспосабливаться. Спасибо строителям – на входе стеклянные двери. Заметил утром на входе проверяющих, поворачивай обратно, имей при себе две копейки и звони товарищам по телефону-автомату, приду, мол, через час-два, запишите в журнал.

В новом здании бойчее закипела общественная работа, разумеется, в рабочее время. Получали и распределяли продуктовые заказы, путевки санаторные и в детские лагеря и т. п.

Особенно бурную деятельность развернула книжница Захаревич – по распределению дефицитных книг. Во главе общества книголюбов Пальмский, коллекционер мини-книг. Распределение справедливое – по жребию. Тем не менее Колесов получил подписку на 22-томное собрание Льва Толстого – мечта жизни. Привилегия помогла.

— Книга – это реальная ценность, — говорил Пальмский.

— Так я и приравниваю эту подписку к полученному ордену, — отвечал Колесов.

В предпраздничные дни устраивались застолья – для «спайки коллектива»: слегка спаивать и теснее сплачивать. Насчет второго весьма сомнительно…

Раз в десять лет партийное руководство проводило кампании по запрету пьянок на работе, для острастки снимало директоров. Пару лет не пили…

Особый вид застолий – представительские банкеты – с начальством, с гостями (своими и иностранными), с комиссиями по сдаче систем и т. п. Банкеты проводились на народные деньги. Начальники подразделений просили (приказывали – кто как) двух-трех своих подчиненных написать заявления на материальную помощь. Директор и профком разрешали выдать деньги из фондов директора или профкома, подчиненные получали деньги в кассе, передавали их своим начальникам, а те – организаторам банкета. Такой порядок сближал начальников и подчиненных, побуждал их к взаимному доверию и уважению. Несоблюдение порядка рассматривалось как неумение работать с кадрами, с коллективом. Что и вспоминалось на очередной аттестации начальника.

Неугомонные общественники организовывали в актовом зале встречи и концерты: начинающий бард Розенбаум, пародист Александр Иванов, авторы “Пятого колеса” во главе с Беллой Курковой и другие. Восторженные вопросы и остроумные ответы, предчувствие грядущих больших перемен.

Командировки познакомили со всей страной. «От Москвы до самых до окраин, с южных гор до северных морей человек проходит как хозяин необъятной Родины своей».

Он побывал в 35 городах. От Львова до Петропавловска-Камчатского, от Мурманска до Еревана.[42]

Юг: море, солнце, экзотика. Хорошо стоять на развалинах древнегреческого Херсонеса, взирать на безбрежный морской простор и думать о вечном.

Коля Успенский добавляет:

— А я подсчитываю количество морских купок (купаний): чем больше, тем успешнее командировка.

Львов: тревожная нота на кладбище – «сержант Иванов», «лейтенант Петров», «капитан Сидоров», погибли в 1946–1952 годах. Застыл пораженный, ярость благородная вскипает как волна…

Под Ташкентом Пальмский предложил ему на спор: бег и вплавь через бурную Сыр-Дарью. Колесов выиграл и утешил его:

— Леня, почему ты проиграл? Потому что я аж на семь лет старше тебя.

Там же познали традиции местного застолья – во дворе и с пловом.

Самарканд: красочные дворцы, извилистые улицы – глиняные стены без окон.

Таллин: изящество старого города и приобщение к западной цивилизации – ночное кабаре, танцорки топлес – без лифчиков.

Камчатка: купанье зимой в горячем гейзере, полная тарелка икры на столе гостеприимного хозяина, вид на Тихий океан.

У нас была Великая Эпоха

К такой мысли он пришел после 1998 года, после дефолта. А в советское время об этом не думалось, считалось само собой разумеющимся. Великая держава, один из двух полюсов мира. За державу не обидно.

Это величие он ощущал лично: работа на атомных бомбах, на крылатых ракетах, на компьютеризации экономики.

Его друзья Володя Романов и Рем Тусеев, оставшиеся на атомных бомбах, снаряжали водородную бомбу, взорванную в районе Новой Земли, взрывная волна которой трижды обогнула Землю. Гордятся: самый мощный взрыв в истории человечества.

Атомную и водородную бомбы создавали в Арзамасе-16 сотрудники Физико-технических институтов в Петербурге и в Москве – общепризнанные лидеры мировой науки. Эти же институты создавали проекты атомных электростанций.

Нобелевский лауреат академик Гинзбург в телеинтервью: «По водородной бомбе было две идеи: Сахарова и моя. Роль Сахарова в создании этой бомбы преувеличена, главное – Курчатов, Харитон, Тамм. Работа по бомбе – чисто прикладная, инженерная. Что касается научной работы, то, к сожалению, Сахаров, очевидно, в силу занятости общественными делами, не смог внести в физику заметного вклада».

Были созданы промышленные реакторы АЭС, установки с реакторами на быстрых нейтронах, ядерные установки для подводных лодок и другие. Они работают не только в России и СНГ, но и в Финляндии, Болгарии, Венгрии, Словакии, Чехии. Новые проекты реакторов с более высокой безопасностью – для поставок в СНГ, Китай, Иран, Индию и др. Установка «Топаз» (1970 г.) — термоэмиссионный малый реактор на 10 киловатт для разведывательного спутника. На «Топазе» обошли американцев на 15–20 лет. Атомная подводная лодка «Альфа», рекордная по своим параметрам: самая быстрая, самая бесшумная и т. д., занесена в книгу Гиннеса. Принципиально новый реактор – атомная станция теплоснабжения бассейнового типа. «Внутренняя безопасность» этой станции позволяет использовать ее в черте города.

Директор Института радиотехники и электроники (ИРЭ РАН) академик Ю.В.Гуляев: «Первая работа, из тех, которыми я очень горжусь, сделана в 1964 г. — исследования в области акустоэлектроники, ее цена сегодня – 10 миллиардов долларов. Благодаря ей создан ряд приборов. В каждом телевизоре стоит один фильтр, который определяет качество цвета, звука, изображения. В каждом автомобильном приемнике три изделия, в каждом сотовом телефоне – семь… Второе, чем я горжусь, это «волны Гуляева – Блюкштейна» – исследование, на основе которого строятся новые поколения приборов. Третья работа: «акустомагнитоэлектрический эффект», используемый сейчас для определения качества полупроводников на всех кремниевых заводах в мире…

О Жоресе Алферове. Это действительно гениальный человек. Человеку, который сделал что-то великое, казалось бы, везет. Но на самом деле везение появляется только при напряженной работе. При каждодневной напряженной работе он открыл структуру, которая в корне изменила нашу технику… У него был целенаправленный поиск, он знал, что надо найти. Да, это был поиск иголки в стоге сена, но он закончился успехом. Я считаю, что открытие Жореса намного выше большинства работ, за которые присуждались Нобелевские премии. Пожалуй, можно выстроить вот такой ряд: открытие полупроводников, потом лазеры и вот теперь гетероструктуры. Пройдет совсем немного времени, и все лампы, которые горят вокруг нас, исчезнут. Изменится все освещение человечества – вот что такое открытие Алферова!»

Бабакин, скромный инженер, с которым Колесов работал на заводе Лавочкина, стал генеральным конструктором советской лунной программы, создателем системы – станции (дюймовочки) и выползающего из нее лунохода, доставившей на Землю лунный грунт. Узнал об этом уже из некролога о рано умершем выдающемся русском конструкторе. В память о нем хранит документ: «Бабакину. Отсутствует от вас телеграмма на имя главного инженера и директора приостановить работу. Прошу вас в телеграмме указать минимально возможные дефекты в изделии. Зам главного конструктора Камаевский».

Разработчики крылатых ракет спорили – что лучше, «Антей» или «Аметист». Дальность действия «Антея» намного больше – 500 км против 60 у «Аметиста». «Антей» запускается с подводной лодки в надводном положении. Оператор, управляющий полетом с лодки, может выбрать цель. Но и недостаток очевиден – лодка на поверхности подставляется под удар противника. Недостаток «Аметиста» тоже очевиден: ракета не выбирает цель и может поразить малозначительный объект.

Впоследствии Колесов прочитал в газете нечто очень знакомое. Создана новая система крылатых ракет. Несколько ракет стартует с подводной лодки одновременно, летят на малой высоте, одна из них поднимается на большую высоту и управляет наводкой остальных на цели. Если ее сбивают, вверх поднимается следующая. Ба, да это же синтез двух типов ракет: «Аметиста» и «Антея». Объединены достоинства и исключены недостатки каждого типа: малая дальность полета и плохой отбор цели для поражения в первом типе, опасность поражения ракеты и подлодки – во втором.

«Блестящее и, конечно, простое решение. Молодцы русские инженеры! Не сдаются!»

На заводе Лавочкина рядом с Колесовым работали люди Королева. Слышал их разговор: «На телеметрии что-то непонятное, хрен с ним, разберемся на полигоне». Эта ли смелость или общий настрой или еще что, но работали они быстрее, темпы их побед поражали.

Майк Томас в газете «Чигаго трибюн»: «Пришло время сказать русским спасибо. Пришло время поблагодарить их за то, что они держали международную космическую станцию «на плаву». Дело в том, что русская космическая программа более безопасна и надежна, чем наша. С тех пор, как «Колумбия» сгорела в атмосфере, русские успешно доставили на МКС пять экипажей.

Русские действуют по принципу: все гениальное просто. Они разработали эффективную базовую конструкцию и остаются ей верны. Используют ракету «Союз», сконструированную еще в 1960-х гг. Она стала «рабочей площадкой» их космической программы: на счету «Союза» более 1000 запусков. Такую работу конструкторы называют «простой как топор».

Русские потратили не одно десятилетие, чтобы свести к минимуму возможность любых неполадок космических систем. Если бы мне пришлось лететь, я бы выбрал «Союз», а не «шаттл». Я скорее доверюсь Ивану с разводным ключом, чем выпускнику Калифорнийского политехнического с его научной степенью и навороченным компьютером. И в этом я не одинок. Когда китайцы – мастера технологического «пиратства» – запускали свою программу пилотируемых полетов, они не стали красть чертежи «шаттла», а скопировали «Союз».

В 2010 г. «шаттлы» подлежат списанию. «Союз» же к моменту первого полета «шаттла» верой и правдой служил своим создателям почти 15 лет, и будет служить и дальше. В отличие от «шаттла», «Союз» вечен. Слава богу, у нас есть эти неумехи-русские с их «безнадежно устаревшей» космической программой».

Компьютеризация экономики поначалу шла туго и криво, но с 1976 года наши производители ЭВМ наконец-то пошли в ногу со всем миром. На машинах единой серии (ЕС ЭВМ) воспроизвели структуру американских машин и благодаря этому заимствовали все западное программное обеспечение. Ничего зазорного в этом нет: так поступали все страны.

Взяли готовое и пошли вперед. Через десять лет в стране было уже два миллиона программистов. Многие стали специалистами мирового класса. Это благодаря нашей системе образования, говорят одни. Нет, говорят другие, это, мол, таковы генотипы русских: творческие (креативные). Факты подтверждают: русские хакеры – лучшие в мире. Третьи говорят: русский народ – народ-победитель, в генах заложено.

Но он видел и ощущал не только то, что было рядом. Прежде всего, Великая Победа. И даже удивление: как мы могли это сделать? Против России шла вся Европа: Германия, Румыния, Италия, Венгрия, Чехословакия, Болгария, Эстония, Латвия, Литва. При вторжении в СССР в составе армии Гитлера было около миллиона солдат союзников Германии. В танках Гудериана каждый второй водитель был чех. В плен попало 100 тысяч чехов и словаков.

Венгрия официально воевала против СССР, в нашем плену было 500 тыс. венгров. Венгры-каратели зверствовали так, что их не брали в плен.

Албания послала дивизию СС.

Брестскую крепость штурмовали австрийцы, а Севастополь румыны и итальянцы.

Под Ленинградом и Ржевом зверствовала голландская дивизия СС.

Шестьдесят тысяч французских добровольцев воевали в составе дивизии СС и охранно-карательных отрядов. Дания и Испания послали своих солдат даже без официального объявления войны Советскому Союзу.

Венгры в 1956 году вырезали, задушили, расстреляли десятки женщин и детей из семей советских военных. Мстили за поражение в войне.

На оккупированной к ноябрю 1941 г. территории СССР до войны добывалось половина угля, производилась половина стали и алюминия.

И тем не менее промышленность смогла произвести намного больше вооружения, чем германская. В 1942 году превзошли Германию по выпуску танков в четыре раза, боевых самолетов – в два раза, орудий всех видов – в три раза.

Победила русская техническая мысль, вот примеры:

«Катюша» – система реактивного залпового огня.

Танк Т-34 – лучший танк в мире.

Кумулятивные снаряды, бомбы и мины.

Танковая броня, производимая на линиях автоматической сварки академика Патона.

Самолеты Туполева, Ильюшина, Лавочкина, Яковлева, Поликарпова и других.

Научные теории и инженерные решения шли рука об руку: математические расчеты траектории полета ракеты «катюша», применение новой теории струй для создания кумулятивного снаряда и разработка теории горения и взрывов (М.А.Лаврентьев, Н.Н.Семенов, Ю.Б. Харитон, Я.Б. Зельдович). Даже такой предмет как русская каска сделана на основе расчетов математиков: очень сложная кривизна ее поверхности обеспечивает ее наилучшую отражательную способность. И она оказалась лучшей в мире.

В СССР была уникальная система подготовки страны к войне, созданная Сталиным. Индустриализация осуществлялась таким образом, чтобы вся промышленность могла быстро перейти к выпуску вооружения. В производстве использованы двойные технологии, пригодные для выпуска как военной, так и гражданской продукции. Были построены самые современные для того времени тракторные и автомобильные заводы, а производимые на них тракторы и автомобили конструировались таким образом, чтобы их основные узлы и детали можно было использовать при выпуске танков и авиационной техники. Химические заводы по выпуску удобрений ориентировались с самого начала на производство в случае необходимости взрывчатых и отравляющих веществ…

Основные усилия направлялись не на развертывание военного производства, а на развитие базовых отраслей экономики (металлургия, топливная промышленность, электроэнергетика и т. д.) как основы для военного производства в случае войны.

ЦРУ определило военные расходы СССР в 1975 г. в объеме 6 % ВНП. То есть, советский ВПК был исключительно эффективен экономически, ВПК делал хорошее и дешевое оружие.

После войны народное хозяйство было восстановлено за пять лет – без внешних инвестиций, без плана Маршалла.

На его глазах шла модернизация гражданской промышленности. На Ижорском заводе построили новые цеха под оборудование для атомных электростанций. Построили от нуля мощный завод турбинных лопаток в Ленинграде. В Волгодонске за три года отгрохали громадину: завод атомного машиностроения и еще продолжали строить новые цеха. На этих заводах он бывал по своим компьютерным делам.

И самое близкое: он участвовал в советско-итальянском проекте завода систем числового программного управления (ЧПУ) станками. Впервые в Союзе выделили самое большое финансирование на приборный завод: делать системы ЧПУ по итальянским образцам.

Здесь он понял идею Сталина, когда тот приказал Туполеву воспроизвести залетевший к нам Боинг один к одному. Когда Туполев попросил сделать некоторые улучшения, Сталин запретил.

На совещании по советско-итальянскому заводу один из итальянцев вскочил с веселым возмущением: «Ну откуда я вам возьму такую пасту!?»

Да, понятно, что паста не имела отношения к приборному заводу, в Италии ее производили другие предприятия. Но в России их не было. Значит, надо вслед за приборным заводом тянуть всю цепочку необходимых для него материалов и деталей. Самый яркий пример: автомобильное производство становится локомотивом модернизации всей промышленности страны.

В советское время строилось много жилья. Простой очередник получал квартиру через пять-восемь лет. Многие получали раньше, через год-два: льготники, передовики труда и номенклатуры.

Купить квартиру можно было в жилищном кооперативе по цене средней трехгодовой зарплаты, оплата – в рассрочку на 15 лет: ипотека без залога и без процента (или под очень малый процент).

В 1989 году 64 % проживали в отдельных квартирах, 27 % семей – в индивидуальных домах, 3 % – в общежитиях, и только 6 % – в коммунальных квартирах. В среднем на одного городского жителя приходилось 15 кв. метров жилплощади. Партия провозгласила: каждой семье отдельную квартиру к 2000 году. Большинство коммуналок – в Москве и Ленинграде, слишком много желающих жить в столицах. Города эти очень шумные, здесь вдоволь поиздевались над замыслом партии.

Аккуратные люди своевременно вносили квартплату – один процент от семейного бюджета, а вместе со всеми коммунальными услугами 3 процента. А неаккуратные не спешили, их не беспокоили. Никто не ощущал, что он оплачивает только 6 процентов квартплаты, остальное доплачивает государство.

В те же 3 процента входило отопление. Еще после войны мальчик Валя колол во дворе дрова и топил печку. Жил в центре Питера. Вскоре провели центральное отопление, тепло брали от 2-й ГРЭС. Он не знал, что в Союзе была создана лучшая в мире отопительная система. В отличие от всех других нам надо топить 7 месяцев, в Сибири – 8. И топить хорошо, если в Европе минус десять – катастрофа, то для нас двадцать градусов – это теплая зима. Система сложилась из лозунга «советская власть плюс электрификация всей страны». Электростанции дают дармовое (бросовое) тепло – горячую воду. Власть направила это тепло по домам. Сами электрики не стали бы этим заниматься, для них тепло – лишняя забота, на некоторых электростанциях воду охлаждают на месте, выпуская пар в градирнях, пренебрегая экологией. Только централизованная власть могла соединить, скооперировать два типа производства.

На Западе государство за тепло не платит, каждый сам за себя. В Европе небогатая пара замерзла, им не хватило монет для включения своей газовой печки.

Еще одно неведение. Дома постоянно был свет. А на Западе случались большие неприятности: свет пропадал на больших территориях. Оказывается, они не додумались делать такую же уникальную систему как в Союзе, в которой электростанции и элетросети соединены в Единую энергетическую систему (ЕЭС), обеспечившую дублирование источников энергии, быстрое подключение резерва в аварийной ситуации, переброску энергии по долготе во время пиковых нагрузок в разных часовых поясах. Достоинства этой единственной в мире системы понятны любому инженеру. Ежегодный прирост мощностей ЕЭС составлял 6 %.

За последние 50 лет советского строя объем промышленной продукции вырос в 20 раз, производство электроэнергии – в 37 раз.

За последние 10 лет: обеспечен рост добычи нефти в 2 раза, производства стали на 43 %, производства цемента на 46 %, производство минеральных удобрений увеличилось в 3 раза. Ежегодный прирост ВВП составлял около 3,5 %.

В целом по стране: полная электрификация села, современные бытовые удобства, метро в 11 городах. Постоянный прирост населения 1,5 % в год.

Страна вышла в мировые лидеры по добыче нефти и газа. В 1950-е годы огромные инвестиции были вложены в Волго-Уральский регион, нефтедобыча выросла в два раза. Советский Союз вышел на второе место по добыче нефти в мире. В 60-е годы освоены месторождения в Западно-Сибирском бассейне, главное из них супергигант Самотлор. Добыча выросла еще на 40 %.

Ошибки? Так не ошибается тот, кто ничего не делает.

Птицефабрики решили проблему белка в рационе питания. В Ленинграде люди питались хорошо. В Иваново и Ростове-на-Дону он застывал перед мясными прилавками: пустые. Ни мяса, ни колбасы, ни сосисок.

— Как же вы живете? — спрашивал он местных коллег.

— Да так, ничего, по разному. Из командировок привозим, на базаре покупаем – за двойную цену.

На базар мясо поставляли колхозы и ушлые директора госмагазинов, переправляющие полученное по госцене мясо на базар.

В заводских столовых нормальные обеды, с мясом. Раздают продуктовые заказы – с мясом. В Мариуполе и Севастополе он видел в магазинах мясо в свободной продаже.

В 1989 году одна душа населения в зависимости от зарплаты потребляла 60–90 килограмм мяса. Ученые говорят, что именно столько белка нужно человеку. Буханка хлеба за 16 копеек. В столовых манная каша на молоке со сливочным маслом за 10 копеек, при реальной стоимости 35 копеек. Чтобы и тунеядцы выживали.

Он плохо разбирался в проблемах медицины: мало болел. Лично познакомился на попе, трещину на которой ему зашил лучший проктолог страны. Бесплатно.

У тети Вали рак матки, облучили, вылечили. Бесплатно.

У дяди Саши рак желудка. Желудок вырезали, и он еще долго жил в старости.

У тети Нины тромб в голени. Сложнейшая операция: от паха по сосудам протолкнули катетер и разрушили тромб.

У дяди Пети аритмия, кризы. Вшили электростимулятор. Долго жил с ним.

У тещи диабет. Лечили, потом операция на ноге.

Знакомых тоже лечили.

И всех бесплатно. И все считали, что так и должно быть.

Жизнь была нормальная, даже хорошая. Творческая работа, хорошая зарплата, безработица не грозит, квартира отдельная, здоровье нормальное. Летние отпуска – в Крыму, в Сочи, в Юрмале, у тещи в Полтаве, в дедовой избенке в Ленинградской области. Его товарищи – обличители режима – отдыхали в Литве, десятки лет у одних и тех же хозяев.

Неприятности тоже, конечно, были. Например, надо знать, где и когда можно купить творог, жена искала мясо, чтобы поменьше костей. На работе в заказах покупали нужные (дефицитные) продукты в комплекте с ненужными (с «нагрузкой»). Цветной телевизор купил по блату через товарища по работе, мебель по записи… Все это разнообразило жизнь, придавало ей охотничий интерес.

Люди (и он в том числе) забывали о феномене воздуха: никто его не замечает, пока он, воздух, есть. Это кажется естественным, на это не обращают внимания.

Люди жили спокойно, работали и зарабатывали, женились и рожали, отдыхали и веселились. Романтические натуры повторяли вслед за поэтом: «Я планов наших люблю громадье, размаха шаги саженьи».

И еще его же: «Другим странам по сто. История – пастью гроба. А моя страна – подросток, — твори, выдумывай, пробуй! Радость прет. Не для вас уделить ли нам?! Жизнь прекрасна и удивительна».

Было: блаженное романтическое меньшинство, послушное трезвомыслящее большинство, агрессивные инакомыслящие единицы.

— Жить хорошо! — говорил киношный Трус.

— А хорошо жить еще лучше! — добавлял Балбес.

В постсоветское время «Литературная газета» опубликовала его статью «У нас была Великая Эпоха».

Оглавление

Атомная бомба – это же очень просто

Крылатые ракеты

Компьютеры

Партия – наш рулевой

Обувной маяк

Защита

Надо творить нечто новое

Семейное

Идейное

Крутой поворот по служебной лестнице

Трагедия

Персональные компьютеры

Инженерские будни

У нас была Великая Эпоха

Примечания

1

Этот случай маленького бунта показывает, как много врут о советском прошлом историки типа Сванидзе и авторы сериалов типа Володарского. По их версии взбунтовавшихся радистов должны были тут же поставить к стенке или хотя бы сослать в лагерь. В кинофильме «Какая чудная игра» ребята в общежитии пошутили: подключились к радиотрансляции и сообщили о снижении цен. Их расстреляли. В кино. А сам эпизод взят из жизни артиста Николая Рыбникова и его друзей, которых за такое преступление слегка пожурили и даже из комсомола не исключили.

2

Министр обороны маршал Жуков был суров, но справедлив. Каждую неделю зачитывались его приказы с неизменной жуковской тройчаткой СПУ – снять, понизить, уволить. Так, например, некий ретивый лейтенант приказал двум солдатам привязать швабру к рукам непослушного третьего и двигать его руками – мыть пол. Жуков уволил из армии лейтенанта, понизил в звании его прямого начальника и снял с должности командира части. Так на практике преодолевалась неопределенность (энтропия) – вину каждого из троих измерить трудно, но оставить без наказания нельзя. Язык жуковских приказов отличался суровостью и краткостью. Один из приказов обязал генералов столоваться вместе с офицерами – быть с народом.

3

Любовь с первого взгляда разъяснил нобелевский лауреат Конрад Лоренц в своей теории релизоров – элементарных раздражителей, т. н. атомов поведения. Это – сигналы, высвобождающие наши эмоции, вызывающие чувство влечения. Форма и цвет глаз, размер ресниц, уголки губ, тембр голоса, спина, пластичность мимики и движений – все эти элементы облика разбиваются на миллионы тончайших релизорных элементов, из которых собирается такое индивидуальное существо, столкнувшись с которым случайным взглядом, вы понимаете, что встретились с вашим дополнением, с вашей второй половиной. Релизоры высвечивают самые лучшие черты в человеке, вынося признаки генной совместимости на поверхность. Природа отработала механизм влечения друг к другу комплиментарных (взаимодополняющих) партнеров на генном уровне, от союза которых родится здоровый, одаренный ребенок. Совпадение релизоров – любовь с первого взгляда, с биологической точки зрения, самый редкий и в то же время самый эффективный вид любви. Далеко не каждому выпадает такая удача.

4

Проблема выбора всегда была тяжкой для человека. Когда впоследствии Колесов учился философскому минимуму у Кона, тот рассказал притчу о Сизифе, который катал свой камень на гору, камень скатывался, а он снова поднимал его. К Сизифу пришел доброжелатель и предложил другие занятия: стать или моряком, или воином, или мастером и т. п., и расписал прелести всех этих занятий. Ночью они спали, а утром доброжелатель проснулся от шума падающего с горы камня. Сизиф предпочел свой сизифов труд, проблема выбора оказалась для него слишком тяжелой.

5

Ученые подчас пишут о мужчинах и женщинах как о подопытных кроликах: «Биологической ролью мужчины в акте совокупления является отдача полноценной спермы. А поскольку после первого спуска (эякуляции) в последующей сперме преобладает секрет простаты и других желез, то и сама сперма менее качественна по ряду показателей. Таким образом, мужчина (самец), способный к целой серии эякуляций, в ходе эволюции не представляет ценности, и эта способность не закрепляется в потомстве. Резкое торможение, возникающее у мужчины после эякуляции, препятствует любому сексуальному возбуждению со стороны партнерши. Женщина же, имеющая биологической ролью восприятие спермы, не нуждается в феномене торможения, так как если бы после первого оргазма у нее развилась бы невосприимчивость к повторной сексуальной активности, это уменьшало бы вероятность оплодотворения».

Значит, не знал об этом явлении известный деятель культуры, большой эпикуреец, когда сразу после соития испытывал одно большое желание – чтобы партнерша тут же мгновенно исчезла.

6

Эти два абзаца взяты полностью из «Крейцеровой сонаты» Наставника. Настолько все семьи похожи друг на друга – и счастливые, и несчастливые.

7

Он угадал – рожать нужно осенью. Именно случайно угадал, так как наука вывела это правило позднее.

Австрийские и американские ученые установили: «Анализ данных показал, что родившиеся в сентябре – ноябре заметно сильнее других детей и в среднем живут дольше остальных. Те, кто появился на свет в осенние месяцы прожили минимум на полгода дольше родившихся в апреле – июне. Основная причина – характер питания беременной: основная часть беременности приходится на период созревания овощей и фруктов. Сказываются также более благоприятные погодные условия, позволяющие избежать простудных и инфекционных заболеваний».

8

Свидетельство о болезни инженер-капитана Колесова Валентина Ивановича.

7 октября 1960 г. военно-врачебная комиссия военного госпиталя освидетельствовала:

1–8. Анкетные данные.

9. Жалобы – на резкую вспыльчивость, взрывчатость с потерей сознания, во время которых совершает грубые агрессивные поступки, теряет кон троль над собой, плохой сон, повышенную потливость, неустойчивое настроение, дрожание рук, ног, боли в животе, запоры.

10. Краткий анамнез. Считает себя больным с детства после перенесенной ленинградской блокады. Рос нервным, вспыльчивым. Часто вступал в конфликты, легко давал эмоциональные срывы, сопровождающиеся истерическими припадками. Мать нервно больная, обстановка в семье была тяжелой. За время прохождения военной службы наблюдались разнообразные невротические реакции, неоднократно обращался к врачам. За последний год наступило значительное ухудшение, его резкая вспыльчивость приводила к тяжелым нарушениям воинской дисциплины вплоть до рукоприкладства, резко снизилось качество выполнения своих воинских обязанностей, стал груб, вспыльчив, неуживчив и т. д., что подтверждается служебной и медицинской характеристиками.

11. Находился на лечении, исследовании в военном госпитале с 27.09–60 г. по настоящее время.

12. Применявшиеся лечебные мероприятия – солено-жемчужные ванны, люминал, бром.

13. Находился в отпусках по болезни и на санаторном лечении – не находился.

14. Объективные признаки болезни. Правильного телосложения, среднего питания. Кожные покровы чистые. Лимфатические узлы не увеличены. Костно-мышечная система развита правильно. Границы сердца в норме. Пульс 78-108-80 уд. в минуту ритмичный. АД 120/65 – 165/85 – 115/60 мм рт ст. Тоны сердца чистые, громкие, дыхание везикулярное. Живот мягкий, безболезненный при пальпации. Печень и селезенка не прощупываются. Стул склонный к запорам, диурез не расстроен. Нервно-психическая сфера: сознание ясное, ориентирован в окружающем правильно, бреда и галлюцинаций нет. Эмоционально напряжен, легко возбудим. При нагрузках в беседах быстро появляется игра сосудов на лице и груди, становится резким, порывистым, дрожат руки, ноги, появляется потливость кистей рук, лица. Стойкий красный дермографизм, акроцианоз. Сухожильные рефлексы оживлены по функциональному типу, ровные, патологические рефлексы не вызываются.

Двигательных, чувствительных, координаторных расстройств нет, менингиальные и радикулярные симптомы отрицательные. Зрачки ровные, живо реагирует на свет, остальная черепно-мозговая иннервация не расстроена. Глазное дно – в норме. Зрение = 1,0 на каждый глаз. Слух = Ш.Р. 5/5 на каждое ухо. Рост 174 см, вес тела 67 кг, окружность груди 92-96-90.

Рост 174 см, вес тела 67 кг, окружность груди 92-96-90.

15. Результат спец исследований. При рентгеноскопии органов грудной клетки и желудка патологии не обнаружено. Рентгеноскопия кишечника без отклонений от нормы. От анализа желудочного сока и дуоденального содержимого отказался.

16. Название болезни (по-русски): Психопатия с эмоционально-волевой неустойчивостью в фазе декомпенсации.

17. На основании ст.7б гр. 1У «Расписание болезней» приказа МО СССР за № 110 от 1956 года не годен к военной службе в мирное время, ограниченно годен 2-й степени в военное время.

18. Следовать пешком ДА может.

19. В провожатом не нуждается.

20. Заболевание не связано со службой в Сов. Армии.

В соответствии с директивой МО от 15.02–60 года решение окончательное и утверждению окружной ВВК не подлежит.

Военный госпиталь № 1413 г. Винница.

9

Когда Колесов впервые помылся дома, ощутил себя в другом мире: не надо идти из бани домой, можно сразу прилечь на диван. Стих Маяковского о вселении в новую квартиру с ванной лег в память легко и свободно: «Тело вытерев полотенцем мохнатым, в рубаху чистую влазь. Влажу и думаю: очень правильная эта наша советская власть».

10

К сожалению, впоследствии азарт игрока подвел Афанасьева, его сломало сопутствующее: карты, женщины и особенно водка.

11

В молодежной компании Колесов пристрастился к современному фольклору. Самой любимой стала вот такая песенка:

Придет война, и нас на запад

В вагонах грязных повезут.

И после первой атомной атаки

На поле труп мой обжаренный найдут.

Все старички с команды погребальной

За ноги стащат меня в кювет.

Он жил собачьей жизнию безрадостной,

Эх развесе-о-оленький студент.

Холодный ветер обмоет мои кости

И снегом белым занесет,

Он не придет, не ждите его в гости

Погиб студент, но песнь его живет.

О нас никто жалеть не станет,

Никто слез горький не прольет,

И только раннею весною

Сквозь щелку в черепе травинка прорастет.

Поет это всю жизнь на вечеринках и очень удивляется, когда пожилые женщины начинают плакать.

12

Настырная идея Камаевского на практике не срабатывала. На каждом этапе вместо реальных устройств использовались их имитаторы, призраки реальных приборов. Так, в институте и на опытном заводе в стыковке участвовали имитаторы приборов ракетчиков и корабелов.

Во все реальные устройства постоянно вносятся изменения. А имитаторы остаются старыми. Разработчики системы управления не имеют ни права, ни возможностей влезать в имитаторы смежников. Поэтому на комплексной стыковке в институте только половина приборов соответствует реальным, соответственно, комплексная стыковка выполняется только на пятьдесят процентов. Далее на ракетном заводе реальной становилась вся ракетная аппаратура, но процент повышался только до семидесяти, потому что вместо пусковых и корабельных устройств тоже стоят имитаторы. И только на подводной лодке функционирует полностью весь реальный комплекс, здесь и выявляются последние нестыковки.

Начальник их лаборатории Михеев взахлеб рассказывал анекдот: «Враги украли документацию на наше новейшее оружие и воспроизвели его в аппаратуре. А она не работает. Повозились враги и сдались, добрались до главного конструктора, спрашивают, в чем, мол, дело, у вас работает, у нас нет. «Так вы же не захватили извещения на изменения», — пояснил тот».

Одержимость идеей – технической, научной, экономической и вообще любой – явление интересное, неоднозначное – сложная смесь и бескорыстия и корысти. Грань трудно определить – когда человек на искреннем увлечении идеей создает новые устройства, системы, теории или когда он превращает идею в средство собственного продвижения (карьеры), подавления и уничижения других. Конечно, в Камаевском преобладало бескорыстие, однако нежелание и неумение влезать в существо дела тоже были.

Еще один пример одержимости – Хлыпало, заведующий соседней лабораторией, которая занималась созданием совмещенной головки самонаведения – радиолокационной и тепловой, в отличие от существовавших раздельно чисто радио и чисто тепловой головок. В этом совмещении была изюминка идеи, свой технический конек. Хлыпало – доктор технических наук (защитился в 34 года), молодой, высокий, красивый, интеллигентный – вызывал уважение своей твердой увлеченностью новым словом в науке и технике. Его лаборатории была чисто исследовательской, всегда обеспечена финансированием, свободна от конфликтных контактов с заказчиками и заводами. Сам он – ведущий ученый института, ученый секретарь ученого совета, научное лицо института во внешнем мире. Так его и воспринимал Колесов, если бы не оброненное вскользь замечание серьезного специалиста: «Совмещенная головка просто не нужна, на ракете можно установить две головки, при этом снимаются все те технические трудности совмещения двух разнородных антенн на одной конструкции, с которыми (с трудностями) так героически борется Хлыпало».

К тому времени Колесов уже мог мгновенно оценить простую правду этого специалиста, подтвержденную позднее американской практикой. Но такой подход – две раздельные головки – слишком прост, не годится для притязаний на ведущее место в науке…

По всем данным, Хлыпало должен был стать академиком. Однако он рано скончался, в 50 лет.

13

Бурные обсуждения организационной структуры – любимое за-нятие научных работников на судьбоносных поворотах. Каждый начальник мечтает построить такую систему управления, которая работала бы сама по себе, без всяких усилий и трудов с его стороны. Поскольку ожидания подобного рода не оправдываются, увлекательный процесс становится бесконечным полем борьбы его участников за собственное положение, за выживание и продвижение.

Главный инженер института «герр профессор» инициировал дискуссию по переводу организационной структуры с предметной на функциональную. Действительно, казалось более разумным использовать специалистов, занятых сходными проблемами на разных темах. Предполагалось объединить однородных специалистов по двум большим темам «Антей» и «Аметист».

Колесов увлекся дискуссией, ознакомился с научной литературой, склонялся к функциональной. Ответ Камаевского немного остудил его. Впоследствии понял, что слишком сложна проблема, слишком много неясного в оценке вариантов, слишком сильны личные интересы. А коль скоро так, то и решает не логика доказательств, а реальная сила власти.

Вечная проблема – неопределенность (энтропия).

Менять структуру пока не стали. Точнее, не успели – власть в стране поменялась.

14

Советский лозунг гласил: «Наш труд – дело чести, дело славы, дело доблести и геройства». Результаты их труда были наглядны.

Когда в Москве они узнали об удачном попадании ракеты в цель, Колесов предложил отметить. Начали в заводской гостинице, продолжили в аэропорту Шереметьево. Оттуда ночью возвращались с песнями пешком по шоссе. Его пометила судьба: автомашина чиркнула по бедру, упал, больница в «Белых столбах», обошлось.

Через неделю, после совместного с заводчанами пикника на Истре у него случился приступ почечных колик – неутихающая многочасовая боль. Неделя в больнице, анализы, катетер в пенис и впервые (в 32 года) — ощущение бренности тела. Внутри него – какие-то неисправности, камни или, как выяснилось, песок. Отчего, почему – оказывается, наука не знает. А тело одно, бежишь с ним по жизни и вдруг – подножка. Два раза после этого он съездил дикарем в Трускавец пить воду. Неизвестно, помогло или само прошло.

15

Ночной бред сына наука объясняла, но не успокаивала: «Детский лунатизм – такая же возрастная особенность, как негативизм и стремление к независимости. Детский мозг напоминает инерционную машину, продолжающую двигаться под воздействием дневного потока впечатлений, в то время как его сознание отключено. В среднем такие явления могут наблюдаться два раза в неделю… Ни в коем случае нельзя зажигать свет… Вечером ребенок не должен перевозбуждаться и засиживаться у телевизора… Если не проходит к 15 годам, обратиться к психоневрологу».

16

Детские высказывания сына:

«Я вырасту, буду солдатом». — «Тогда уже войны не будет».

«Почему?» – «Потому что враги нас боятся»

«Они нас боятся, потому что мы их налупили? И поэтому они не полезут?»

«Вот когда я буду солдатом…» – «Что тебе этот солдат так дался, гораздо лучше быть врачом», — сказала мама.

«Инженером», — подхватил папа. — «Да-а, так труднее…»

«Что вы делали на лестнице?» – «Собрание было».

«Зачем собрание?» – «Разговаривали о хулиганах, чтобы они на лестнице не безобразничали».

«Зачем же о них на собрании разговаривать, их нужно в милицию отвести».

«Папа, ты работаешь начальником?» – «Инженером».

«Инженером-начальником, я знаю, я одному мальчику уже говорил».

«Папа, ты был солдатом?» – «Офицером».

«Да?» – «Да, капитаном».

«Ха, офицером-капитаном-солдатом, мамочка!»

Смотрит на небо: «А что дальше звезд?» – «Небо».

«А дальше неба?» – «Там бесконечность»

«Нет, а что дальше неба?»

«Андрюша, пора спать, иди стели кровать». — «Да, вы ничего не делаете, сидите, телевизор смотрите, и я ничего не буду делать. Сидят, ничего не делают».

Смотрит журнал на кровати. «Андрюша, надо ложиться спать, раздевайся». — «Когда человек смотрит, ему не говорят раздевайся»

«Как твоя болячка?» – «Я ее отшкурил».

Мама: «Надо сделать решетки из палочек под цветы. У магазина ящики валяются, можно оттуда украсть парочку»

«Мама, а у нас в садике есть, на стенке, можно украсть, хочешь, я украду, хочешь?»

«В деревне бык хулиган, он коровам на зад прыгает».

Бабушка: «Ешь сейчас, вечером я тебе не дам» – «Ничего, до вечера ты забудешь».

У соседей родился Славик. «Бабушка, купи Славика» – «Попроси маму с папой» – «Да, наши такого не родят».

Идут с мамой в магазин. «Уже звездочки на небе, а папа все гуляет»

«Как же так, папа без нас никогда не гуляет, он на заседании»

«Да, он спит на заседании, спит и ничего не слушает».

«Откуда ты взял, папа всегда внимательно всех слушает»

«Ну ладно, он придет, я спрошу у него».

Мама – папе: «Вот пьешь из-под крана ржавую воду, потом на почки жалуешься». — Андрей: «Самодеятельность какая».

«Вьетнамчики, футбольники».

Мотнул головой на очередь за пивом: «Вот любят пиво, такую очередь стоят»

После рассказа о дедушках, погибших на войне: «А жалко людей, правда, папа?»

17

Одноклассники сына, будущие бандиты Кабанов и Кукушкин. Рыжий и бесшабашный Кабанов – из неблагополучной семьи – не делал что-то уж совсем плохое, просто ничего не делал: не учился, шатался по улице, рано начал пить. Лет в 16 он ушел в колонию по воровству, потом пошел по тюрьмам, пропил комнату, растворился в другом районе. Кукушкин с малолетства занялся фарцовкой, не преуспел. Колесов ходил на его квартиру (по поручению родительского комитета), пьяный отец очнулся.

— Что ж вы денег в семью не даете.

— А зачем давать? Бесполезно, — философски ответил он.

Через несколько лет он сгорел вместе с комнатой (по слухам, жена подожгла), Кукушкин пошел в тюрьму и исчез.

Степанова стала наркоманкой после школы, до этого она успела познакомить сына со своей старшей сестрой, на которой сын женился.

Сын подтвердил общие правила развития в подростковом возрасте, хотя внешне это почти не проявлялось.

Ученые определяют следующие типичные реакции подростка:

Реакция эмансипации – стремление освободиться от опеки взрослых, противоречить, поступать по-своему. Может проявляться мягко или бурно, в виде бунта против всего мира взрослых.

Реакция группирования – стремление сплотиться со своими сверстниками. Чем меньше подросток считается с мнением взрослых, тем больше он зависим от сверстников.

18

Колесов хорошо относился к Хрущеву, можно сказать, даже любил его. Во-первых, за полученную бесплатно отдельную квартиру в «хрущевке». Впоследствии поставил металлопластиковые окна, железную дверь. Жилконтора установила хорошие батареи и железную дверь в парадной. Жильцы купили домофон. Дом-крепость.

Во-вторых, он идейно успокоился. А то иногда мелькали мысли, не лучше ли строить капитализм, но потом выскакивали: там еще хуже, воруют прибавочную стоимость, правят жирные коты и т. п. Оказалось, что с марксизмом-ленинизмом всё в порядке, с нарушениями социалистической законности покончено, интеллигенция наслаждается оттепелью, Никита Сергеевич на плакате призывает: «Цели ясны, задачи определены, за работу, товарищи!»

Страна шла только вперед, не назад: промышленность прирастала, оборона крепилась (показали Америке кузькину мать – водородную бомбу на две тысячи Хиросим), Гагарин взлетел в космос, подняли целину и т. д. и т. п.

Колесов съездил на завод «Красное Сормово», согласовывал установку приборов на атомную подводную лодку. Огромная махина возвышалась над ним: остов строящегося корабля. Эти лодки по проектам Исанина стали основой Военно-морского флота на многие годы вперед.

Ну конечно, были и неприятности. С Китаем поссорились, не понравилась Мао борьба с культом личности, да ведь он и сам такой.

Хрущев торжественно провозгласил: нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме. Ну, занесло его немножко. Головокружение от успехов.

Супруга Хрущева почитала «Один день Ивана Денисовича», прослезилась и уговорила мужа напечатать. Так Солженицына выпустили на историческую арену.

Ну и конечно, кукуруза! История с географией. В деревне фотокорреспондент попросил бригадира присесть и заснял его на фоне кукурузы. Народ веселился. В вагоне электрички парень поет под гитару:

А потому что кукуруза

Совершает чудеса.

А потому что кукуруза

Это хлеб и колбаса.

19

Кон издал книгу «Социология личности», в которой описаны психологические защитные механизмы по Фрейду, а также другие элементы социальной психологии. Он читал лекции по этой теме в университете: «Приходят студенты с других факультетов, с физмата. Народу набивается так много, что я уже опасаюсь, не провалится ли амфитеатр аудитории». Он предложил прочитать эти лекции здесь, в группе кандидатского минимума. Свободный человек, с восхищением отметил Колесов. Группа, конечно, согласилась. Побывав в загранкомандировке, он рассказывал о ней все два часа занятий.

Потом Кон переквалифицировался в сексолога, дефицитная профессия. Сам он холост. Написал большую книгу о гомосексуалистах. Листая ее, Колесов обнаружил нечто странное: будущее за виртуальным сексом – мастурбация плюс Интернет.

Благодаря Кону Колесов научился свободно относиться к марксизму, в основном принимая, что-то исключая. На марксизм много клевещут, перевирая его. Приписывают то, чего в нем нет. Марксизм, мол, за равенство, сразу же обличают, что марксизм за уравниловку. Ничего подобного: он признает неравенство способностей и достижений и в то же время равенство начальных возможностей. А дальше от каждого по способностям, каждому по труду.

Маркс и Энгельс в отличие от всех утопистов никогда не рисовали контуров будущего строя – коммунизма, потомки, мол, сами разберутся в том, как им устраивать свою жизнь без паразитов. И хорошо, дан большой простор для самых разнообразных предположений.

Теория вероятности подтолкнула его к осознанию случайности, к принятому в научной литературе ее определению: случайность есть пересечение нескольких закономерностей. Случайность – это то, что мы пока не можем предвидеть. Так он думал тогда.

20

Валя Афанасьев рассказывал об Арефьеве: «В технике он не очень разбирается, зато силен как организатор. На испытания выезжал с деньгами, выплачивал премии прямо на полигоне. Память феноменальная – по каждому сотруднику помнит его состав семьи, имена жены и детей, дни рождения. Помнит все номера их автомашин и т. п.»

Колесов познакомился с Арефьевым в первом отделе, когда уточнял технические характеристики системы. Арефьев помог ему разобраться в документах, повел его в нужное помещение, разъяснил что и как. Колесов так и не понял: это его стиль общения или он краем уха слышал что-то о «перспективном» товарище.

21

Об отдельных недостатках советского строя ходило много анекдотов. О бедности – в анекдоте о хобби передового рабочего. О занятости – об иностранном консультанте, которого попросили дать рекомендации по организации труда. После обхода предприятия он пришел с трясущимися губами и оправдывался: «Господин директор, уверяю вас – я в этой забастовке никакого участия не принимал».

Партия тоже частично признала эти явления, тем более, что пока еще имелась возможность списать их на Хрущева. После него провозгласили курс на коллективность руководства, на экономическую реформу, на смену волевым действиям (волюнтаризму) пришли коллективные и научно обоснованные решения. В стране развернулась широкая кампания за научную организацию труда и управления – НОТ: конференции, семинары, ассоциации, советы и т. п. Радикальные энтузиасты резко критиковали изъяны существующей системы и требовали коренной перестройки.

22

В прессе много говорилось о достижениях НОТ на Западе. Об этом же в своих лекциях рассказывал русский профессор из Америки.

Заместитель секретаря парткома Яковлев организовал прослушивание магнитофонной записи этих лекций, рисующих картину четко и разумно устроенной работы каждого сотрудника и предприятия в целом. Правда, шутники пытались слегка опошлить тему: «Где же эти машинки для заточки карандашей, пусть их нам поставят».

В институте обозначились два таких энтузиаста: Яковлев (по основной работе – начальник конструкторского отдела) и технолог Рогов.

Яковлев – серьезный, вдумчивый, уже имевший наработки в области НОТ, в частности, в способах оценки трудоемкости конструкторских работ, например, по количеству пересечений линий на чертеже.

Рогов Платон Рафаилович – 50-ти лет, подвижный, энергичный, много и зажигательно говорит о НОТ. Его конек – совершенно новаторская система организации рабочих мест по признакам технологической общности операций, в отличие от существующей предметной схемы. Колесов незнаком с этой сферой, но яркая и понятная речь его, несмотря на длинноты, вдохновляла и увлекала. Впоследствии обнаружилось большое сходство его системы с групповой организацией производства, разработанной двумя питерскими профессорами и широко известной в стране. Рогов почему-то не упоминал о ней, хотя бы для сравнения.

Яковлев предложил ему перейти в создаваемую лабораторию НОТ. Он ответил, что согласен работать под руководством такого специалиста как Рогов.

«Нет, мы будем предлагать вас на должность начальника лаборатории»

Кампания по НОТ набирала силу. В отделах проходили совещания, семинары, партийные собрания. На каждое его приглашали. Изучив литературу, он поднаторел выступать с установочными докладами. Много времени уходило на такие же совещания в городе и в районе. Смольнинский райком партии во главе с секретарем – женщиной суровой красоты – развил кипучую деятельность по пропаганде НОТ. Он в этом участвовал, был замечен и привлечен.

Колесов привлек в лабораторию НОТ своего товарища по работе Борю Стерлина, которого он раньше сам принимал в комплексную лабораторию. После снятия Колесова он и стал начальником лаборатории НОТ на долгие годы вперед.

«Ну как дела, Борис Аронович?» – спрашивал его Колесов на праздничных вечеринках; они дружили семьями.

Боря мельком сказал Алле о своем приятеле: «Много идеализма».

Боря защитил диссертацию на кафедре Чубайса. При перестройке пристроился к успешному бизнесу на государственных активах. Эмигрировал в Германию.

23

Зверев лет через десять после ухода вернулся из отпуска на юге с каким-то пятнышком на спине. Пятнышко вырезали, образовались метастазы, отрезали ногу. Приезжал на работу, бодрился и ободрял. Вскоре умер.

24

Марков проработал директором проектного института до пенсии, до перестройки и реформ. Колесов заходил к нему, они мирно беседовали в его директорском кабинете под портретом Ленина.

25

Бедняков через несколько лет погиб: шел по улице, провалился вместе с асфальтом в яму с горячей водой из лопнувшей трубы, обварился. В больнице ободрял жену и близких, смерть встретил достойно. Во время войны он – авиационный инженер, майор – был на фронте.

26

Праздное любопытство – один из трех китов внеэкономического стимулирования экономики. Именно это любопытство заставило Колесова изучить методы кодирования и классификации информации, построить свою систематику методов, опубликовать несколько статей. Его поразило сложившееся стихийно в отечественной практике неразумие в этой сфере, пренебрежение зарубежным опытом.

Так, например, в Англии правительство образовало комиссию из десяти человек для создания системы кодирования и классификации предприятий и изделий производства, они подготовили проект системы (за полгода), правительство его утвердило. Система заработала.

Наш отечественный классификатор продукции создавался пятнадцать лет, потом был выброшен за непригодностью, начат снова. Тратились большие деньги.

В чем же дело? В торжестве разума над глупостью. Англичане применили очень простой подход, внешне неприемлемый для важных специалистов по классификации. Они разделили функции обозначения предмета (идентификации – с целью отличить предмет от других) и описания его свойств (классификацию). Но ведь это давно известно в другой сфере – в кличках (фамилиях) людей и описания их характеристик в анкетах. Никому в голову не пришло обозначать человека всем набором его свойств, обращаться к нему: длинный, рыжий, носатый и т. д.

Англичане ввели восьмиразрядный код из двух частей: первая – номер предприятия, назначаемый из центра, вторая – порядковые номера изделий внутри предприятия, которые присваиваются самим предприятием. А все свойства – характеристики изделий – описываются в отдельных таблицах (блоках).

Таков путь разума.

Наш путь иной. В первой части кода дается классификационная характеристика (длинное, рыжее и т. п.), в конце – три-пять цифр для порядкового номера.

Проводилась большая работа: собирали характеристики всех изделий, выстраивали их соподчиненность (иерархию). Потом включали в систему новые изделия… Очень много институтов и людей были при деле за счет госбюджета. Длина кода росла – с 16 до 28 цифр. Совещания на высшем уровне обсуждали тревожное положение – как перейти на единый классификатор. Правительство принимало строгие решения, назначало новые сроки. Работа продолжалась.

У нас разум победил в системе почтовых индексов. Система похожа на английскую, а авторы смогли превозмочь высокомерие (гонор) творцов чистой классификации – крупным городам дали серии номеров. «Ненаучно», но зато длина кода была ограничена шестью цифрами.

С другой стороны, в современных передовых областях – банковской, информационной – необъяснимо растут длины кодов, усложняя жизнь миллионам людей – уже не при социализме. Когда людей заставляют вписывать 9 знаков в листок квартплаты, невольно ззадумаешься – неужели авторы кода насчитали в Питере миллиард квартир. Неразумие, однако.

27

Действительно, в эти сроки жена начала удивлять его. Он уже освоил ученые рекомендации не спешить, постараться доставить ей удовольствие, и вот что получалось: она впадала в забытье, утробно стонала, вертела головой, поднимала тело, опираясь на ноги, стоны переходили в рычание, она бросалась из стороны в сторону, чуть не сбрасывая его. Он ускорял темп и заканчивал. Она засыпала.

«Что ж они, гады, ничего не объяснили, — думал он об ученых сексологах, — так ведь можно бог весть что подумать».

В доверительной беседе друг не подтвердил его описания на своем примере, у него всё было тихо. «Ну ладно, значит, не добрался я до всех литературных источников».

28

Христос говорил: «Не прелюбодействуй. Всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем…Кто разводится с женою своею, кроме вины прелюбодеяния, тот подает ей повод прелюбодействовать; и кто женится на разведенной, тот прелюбодействует…» (Мф. 5, 27–28; 19, 10–12)

Церковники возражали ему, ссылаясь на Моисея: В Ветхом завете сказано: И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил мужчину и женщину. И благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь (Первая книга Моисея, 1,27–28; 2, 24), а Наставник отвечал, что Моисей Христу не указ: Закон Христа не есть закон Моисея и Христа, как пытается учить церковь. Христос прямо говорит о несогласии с Моисеем, который заповедал разрешение на развод: «Моисей по жестокосердию вашему позволил вам разводиться с женами вашими, а сначала было не так. Я говорю вам: кто разведется с женою своею не за прелюбодеяние и женится на другой, тот прелюбодействует; и женившийся на разведенной прелюбодействует».

29

Когда сын жил в комнате дяди Лени, соседи жаловались и на такое: берет мясо с их сковородок. Неизвестно, правда ли, но возможно. А с электричеством получилась кутерьма. Когда через 10 лет сыну отключили свет, выяснилось, что он не платил, просто подключился мимо счетчика. Немного повезла: контролерша не разобралась, выставила счет по последнему показанию, папа заплатил три тысячи рублей и взял на себя ежемесячные оплаты.

30

Впоследствии на волне гласности Колесов совсем успокоился и более того, возмутился тем, что наши руководители извиняются перед чехами, венграми и прочими. При вторжении в СССР в составе армии Гитлера было около миллиона солдат союзников Германии. В танках Гудериана каждый второй водитель был чех. В плен попало 100 тысяч чехов и словаков. Венгрия официально воевала против СССР, в нашем плену было 500 тыс. венгров. Венгры-каратели зверствовали так, что их не брали в плен. Албания послала дивизию СС. Брестскую крепость штурмовали австрийцы, а Севастополь румыны и итальянцы. Под Ленинградом и Ржевом зверствовала голландская дивизия СС. Шестьдесят тысяч французских добровольцев воевали в составе дивизии СС и охранно-карательных отрядов. Дания и Испания послали своих солдат даже без официального объявления войны Советскому Союзу (журнал «Наш современник» 2-2009). Венгры в 1956 году вырезали, задушили, расстреляли десятки членов семей советских военнослужащих прежде всего женщин и детей… Не жажда ли реванша за поражение в войне двигала повстанцами («Литературная газета», 45-2006).

Это же побежденные нами страны-агрессоры, рассуждал Колесов, и нечего перед ними извиняться. За державу обидно.

31

В том же духе еще несколько анекдотов:

Иностранцев подвели к передовому рабочему:

— А сколько вы зарабатываете?

— 200 рублей.

Секретарь парткома подталкивает в бок.

— В неделю.

— А какая у вас квартира?

— 15 метров.

Секретарь опять подталкивает.

— На человека.

— А какое у вас хобби?

Смотрит на секретаря, тот кивает – говори, не стесняйся.

Поднимает руку, другой бьет ладонью по локтю: Вот такое!

— Иванов, что ты все время только кильку ешь? Тут иностранная делегация приезжает…

На другой день на встрече с делегацией Иванов ест бутерброд с черной икрой.

— Ну вот, молодец, можешь же!

— Да, зато всей семьей всю ночь из кильки глаза выдавливали.

Парторг говорит: Я хожу в вечерний университет, знаю, кто такой Альберт Эйнштейн.

Работяга: А кто такой Федька Редькин, ты знаешь?

— Нет.

— Пока ты ходишь в университет, Федька Редькин твою жену трахает.

32

Ненависть к русскому простонародью идет еще от Бунина: "Какие мерзкие даже и по цвету лица, желтые и мышиные волосы!… А сколько лиц бледных, скуластых, с разительно асимметричными чертами среди этих красноармейцев и вообще среди русского простонародья. — сколько их, этих атавистических особей, круто замешанных на монгольском атавизме!»

Бердяев: "В мире существует дворянство не только как социальный класс, но как качественный душевный и физический тип, как тысячелетняя культура души и тела. Существование "белой кости" есть не только сословный предрассудок, это есть неопровержимый и неистребимый антропологический факт". Значит, остальные – черная кость.

33

В системе Рейнера реализованы следующие функции управления предприятием.

Формируется годовой план завода. Больших отличий от других систем здесь нет: по одному из выбранных критериев (максимум прибыли или объема реализации или др. на машине составляется оптимальный план).

Далее решаются задачи оперативного управления производством. По аналогии с критерием для ракет – вероятность попадания в цель – Рейнер ввел для завода свой критерий. План завода разбивается по цехам, вплоть до плана снабжения: приобретения материалов и комплектующих изделий. Предварительно подбиралась статистика возможных сбоев: отказы станков, брак деталей, срывы поставки материалов и т. п. С учетом этой статистики в план включается создание запасов деталей и материалов с целью исключить задержки производства. Решается также известная, излюбленная задача экономистов и математиков – выбор оптимального размера партий деталей.

Сложность заводского планирования – в размерности задачи: число разных деталей и материалов достигает десятков тысяч, а на крупных заводах – до сотен тысяч. Сложна структура изделий: в сети, описывающей по уровням, какие детали куда входят, может быть до десяти – пятнадцати уровней. Поэтому здесь давно начали применять вычислительную технику. Решались отдельные задачи. И это было главным доводом Рейнера в пользу своей системы – кибернетической модели саморегуляции с контуром обратной связи. И отсюда, соответственно, снисходительное отношение ко всем остальным системам.

Способ реализации системы.

В систему закладывались все известные авторам производственные ситуации и варианты управления. Например, позаказное и подетальное планирование. При привязке системы к конкретному заводу из нее вырезались только те части, которые годились для данного завода, например, только позаказное планирование. Этот процесс вырезания назвали генерацией системы. Невинная игра в термины действовала возбуждающе: у пользователей – заводчан и др. — создавалось впечатление, что генератор порождает нечто новое, ранее не существовавшее. И специально для них. Авторы полагали, что в систему включены все возможные в заводской практике варианты действий. А для несущественных исключений предусматривалась возможность вставлять в систему дополнительные программы, написанные заводчанами. Изменять же основные программы они не могли.

34

СМО-Запрос – это набор задач и программ для машиностроительных заводов, реализующих достаточно традиционные методы планирования и учета. Отдел в составе 30 человек прошел со своей системой через несколько заводов. Для каждого завода программы изменялись, у авторов накапливался архив проектных вариантов. На очередном заводе авторы уговаривали заводчан согласиться со своими предложениями. Чаще удавалось, поэтому основа программ оставалась неизменной, а их доработка не требовала больших усилий. В названии был элемент рекламной подачи, но некоторые возможности получения выходной информации по запросу имелись.

Достоинства системы – гибкость, приспособляемость, практичность – несомненны. Если и говорить об изъяне, то он общий для всех: пользователи – заводчане в процессе эксплуатации лишены возможности корректировать чужие для них программы.

35

Юкелис впоследствии эмигрировал в Германию – там как раз началась кампания по восстановлению поголовья евреев – в порядке покаяния. Перед самым его отъездом он и Колесов случайно встретились на улице. «Фашистики расплодились, надо уезжать». Эту тему Колесов не поддержал, невесело пошутили о былом. «Да, конфликтовали, так ведь это я вас воспитывал», — и ткнул его пальцем в живот. Через несколько лет Юкелис развелся и со второй женой, пошел работать чернорабочим, вероятно, для укрепления здоровья и получения пособия по безработице (там, как и в России, распространен черный нал).

Евреи упоминаются в тексте довольно часто, их действительно было много среди ведущих сотрудников, при этом автор просто хотел развеять мифы о притеснениях евреев.

Программист Буртин, пожилой человек, ветеран войны, как-то сказал ему: «Я знаю, что это не моя Родина…» Колесов промолчал. «Так как же мне к тебе относиться, если ты не считаешь мою Родину своей…»

36

Юрист Варов при перестройке стал депутатом российского парламента, голосовал за разрушение СССР, в правительстве Ельцина был главным инспектором РФ по труду.

37

По заданиям Колесова были разработаны средства автоматизации проектирования, использующие информацию об информации – метаинформацию. По существу он предложил перенести в автоматизацию проектирования то, что уже использовалось в автоматизированных системах управления: создание справочников. Только здесь это были справочники о самих данных: их размерность, названия в документах и другое.

Так в генераторе для получения программы печати достаточно указать обозначения данных в табуляграмме: например, цех, изделие, цена, объем производства и т. п. Генератор сам рассчитывает размеры граф и другие параметры печати.

Такая же идея заложена в генератор для получения программ ввода данных.

Вообще многие идеи сами напрашиваются: используйте нас. Через пару лет Овруцкий пригласил его посмотреть его систему на персональных компьютерах. Колесов мягко отказывался, Овруцкий мягко уговаривал. Посмотрел и понял, почему Саша настаивал: у него был применен тот же принцип метаинформации, который ранее использовал Колесов. Он похвалил Сашу, а насчет общего принципа оба скромно промолчали.

Алгоритмический язык показателей не был доведен до реализации. Автор не сожалеет об этом: оставалось немало сомнений по его применению на практике. Язык требует тщательно строить структуры баз данных – исключать повторы, неявные условия – то есть создавать простые, прозрачные структуры. Именно это реализовалось в появившихся вскоре реляционных базах данных. Диалектическая спираль – развитие от простых линейных массивов через сложнейшие базы иерархического типа к воспроизведению линейных файлов в реляционных базах. В языке не было процедур разузлования – расчетов состава изделий, актуальных для машиностроительных заводов. На практике в проектах программа разузлования выполнялась автономно, на полученных файлах работали программы их совместной обработки типа системы Вишнякова. Язык показателей хорошо ложится на системы обработки экономической информации в министерствах и корпорациях, позволяет задавать непредсказуемые (незапрограммированные) запросы для всестороннего экономического анализа. Но такими системами ЛЭМ не занимался.

38

Система Брегмана восхитила его изящной простотой его решений: обработка вложенных файлов (множеств) — в отличие от пересекающихся у Вишнякова. Это эксплуатационное ограничение: нужно постоянно вести некий главный файл, а все остальные будут ведомыми, его подмножествами. но это неудобство искупается другими достоинствами системы. Интерпретирующая система вместо транслятора: вечный спор программистов, что лучше. Опыт и квалификация автора исключили опасность медленной работы программ – вся система была запрограммирована самим Брегманом. В Израиле он преуспел: поработал в компьютерной фирме, его оценили и пригласили в совладельцы. Обеспечил квартирами две семьи своих детей и себя.

У людей одного поколения возникает родство душ. Случайно выяснилось, что Брегман учился в одном классе со Славой Григорьевым, старым приятелем Колесова по Академии связи – учились в одной группе. «Мы его звали Брешкой», — сказал профессор, полковник Слава.

39

На Металлическом заводе он побывал в конструкторском бюро, посмотрел чертежи, схемы расчетов – очень сложно, для автоматизации нужны дорогие специалисты, время и деньги. Поэтому ограничились узкой областью – обработкой текстовой документации – конструкторских спецификаций, технологических процессов и т. п. Здесь нагрузка на инженеров большая – переписывать из справочников, сортировать, выбирать и т. п., с чем машина хорошо справляется. К сожалению, на таких системах много денег не нарабатывалось.

40

Персональные компьютеры позволили выйти из тупика, в котором оказалось развитие научно – технического прогресса: мощные фирмы типа ИБМ создавали все более мощные электронные машины. Советские инженеры пытаются догнать, появляется ЕС-1060. К одной такой машине подключается много пользователей, одновременную работу которых обеспечивает служебная часть машинной системы. Чем больше пользователей, тем больше эта служебная часть и тем меньше ресурсов остается на работу программ – в предельном случае машина работает сама на себя. Спасение пришло из гаража – по западным легендам все новые идеи реализуются энтузиастами – одиночками в неприхотливых условиях. В 1976 году появился первый персональный компьютер, обслуживающий одного пользователя. Эти компьютеры можно объединять в сеть с общей информационной базой. Произошел неожиданный поворот в развитии техники – от централизованных устройств к децентрализованным.

41

Колесов и его коллеги по созданию системы для Таллинского завода могли бы гордиться своей новацией. Могли, если бы не исчез сам завод. Самые грязные и тяжелые работы здесь выполняли русские, доходность небольшая. После разрушения СССР и выхода Эстонии из России судоремонтный завод закрыли.

42

Перечень городов

Столицы – Москва, Киев, Минск, Ереван, Баку, Тбилиси, Ташкент, Таллин, Рига, Вильнюс.

Центр – Нижний Новгород, Казань, Волгоград, Иваново, Суздаль, Тверь, Псков, Саранск, Екатеринбург.

Север – Мурманск, Петрозаводск.

Юг – Самарканд, Ростов-на-Дону, Волгодонск, Краснодар, Севастополь, Одесса, Мариуполь, Геленджик, Николаев.

Запад – Вентспилс, Львов, Витебск, Гомель.

Восток – Петропавловск-Камчатский.

Content

Оськин Игорь У нас была Великая Эпоха

Предисловие

Атомная бомба – это же очень просто

Крылатые ракеты

Ракетная работа

Компьютеры

Партия – наш рулевой

Обувной маяк

Защита

Надо творить нечто новое

Семейное

Идейное

Крутой поворот по служебной лестнице

Трагедия

Персональные компьютеры

Инженерские будни

У нас была Великая Эпоха

Оглавление

Примечания