Барбара Картланд

ПОВЕРЖЕННЫЕ БАРЬЕРЫ

Глава первая

Норман Мелтон сидел за письменным столом, перелистывая страницы контракта, ожидавшего его подписи.

Внезапно, не поднимая головы, он сказал:

— Итак, мы добились этого, Джонсон.

— Да, сэр Норман.

— Все поправки, согласованные с Миллером, внесены?

— Да, сэр Норман.

Он взял ручку.

— Этот день стоило бы отметить как знаменательный для нашего предприятия. Это лучшая сделка, какую когда-либо заключала фирма «Мелтон Мотор Компани».

— Да, сэр Норман.

Сэр Норман раздраженно положил перо.

— Черт возьми, Джонсон! Вы можете произнести что-нибудь другое, кроме «да»? Пришлите ко мне Миллера. Нет, подождите, я позвоню, когда он будет нужен.

Джонсон вышел из комнаты с обиженным лицом.

Оставшись один, сэр Норман встал и подошел к окну. Он нервничал и не понимал, почему обычная манера Джонсона отвечать односложно так раздосадовала его сегодня. Как правило, он мог обуздать свое нетерпение в общении с подчиненными. Он ясно помнил те годы, когда на него самого обрушивалось неистовство начальства. Джонсон при всей своей работоспособности был тем типом секретаря, который не вызывал симпатии. Его считали незаменимым, и все же отсутствие человеческой индивидуальности выводило Мелтона из себя. «Мне нужно отдохнуть», — сказал себе сэр Норман, разглядывая двор предприятия из окна кабинета.

Только что прозвучал сигнал на ланч, и людской поток выливался из цехов. Рабочие вынимали из карманов пальто пакеты с сэндвичами и с облегчением закуривали после долгих часов воздержания.

Над зданием помещалась большая вывеска «Мелтон Мотор Компани».

Глядя с высоты четвертого этажа во двор, сэр Норман на мгновение представил себе, что он не только директор этого завода, но также и вершитель судеб каждого человека, работающего на него. «А ведь я одно целое с ними, один из них», пытался убедить себя сэр Норман, но знал, что это только иллюзия. Он шагнул далеко вперед и теперь совершенно не походил на людей, бывших когда-то его товарищами. Он ушел из их жизни.

Он стал боссом.

Но он помнил свои собственные чувства, когда, подростком придя на завод, впервые увидел человека с большими усами, одетого в черное, — Эдварда Баллера. Тогда завод помещался в небольшом мрачном здании, и Норману даже в голову не могло прийти, что спустя двадцать девять лет он займет место Баллера и предприятие будет носить его имя.

Сегодня он достиг самого большого триумфа. Он еще не до конца осознал, что получил правительственный заказ. Ему это удалось. И вот теперь, когда контракт подписан, заводу понадобятся новое здание, новое оборудование и, по крайней мере, еще пять тысяч рабочих.

Это был успех, ради которого он трудился долгое время.

Его предприятие было небольшим по сравнению с другими фирмами, принимавшими участие в программе перевооружения. В стране насчитывались десятки предприятий такой же значимости, и, пожалуй, основной причиной успеха фирмы «Мелтон Мотор Компани» были огромная энергия, оригинальность в подходе к делу и проницательность ее руководителя и владельца.

«Мелтон Мотор Компани» последние пять лет пользовалась сенсационным успехом. Цена акций росла, и собрания акционеров превратились в праздники доверия, поздравлений и добрых пожеланий.

Но глава компании на сорок втором году своей жизни осознал, что пополнил ряды разочарованных миллионеров.

Только теперь, после заключения контракта, сэр Норман понял, как сильно он желал получить эту новую работу, как он мечтал вонзить клыки во что-то новое, найти отдушину для своей энергии, которую он растрачивал на повседневные мелочи.

Его нервы всю последнюю неделю были предельно напряжены. Впервые чувство ответственности начало угнетать его. Он почти боялся дела, которое принял на себя. Оно было таким большим, гораздо более важным, чем те, за которые он брался прежде.

Он отвернулся от окна и закурил сигарету. Над камином висело небольшое, плохо выполненное изображение «Мотор Компани» Баллера. Некоторое время Норман смотрел на него, затем вернулся к столу и позвонил.

Он ушел с завода только через два часа, отказавшись от завтрака.

— Сестра будет ждать меня дома, — сказал он Миллеру. — Я уйду, как только мы закончим, и сегодня больше не приду. — Затем добавил: — Передайте архитектору, чтобы он закончил эскизы как можно скорее. Мы не должны терять ни минуты.

Он уже ощущал, как время подгоняет его. Неотвязная мысль о том, что так много надо сделать за такой короткий срок, заставила его сказать шоферу, когда он сел в машину:

— Как можно быстрее, Дэйвис.

Норман Мелтон жил в трех милях от Мелчестера. Его дом прежде принадлежал одному из старинных аристократических семейств округа, и у входных ворот каменные львы поддерживали лапами геральдический щит. Дом, выстроенный в стиле короля Георга, стоял на фундаменте семью столетиями старше. Через открытые железные ворота машина въехала в дубовую аллею. Как только она остановилась у парадного входа, дверь открылась: звонок из помещения привратника в буфетную исключал какую бы то ни было задержку прибывшего хозяина или гостей.

— Где мисс Мелтон? — спросил сэр Норман у дворецкого.

— У себя, сэр Норман.

Он пересек широкий холл и открыл дверь на другом конце коридора. Его сестра сидела за рабочим столом и писала письма.

Она взглянула на вошедшего и поднялась.

— Ты задержался, Норман, — строго сказала она.

— Я не мог уйти раньше.

— Ты завтракал?

— Нет, я бы что-нибудь съел.

Она дотронулась до звонка и, когда вошел дворецкий, отдала нужные распоряжения.

— Когда ты выехал сегодня из Лондона? — спросила она.

— Я успел на семь тридцать, — сказал Норман.

Алиса Мелтон прекрасно знала, как важен был этот визит в Лондон, где принималось окончательное решение о передаче правительственного заказа «Мелтон Мотор Компани», но не задавала вопросов. Она ждала, когда брат сам расскажет об этой новости.

Она любила Нормана, и все же ей было трудно понять его. Она была старше почти на десять лет. Казалось странным, что они брат и сестра. В Алисе не было ни огня Нормана, ни его оригинальности. Кроме того, она совершенно была лишена самоуверенности, в то время как Норман был красивый мужчина, миллионер, и его личность нельзя было ни принизить, ни игнорировать.

«Ему нужно снова жениться,» — подумала Алиса. Она удивилась, что идея так внезапно пришла ей в голову.

— Мы получили контракт, — сказал он бесстрастно, как если бы речь шла о чем-то незначительном.

— Хорошая новость, — медленно ответила Алиса, — хотя это и принесет тебе много дополнительной работы, не так ли?

— Да, и я этому рад; я становлюсь скучным, однообразным и, пожалуй, старым.

Прежде чем она успела ответить, дворецкий объявил, что ланч готов, и Норман, не добавив ни слова, вышел из комнаты.

Алиса не пыталась пойти с ним. Она знала, что он предпочитает есть в одиночестве, и если захочет продолжить беседу, вернется. Оставшись в комнате, она подошла к окну и посмотрела в сад, где на лужайках расцвели первые нарциссы. Даже цветы не радовали ее.

Когда жена Нормана умерла, он попросил ее вернуться к нему. Он и не догадывался, как горько плакала Алиса, покидая место, долго бывшее ее домом. Это было единственное, чем она в жизни дорожила. Жена Нормана всегда жила в Лондоне. После ее смерти он решил закрыть лондонский особняк и поселиться поближе к заводу, где он так же, как до женитьбы, проводил все свое время. Он совершенно не понимал, как велико было ее одиночество. Очень немного нашлось бы такого, о чем им хотелось говорить: ничего общего, кроме кровного родства, у них не было. Он мало думал о ней, но считал, что ей будет лучше жить в его доме, тем более что ему нужна была хорошая домоправительница.

Норман медленно вошел в комнату с зажженной сигаретой и стаканом бренди в руках и сел у камина. Вытянув длинные ноги, он помолчал, потягивая бренди, и затем, как бы решившись, торжественно произнес:

— Я намерен заново отделать наш дом в Лондоне.

Глава вторая

Дождь лил, как из ведра, заливая водосточные желоба на Шафтсбери Авеню. Несколько театралов все еще стояли с несчастным видом под портиком театра, ожидая свои экипажи или надеясь поймать такси. Служители неумолимо закрывали двери, стараясь скорее попасть домой к ужину.

В один из подъездов, ведущих на сцену с боковой улицы, медленно спустилась девушка и, проходя, пожелала швейцару доброй ночи.

— Ой, дождь! — воскликнула она.

— Он идет уже добрых два часа, мисс, и не похоже, что скоро перестанет.

Девушка открыла зонтик и вышла.

Она быстро перешла улицу и стала ждать автобус. На остановке уже собралась небольшая толпа. Люди стояли молча, прячась под зонтиками и глядя в одну сторону. Спустя несколько минут подошел автобус, и все бросились к нему. Карлотта, поспешно закрывая зонтик и чувствуя, как дождь бьет ее по лицу, двинулась вместе со всеми. Ступив на край панели и даже не поняв, как это случилось, — поскользнулась ли она, или кто-нибудь толкнул ее, — она упала под ноги входившим в автобус.

От неожиданности она несколько мгновений не могла ничего предпринять. Она чувствовала себя беспомощной, испуганной и тонущей в массе людей. Пытаясь подняться, она опиралась пальцами о холодные влажные камни. В этот момент кто-то подхватил ее под руку и поднял.

— Вы не ушиблись? — раздался чей-то голос.

— Нисколько, — хотела сказать Карлотта, но у нее подвернулась нога, и она вскрикнула от боли.

— Моя лодыжка, — сказала девушка, и хотя она стояла на одной ноге, но стояла прямо: ее поддерживала твердая рука.

Автобус уже ушел, и несколько человек, раздосадованных тем, что не попали в него, теперь ждали следующего и наблюдали за ними.

— А вот и такси. Я помогу вам сесть.

Человек, который поставил ее на ноги, окликнул проезжавшее мимо такси. Открыв дверь, он приподнял и почти втолкнул девушку в машину.

— Ваш адрес? — спросил он.

Карлотта назвала адрес и добавила:

— Но, пожалуйста, не стоит затруднять себя и ехать со мной. Все в порядке.

Мужчина не ответил. Вместо этого он сел в такси рядом с ней и захлопнул дверь.

— Увы, далеко не все в порядке, — сказал он, рассматривая мокрое грязное пятно на красном пальто Карлотты, ее чулки и открытые кожаные туфли.

— Трудно представить, что я была так глупа, — уныло сказала она.

— Позвольте мне осмотреть вашу лодыжку. Я врач.

Она взглянула на своего попутчика. Это был крупный широкоплечий и чисто выбритый мужчина. Она отметила, что у него очень приятный голос. Он говорил с легким акцентом, однако она не могла определить, с каким. Размышляя обо всем этом, она с трудом выпрямила ногу, чтобы он смог дотронуться до лодыжки. Он стал на колени прямо на полу такси и ощупал ногу пальцами специалиста.

— Надеюсь, что это небольшое растяжение, — сказал он. — Больно?

— Да, — призналась она, — там… где ваши пальцы.

— Растяжение сухожилия, — сказал он. — Надо сразу же сделать холодный компресс. Могло быть и хуже. Кости целы.

— Не могу понять, как это случилось, — призналась она. — Ненавижу автобусы.

— Я тоже, — согласился он, — но не так, как дожди.

Он снял шляпу, с которой текло, и бросил ее на пол перед собой. Она увидела, что он молод, моложе, чем она ожидала.

— Мне повезло, рядом оказался врач, — легко произнесла она, немного смущенная этой ситуацией. — Обычно в таких случаях нет ни одного врача на двадцать миль вокруг.

— Вам не повезло, — сказал он; что-то в том, как он произнес эти слова, заставило ее воскликнуть:

— Вы шотландец, ведь так?

— Меня зовут Гектор Макклеод, — ответил он, и оба рассмеялись, как будто это была шутка.

— Меня зовут Карлотта Ленковская, — сказала она.

— Русская! — воскликнул он, и они снова засмеялись.

Такси остановилось.

— Это здесь? — спросил с сомнением шофер.

— Да, это здесь, — ответила Карлотта. — По вечерам дом выглядит немного странно.

По сторонам огромного дверного проема возвышались высеченные из камня фигуры, а дубовая дверь с железными засовами и решеткой над замком напоминала средневековую. Огней в доме не было ни вверху, ни по сторонам. Карлотта достала ключ, а Гектор Макклеод вышел из такси и открыл дверь, потом помог выйти и ей.

— Теперь вы справитесь сами? — спросил он, когда она добралась до двери.

— Может быть, вы зайдете и чего-нибудь выпьете? — сказала она.

Он подумал.

— Вы уверены, что я вас не побеспокою?

— Нет, — уверила она его, — и вы были так добры. — Она вынула кошелек: — Пожалуйста, заплатите водителю.

— Я сам, — сказал он.

— Но вы должны позволить заплатить мне, — возразила Карлотта.

Он расплатился; дождь поливал его, пока он ждал сдачу.

— Пожалуйста, во имя здравого смысла, возьмите деньги, — умоляла Карлотта, когда он вернулся.

Он покачал головой:

— Не думайте об этом. Не так часто выпадает возможность выручить из беды кроткую деву.

— Но я настаиваю.

— Вы не можете настаивать, стоя на одной ноге, — с улыбкой ответил он. — Давайте я помогу вам подняться по лестнице, если мы идем наверх.

Он с удивлением огляделся. Они находились в высоком узком холле, на стенах можно было различить нечто странное, похожее на коллекцию оружия.

Карлотта проковыляла, опираясь на его руку, и зажгла свет.

— Не удивляйтесь, — сказала она, когда свет озарил не только коллекцию оружия, но и две большие витрины, заполненные театральными драгоценностями, париками, перьями и всевозможными украшениями.

— Вы безусловно знаете, как называется это место, даже если никогда раньше здесь не бывали.

Он покачал головой.

— Я с севера, — как бы извиняясь, сказал он.

— Это все «Ленковская. Театральные костюмы», — сказала Карлотта. — Боюсь, что вам придется помочь мне, наши комнаты наверху.

Они медленно поднялись по лестнице и оказались в огромной комнате, заполненной платьями, рядами висевшими на вешалках. В помещении стоял слабый запах затхлости и ношеной одежды. Они прошли через всю комнату и в конце ее подошли к двери, обитой сукном. Карлотта тяжело опиралась на руку Гектора; нога болела довольно сильно.

— Вы уверены, что сможете дойти? — спросил он. — Разрешите, я донесу вас.

— Все в порядке, — ответила она. — Откройте дверь, пожалуйста.

Он выполнил ее просьбу, и Карлотта крикнула:

— Магда! Магда! Где ты?

В ответ прозвучал глубокий, мягкий голос:

— Ты вернулась, дорогая? Ужин готов!

Они прошли через маленький холл и открыли дверь в ярко освещенную комнату, в которой за столом, накрытым к ужину, сидела такая тучная женщина, какой Гектор никогда не видел. Ему понадобилось некоторое время, чтобы рассмотреть обстановку. Однако то, что он увидел, было так неожиданно, что у него перехватило дыхание. Это была небольшая комната, увешанная с пола до потолка коллекциями всевозможных предметов. Там были фотографии, куски вышивок, дорогие персидские ковры, русские иконы, мечи с эфесами, усыпанными драгоценностями, и разные вещи, имеющие ценность лишь как память.

В камине ярко горели дрова. Перед ним на двух громадных креслах расположился целый ансамбль кошек: три голубые персидские кошки, сиамский котенок, который рвал одну из подушек, и рыжая пестрая кошка. Удивительнее, чем эта комната, была ее хозяйка. Магда Ленковская весила, должно быть, килограммов сто тридцать. Это была огромная гора мяса. Было непонятно, как она вообще могла двигаться; а то, что она двигалась проворно и легко, поражало.

Гектор смотрел на нее с восхищением, пытаясь определить, какие железы работают слишком быстро или слишком медленно в этом чудовищном теле.

Темные волосы, разделенные посередине пробором, закрывали уши, из которых свисали две огромные серьги с рубином в золоте. На плечах у нее была великолепная шаль, вышитая яркими цветами. Она была отнюдь не безобразна. Ее глаза, должно быть, когда-то были прекрасны, они еще и теперь оставались темными и живыми под прямыми узкими бровями.

Она встала, когда Карлотта вошла.

— Моя голубушка, мой ангел, ты ушиблась!

— Я подвернула лодыжку. Это всего лишь растяжение, — ответила Карлотта. Она все еще крепко держалась за руку Гектора.

Он посмотрел на нее и внезапно увидел, что она прелестна.

Карлотта сняла шляпу, и ее темные волосы, открывая лоб и уши, падали сзади густой темной массой вьющихся кудрей; кожа была белой; когда она говорила, ее темные глаза сияли. В стройной и изящной фигурке ощущалась какая-то непонятная чувственность.

«Это экзотичная и самая обаятельная женщина, какую я когда-либо знал», — подумал он.

Прежде чем сесть, она сняла пальто. На ней было простое короткое черное платье без всякой отделки, но Гектор понимал, что она должна быть одета в шелка, украшенные соболями и бриллиантами.

Глядя на нее, он ощущал ее незаурядность.

«Очень хороша», — подумал он и чуть не произнес это вслух.

Необъятная Магда вскрикивала, когда Карлотта, весело рассказывая об инциденте, выдумала целую историю о том, как ее чуть не затоптали до смерти, а Гектор спас ее. И рассказ ее был живым и красочным, а Гектор чувствовал себя так, как будто принимал участие в настоящем приключении.

Убедив женщин, что это необходимо сделать немедленно, он перевязал лодыжку Карлотты. Когда он закончил, Магда пригласила его поужинать с ними, и он с радостью принял приглашение.

Ему стоило только почувствовать восхитительный запах блюд, которые появились на столе, чтобы понять, как любит Магда поесть, как хорошо знает, что такое поесть вкусно. Любовь русских к крему, маслу, пирожным проявилась даже в этом легком ужине. Гектору трудно было понять, так это Карлотта, если она обычно наслаждалась едой такого сорта, смогла сохранить стройную фигуру.

— Много было зрителей сегодня? — спросила Магда.

Гектор понял, что Карлотта — актриса.

— Что вы играете? — спросил он.

— О, это ужасная пьеса. Написана одним из тех честных молодых авторов, которые считают, что писать — это их предназначение, и которых никто не хочет слушать. Боюсь, что пьеса недолго продержится.

— Нет хороших пьес в наше время, — подхватила Магда. — Только я сделаю костюмы, а постановку уже снимают. Но это хорошо для бизнеса, пока нам платят.

— Магда следит за этим, поверьте, — вмешалась Карлотта. — Девиз этого дома — деньги вперед или никаких костюмов.

Магда рассмеялась глубоким смехом.

— А почему я должна работать бесплатно? — спросила она.

— О, ты совершенно права, — ответила Карлотта. — Просто я рассказываю мистеру Макклеоду, или я должна сказать «доктору»?

— Вы практикуете? — спросила Магда.

— Я работаю, чтобы получить ученую степень в Лондоне, я ее уже получил в Шотландии, — ответил он. — Я приехал из Эдинбурга всего месяц назад и работаю в больнице Святого Антония.

— Это очень большая больница, не так ли?

— Одна из самых больших.

— Вам нравится ваша профессия? — спросила Магда.

— Это единственная вещь, которой я всегда хотел заниматься, еще с мальчишеских лет, — сказал он. — Я едва могу поверить, что все это не сон.

— Это путь к счастью, — сказала Магда. — Мечтать и осуществить свою мечту. И у меня когда-то была мечта, много лет тому назад.

— Магда была балериной, — сказала Карлотта Гектору. Она показала на каминную доску, где в центре красовалась пара розовых балетных туфелек, они были изношены, и в стеклянной тюрьме у них был усталый и трогательный вид.

— Я сломала ногу, — пояснила Магда, — и не смогла больше танцевать.

Гектор не знал, что сказать. В этих нескольких словах заключалась трагедия.

Удивительно, подумал он, как эти две женщины могут передавать глазами и выражением лица малейшие изменения в настроении, как могут они вносить в беседу атмосферу, на которую он не мог не отозваться. Он понимал, что эта рана была глубже любой физической, и не находил слов утешения. Он мог только слушать и надеяться, что она поймет то сочувствие, которое он ощущал.

Открылась дверь, и вошла женщина, высокая и худая, с вьющимися волосами цвета поблекшего золота.

— Привет, Леолия, — сказала Карлотта. — Познакомься с доктором Макклеодом. Он привез меня домой.

— А что случилось? — спросила она, и пришлось снова рассказать о происшествии с Карлоттой.

Женщина села за стол. Гектор решил, что ей должно быть около шестидесяти лет. Она тоже показалась ему необычной. Она была англичанкой, но редко встречающегося типа. Она говорила, как говорят образованные англичанки, и появлялось очарование, совершенно менявшее ее внешность.

— Миссис Пейн живет с нами, — сказала Магда.

— Она помогает вам в работе? — спросил Гектор.

Леолия Пейн засмеялась.

— Если бы я даже взялась за это дело, ничего бы не получилось. Нет, Магда ведет свое дело сама. Я только живу здесь и присматриваю за ней, когда Карлотта играет в провинции или веселится с молодыми людьми.

Карлотта улыбнулась.

— Ты говоришь так, как будто я часто веселюсь. Уверяю вас, доктор Макклеод, что обычно я иду домой сразу после спектакля.

— Я думаю, что вы поступаете разумно, если вас интересует карьера, — ответил Гектор.

— Это меня интересует и не интересует, — сказала со вздохом Карлотта.

— У девушек в наше время нет честолюбия, — сказала Магда. — И я завидую этому, ведь единственное, к чему я стремилась, были мои танцы. Мы тренировались, пока наши пальцы не начинали кровоточить, и вы думаете, мы обращали внимание?..

— Не говори нам об этом, дорогая, — прервала ее Карлотта. — Ты знаешь, эти дни миновали. Теперь таких честолюбцев нет.

— За исключением, вероятно, Нормана Мелтона, — тихо сказала Леолия Пейн.

— Да, пожалуй, Норман таков, — согласилась Магда.

Часы пробили. Гектор поднялся, чтобы откланяться. Его удивило, что уже так поздно.

Карлотта протянула ему руку.

— Не зайдете ли вы к нам завтра? — спросила она. — У меня нет утреннего спектакля, и я хотела бы, чтобы моя нога была в порядке к вечернему.

Глава третья

Карлотту разбудил телефонный звонок. Она сонно зашевелилась, с усилием протянула руку и взяла трубку.

— Алло, — сказала она.

— Специальный вызов, мисс, из Мелчестера, — сказал голос.

Карлотта поудобнее устроилась на подушках. Она знала, кто это.

— Это мисс Карлотта Ленковская? — спросил кто-то еще.

— Да, я слушаю, — ответила она.

— Не вешайте трубку, пожалуйста. Сэр Норман Мелтон будет говорить с вами.

Спустя минуту она услышала голос Нормана.

— Доброе утро! — сказала она. — Я думала, что вы совсем забыли обо мне.

— Я не мог позвонить вчера вечером, — сказал он. — У меня было совещание, которое длилось почти до полуночи.

— Значит, вы подписали контракт, — догадалась она.

— Подписал.

В его голосе проскользнула нота ликования.

— Поздравляю, — сказала Карлотта. — А ведь я ни на минуту не сомневалась, что так и будет. Когда вы что-нибудь задумываете, Норман, вы всегда получаете то, что хотите, правда?

— Я мог бы попросить вас проверить эту уверенность во мне, — сказал он, затем добавил внезапно, как бы спохватившись, что сказал слишком много: — Вы поужинаете сегодня вечером со мной после спектакля?

— С удовольствием, — ответила Карлотта, — если только я пойду в театр.

— Что вы имеете в виду?

Она рассказала ему о вчерашнем происшествии.

— Не могу передать вам, как восхитителен мой юный шотландский врач, — сказала она. — Он обещал приехать и осмотреть мою ногу сегодня.

— Никогда не слышал подобной чепухи, — ответил сэр Норман. — Обратитесь к сэру Гарри Эндрю-су, это единственный человек, который стоит того. Он мой врач.

— Я полностью доверяю моему шотландцу, — ответила Карлотта. Она засмеялась, когда Норман запротестовал.

— Не беспокойтесь, — сказала она. — Если вы не узнаете, что я в больнице, ждите меня в 11.35.

— Буду ждать, — пообещал он. — И будьте осторожны, детка.

— Постараюсь, — ответила она и повесила трубку.

Некоторое время Карлотта лежала не двигаясь и следила за бликами света, пробивавшимися сквозь слегка покачивающиеся занавески. Она думала о Нормане.

Они встретились три месяца тому назад на приеме с коктейлем. Знакомя ее с Норманом Мелтоном, хозяйка пробормотала его имя так, что Карлотта не поняла, кто он такой. Она пожала руку высокому грустному человеку, которому, казалось, вовсе не место среди оживленно разговаривающей, смеющейся толпы любителей коктейля.

— Расскажите мне о себе, — сказала она, — вероятно, я должна была бы слышать о вас, но прошу простить мое неведение.

— Как вы думаете, чем я занимаюсь? — спросил он.

Карлотта, испытующе глядя на него, пыталась угадать.

— Вы можете быть политиком, — сказала она. — Вы безусловно не актер, и я не думаю, что вы достаточно искушенный человек, чтобы быть дипломатом. Да, вы, должно быть, политик или бизнесмен. Пожалуй, и то, и другое.

Норман засмеялся.

— Вы или умеете хорошо отгадывать, или умеете льстить.

— Значит, я права? — спросила Карлотта.

— Но не в том, что касается политиков, — ответил он, — а вот бизнес — это верно. Вы разочарованы, что я не будущий премьер-министр?

Обычно в такой беседе Норман чувствовал себя не в своей тарелке. Он привык к полной сосредоточенности, его неистощимая энергия прорывалась во всем, за что он брался, и поэтому ему трудно было обсуждать пустяки одновременно и искренне и шутливо, что подчеркивало бы их незначительность. В Карлотте он впервые встретил человека, с которым ему было легко общаться. Он посмотрел на ее лицо, такое оживленное, выразительное; ему нравился тембр ее голоса и жесты, которыми она подчеркивала свои замечания. Ее руки говорили так же, как губы. Было совершенно ясно, что она не англичанка, хотя она и призналась ему, что не может говорить ни на одном другом языке.

Она сказала Норману, где работает, и он пообещал прийти посмотреть пьесу, если потом она поужинает с ним.

— У меня ужасно маленькая роль, но это так замечательно — быть на Вест-Энде: это впечатляет, если не публику, то во всяком случае импресарио и агентов.

— Почему вы выбрали сцену? — спросил он. Она пожала плечами.

— Не потому, что у меня было особое призвание, — сказала она, — а потому, что я была воспитана в таком духе. Моя мать, моя приемная мать, Магда Ленковская — театральная костюмерша. Я помню запах театрального грима гораздо яснее, чем что-то другое из своего детства. Я встречалась с каждой знаменитостью на подмостках еще до того, как мне исполнилось пять лет, потому что я приходила на репетиции, когда Магда примеряла костюмы. Моими первыми уроками было разучивание ролей, которые я без конца повторяла. Я сидела в пустом партере и ждала, когда Магда придет из костюмерной. Я не могла отказаться, когда Кристиан Холден предложил мне играть вместе с ним. Мне было только семнадцать, и он казался мне самым привлекательным мужчиной, какого я видела в своей жизни. Конечно, я приняла предложение, да и кто бы не согласился?

— А есть ли что-нибудь еще, чем вы хотели заняться? — спросил Норман.

— О, ничего такого, — ответила Карлотта. — Мне кажется, я просто ленива. Мне действительно ничего не хочется делать, кроме того, что мне нравится, но вы этого не можете понять, правда?

К этому времени она уже знала, кто он такой. Вспомнила, что читала в газетах о его сенсационном взлете: он стал директором и владельцем завода, на который пришел мальчишкой.

— Всю жизнь меня преследовало желание добиться своей цели, — признался Норман. — Это звучит, как будто я даю интервью. Но хоть это и кажется странным, все же я говорю правду.

— Но теперь вы удовлетворены? — спросила Карлотта.

Он отрывисто засмеялся.

— Я еще даже не начал, — ответил он.

На следующий день они вместе пообедали, и Карлотта решила, что он ей нравится. Его острый ум привлекал ее, а его резкие манеры, которыми он, очевидно, прикрывал свою застенчивость, забавляли. Она видела, что есть люди, которые не любят и не понимают его, но сама она слишком долго жила среди разных людей, чтобы судить их по внешности.

— Забавно, — сказала она позже Магде, — но в некотором отношении я чувствую себя старше, чем он. Он так неискушен во всем, кроме машин.

Она сидела на краю широкой кровати Магды. В белом тюлевом платье с серебряными блестками она выглядела юной и поразительно красивой.

Магда поняла, что она имеет в виду.

— Ты русская, — сказала она. — А мы, русские, стары, как бог.

— Я русская только наполовину, ты забываешь о моем отце, — возразила Карлотта.

— Я не знала его, — ответила Магда.

— Интересно, какой он был, — сказала Карлотта, подойдя к зеркалу.

— Я думаю, что он был высокий, светловолосый и глупый, как большинство англичан, — улыбнулась Магда.

— Неужели тот, кого ты любила, был таким же? — лукаво спросила Карлотта.

Какое-то время Магда молчала. Она опиралась на подушки, ее огромное тело под одеялом лежало, как гора. Она посмотрела на Карлотту темными, подозрительными глазами.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она.

— Не притворяйся. Леолия давным-давно мне все рассказала, но ты не должна сердиться. Я просто вытянула это из нее, — сказала Карлотта.

— Это неправда, я ничего об этом не знаю, — возмутилась Магда.

— Ну, ладно, давай лучше говорить обо мне, — сказала Карлотта. — Я похожа на маму?

— Да, — ответила Магда.

— Значит, она была красивой?

— Когда я ее увидела, она почти два дня ничего не ела. Бледная, измученная, с глазами, как темные впадины, — сказала Магда.

— И все же она была красива, — настаивала Карлотта. — Я знаю.

— Должно быть, она была красивой женщиной, — согласилась Магда.

— И она была Романова, — торжествующе произнесла Карлотта, — Романова! Как ты думаешь, я достойна ее?

— Будешь достойна, — ворчливо сказала Магда, скрывая глубокую привязанность к девушке, которую она воспитала. — Иди спать, а то утром встанешь усталой. Да, кстати, когда этот милый кавалер заедет, чтобы вывезти тебя в свет?

— Вероятно, завтра вечером. Я думаю, что я ему нравлюсь, — ответила Карлотта.

— Еще бы ты ему не нравилась! Приведи его как-нибудь, и я скажу тебе, что я думаю о нем, — сказала Магда.

— Приведу, если ты дашь мне обещание не говорить то, что ты думаешь, — полушутя, полусерьезно сказала Карлотта. Она достаточно натерпелась от откровенности Магды. Старая женщина без всяких угрызений совести высказывала свое мнение, независимо оттого, приятно это слышать или нет. Весь театральный мир знал, что у Магды твердый характер. Некоторые любили ее, некоторые ненавидели, но принимать вынуждены были все. Декораторы обожали ее за артистизм, из ее рук никогда не выходило что-либо уродливое или неуместное. Она не обращала внимания на насмешки и, когда один рассерженный молодой актер дал ей прозвище «Безобразная герцогиня», не обиделась. Прозвище пристало к ней, и для театрального мира Магда стала «Безобразной герцогиней». Она постепенно привыкла к тому, что прозвище подчас употребляли, обращаясь к ней, изредка использовала его сама.

Вероятно, своеобразной реакцией на размеры Магды стало у Карлотты страстное желание красоты. Еще совсем крошечным ребенком она хотела быть красивой. Она отвергала все, что было непривлекательно, плакала в страхе при виде некрасивой куклы и ненавидела грубые игрушки. Становясь старше, она отказывалась носить одежду, которая не отвечала ее артистическому чувству или не удовлетворяла ее вкус.

— Когда я вырасту, — говорила Магде пятилетняя Карлотта, — я буду красивой, как ангел.

Магда смеялась над словами девочки, но для Карлотты это было повторением клятвы, которой она оставалась верна все эти годы.

Но вот девочка выросла. Она расцвела в прекрасную женщину, такую красивую, что временами Магда смотрела на нее с изумлением.

Карлотта нервничала, когда, приняв почти дюжину приглашений Нормана Мелтона, она решилась познакомить его с Магдой.

— Она своеобразный человек, — предупредила девушка Нормана, — если вы ей не понравитесь, она может прямо сказать об этом. Или очень ясно выразит свои чувства.

Ее несколько удивило, что Норман тоже нервничает. Смешно, но тем не менее человек богатый и преуспевающий боялся толстой старухи и ее острого языка. В социальном отношении Магда и миллионер находились на разных полюсах, соединяла их только Карлотта, и ей казалось, что она может стать мостом между ними.

В тот туманный вечер в гостиной Магды было душно. Старая женщина накинула на плечи красную шаль. В ее ушах при каждом повороте головы сверкали тяжелые серьги, а запястья охватывали восточные браслеты из золота и серебра. На ее широких коленях лежала кошка, две другие расположились у ног. Зрелище фантастическое!

Она и не попыталась встать, протянула руку Норману с высокомерием императрицы и бросила на него быстрый, оценивающий взгляд. Карлотта знала, что она рассматривает его и прислушивается к голосу интуиции. Какое-то мгновение Карлотта чувствовала тревогу. Ей нравился Норман. Не так часто она хотела получить одобрение Магды, но в этот раз она боялась осуждения.

— Ужин готов, — сказала Магда.

В ее голосе прозвучала нотка одобрения, и Карлотта уловила ее. Она почувствовала безмерное облегчение.

Глава четвертая

Гектор Макклеод весело вышел из больницы и остановился перед ближайшей телефонной будкой. Он нашел номер, быстро набрал его и попросил мисс Карлотту Ленковскую.

Прошло некоторое время, прежде чем он услышал ее голос.

— Кто это? — спросила она.

— Гектор Макклеод, — ответил он. — Как вы сегодня — лодыжка лучше?

— О, это вы, — сказала она. — Мальчик не знал, как произнести ваше имя, и я не могла понять, кто же это звонит.

— Со временем он запомнит мое имя, — пообещал Гектор. — А как лодыжка?

— Гораздо лучше. Я ухаживаю за ней весь день и думаю, что вечером я буду только чуть-чуть прихрамывать.

— Сегодня ходить обязательно?

— Не понесут же меня, чтобы я сыграла свою роль, — засмеялась она.

— Я имею в виду, нельзя ли сегодня вообще не выходить?

Карлотту позабавило его предложение.

— У меня всего лишь пять выходов и несколько слов, — сказала она, — искать дублера для моей роли не будут. Если я не приду, то скорее всего буду уволена.

— Но могу я хотя бы забежать и посмотреть вашу ногу?

— Ни в коем случае, если вы намерены настаивать на своем заключении, что я должна оставаться в постели.

— Не буду, обещаю вам, — сказал он. — Если можно, я приду просто по-дружески.

— Приходите к чаю к четырем тридцати, — пригласила Карлотта.

— Я буду точно вовремя, — сказал он в нетерпении.

До назначенного времени оставалось полтора часа. Он сверил свои часы по часам соседней церкви и стал прогуливаться по грязным, многолюдным улицам, окружающим больницу. Немного погодя он пошел по направлению Вест-Энда.

Гектор производил на окружающих впечатление крепкого и сдержанного шотландца. Его товарищи по работе воспринимали его невозмутимый юмор как приятный, но скучный. Они и не предполагали, что этот простой и уверенный человек на самом деле глубоко эмоционален по натуре и все свои духовные и физические силы отдает работе.

Жить в Лондоне на те очень скромные средства, на которые Гектор мог рассчитывать, было нелегко. У него был отменный аппетит, хотя он и старался его обуздать, и он был постоянно голоден, не было ни минуты, когда ему не хотелось бы есть.

Но голодный и одинокий, он все же был счастлив.

Он был так благодарен случаю, который привел его в Лондон, что ему даже в голову не приходило жаловаться. Однако встречу с Карлоттой он воспринял как приятный поворот в своей жизни. Дело в том, что люди, работавшие с ним в больнице, большей частью лондонцы, кроме работы, имели другие интересы и много друзей. Все они, в общем, были прекрасными людьми, но и через месяц Гектор ни с кем не сблизился и оставался для них только коллегой.

Карлотта стала первым человеком за пределами больницы, с кем он по-настоящему поговорил за последние шесть недель. Ему понравилась ее приветливость и гостеприимство, хотелось снова побывать в этом доме. Все утро, пока он трудился в лаборатории, он спорил сам с собой: можно ли поймать на слове и навестить ее? Днем на лекции он был рассеян, пропускал слова лектора. Вновь и вновь он спрашивал себя: «Что она имела в виду? Должен ли я позвонить, или просто зайти?»

Опасаясь, что ему будут не рады, он решил позвонить и, выходя из телефонной будки, ликовал при мысли, что встретится со своими новыми друзьями. «Она красива», — говорил он себе и, сам не желая того, сказал это вслух, когда увидел Карлотту.

Он хотел сказать ей, что она выглядит хорошо, но вместо этого сказал, запинаясь:

— Вы прекрасны.

Карлотта приняла его в гостиной Магды. Сидя на диване у окна, она протянула ему руку. На ней было платье из мягкой кроваво-красной ткани, отделанное соболем на манжетах и на шее. Единственной драгоценностью был большой крест, усыпанный рубинами в золотых гнездах, на узкой черной ленте.

— Видите, я отдыхаю, и не говорите, что я не выполняю указаний врача, — сказала она.

Ее удивило его приветствие, и в то же время его мальчишеское смущение после произнесенных слов привело в замешательство. С Норманом Мелтоном она казалась себе старше и умудреннее. С Гектором, который был всего лишь на несколько лет старше, она чувствовала себя юной и неопытной. Она опустила глаза. Наступило напряженное молчание. Наконец он заговорил.

— Позвольте посмотреть вашу лодыжку.

Он потрогал ногу и нашел там только небольшую опухоль.

— Еще немного болит, но завтра все пройдет, — сказала Карлотта.

— Было бы хорошо, если бы вы не беспокоили ногу день или два, — ответил Гектор. — Как-то летом у меня было то же самое, и я только через неделю почувствовал себя в полном порядке.

— Я буду очень осторожна, — сказала она кротко.

Служанка внесла чай и поставила его на стол, Гектор налил чай Карлотте и подал ей бутерброды и пирожки.

Она почти не ела, наблюдая, с каким аппетитом он съел целую тарелку сэндвичей, два-три раза брал пирог, прежде чем заметил, что он ест один.

— О, я, наверно, пожадничал? — спросил он.

— Что вы ели во время ланча?

— Ничего, — ответил он. — У меня нет времени. Я завтракаю и ужинаю, предпочитаю есть два раза в день.

Карлотта нахмурилась.

— И вы называете себя врачом! Вы, наверно, сошли с ума. Как можно работать в полуголодном состоянии?

Гектор засмеялся.

— О, мне совсем не так уж плохо, — сказал он. — Кроме того, утверждают, что в наше время люди едят слишком много. Скоро мы сможем существовать, обходясь листиком салата или апельсином!

— Это чудовищно! — сказала Карлотта. — Я расскажу Магде.

— Что ты расскажешь ей? — послышался в дверях грудной голос. — А, это доктор Макклеод, — сказала Магда, медленно входя в комнату.

— Он морит себя голодом, — пояснила Карлотта.

Магда строго посмотрела на него.

— Если это правда, то вы очень глупый юноша.

— Прежде всего, бедный, — возразил Гектор, покраснев. Он ненавидел разговоры о деньгах. — Вы ведь знаете, что в Лондоне все очень дорого, а я шотландец и знаю цену деньгам.

— В любое подходящее время здесь всегда найдется еда, — сердито сказала Магда, щедро накладывая в свою тарелку тосты и масло.

— Вы очень добры, — ответил Гектор.

— Знайте же, — сказала Карлотта. — Если Магда приглашает к обеду, нужно непременно прийти и как следует поесть. Она никогда не приглашает просто из вежливости, не правда ли, дорогая?

Магда посмотрела на Гектора. Он понравился ей, и она понимала, что даже лишения не могут отнять у человека самолюбия.

Она тяжело поднялась.

— Я жду вас к ужину завтра вечером, — сказала она Гектору. — Вы поужинаете со мной, если Карлотты не будет.

— Вы окажете мне честь, — сказал он, открывая перед ней дверь.

— Вы хотите сказать, что будете разочарованы, — резко ответила она, исчезая за дверью, ведущей в магазин.

Глава пятая

Норман медленно поднимался по лестнице дома номер 225 по Белгрейв Сквер. Он с неприязнью вспоминал прошлое, которое хранил особняк. Здесь все напоминало ему о жене.

Эвелин обставила дом по своему вкусу, постепенно подбирая мебель, но Норману до сих пор казалось, что в этом доме он чужой, так же, как некогда он оставался чужим для женщины, на которой был женат.

Он был слишком занят после смерти Эвелин, чтобы часто думать о тех годах, которые они провели вместе. Он признавал, когда был честен сам с собой, что ее смерть не вызвала в нем сожаления; и действительно, она принесла ему чувство облегчения. Он боялся своей жены. Он никогда бы не признался в этом, и все же в глубине души он знал, что это правда. Она пугала его и ничего не делала для того, чтобы разрушить преграду, которая очень быстро возникла между ними, уже во время их короткого медового месяца.

Леди Эвелин Клив была вдовой и дочерью графа Брора, старого человека, который управлял семейным замком и немногими оставшимися землями железной рукой деспота. Он настоял на ее замужестве, когда заметил, что Норман ухаживает за его дочерью.

Эвелин вышла замуж за Колина Клива в середине войны и знала только один блаженный год счастья. Он погиб во время бомбежки. Колин, странный человек, смесь поэта и искателя приключений, пленил Эвелин, и она самозабвенно полюбила его. После его смерти она почувствовала, что из жизни ушло все, имеющее для нее значение. Она была совершенно разбита. Ее не могла встряхнуть даже забота о ребенке, которого он оставил ей.

Девочка родилась в начале 1918 года, через семь месяцев после смерти Колина. Эвелин выбрала ей имя Скай частично как патетическую память о смерти мужа, частично потому, что самые счастливые годы своего детства она провела на туманных островах, где у ее отца был маленький охотничий домик.

Овдовев, Эвелин Клив удалилась в Гленхолм, чтобы взять на себя заботы о доме отца. Она жила, пассивно погрузившись в прошлое, не проявляя никакого интереса к тому, что находилось за пределами долины, в которой был расположен замок. Она была веселой и даже импульсивной девушкой, а теперь стала скучной, замкнутой вдовой.

Она оставалась привлекательной, почти красивой, но красота ее была холодной.

При первой встрече она показалась Норману Мелтону воплощением всего аристократического, всего того, чего не было в нем. Его пригласил в Шотландию знакомый бизнесмен, который охотился в поместье, примыкавшем к поместью Гленхолм. Их пригласили в замок к чаю в воскресенье.

Сидя в комнате с высоким потолком, наблюдая, как Эвелин разливает чай, как естественно смотрятся в ее тонких руках дорогой китайский фарфор и драгоценное фамильное серебро, Норман почувствовал, что он как бы перенесся в один из исторических рыцарских романов, которые читал в детстве. Эвелин была одета в простое платье темно-синего цвета, без драгоценностей, а волосы, откинутые с белого лба, были собраны в пучок на затылке. Ей это шло. Когда он обдумывал, чем бы заинтересовать ее, неожиданная мысль пришла ему в голову: на этой женщине он женится.

Он почувствовал с удивительной ясностью, что это та ценность, которой ему не хватало и в которой он нуждался. «У меня есть голова, энергия и деньги, — сказал он себе, — у нее — воспитание и красота».

Он едва посмел высказать даже себе мысль о том, что в результате такой комбинации у них могли родиться изумительные дети: он не мог представить ее охваченной обычной человеческой страстью.

Однако он принял решение и был уверен, что добьется Эвелин так же быстро и успешно, как если бы ему пришлось решить важную деловую проблему.

«Я хочу ее, — сказал он себе, и немедленно прозвучал приговор: — Я получу ее».

Он решил очаровать не только Эвелин, но и ее отца. Он тонко понял сущность старика — внимательность и почтительность Нормана льстили ему. Он знал, каким способом можно возбудить интерес графа к себе. И преуспел в этом. Его пригласили погостить неделю в Гленхолме.

Эвелин была совсем не готова к его осаде. Она уже перестала ощущать себя женщиной. Каждый вечер перед сном она почти час молилась о своем потерянном муже. Ей верилось, что таким образом она все еще общается с любимым. Эта привычка успокаивала ее. Для нее это было единственное оставшееся ей выражение чувства, единственное желание, которое не исчезло в бесцветной рутине повседневного бытия. В своих молитвах она чувствовала себя рядом с Колином, ей казалось, что смерть — это еще не конец, что он ждет ее где-то по ту сторону могилы. Она хранила его стихи. Четыре тонких книжечки; две написанные в Оксфорде, а две позже, когда он не спешил найти работу. Она знала их наизусть — драматические излияния человека, который понимает то, что он чувствует, но не может выразить.

Когда Эвелин впервые поняла, что Норман увлекся ею, она стала избегать его, чувствуя, что он вторгается в ее жизнь даже тем, что считает ее привлекательной женщиной. Ей казалось, что он наносит оскорбление Колину. «У меня есть муж», — страстно убеждала себя Эвелин. Она никогда не думала о себе как о вдове. Но Норман понял, что он поступил неверно. После первых признаний он больше не упоминал о привязанности, тем более о любви. Казалось, он предлагает ей просто дружбу.

Несмотря на то, что Эвелин сначала ужаснули проявления его влюбленности, его отношение к ее резкому отпору задело ее самолюбие. Она уверяла себя, что неверно поняла его, и терзалась от любопытства, ошиблась она или нет.

Между тем ее отец навел справки о Нормане. Лорд Брора был поражен тем, что услышал. В действительности рассказы о способностях Нормана и о его растущем состоянии не были преувеличены. Лорд Брора находил, что бремя налогов становится невыносимым, и принял решение.

— Мне нравится этот человек, — сказал лорд Брора своей дочери. — У него есть воля и ум. Ты могла бы сделать хорошую партию.

— Я больше никогда не выйду замуж, — тихо сказала Эвелин.

— Когда я умру, — сказал отец, — тебе не на что будет жить, потому что это поместье и каждый пенни перейдут к сыну Артура. Ты ведь знаешь, что я ничего не смогу тебе оставить.

— У меня есть деньги Колина, — ответила Эвелин.

— Ничтожные пятьсот фунтов в год, — фыркнул отец. — Это не очень-то поможет тебе, особенно с ребенком на руках.

Немного встревоженная, Эвелин нахмурилась. Она отдавала себе отчет в том, что если Норман будет хорошо относиться к Скай, проблема второго замужества обретет другую окраску. Девочка достигла такого возраста, когда ей требовалась хорошая гувернантка или первоклассная школа. Но ни для того, ни для другого в настоящее время не было денег.

Желание дать образование дочери и беспокойство отца за ее будущее привели ее к решению в пользу Нормана. Она и раньше колебалась, но теперь всякие сомнения исчезли. Ей было трудно сопротивляться настояниям отца, и, кроме того, Норман нравился ей. Он привлекал ее и физически, хотя она повторяла себе, что ни один мужчина не займет место Колина.

В конце концов она сдалась, и они поженились. Она считала, что приносит себя в жертву, все же была кроткой и привлекательной, пока не наступил день брачной церемонии. Внезапно вспыхнувшее горькое желание причинить ему такую же боль, какую она испытала от потери Колина, превратило их отношения во враждебные. Эвелин пыталась изменить свою натуру, быть хотя бы благодарной своему мужу за его щедрость, но еще больше ненавидела его за то, что он дает ей. Она с отвращением принимала драгоценности, которыми он осыпал ее, потому что их дарил не Колин. Она ненавидела деньги, которые могла тратить на дома, мебель, платья. Со страстью, подчас удивлявшей ее, она желала, чтобы все эти удовольствия были связаны только с прошлым, с Колином, а не с человеком, предлагавшим их ей теперь.

Она была напугана неистовством своих чувств, так напугана, что контролировала себя со строгостью, которая никогда, ни на одну минуту не позволяла ей расслабиться.

Только Скай приносила Норману счастье, когда он был женат. Он полюбил свою маленькую падчерицу с первого момента, как увидел ее. Она была маленькой, пухленькой и совершенно не похожей на мать. Смеющиеся серые глаза и ярко-рыжие волосы она унаследовала от отца.

В первые месяцы женитьбы Эвелин пыталась заставить дочь называть Нормана «папа» или одним из обычных имен, которые дают отчиму, но Скай упорно называла его Норман. Это радовало его и возвращало ощущение молодости.

Он неизменно чувствовал себя молодым в компании Скай, по контрасту со временем, проведенным с Эвелин, когда ему казалось, что он безмерно стар. Его жена действовала на него угнетающе, тогда как падчерица вдохновляла его. До встречи со Скай он и не предполагал, что любит детей.

Когда Эвелин умерла, он просил Скай по-прежнему жить с ним, но лорд Брора настоял, чтобы она вернулась в замок на каникулы, и у Нормана не хватило решимости забрать ее из школы. Она была счастлива там, и он продолжал платить за ее пребывание в школе, хотя лишался ее общества. Он навещал ее во время учебы при любой возможности и ждал этих посещений, пожалуй, больше чем она.

Когда Скай исполнилось восемнадцать, она сказала Норману, что в Лондоне она хотела бы снимать квартиру с подругой, а не жить у него. Он был горько разочарован, потому что хотел открыть для нее особняк на Белгрейв Сквер. Но он был достаточно умен, чтобы понять ее стремление к независимости, и согласился с ней без спора. Скай выросла с желанием самовыражения, что в какой-то степени явилось реакцией на постоянную подавленность ее матери. Она всегда была милой, откровенной и привязанной к своему отчиму, но их интересы лежали в разных плоскостях, и он знал, что они никогда не смогут стать друг для друга тем, на что он надеялся, когда она была ребенком под его защитой.

Войдя в гостиную на втором этаже, Норман вспомнил, что в последний раз он был здесь во время первого бала для Скай. Тогда дом был впервые открыт после смерти жены, но в тот вечер было так много гостей, что ему было трудно воспринимать его всерьез или что-то вспомнить.

Стоя на площадке лестницы и размышляя о том вечере, он услышал веселый голос, окликнувший его.

— Норман! Норман! Где ты?

Он склонился над перилами, посмотрел вниз в глубокий пролет лестницы и увидел свою падчерицу, которая смотрела на него.

— Скай! — воскликнул он с изумлением. — Что ты здесь делаешь?

— Я проходила мимо, дорогой, — объяснила она. — Увидела твой автомобиль на улице и поняла, что ты совершаешь инспекторский обход дома.

— Поднимайся, — перебил он ее.

Она послушно побежала наверх, прыгая через две ступеньки, и протянула ему руки.

— Рада видеть тебя, — сказала она, целуя его в обе щеки.

Она была такая маленькая, что ему пришлось наклониться. Он держал ее на расстоянии вытянутой руки, испытующе глядя на нее.

— Ты хорошо выглядишь, — неохотно признал он. — Челси тебе на пользу.

— Я могла бы сказать то же самое о Мелчестере, — ответила она, — но почему ты здесь?

— Я хотел осмотреть дом, — сказал он с виноватым видом.

Она лукаво посмотрела на него.

— Дорогой мой, — сказала она, — ты говоришь неправду! Ты снова женишься.

Глава шестая

Скай часто размышляла о том, чем же она напоминает мать. «Должна же быть какая-то связь между матерью и ребенком, которая рано или поздно проявится», — думала она. Но до сих пор она не могла найти в себе ничего общего с характером или внешностью матери.

Скай была очень небольшой, и что-то в этой крошечной женщине вызывало у каждого встречного мужчины желание защитить ее. Свою привлекательность она принимала как должное и обычно забывала как-то проявить себя с лучшей стороны. В Шотландии она была ослепительна, в Лондоне часто терялась среди тех, кто уделял много внимания внешности и нарядам. Скай любила старую одежду, удобную обувь и общество умных людей.

Больше всего она любила вольную жизнь в Шотландии, вересковые болота, холмы, каскады огней и реку, вьющуюся вокруг Гленхолма. Однако она не могла вынести атмосферу старости и мирного приюта, которыми отличались пенаты ее дедушки.

Ее не оставляло в покое убеждение, что она должна быть независимой. Она знала, что в доме Нормана у нее тоже не будет самостоятельности; он предлагал ей слишком роскошное и удобное существование.

По мере того, как она росла, она не раз пыталась поговорить с матерью, найти ответ или какое-то объяснение проблемам, смущавшим ее. Но Эвелин потерпела неудачу.

Норман со своим прямым подходом к жизни восхищал Скай. Он дал ей гораздо больше полезных уроков, чем она получила в школе. Именно Норман открыл у Скай чувство цвета и вдохновил ее на серьезные занятия живописью. Когда Скай окончательно решила, что она должна жить своей собственной жизнью, она поехала в Челси, решив провести там по крайней мере два года, изучая искусство. Единственным условием, при котором и Норман, и дедушка согласились с ее желанием, было следующее: она будет снимать квартиру вместе с какой-нибудь девушкой значительно старше ее, и девушка эта должна им понравиться.

К счастью, случилось так, что дальняя родственница Эвелин, которая неплохо зарабатывала, занимаясь прикладным искусством, согласилась взять к себе в квартиру Скай в виде, как она выразилась, эксперимента.

Эксперимент оказался очень успешным. Мэри Гленхолм было почти сорок, она была простой, здравомыслящей, с чувством юмора, когда у нее бывало настроение, и достаточно ответственной, чтобы удовлетворить и лорда Брора, и Нормана. Последний, пригласив ее на завтрак, поведал ей свои страхи по поводу будущего Скай и убедился в благоразумии Мэри.

— Дайте ей возможность думать своей головой, если она хочет этого, — сказала она, — и у вас не будет забот в будущем! А если вы этого не сделаете, то рано или поздно она сорвется, и тогда будет черт знает что. Она не безвольная и апатичная, какой была Эвелин. Вы должны простить мне это сравнение, но после смерти Колина Эвелин была мертва, вы знаете об этом. У Скай есть характер, она — личность. Я буду присматривать за ней, но так, чтобы она не замечала.

— Я надеюсь на вас, — ответил Норман с тревогой.

— Вы похожи на суетливую старую курицу с одним цыпленком, — сказала Мэри, — и дедушка такой же. Вы бы послушали, какие вопросы он задавал мне о моей жизни. Вы бы подумали, что Челси — это Содом и Гоморра, вместе взятые.

— В Челси действительно распущенная публика, или это только атмосфера, созданная газетами и романами?

Мэри захохотала, подавив изумление.

— Вы должны простить мне естественное беспокойство, — сказал Норман.

— Все вы одинаковы, — сказала она. — Вы думаете, что если в одной руке художник держит кисть, то в другой у него должен быть бокал абсента. Мой дорогой, в наше время Челси — такое же благопристойное место, как и Южный Кенсингтон. Вы можете поверить мне, что небольшие недостатки и свободная любовь чаще всего у тех, кто претендует на звание художника, а не у тех, кто является таковым на самом деле.

Норман был бы удивлен, если бы знал, как Скай гордится им. Он не представлял, как его падчерица отчаянно волнуется за его успех во всех предприятиях и что она уже решила: со временем он должен стать одним из самых влиятельных деловых людей на Британских островах. Она, конечно, знала, что если бы она была мальчиком, ее место было бы на заводах Нормана и после его отставки она смогла бы продолжать его дело. Но что поделаешь, она не могла играть активную роль в его делах. Она могла только слушать.

Норман часто обсуждал с ней деловые проблемы и, хотя при своем неведении она не могла помочь ему, когда он рассказывал ей о трудностях, тем не менее, они становились яснее ему самому. Она ценила его доверие, но это были те минуты, когда она горько жалела о том, что она женщина.

— Норману нужно иметь сына, — говорила она Мэри. — Это даст ему цель в работе. Я полагаю, что каждый человек хочет передать свое состояние потомкам.

— Значит, он должен снова жениться, — ответила Мэри. — Надеюсь, он выберет теперь… — она запнулась, но Скай слишком хорошо знала, что она хотела сказать.

— Тебе не надо притворяться, Мэри, я знаю, что мама была абсолютно не подходящей женой для Нормана. Ты не можешь представить двух людей, у которых было бы так мало общего. При маме Норман становился неловким; я часто видела, как он нервничал в ее присутствии, и мне было ужасно жаль его. Да, я надеюсь, что он женится на милой и доброй женщине.

Проходя по Белгрейв Сквер после завтрака, она увидела возле дома 225 машину Нормана. Скай не могла бы объяснить, почему, взглянув на отчима, она решила, что он обдумывает какую-то серьезную проблему, возможно, даже женитьбу. И все же интуитивно она чувствовала, что это так. Когда он с улыбкой здоровался с ней, в ее воображении возникло выразительное лицо, которое она видела рядом с Норманом в его машине.

— Скажи мне правду, — приказала она.

По его замешательству и неловким словам отрицания, которые он, наконец, произнес, она поняла, что попала в цель.

— Ты строишь из мухи слона, — сказал он. — Я здесь потому, что в ближайшем будущем намерен часто бывать в Лондоне и мне понадобится дом.

— Замечательно, — обрадовалась Скай. — Неприятно было видеть дом заброшенным. Бедный старый дом! Он казался таким одиноким! Но ты приведешь его в порядок, дорогой.

— Я как раз думал об этом. Ты поможешь мне?

— Может быть, мой вкус не совпадет со вкусом твоей невесты, — поддразнила Скай.

— Я ведь сказал, — твердо ответил Норман, — что не собираюсь жениться.

— Я видела тебя вчера, — сказала Скай.

— Когда? Где?

— Она красива. Как ее зовут?

— Кто? — спросил Норман. Затем, увидев в глазах Скай откровенное любопытство, рассмеялся. — Ну, хорошо, — сказал он. — Уж если ты хочешь знать… Ее зовут Карлотта. Она актриса и приемная дочь Магды Ленковской.

— Что? Этой невероятной женщины, которая создает костюмы для всех пьес? Я знаю ее. Для бала искусств в Челси я беру у нее платье напрокат.

— Да, это она. А Карлотта — ее приемная дочь.

— Она мила? — спросила Скай. — Умна? Норман, дорогой, ты не должен жениться на глупышке, как бы хороша собой она ни была.

— Я не собираюсь на ней жениться, — ответил Норман. — И предложения не делал.

— Но ты думаешь об этом, правда? О Норман, милый, будь осторожен. Выбери ту, что будет тебе помощницей. Понравится ли ей Мелчестер? Тебе надо подумать об этом.

— Хорошо, я подумаю об этом, — сказал Норман. — Не беспокойся.

— И все-таки я беспокоюсь. Разве можно представить себе хоть на минуту, что ты сам позаботишься о себе? — ответила Скай.

— А я-то всегда считал, что успешно справляюсь с этим.

Они засмеялись.

— Есть ли какие-нибудь новости?

— Я получил правительственный заказ, — сказал Норман.

— О дорогой, как чудесно! — воскликнула она. — Я не осмеливалась спросить тебя об этом, думала, что решение еще не принято. Значит, месяцы стараний затрачены не даром. Контракт действительно подписан и скреплен печатью?

— Подписан, — сказал он. — И мы немедленно приступаем к работе. Ты понимаешь, что это огромная ответственность?

— Конечно, — ответила Скай. — Но она тебе по плечу. Ты справишься с любыми трудностями. Полагаю, тебе и в голову не приходит привлечь к делу меня, чтобы я стала твоим помощником.

Норман взял ее за подбородок и прижался лицом к ее лицу.

— Если бы ты появилась на фабрике, мы вообще перестали бы работать.

Выражение лица девушки переменилось.

— Ужасно! — сказала она. — Если ты женщина, то единственное, что мужчины считают важным в тебе, — это внешность. А если женщина проявляет ум, они игнорируют это. Иногда мне хочется быть косой и с бородавками.

— Не отчаивайся, — заметил Норман. — Когда-нибудь ты оценишь себя, если встретишь того, для кого захочешь быть привлекательной. Кстати, как поживают твои поклонники?

— Отвратительно, — ответила Скай. — Хнычут и сентиментальничают. Я предоставила Мэри расправляться с ними. Как ты думаешь, почему я не могу найти юношу, похожего на тебя, дорогой, — честолюбивого и умного?

— Таких юношей сколько угодно, — ответил отчим.

Между тем они спустились в кабинет. Подобрав под себя ноги, Скай расположилась в большом кресле, а Норман подошел к камину.

— Хватит говорить обо мне, — сказала Скай. — Расскажи мне о своих делах: о фабриках, машинах, контракте. Расскажи все с самого начала.

И Норман, отзываясь на ее энтузиазм, начал рассказывать.

Он не обратил внимания на предостережение Скай по поводу второго брака. Несмотря на здравый смысл и понимание, что он смешон, он знал, что хочет Карлотту больше, чем он что-либо хотел в жизни раньше. Он влюбился в нее с первого взгляда, с первой встречи, и каждый раз при виде ее он убеждался, что безвозвратно пленен, пойман в ловушку ее очарованием и красотой. Сначала он пытался побороть свои чувства, силой воли подавить смятение, охватывавшее его при простом прикосновении ее руки.

«Это сумасшествие! Я приглашу ее поужинать в последний раз», — говорил он себе. Но каждый раз не мог устоять перед желанием увидеть ее снова. Он знал, что, если бы он был моложе, ровесником Карлотты, то давно сделал бы ей предложение. То, что он сдерживал слова, срывавшиеся с его губ, было не только осторожностью. Он заставлял себя молчать, не произносить эти слова не потому, что боялся ее ответа, он верил, что решить эту проблему, так же, как любую другую в своей жизни, можно только по-деловому.

Он хотел пробудить в Карлотте подлинный интерес к себе, прежде чем предложить ей разделить с ним жизнь. Он не торопился, хотя слова любви дрожали на его устах, потому что верил: подходящий момент еще не наступил.

Когда Скай ушла, Норман пожалел, что не был с ней откровенен, не заручился ее сочувствием и вниманием к тому, что казалось ему самой трудной задачей из всех, которые ему встречались. Она могла бы, думал он, с женской интуицией помочь ему найти способ стать Карлотте ближе, сбить ее с ног так же, как это случилось с ним. Но его природная застенчивость помешала ему быть откровенным.

Прощаясь, Скай поцеловала его и сказала:

— Счастливой охоты, дорогой! Надеюсь, она скажет «да».

— Ты невозможна, — резко ответил Норман.

— Разве? — спросила она. — Ну, что ж, поживем — увидим.

И он знал, что не убедил ее.

«Иногда Скай бывает почти ясновидящей», — подумал он. Он часто в этом убеждался, а также в том, что линия поведения, которую она предлагала, бывала удивительно верной. Теперь у него возникло желание побежать за ней, попросить ее вернуться и посоветоваться с ней. Привычная сдержанность остановила его.

Он вернулся в дом, выкурил одну за другой три сигареты. Лоб его нахмурился, а на лице застыла напряженная сосредоточенность.

Почти через час он подошел к телефону. Карлотта сама ответила ему.

— Я хотел бы увидеть вас, — сказал он. — Что вы делаете сейчас?

— О, я ужасно занята. Вы будете смеяться, если я скажу, что я делаю.

— Что же? — спросил он.

— Я приклеиваю свои газетные вырезки в альбом, — ответила она. — Думаю, моим внукам будет приятно увидеть, какой блестящей, необыкновенной была их бабушка в тридцатых годах.

— Стоит ли волноваться о внуках сейчас? — сказал Норман. — Я хотел бы, чтобы вы приехали сюда.

— Куда?

— Я в доме на Белгрейв Сквер, — сказал он. — Я ведь говорил вам, что собираюсь снова открыть этот дом, и хотел бы посоветоваться с вами относительно его обстановки.

Последовала долгая пауза.

— Я бы с радостью помогла вам, — сказала Карлотта, — но не сейчас. Я в гриме и не могу сейчас снять его. Лучше приезжайте и выпейте чаю со мной.

Норман собирался возразить, но вместо этого сказал:

— Еду.

Он хотел показать дом Карлотте и был разочарован, но в то же время испытывал облегчение. Он боялся увидеть ее на месте Эвелин, боялся, что в Белгрейв Сквер она покажется ему другой, не такой, какую он любил в ее собственном странном цыганском жилище. Проезжая по площади к Стрэнду, он поймал себя на том, что планирует, как делал и раньше, свое будущее. Он видел Карлотту в своем особняке, пытался мысленно представить их совместную жизнь, вообразить себя в счастливом браке, может быть, отцом семейства. Но картина была неполной. Он видел, что фабрика захватывает его, поглощая его время, ум, внимание. Ему виделось, что Карлотта, несмотря на то, что он мог бы предложить ей, будет считать Белгрейв Сквер таким же мрачным местом, каким он когда-то казался ему. «Такая женитьба невозможна», — резко сказал он себе, как уже говорил тысячу раз.

Стоя перед фантастически украшенной входной дверью Магды, Норман вздохнул. Интересно, действительно ли Карлотта хочет видеть его? Почему она должна? Он знал, что утратил то, что по-настоящему было важно в жизни: энтузиазм юности в поисках идеала.

Карлотта, как она и сказала Норману, работала над газетными вырезками. Она складывала их в ящик по мере того, как их приносили в течение многих месяцев, и собиралась приклеить в первый же дождливый день, но, когда этот день наступал, у нее находилось дело более важное и интересное. И вот теперь она их вынула и ужаснулась, увидев, как много надо сделать. Она аккуратно обрезала поля и тщательно вклеивала вырезки в большой зеленый альбом с ее именем.

Карлотте удалось в течение своей короткой сценической карьеры создать себе большую рекламу, чем признание в театральном мире. Она была удивительно фотогенична, и издатели журналов часто с удовольствием помещали ее фотографии на страницах своих изданий только из-за их художественных достоинств. И на многих из них она действительно получалась изумительно красивой. В Карлотте была не только красота. Какой бы необычной ни была поза, в девушке было что-то неуловимое, что никогда не делало ее изображение дешевым, простым. Карлотта перевернула страницы альбома и критически посмотрела на снимки. Она с гордостью призналась себе, что все это безошибочное свидетельство хорошего воспитания.

Карлотта, воспитанная Магдой в общительной манере театрального мира, на самом деле была снобом. Конечно, даже своим самым любимым друзьям она не показывала этого, но в глубине души она больше всего гордилась тем, что ее мать принадлежала к Романовым.

Ее история была достаточно романтичной, чтобы воспламенить воображение дочери. Молодой англичанин помог матери Карлотты бежать после большевистской революции. В течение многих дней они не могли перейти фронт и за это время полюбили друг друга. В конце концов им удалось пересечь Черное море и добраться до Константинополя на небольшом корабле для перевозки скота. Здесь им на некоторое время пришлось остановиться, и они жили в Константинополе как муж и жена, затерявшись в перепуганной, умирающей от голода толпе беженцев. Спустя некоторое время они достигли Парижа, и, найдя временное пристанище для женщины, которую он спас, отец Карлотты уехал в Англию. Он был ранен в начале войны и вернулся к профессии дипломата, от которой отказался, чтобы служить в армии. Пообещав матери Карлотты, что он пришлет за ней при первой возможности, он явился в дипломатический отдел и узнал новость. Ему приказали немедленно отправиться в Нью-Йорк с важной миссией. У него хватило времени лишь на то, чтобы написать несколько строчек и попрощаться.

С разбитым сердцем, уверив себя в том, что он бросил ее, мать Карлотты не ответила на письмо и вскоре уехала из Парижа в Англию. К этому времени она знала, что ждет ребенка, и чувствовала, что во Франции, которая воюет и близка к поражению, ей будет трудно. Писем, посланных ей из Америки, она не получила.

Она пала духом и убедила себя, что больше никогда не увидит человека, которого любила.

Она совершенно не представляла, что будет делать, когда небольшая сумма, которая у нее оставалась, подойдет к концу. Однако она отправилась в Англию, надеясь найти друзей, а может и родственников в стране, в которой она жила еще в детстве и о которой у нее остались такие приятные воспоминания. Только достигнув Лондона, она поняла, что ее вряд ли примут с распростертыми объятиями, ведь она ждала ребенка от англичанина, по всей вероятности бросившего ее.

Впервые она испугалась общественного мнения. Раньше она никогда об этом не думала: бегство от людей, которые на ее глазах убили отца и мать, дни и недели страха и голода, борьба за выживание приучили ее думать только о самосохранении. Но теперь она боялась встречи с людьми своего круга.

Ее семья была исключительно гордой. Родственники, с которыми она жила в прошлом, занимали высокое положение. Она поняла, что не сможет встретиться с ними снова, посмотреть им в лицо при сложившихся обстоятельствах.

Она безнадежно бродила по Стрэнду, не зная, что делать. Повернув на боковую улицу, она заметила какой-то странный магазин и русское имя — Ленковская, написанное на вывеске. Она вошла и увидела Магду.

— Мне нужна работа, — сказала она.

Когда Магда покачала головой, потому что у нее не было для нее работы, русская девушка опустилась на стул и разрыдалась.

Дальше все происходило очень быстро. Она очутилась в комнате Магды с чашкой хорошего русского чая, который она не пила с того дня, как покинула Санкт-Петербург.

Они разговорились, как две женщины в ссылке, как две подруги, очень давно не видевшие друг друга. Их охватила волна ошеломляющей ностальгии, и через час Магда согласилась принять незнакомку не только в магазин, но и в свой дом.

Карлотта родилась октябрьским утром, когда ветер свистел за окнами и в трубе и небо покрылось серыми облаками. Врач торопливо позвал Магду.

— Мать спасти невозможно, — сказал он.

Магда горестно вздохнула.

— Она в сознании, — продолжал врач. — Но это вопрос нескольких часов. Мы ничего не можем сделать.

Магда вошла к женщине, ставшей ей дорогим другом за те несколько месяцев, что они были вместе. Обессиленная женщина лежала на большой постели. Лицо, в котором не было ни кровинки, казалось белее подушки. Когда Магда приблизилась, она поманила сестру и попросила дать ей ребенка.

Ей принесли завернутое в шали крошечное, сморщенное существо с тонким завывающим плачем. Она с усилием протянула руки, взяла ребенка и прижала к себе.

— Вы возьмете ее? — прошептала она. — Я отдаю ее вам, мою крошку. Я не увижу ее больше. Берегите ее, как свое дитя и, если хотите, дайте ей свое имя.

Она попыталась передать ребенка Магде, но слабость помешала ей сделать это. Магда поняла, чего она хочет, и, взяв ребенка на руки, прижала к груди, нежно покачивая. Плач затих. Ребенок на мгновение открыл глаза, затем снова закрыл, как бы соглашаясь. Для восточного фанатизма Магды это было знаком одобрения. Она склонилась над постелью.

— Я буду заботиться о ней, — сказала она нежно. — Как бы ты хотела ее назвать?

— Карлотта! — Умирающая произнесла это имя, как будто оно было для нее священно. — Это имя моей матери, — тихо добавила она после долгого молчания.

Карлотте нравились красивые вещи. Ей хотелось их иметь, но она понимала, что при теперешнем положении у нее их никогда не будет. Эту часть своей души она тщательно скрывала от Магды. Но ее характер был неоднозначен. Она искренне наслаждалась остроумием, была общительна, и ей нравились свободные и простые отношения в среде актеров, с которыми она работала. Она любила играть, потому что это будило ее воображение; любила все, что придавало ей новый облик.

Когда она встретила Нормана, то поняла, что этот человек сможет изменить ее жизнь. Она знала, что он богат и в будущем, вероятно, будет еще богаче.

Однако и Норман, и Магда были бы удивлены, если бы знали, что Карлотта, думая о возможном союзе с Норманом Мелтоном, считала, что это она оказывает ему честь. «Я Романова, — говорила она себе, — а он всего лишь деловой человек».

Она не ценила тот факт, что он сам создал себя, а думала только о деньгах. Она была ослеплена золотым ореолом вокруг Нормана; она видела только золото, а не человека, который своими усилиями создавал богатство.

Ей нравилось бывать с ним, но ей было бы трудно, даже если бы она попыталась, разглядеть человека среди того, что его окружало. Он для нее был орхидеями на ее плече, лучшим столиком в ресторане, услугами лакеев, превосходной едой и дорогими винами. Он давал ей чувство благополучия, роскоши и комфорта, и ей так же легко было принимать его внимание, как и наслаждаться мягкой подушкой за спиной.

Когда он позвонил, что-то настойчивое в его голосе встревожило ее. На мгновение, когда она опускала трубку, ей показалось, что он собирается сообщить ей плохую весть. Она вздохнула с облегчением, когда узнала, что он хотел только встретиться с ней.

Несмотря на это, она еще какое-то время стояла у телефона, раздумывая. Все говорило ей, что Норман влюблен в нее, хотя он до сих пор ничего не сказал. Но и она еще была не готова дать ему ответ. Ей нужно было так много, больше, чем Норман мог предложить, больше, чем она могла даже выразить словами.

Думая о человеке, который сейчас спешил к ней, Карлотта знала, что ей тоже хочется любить. Она никогда не знала любви, никогда не испытывала пламенной страсти, заставляющей женщину забыть все, даже честолюбие и условности. Она протянула руки в тоске, глядя на свое лицо, отраженное в зеркале, свои глаза, потемневшие от незнакомого чувства, свои яркие и немного чувственные губы.

Внезапно, так что она даже вздрогнула, снова зазвонил телефон. Она взяла трубку.

— Алло, — сказала она.

Ей ответил Гектор.

— Это вы, Карлотта? — зачем-то спросил он. — Рад, что слышу вас, я боялся, что вы уже ушли. Послушайте, мне дали билеты в зоологический сад, дневные билеты. Вы можете пойти со мной? Скажите же, что согласны.

Карлотта раздумывала мгновение. Она знала, что Норман приедет через пять минут. Она знала также, что он хочет, как-то особенно хочет видеть ее.

И все-таки желание пойти с Гектором было сильнее. Они поедут в автобусе, они будут выбирать все самое дешевое, и все равно их встреча будет восхитительной. Они будут смеяться, потому что они молоды, потому что будет просто, несерьезно и радостно.

Она решилась.

— Послушайте, — сказала она, — я приду, но я должна выйти немедленно. Ко мне должны приехать, и если они успеют, то поймают меня. Встречайте меня на Чаринг Кросс через десять минут. Если сможете, не опаздывайте.

— Приколите к пальто красную гвоздику и держите в руке газету на тот случай, если я не узнаю вас, — пошутил Гектор и добавил: — Вы ангел.

Он повесил трубку.

Карлотта громко рассмеялась. Она чувствовала, что похожа на сумасшедшую, но это ее не тревожило. Схватив шляпу и пальто, она выбежала из комнаты.

Глава седьмая

Магда растасовала колоду карт и выложила их кругом с дамой червей в центре. Леолия Пейн, войдя в комнату, некоторое время молча наблюдала за ней. Потом она сказала:

— Девятка пик выглядит угрожающе, не так ли?

Магда разложила карты парами, помедлила, когда дошла до туза, а потом заявила:

— Буби — это хорошо.

Леолия Пейн подошла к камину, столкнула двух кошек с кресла и села.

Она привыкла к обычаю Магды гадать на картах, когда затевалось что-либо серьезное, но ни о чем не спросила. Она знала, что рано или поздно Магда откроет ей причину своего беспокойства и поведает ее сочувствующим ушам все, вплоть до мелочей. Она достала из сумки вязание.

— Не могу этого понять, — озабоченно пробормотала Магда.

Леолия Пейн не отозвалась.

— Полная бессмыслица, — продолжала Магда, — два валета, дама бубен и восьмерка червей. — Она помолчала. — Как ты думаешь, ведь Норман Мел-тон — король треф?

— А почему не валет? — предположила Леолия. Она поняла, почему Магда гадает: ее беспокоит Карлотта.

— Тебе хотелось бы, чтобы Карлотта вышла замуж за Нормана Мелтона? — спросила она.

Магда отложила карты и, опустив руки на маленький столик, пристально посмотрела на Леолию.

— Карты предсказывают печаль, сердечную печаль.

— Для Карлотты? — спросила Леолия.

Магда кивнула.

— Я хочу, чтобы она вышла замуж за Нормана. С ним она будет счастлива.

— Но почему ты так уверена? Пусть Карлотта выберет сама. Мы стары, нам не надо вмешиваться.

— Она думает, что любит Гектора.

Леолия удивилась.

— Она сама сказала тебе об этом? — спросила она.

Магда отрицательно покачала головой.

— Я думаю, что она этого еще не осознала, но когда Гектор приходит, птицы поют в ее сердце, а ее глаза горят, как лампы в темной комнате. — Магда помолчала. Разве это не любовь, Леолия? Разве это не любовь, которую и мы знали много лет назад?

Леолия ничего не сказала.

— Он беден, — продолжала Магда, — беден и погружен в свою работу. Он нашел в Карлотте сочувствие и участие, для него она — добрый друг в незнакомом городе.

— Откуда тебе все это известно, Магда? — резко спросила Леолия.

— Я знаю, — ответила Магда своим глубоким голосом. — Я знаю, и мое сердце обливается кровью за мою девочку, за дитя, которое я всегда оберегала от страданий и боли.

Леолия встала.

— Давай помолимся Богу, чтобы ты ошиблась, — в тревоге сказала она.

Глава восьмая

Хани Сент-Клер, чье имя до прихода на сцену, было Марджори Робинсон, отозвалась на стук:

— Войдите.

Дверь артистической уборной открылась, и миниатюрный мальчик-посыльный внес огромную корзину роз и лилий и зеленую коробку, в которой, очевидно, были цветы для платья.

— Ну, ты как лучик солнца, сынок, — сказала она мальчику. — Вот уже несколько дней наша уборная напоминает Сахару. Поставь цветы в угол и дай коробочку мне.

Он сделал, как она велела. Посмотрев на карточку с задумчивым выражением лица, она положила ее на стол перед зеркалом Карлотты.

Спустя несколько мгновений послышались шаги, и дверь распахнулась.

— Этот дьявол опять испортил мой выход, — сказала Карлотта, входя и раздраженно садясь на стул. — Это уже не шутка, Хани. Я пожалуюсь менеджеру.

— Он не станет даже слушать тебя, дорогая. Он всегда боится звезд; я знаю, я работала с ним раньше.

Карлотта пожала плечами. Вдруг она увидела цветы.

— Это мне? — спросила она.

— О нет, дорогая! Разве ты не слыхала? Я сама подцепила миллионера. Он очаровательный человек, мы встретились в молочном баре на Пикадилли. — Она состроила гримасу, затем добавила: — Я не ревнива, но, должно быть, стану такой. Мало того, что у тебя под каблуком миллионер, он к тому же еще и щедр.

— Ты так говоришь, как будто это никогда не сочетается, — сказала Карлотта, читая записку Нормана с легкой улыбкой.

— Конечно, нет, — сказала Хани. — Большинство миллионеров так отвратительно скупы, что в автобусе приходится платить не только за себя, но и за них. За мной ухаживал один человек, который просто купался в золоте. Он никогда не давал на чай. Мне бывало так стыдно, что я не могла этого вынести и украдкой совала лакею шестипенсовик или шиллинг.

Карлотта вынула из зеленой коробочки большую ветку орхидей.

— О Боже! — воскликнула Хани. — Как прекрасны! Хорошо, что ты захватила серебристое платье. Они будут восхитительны у тебя на плече.

Карлотта приложила их к черному бархатному платью, в котором играла сегодня.

— Очень красиво, — сказала она. — Да, Хани, мне кажется, что я счастливая женщина.

Она произнесла эти слова без особого воодушевления, и Хани с любопытством посмотрела на нее.

— В чем дело? — спросила она. — Ты не любишь его.

— Очень люблю, — ответила Карлотта.

— Похоже, что ты и вправду не любишь.

Карлотта задумалась.

— Мне кажется, что в этом вся беда, — сказала, наконец, она. — Я не люблю его.

— Боже правый, — сказала Хани. — Не слишком ли многого ты хочешь? Миллионер, интересный мужчина, человек, который так щедр и курит тебе фимиам, к тому же неженатый! И ты недовольна! Тебе подавай жгучую страсть. О, меня просто тошнит. Ты — жадная. Мне бы твои возможности.

Карлотта посмотрела на нее и засмеялась.

— Ты сама сентиментальная дурочка, — сказала она, — и прошу тебя, не приклеивай этого ярлыка ко мне. Кто еще послал бы больного мужа отдыхать к морю, в то время как самой приходится жить в самой дешевой лондонской квартире, да еще делить ее с подругой.

— Замолчи, — сказала обеспокоенная Хани. — Не говори так громко. Если в театре узнают о Билле, мой романтический ореол испарится.

Карлотта встала и обняла ее за плечи.

— Дорогая моя, — сказала она, — твой Билл значит для тебя больше, чем все миллионеры в мире будут когда-либо значить для меня, и ты это знаешь.

Приколов орхидеи Нормана к плечу, Карлотта посмотрела на свое отражение в зеркале и подумала, что Норман найдет ее красивой. Серебристый блеск платья оттенял ее нежную кожу цвета магнолии. Она отбросила волосы со лба и щек, и они мягкими волнами упали сзади на шею. В ушах у нее были крошечные серьги с бриллиантами, подарок Магды ко дню ее рождения. Последнее прикосновение пудры, и она подхватила свою накидку из серебристой лисы.

Хани в простом темном жакете и юбке ждала ее.

— Доброй ночи, моя куколка, — сказала ей Карлотта. — Мне хотелось бы, чтобы ты пошла со мной. Мне было бы гораздо веселее.

— А как бы меня встретил баронет? — ответила Хани. — Карлотта, ты просто мечта. Если ты завтра не придешь и не скажешь, что тебе предложили стать миледи, я тебя отшлепаю. — Она быстро поцеловала ее и посмотрела вслед; Карлотта, пройдя коридор, спускалась по лестнице. Норман ждал ее в машине. Он увидел ее в дверях, вышел из машины, снял шляпу и пошел навстречу с протянутой рукой.

— Я думал, вы никогда не придете, — сказал он.

Она знала, что его нетерпение вызвано желанием видеть ее, а не тем, что она опаздывает.

Карлотта села в машину, позволив ему закутать ноги меховой полостью. Она почувствовала себя величественной и роскошной, когда, закутанная в меха, удобно расположилась на мягком сиденье машины.

Карлотта знала, что с Норманом, со всей роскошью и экстравагантностью, которые он мог ей предложить, она будет отличаться от той Карлотты, которая смеется, шутит, спешит в запущенную уборную и едет домой на автобусе с Хани. Карлотта была очень чувствительна к обстановке. Ветка орхидей на ее плече могла превратить ее в экзотическое существо; в то же время предложение купить мороженое на углу давало ей ощущения уличной девчонки, готовой целый день гулять, облизывая фунтик с мороженым, не думая о том, как она выглядит.

С Норманом она была уверена в себе и спокойна. Вероятно, причиной был его возраст или подсознательное уважение к его положению и деньгам. Ей это было неясно. Однако, бывая с ним, она не чувствовала себя свободно ни в разговоре, ни в поведении.

В разговоре он обычно брал инициативу на себя. На нее это производило неприятное впечатление. Ей казалось, что он заранее обдумывает, что он будет говорить и как поступать.

Сегодня, когда машина подъезжала к клубу, он взял ее руку в свои и крепко сжал.

— Вы рады видеть меня? — спросил он.

Этот вопрос удивил Карлотту. Прежде он никогда ее об этом не спрашивал.

— Конечно, рада, — ответила она.

Склонив голову, он поднес ее руки к губам. При свете проносящихся огней она ясно разглядела седину в темных волосах и серебро на висках.

«Он уже стар», — твердила она себе.

Они приехали в клуб, их провели к удобному столику с диванами. Зал был переполнен, играл оркестр, и среди танцующих было много известных людей. Они кланялись издалека и подходили приветствовать Нормана. С некоторыми из них Карлотта уже встречалась.

— Я слышал, здесь лучшее кабаре в Лондоне, — сказал Норман.

Карлотта сняла накидку, дотронулась до цветов на плече и сказала:

— Я еще не поблагодарила вас за орхидеи. Как вы думаете, они красивы?

Он посмотрел на нее, а не на цветы.

— Вы прекрасны, — сказал он.

Эти слова пробудили в ней воспоминание о другом человеке, который, глядя ей в глаза, произнес то же самое.

Карлотта быстро повернулась к официанту, предлагавшему ей меню.

— Что же мне съесть? — спросила она. — Не думаю, что я голодна.

— Чепуха, — возразил Норман. — Вы не обедали, и к тому же трудились. Позвольте мне заказать вам что-нибудь.

— Пожалуйста, — сказала она.

Она слышала, как он заказывал превосходный легкий ужин, и думала, что приятно, когда кто-то решает за тебя. Пожалуй, Хани была права и ей нужен муж, человек, который любил бы ее и заботился о ней.

Она подумала, что не прочь бросить сцену, это принесет ей даже облегчение. Чтобы добиться известности, ей пришлось бы работать очень много. Она любила играть и быстро проникала в атмосферу пьесы, а слова, которые она должна была произнести, становились естественными и важными. Но она никогда бы не прославилась. В ней не было настоящего честолюбия. Она хотела увидеть свое имя в электрическом свете без труда и борьбы, которые необходимы для достижения такой цели.

Музыка, журчание голосов, мягкий свет и блеск золотого шампанского в бокале заставили ее почувствовать в этот момент, что это действительно лучшая часть ее жизни.

«Чего мне еще желать?» — спросила себя Карлотта, потому что внутренний голос предупреждал, что этого недостаточно.

— Поговорите со мной, — сказала она быстро Норману. — Расскажите, что вы делали?

— Весь день я был в Мелчестере и добрался до Лондона только в половине одиннадцатого.

— Как дела на фабрике? — спросила Карлотта, как будто речь шла о любимом животном.

— Новая фабрика почти готова, — ответил он. — Мы работаем день и ночь.

— Вы довольны результатами? — безразлично спросила она.

— До этого еще далеко. Может быть, когда станки начнут работать и мы будем выпускать самолеты.

Он говорил небрежно, но у него в глазах появилась искра интереса.

«Как он любит свою работу, — подумала Карлотта. — Я хотела бы чувствовать то же самое».

Она вздохнула, и Норман быстро сказал:

— Вас что-нибудь беспокоит?

Карлотта кивнула.

— Да, — сказала она, — меня беспокоит моя персона.

— Но почему? — спросил он.

— Мне кажется, что я плыву по волнам, — сказала она. — Вы всегда планируете заранее, работаете для будущего, смотрите вперед, стараетесь, боретесь, полны честолюбия и, более того, у вас есть шанс получить удовлетворение. Я же не знаю, чего хочу, и, как ребенок, не буду счастлива, пока этого не получу.

— А сцена? — спросил он.

— Я могла бы оставить ее хоть завтра и не заметить, что это произошло, — ответила Карлотта. — Я люблю жизнь театра — до определенной степени — и артистов, они добрые, щедрые души, но они так меняются по другую сторону рампы. Но если я брошу сцену, чем еще мне заняться? Магда не хочет брать меня в свое дело и никогда этого не хотела. Я была бы совершенно бесполезна, у меня нет художественного вкуса и других способностей, чтобы заинтересовать людей. Там для меня ничего нет. Может быть, все это потому, что я только наполовину англичанка.

— Я думаю, должна быть другая причина, — сказал Норман.

— Какая же? — спросила Карлотта.

— Вам нужен свой собственный дом, — ответил он.

Она вздрогнула при этих словах, почувствовав, что он смотрит на нее, и перевела свой взгляд на танцующих. Ее охватило чувство смятения. Норман собирался сделать ей предложение, а она не знала, что ответить. Как вспышка перед ней промелькнули все те преимущества, которые он мог предложить ей. Она не могла притворяться, даже перед собой, что ей не хотелось бы иметь титул. Она знала, что двери общества открылись бы перед ней, что она могла бы удовлетворить свою любовь к роскоши, свое желание путешествовать, щедрость, которую она всегда хотела проявлять, все это могло бы принадлежать ей! Но тот же самый предостерегающий голос в ней добавил: «Но только с Норманом в придачу». Она знала, что он собирается снова заговорить, что через минуту она должна будет принять решение, одно или другое.

Она взяла бокал и поднесла к губам. Она знала, что рука ее дрожит и что ей страшно.

Глава девятая

Скай растянулась на вереске, окаймлявшем озеро. Два спаниеля, сопровождавшие ее на прогулке, утолив жажду, легли у ее ног. Она гуляла почти два часа и чувствовала приятную усталость. Ноги немного болели, поскольку почти не испытывали физической нагрузки за те три месяца, что она провела в Лондоне.

Был чудесный майский день. Голубое небо с несколькими белыми облаками, и на голубом — силуэты вздымающихся холмов, на которых виднелись пятна прошлогодних и новых зеленых зарослей вереска.

Маленькое озеро, у которого сидела Скай, образовалось в расселине высоко на холме. Вился дымок, прокладывая себе путь в долину к лососевой речке. На озере собралось много птиц, потому что сезон был засушливый. Рыбаки жаловались, но Скай наслаждалась солнцем. Она любила рыбачить, но в этом году дедушка отдал катер рыбакам на реке. Конечно, он мог бы использовать ренту, которую получал, и более практично, но следовал обычному положению дел в Гленхолме. Скай не могла припомнить, когда бы не было разговора о бедности и деньгах.

Вересковая пустошь была в плохом состоянии, и найти арендатора за прошлую осень не удалось. Лорд Брора был не прочь сдать в аренду вересковую пустошь, потому что сам он был слишком стар, чтобы охотиться с собаками и даже верхом на пони. Но он любил рыбную ловлю и теперь сердито жаловался, что ему пришлось принять очень выгодное предложение и что он успел порыбачить только в начале сезона. Поэтому, когда Скай приехала навестить его, она застала деда в плохом настроении. На этот раз он был особенно недоволен правительством, увеличившим подоходный налог, что поставило его в стесненные обстоятельства. Каждый раз, садясь за стол, он начинал громко возмущаться, радуясь, что есть кому его послушать.

Скай очень редко сочувствовала ему.

— Ты должен заплатить, дедушка. Почему бы не заплатить и успокоиться? Сколько бы ты ни ворчал, это не поможет. В конце концов этот налог пойдет на перевооружение.

— Проклятая выдумка, — сказал старик. — Кто собирается воевать с Британской империей? Вот что я хочу знать.

Она понимала, что спор ни к чему не приведет. Скай пыталась переключить его внимание на себя или на дела в поместье, но это были неудачные темы. Поместье постоянно требовало денег, а сама она была объектом раздора по той причине, что предпочитала жить в Лондоне, а не проводить весь год в замке.

Этим утром после необычайно бурного завтрака она с радостью убежала в горы.

Чистый воздух принес ей чувство свободы и возвращения домой, что она всегда ощущала в Гленхолме. Собаки проявили дикий восторг при ее возвращении. Ей не пришлось звать их, отправляясь на прогулку, потому что они уже были у ее ног, боясь хоть на мгновение выпустить ее из вида.

Она обогнула дом, пошла через вересковую пустошь, которая начиналась отсюда, затем, повернув на запад, спустилась вниз по тропинке к небольшому озеру. Это было любимым местом для пикников, которое она помнила еще с детских лет. Ей было жарко, а озеро, затененное деревьями и вереском, звало и обещало прохладу.

Понадобилось несколько секунд, чтобы сбросить башмачки, стянуть через голову короткий зеленый джемпер и расстегнуть юбку. Обнаженная, она медленно вошла в воду. Скай задохнулась от холода, когда вода сомкнулась вокруг колен, а затем достигла талии. Она поплыла.

Солнце сверкало на мягкой торфяной воде, слепило глаза, она полузакрыла их так, что казалось, будто она плывет в золотом тумане. Ее тело, почти окоченевшее от холода, напоминало мрамор, но она знала, что согреется как только выйдет из воды.

Она переплыла озеро туда и обратно, затем выскочила из воды и побежала к тому месту, где спаниели стояли на страже возле ее одежды. Они радостно залаяли при ее приближении, и она отряхнула воду, как это делали они.

Как она и предвидела, горячая кровь начала разливаться по ее телу. Она была так счастлива, что громко смеялась, разговаривая с собаками и безрезультатно вытирая себя носовым платком.

Солнце пригревало, и она раскинула руки, чтобы они скорее высохли, затем на несколько мгновений легла на вереск, чувствуя сияние и тепло солнечных лучей на своем обнаженном теле.

— Чудесно, — громко сказала она.

Она быстро оделась. Надевая башмаки, она подняла голову и к своему удивлению увидела человека, приближавшегося к озеру со стороны, противоположной той, откуда она пришла. Она рассердилась: ведь он мог прийти на несколько минут раньше и испугать ее.

Когда он подошел ближе, она поднялась и пошла навстречу ему.

— Вы знаете, что вы нарушаете закон? — твердо сказала она, когда он мог слышать ее. — Кто вы такой?

Это был высокий человек и, разговаривая с ним, она должна была смотреть вверх.

Еще не успев договорить, она подумала, что его лицо ей кажется знакомым; но она знала всех арендаторов из поместья дедушки и не представляла, откуда он.

— Отец послал меня на холм Бура, — отозвался он. — Там нужно освободить капкан. — Манера говорить выдавала образованного человека, и удивленная Скай спросила:

— Ваш отец… Кто вы?

— Я Гектор Макклеод, — ответил мужчина.

— Сын Макклеода? — сказала Скай. — Ну, конечно. Ужасно глупо с моей стороны не узнать вас! Как поживаете, Гектор? Я не видела вас с тех пор, как вы были мальчиком… — Она протянула ему руку.

— Было бы удивительно, если бы вы помнили меня. Думаю, мне было лет пятнадцать, когда я ловил рыбу для вас.

— Помню очень хорошо, — ответила Скай. — Это был мой первый лосось. Не думаю, что когда-нибудь в жизни я была так возбуждена.

Они поговорили об этом случае.

Макклеод помогал лорду Брора рыбачить, а Скай в сопровождении юного Гектора послали вниз по реке попытать счастья в небольшом пруду. Она поймала лосося. Он был большой, и она почти час безуспешно старалась вытащить его, пока не увела на мелководье, и Гектор вытащил его. Дети были страшно возбуждены, а лорд Брора гордился достижением внучки.

После того случая Скай не видела Гектора. У Макклеода было еще двое сыновей, оба они работали в поместье, и она часто сталкивалась с ними, когда приезжала в замок. Но Гектора не встречала ни разу: ее мать вышла замуж за Нормана Мелтона, и они проводили большую часть времени в Лондоне. Когда она стала старше и ее приезды в Гленхолм участились, ей сказали, что Гектор уехал в Эдинбург, и их каникулы домой не совпадали.

Миссис Макклеод гордилась достижениями своего третьего сына. Скай всегда навещала жену лесника на второй или третий день после своего приезда в замок. Их семья жила в коттедже около Лисьих нор, и миссис Макклеод, которая когда-то была горничной в замке, научилась так хорошо готовить, что ее домашние пшеничные лепешки и пирожки вызывали восхищение во всей округе.

Скай часто пила чай в маленькой, заставленной мебелью гостиной, и миссис Макклеод болтала не умолкая, рассказывая ей все местные сплетни и подробно с гордостью перечисляя все успехи Гектора. Теперь Скай вспомнила, что когда она последний раз пила чай с миссис Макклеод, та сказала, что Гектор уезжает в Лондон.

— Я должна поздравить вас с получением степени в Эдинбурге, — сказала она Гектору, — и я слышала, что вы теперь работаете в Лондоне.

— Мне повезло, и я получил небольшую сумму денег, — ответил он. — Мой дядя, а меня назвали Гектором в его честь, умер и оставил мне свои сбережения. Я особенно интересуюсь бактериологией и надеюсь, что продержусь на своем наследстве до сдачи экзаменов.

— Желаю вам удачи, — сказала Скай.

Она заинтересовалась этим юношей, о котором так много слышала. Она никогда не узнала бы его; он был совершенно не похож на того неопрятного, взъерошенного подростка, который вытаскивал ее рыбу. Она видела очень мало сходства между ним и старым бородатым человеком, его отцом, или застенчивыми, краснолицыми юношами, его братьями.

Акцент почти исчез из его речи, и это подчеркивало разницу между ними, потому что старый Макклеод говорил с таким сильным шотландским акцентом, что часто незнакомые люди с трудом понимали его.

Скай повернула к холму и пошла рядом с Гектором.

— Расскажите мне, нравится ли вам Лондон, — сказала она.

— Мне нравится работа.

— И у вас там много друзей? — спросила Скай.

— Один или два, — ответил он.

Он не очень-то охотно говорил о себе, но они начали говорить о других вещах: о медицине, о людях и о психологии. Гектор выбрал психологию среди других предметов, работая над защитой степени в Эдинбурге, и был изумлен тем, что Скай неплохо разбирается в этом вопросе.

— Психология интересует меня, — сказала она ему. — Я читала об этом и посетила несколько лекций в Лондоне.

— Я думал, вы занимаетесь живописью, — сказал он.

— Я пытаюсь, — ответила Скай, — но из меня ничего не выйдет. Есть тысячи людей, которые пишут лучше меня, а в наше время надо быть первоклассным мастером или не браться за дело.

— Это суровое суждение, — сказал Гектор.

— Но разве это не так? — спросила Скай. — В наши дни необходим профессионализм. В прошлом, если у человека был талант, он мог его проявить, и дилетанты-энтузиасты получали свою долю похвал и, думаю, определенное количество денег также. Но сегодня, спорт это или работа, людям нужно только самое лучшее, и если я не могу быть первоклассным художником, надо искать другой способ самовыражения.

Гектор рассмеялся. Она с удивлением посмотрела на него, и он сдержался.

— Простите, — извинился он, — я не хотел смеяться.

— Скажите мне, в чем же шутка, — сказала Скай.

Гектор покраснел.

— Потому… Вы говорили так серьезно и… выглядели очень серьезной… — пробормотал он.

Скай очень хорошо знала, что он имел в виду. Многие мужчины говорили ей то же самое, выражая свои мысли более красноречиво и убедительно, но за потоком слов крылась та же идея. Она была слишком хорошенькой, слишком маленькой и слишком женственной, чтобы иметь какую-нибудь другую миссию в жизни, кроме той, чтобы быть приятной для мужчин. Ей стало ясно, что, уехав из Гленхолма Гектор изменился не только внешне. Изменилось его социальное самоощущение. Отец Гектора и его братья обращались к ней «мисс» и говорили почтительно, как подобало слуге из поместья разговаривать с внучкой графа. Она беседовала с Гектором и думала о нем, как если бы они были равны. И только когда он хотел сделать ей комплимент, он вспомнил, что она может принять его за дерзость и изменил слова, которые готовы были слететь с его языка, на другие, менее откровенные.

Она посмотрела на него и подумала, что по сравнению с мужчинами, которых она знала в Лондоне, он ей более приятен. Он был красив и носил свою старую одежду с независимым видом. Она также видела, что у него острый ум и решительное лицо — выражение, которое накладывают упорный труд и природные способности. В ту же минуту она решила, как закончить беседу, и избавила его от смущения, сказав с улыбкой:

— Если вы думаете, что я слишком привлекательна, чтобы иметь мозги, то почему бы не сказать это?

Ее замечание было умышленно провокационным. Гектор понял, что она принимает новые отношения между ними.

— Я никогда не сомневался в том, что красивая женщина может быть умна. Но нужна ли ей карьера — это вопрос.

— Неужели вы так старомодны в своих взглядах на женщин? — спросила Скай.

— Нет, но я чувствителен, — ответил он. — С теоретической точки зрения женщине, может быть, и нужно равенство, с медицинской и научной — это невозможно.

Они остановились, продолжая спорить, и уселись на вереске.

Когда Гектор осознал, что в споре с женщиной ему понадобится весь его интеллект, чтобы сделать свои аргументы убедительными, он почувствовал, что Скай — грозный противник.

Они беседовали почти час, прежде чем заметили это. Наконец, они снова повернули к холмам.

— Ваша беда в том, что вы обо всем судите не по тому, что вы испытали, а по тому, что узнали. Вы только цитируете то, что открыли другие, а не то, что вы узнали и решили сами.

— Каждый человек должен в определенной степени так поступать, — сказал он с горячностью.

— Но почему? — спросила Скай. — Что касается неодушевленных предметов, да, но если говорить о живых существах, я считаю, что мнение, взятое из книг, бесполезно. Статистика без прикосновения к человеку — только пустая бумага. Все великие диагносты были психологами.

— Не слишком ли это общее утверждение?

— Опровергните его, — возразила Скай.

Внезапно они оба расхохотались.

Они посмотрели друг на друга и продолжали смеяться.

— Смешно, если подумать, — сказала Скай. — Меньше всего я ожидала, когда сегодня утром вышла погулять, вступить в дискуссию такого рода.

— Неужели вы думаете, что в деревне много людей, с кем я мог бы так поговорить? — спросил Гектор.

— Итак, даже бедной презренной женщине иногда перепадает комплимент, — сказала Скай.

Они подошли к холмам и, взглянув на часы, она увидела, что уже почти час дня.

— Я опоздаю на ланч, — сказала она. — До свидания, Гектор, и спасибо за очень интересное и поучительное утро. — Она протянула ему руку и сказала импульсивно: — Я буду на озере завтра, если вы сможете найти еще какие-нибудь доводы.

Она побежала с холма через вереск прежде, чем он ответил. Она чувствовала, что он смотрит ей вслед, но не оглянулась.

Только подойдя к замку, она поняла, что если надо будет рассказать дедушке, как она провела утро, она не сможет сделать этого. Еще труднее было объяснить себе самой нетерпение, с которым она думала о завтрашнем дне. Она решила ничего не говорить об этом.

Глава десятая

Стоя у стола, Макклеод читал молитву.

— Боже, благослови пищу на столе и сохрани мир в нашем доме, аминь.

Он сел и посмотрел на жену, которая резала большой пирог с золотисто-коричневой корочкой. Напротив сидели его сыновья: Эуан справа, Алан слева, Гектор возле матери. Он посмотрел на младшего сына, и на лице его появилось выражение одобрения. Он гордился тем, что один из его мальчиков не пошел по его стопам. Ему нравилась, хотя он и протестовал, независимость Гектора, которую он проявил еще в детстве. Хотя он делал все, что мог, чтобы помешать сыну покинуть дом и заняться медициной, которой тот хотел посвятить свою жизнь, теперь, когда Гектор уже кое-чего достиг, отец гордился им.

Но для миссис Макклеод интересы сына были важнее всего, и она защищала их в долгих спорах, которые длились около года. Но именно она почувствовала, когда Гектор уехал, что часть ее души ушла вместе с ним. Она любила Гектора, лучшего из своих детей, а ее муж очень часто думал о маленькой могиле на кладбище, где лежал последний член их семьи — Дженни, умершая через несколько часов после рождения: Макклеод хотел иметь дочь. Его жена была довольна своими сыновьями, и ей казалось, что младший сын принадлежал только ей, потому что в нем было мало серьезности и важности отца; он был веселым, живым, смеющимся ребенком.

Два старших сына также росли достойными людьми. Их уважали в деревне, но они были застенчивыми и, почти не имея друзей, предпочитали отдавать всю свою энергию работе, а для отдыха им нужна была только трубка у камина.

Гектор был другим. Он тянулся к книгам, как только научился читать. Он глубоко интересовался всеми и всем, а дар заботиться о больном животном или ребенке проявился у него еще до того, как он окончил школу.

Именно местный врач впервые заговорил с родителями Гектора о том, что настанет день, когда мальчик защитит диплом. Однажды, проезжая по долине, он остановил машину, чтобы поговорить с Макклеодом. Старый лесник спускался с холма с ружьем за плечом и двумя собаками у ног. Он приветствовал врача.

— Доброе утро, доктор, — сказал он. — Вы приезжали к миссис Мактэвши? Кажется, она постоянно недомогает этой зимой.

— Я еду к ней. Она очень больна, и я сомневаюсь, что она доживет до весны. Но я хочу поговорить о вашем мальчике, Макклеод. Вчера он пришел ко мне и привел пациента.

— Вы имеете в виду Гектора? — спросил Макклеод.

Доктор улыбнулся.

— Мальчик — прирожденный врач. Если его дар пропадет, то это будет преступление. Он привел ко мне ребенка, который сильно поранил себя на берегу. Он остановил кровотечение жгутом и сделал это очень хорошо. Он помогал мне, когда я зашивал рану, и делал не меньше, чем молодой студент в больнице. Постарайтесь накопить немного денег, Макклеод, потому что рано или поздно вам придется послать его в Эдинбург.

Доктор сел в машину и уехал, оставив Макклеода в недоумении. Он смотрел вслед машине, пока та не исчезла из виду. Той же ночью Макклеод рассказал жене о встрече с доктором и добавил:

— Когда я увижу этого человека снова, я поблагодарю его и скажу, чтобы он не забивал парню голову. Место, где мы живем, нравится мне, а до меня здесь жил мой отец, так что оно будет достаточно хорошо и для него.

В тот раз миссис Макклеод почти ничего не сказала, но она внимательно обдумала предложение доктора, а затем поговорила с Гектором и узнала, что мальчик уже сам обсуждал вопрос с доктором и принял решение.

Прошло еще два года, прежде чем проблема встала со всей остротой. Гектор заявил отцу, что решил уехать в Эдинбург. Страсти в доме Макклеода накалились. Два старших брата не то чтобы испытывали ревность к Гектору, но считали, что просто смешно променять постоянную работу на нечто проблематичное, потребующее нескольких лет учебы, в течение которых заработков не предвидится. Семья Макклеода всегда работала в поместье лорда Броры, как и некоторые их соседи, и каждому Макклеоду здесь найдется место. Плата не была щедрой, — пожалуй, в последние годы даже очень небольшой, — но несмотря на это, жизнь в родном гнезде и семейном окружении давала удовлетворение.

— Даже если ты сдашь экзамены, Гектор, неужели ты думаешь, что сможешь получить практику? — говорили братья.

Этот вопрос он слышал неоднократно, и ответ всегда был один:

— Я знаю, что смогу.

Его ответ не был ни вызовом, ни упрямством — просто он был совершенно уверен, что добьется успеха. Независимо от его желания это произвело впечатление на отца, но только с матерью Гектор мог говорить откровенно.

— Я должен поехать, мама, — говорил он. — Я не могу оставаться здесь. Что-то говорит мне, что я напрасно теряю время. Я знаю, что добьюсь успеха, пробьюсь.

Но никакие просьбы не заставили бы Макклеода дать сыну деньги, хотя у него они были, потому что он был бережливым человеком. Всю жизнь он откладывал на черный день, который все не наступал. В конце концов, когда казалось, что придется остановиться перед каменной стеной, когда отец так и не смягчился, а мать исчерпала все доводы, на помощь пришел доктор.

Он не терял времени на уговоры, а прямо сказал Макклеоду, что верит в Гектора, готов подтвердить публично свою уверенность в том, что юноша добьется успеха, и, если Макклеод не в состоянии послать его учиться, обратится за пожертвованиями к жителям деревни.

Милостыню гордость Макклеода допустить не могла. Он сдался, и два месяца спустя Гектор уехал из Гленхолма в Эдинбург. Как раз когда он сдавал последние экзамены, он получил известие, что брат его матери и его крестный умер, оставив ему триста фунтов. Сначала он едва мог поверить в такой подарок судьбы. Затем он понял, что будет для него означать эта неожиданная удача.

За едой, когда семья собралась вокруг большого, накрытого белой скатертью стола, больше всех говорил Гектор. Еще будучи маленьким мальчиком, он непрерывно болтал за столом. Действительно, одно из его ранних воспоминаний — это отец, настоятельно повторявший ему с другого конца стола:

— Парень, ешь и закрой рот.

Это приказание никогда не беспокоило его. Даже когда он был крошечным, огромный бородатый человек не вызывал в нем никакого страха в отличие от старших братьев, которые неизменно впадали в неловкое молчание в присутствии отца.

Для своего сына миссис Макклеод варила и пекла с особой тщательностью и нагружала стол большими тарелками с караваями хлеба, золотистыми пшеничными лепешками и хрустящими пирожками. Она с беспокойством заметила, что Гектор после отъезда похудел, и старалась за несколько дней пребывания дома откормить его, чтобы он окреп, как ее старшие сыновья. После обеда Макклеод взял ружье, свистнул собакам, ожидавшим его на улице, и снова отправился к холмам: хлопот в это время года было много — горностаи, крысы и лисицы тревожили куропаток, высиживающих яйца. Двое старших сыновей работали в замке. Они взяли велосипеды и вскоре исчезли из виду на узкой тропе, ведущей к конюшням и гаражам Гленхолма. Гектор задумчиво отодвинул стул от стола.

— Хотел бы я взять тебя с собой в Лондон, — сказал он. — Когда я работаю, я ем только два раза в день.

— Если бы я могла поехать с тобой, сынок! — ответила она.

Она сложила тарелки, чтобы отнести их в мойку.

— Когда-нибудь ты приедешь, и я покажу тебе все достопримечательности: лондонский Тауэр, здание Парламента, Монетный Двор. Мы посмотрим все.

— Это будет замечательно, — с энтузиазмом отозвалась миссис Макклеод.

Она провела всю свою жизнь в деревне Гленхолм, но всегда мечтала о путешествиях, о поездке на юг, ей хотелось увидеть большие города, о которых она так много слышала.

— Ты уверен, что твое постельное белье вытряхивают? — спрашивала она Гектора, когда он первый раз приехал из Лондона. Он только смеялся: если бы он рассказал ей правду, она непрестанно тревожилась бы за него. Он знал, как ужаснулась бы она при виде маленькой, темной квартиры, где он жил: в спальне никогда не вытирали пыль, а подчас и совсем не убирали; дырявый линолеум на полу, запущенная маленькая ванная, которой не повредили бы ремонт и новый кафель.

Безупречная чистота родного дома восхищала его. Постельное белье на постелях, хотя и грубое, сияло белизной и пахло лавандой. Кружево занавесок, свежее, только что выглаженное, доски пола, выскобленные и отполированные так, что на них не было ни пылинки — это была роскошь, которой он в городе не мог себе позволить. Но больше личного комфорта он ценил свежесть воздуха, ветер, обдувающий вокруг ног его старый кильт, дождь на лице и проникающий повсюду запах моря, вереска и сосновой смолы. Он поднялся из-за стола и, обвив рукой талию матери, нежно обнял ее.

— Я рад, что я дома, — сказал он и поцеловал ее в щеку.

— А я думала, ты так увлекся своими новыми друзьями, что забыл нас, — полушутя сказала мать. Но нотка серьезного опасения за него прозвучала в ее голосе.

— Значит, ты глупая старушка, — ответил он. — Ты ведь знаешь, что у меня нет времени для друзей.

— И девушек нет? — спросила мать.

Он сдержал едва не сорвавшееся с губ отрицание, вспомнив Карлотту.

— Я подружился с одной девушкой, — медленно сказал он. — Когда-нибудь я расскажу тебе о ней.

— Ты любишь ее? — с тревогой спросила мать.

В ее голосе, когда она задала этот вопрос, было ревнивое подозрение, которое испытывает каждая мать, зная, что ее сын готов позволить другой женщине занять ее место в своем сердце. Для таких мужчин, как Гектор, существует только одна женщина, и его первая любовь — его мать, должна неизбежно уступить место другой женщине, которая будет его женой.

Смех Гектора успокоил ее.

— Ты неизлечимый романтик, — сказал он. — Я не влюблен. «В горах мое сердце» …

Снова поцеловав мать, он вышел во двор, а оттуда на солнце.

Она смотрела ему вслед со слезами на глазах. Он был ей так дорог, так любим, ее сын, единственный в семье, проявлявший свою привязанность к ней, любовь, которой ей так не хватало. Ее муж был серьезным, спокойным человеком. Он ее по-своему любил, и она об этом знала, но он никогда не проявлял своих чувств. И его сыновья поступали также. Они никогда не льнули к ней, их никогда не переполняла любовь, которую можно выразить только прикосновением. И лишь Гектор не стеснялся проявлений любви — в поступках и в словах. Он всегда приносил ей счастье. И она пела, принявшись за посуду в маленькой кухне.

Гектор прошел по узкой садовой тропинке, наклонился, сорвал маленький букетик первоцвета и засунул себе в петлицу. Он миновал поле, расположенное между двором Макклеода и лесами, лежащими в долине и укрывающими речку. По берегам реки вилась тропинка, протоптанная бесконечным потоком рыбаков и пастухов.

Идти стало легко, и Гектор, миновав лес, направился к глубокому горному озеру, известному как «Место проповедников».

Он сел и загляделся на темную торфяную воду, слушая плеск рыбы. Казалось, движение воды освободило его мысли и чувства, которые томили его последние дни. Они предстали перед ним теперь — вопросы, требующие ответа, планы на будущее, мысли о работе и о семье, и воспоминания, яркие, живые, об обращенном к нему лице Карлотты, о ярких губах и голубых глазах Скай, когда она втягивала его в спор. При мысли о Скай другие образы исчезли. Незаметно для себя он начал обдумывать, что сказать ей, когда они снова встретятся. Было в ней что-то возбуждающее, она стимулировала его мысли, волновала его ум. Он хотел снова видеть ее, говорить с ней, доказать свою правоту, победить в словесном поединке.

Уже трижды встречались они по утрам на холме.

Сегодня она была занята: в замок приезжали гости.

Она предупредила, что вряд ли сумеет прийти к озеру, которое они избрали своим местом для встреч. Несмотря на это, он ждал ее все утро. Она не пришла.

Его охватило разочарование, такое сильное, что он удивился своему чувству.

Он признался себе, что дело не в том, что, ожидая ее, он мог сидеть на вереске и думать, а в том, что он был не в состоянии сосредоточиться на чем-нибудь, за исключением тропинки, по которой она могла бы прийти.

Утренние часы проходили медленно. В час дня он понял, что ждал напрасно. Он спрашивал себя, разумно ли продолжать эту дружбу: Скай была внучкой графа, он же занимал место почтительного слуги. Он говорил себе, что нет причины думать о ней, ведь она вряд ли помнит, что он ждет ее: сердито распекал себя, называл глупцом и вдруг, взглянув наверх, увидел среди деревьев Скай. Она шла к нему.

Глава одиннадцатая

Среди сосен было тихо и прохладно. Рыжая белка прыгала с ветки на ветку. Скай и Гектор лежали на земле, покрытой лишайником, и разговаривали.

Скай объяснила, почему она не могла прийти пораньше.

— Приехали друзья дедушки, — сказала она. — Приехали на машине, поэтому мы не знали, в котором часу ожидать их и, конечно, они подкатили как раз в тот момент, когда я собралась уходить. Мне пришлось играть роль хозяйки. Оба гостя стары и довольно скучны. Я обрадовалась, что они хотят заняться письмами, и сразу после ланча убежала.

— Почему вы пришли по этой дороге?

— Я зашла к вам домой, — сказала Скай. — Я думала, что вряд ли встречу вас, но вы могли сказать матери, в каком направлении пойдете.

Гектор с удивлением посмотрел на нее. Он ничего не сказал, но Скай поняла.

— Это имеет какое-то значение? — спросила она.

— Нет, конечно, нет, — быстро ответил он. Но оба знали, что этот визит покажется странным миссис Макклеод.

Некоторое время царило напряженное молчание.

— Гектор, — внезапно сказала Скай. — Вы против наших встреч?

Она открыто посмотрела ему в лицо.

— Дело не в моем желании, — ответил он.

— Вы знаете, что я имею в виду, — нетерпеливо сказала она. — Я не могу это выразить словами.

Он сел, глядя вниз на речку.

— Разве это разумно с вашей точки зрения?

— Не знаю, что вы хотите сказать, — ответила Скай. — Вы неискренни со мной, а я хочу, чтобы мы были друзьями.

— Это невозможно, — ответил Гектор.

Махнув рукой, она спросила:

— Есть ли еще где-нибудь в мире такие ограниченные люди, как в Шотландии?

— Это не вопрос ограниченности. Речь идет о нашем положении в жизни, и вы это знаете.

Она засмеялась.

— И каково это положение? — спросила Скай. — Вы врач, и я думаю, их принимают в лучшем обществе, а я несостоявшийся художник из студии в Челси.

— А мой отец, — угрюмо сказал Гектор, — лесник вашего дедушки. Разве вы не видите, что дружба между нами невозможна. Подобную дерзость с моей стороны вы должны порицать.

Скай поднялась.

— Вы смешны, — резко сказала она. — Смешны и кое в чем глупы.

Она повернулась, чтобы уйти, но не прошла она и нескольких шагов, как Гектор встал перед ней.

Жалея о том, что поддалась приступу гнева, она обратилась к нему.

— Вы хотите, чтобы я ушла?

Гектор пристально смотрел на нее.

— Хочу? — хрипло спросил он. — Разве похоже, что я этого хочу?

Их глаза встретились. Она стояли, глядя друг другу в глаза.

Гектор медленно поднял руки, обнял Скай и притянул к себе. Она дрожала, и ее дыхание вырывалось со слабым звуком. Он притягивал ее все ближе и ближе, затем что-то захлестнуло все его существо — как буря, которую нельзя удержать, как прорвавшийся поток — и он яростно прижал ее к себе и поцеловал. Кровь ударила ему в голову. Он не слушал голос разума, словно его толкала какая-то сила. Она была такой маленькой, такой крошечной в цитадели его объятий! Он чувствовал нежность ее губ, ее рук на своей груди. Это был момент экстаза, счастья, как если бы они вместе растворились в единстве тела и души, вне всяких слов и понимания.

Гектор ослабил свои объятия, и у него вырвался какой-то звук, похожий на стон, на крик боли. Скай, однако, не отпускала его. Она прижималась к нему и стояла, глядя ему в лицо.

— Я люблю… тебя, — робко сказала она, и ее голос был тих и нежен.

— О Боже мой! — прошептал еле слышно Гектор. — Что я наделал!

Она улыбнулась.

— Неужели ты не понимаешь? — спросил он, положив ей руки на плечи. — Неужели ты не понимаешь, что это сумасшествие?

— Я люблю тебя, — снова сказала она. Ее слова, казалось, воспламенили Гектора. Он опять прижал ее к себе, но не поцеловал, сдержался; вместо этого покачал ее в своих руках, глядя на ее прекрасное разгоревшееся лицо.

— Моя маленькая любимая, — сказал он нежно.

Он пытался говорить, спорить, но не мог. Красота девушки, мягкость ее рук, гладивших его щеки, запах ее волос и прикосновение ее губ воспламеняли его с такой сумасшедшей силой, что он забыл обо всем, кроме того, что может целовать ее вновь и вновь. Он закрыл ей глаза поцелуями, отклонил ее голову и целовал шею, кончики маленьких розовых ушей.

— Скажи… мне, — прошептала она. — Скажи мне, Гектор.

— Я люблю, я боготворю тебя, — его голос дрожал от эмоций.

Прошло много времени, прежде чем они разомкнули объятия. Чувство изменило обоих. Лицо Скай светилось счастьем, и в своей яркости казалось неземным.

Она протянула ему руку страстным, доверительным жестом. Гектор неистово схватил ее.

— Мы должны все обсудить, — сказал он серьезно. — Не смотри на меня, дорогая, я не могу вынести этого.

— Не надо говорить, — просила она. — Слова испортят все, будем просто счастливы. Давай забудем обо всем, кроме нас и нашей любви.

Он покачал головой. Скай вздохнула, но это скорее был вздох удовлетворения, чем огорчения.

— Хорошо, — сказала она. — Ты можешь говорить первым, но я знаю все твои аргументы и не соглашусь ни с одним из них.

— Дорогая, — умолял он, — не делай наше положение еще более тяжелым.

— Я и не делаю, — ответила она. — Я точно знаю, ты собираешься сказать, что мы должны расстаться и никогда больше не встречаться. Так ведь?

Гектор кивнул с несчастным видом.

— Мне очень жаль, — продолжала Скай, — но я не позволю тебе или любому другому человеку, которого я люблю, покинуть меня. Я люблю тебя, а ты любишь меня… Ты любишь… это правда?

Нотка беспокойства прозвучала в ее последнем вопросе.

Гектор посмотрел ей прямо в глаза.

— Послушай, — сказал он. — Все, что я говорю, все, что я предлагаю, это потому, что я люблю тебя. Потому что теперь я осознал, что с той минуты, как я увидел тебя утром у озера, ты все время была в моих мыслях и в моем сердце. Я боялся смотреть правде в глаза, но я люблю тебя. Я думаю, что я всегда любил тебя, и я знаю, что всегда буду.

Он наклонился и поцеловал ее. На мгновение они прильнули друг к другу. Затем он неумолимо отстранился.

— Все это не означает, что мы можем встречаться, можем быть вместе.

— Но это означает… — воскликнула Скай.

Гектор помолчал, затем сказал:

— Ты что, предполагаешь, что я пойду в замок к твоему дедушке и скажу ему: «Я люблю вашу внучку Скай». Он спросит: «Кто вы такой?» А я отвечу: «Я бедняк у ваших ворот, сын вашего лесника, из третьего поколения людей, которые снимали перед вами шапку, брали ваши подачки и служили вам». Как ты думаешь, что бы твой дедушка сказал?

— А как ты думаешь, что бы он сказал, если бы я пришла к нему и сказала: «Я люблю врача, его имя Макклеод. Ты никогда не слышал о нем, потому что он приехал из другого района Шотландии».

— Это было бы легче, — откровенно согласился Гектор, — но я не приехал из другой местности. Я из Гленхолма. Я родился здесь, рос, ходил в деревенскую школу, а моя мать была горничной твоей матери и носила передник, знак своей профессии.

— Что же ты предлагаешь делать? — еле слышно спросила Скай.

— Я предлагаю, — ответил Гектор, — уйти и забыть меня, вернуться в ту жизнь, которой ты принадлежишь. Может быть, когда-нибудь, проходя мимо этой реки, ты вспомнишь, что у тебя были минуты счастья с человеком, который исчез из твоей жизни.

— Ты трус, — сказала Скай.

Гектор вздрогнул при этих словах.

— Я не трус, — ответил он, затем отрывисто добавил: — О, моя дорогая, ты думаешь, мне легко?

— Конечно, нет, — ответила Скай. — Это невозможно. Поэтому мы так не поступим. — Она взяла его за руку. — Мы два умных интеллигентных человека. Мы оба знаем, что мы хотим получить от жизни. Неужели мы позволим старым традициям, мнениям нескольких безобидных людей на самом деле помешать нам? Конечно, не позволим.

Она с улыбкой посмотрела на него. — Гектор Макклеод, — сказала она. — Я прошу вас жениться на мне.

— Нет! — решительно перебил он ее.

— Да, — сказала она, — ты должен, я заставлю тебя.

Она говорила так же яростно, как и он. Какое-то мгновение они смотрели друг на друга. Затем она опять очутилась в его объятиях. Он целовал ее и чувствовал, что не сможет отпустить. Было уже поздно. Они, наконец, пошли к замку. Заходящее солнце бросало алый отсвет на красные стволы сосен.

Первая вечерняя звезда дрожала в сгущавшихся тенях неба. Они шли, держась за руки. Они молчали, потому что сказали все. Ведь они говорили и спорили, но не пришли ни к какому решению. Они знали только одно. Несмотря на все слова, на все противоречия, они страстно любили друг друга, и это было ясно обоим.

— Я пробуду здесь еще только три дня, — говорил ей Гектор.

Они подошли к просеке, откуда начиналась территория замка.

— Я вернусь в Лондон через неделю, — сказала она.

— Это ничего не изменит, — сказал Гектор. — Разве ты не понимаешь, дорогая, что я не смогу видеть тебя в Лондоне? У меня нет денег. Их хватит только, чтобы поддержать меня во время экзаменов, да и то, если я сдам их быстро.

— Единственное, чего я не могу выносить, это разговоров о деньгах, — сказала Скай. — У меня есть немного, очень немного, но то, что я имею, мы поделим. Я готова выслушивать твои доводы о невозможности нашей любви и брака еще некоторое время, но если ты будешь задирать нос и говорить нелепые вещи о том, что я плачу за себя, то я просто взбешусь.

Гектор не мог удержаться от смеха.

— Сплошные препятствия, — сказал он.

— Которые не имеют значения, — ответила Скай. Затем она обняла его и прижала голову к себе. — А теперь до свидания… моя любовь, мой единственный, дорогой, — прошептала она.

Он прижал ее теснее.

— До свидания, — сказал он. — Когда я увижу тебя завтра?

— Я буду на озере как можно раньше — около полдесятого или в десять. О Гектор, как долго ждать!

Она прильнула к нему, затем внезапно вырвалась из его рук.

— Мне надо идти, — сказала она. — Благослови тебя Бог!

Открыв железную калитку и войдя в парк, она побежала среди деревьев и, прежде чем скрыться из вида, обернулась, чтобы послать ему поцелуй.

Закрыв калитку, он наблюдал за ней. Калитка казалась ему символом того, что разделяет их: она была в замке, а он за воротами. Он долго стоял там. Все его сомнения и проблемы, казалось, окружили его, как злые духи, и заклятия против них он не знал.

Он был уверен, что в его жизнь пришло что-то волшебное, настолько удивительное, что он не смел даже думать об этом. Это была любовь, о которой он мечтал. Вот почему он никогда не ухаживал за другими женщинами, не интересовался девушками из деревни, хотя они старались обратить на себя его внимание. В Эдинбурге он встречал женщин с другими студентами. Они совершенно открыто показывали ему, что он им нравится и им хотелось бы продолжить знакомство, но он забывал о них и не пытался добиться успеха; он предпочитал мужскую дружбу или одиночество.

Теперь он знал, что все это было прологом к приходу Скай. Он знал, что в сердце своем он преклоняется перед ней, как священник перед святыней. Он страстно хотел ее, любил ее пламенно и не отрицал этого, но в то же время страсть была только одной небольшой частью его любви. Только за нее он боялся, только ради нее он чувствовал, что единственно правильное решение для него — это оставить ее. Ее нельзя обидеть, ее надо защитить от трудностей жизни, от всего того, что не будет прекрасным и совершенным.

Гектор никогда ни в малейшей степени не стыдился своей семьи или своего рождения. Он не делал из этого секрета среди людей, с которыми работал, и, конечно, в Эдинбурге было достаточно много умных и преуспевающих выходцев из самых бедных семейств. Со всеми другими людьми во всем мире он был готов высоко держать голову, требовать от них уважения, независимо от его социального положения. Но со Скай все было по-другому. Она была недосягаема.

У него перехватило горло. Это было почти рыдание.

«Недосягаема» — это слово билось в его мозгу.

Медленными шагами, с опущенной головой он возвращался по той дороге, по которой они пришли. Шел навстречу огням родительского крова.

Глава двенадцатая

Спустя два дня, Скай вызывающе смотрела в лицо деда, расположившегося в кресле с высокой спинкой у огня.

— Где ты встретила этого человека? — спросил лорд Брора.

— Какое это имеет значение?

— Хочешь ты этого или нет, но ты ответишь на мой вопрос, — загремел дед.

— Ты еще не ответил на мой, — сказала ему Скай.

Старик запыхтел.

— Все это нелепо. Полагаю, ты должна забыть об этих чувствах.

— Я ожидала, что ты скажешь именно так, — возразила Скай. — Когда люди старшего поколения не могут понять современные взгляды, они говорят, что мы сумасшедшие.

Она говорила холодно, немного повысив голос, потому что дедушка был глуховат.

— Но ты не можешь выйти замуж за сына моего лесника, — сказал лорд Брора более доброжелательным тоном.

— Почему нет? — спросила Скай. — Он умный юноша, который далеко пойдет.

— А где ты будешь жить, когда приедешь в Гленхолм? — сказал дед. — В замке или внизу у Макклеодов?

— Мы с удовольствием приедем сюда, если ты захочешь видеть нас, — ответила Скай.

— И ты предполагаешь, что я приму этого выскочку в своем доме? — загрохотал лорд Брора. — Прийти сюда за моей внучкой — черт знает, какая дерзость!

— Дедушка! — Скай успокаивающе дотронулась до его руки. — Послушай меня хоть минуту. Я люблю Гектора Макклеода, и он любит меня.

— Любовь! Какая тут может быть любовь? — спросил дед. — Это человек не твоего круга, и ты знаешь это.

Скай подошла к нему поближе. Затем сказала:

— Пожалуйста, скажи мне кое-что, дедушка, но только честно. Почему ты позволил моей маме выйти замуж за Нормана Мелтона?

Лорд Брора посмотрел на нее из-под кустистых бровей и не ответил.

— Ты одобрил этот брак, правда? — продолжала Скай. — Я думаю, что ты даже поощрял его. Не скажешь ли ты, почему?

— Мелтон был приличный парень, — проворчал лорд Брора.

— И богатый, — настаивала Скай, — очень богатый, но ведь он был сыном рабочего из Мелчестера! Он пошел работать на фабрику почти мальчиком. Он, безусловно, не принадлежал к кругу моей матери, и ты знаешь об этом!

— Там было совершенно другое положение вещей.

— Другое, потому что у Нормана были деньги. Это единственное отличие, — ответила Скай. — Если бы Гектор был миллионером, ты был бы в восторге от нашего брака, и ты это знаешь!

— Великий Боже! Макклеод — мой лесник, его жена была горничной в нашем доме. И ты надеешься, что я приму их отпрыска в качестве мужа моей внучки? Этого не будет! Я запрещаю тебе! Ты не выйдешь за него замуж. Это мое последнее слово.

— А если я это сделаю? — спросила Скай.

— Тогда здесь тебе будет делать нечего.

— Очень хорошо, мне все ясно, — ответила Скай.

— Более того, — сказал он, когда внучка отвернулась, — скажи молодому человеку, чтобы его отец убирался вон из моего коттеджа в день вашей свадьбы. Я не дам работу в поместье ни ему, ни его сыновьям.

— Дедушка! — воскликнула Скай. — Ты не можешь поступить так! Ты не выгонишь Макклеода! Послушай, ведь он прожил в этом доме шестьдесят лет, а его отец жил здесь еще раньше, у твоего отца.

— Если ты выйдешь замуж за его сына, я так и сделаю, — сказал лорд Брора.

Скай подошла к деду и дотронулась до его руки.

— Ты на самом деле намерен выполнить это? — спросила она.

— Конечно, — сказал он. — Я обычно не бросаю слов на ветер.

— Это самая страшная несправедливость, самый непорядочный поступок, о котором я слышала.

— Итак, ты можешь сделать выбор, — ответил он, — но это мое решение, и я его не изменю.

Скай знала, что старик сделает то, что решил. Мгновение она смотрела на него, думая, не обратиться ли еще раз к его великодушию, но знала, что это бесполезно.

Лорд Брора был упрямым и тяжелым человеком. Хороший и добрый землевладелец, он был известен как судья с твердыми убеждениями и безжалостными суждениями. Браконьеры и бродяги в округе трепетали перед ним. Он олицетворял собой правосудие и никогда не поступал нечестно, но если он обвинял, то выносил максимальный приговор без жалости и прощения.

Скай вышла из кабинета, захлопнув за собой дверь. Некоторое время лорд Брора по-прежнему сидел у камина, затем встал и расправил усталые плечи. Он был измучен беседой, но бравада Скай не смутила его.

— Она придет в себя, — громко сказал он. — Какова наглость этого парня!

Он позвонил и ждал некоторое время, пока дворецкий, который был так же стар, как и он, и который поседел на службе в замке, не подошел к двери.

— Я хочу видеть Макклеода, — сказал лорд Брора.

— Кого, милорд? — дворецкий подошел ближе, потому что плохо слышал.

— Макклеода, лесника. Пошли за ним. Пусть он придет в замок, как только вернется домой.

— Хорошо, милорд.

Скай ожидала в зале, когда он вышел из кабинета.

— О ком он спрашивал, Мастерс?

— О Макклеоде, мисс Скай. Его милость хочет видеть Макклеода.

— Я так и думала, — сказала Скай.

Она вышла из дома и побежала вниз по садовой дорожке к реке. Через десять минут быстрой ходьбы она слегка запыхавшись подошла к домику Макклеода. Один из братьев Гектора работал в саду.

— Гектор дома? — спросила она через забор.

Он не слышал, как Скай подошла, и смотрел на нее с удивлением.

— Доброе утро, мисс Скай, — сказал он. — Я найду Гектора. Не думаю, что он уже проснулся.

Он положил вилы и медленно пошел в дом. Спустя минуту, появилась миссис Макклеод, вытирая руки передником.

— Доброе утро, мисс Скай, — поздоровалась она. — Вы хотите видеть Гектора?

Она, очевидно, была удивлена такой просьбой и сомневалась, правильно ли поняла сына.

— Да. Он дома? — спросила Скай.

— Он во дворе, носит дрова для печки. Может быть, вы войдете и присядете, мисс Скай?

— Нет, спасибо, — ответила Скай. — Мне нужно поговорить с Гектором.

Миссис Макклеод была всем этим взволнована. Она начала расправлять рукава своей белой блузки, обычно завернутые до локтей, когда она готовила.

— Его милость здоров, мисс Скай? — спросила она.

— Спасибо, здоров, — ответила Скай. — А ваша семья? Как вы поживаете?

— Мы страшно довольны, что Гектор с нами, а мальчики, слава Богу, всегда здоровы. Макклеод прошлой ночью опять жаловался на ревматизм.

— Очень жаль, — сказала Скай.

Она увидела в дверях Гектора.

— Мисс Скай хочет поговорить с тобой, Гектор, — подталкивая его вперед, сказала мать.

Скай пошла навстречу ему.

— Пойдем к реке, я хочу поговорить с тобой, — тихо сказала она. — До свидания, миссис Макклеод, сожалею, что побеспокоила вас.

Они с Гектором пошли рядом, а миссис Макклеод смотрела им вслед с озабоченным выражением лица.

— Зачем наш Гектор нужен мисс Скай? — спросил с порога сын.

Миссис Макклеод вздрогнула.

— Она не сказала, — коротко ответила она и вернулась на кухню.

Скай рассказала Гектору о том, что случилось.

— Я сразу же пошла к тебе, — сказала она, — чтобы ты мог сказать обо всем отцу раньше, чем дедушка поговорит с ним. Ты еще ничего не говорил?

Гектор покачал головой.

— Ничего, — ответил он.

— Значит, — сказала Скай, — ты должен рассказать ему сейчас же.

— И чего ты ожидаешь от него? — жестко спросил он. — Чтобы он упаковал ящики и покинул дом, где он прожил всю свою жизнь? Чтобы бросил работу!

— Нет, нет, конечно, я не хочу, чтобы он так поступил. Дедушка изменит свое мнение, я заставлю его. Эта тирания, эта жестокость только для того, чтобы я рассталась с тобой.

Они вошли в тень сосновых деревьев, стояли и смотрели друг на друга.

— Что же делать? — сказал Гектор, и голос его сорвался.

Скай вложила свою руку в его.

— Бороться! — сказала она. — Мы будем бороться и победим.

Гектор не выпускал ее руки, но и не делал попытки обнять ее.

— Я не могу позволить моим родителям страдать, — сказал он. — Ты понимаешь, да?

— Конечно, — нежно ответила Скай.

— Я говорил тебе, — горестно продолжал Гектор, — что это невозможно. Теперь ты и сама видишь, что мои слова оправдались.

— А после этого ты говорил мне, что любишь меня, и даже обещал жениться.

— Ты заставила меня сказать это, — сказал он. — Я пытался спасти тебя и не смог. Видишь ли, я знал, что выйдет из любой попытки приблизиться к твоему деду. Неужели ты думаешь, что я бы не пошел к нему сам, если бы был хоть малейший шанс, что он позволит мне жениться на тебе? Но как? Сын лесника, которого он моментально может выгнать из дома и отнять работу без малейшего уважения ко многим годам службы.

— Гектор, — нежно сказал Скай. — Ты еще любишь меня?

Он посмотрел на нее с грустью в глазах. Затем он протянул руки и крепко прижал ее к себе.

— Я обожаю тебя, — сказал он.

В его голосе не было огня, это был голос человека, который теряет свое счастье.

— Ты любишь меня больше, чем правила благопристойности, больше, чем свое уважение к традициям и условностям?

— Почему ты спрашиваешь? — поразился Гектор.

— Отвечай мне, — приказала Скай, — сейчас же отвечай!

— Я люблю тебя больше всего на свете, — сказал Гектор. — Ты моя, а я твой.

— Тогда все хорошо, — сказала Скай. — Это я и хотела знать. У меня есть план, который в конце концов все уладит, но ты должен одобрить его.

Она обняла его и прижалась лицом к его лицу.

— Сейчас я расскажу тебе о нем, но поцелуй меня сначала, — сказала она. — Я немного боюсь тебя.

— Моя дорогая, — вздохнул он.

Их губы встретились. Поцелуй, который был торжественной клятвой любви, воспламенил их. Они прильнули друг к другу, время остановилось.

Скай знала, что любовь к Гектору всецело захватила ее. Она принадлежала ему, была частью его. Скай знала, что несмотря на все споры, на все рассуждения, такая любовь должна все преодолеть. Ничто на свете не в состоянии разделить их, заставить расстаться.

Она чувствовала теперь, что с самого начала какая-то высшая сила предопределила союз между ею и Гектором. Еще найдутся доводы против их союза, будут трудности, но рано или поздно они их преодолеют и победят, ведь совершенно ясно и бесспорно, что они должны быть вместе. Она любила его. Она ждала эту любовь всю жизнь. Это все, что ей необходимо. Она наполнила ее, ответила ее стремлению получить что-то более ценное, чем светская жизнь. Все желания для будущего были теперь сконцентрированы в другом. Она поняла, что жизненный успех, к которому она так долго стремилась, теперь в Гекторе и его любви. Именно на этом пути она могла бы создать что-то прекрасное, что-то сильное и действительно важное.

Но сейчас Гектор не мог смотреть на происходящее ее глазами. Он боялся не за себя, а за нее. Он сомневался в мудрости их любви, хотя и не отрицал могучую и покоряющую силу их чувства. Он желал ее всем сердцем и всей душой. А Скай верила в него. Она знала, что у него большое будущее. Он был не так дальновиден. Его скромность, его смирение не позволяли ему видеть вещи такими, какими видела их она. Но в нем была глубокая вера, и она не покинет его никогда.

Поцеловав его, Скай прижалась к нему щекой и тихонько с облегчением вздохнула.

— Разве что-нибудь еще имеет значение? — прошептала она.

Сейчас, глядя ей в лицо, он вторил ее радости и верил вместе с ней, что этот момент вечен и ничто больше не имеет значения.

— Ты не можешь оставить меня, — сказала ему Скай.

Тени беспокойства и волнения снова появились в его глазах, убивая радость и экстаз.

— Мне нужно пойти к твоему дедушке? — спросил он.

Скай покачала головой.

— Нет, это ничего не даст. Я хочу, чтобы ты сказал своему отцу, прежде чем он пойдет в замок, что брак между нами невозможен. Что я сказала тебе об этом, а теперь ты и сам это понял. Попроси отца сказать деду, что он будет препятствовать нашему браку изо всех сил.

Гектор с изумлением смотрел на Скай.

— Я думал… — сказал он и замолчал.

Затем он сказал:

— Ты права, наш брак невозможен.

Она смотрела на него, на страдания, написанные на его лице, на безмерное отчаяние, которое, казалось, унесло все его мужество и силу.

Затем она засмеялась.

— Милый, — сказала она, — ты бываешь ужасно тупым, хотя я и уверена, что ты самый умный человек на свете.

— Что ты хочешь сказать? — спросил Гектор.

— Послушай меня. Твой отец должен пойти в замок и сделать так, как я говорю. Оба старика согласятся с тем, что вся эта идея — нелепая, смешная и, вообще, безумная. Мы же вернемся завтра в Лондон.

Гектор покачал головой.

— Мы не сможем пожениться незаметно, если это то, о чем ты думаешь. Ты знаешь так же хорошо, как и я, что пресса пронюхает об этом. Тогда твой дедушка выполнит угрозу и выгонит моих родителей из дома.

— Я и не предлагаю, чтобы мы поженились, — сказала Скай. — Я вернусь в Лондон с тобой, Гектор Макклеод, и буду жить в открытом грехе.

Гектор смотрел на Скай, как если бы она сошла с ума. Густой румянец медленно покрыл его лицо.

— Ты ничего подобного не сделаешь, — сказал он.

— Нет, я сделаю, — ответила Скай. — Неужели ты не понимаешь, дорогой? Это именно то, что поставит их на колени. Я не выйду замуж за тебя, но буду жить с тобой, как жена. Я не стыжусь этого. Я буду рада и горда быть твоей любовницей при всех обстоятельствах.

— Я отказываюсь, — яростно сказал Гектор.

— Дорогой, ты сказал, что любишь меня.

— Я слишком люблю тебя, чтобы поставить тебя в такое положение, — сказал Гектор.

— Ты настоящий шотландец и слишком традиционен, — ответила Скай, — но ведь это единственный возможный шанс для нас и нашего счастья. Ты это знаешь.

— Я этого не сделаю, — упрямо повторил Гектор.

— Почему же? Ответь мне честно.

— Я скажу тебе, — начал Гектор. Внезапно он стал перед ней на колени, взяв ее руки в свои. — Я обожаю тебя, — нежно сказал он. — Для меня ты совершенна; ты женщина, о которой я всегда мечтал, женщина, которую я не надеялся встретить. Если тебе кажется, что я мог бы тронуть тебя как-нибудь иначе, чем самым прекрасным и святым образом, то…

Скай почувствовала, что слезы подступили к глазам.

— Любовь моя, — сказала она. — Мой дорогой, глупый, любимый, удивительный Гектор. Я буду жить с тобой в одном доме, и мы позволим старикам поверить в то, что они видят. Мы свяжем им руки, мы заставим их дать согласие на наш брак, но отношения между нами будут такими, как ты хочешь. Наша любовь достаточно сильна, чтобы сохранить чистоту до брака.

Она наклонилась и поцеловала его губы.

Глава тринадцатая

Карлотта ждала Нормана в вестибюле отеля «Риц». Они договорились вместе позавтракать. Она приняла приглашение не потому, что хотела увидеться с ним вновь, а потому, что вчера она избежала объяснения, согласившись на сегодняшнюю встречу.

Ей удалось уклониться от предложения о замужестве, используя всякие уловки, и теперь она чувствовала себя дешевой и неискренней.

— Я отказываюсь говорить на серьезные темы, — сказала она в Сиро-Клубе. — Вы очень серьезны сегодня, и я чувствую, что вы будете излагать всевозможные скучные подробности. Забудьте о них, давайте веселиться, будем счастливыми и беззаботными.

В деловых вопросах Норманом руководило шестое чувство. Прошлое обошлось ему дорого, и теперь это помогло ему сдержать нетерпение, побуждавшее его выяснить раз и навсегда, каковы чувства Карлотты по отношению к нему. Неделями он пытался найти подходящий момент, уловить настроение Карлотты, которое поможет ему понять, глубок ли ее интерес к нему, или это просто дружеские встречи за завтраком и ужином. Но он не понял, что Карлотта старается избежать момента, который он искал. Вчера она ушла от объяснения, притворившись сначала легкомысленной, а затем усталой. Все то время, что они провели в Сиро-Клубе, ей удавалось поддерживать бесконечную болтовню. Она заставляла его танцевать, смеяться, не переставая приветствовала бесчисленных знакомых, мимо которых в другом случае прошла бы с дружеской улыбкой или просто помахав рукой, приветствовала их, как если бы они были ее лучшими друзьями. Она сияла и сверкала, и ее хорошее настроение было заразительно.

Но когда, наконец, счет был оплачен, программа кабаре закончилась и ресторан опустел, Карлотта села в машину Нормана и устало откинулась на мягкие подушки.

— Я умираю, — сказала она. — Вечер был чудесный, но у меня заболела голова. Не разговаривайте со мной, позвольте мне расслабиться, пока мы едем домой.

Она казалась очень красивой в тусклом свете, глаза закрыты, руки с розовыми ногтями безвольно упали на колени. Норману хотелось взять эти руки в свои, целовать их, обнять ее. Вместо этого он смотрел в окно, скрестив руки и упрямо сжав губы.

Когда они остановились у дома, Карлотта открыла глаза.

— Уже приехали? — сказала она. — Я такая сонная. Не выходите, дорогой Норман, я уверена, что вы тоже устали.

Не слушая ее, он вышел из машины, чтобы помочь ей. Подойдя к входной двери, Карлотта остановила его.

— Я сама поднимусь по лестнице, — сказала она. — Спокойной ночи и благодарю вас за чудесный вечер.

— Карлотта! — хрипло произнес Норман. Это был возглас человека, оставшегося без сил.

Она смягчилась.

— Мы увидимся завтра. Вы позвоните мне утром?

— Позавтракайте завтра со мной, — сказал он умоляюще. — Я буду в Лондоне. Я могу освободиться к половине второго, если мы встретимся в «Рице» или там, где вы пожелаете.

У Карлотты было другое приглашение, но ее мучили угрызения совести за поведение в этот вечер.

— Я с удовольствием приеду, — ответила она.

Послав ему воздушный поцелуй, Карлотта быстро захлопнула за собой дверь.

Только оставшись в спальне одна, глядя на свое отражение в зеркале, снимая орхидеи с плеча, она призналась себе:

— Я люблю Гектора.

Она впервые посмотрела правде в лицо, больше притворяться она не могла.

Норман нравился ей, она восхищалась им, наслаждалась его вниманием, но Гектор пробудил в ней страсть.

Гектор, человек, которого она видела всего несколько раз и о котором она так мало знала, стал тем мужчиной, которому она отдала свое сердце. Что-то глубоко запрятанное в ней, о чем она никогда не подозревала, трепетало от мысли о его худощавом сильном теле, умном лице с юными мечтательными глазами.

У нее было впечатление, что заключенный в нем мощный двигатель ведет его вперед к достижению идеалов. Она чувствовала, что в целеустремленности есть различие между молодым человеком и Норманом. Норман был тоже энергичен, но он был материалист, как говорят, реалист. От Гектора исходило какое-то неописуемое тепло, как от человека, который смотрит на звезды и видит ту единственную дорогу, по которой стоит идти вперед, потому что она ведет к звездам. Но у него ничего не было: ни положения, ни денег, только весьма проблематичное будущее.

— Я сумасшедшая, — сказала себе Карлотта, — сумасшедшая, но это сильнее меня.

Всю последнюю неделю, с тех пор как Гектор уехал, ей казалось, что из ее жизни ушло что-то единственно важное. Она приписывала это бессоннице, отказываясь смотреть правде в глаза. Но теперь она больше не могла спорить со своим сердцем. Ей хотелось снова видеть его, слышать его голос, чувствовать волнующую, неожиданную робость в его присутствии.

Он вернется в Лондон завтра. Она знала, что по этой причине она не позволила Норману сделать ей предложение, хотя эти слова дрожали на его губах.

— Что делать? — спросила она себя.

Опустившись в кресло перед туалетным столом, она закрыла лицо руками. Ей казалось, что она стоит на перекрестке жизни.

С одной стороны Норман, у которого деньги и положение, с другой Гектор, без копейки денег, единственная ценность которого — уверенность в себе.

— Я дура, — сказала Карлотта.

Она упала лицом на кровать и заплакала. Она не плакала много лет, но волнение последних недель, страх, сомнение и беспокойство — все переполнило ее душу в момент откровенности с собой.

Проснувшись утром, она решила, что глупо беспокоиться и расстраиваться. Солнце светило в окна спальни, и она знала, что день будет великолепный, потому что Гектор вернется в Лондон.

Она ждала его звонка. Но утро проходило, а телефон молчал. Только когда она уже собралась выйти, чтобы ехать в Риц, прибежал мальчик и сказал, что ее вызывают. Вскрикнув, она подбежала к телефону.

— Слушаю, — сказала она, и ее голос дрожал от предвкушения радости.

— Я от сэра Нормана Мелтона, — сказал какой-то человек.

После паузы Карлотта ответила:

— Говорит мисс Ленковская.

— Сэр Норман просил передать, что очень сожалеет, но может опоздать к ланчу на несколько минут.

— Хорошо, скажите ему, что я подожду, — ответила Карлотта.

Она с треском положила трубку.

Карлотта была горько разочарована, но старалась найти Гектору извинения. «Вероятно, он задержался в больнице, — думала она. — Он позвонит мне сегодня днем или перед тем, как я пойду в театр. Он узнает, что я хочу видеть его. Он должен это знать».

Магда уже заканчивала ланч.

— Я завтракаю с Норманом, — сказала Карлотта, натягивая длинные черные перчатки.

— Где?

— В «Рице», дорогая.

Магда взглянула на нее понимающими глазами.

— Ты бледна. Чем-то расстроена?

Карлотта покачала головой.

— Ничем, — ответила она. — Видимо, оттого что поздно ложусь спать, не раньше двух.

— Это Гектор звонил? — как бы между прочим спросила Магда.

При этом неожиданном вопросе Карлотта почувствовала, как кровь прилила к ее щекам. Она отвернулась, но Магда успела увидеть вспыхнувший румянец.

— Нет, — сказала Карлотта. — Разве он вернулся?

Магда не ответила. Она только посмотрела на свою приемную дочь и, пожав плечами, снова принялась за еду. Когда Карлотта ушла, она медленно пошла в комнату Леолии Пейн и, сидя у ее постели, потому что Леолия простудилась, почти час говорила с ней.

Карлотта была раздражена разговором с Магдой. Она хотела сохранить в тайне свою любовь к Гектору. «Но я должна была знать, что Магда все поймет», — говорила она себе. Впервые в жизни она пыталась что-то скрыть от старой женщины, до этого случая они всегда обсуждали мужчин, которые влюблялись в нее.

Хотя Карлотта и не осознавала, но именно Магда защищала ее гораздо больше, чем это сделала бы постоянная компаньонка. Магда, с ее пониманием людей, с ее даром определять истинную их ценность, как бы искусно они ни скрывали свои недостатки, руководила Карлоттой, защищая ее от ложных впечатлений и охраняя от ненужных привязанностей.

Но этот секрет, страстно говорила себе Карлотта, она не разделит ни с кем, пока Гектор не признался ей в любви.

Ей никогда не приходило в голову, что он может не полюбить ее. Она была уверена, что только его робость и неопытность в отношениях с женщинами помешала тому, чтобы восхищение, которое она читала в его глазах, переросло в более глубокое и нежное чувство. Она тихо смеялась, когда он отворачивался, а ему нужно было только протянуть руки, и она очутилась бы в его объятиях.

«Я хочу его», — говорила она себе, однако никакого определенного плана у нее еще не было. Она знала только, что незнакомое чувство, волнующее ее, заставляло ее желать Гектора так, как она никогда никого не желала. Любовь для Карлотты всегда была чем-то таким, что другие люди чувствовали по отношению к ней. В ней рождался отклик, и она была не прочь, чтобы ее обожали; она всегда получала, ничего не давая взамен. Но теперь светлое чувство открыло ей огромный мир. Ей хотелось передать свое счастье другим, наградить их своей радостью.

Приехав в «Риц», она была довольна, что Нормана еще нет. Она сидела в одном из красных плюшевых кресел и наблюдала за фешенебельной толпой, проходящей мимо.

Оркестр исполнял нежный, сентиментальный вальс. Карлотте казалось, что она на сцене. Все было так роскошно, так нереально в этой утонченной жизни светского общества, в жизни, к которой она едва прикоснулась. «Этот мир может быть моим, если я выйду замуж за Нормана». Эта мысль не исчезала, она мучила ее. Она могла бы приходить сюда, как «леди Мелтон», и известные люди, которые проходят мимо, не удостоив ее взглядом, окружали бы ее. Настоящий жемчуг обвивал бы ее шею, на запястьях блестели бы бриллианты, а после ланча роллс-ройс увозил бы ее.

— Мне не придется работать, я буду что-то представлять собой для других, — шептала себе Карлотта. Ей казалось, что она размышляет перед соблазнительной витриной магазина.

Увидев, как Норман вошел, отдал шляпу и трость лакею в ливрее и поискал ее глазами в переполненном фойе, она помахала рукой.

— Простите меня за опоздание, — сказал он, подойдя.

Карлотта тотчас же поняла, что он расстроен. Рот был непреклонно сжат, а глаза, как сталь. Он не предложил Карлотте коктейль.

— Войдем? — коротко спросил он.

Удивленная, но не возражая, она пошла к ресторану. Стол, приготовленный для Нормана, был у окна, и услужливые официанты провели их туда. Они заказали ланч.

— Что случилось? — спросила Карлотта, как только они остались одни.

— Почему вы думаете, что что-нибудь случилось? — спросил Норман.

— Я могу определить, когда вы расстроены, — улыбнулась она.

Ему были приятны ее слова, мрачное выражение смягчилось.

— Вы очень добры.

— Вы странный человек, Норман, — сказала Карлотта. — При первом знакомстве вы показались мне сильным, молчаливым деловым человеком, какие встречаются в книгах или на сцене. Сначала я чувствовала, что ничто не может вас расстроить или потревожить выражения спокойствия и деловитости на вашем лице. Я верила, что если крыша упадет или загорится под столом, вы справитесь и с этим, оставаясь сдержанным, спокойным и невозмутимым. Я и теперь уверена, что вы можете выдержать все, но я начала понимать, что вы в то же время уязвимы.

— Карлотта, — сказал Норман, склонившись к ней, — если бы вы захотели, вы могли бы помочь мне.

Он не собирался делать предложение Карлотте таким образом. Норман хотел сказать ей очень многое. Но теперь эти слова вырвались у него так легко, так спокойно, как будто он задал ей самый обычный вопрос.

Карлотта взглянула на него, затем быстро отвернулась.

— Я хочу, чтобы вы стали моей женой, — тихо произнес Норман. — Я думаю, вы это знаете. Я думаю даже, что вы давно знаете об этом. Не могу выразить, как я люблю вас. Я не умею говорить о своих чувствах, но я люблю вас и постараюсь сделать вас счастливой. Во всяком случае я сделаю для этого все, что в моих силах.

— Не знаю, что сказать.

Она сделала усилие, чтобы посмотреть ему в лицо.

— Честно говоря, я знала, что вы любите меня. Иначе по какой причине вы так беспокоились обо мне, постоянно посылали мне цветы? Вы были очень добры, Норман, очень терпеливы, но самое ужасное в том, что мы не стали ближе друг другу. Я не знаю, что вам сказать.

— Позвольте мне принять решение за вас, — предложил он.

— Как бы мне хотелось, чтобы вы могли все решить, но это нелегко.

— Разве? — спросил он. — Скажите «да», Карлотта, скажите, что будете моей женой, и я все устрою. Мы можем немного подождать, если хотите, а потом мы можем уехать в свадебное путешествие. Когда мы вернемся, дом на Белгрейв Сквер будет готов. Вы можете приехать в Мелчестер и посмотреть мой тамошний дом. Я думаю, он вам понравится. Есть люди, с которыми я хочу вас познакомить, они составят ваше окружение, потому что вы моя жена. — Он помолчал немного и добавил: — Они будут любить вас, потому что вы — это вы, потому что вы так прекрасны.

— Я не знаю, — грустно сказала Карлотта. — О Норман, как трудно решать!

— А если бы это касалось другой женщины, что бы вы ей посоветовали?

— Я бы сказала, что она будет дурой, если не выйдет замуж за вас, — ответила Карлотта. — Вы умны, Норман, и богаты. О, я вовсе не хочу притворяться, что деньги для меня ничего не значат, а вы всегда так добры и щедры. Любая девушка поступила бы глупо, отказав вам.

— Значит, не надо быть глупой, — сказал Норман.

— Я не могу сразу решить. Дайте мне время.

— Я буду ждать столько, сколько вы хотите, — нежно ответил он. Лишь на мгновение он положил свою руку на ее. — Я хочу, чтобы все было так, как вы желаете, — сказал он. — Только помните, я люблю вас, и не заставляйте меня слишком страдать.

— Не буду, — пообещала она.

— Мы должны выпить за будущее.

Норман подозвал официанта. Открыв список вин, он заказал шампанское и приказал поставить бутылку на лед.

Карлотта не притронулась к еде и попросила сигарету.

— Я не могу есть, — призналась она.

Норман поднес ей зажженную спичку.

— Вы не должны тревожиться, — сказал он.

— Легко говорить, — улыбаясь, ответила она. — Кстати о беспокойстве. Скажите мне теперь о себе. Чем вы были так расстроены, когда приехали сюда?

— У меня был трудный разговор с моей падчерицей, — ответил он, — и, боюсь, я вышел из себя. Со мной это случается редко, особенно со Скай.

— Чем же она так досадила вам? — спросила Карлотта с удивлением. Она много слышала о Скай и знала, как любит Норман дочь покойной жены.

— Не знаю, должен ли я рассказывать вам, — сказал Норман, — но думаю, что вы с уважением отнесетесь к моему доверию. Может быть, когда-нибудь у нас не будет секретов друг от друга.

— Расскажите, — сказала Карлотта с любопытством. — Вы знаете, что я никому не скажу ни слова.

— Итак, Скай влюбилась, — сказал Норман, — и к несчастью она выбрала объектом своей привязанности сына лесника ее деда. Уже два или три поколения этой семьи служили в поместье лорда Броры. Они простые, работящие, честные люди. Однако сын, которым интересуется Скай, выбрал свою карьеру сам и покинул дом. Они встретились и, очевидно, мгновенно влюбились друг в друга. Она пошла к дедушке и сообщила ему о своем желании выйти замуж за этого человека. Лорд Брора был невероятно взбешен и запретил ей даже думать об этом, пригрозив, что если она ослушается, он выгонит из поместья лесника и всю его семью.

— Как несправедливо! — прервала его Карлотта.

— Мне кажется, он думает, что это слепое увлечение, которое исчезнет при определенном сопротивлении. Я считаю, что с другими людьми его действия могли бы дать какой-то результат, но, к несчастью, Скай становится несгибаемой, когда хочет чего-то. Она решила получить этого молодого человека и не позволит кому-либо стать на ее пути.

— Но не может же он обречь свою семью на голод? — спросила Карлотта.

— Дело становится еще хуже именно оттого, что он это понимает.

— Почему?

— Когда лорд Брора запретил этот брак, Скай уехала из Шотландии и, сойдя с поезда, сразу появилась у меня. Она сказала, что они решили жить вместе некоторое время, пока дедушка не станет благоразумнее.

— Боже мой! — ахнула Карлотта. — А что же лорд Брора?

— Не могу представить себе, — ответил Норман, — и он, и Скай, оба упрямы по-своему.

— Но вы же не можете позволить ей так поступить?

— Попробуйте! — воскликнул Норман. — Я спорил, грозил, я умолял — никакого эффекта. Она любит этого молодого человека и, как я понял, намеревается рано или поздно стать его женой. Я ничего не могу поделать.

— Бедный Норман, — сказала Карлотта. Она хорошо понимала, как сильно он огорчен.

— Я сделал все, что мог, для того, чтобы убедить ее, все. Кстати, мне кажется, что вы встречали этого человека. Я слышал, как вы упоминали его имя.

Карлотта повернулась и уставилась на Нормана. Она чувствовала, как ледяная рука сжала сердце. Кровь отхлынула от лица, и она смертельно побледнела.

— Я упоминала его? Как его имя?

Ей показалось, что стены комнаты исчезают, все вокруг погружается в туман, и только голос Нормана звучал четко и даже громко.

— Его зовут Макклеод, — Гектор Макклеод.

Глава четырнадцатая

Взобравшись на стремянку, Скай делала сборки на ярко раскрашенном ситце, чтобы закрыть доски оконного переплета. Работая, она напевала. В кармане передника, надетого поверх платья, лежали большой молоток и ножницы.

Стук входной двери отозвался в крошечной комнате. Спустя минуту вошел Гектор.

— Милый, — воскликнула Скай, — ты сегодня рано, как чудесно!

— Я ушел, как только смог, — ответил он, — и мне удалось сразу сесть в автобус. А ведь ты знаешь неизменное правило: автобус уходит на минуту раньше, чем ты подойдешь к остановке.

Она стала спускаться, но он подхватил ее на руки со второй ступеньки.

Он страстно целовал ее губы, глаза, щеки, а затем, поставив перед собой, сказал:

— Дай мне посмотреть на тебя. Ты выглядишь такой домашней! Замечательная жена для усталого делового человека.

— Как дела в лаборатории? — спросила она.

— Шеф пришел в восторг, — ответил он, — когда я показал ему свои опыты, и выразил мне благодарность перед всей группой. Ты можешь гордиться мной, я это заслужил.

— Небольшая похвала ударила тебе в голову, — строго сказала Скай. — Пойди и посмотри, что я сделала. Это важнее, чем несколько жуков.

Она показала ему занавески, которые не только сшила, но уже и повесила.

— Ты умница, — сказал он. — Я не верю, что кому-нибудь еще удалось бы сшить такую прелесть за шесть с половиной или семь пенсов, которые мы истратили на прошлой неделе.

— Гораздо дороже, — ответила Скай, — но в конце концов они стоят этих денег. Это же наш дом.

— Будет нашим, — поправил он, целуя ее руки.

Они сняли квартиру на улице Уитон после двухдневных поисков, пройдя, как сказала измученная Скай, миллионы миль, пока не нашли то, что им подходило.

Комнаты располагались над бывшим каретным двором. Они вошли в квартиру по маленькой железной лестнице, которую прежний квартирант покрасил в зеленый цвет. Старые стойла под ними переделали в гараж, которым пользовались жители современного здания, построенного недалеко. Сама квартира очаровала их. В ней было много воздуха и света: когда машины не выезжали и не возвращались, стояла полная тишина. Небольшую плоскую крышу над кухней можно было превратить в сад. Одна большая комната со старым камином служила им гостиной, из нее был вход в большую удобную спальню, которая в данное время принадлежала Скай. С ней рядом была крошечная комната Гектора. Квадратный холл, в который открывалась парадная дверь, подходил для столовой, а еще были кухня и ванная.

— Превосходно, — воскликнула Скай, как только они все осмотрели.

Несколько часов спустя, они подписали документы об аренде и взяли ключи.

После того, как он согласился с решением Скай, Гектор перестал сожалеть и беспокоиться по поводу выбранного ими пути. Они верили, что их любовь — самое важное в жизни и, чтобы добиться счастья, они должны быть готовы смело встретить осуждение общественного мнения.

— Конечно, я сказала дедушке, что все будут знать, где я и что я делаю, — сказала Скай, — но на самом деле вначале мы будем осторожны: возможно, он приедет раньше, чем нам придется объявить о себе во всеуслышание! Я написала ему длинное письмо, точно объяснив, какую цель мы преследуем, а также о том, что я видела Нормана. Он или сам приедет в Лондон, или попросит Нормана приехать в Шотландию. Думаю, они придут к разумному решению.

— Как мне поступить, если твой отчим приедет сюда и начнет драться? — спросил Гектор.

— Дерись, — ответила Скай. — Ему это тоже понравится. Он всегда брал все, что хотел, независимо от сопротивления, поэтому не должен ожидать, что остановит меня.

— Он попытается! — сказал Гектор.

— Ну, конечно, он попытается, — сказала Скай. — Ты бы тоже так поступил, правда?

— Я бы убил каждого, кто бы так обходился с моей падчерицей, как я с тобой, — улыбнулся Гектор.

— Если бы они только знали, какой ты респектабельный, — засмеялась она, — ты напоминаешь мне тетю, старую деву.

Гектор действительно строго придерживался тех правил, которыми он ограничил себя, когда согласился, чтобы они жили вместе. Он целовал Скай, желая ей доброй ночи, затем они шли в свои комнаты и не встречались до завтрака. Ни при каких обстоятельствах он не вошел бы в ее комнату, если она ушла спать. И хотя Скай смеялась над ним и его сомнениями, она уважала его за то, что, выбрав линию поведения, он не изменял ей, каково бы ни было искушение.

Сегодня, глядя, как он рассматривает все нововведения в квартире, она отметила и уже не в первый раз за прошедшую неделю, как изменило его счастье. Он выглядел моложе, лицо его сияло довольством и счастьем.

Скай не удивлялась, когда он, придя домой, рассказывал, как были добры к нему люди, с каким вниманием относятся к нему товарищи и врачи. Она догадывалась, что в прошлом он всегда был слишком замкнут и сторонился своих коллег. То, что она вошла в его жизнь, изменило для него весь мир, и она радовалась его счастью.

— Как ты думаешь, кто был здесь сегодня? — спросила она.

— Не представляю, — ответил Гектор. — Кто же этот посетитель?

— Самый важный гость! — ответила Скай. — Норман, мой отчим.

— Что он сказал? — спросил Гектор.

— То, что я ожидала, — сказала Скай. — Дедушка написал ему яростное письмо и настаивал, чтобы он приехал к нему в Шотландию. Норман получил письмо несколько дней назад, но не смог сразу выехать. Он осматривал новую фабрику в Мелчестере. Он едет туда сегодня и обещал, как только вернется, прийти сюда и рассказать, что решил дед.

— Сэр Норман все еще сердится? — спросил Гектор.

— Он пытается сердиться, но я скоро успокою его. На самом деле он очень добрый, и я просто мечтаю рассказать ему, что дело не так уж плохо, как кажется.

— Почему же ты не рассказала?

— Чтобы испортить весь наш план? — воскликнула Скай. — Не будь таким глупым. Ведь на самом деле Нормана и дедушку беспокоит, что у меня может быть ребенок. Это наша самая сильная карта, милый, и мы разыграем ее, как только появится возможность. Норман, конечно, прямо об этом не говорил, но ходил вокруг да около, пока, наконец, я сама не сказал ему: «Я думаю, что в действительности тебя тревожат последствия моего греха, а не сам грех.»

— Что же он сказал? — спросил Гектор.

— «Думаю, ты не забудешь о такой возможности». А я ответила: «Конечно, дорогой, но это займет девять месяцев, а мы с Гектором живем вместе только шесть дней, так что у нас есть еще уйма времени, чтобы вы с дедушкой смягчились и сделали бы нашего ребенка законнорожденным.»

— Твоя откровенность всегда немного чрезмерна, — сказал Гектор. — Сэр Норман огорчился?

— Нет, он засмеялся, — созналась Скай, — и я думаю, что он постарается призвать дедушку к здравому смыслу. В конце концов Норман не может бросить камень в другого. Он начал жизнь с четырнадцати шиллингов в неделю.

— А я и этого не зарабатываю, — сказал Гектор.

Скай обняла его.

— Думай о всех тех деньгах, которые ты заработаешь, когда пациенты выстроятся в очередь у твоего особняка на улице Харли.

— А если я никогда не попаду туда? — предположил Гектор.

— Мы все равно будем счастливы.

— Я люблю тебя, — прошептал он, — я люблю тебя.

Он притянул ее к себе, чтобы поцеловать в шею, туда, где виднелся треугольник белой кожи.

— Но послушай, — запротестовала Скай, освобождаясь, — ты еще не узнал самую удивительную новость. Норман собирается жениться, а его невеста — одна из твоих приятельниц.

— Карлотта, — догадался Гектор. — Я рад.

— Надеюсь, что она понравится мне, — сказала Скай. — Еще до того, как ты рассказал мне о ней, я умоляла Нормана быть осторожным. Он превосходный человек, но должен жениться на настоящей женщине.

— Карлотта очень славная, — сказал Гектор. — Кстати, я чувствую себя виноватым, что не позвонил ей. Она и миссис Ленковская были очень добры ко мне. Я, конечно, хочу, чтобы ты познакомилась с ними, но мне жаль тратить время на других. Я хотел бы быть только с тобой.

— Ну, я думаю, что мы очень скоро увидим Карлотту, — ответила Скай. — Норман говорит, что свадьба через две недели.

— Так быстро? — спросил Гектор.

— По всей вероятности, больше нечего ждать. Карлотта хочет оставить сцену, а Норман может позволить себе короткий медовый месяц, поэтому они, должно быть, уедут сразу же.

— Он очень счастлив?

— На седьмом небе, — ответила Скай. — Я никогда не видела, чтобы человек был так возбужден. Гораздо сильнее, чем ты от меня.

— Не верю. Это невозможно! — ответил Гектор. Он протянул к ней руки, но Скай увернулась.

— Мне надо работать, — строго сказала она, убирая со стола.

— Помочь? — спросил он.

— Когда мы будем женаты несколько лет, я не услышу ничего подобного. Ты будешь лежать с газетой, а я, как рабыня, буду вертеться вокруг тебя. Буль внимательней, глупышка, — торопливо добавила она, когда Гектор наклонился, чтобы поцеловать ее, и чуть не опрокинул поднос, который Скай держала в руках.

Смеясь и шутя, они пошли на кухню, и оба удивились звуку звонка у входной двери.

— Кто это может быть? — спросила Скай.

Гектор покачал головой.

— Не имею представления, — ответил он. — Я открою.

Он подошел к двери, и Скай услышала, как он говорит:

— Да, она живет здесь. Вы войдете?

Она выглянула за дверь и увидела Мэри Гленхолм.

— Мэри, дорогая, — произнесла она и пошла навстречу с протянутыми руками.

— Твой дедушка дал мне адрес, — сурово сказала Мэри.

Скай с отчаянием поняла, что она пришла скорее как враг, чем как друг.

— Я не знала, что ты вернешься в Лондон так скоро, иначе я дала бы тебе адрес сама, — сказала Скай. — Когда я приехала за своими вещами в студию, мне сказали, что ты вернешься не раньше, чем через две недели.

— Я собиралась, если ты помнишь, вернуться одновременно с тобой. Ты поехала в Гленхолм на месяц, но насколько я понимаю, обстоятельства вынудили тебя вернуться через неделю.

Скай махнула рукой в сторону Гектора.

— Разреши представить тебе эти обстоятельства, — сказала она. — Гектор Макклеод, с которым я живу.

Мэри сердито посмотрела на нее.

— Это не очень смешно, Скай, — произнесла она.

— Конечно, нет, — сказала Скай. — Однако случилось так, что все это правда.

— Но, Скай…

Вмешался Гектор:

— Я знаю, что лорд Брора сообщил мисс Гленхолм, — тихо сказал он, — но в наше оправдание я должен объяснить, что лорд Брора, не давая согласия на наш брак и угрожая моим родителям, поставил нас в такое положение, которым мы, — по крайней мере я, — не можем гордиться.

Некоторое время Мэри смотрела на него.

— Объяснитесь, молодой человек, — сказала она.

Гектор объяснил более подробно, и Скай увидела, что суровость Мэри смягчается.

— То, что вы рассказали мне, конечно, отличается от того, что написал мне лорд Брора, — сказала она.

— Что же он написал? — спросила Скай. — Дай мне, пожалуйста, посмотреть письмо.

— Не дам, — ответила Мэри. — Оно только расстроит тебя. Я думала, Скай, что ты скверно ведешь себя, но то, что рассказал мне мистер Макклеод, придает делу другую окраску.

— Ну что ж, — сказала Скай. — Ты могла бы теперь поведать об этом дедушке.

— Но, безусловно, вы должны были подождать. К чему вся эта спешка?

— Потому, дорогая, что у нас не было бы будущего, — ответила Скай. — Ты знаешь дедушку, знаешь, что никакие аргументы не тронут его. Нас бы все больше изводили. Поэтому я решила, что самое лучшее — это поставить точку, приехать сюда и заставить его согласиться. Он должен будет сдаться в конце концов.

— Уж очень ты уверена, — сказала Мэри.

— Конечно, — согласилась Скай. — Для меня самое главное — быть с Гектором. — Она взяла его за руку. — Дай нам свое благословение, Мэри. Я не могу вынести, когда ты сердишься на меня.

— Ты безнадежна, Скай, — ответила Мэри. — Я приехала сюда, готовая устроить тебе сцену. Между прочим, я думала забрать тебя с собой, но похоже, что вряд ли это мне удастся.

— Боюсь, что нет, — с улыбкой сказал Гектор.

— Конечно, виноватой оказалась я, — продолжала Мэри. — Все происшедшее твой дедушка приписывает пагубному влиянию богемы, а я — ее источник.

— О, дорогая, это просто смешно, — воскликнула Скай. — Если бы он только знал, до чего твоя студия невинна! Самая скучная во всем Челси.

— Это не облегчает моего положения, — ответила Мэри. — Теперь вся семья накинется на меня, и я не могу упрекнуть их за это.

— Но вся семья ничего не узнает, — сказала Скай, — если ты заставишь дедушку стать благоразумнее. Я никому ничего не говорила, кроме Нормана, и хотя он тоже в ярости, я думаю, вряд ли он будет сообщать кому-нибудь о своем гневе.

— Думаю, что это так, — согласилась Мэри.

— Послушай, — сказала Скай. — Почему бы тебе сегодня не поехать в Гленхолм вместе с Норманом? Дедушка вызвал его. Будет лучше всего, если ты поедешь туда. Ты попытаешься убедить его, что он поступает неразумно.

— В этом что-то есть, — задумчиво сказала Мэри. — Мне кажется, что если вы двое решили пожениться, то будет лучше покончить с этим.

— Ты никогда еще не была так права, — ответила Скай. — Пойдем, позвоним Норману из телефонной будки. Не стоит и говорить, что мы не можем позволить себе иметь телефон.

Она схватила шляпу, и они поспешили вниз по зеленой лестнице на улицу. Когда они подошли к красной телефонной будке, Гектор достал два пенни, а Скай набрала номер телефона Нормана.

— Могу я поговорить с сэром Норманом?

— Подождите, я соединю вас, — ответили ей.

— Норман, — сказала она, услыхав его голос, — Мэри у нас. Она отнеслась к нам, как ангел, и согласилась поехать с тобой в Шотландию, чтобы убедить дедушку.

— Хорошая идея, — сказала Норман.

— Послушай, дорогой, — продолжала Скай, — Мы привезем ее на вокзал. Когда твой поезд?

Норман сказал ей, что поезд отправляется около полуночи.

— Думаю, что он уехал бы раньше, — сказала она, подойдя к Гектору и Мэри. — Но поздний поезд дает ему возможность попрощаться с Карлоттой. Вероятно, она тоже будет на вокзале, И я, наконец, смогу познакомиться с другом Гектора и невестой Нормана.

— Разве Норман знает Карлотту Ленковскую? — заинтересовалась Мэри. — Как странно. Все перемешалось. Я имею в виду, что отец Гектора служит в поместье дедушки, а Норман женится на актрисе, которая знакома с Гектором.

— Действительно, — прервала ее Скай, — все это страшно драматично. Представь хотя бы теперь, если бы Гектор был женат или влюблен в Карлотту, мы бы так или иначе породнились.

— Перестань говорить глупости, — сказал Гектор.

Скай странно посмотрела на него, пораженная внезапной мыслью.

— Надеюсь, она не влюблена в тебя, милый? — спросила она. — В конце концов ваша встреча была такой романтичной и все такое, и нет других причин, чтобы вам видеться так часто.

— Никогда не слышал таких нелепостей, — сказал Гектор Мэри.

— Вполне возможно, что это правда, — заметила Скай, но в то же время нежно пожала его руку. — Во всяком случае теперь ты принадлежишь мне, не так ли?

Несмотря на присутствие Мэри, он обнял ее за плечи.

— Это единственное, в чем ты можешь быть совершенно уверена, — серьезно ответил он.

Глава пятнадцатая

Карлотта вошла в комнату с пакетом в руках. Она положила его на стол перед Магдой.

— Подарок от труппы, — сказала она.

— Что это? — спросила Магда, разворачивая тонкую бумагу.

Это была фарфоровая фигурка миссис Сиддонс с надписью: «Карлотте Ленковской, в память о бракосочетании от ее партнеров по сцене».

— Красиво, — сказала Магда, — очень мило с их стороны.

Карлотта стояла перед одним из стенных зеркал, расправляя пальцами волосы, прижатые шапочкой из атласа и кружева, которую она носила. Что-то в ее тоне и выражении лица говорило Магде, что не все хорошо. Она с тревогой посмотрела на Карлотту. Свадьба была назначена на завтра. Несмотря на протесты Магды и Нормана, Карлотта настояла на том, чтобы играть на сцене до последнего момента. Дирекция театра предложила освободить ее, но по непонятной причине Карлотта решила распроститься со сценой в субботу вечером и стать женой Нормана в воскресенье утром.

Норман был бы согласен на тихую свадьбу с регистрацией в мэрии, он даже предпочитал такую свадьбу, но какое-то упрямство в Карлотте заставило ее отказаться от его предложения. Она решила венчаться в церкви в белом атласе с флердоранжем.

— Я теперь титулованная, — сказала она. — Я никогда еще не выходила замуж и никогда впредь не буду выходить замуж с такой суетой и возбуждением. Я намерена быть настоящей невестой.

Норман согласился, потому что ему нравилось соглашаться со всем, чего желала Карлотта. Но его удивляло ее стремление ускорить свадьбу.

Он, конечно, был переполнен радостью, за исключением тех странных моментов, когда Карлотта, казалось, с удовольствием причиняла ему боль, как только предоставлялась такая возможность.

— О, конечно, наша свадьба ничего не может значить для тебя, Норман, — сказала она, когда все планы были обсуждены. — Я имею в виду, что ты однажды уже прошел через это, но в первый раз твои надежды не совсем сбылись, не так ли?

— Сейчас все по-другому, — мягко возразил он.

Карлотта недоверчиво подняла брови.

— Должно быть, ты говорил так и своей первой жене.

Казалось, ей доставляет удовольствие упоминать в разговоре как можно чаще имя Эвелин. Норман не мог понять ее. Но великодушно объяснял эти выпады перевозбуждением, волнением, которые, как он считал, должна испытывать каждая женщина, делая решительный шаг в новую жизнь. К тому же в пятницу перед свадьбой она рассеяла его последние сомнения.

— Не могу поверить, что через сорок восемь часов ты станешь моей женой, — тихо говорил Норман, когда они ехали из театра.

— Ты действительно рад? — спросила его Карлотта.

— Моя дорогая, — ответил Норман, — я не могу поверить, что это правда. А ты уверена, что хочешь быть моей женой?

— Совершенно уверена, — тихо ответила Карлотта.

Он поверил ей, и радость, охватившая его сердце, подсказала ему, что отныне он посвятит свою жизнь и труд ей одной.

Однако Карлотта отказалась видеться с ним накануне свадьбы.

— У меня слишком много дел, — сказала она. — Тебе придется подождать до воскресенья, пока мы не встретимся в церкви.

Магда удивилась такому решению, но и она привыкла за последние недели не спорить слишком часто с Карлоттой. Никогда раньше девушку так легко при малейшем противоречии не охватывал гнев и раздражение.

— Твое платье готово, — сказал она Карлотте. — Я отнесла его к тебе в спальню.

— Как оно выглядит? — небрежно спросила Карлотта.

— Прекрасно, — ответила Магда.

— Я сглупила, — продолжала Карлотта, отойдя от зеркала и садясь за стол. — Мне следовало выбрать для венчания платье алого, зеленого или какого-нибудь другого, необыкновенного цвета.

— Оно бы не так пошло тебе, как белое, — ответила Магда.

— Зато было бы о чем писать в газетах.

— Разве тебе недостаточно рекламы? — сказала Магда, вспомнив огромное количество газетных вырезок, прибывающих каждый день после объявления о помолвке Карлотты. Она и Норман были представлены публике, как сказочные персонажи. Романтическая история жизни Нормана захватила воображение многих людей, а его помолвка с прекрасной юной актрисой явилась именно той сенсацией, которыми редакторы с удовольствием кормят своих читателей.

— Я хотела бы дать им пищу для обсуждения, — сказала Карлотта.

Она говорила с какой-то насмешливой горечью, и Магда, отодвинув в сторону тарелку, наклонилась к приемной дочери.

— Скажи мне правду, Карлотта, почему ты выходишь за него замуж?

Карлотта подняла голову и посмотрела на Магду.

— Потому что он богат, — сказала она. — А ты думала почему?

Магда пожала плечами.

— Не понимаю тебя. Не знаю, говоришь ли ты искренно или играешь передо мной, как на сцене. Дитя, что же ты чувствуешь на самом деле? Ты должна сама это понять, иначе будет поздно.

— Уже несколько недель, как поздно, — сказала Карлотта. — С того дня, когда я приняла решение.

Она поднялась и подошла к камину. Некоторое время она стояла, отвернувшись от Магды, глядя на балетные туфельки в стеклянном футляре.

— Ты осуждаешь меня? — спросила она.

— За что? — сказала Магда. — За опасную игру со своей жизнью? Почему я должна осуждать тебя? Если бы я поверила тебе сейчас, я пожалела бы тебя.

— В чем же опасность? — спросила Карлотта. — Разве Норман не сможет дать мне все, чего я когда-либо хотела?

— А ты уверена, что знаешь, чего ты хочешь?

Карлотта обернулась и посмотрела на нее.

— Что же мне делать? — сказала она, и ее голос задрожал.

— Моя дорогая, моя маленькая, не слишком ли поздно спрашивать об этом? — ответила Магда.

Карлотта вдруг схватилась за голову.

— Я схожу с ума, — закричала она. — Я чувствую, что схожу с ума, голова моя горит. Я не вижу, куда иду, не понимаю, что делаю. О Магда, ты никогда не оставляла меня, помоги же мне теперь!

Карлотта металась по комнате. Магда в отчаянии ломала руки, не зная, как помочь своему ребенку, которого она так любила.

— Что произошло? — спросила она. — Может быть, я тупа, но я не понимаю.

— Я люблю его, — простонала Карлотта. — Я люблю его. Я хочу его! Что мне делать?

— Гектора? — шепотом спросила Магда.

— О Магда, Магда!

Карлотта через всю комнату подбежала к ней, бросилась на пол перед своей приемной матерью и спрятала лицо в ее коленях. Магда положила руки на тонкие плечи, дрожавшие от рыданий.

— Голубушка моя, — говорила она, — звездочка моя, не плачь.

— Что мне делать? Что мне делать? — рыдала Карлотта.

Магда позволила ей на несколько минут отдаться своему горю. Затем, погладив ее густые кудрявые волосы, она наклонилась к ней и нежно сказала:

— Послушай меня, Карлотта. Я хочу кое-что тебе сказать.

Карлотта с усилием сдержала рыдания; они стали тише, буря исчерпала себя, и хотя дыхание было еще прерывистым, она стала спокойнее.

— Я хочу тебе кое-что поведать, — сказала Магда. — Я расскажу тебе, почему я радовалась, что ты выходишь замуж за Нормана. Он богат, а тебе нужны деньги. Тебе может показаться странным, что я говорю об этом. Все считают, что я тоже богатая женщина. Но это не так.

Карлотта удивленно подняла голову, глаза ее покраснели и распухли. Она смотрела на Магду сквозь слезы.

— Я оставлю тебе не так уж много. Конечно, кое-что тебе достанется, но налоги нынче очень большие. Вот почему я радовалась, когда ты сказала, что решила выйти замуж за Нормана. Но это только одна из причин. Есть и другие.

— Какие же? — спросила Карлотта пересохшими губами.

— Мне бы хотелось, чтобы ты постоянно находилась под его влиянием, — ответила Магда. — Когда я встретила твою мать, она была больна, а ты должна была вскоре появиться на свет, но даже тогда в ее характере проявлялось чрезмерное безрассудство. Я понимала эту черту, потому что мы одной расы. Я и раньше много раз встречала это качество у моих соотечественниц — давать себе волю и сжигать свою жизнь.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросила Карлотта. — Я не понимаю тебя.

— Такие женщины лишены благоразумия, у них отсутствует чувство меры. Они берут то, что оказывается под руками, не обращаются ни к своей интуиции, ни к проницательности — не видят дальше своего носа.

— Едва ли это может относиться ко мне, — сказала Карлотта. — Ты же знаешь, я честолюбива.

— В чем? — спросила Магда.

Карлотта задумалась.

— Ты еще не разобралась в себе? Ты хочешь быть богатой и влиятельной, хочешь, чтобы тебя замечали, говорили о тебе. Карлотта, мое милое, мое золотое дитя, — это самоудовлетворение, а не тщеславие.

— Почему? — спросила Карлотта.

— Я знаю, что такое тщеславие, потому что когда-то сама была тщеславной. Но я недостаточно умна, чтобы выразить это словами. Спроси Нормана, он знает. В нем есть настоящее тщеславие.

— И в Гекторе тоже? — спросила Карлотта.

— Пожалуй, в нем тоже, — ответила Магда.

— Почему это должно было случиться со мной? Если бы Гектор любил меня, все было бы по-другому.

— У него нет денег, — ответила Магда. — Разве тебе не нужны деньги, Карлотта? Еще ребенком ты всегда выбирала самые дорогие вещи, требовала самое лучшее во всем. Разве ты согласилась бы стать женой начинающего врача, даже если в отдаленном будущем он мог бы прославиться? Ведь сначала пришлось бы много лет бороться.

— Не знаю, — сказала Карлотта. — Я только чувствую, что люблю его.

— Хотелось бы мне знать, — заметила Магда, — начала ли ты хоть немного понимать, что такое любовь. Я знала ее когда-то, один раз в жизни. Это и сейчас прекрасный сон! Моя жизнь прошла без экстаза, без этой радости. Теперь, когда я постарела, я смотрю через годы в свое прошлое и спрашиваю себя, была ли моя любовь к Айвору действительно так глубока. Мы были близки, мы понимали друг друга, а такое чувство, мне кажется, достойно называться любовью.

— Мне нужна такая же мечта о любви, — сказала Карлотта. — Мне нужен Гектор, мне нужен он.

Страсть звучала в ее словах. Она встала, подошла к столу, взяла сигарету и закурила, постепенно успокаиваясь.

— Ненавижу Скай, — сказала она. — Ненавижу ее. — И голос был жестким и твердым.

Магда посмотрела на нее печальными глазами.

— Глупо ревновать.

— А если я не могу иначе? — яростно спросила Карлотта.

— Скай — падчерица Нормана, и он очень привязан к ней, — напомнила Магда.

— Она тоже ненавидит меня, — ответила Карлотта.

— Откуда ты знаешь?

— Когда мы встретились первый раз на вокзале, она сразу поняла, что я не люблю Нормана. Я почувствовала ее неприязнь ко мне и знаю, что она сделала бы все, что в ее силах, если бы могла помешать свадьбе.

— Она любит своего отчима, — сказала Магда.

— Не думаю, что она подозревает о моем отношении к Гектору, — продолжала Карлотта. — Я едва взглянула на него, хотя он был так приветлив. Он ужасно хотел познакомить меня со Скай. Он надеялся, что мы будем друзьями — бедный глупец! Почему мужчины так слепы, так недальновидны? Норман тоже старался, чтобы мы подружились. Он только и думал об этом и даже слегка опекал нас обеих. В эту минуту я их всех ненавидела. Мне хотелось убежать, вернуться к тебе, Магда, забыть и Гектора, и Нормана как можно скорее. Когда поезд Нормана отошел от станции, я помахала ему на прощание и осталась с Гектором и Скай. Она наблюдала за мной с холодным подозрением, которое переросло в уверенность, я это видела. Она говорила себе, что я выхожу замуж за ее отчима из-за денег, и я знала, что как только я уйду, она скажет об этом Гектору. Если бы я могла убить ее там, я бы сделала это. Но в тот момент я только вежливо улыбнулась, попрощалась и поехала одна домой в машине Нормана. С тех пор я дважды видела Скай. Норман настаивал, чтобы мы позавтракали или пообедали вместе, но Гектора с ней не было. Он был в больнице, или это была просто отговорка.

Карлотта сцепила руки.

— Как ты думаешь, — сказала она, тяжело дыша, — может быть, он избегает меня оттого, что любит и боится признаться себе в этом?

— Голубка моя, не обманывай себя! — тихо ответила Магда.

Румянец исчез с лица Карлотты.

— Знаю, — сказала она. — Я должна смотреть правде в глаза, а завтра я посмотрю в глаза Норману.

— Не выходи за него, — мягко сказала Магда. — Разорви помолвку, пока не поздно. Позвони ему сейчас, скажи, что ты больна, а позднее расскажешь ему правду. Ты молода, ты красива. Почему ты должна связывать себя с тем, кого не любишь?

Карлотта положила сигарету в пепельницу. С принужденным, неестественным смехом она взяла фарфоровую фигурку миссис Сиддонс.

— Карлотте Ленковской в память о бракосочетании, — громко прочитала она. — Магда, я не стану пятиться. В конце концов он очень богат!

Глава шестнадцатая

— Посмеем ли мы пойти на свадьбу? — спросила Гектора Скай.

Но когда он решил, что ей следует пойти без него, она отказалась.

— Нет, я должна мужественно выслушать приговор, — сказала она. — Дело в том, что семья — горькая пилюля, которую надо проглотить сразу.

— Ты должна пойти. Твой отчим будет очень обижен, если тебя не будет. Он ведь любит тебя, — сказал Гектор.

— Он самый славный человек на свете, — ответила Скай, — Ты знаешь, что он предложил мне вчера? Помощь.

— Надеюсь, ты не приняла ее, — быстро сказал Гектор.

— Зная твою гордость, милый, я отказалась, но сказала, что мы с восторгом примем ее, как только нас соединят святые узы супружества!

— Как бы мне хотелось самому заботиться о тебе! — сердито сказал Гектор.

— Это тебе еще предстоит, — ответила Скай. — А между тем смешно гордиться в нашей ситуации. Я отказалась от денег Нормана только потому, что он предлагает помощь для успокоения своей совести. Его беспокоит, что мы так бедно живем, и ему будет легче, если мы позволим себе больше комфорта. А сейчас мой отказ заставит его приложить больше усилий, чтобы уломать дедушку.

— Похоже, ему понадобится много времени, чтобы смягчиться, — с несчастным видом сказал Гектор.

— Время — это такая вещь, которую в Гленхолме никогда не принимают во внимание, — ответила Скай. — Оно как бы проплывает мимо, постепенно приближая их к могиле, но так мирно, что они не замечают, как это происходит.

— Я хочу, чтобы ты была моей, — просто сказал Гектар, обнимая ее.

Он поцеловал ее, и на мгновение они забыли обо всем, кроме своей страсти и желания принадлежать друг другу.

Скай вырвалась из его рук.

— Эти твои правила и решения очень осложняют жизнь, — сказала она полушутя, полусерьезно.

Гектор повернул ее к себе.

— Ты не очень жалеешь? — спросил он. — Если бы я думал, что ты обеспокоена, если бы у меня возникло даже легкое подозрение, что ты несчастна, я ушел бы из твоей жизни и никогда бы не вернулся. Я люблю тебя достаточно, чтобы так поступить, ты знаешь.

Она закрыла ему рот рукой, чтобы он замолчал.

— Перестань глупить, — очень нежно сказала она. — Просто иногда мне трудно удержаться на пьедестале, который ты воздвиг для меня. Замечательно, когда тебя обожают, мой Гектор, но иногда я чувствую себя очень человечной.

— Ты считаешь, что мне легко? — спросил он голосом, звенящим от волнения.

Она улыбнулась ему, зная, что ему очень трудно. Много ночей она слышала, как он ходит по своей крошечной спальне, не в состоянии уснуть, потому что хоть она и рядом, все же они разделены непроницаемой стеной чести, воздвигнутой им самим.

— Я ужасно нервничаю, — шептала она, когда бок о бок они стояли на коленях в маленькой каменной церкви, где венчалась Карлотта.

Она почувствовала ответное пожатие его руки и знала, что он понял ее.

Они смело предстали перед родней Скай, когда шли вместе по проходу к своим местам в первом ряду, которые Норман оставил для них. В этом же ряду сидели его сестра Алиса и две кузины Эвелин.

Алиса, которая видела Скай всего один раз в жизни, протянула руку, затянутую в белую перчатку.

— Я так рада снова видеть вас, — прошептала она. — Вы помните меня? Я сестра Нормана, Алиса.

— Конечно, помню, — ответила Скай.

Она помнила, что ее мать едко высмеивала сестру Нормана, находя ее скучной и неинтеллигентной. Но ей почему-то понравилось честное доброе лицо седой женщины. По-видимому, она сделала все, что могла, чтобы выглядеть нарядной в честь брата, хотя ее жакет и юбка сливового цвета и бежевый лисий мех нельзя было назвать образцом вкуса.

— Я надеюсь, что Норман будет счастлив, — сказала Скай.

Ее удивили слезы, внезапно блеснувшие в глазах Алисы.

— Это она счастливица, — сказала Алиса. — Ведь Норман очень добрый и великодушный.

Посмотреть на церемонию пришло много народу. Со стороны Карлотты были ее коллеги по театру, а в первом ряду одиноко сидели Магда и Леолия. Родственники Скай критически рассматривали звезд сцены, а группа служащих Нормана, приехавшая из Мелчестера, шепотом возбужденно обсуждала своих любимых актрис.

Для украшения церкви Карлотта выбрала лилии, и они издавали такой сильный экзотический аромат, что временами просто одурманивали. Норман вошел в церковь бледный и взволнованный, зато Карлотта, которая опоздала почти на десять минут, была совершенно спокойна. Как только она появилась, защелкали фотоаппараты, засверкали вспышки света, зажужжали кинокамеры.

Хор запел, и Карлотта с огромным букетом пурпурных орхидей медленно пошла навстречу своему будущему мужу. Лишь дойдя до первого ряда, она подняла глаза. Проходя мимо Гектора, она взглянула на него, но Магда, наблюдавшая за ней, отметила про себя, что этот взгляд выдал ее тайну всему свету.

Церемония закончилась, и жених с невестой вышли из придела под звуки свадебного марша. Их ожидала машина Нормана: на Белгрейв Сквер должен был состояться небольшой прием.

Когда они садились в машину, женщина из толпы бросилась вперед и подала Карлотте ветку белого вереска.

— Благослови вас Бог, дорогая! — сказала она. — Желаю вам счастья.

Карлотта швырнула вереск на пол.

— Это к несчастью, — сказала она, задрожав, — по-видимому, для меня.

— Ничто не может теперь принести нам несчастье, — ответил Норман.

Он хотел взять ее руку, но она отшатнулась и резко вскрикнула.

— Не забывай о фате, — сказала Карлотта. — Она так легко рвется. Надо быть осторожнее.

На приеме, пожимая руки, болтая и смеясь с гостями, она улыбалась, и на ее щеках горели два ярких розовых пятна. Она никогда еще не была так хороша, но Магда знала, что она возбуждена до предела. Когда Карлотта поднялась наверх, чтобы переодеться перед отъездом, она последовала за ней и, увидев, что та одна, вошла и закрыла дверь.

— Позволь минуточку поговорить с тобой, — сказала она. — Я хочу пожелать тебе счастья, дорогая, и попросить тебя, если уж ты вышла замуж, постараться сделать Нормана счастливым. Будь ему хорошей женой.

На лице Карлотты мелькнуло, как показалось Магде, выражение страха, но оно так быстро исчезло, что Магда не была в этом уверена.

— Уходи, дорогая, — шутливо ответила Карлотта. — Если ты будешь так сентиментальна, то заставишь меня заплакать, тогда ресницы мои потекут, и я буду похожа на чучело. Я очень устала.

Магде пришлось повиноваться.

Когда она открыла дверь и увидела толпу смеющихся, болтающих друзей, она поняла, что больше не представится возможности побыть с Карлоттой наедине.

Скай сидела на кровати в комнате Нормана, наблюдая, как он повязывает галстук.

— Я бы хотела, чтобы и у меня было так же, — сказала она.

Норман отвернулся от зеркала и подошел к ней.

— Послушай, Скай, — сказал он. — У меня есть идея. Если старик не согласится, то единственное, что мне останется сделать, это дать тебе деньги, чтобы ты передала их семье Гектора. И тогда вы сможете пожениться.

Скай покачала головой.

— Это очень благородно с твоей стороны, но ты не понимаешь. Ни Гектор, ни они никогда не примут такой помощи. Они жили там всю жизнь. Они не могли бы представить свое существование без труда, без замка, защищающего их кров, как это было всегда. Кроме того, они горды, ужасно горды. Нет, мы можем только ждать и надеяться, что дедушка сдастся. Я уверена, что рано или поздно это произойдет.

— Он очень упрямый человек, — медленно сказал Норман.

— А я тоже упряма, — ответила Скай. — На моей стороне юность. Я могу ждать, а он не может себе позволить этого.

— Я никогда не слышал от тебя таких жестоких слов, — заметил Норман.

— Разве? — ответила Скай. — На самом деле мне очень горько и я не очень сержусь на него. Я понимаю его точку зрения. Но он не понимает, что мир изменился, что барьеры в обществе рушатся и исчезают. Для него Гектор — слуга, для меня — человек, и в этом все дело. В этом отличие наших поколений.

— Благослови тебя Бог, моя дорогая, — сказал Норман. — Если ты счастлива, то я спокоен, хотя мне хотелось бы, чтобы ты нашла какой-нибудь другой путь.

Она посмотрела на него сияющими глазами.

— Это вопрос мужества, — ответила она. — Ты бы сделал то же самое для Карлотты.

— Думаю, да, — сказал Норман.

Он не мог не подумать в этот момент: а что сделала бы для него Карлотта?

Но когда он увидел, как она спускается по лестнице в платье из бледно-кораллового шифона, в большой соломенной шляпе, обрамлявшей ее лицо, он почувствовал себя самым счастливым человеком в мире.

Выслушав добрые пожелания и получив все прощальные поцелуи, они сели в машину. На них обрушился поток риса и лепестков роз, веселые приветствия друзей, а затем они уехали.

Норман хотел, чтобы первую ночь своего медового месяца они провели в Париже, а затем поехали бы в Канны. Он мог покинуть фабрику самое большее на десять дней, хотя и тут оставалась вероятность, что его могут вызвать. Работа на фабриках была в самом разгаре. Проводились эксперименты, и его присутствие было необходимо при подписании наиболее важных документов с дизайнерами и подрядчиками.

Вчера он работал до часа ночи, но сегодня выбросил все из головы, кроме красоты Карлотты и помнил только то, что она стала его женой. Они спокойно перелетели над проливом и уже к чаю были в Ле Бурже. Полчаса спустя они приехали в отель «Риц», где Норман заказал номера.

Войдя в комнаты, Карлотта увидела, что они полны лилий, таких же, как те, что украшали церковь.

— Как красиво! — сказала она.

Портье вышел.

Норман подошел к ней.

— Ты красивей.

Он протянул к ней руки, но в это время за дверью раздался какой-то стук.

— Багаж, — торопливо сказала Карлотта.

Он отошел.

С собой в самолет они взяли только самое необходимое, потому что новая горничная Карлотты привезла утром весь остальной багаж. Пока она распаковывала его в комнате Карлотты, Норман бродил по гостиной, затем позвонил секретарю и дал ему дополнительные указания.

Перед обедом он заказал коктейли с шампанским, и, когда Карлотта вышла из своей спальни, одетая в развевающееся платье из зеленого шифона, он подумал, что никогда не видел ее такой прекрасной. Она окутала плечи накидкой из темных русских соболей. Это был один из свадебных подарков Нормана. На запястье у нее был другой его подарок — браслет с изумрудами и бриллиантами.

— Мы пообедаем у Максима, — сказал Норман. — Это фешенебельное место, и я подумал, тебе захочется появиться там в новом платье.

— С удовольствием, — ответила она.

Он с гордостью заметил, что, когда они входили в ресторан, люди с интересом смотрели на Карлотту. Ничего удивительного — она была прелестна, и он отметил, что она обрела какое-то новое достоинство, которое придавало ей еще больше очарования.

Она улыбнулась ему с кокетливым блеском в глазах. Они говорили о многом: о свадьбе, о доме и о приемах, которые, в свою очередь, должны давать. Карлотта была весела, она выпила довольно много шампанского.

— Я люблю тебя, — внезапно сказал Норман, наклоняясь к ней. — Я никогда еще не видел тебя более удивительной. У тебя совсем не утомленный вид, хотя это был очень трудный день для нас обоих.

— Мне все очень понравилось, — ответила она. — Представляешь, если бы я позволила тебе поступить по-своему и мы поженились бы в какой-нибудь темной конторе, сколько бы мы потеряли!

— Ты совершенно права, дорогая. Служба была прекрасна.

— О, служба, — сказала Карлотта, как если бы она впервые подумала об этом. — Да, конечно. И прием был интересным. Ты слышал, как забавны были Магда и сэр Джон Кристиан? Я думаю, что Алиса была слегка шокирована.

Норман посмотрел на часы.

— Не пора ли нам домой? — спросил он.

— Я бы хотела поехать на Монмартр, — ответила Карлотта.

— Не сегодня, — твердо сказал Норман. — Я повезу тебя туда завтра.

Она не протестовала, но когда они сели в такси, чтобы ехать в отель, он почувствовал, что она отодвинулась от него в самый дальний угол.

Они поднялись в гостиную с затемненным розовым светом, освещающим роскошное изобилие белых лилий. Карлотта остановилась посреди комнаты. Она взглянула на мужа, входящего следом за ней, и он увидел, что она бледна.

— Ты боишься, дорогая? — с нежностью спросил он и взял ее руку. Рука была холодна и дрожала, хотя вечер был теплый и безветренный. — Карлотта, ты же знаешь, я люблю тебя.

— Не надо, — сказала она, сжимая ладони и пытаясь отодвинуться от него.

Он взял ее за плечи так, что она не смогла отойти.

— В чем дело? — спросил Норман.

— Ни в чем, — ответила она, снова пытаясь вырваться.

Он неотступно смотрел ей в лицо, не отпуская от себя.

— Скажи мне, — приказал он, и в его голосе прозвучала нотка властности, которую она никогда раньше не слышала.

— Мне нечего сказать, — сердито ответила она. — Почему ты не оставишь меня в покое? Я не хочу ссориться.

— Я не ссорюсь с тобой, — медленно сказал Норман. — Что-то не так, ты избегаешь меня. Ты не очень умеешь притворяться, Карлотта.

— Я не притворяюсь, я устала, — сказала она.

— И несчастна? — спросил Норман.

— Ну что ж — и несчастна, — гневно сказала она.

Он снял руки с ее плеч, и она быстро отошла, уронив соболий палантин к ногам. Потом подошла к окну и распахнула его. Небо было усыпано яркими звездами.

— Я ничего не могу поделать, — наконец сказала она. Ее голос звучал, как будто она сдерживала себя, чтобы не разрыдаться.

— Не можешь поделать с чем? — ровным голосом спросил Норман. — Не любишь меня? Ты это имеешь в виду?

— Я пыталась… я пыталась, — раздраженно сказала Карлотта.

— А теперь слишком поздно что-нибудь изменить, и ты жалеешь о сделке? — спросил Норман.

— Ты всегда употребляешь только деловые термины? — возмутилась Карлотта. — Можешь ты хоть изредка забывать о своем бизнесе?

— Полагаю, я понял, — сказал он. — Ты не любишь меня. Никогда не любила.

— И я вышла за тебя из-за денег, — истерически закричала Карлотта. — Почему ты не говоришь этого, ты ведь так думаешь? Я знаю, что ты так думаешь.

— И ты вышла за меня из-за денег, — как эхо повторил Норман.

Мгновение он стоял неподвижно, а потом сказал:

— Впервые в жизни я не думал о бизнесе, и вижу, что был неправ. Из-за своей собственной слепоты я не понял, что со мной заключили нечестную сделку. — Он говорил с горечью, и его слова, казалось, жгли мозг Карлотты.

Внезапный порыв жалости, страха и понимания охватил ее, но оттого, что она была слишком возбуждена и едва понимала, что говорит, ей захотелось причинить ему боль, поставить его на колени.

— Мне очень жаль, что это, как вы считаете, нечестная сделка, — сказала она, — но в любом случае теперь слишком поздно. Я ваша жена, даже если я люблю другого.

— Как вы сказали, вы моя жена, — печально отозвался Норман.

Он прошел через комнату к двери.

— Спокойной ночи, Карлотта, — сказал он.

И вышел, тихо закрыв за собой дверь.

Глава семнадцатая

Карлотта проснулась с головной болью и ощущением депрессии. Ей понадобилось время, чтобы вспомнить, где она, и когда она, наконец, открыла глаза и увидела бледно-серые стены и розовые портьеры своей спальни, она с чувством отчаяния поняла, что осталась одна. Прижав руки к глазам, она села в постели и попыталась собраться с мыслями.

— Что делать? Что делать? — спрашивала она себя.

Она понимала, что вчера вела себя, как сумасшедшая. В истерическом состоянии она говорила такие непростительные вещи, которые нельзя загладить извинением или несколькими улыбками. Что Норман думает? Что значит для него кульминация его свадебного дня? Она посмотрела на часы: была уже почти половина одиннадцатого.

Прошлой ночью она долго плакала и лежала без сна. Когда, наконец, сон одолел ее, она погрузилась в тяжелое забытье без сновидений. Ей хотелось бы иметь мужество прямо пойти в комнату Нормана и извиниться перед ним. Но она чувствовала, что сейчас это невозможно.

Впервые она подумала о нем не как о человеке, влюбленном в нее, а как о муже, с которым можно не только кокетничать, но необходимо считаться. «Я должна подумать, — сказала она себе, — и найти правильный подход к нему».

Она решила с гордостью, что может заставить его забыть то, что произошло. В конце концов настроения и фантазии невесты в брачную ночь непредсказуемы. Норман не мальчик, чтобы сразу разлюбить ее, он достаточно разумен и поймет и причину ее раздражения, и то, что ее слова, сказанные сгоряча, не соответствуют истине.

Больше всего она жалела, что в их ссоре были упомянуты деньги. Она всегда знала, что Норман особенно чувствителен, когда дело касается денег. Он мало рассказывал ей об этом, но она, несмотря на его сдержанность, знала, что Эвелин вышла замуж за него только ради его богатства. Теперь она поставила себя в такое же положение.

— Почему я была так глупа? — простонала она.

Сдержав слезы, готовые от слабости брызнуть из глаз, она позвонила и, когда горничная вошла, заказала завтрак. Подложив под спину подушки, припудрив нос и расчесав волосы, она решила, что готова.

— Постучитесь к сэру Норману, Элси, — сказала она, — и спросите, не зайдет ли он ко мне.

Она чувствовала, что краснеет, давая такое распоряжение. Ей было страшно и стыдно, но необходимость пережить этот момент была очевидна.

Элси вернулась через несколько минут с запиской в руке.

— Сэр Норман вышел, миледи, — сказала она, — во всяком случае, его нет в комнате, но в гостиной на столе я нашла записку для вас.

Карлотта взяла записку дрожащими пальцами. Дикие мысли мелькали у нее в голове. Неужели Норман оставил ее? Неужели он вернулся в Англию?

Может быть, их брак уже подошел к концу? Она едва могла заставить себя вскрыть конверт. Там было всего несколько строчек.

«Дорогая Карлотта.

У меня деловое свидание. Я буду внизу в баре в час дня, и мы позавтракаем.

Твой Норман».

Значит, нечего отчаиваться, нечего бояться. Карлотте захотелось громко рассмеяться от облегчения.

Но после завтрака она снова открыла письмо и перечитала его. Очень холодно, подумала она, но это, конечно, понятно. Она помнила другие записки и письма Нормана, которые она получила за прошлые недели. Все они начинались словами нежности, и он всегда подписывал их «обожающий тебя Норман».

«Я все исправлю», — уверенно сказала она себе. Она снова легла на подушки, думая, что она скажет и сделает, когда они встретятся.

У нее был порыв позвонить Магде, попросить ее совета, рассказать все, что произошло прошлой ночью. Потом она решила, что телефонный разговор ни к чему не приведет, ей только станет еще тяжелее.

Элси доложила, что ванна готова, и Карлотта быстро встала. Она больше не могла лежать в постели, ей хотелось двигаться, что-то делать.

Когда она оделась, был еще только полдень. Она выбрала новое платье из своего приданого и шляпу с большими полями.

— Я спущусь вниз, — сказала она.

В холле Карлотта увидела знакомую супружескую пару. Они с энтузиазмом приветствовали ее, потому что Карлотта им всегда нравилась и они нашли ее еще более привлекательной в качестве жены миллионера. Их фамилия была Дрейсон, он служил одним из секретарей в Британском консульстве. Его жена до замужества была одной из надоедливых поклонниц, которые проявляют пылкий интерес к сцене и излагают свои знания о театре всем, кто готов слушать их излияния. Для Карлотты Бейб Дрейсон часто бывала помехой, когда приходила к ней в уборную во время трудных репетиций или многолюдного благотворительного спектакля. Теперь же она обрадовалась ей, чувствуя, что в этом обществе ей становится немного легче.

— Ты видела газеты, Карлотта, дорогая? — спросила Бейб.

Карлотта отрицательно покачала головой.

— Там замечательные фотографии, твои и твоего мужа. Тебе повезло, ты очень фотогенична. Вивиан и я на снимках нашей свадьбы были похожи на гангстеров.

— Надо купить газеты, — сказала Карлотта.

— Я помогу тебе, — возбужденно подхватила Бейб. Они вошли в длинный переход, соединяющий Вандомскую площадь и улицу Камбон. Здесь продавались газеты и журналы всех стран мира.

Бейб не преувеличивала. На фотографии Карлотта выглядела прекрасно, а улыбающийся Норман был молод и почти красив.

— Я не видел более счастливой пары, — сказал Вивиан.

Карлотта почувствовала укол совести. «Что бы они подумали, если бы знали, как мы провели прошлую ночь?» — спросила она себя.

— Пойдем выпьем что-нибудь, — сказал Вивиан, когда они посмотрели все фотографии и заплатили за газеты.

— В час я должна встретиться с мужем, — ответила Карлотта.

— Времени достаточно, у тебя почти сорок пять минут, и пока ты будешь нашей гостьей.

Они прошли в бар и сели за один из маленьких столиков. Вивиан заказал коктейли с шампанским. Карлотта выпила коктейль с благодарностью, чувствуя, что он помогает вернуть ей мужество.

Посетители бара оживленно сновали вокруг них. Она знала некоторых, Бейб и Вивиан, казалось, были друзьями большинства. Карлотта смеялась над шутками своих случайных знакомых. Вдруг она увидела Нормана, стоящего в дверях. Ее сердце забилось сильнее, а руки похолодели.

«Что же делать?» — подумала она торопливо.

Он пришел раньше времени.

Норман неторопливо осмотрел бар, увидел Карлотту и подошел к их столику спокойно, с полным самообладанием. Ей пришлось собрать все силы, чтобы небрежно сказать:

— Привет, милый. Я пришла рано, но к счастью, встретила своих старых друзей.

Она представила ему Бейб и Вивиана, которые немедленно захотели выпить за здоровье Нормана.

— Нам очень грустно, что мы не смогли присутствовать на вашей свадьбе, сэр Норман. Но мы должны пожелать вам полного счастья. Мы просматривали газеты, — сказала Бейб, — и я уверяю вас, что никогда не видела людей счастливее, поэтому я думаю, что наши пожелания даже не нужны.

— Но нам очень приятно услышать их, — галантно отозвался сэр Норман.

Карлотта наблюдала за ним. Она боялась, что он будет раздражен, найдя ее в обществе Дрейсонов. Однако он продолжал вежливо разговаривать с Бейб и даже позволил вовлечь себя в деловую беседу с Вивианом. Было уже почти половина второго, когда Бейб встала.

— Нам надо идти, — сказала она. — Мы мешаем вам, бедным, позавтракать. И я думаю, вам хочется побыть одним.

— Оставайтесь завтракать с нами, — предложил Норман.

— О, мы не смеем, — ответила Бейб. — Это будет скверно с нашей стороны, ведь у вас медовый месяц.

Вивиан раздумывал, ему не хотелось уходить.

— Если вы действительно уверены, что мы не помешаем… — сказал он.

— Конечно, нет, — ответил Норман, — не правда ли, Карлотта?

Впервые он обратился прямо к ней. Она вспыхнула и ответила так сердечно, как только могла:

— Конечно, оставайтесь.

Все вместе они пошли в обеденный зал и после превосходного ланча Норман предложил покататься на автомобиле.

— Это было бы божественно, — сказала Бейб с энтузиазмом.

Во время еды она совершенно уверилась в том, что Карлотта чрезвычайно счастлива, заполучив такого очаровательного мужа. А Карлотта с изумлением наблюдала, как она изо всех сил флиртовала с Норманом.

— Скажи, что тебе тоже хочется поехать, — умоляла она Карлотту. — Причем обязательно на ипподром, — добавила она. — Я обожаю скачки, а Вивиан знает многих жокеев, поэтому мы заработаем кучу денег.

— Я думаю, это будет забавно, — ответила Карлотта.

Ее голос, несмотря на все усилия, прозвучал довольно резко. Она не знала, почему заигрывания Бейб с Норманом начали раздражать ее. Она боялась встречи с мужем и все же ждала ее, и ей было неприятно находиться где-то в стороне, в то время как ее муж и Бейб болтали и смеялись. Она попыталась отвлечь Вивиана, но поняла, что ему интереснее говорить с Норманом, чем с ней. Она знала, что ее должен радовать такой простой и легкий исход их ссоры. Но не радовал. В течение всего дня ей не удалось сказать Норману ни одного слова наедине.

Бейб была рядом с ним, спрашивая совета, знакомя со знатоками мира скачек и постоянно подхватывая поток беседы. Карлотта, которая привыкла быть на виду, пыталась юмористически рассматривать эту ситуацию, но уже к концу дня она мечтала избавиться от Дрейсонов и вернуться в свои мирные и тихие комнаты в отеле.

Вместе они вернулись в Париж. Когда они подъезжали к отелю, Бейб сказала:

— Вряд ли вы сможете приехать вечером в Кафе де Пари. Несколько наших друзей будут там ужинать, и я знаю, что им было бы очень приятно повидать вас.

— Думаю, что мы с удовольствием приедем, — с энтузиазмом сказал Норман, — но при одном условии.

— Какое же условие? — спросила Бейб.

— Чтобы вы и Вивиан пообедали с нами.

— Ну это уж слишком, — запротестовала Бейб с выражением дружеской укоризны на лице. — Мы думаем, что давно надоели вам. Если бы это был мой медовый месяц с вами, сэр Норман, я была бы в бешенстве.

— Мы с Карлоттой относимся к этому иначе, — сказал Норман. — Ты согласна со мной, Карлотта? — Не ожидая ее ответа, он продолжал: — Значит решено. Вы поедете домой, переоденетесь и приедете к нам. После коктейля поедем обедать к Ларю. Нас там вкусно накормят, а потом мы встретимся с вашими друзьями.

— О, чудесно, чудесно! — захлопала в ладоши Бейб. — Сэр Норман, вы действительно необыкновенный человек. Карлотта, я уверена, что ты самая счастливая женщина в мире.

Карлотта с усилием улыбнулась. Она была рассержена, но боялась это показать. Вероятно, впервые после знакомства с Норманом ей захотелось остаться с ним наедине. «Я поговорю с ним перед обедом», — сказала она себе и снова почувствовала дрожь страха и возбуждения. Но теперь она ждала этого разговора.

Они пришли к себе, но ее ожидание было обмануто. Открывая дверь в гостиную, Норман сказал:

— Мне нужно сделать несколько важных телефонных звонков. Карлотта, я думаю, ты простишь, если я буду занят до обеда. Увидимся здесь без четверти девять.

От удивления Карлотта лишилась дара слова. Он подошел к дверям своей комнаты, и тут она остановила его.

— Норман, я хочу поговорить с тобой.

Он задержался, уже нажав на ручку двери.

— Прости, — твердо сказал он, — но это бизнес. Я уверен, что ты поймешь.

Он вышел. Она стояла одна в комнате, уставленной цветами, дрожа от гнева, затем бросилась в свою комнату, с треском захлопнув дверь, но это не принесло облегчения.

Карлотта легла на кровать и попросила горничную принести ей аспирин и смоченный одеколоном носовой платок, потому что у нее болела голова. Но отдыхать она не могла. Как только Элси вышла, Карлотта принялась ходить по комнате. Внезапно новая идея пришла ей в голову. Перед тем, как лечь, она сняла платье и надела пеньюар из мягкого шелка и кружева кораллового цвета. Она выглядела в нем очень красивой и трогательной. Она снова напудрила нос, брызнула духами на волосы и шею. Взволнованная тем, что она собиралась сделать, Карлотта подошла к двери Нормана и постучала. Ответа не было. Подождав несколько мгновений, она постучала опять.

Она помедлила, а затем, с вызовом откинув голову, нажала на ручку двери.

Дверь была заперта.

Глава восемнадцатая

Солнечные лучи отражались в голубых водах Средиземного моря. Там, где море сливалось с небом, горизонт был окутан легкой сверкающей дымкой. На холмах за Каннами зеленели деревья, а в садах пылали летние цветы.

Карлотта лежала на балконе одна. Большой зеленый с белым зонтик защищал ее голову от солнца, но шея и руки были обнажены, а платье спущено со спины. За последние несколько дней она немного загорела; ее кожа стала золотистой, как если бы вобрала в себя сияние южных солнечных лучей.

Карлотта не выглядела счастливой. Усталые глаза были обведены темными кругами, уголки рта опущены вниз. Это Норман решил, что она должна каждый вечер отдыхать после ланча, и она согласилась.

Она научилась соглашаться со всем, что он хотел, хотя она ненавидела эти два долгих часа, которые должна была провести одна в своей спальне или на балконе.

Карлотта была замужем только неделю, но она уже поняла, что человек, который стал ее мужем, абсолютно не тот, каким она его представляла. С их первой ночи в Париже он оставался для нее совершенно чужим. Три дня и три ночи, что они провели там, казались Карлотте кошмаром.

Норман окружал себя друзьями, и она не могла приблизиться к нему, не могла поговорить с ним наедине. Он устраивал приемы, и она должна была играть роль хозяйки. Они бывали на скачках, посещали театры и самые модные рестораны, они даже осматривали достопримечательности, но их всегда сопровождала толпа смеющихся, болтающих людей. Карлотта не представляла себе, откуда они все приходили или как их собирали. Единственное, что объединяло этих людей, — это желание и готовность тратить деньги Нормана.

Карлотта чувствовала себя усталой духовно и физически, когда она вышла из голубого поезда, привезшего их в Канны. Ей показалось, что сияющее солнце и окружающая их красота являются в какой-то мере залогом ее будущего счастья.

«Я не могу больше так жить, — говорила она себе, — не могу, не могу».

Наконец, у нее появилась возможность поговорить в Норманом. После обеда они поднялись в свои апартаменты, там не было слуг. Впервые за несколько дней они остались одни.

— Думаю, ты не прочь отдохнуть, — вежливо сказал Норман.

Он был неизменно любезен с Карлоттой, оказывая ей внимание, от которого она впадала в отчаяние, чувствуя в нем фальшь и неискренность.

— Норман, — сказала она, — я хочу поговорить с тобой. Пожалуйста, послушай меня.

— Ну конечно, — ответил он, — что же ты хочешь сказать?

— Я пыталась поговорить с тобой в течение нескольких дней, — нервно сказала она, — но у меня не было возможности, потому что мы были постоянно окружены друзьями, во всяком случае, ты.

— Прошу прощения, но я думал, что тебе доставляют удовольствие те развлечения, что я устраивал для тебя. Они стоят кучу денег.

Карлотта вспыхнула.

— Норман, — сказала она. — Ты ужасно обращаешься со мной.

— Ужасно? — воскликнул он. — Боюсь, что я не понимаю тебя. Я делал все, что в моих силах, чтобы наш медовый месяц прошел великолепно.

— О, будь честным, — нетерпеливо сказала Карлотта. — Ты ничего подобного не делаешь. Ты окружаешь себя смешными, глупыми людьми, которые ни тебе, ни мне не нужны.

— В таком случае, извини. Я думал, что Дрейсоны твои друзья и тебе они нравятся.

— Нет, не нравятся, — устало ответила Карлотта. — Я говорю о нас, Норман. Я сожалею о той ночи… И ужасно огорчена.

— Мое милое дитя, — ответил Норман. — Прошу тебя, не расстраивайся из-за такого пустяка.

— Норман, ты не откровенен и не искренен со мной, — в отчаянии сказала Карлотта. — Неужели ты не понимаешь? Я была сумасшедшей, усталой, истеричной и наговорила тебе много такого, о чем и не думала. Перестань наказывать меня.

Норман посмотрел на нее. Ей казалось, что его глаза сделаны из стали.

— Нечего извиняться, — сказал он, — уверяю тебя. Я люблю правду. И всегда любил.

— Но это не было правдой, — ответила Карлотта. — Клянусь тебе, то, что я сказала, — неправда.

Норман подошел к ней. Он не дотронулся до нее, но стоял очень близко и смотрел на нее.

— Посмотри на меня! — приказал он.

Она задрожала, но заставила себя поднять голову и посмотреть ему в глаза, хотя губы у нее тряслись, а руки конвульсивно сжались.

— Поклянешься ли ты на Библии всем тем, что священно для тебя, что ты любишь меня только ради меня?

Карлотта была парализована, она не могла говорить, казалось, что ее язык прилип к гортани, губы пересохли. Она могла только смотреть на него, а потом под его взглядом опустила глаза.

Он засмеялся, но в смехе не было веселья, а была только горечь, которую не высказать словами. И оставил ее одну.

Несколько минут она стояла неподвижно, затем упала на диван, зарыдав так, как будто сердце у нее разрывается.

Когда они встретились, Норман разговаривал с ней, но только так, как он разговаривал бы со случайной знакомой, с которой он был чрезвычайно вежлив. Они все время были вместе, но Карлотта чувствовала, что она ест, гуляет и танцует, как автомат. Перед ней была пропасть, через которую она не могла перекинуть мост. За всю свою жизнь она никогда не сталкивалась с чем-то таким тягостным и непостижимым, как отчужденность между нею и Норманом. Она не знала, что делать. Она потерялась — дитя в лесу страхов и ужасов, которые становились все сильнее, оттого что скрывались за притворной вежливостью.

«Я этого не вынесу… Я не могу», — твердила она себе в тысячный раз.

Она пыталась флиртовать с Норманом, она пыталась вывести его из себя; она бывала вызывающей, отчужденной, раздраженной. Он не менялся — человек из камня.

На второй день после их приезда в Канны он вошел перед обедом к ней в комнату с розоватой кожаной коробочкой в руке. Элси одевала ее, и обе они — и Элси, и Карлотта — с удивлением посмотрели на вошедшего Нормана. Впервые он вошел в ее спальню, и сердце Карлотты дрогнуло от волнения. Неужели это означало начало новой эры? Она хотела отослать Элси, но Норман не позволил.

— Не уходи, Элси, — добродушно сказал он. — Я принес подарок для леди и, я думаю, что тебе тоже захочется взглянуть на него.

— Подарок! — с удивлением сказала Карлотта.

— Новобрачным положено получать подарки во время медового месяца, — сказал Норман. — Разве ты не знала?

— Нет, я не знала, — слабым голосом ответила она.

— Открой и посмотри, понравится ли тебе, — предложил он и протянул ей розовую коробочку. Она взяла.

В коробочке лежала огромная брошь из изумрудов и бриллиантов. Это была великолепная, яркая драгоценность, которую можно было носить с одним или с двумя зажимами. В другое время, получив такой подарок, Карлотта пришла бы в экстаз. Теперь же по какой-то непонятной причине ей захотелось плакать.

— Миледи, как великолепно! — воскликнула Элси за ее спиной.

— Тебе нравится, Карлотта? — спросил Норман.

— Очень красиво, — ответила она, но в голосе ее слышалось рыдание.

— Надень ее сегодня, — сказал он. — Думаю, у тебя есть платье, к которому эта брошь подойдет. Если нет, то можно что-то купить.

Он вышел из комнаты. Карлотта смотрела на сверкающую драгоценность.

— Сэр Норман такой добрый, — сказала Элси. — Это очень красивый подарок, миледи. Брошь будет выглядеть замечательно на вашем белом платье.

Карлотта быстро встала.

— Да, принеси мне белое платье, — сказала она. — У меня есть идея.

— Идея? — спросила Элси.

— Я это произнесла? — спросила Карлотта. — Я думала вслух.

Элси принесла белое платье. Карлотта долго одевалась, зная, что Норман будет ждать ее в гостиной. Она застегнула браслет с изумрудами на запястье, надела на палец обручальное кольцо и, взяв в руку новую брошь, пошла в гостиную. Норман, как она и ожидала, был уже готов. Он стоял, глядя в окно. Ночь наступила быстро. Неспокойное море было такого же темно-пурпурного цвета, как и небо над ним. Звезды плыли, как сверкающие драгоценности. Все затихло, и сладкий аромат ночи вливался с открытое окно.

Карлотта стояла в гостиной, глядя на широкие плечи Нормана. Она думала, как он хорош в смокинге, и впервые ей пришла в голову мысль, что ей хотелось бы его любви. Так она думала только о Гекторе, но никогда не представляла на его месте другого мужчину.

Теперь, говорила она себе, когда многие женщины желали бы, чтобы Норман любил их, даже она, которой нравился другой, чувствовала, что он очень привлекает ее. «Я заставлю его снова полюбить меня, — думала она, — я заставлю его в этом признаться. И верю, что он любит меня. Он только скрывает свою любовь, только старается наказать меня, потому что то, что я сказала, причинило ему боль».

Решительно прошла она в комнату.

— Норман, — очень нежно позвала она.

Он резко обернулся, и она поняла, что мысли его далеко. «Думает о своем бизнесе», — ревниво подумала она.

— Ты готова? — спросил он.

— Готова, — ответила она, — вот только моя брошь… — Она протянула брошь ему.

— Что случилось?

— Ничего особенного, — сказала Карлотта с улыбкой, — но обычно в таких случаях пристегивают подарок новобрачной.

Она смотрела на него, надеясь, что выражение вежливой суровости исчезнет и лицо его станет таким, к какому она привыкла.

— Разве есть такой обычай? — сказал он. — Я и не знал. Какое упущение с моей стороны!

Он подошел к ней, расстегивая застежку на броши.

— Где ты хочешь носить ее? — спросил он. Она показала на вырез на своем платье, открывавшем грудь.

«Может быть, это взволнует его», — говорила она себе, но его рука не дрожала, и внешне он оставался безразличным. Это Карлотта дрожала, когда почувствовала его пальцы, державшие брошь и с трудом застегивавшие ее на тонком шелке ее платья.

Его склонившаяся голова была в нескольких дюймах от нее; она знала, что он вдыхает соблазнительный запах ее духов. Он должен почувствовать ее близость и учащенное биение сердца.

— Так хорошо? — спросил он и отошел в сторону, чтобы посмотреть на свою работу с видом человека, завершившего тяжелый труд.

— Ты приколол ее ровно? — спросила Карлотта, глядя на него.

Она знала, что желанна, что ее робкое внимание поставило бы любого другого человека на колени, взволновало бы его, если бы он не был сделан из железа.

— Очень ровно, — ответил Норман. — Я вижу, что брошь действительно красива. И стоит очень дорого.

Карлотта возмутилась.

— Разве всегда нужно напоминать о цене? — спросила она.

— Но, по-видимому, только это и интересует тебя. Ты хотела получить богатство, моя дорогая Карлотта, ты сама мне сказала об этом, и я пообещал себе, что ты получишь его. Кстати, — добавил он, — мы возвращаемся в Лондон через два дня. Меня ждет работа. Я дал распоряжение банку выплачивать тебе карманные деньги, и счет на твое имя открыт. Твоя чековая книжка на Белгрейв Сквер. Однако, если тебе потребуются деньги сверх этих, скажи мне.

— Мне не нужны деньги, — сердито сказала Карлотта.

— Очень мило, что ты так говоришь, — ответил Норман, — но я полагаю, они тебе пригодятся. Ведь у тебя как у моей жены будет много таких расходов, каких раньше не было.

— Разве я твоя жена? — с горечью спросила Карлотта. — У нас странный медовый месяц, ты не находишь?

— Дорогая леди Мелтон, — сказал Норман с низким поклоном, — вы, должно быть, очень устали. Позвольте пригласить вас к обеду. Вы почувствуете себя лучше после еды и бутылки шампанского, которое я уже приказал поставить на лед.

— Ты не можешь хоть минуту быть человечнее? — спросила Карлотта.

— Пора обедать, — ответил он.

Она хотела закричать, швырнуть подарки ему в лицо, запереться в своей комнате и не выходить, но она знала, что это ничего не даст. Завтра будет то же самое, что и раньше.

Пока она колебалась, Норман вошел в ее спальню и обратился к Элси:

— Накидку для леди, — приказал он, — после обеда мы поедем в казино.

Элси принесла палантин из песцов.

— Вы желаете эту накидку, миледи, — спросила она, — или другую, из зеленого бархата?

— Эту, — ответил за нее Норман. — Изумруды на белом очень красивы. Вижу, что следующим подарком тебе, Карлотта, должны быть серьги; пожалуй, я подарю в годовщину нашей свадьбы, это будет превосходный способ отметить год счастья.

Карлотта накинула на плечи песцовый палантин усталым жестом.

— Я не могу так далеко заглядывать вперед, — сказала она. — Год — это долгий срок.

— Он пролетит очень быстро, — пообещал Норман и открыл дверь. — Доброй ночи, Элси, — сказал он.

— Доброй ночи, сэр Норман, доброй ночи, миледи, — ответила Элси, — надеюсь, у вас будет счастливый вечер.

— Надеюсь, — сказала Карлотта, глядя на Нормана.

— Без сомнения, — подтвердил он.

Но сказал он это тоном, который она ненавидела, которого она уже боялась больше, чем чего-либо в жизни.

Глава девятнадцатая

Алиса суетливо ходила в Пэддоксе из комнаты в комнату, переставляя цветы, которые она расставила рано утром, сдувая воображаемые пылинки со столов, поправляя портьеры, чтобы они падали более аккуратными и величественными складками. Она хотела, чтобы все приняло идеальный вид к приезду Нормана с женой.

Карлотта вышла из машины, одетая в бледно-зеленый костюм, отделанный мехом, с алыми гвоздиками, приколотыми к отвороту. Одного взгляда на брата было достаточно, чтобы Алиса поняла, что Норман изменился, выражение счастья, которое перед свадьбой часто освещало его лицо, исчезло из его глаз.

«В чем же дело?» — думала она. Она знала его таким мрачным, таким бескомпромиссно суровым во время стачек на фабриках или тяжелых потрясений в жизни.

Прежде всего она поцеловала Карлотту, а потом подошла поздороваться к брату.

— Вы довольны поездкой? — спросила она.

— Очень, — коротко ответил он.

Зная его характер, Алиса поняла, что он хочет войти в дом без расспросов и избежать приветствий и поздравлений, однако Карлотта пожала руки слугам.

По пути в столовую Алиса, слегка нервничая, спросила Карлотту, не хочет ли она осмотреть дом.

— Больше всего я хотела бы осмотреть свою спальню, — ответила Карлотта. — Я устала и вся в пыли. Мне кажется, что я провела в дороге несколько недель.

— О, пойдемте наверх, — предложила Алиса. — Я приготовила для вас большую комнату на южной стороне. Я думала, что она вам больше понравится, но все, конечно, можно изменить, если вы захотите что-то другое.

— Сейчас мне подойдет любая комната, — сказала Карлотта равнодушно. Она не смотрела на своего мужа и не делала попыток заговорить с ним, поэтому Алиса поняла, что между ними, должно быть, произошла размолвка. «О Боже, Боже, — думала она, — а я-то надеялась, что Норман будет счастлив».

Она провела Карлотту наверх, показывая по дороге на двери библиотеки и столовой.

— Вот южная комната, — сказала она и открыла дверь в просторную, залитую солнцем комнату с большими окнами. Мебель была старомодной, но прекрасно гармонировала с большой кроватью с красивым покрывалом и желтыми парчевыми занавесями, которые, выгорев от времени, приобрели густой солнечный цвет.

Карлотта подошла к туалетному столику и, сняв маленькую серую шляпу, положила ее с чувством облегчения.

— Я устала, — сказала она.

— Может, выпьете что-нибудь или принести поесть? — спросила Алиса. — Норман сказал, что в пути вы позавтракаете, иначе мы бы что-нибудь приготовили.

— Нет, мне ничего не надо, — ответила Карлотта. — Я плохо спала прошлую ночь, нас сильно укачало. Норман хотел лететь. Я жалею, что не согласилась, но я неважно себя чувствую и в воздухе.

— А я никогда не летала на самолете, — робко сказала Алиса. — Знаю, что это трусость, но действительно не могу решиться.

— Признание не совсем подходящее для сестры Нормана, не так ли? — пошутила Карлотта.

— Не говорите ему об этом, — попросила Алиса. — Не думаю, что он может представить себе подобную робость. Если ему это придет когда-нибудь в голову, то, что поделаешь, я должна буду лететь. Но я уверена, что просто умру от страха.

— Не скажу ни слова, обещаю вам, — сказала Карлотта и добавила с любопытством: — Вы боитесь Нормана?

Алиса вспыхнула тяжелым, безобразным румянцем старости, который окрасил ее бледные щеки в ярко-алый цвет.

— Нет, конечно, нет, — сказала она торопливо. — Он всегда очень добр ко мне, как, я уверена, и к вам.

— О, очень добр, — сказала Карлотта.

В голосе ее была такая горечь, что Алиса не могла не заметить этого.

— Моя дорогая, — встревоженно сказала она и сразу же осеклась. Не ее дело встревать в интимную жизнь брата и этой необыкновенно красивой девушки, на которой он женился.

Однако Карлотта обернулась и пристально посмотрела на нее.

— Что вы хотели сказать? — спросила она.

— Ничего, — поспешно ответила Алиса, — абсолютно ничего.

Карлотта посмотрела на нее проницательным, недоверчивым взглядом, и она продолжала:

— Ваш голос прозвучал так странно. Конечно, я ошиблась, но в тот момент мне показалось, что вы несчастны.

— Вы не ошиблись, — тихо произнесла Карлотта.

Алиса вздрогнула от изумления.

— Боже мой, — воскликнула она. — Вы хотите сказать, что вы несчастны? Это ужасно. Что же делать? Как мне вам помочь?

— Никто не может мне помочь, — возразила Карлотта. — Это полностью моя вина. Вот вам и счастливое возвращение домой!

— Что же делать? — огорченно спросила Алиса. — Я хотела бы помочь вам. Вы должны позволить мне…

— Глупо было говорить вам об этом. Я должна справиться со своими бедами сама. Я достаточно взрослая. — Она пожала плечами. — Что ж, покажите мне дом, — сказала Карлотта, и добавила: — Норман говорит, что вы покидаете Пэддокс. Это правда?

— Совершеннейшая правда, — ответила Алиса. Тон ее голоса изменился, в нем зазвучало возбуждение.

— Вам необходимо уехать? — неосторожно спросила Карлотта. — Вы знаете, я хотела бы, чтобы вы остались.

— О! — в восклицании Алисы отразились ужас и уныние.

— Вы не хотите здесь оставаться, — сказала Карлотта. — Тогда, конечно, уезжайте. Я подумала, может быть, вам не хочется передавать этот дом мне.

— Мне это безразлично, — торопливо сказала Алиса. — Видите ли, Норман купил маленький домик для меня, тот же, в котором я жила раньше. Он очень мал, но я люблю его. Только там я счастлива.

Она задумалась, а потом сделала самый героический жест в своей жизни.

— Но если вы хотите, чтобы я осталась, — медленно проговорила она. — Если вы на самом деле хотели бы этого, Карлотта, то, конечно, я бы осталась.

Карлотта покачала головой.

— Я не отниму у вас ваш маленький домик ни за что на свете, — сказала она.

— Вы уверены в этом? — с сомнением спросила Алиса.

— Совершенно уверена, — ответила Карлотта.

Они вместе прошли по дому. Карлотту мало интересовали туалетные комнаты, ванны, спальни, большинство которых было закрыто пыльными чехлами.

Когда они достигли первого этажа, от ее нового дома у Карлотты осталось ощущение пустоты. Гостиная имела заброшенный вид, и чувствовалось отсутствие женщины, которая любила бы этот дом и гордилась им.

Библиотека, где Норман работал и отдыхал, уставленная книжными полками, хранила атмосферу суровости. Письменный стол был завален письмами и документами, ожидавшими его возвращения. Когда они вошли, он читал газету. Увидев женщин, он медленно встал без слова привета.

— Я показываю Карлотте дом, — нервно сказала Алиса.

Карлотта заметила, что она боится брата, относится к нему почтительно и как бы опасается, что он будет недоволен каждым ее словом.

— Дом ей понравился? — спросил Норман.

Карлотту задел и тон Нормана, и то, что он не обратился к ней. На ее губах появилась слабая улыбка.

— Здесь много места для детских комнат, не так ли, Норман? — сказала она.

Алиса закашлялась от изумления, а Норман прямо посмотрел на Карлотту.

Она видела гневный блеск в его глазах и по тому, как он сжал губы, поняла, что он в бешенстве. Она засмеялась. Затем, взяв Алису под руку, повела ее к двери.

— Хотя для этого есть время, — проговорила она через плечо. — До свидания, Норман, я тебя больше не потревожу.

Она была довольна, что уколола его, что первый раз одержала над ним верх, но не знала, что, когда они вышли, Норман опустился в кресло и закрыл лицо руками. Он долго сидел, не двигаясь. Наконец, с глубоким вздохом, который шел, казалось, из глубин его сердца, он пошел к письменному столу и сел, глядя на груду писем и бумаг. Затем он взял себя в руки и, как бы сбросив с себя невыносимую тяжесть, начал работать. Прошел почти час, он еще работал, когда возле него зазвонил телефон.

Он взял трубку и несколько минут слушал в молчании. Затем отрывисто сказал:

— Выезжаю.

Он позвонил дворецкому и приказал немедленно приготовить машину.

— Как можно скорее, — приказал он.

— Хорошо, сэр Норман, — сказал дворецкий. — Не хотите ли чашку чая перед уходом? Чай накрыт в столовой.

— Леди Мелтон там? — спросил Норман.

— Думаю, что там, сэр Норман.

Норман подошел к столовой и открыл дверь. Карлотта и Алиса сидели у окна.

— Я еду на фабрику, — обратился он к ним. — В цеху авария. Когда вернусь, не знаю.

— Авария! — сказала Алиса. — Надеюсь, никто не пострадал.

Норман не ответил. Он уже закрыл за собой дверь, сбежал вниз и нетерпеливо ждал, когда подъедет машина.

— Как вы думаете, что случилось? — спросила Карлотта.

— Не знаю, — сказала Алиса. — Иногда ничего страшного нет, но однажды, шесть лет тому назад, погиб один из рабочих, и Норман ужасно переживал этот случай. Никто не был виноват, этот человек поскользнулся и попал в машину; но, конечно, допросы и расследования — все это очень неприятно.

— Вы когда-нибудь сами ездили на фабрику? — спросила Карлотта.

Алиса покачала головой.

— Я была там только дважды, — ответила она, — один раз, когда Норман вступил во владение предприятием и еще раз, когда он получил звание барона. Там был прием, и мне пришлось сопровождать нескольких гостей.

— Я хотела бы поехать туда, — сказала Карлотта. — Хотела бы увидеть то, что занимает по крайней мере три четверти мыслей Нормана.

— Мне кажется, что его мысли были полностью заняты делом до вашего появления, — застенчиво сказал Алиса.

— Не думаю, что я что-то внесла в его жизнь, — с горечью сказала Карлотта. — Да вы и сами скоро увидите, что он столько же работает и так же предан большому бизнесу, как и раньше.

— Надеюсь, что это не так, — возразила Алиса. — Норман всегда был очень одинок. Временами он был отчаянно несчастлив.

— Не может быть, — сказала с удивлением Карлотта. Ей было странно слышать, что смешная старомодная сестра жалеет Нормана.

— Он был очень несчастлив в своем первом браке, — продолжала Алиса. — Я знала это. Я часто видела его, потому что Эвелин никогда не приезжала в Мелчестер. Она любила жить только в Лондоне. Когда Норману приходилось ночевать здесь, он приезжал сюда и неизменно старался попасть домой на ланч, если работа полностью не отнимала его время.

— Почему же их брак был так несчастлив? — спросила Карлотта.

— Она была очень горда, — сказала Алиса, — и очень жестока по отношению к нему.

— Жестока? — Как эхо повторила Карлотта.

— Мне трудно объяснить, что я имею в виду, но она всегда говорила с ним так, как будто бы презирала его. Она меня презирала тоже. Конечно, я этого ожидала. В конце концов я — никто, а она была высокородная леди. Их герб носили много поколений.

— Чудовищно, — сказала Карлотта. — Я едва могу поверить в это. А почему вы не думаете, что она хотела быть другой, но не умела выражать свои чувства?

— Я не думаю, что у нее были какие-нибудь чувства, — сказала Алиса. — Она была похожа на статую, прекрасную, неподвижную и холодную. Мне казалось, что она сделана из мрамора.

— Бедный Норман, — сказала Карлотта, и в этот момент действительно думала так.

— Как-то, — продолжала Алиса, — Норман признался мне, что совершил ошибку. Вы никогда не должны рассказывать ему об этом, иначе он возненавидит меня за то, что я не оправдала его доверия. По временам он просто патетичен. Но я чувствую, что вы и он будете счастливы вместе. Вы приехали усталые, а может между вами было какое-то недоразумение. Любящие часто ссорятся, не так ли?

— Очень часто, — сухо сказала Карлотта.

— Видите ли, вы так красивы и так молоды, вы совсем другая, чем была Эвелин, — продолжала Алиса. — Прежде всего Норману необходима нежность, чтобы кто-то радовался, когда он вечером приходит домой, чтобы он кому-то принадлежал. Странно, что я говорю вам об этом, но я часто размышляла о его жизни. Я почему-то становлюсь глупее, когда говорю с Норманом. Он разговаривает со мной, но я не могу ему ответить так, как надо. Я уверена, что вы сможете держать себя с ним так, как надо, и дадите ему все, в чем он нуждается.

— В чем же он нуждается? — сказала Карлотта. — Я убеждена у него есть все на свете.

— Все на свете! — повторила Алиса с удивлением. — Надеюсь, вы думаете так не потому, что у него есть деньги? Он одинок, разве вы не видите? У него нет друзей в том кругу общества, к которому он принадлежит, и он не завел их там, куда поднялся. Я осталась такой, какой была, но все это не имеет для меня значения, и, больше того, мне будет гораздо лучше, когда я вернусь в свой маленький дом. Там есть несколько соседей, с которыми я могу иногда посидеть за чашкой чая. Но Норман другой. Он так честолюбив! Люди из Мелчестера перестали удовлетворять его по мере развития его карьеры, а людям из Лондона, таким, как Эвелин, он был не нужен, им нужны были только его деньги. О, я знаю, что не должна была говорить об этом, но я все видела, все знала долгие годы и держала это в себе. Иногда он возвращался ко мне с одного из таких грандиозных приемов в Лондоне, и я знала, что они ему не по душе. Люди относились к нему либо пренебрежительно, либо так неискренне льстили ему, что он это сразу видел. После всех этих лет упорного труда у него ничего не было, кроме денег, и сейчас, когда они у него есть, он не знает, что с ними делать.

— Я никогда так не думала о нем, — медленно сказала Карлотта.

— Но теперь все может измениться, — серьезно продолжала Алиса. — Вы поможете ему, дадите ему почувствовать, что он не одинок, не чужой в этом великосветском обществе. Вы так хороши собой, что вам будут рады везде, независимо оттого, есть у вас деньги или нет.

— Неизвестная актриса? — спросила с улыбкой Карлотта.

— Это ничего не значит, — сказала Алиса. — Насколько я могу видеть, в вас есть главное, что имеет значение в обществе, — самоуверенность. Пожалуй, правильнее будет сказать — уверенность в себе. Она проявляется во всем — в вашей походке, в пожатии руки, в улыбке. А у Нормана этого нет. Вы научите его, Карлотта, вы обещаете?

Глядя в глаза Алисы, в ее серьезное лицо, понимая, что она старается донести до нее свои сокровенные мысли, Карлотта быстро и искренне ответила:

— Обещаю вам, что я постараюсь.

Глава двадцатая

Норман мерял шагами маленький холл в больнице. Он машинально вынул сигарету из пачки и собирался закурить, когда вспомнил, что здесь лучше этого не делать и положил ее обратно. Он посмотрел на часы.

Он ждал почти двадцать минут.

Все, что он слышал, — громкое тиканье часов и звук собственных шагов.

Вновь и вновь он задавал себе вопрос, можно ли было предотвратить несчастный случай. Только год тому назад они потратили большие деньги на технику безопасности. Норман лично проверял все усовершенствования, и все же за последние пять месяцев произошло три незначительных срыва, а теперь даже несчастный случай.

Он вздрогнул, когда дверь открылась и вошел хирург.

— Мне очень жаль, Мелтон, — сказал он, — но я ничего не мог сделать.

— Он умер? — спросил Норман.

— Он умер на операционном столе. Все равно ничего бы не помогло. Череп раздроблен.

Они поговорили еще некоторое время, затем Норман спустился вниз, где его ждала машина. В этот момент другая машина въехала во двор, и из нее вышел его секретарь.

— Все детали выяснили?

Секретарь вручил ему пачку бумаг.

— Поехать мне к нему домой, сэр Норман? — спросил он.

Норман покачал головой.

— Я сам поеду туда. Уолкер был одним из наших лучших рабочих.

— Вы правы, сэр Норман. Как вы знаете, он работал у нас почти десять лет. Есть ли шанс спасти его?

— Нет, — коротко ответил Норман. — Он умер на операционном столе.

— Очень жаль, — сказал секретарь.

Норман сел в машину и дал шоферу адрес.

Через полмили шоссейной дороги они повернули к жалким грязным трущобам Мелчестера. Уже несколько лет они служили предметом местных споров и волнений.

Проблема жилья становилась все более острой, однако до сих пор сделано было очень мало. Норман отметил узкие тротуары, где играли дети, разбитые стекла во многих домах, плохо закрывающиеся кривые двери и маленькие мрачные кирпичные строения. Он понял, что упустил возможность потребовать, чтобы эти дома снесли. Он хорошо знал, что уже неоднократно обсуждался вопрос о строительстве нового жилого массива. Он и сам слышал это предложение не один раз, читал об этом в местных газетах, но всегда был слишком занят фабрикой, слишком погружен в свою работу, чтобы уделять внимание этой проблеме, и знал, что и он виноват.

Он внимательно относился к заработку своих рабочих, на его фабрике рабочий день был короче, чем на большинстве других предприятий, но его никогда не беспокоили дома, из которых они приходили на фабрику или условия их жизни после того, как они покидали ее границы. Впервые за многие годы он вспомнил душные и часто антисанитарные дома с насекомыми, выползающими ночью, мышами и крысами, которых невозможно было истребить.

Его охватило желание помочь людям, когда-то составлявшим его окружение. Он будет бороться вместе с ними! Он станет их защитником. «Мне повезло, — сказал он себе, — поэтому я должен облегчить жизнь этих людей. Фортуна не улыбается им, но я могу сделать кое-что».

Машина остановилась перед рядом домов, совершенно одинаковых в своей убогости.

— Вот это место, сэр, — сказал шофер, открывая дверь.

Норман поднялся на три ступеньки, которые прямо с тротуара вели к двери, и постучал.

Почти тотчас же дверь открылась, и чей-то голос сказал:

— Слава Богу, вы пришли, но, боюсь, что слишком поздно.

Он увидел перед собой невысокую полную женщину.

— Извините, — добавила она, прежде чем он успел заговорить, — я думала, что вы врач.

По форменному платью он понял, что это медсестра.

— Что-нибудь случилось?

— Все, — коротко сказала она. — У миссис Уолкер было сильное кровотечение. Я послала мальчика за врачом, но боюсь, что он его не застал.

— Мой шофер может что-нибудь сделать? — спросил Норман.

— Если бы доктор Мэтьюс был в госпитале, он бы уже пришел, — сказала сестра, — но если он ходит по домам, то Бог знает, где мы сможем его найти.

— А как насчет другого врача? — спросил Норман.

— Доктор Мартин в Чипсайд-Роуд, — ответила она. — Если вы сможете добраться до него.

Норман вернулся к машине и дал необходимые указания.

— Как можно быстрее, — сказал он. — Речь идет о жизни и смерти.

Когда он вернулся в дом, сестра уже исчезла. Он слышал ее шаги наверху, над головой. Норман вошел в комнату и приготовился ждать. Это была небольшая, заставленная мебелью кухня, но очень чистая. Стол и полы, очевидно, были недавно выскоблены, и листы свежей газеты прикрывали пол возле плиты. Только он собрался сесть, как позади него послышалось какое-то движение и из-под кресла выкарабкался маленький мальчик.

— Я игжаю в поезда, — сказал мальчик с достоинством, но с трудом выговаривая «р», — я въехал в туннель.

Норман улыбнулся и сел на стул. Ребенок прислонился к его ногам. Ему могло быть не больше пяти лет. Это был симпатичный маленький мальчик в чистом джемпере и темно-синих шортах с заплатами в нескольких местах.

— Мама больна, — сказал он, — и я должен вести себя очень тихо.

— Молодец, — похвалил его Норман.

— Когда папа пжидет домой, — продолжал ребенок, — он покатает меня на своем велосипеде. Он обещал мне.

Норман почувствовал, как его сердце дрогнуло от жалости. Из того, что сказала сестра, он понял, что жизнь женщины наверху в опасности.

— Кто еще здесь живет, кроме папы и мамы?

— Только я, — ответил мальчик.

— А как тебя зовут? — спросил Норман.

— Билли. Мое настоящее имя Уильям, но все зовут меня Билли.

— Билли, а у тебя есть тетя или бабушка, которые приходят иногда навестить тебя?

Билли покачал головой.

— Моя бабушка на небе, так сказала мама.

— А тетя или дядя? — продолжал расспрашивать Норман.

— Тети нет, — упрямо сказал Билли. Он говорил так, как если бы не очень-то знал, что это такое.

Норман был в затруднительном положении и думал, что бы еще спросить, когда раздался звук подъехавшей машины. Секундой позже дверь распахнулась, и невысокий человек с седыми усами и волосами поспешно вошел в комнату. В руках он держал неизменный врачебный чемоданчик. Норман узнал доктора Мэтьюса.

Доктор был, очевидно, удивлен, встретив здесь Нормана.

— Великий Боже! Мелтон, это вы? — воскликнул он.

— Да, — ответил Норман, — но не теряйте времени на разговоры со мной. Там наверху несчастье. Сестра ожидает вас.

Врач не нуждался в дальнейших объяснениях, он поспешил наверх по шаткой лестнице.

— Как ты думаешь, мама скоро поправится? — робко спросил Билли. — Я хочу чаю.

— Ты еще не пил чай?

Ребенок отрицательно покачал головой.

— Молоко пжинесли, — сказал он, указывая на кувшин, — но сестжа не велела его тжогать.

Норман встал, взял молоко и налил в чашку.

— Я дам тебе молоко, — весело сказал он, — а сестре мы потом все объясним. А как насчет кусочка хлеба с маслом? Ты знаешь, где лежит хлеб?

По указанию Билли Норман нашел в буфете полбуханки хлеба и небольшой кусочек маргарина. Он отрезал немного для мальчика, который уселся за стол с довольным видом.

— Ты тоже поешь, — гостеприимно сказал он.

Норман отказался:

— Я не хочу.

— А я всегда хочу есть. Папа говожит, что я слишком много ем, — сказал ребенок.

Норман посмотрел на часы и подумал, сколько придется еще ждать известия о состоянии матери Билли.

Положив часы в карман, он услышал звук шагов по лестнице, и доктор Мэтьюс вошел в комнату с мрачным выражением лица. Норман понял, что мать Билли умерла.

— Выйдем, Мэтьюс, я хочу поговорить с вами, — сказал он.

Выходя, доктор погладил Билли по головке и ласково спросил:

— Нравится чай, старина?

— Он мне дал, — сказал Билли, показав пальцем на Нормана.

Доктор Мэтьюс посмотрел на Нормана.

— Вы еще не сказали мне, что вы здесь делаете.

Мужчины вышли на улицу, закрыв за собой дверь.

— Уолкер сегодня попал в аварию. Он умер в больнице, — сказал Норман.

— Великий Боже! — воскликнул Мэтьюс.

— А как его жена? — спросил Норман.

— Умерла, — ответил врач. — Кровотечение. Если бы сестра сообщила мне вовремя, я, может, и сделал бы что-нибудь, хотя сомневаюсь.

Норман помолчал.

— Что будет с ребенком? — спросил он.

Доктор Мэтьюс пожал плечами.

— Вероятно, его отправят в приют, — сказал он. — Насколько я знаю, у него нет родственников. Конечно, мы можем поспрашивать, но Уолкер не из Мелчестера. Он приехал из Бирмингема пятнадцать лет тому назад. Его жена местная, но ее родители умерли. Я хорошо знал их. Она единственный ребенок.

— Меня беспокоит мальчик, — сказал Норман.

— Бедный маленький чертенок, — заметил доктор. — Он хороший мальчик, любит своих родителей, а они обожали его. Мать мечтала иметь еще ребенка, пришла ко мне сразу, как забеременела. Она казалась чересчур хрупкой, но я надеялся, что все обойдется.

Они походили по улице и вернулись к дому.

— Сестра все сделает, — сказал врач. — У меня есть еще пациентка в другом конце города, я должен ехать к ней. Думаю, на этот раз будет двойня.

— Что же вы собираетесь делать с мальчиком? — спросил Норман.

— Боже милостивый! Я должен что-то сделать. Я, пожалуй, спрошу сестру, не знает ли она, кто может присмотреть за ним сегодня. Утром я забегу в приют и переговорю с управляющим.

— Я возьму его, — сказал Норман, поддавшись порыву.

— Вы? — удивился доктор.

Забыв о манерах, он уставился на Нормана.

— Да, я возьму его, — повторил Норман.

— Но куда? — спросил доктор, — В Пэддокс? Вы только что вернулись после медового месяца. Что скажет ваша жена?

— В Пэддоксе много комнат, — сказал Норман.

— Вы очень добры, Мелтон. Утром я поговорю с управляющим и скажу ему, где ребенок.

— Спасибо, — ответил Норман.

— Давайте скажем сестре, — сказал Мэтьюс, открывая дверь, — ребенку надо дать с собой кое-какие вещи.

Билли только что покончил со своим чаем и строил пирамиду из чашки и нескольких тарелок.

— Осторожно, Билли, — сказал, входя, врач, ты что-нибудь разобьешь.

— Я стжою большой дом, — ответил мальчик, — а внутжи живут львы.

Норман подошел к столу.

— Послушаай, Билли, ты бы хотел пойти со мной и посмотреть очень большой дом? Боюсь, что львов там нет, но дом на месте. Согласен?

— Как мы поедем туда? — практично спросил Билли.

— В машине.

— В той машине на улице? — широко открыл глаза Билли.

— Да.

— Поеду, — с восторгом согласился Билли. — А может и мама тоже поехать с нами?

— Думаю, что нет, — сказал Норман. — Мама очень больна, и я думаю, она была бы очень довольна, если бы ты поехал сегодня со мной.

— Я буду очень хожошим мальчиком, если я поеду в большой дом. Я скажу маме.

Он подошел к лестнице, но Норман остановил его.

— Подожди минутку, — сказал он, положив ребенку руку на плечо. — Маму беспокоить нельзя.

Спустя несколько минут сестра и врач спустились вниз. Сестра несла трогательно маленький пакетик в коричневой бумаге, в нем было все достояние Билли. Через руку она перекинула его серое пальтишко, разорванное и с одной пуговицей. Надев его на Билли, она дала ему пакет.

— Там зубная щетка и ночная рубашка. Не забудь почистить зубы, Билли.

Она повернулась к Норману.

— Извините, сэр Норман, что я не узнала вас, когда вы вошли. Я так была расстроена… Вы понимаете?

— Конечно, понимаю, — ответил Норман. — Я присмотрю за Билли, а доктор увидит его завтра.

— Это такое облегчение для меня, — сказала сестра.

— Пойдем, — сказал Норман ребенку.

Билли попятился.

— Можно я попжощаюсь с мамой? — спросил он, — Это не потжевожит ее?

— Нет, это ее не потревожит, — сказала сестра. — Но мама тебе не сможет ответить. Ты ведь знаешь, что она очень больна.

Билли приложил обе ладошки ко рту.

— До свидания, мамочка, — закричал он. — Я завтжа вернусь. Я поеду в большой машине. Я буду очень хожошим мальчиком.

Он опустил руки и тревожно спросил:

— Ты думаешь, она слышала меня?

— Уверена в этом, — ответила сестра.

Норман взял Билли за руку. Он не смотрел на Мэтьюса. Молча они спустились по ступенькам и сели в машину.

Билли сидел рядом с Норманом. Он был бледен от возбуждения, а глаза широко открыты.

— Это очень большая машина, — благоговейно сказал он.

— Это одна из тех машин, которые я делаю, — объяснил Норман.

— Мой папа тоже делает машины, — ответил Билли. — Ты работаешь с моим папой?

— Да, — ответил Норман.

— Эту машину тоже вы сделали?

— Да.

— Когда я вырасту, я тоже буду делать машины, — сказал Билли.

— Надеюсь, что будешь, — ответил Норман.

— Машины Мелтона лучше всех других машин. Мой папа так говорит.

Норман засмеялся.

— Ты знаешь, как меня зовут? — спросил он.

— Ты же не сказал мне, — ответил Билли.

— Меня зовут Мелтон, — произнес Норман.

Билли смотрел на него, склонив голову набок.

— Так же, как машины?

— Так же, как машины, — ответил Норман. — Видишь ли, они принадлежат мне.

— А машины, которые делает папа, тоже принадлежат тебе? — Билли был поражен.

— Конечно, — сказал Норман.

Некоторое время Билли раздумывал.

— Значит, ты — мистер Мелтон, — наконец торжественно произнес он.

— Да, — сказал Норман.

— А у тебя есть такие мальчики, как я?

— Боюсь, что нет.

— А если бы они у тебя были, ты бы мог дать всем по машине? Раз они твои, ты не должен был бы платить за них.

— Но у меня нет никаких маленьких мальчиков, — Норман сказал это почти резко.

— А мы поедем туда, где ты держишь все свои машины? — спросил Билли.

— Сейчас мы едем ко мне домой, в большой дом, где я живу, — сказал Норман.

— Я бы хотел посмотреть машины, — сказал задумчиво Билли.

— Посмотришь, — ответил Норман, — как-нибудь я возьму тебя на фабрику, и ты увидишь, как их делают.

— И я увижу, как папа делает машины? — спросил Билли.

Норман взял маленькую ручку Билли в свои руки.

— Послушай, парень, — сказал он, — как ты думаешь, сможешь ты быть очень храбрым, если я тебе что-то скажу?

— Я очень храбрый, — сказал Билли. — Так мама говорит.

— Твой папа сегодня попал в аварию, его отвезли в больницу.

Норман почувствовал, что маленькие пальцы сжали его руку, но лицо мальчика не изменилось.

— Он ранен?

— Очень тяжело, — мрачно сказал Норман.

Билли долго смотрел на него, как бы обдумывая свой следующий вопрос, затем тихим голосом спросил:

— Папа ушел на небо, как бабушка?

Последовало долгое молчание.

— Я больше никогда не увижу папу? Я никогда больше не буду ездить на велосипеде? Никогда, никогда?

— Боюсь, что нет, — ответил Норман. — Но ты сказал, что будешь храбрым мальчиком. Ты ведь знаешь, такие вещи случаются.

— Я хотел бы снова покататься на его велосипеде, — безнадежно сказал Билли.

— Я дам тебе велосипед, — порывисто сказал Норман. — Он будет твой собственный. Он будет не такой большой, как у папы. Он, конечно, будет маленький, но ты сможешь ездить на нем.

Глаза Билли прояснились, хотя в них еще стояли слезы.

— Я не смогу ездить на нем, — сказал он. — Мама не разрешает мне ездить даже на самокате, потому что на нашей улице так много машин, что меня могут переехать.

— Ты сможешь кататься на нем в моем саду, — пообещал Норман. — Я дам тебе велосипед завтра.

— Ты в правду дашь мне велосипед? — сказал Билли, выискивая на его лице подтверждение этому удивительному обещанию. — Ты не забудешь?

— Не забуду, — сказал Норман, — ты получишь его завтра.

Они подъехали к парадному входу в Пэддокс. Как обычно, дворецкий и лакей ожидали машину у открытой двери, когда они остановились. Несмотря на профессиональную сдержанность, они не смогли скрыть выражение удивления на лице, когда Норман, выйдя из машины, взял на руки маленького мальчика и поставил его на землю.

Взяв Билли за руку, он пошел с ним в холл.

— Где леди Мелтон? — спросил он.

— Она в гостиной, сэр Норман. Мисс Алиса только что уехала.

Норман открыл дверь в гостиную и вошел. Карлотта стояла у окна глядя в сад. На ее лице было необычайно задумчивое выражение.

Когда дверь открылась, она повернулась и посмотрела на мужа. Сначала на него, а потом на оборванного ребенка, которого он держал за руку.

— Карлотта, — сказал Норман, — я привел первого гостя. Его зовут Билли.

Глава двадцать первая

Дождь лил, как из ведра, бил в оконное стекло, от порывов ветра занавеси раскачивались, как на качелях. Скай подбежала, чтобы закрыть окно, и стояла, глядя в опустевший двор.

Она была удручена и ощущала усталость. Бесконечное ожидание начинало действовать ей на нервы. Больше всего ее беспокоил Гектор. Она знала, что ему очень неприятно то положение, в которое они поставили себя. Ему казалось, что их любовь, не получившая благословения, оскорбляет ее. Никакие ее доказательства не могли изменить его убеждений, основанных на высочайших принципах. Хотя никто из них не считал это возможным, но преграда, стоящая между ними, в какой-то мере начала мешать их счастью. Когда они целовали друг друга и страсть объединяла их в экстазе счастья, они забывали о том, что это необычное положение вещей может длиться вечно. Ничто не изменилось в их отношениях с того первого дня, когда они целовались в тени сосновых деревьев.

— Я люблю тебя, — говорил Гектор. — Я люблю тебя, Скай.

— Я знаю, милый, — шептала она.

И все же, оттого что она любила его, она старалась не усиливать их взаимное влечение и страсть. Она пыталась не проявлять своих чувств, а вести легкий разговор, быть веселой и жизнерадостной. У них бывали небольшие ссоры, и хотя они тоже были частью их любви и не имели ни малейшего значения, все же, когда они целовали друг друга и расходились на ночь по своим комнатам, им было тяжело.

— Я напишу твоему дедушке, — однажды сказал Гектор, когда, казалось, он упорно штудировал какой-то медицинский трактат.

Скай взглянула на него, оторвавшись от шитья, и поняла, что и ему трудно сосредоточиться на чем-то, кроме непосредственной проблемы их совместной жизни.

— Это ничего не даст, — мягко ответила она.

— Я чувствую себя трусом, — сказал Гектор. — Я должен был пойти к нему. Ты убедила меня уехать с тобой на юг. Думаю, что я поступил неправильно.

Он с шумом закрыл книгу и встал.

— Я должен был поговорить с ним, — сказал он, шагая по комнате.

— Нет ничего такого, что ты можешь сказать и что не было уже сказано, — ответила Скай. — Он упрямый старик, но я верю, что рано или поздно он капитулирует. Он по-своему любит меня, и ему не хватает меня в Гленхолме.

Глядя в окно, она думала о Гленхолме. До того, как разразился дождь, весь день было жарко и душно, как обычно бывает в городах перед грозой.

Скай задыхалась. Она мечтала о свободе вересковых зарослей, о ветре, дующем с моря. Больше всего на свете ей хотелось быть вместе с Гектором в Шотландии. Они оба принадлежали ей. Они были счастливы среди природы, далекой от городской суеты. «Я неблагодарная, — говорила она себе. — Я так много получила. У меня есть Гектор, его любовь и наши надежды на будущее». Но она знала, что эти надежды становятся все более туманными из-за долгого ожидания.

Предположим, спрашивала она себя, дедушка не пойдет на мировую, сможет ли она тогда год за годом, любя Гектора, принимать его любовь и дружбу и не искать дальнейшей близости с ним? Она знала, что если в момент страсти и забвения они станут любовниками, он никогда не простит ни себе, ни ей. Несмотря на ум и интеллект, Гектор был несколько ограничен. Принципы и религия, в которых он был воспитан с детства, все еще владели им. Он не мог изменить им, какими бы ни были обстоятельства. Скай знала, что если бы Гектор захотел, она уехала бы с ним на край земли, не думая о том, жена она или любовница. Но он был другим. Он не пошел бы на компромисс, даже ради собственного счастья.

Маленькая гостиная была обставлена бедно, потому что Скай могла позволить себе очень небольшие расходы. Она получала пятьсот фунтов в год как карманные деньги и не могла трогать основной капитал. Несмотря на это, комната была веселой и светлой. Ситец с цветочным узором и коврики на полу, купленные на распродаже, говорили о хорошем вкусе.

— Мой дом, — громко сказала она, зная, что он никогда не будет их настоящим домом, пока она и Гектор не поженятся. Впервые с тех пор, как она встретила Гектора, Скай почувствовала, что мужество покидает ее. Она села в кресло. Слезы медленно покатились из глаз. Она пыталась остановить их, но слезы струились по щекам. Скай искала носовой платок, не в силах остановить рыдания. Из этого состояния ее вывел звук звонка. Она вскочила, вытерла глаза и пошла к двери. «Это булочник», — подумала она, пригладила волосы и еще раз вытерла глаза.

Открыв дверь, она застыла от удивления. Перед ней стоял дедушка.

Они молчали, глядя друг на друга.

— Можно войти? — спросил лорд Брора.

— О, конечно, дедушка, — ответила Скай. — Прости мою невежливость, но я так удивилась, увидев тебя!

Он смотрел на нее из-под густых бровей, и она чувствовала, что он заметил следы слез на щеках.

— Входи, — торопливо сказала она и провела его в гостиную. — Я только что все привела в порядок. Позволь мне на минутку выйти. Я напудрю нос и постараюсь тебе понравиться.

— Не беспокойся, — ответил дед. — Я хочу видеть тебя такой, какая ты есть. Ты одна? — Он осмотрел гостиную, как если бы ожидал, что Гектор выскочит из-за двери или из-под стула.

— Одна, — ответила Скай с еле заметной улыбкой, — Гектор в больнице.

Лорд Брора ничего не сказал. Он отказался от низкого кресла, которое Скай предложила ему, и уселся на стул с высокой спинкой, на котором ему было удобней.

— Итак, это и есть тот дом, который ты выбрала, — медленно сказал он.

Скай почувствовала всю скудость рая, явившегося ему.

— Мы не можем многого позволить себе, во всяком случае в настоящее время, — объяснила она. — Видишь ли, у Гектора есть очень небольшая сумма денег — это наследство, и он должен жить на них, пока не сдаст экзамены.

— Значит, сын Макклеода живет на твои карманные деньги, — саркастически сказал дедушка.

— Напротив, он дает мне все, что может сэкономить.

— Очень любезно с его стороны, — сказал лорд Брора.

Она закусила губу.

— Я откровенна с тобой, дедушка, и не хочу ссориться, но, пожалуйста, не говори грубостей по отношению к Гектору. Видишь ли, я люблю его.

— Представляю, — ответил старик.

Наступило молчание.

— Зачем ты приехал сюда? — спросила Скай.

— Чтобы повидать тебя, — сердито ответил он.

Скай улыбнулась ему.

— Я очень рада видеть тебя.

— Ты прислала ко мне Мэри Гленхолм, чтобы она наговорила мне всякую чушь, — ответил он. — Норман также пытался переубедить меня. Я их слушал и говорил то, что я думаю. Когда они уехали, я решил сам во всем убедиться.

— А разве ты не соскучился по мне?

Старик протянул к ней руку.

— Поедем в Гленхолм, дитя. Мне без тебя очень одиноко.

Скай колебалась одно мгновение, затем она подошла к дедушке, опустилась перед ним на колени и посмотрела ему в лицо.

— Позволь мне приехать в Гленхолм замужней женщиной, — умоляюще сказала она. — Пожалуйста, дорогой дедушка. Ты должен мне позволить.

Старик молчал, как будто слова застыли у него на губах.

— Должен! — наконец сказал он. — Что ты хочешь сказать этим «должен»? Скажи мне, ты…?

Скай покачала головой.

— Нет, дорогой, — скала она. — У меня не будет ребенка, хотя если бы я тебе сказала другое, ты вынужден был бы сдаться. Но я скажу тебе правду, как всегда.

Она не знала, почему в нарушение всех своих планов, рассчитанных на то, чтобы вынудить деда согласиться на ее брак, она так поступает и теряет единственную возможность. Но Скай знала только одно: она не могла лгать старику. В нем было что-то сильное, благородное, что-то такое, что не допускало лжи.

Он мог быть нетерпимым, упрямым, но он был настоящим джентльменом, и Скай гордилась им. Она увидела облегчение на его лице, когда она начала говорить. Она знала, что именно по этой причине он приехал к ней, что этого он больше всего боялся.

Скай встала и посмотрела ему прямо в лицо.

— Дедушка, — сказала она, — я должна кое-что тебе рассказать. Я никогда не собиралась говорить тебе об этом и не знаю, почему я это обсуждаю с тобой, но я ничего не могу поделать. Это была моя идея — жить с Гектором под одной крышей, чтобы ты согласился на наш брак. Он не хотел делать этого и уступил мне только при одном условии.

— Что же это за условие?

— Мы должны жить вместе как друзья, и между нами ничего не может быть, пока мы не поженимся.

Сказав это, Скай отвернулась и подошла к окну. Она стояла там несколько минут. Дедушка знал, что она плачет.

— Подойди ко мне, дитя, — ворчливо сказал он.

Она не послушалась, и он снова повторил:

— Иди сюда, Скай, ты мне нужна.

Она повернулась к нему, — слезы струились по ее лицу — и сделала несколько шагов. Внезапно она оказалась на коленях возле него, он обнимал ее, а она горько плакала на его плече.

— Теперь все пропало, — с несчастным видом сказала она. — Я не хотела тебе ничего говорить, но я так несчастна, мне трудно так жить. Я хочу выйти замуж, дедушка. Я хочу выйти замуж за Гектора и хочу, чтобы у нас был собственный дом.

Он обнимал ее одной рукой за плечи, а другой гладил волосы. Немного погодя она стала спокойнее и только часто всхлипывала. Затем все еще дрожащим голосом Скай сказала:

— Я поступила глупо, не так ли?

Старик посмотрел на нее с нежностью в глазах.

— Милая, мне хотелось бы чашку чая, да и ты, наверно, выпьешь со мной.

Скай попыталась засмеяться.

— Здесь или на кухне? — спросила она. — Может быть, ты подождешь, пока я принесу тебе чай сюда?

— Будем пить на кухне, — ответил лорд Брора.

Он пошел за ней в крошечную кухню, сидел за столом и смотрел, как она делает бутерброды, пока закипает чайник.

— Ты бледна, — вдруг сказал он.

Скай кивнула.

— Мне недостает воздуха Гленхолма.

Дед что-то пробормотал и изменил тему.

— Сегодня приехал Норман после медового месяца. Ты видела его жену?

— Я встретила ее на вокзале, когда Норман уезжал к тебе. Она очень красивая.

— Актриса, — сказал лорд Брора, как будто в этом слове было полное определение личности Карлотты.

— Не очень известная актриса, и я не думаю, что она собирается вернуться на сцену.

— Норман — глупец, что женился снова в таком возрасте, — сказал лорд Брора. — Но должен сказать, он кажется счастливым.

— Она не любит его, — сказала Скай.

— Тогда зачем она вышла за него?

— Возможно из-за денег, — сказала Скай. — Бедный Норман, надеюсь, он будет счастлив на этот раз.

Лорд Брора проницательно посмотрел на внучку, оставив ее слова без комментария. Ему было хорошо известно, что первая женитьба Нормана на его дочери Эвелин не была счастливой. Он редко обсуждал этот вопрос, хотя и не избегал его.

После чая Скай положила тарелки и чашки в мойку, чтобы вымыть их потом.

— Долго ли ты пробудешь в Лондоне, дедушка? — спросила она.

— Это зависит от тебя, — ответил он.

— От меня!

— Я подумал, что тебе захочется вернуться со мной, на время, конечно.

Скай колебалась. Она устала от споров. Она чувствовали, что не сможет пойти через все это опять и все же не хотела отталкивать его своим отказом. Она вздохнула.

Ее дед вынул большие золотые часы и посмотрел на них.

— Когда молодой Макклеод приходит домой? — спросил он.

— Он должен быть с минуты на минуту, — ответила Скай. — Обычно он приходит около пяти часов.

Она ожидала, что дедушка встанет. Вместо этого он убрал часы.

— Я повидаю его, когда он придет, — сказал он.

— Ты собираешься повидаться с ним? — как эхо повторила Скай.

— Я поговорю с ним.

Скай ждала молча, наполовину в страхе, наполовину в надежде.

— Я послушаю, что он скажет, — добавил старик.

Скай воскликнула:

— О дедушка! Ты действительно переменился. Неужели у нас есть надежда, что ты дашь согласие?

— Я ничего не обещаю. Я только хочу поговорить с этим молодым человеком, вот и все.

Скай обхватила его за шею.

— Ты — мой дорогой, — сказала она. — О дедушка, я никогда не верила, что ты можешь быть таким добрым.

— Не старайся уговаривать меня, — приказал он. — Я сам приму решение, и никто не сможет заставить меня изменить его.

Она снова обняла его.

— Я так счастлива! Я знаю, ты полюбишь Гектора, когда увидишь его.

Глава двадцать вторая

Карлотта сонно зевала, потягиваясь и глядя, как горничная отодвигает занавес, чтобы впустить утренние лучи солнца.

— Который час, Элси? — спросила она.

— Девять часов, миледи, — ответила Элси. — Я подумала, что после путешествия вы захотите поспать подольше.

— Я все еще чувствую усталость, — пожаловалась Карлотта.

Приведя в порядок комнату, Элси подошла к столу, куда она поставила поднос с завтраком в фарфоровой и серебряной посуде. Карлотта села в постели, положив себе за спину две подушки.

— Я проголодалась, — сказала она, — и пожалуй, с удовольствием позавтракаю.

— Очень хорошо, миледи, — ответила Элси. — И в доме есть еще кое-кто голодный. Кухарка говорит, что он завтракал с большим аппетитом.

— Кто это? — спросила Карлотта.

— Маленький мальчик, миледи. Кухарка говорит, что никогда не видела, чтобы ребенок так много и с таким удовольствием ел. Они побывали в доме у лавочника и взяли у него одежду. Ребенок выглядит теперь совсем по-другому. Вы с трудом узнаете его. Он действительно оказался очень красивым, когда его прилично одели.

— Я повидаю его, когда встану, — сказала Карлотта.

— Он очень нравится сэру Норману, — продолжала Элси, надевая чехол на кресло. — Утром он первым делом пошел к нему в комнату, а сейчас они вышли и играют на лужайке. Приятно смотреть на него. Мы все так думаем.

— Достаточно, Элси, — оборвала ее рассказ Карлотта. — Я позвоню, когда ты понадобишься.

— Слушаюсь, — обиженным тоном сказала Элси, покидая комнату с видом оскорбленного достоинства.

Горничная ушла, и Карлотта даже не вспомнила о завтраке. Она пристально смотрела в одну точку, нахмурив брови, и была далека от того, что окружало ее. Затем она сбросила одеяло, встала с постели и в одной тонкой шелковой ночной сорочке подошла к окну. Тихонько выглянув за занавеску, она увидела ребенка в красном шерстяном пуловере, разъезжающего на велосипеде по лужайке. Норман поддерживал его на сиденье и поворачивал руль.

— Ну не смешно ли? — громко сказала она, но не вернулась в постель.

Она стояла и смотрела.

Билли неуверенно сидел на велосипеде, и Норману понадобилась вся его ловкость, чтобы управлять, поворачивая руль, одной рукой, а другой поддерживать мальчика. Через некоторое время Билли слез с велосипеда, и они стояли, смеясь, а солнце освещало их лица. «Норман выглядит молодым и красивым», — сказала себе Карлотта.

Вдруг ревность захлестнула ее. Ревность к ребенку, который занял все мысли ее мужа и сумел стереть с его лица выражение непреклонности и суровости, столь привычное для нее за последние недели.

Было что-то такое в саду, заполненном цветами, в ярких лужайках, в каменных террасах, да и в самом доме с его атмосферой уюта и мира, что Карлотта больше, чем когда-либо, затосковала по надежности и нежности. Она хотела этого, когда выходила замуж за Нормана, но оттолкнула его своими истерическими словами, сказанными необдуманно и безжалостно.

Она уже понимала, что ее приезд в Пэддокс не так уж важен. Она была здесь только гостьей, которая случайно вошла в жизнь Нормана и, по всей вероятности, скоро оставит его. По дороге из Канн она думала о разводе, но что-то остановило ее, когда она уже собралась сказать: «Мы совершили ошибку. Как нам выбраться из этой ситуации?»

«Я его ненавижу», — говорила себе Карлотта, но злость исчезла из ее голоса, так же, как и из ее чувств. Она не хотела больше причинять ему боль, не хотела больше ранить его, как она сделала это вчера. Она чувствовала себя усталой и подавленной.

Карлотта вернулась в постель, но на этот раз она закрыла уши, чтобы не слышать слабый звук голосов, проникавших в открытое окно — низкий, глубокий голос мужа и звонкий, возбужденный щебет ребенка.

До вчерашнего вечера Карлотта не имела представления о том, Что Норман любит детей, что он понимает их. Она знала, что он любит Скай, но она встретила ее уже взрослой и забыла, что Норман женился на Эвелин, когда девочка была еще школьницей. Их разговор никогда не обращался к детям, Карлотта очень мало думала о них.

Туманно, в далеком будущем она представляла, что и у нее будет ребенок, но думала об этом, как о новой машине, о новой вещи, что появится в хозяйстве.

Наблюдая за Норманом и Билли, она увидела совершенно другую сторону характера мужа. Он был нежен, мягок с ребенком, старательно отвечал на его вопросы, чтобы тот не почувствовал себя одиноким и не испугался большого дома, совершено не похожего на дом, к которому он привык.

Билли вел себя мужественно. Он ко всему относился серьезно, с большим интересом. С Карлоттой он был немного застенчив, не так разговорчив, как с Норманом.

— Это моя жена, Билли, — объяснил Норман, знакомя их.

— Она миссис Мелтон? — спросил Билли, обращаясь к Норману.

— Правильно, но мы обычно называем ее леди Мелтон. Ей это нравится, — добавил он с лукавой улыбкой.

— Леди Мелтон, — повторил Билли. — Это красиво, и она тоже красивая.

— Очень красивая, — быстро сказал Норман.

Карлотта, не желая того, покраснела.

Норман отослал мальчика в сад и рассказал ей о трагедии и обстоятельствах, предшествовавших появлению Билли в Пэддоксе.

— Утром доктор Мэтьюс заберет его в приют, — сказал он. — Мне стало жаль бедного мальчика, разом лишившегося отца и матери, и я решил привезти его сюда.

— Но разве обязательно отправлять его в приют, у него, вероятно, есть какие-нибудь родственники, — сказала Карлотта.

— Доктор наведет справки, — ответил Норман, — но я верю, что детям хорошо в приюте. Это прекрасный дом и там всегда порядок.

— Вероятно, в наши дни в таких домах неплохо, — безразлично сказала Карлотта.

— Он, конечно, будет тосковать по родному дому, — добавил Норман. — Это, должно быть, похоже на то, как постоянно находиться в школе и даже не ждать каникул.

Он говорил задумчиво. Карлотта внимательно посмотрела на него. Его размышления о таких вещах совершенно не соответствовали ее представлениям о характере Нормана.

— А ты мог бы его усыновить? — спросила она.

— Мог бы, — ответил он.

Ничего больше не сказав, он снова пошел в сад к ребенку.

Билли лег спать до обеда, и поэтому их первый совместный обед в Пэддоксе прошел в молчании. Стол красного дерева в большой столовой был уставлен серебряными кубками и вазами с цветами. Дворецкий и два лакея прислуживали им. Норман в обстановке своего дома внушал Карлотте страх. Во главе семейного стола он выглядел гораздо более величественным, не похожим на того человека, который был так внимателен к ней в ресторанах или в затененных нишах ночных клубов. Она смотрела на него оценивающим взглядом. Ему очень шел двубортный пиджак и седина в волосах, зачесанных назад с высокого умного лба.

После обеда она хотела побеседовать с ним, но он объявил, что в библиотеке его ожидает управляющий имением.

— Надеюсь, ты найдешь, чем заняться, — сказал он. — В гостиной есть приемник. Позвони, чтобы кто-нибудь включил его для тебя. Это сложно, пока не привыкнешь.

— Спасибо, — поблагодарила Карлотта.

«Веселый вечер», — думала она, пройдя в большую, пустую гостиную. Она посмотрела на себя в зеркало, висевшее над камином: малиновое вечернее платье оттеняло белизну ее кожи. Она знала, что красива, но красота абсолютно не действовала на ее мужа. «Неужели любовь может так быстро умереть?» — спрашивала она себя.

Это казалось невероятным, но с той ночи в Париже, чтобы она ни делала, чтобы ни говорила, она не могла заставить Нормана склониться перед ней или показать, что она хоть в малейшей степени привлекательна для него.

Она подошла к окну и стояла, глядя на летние сумерки. Было очень тихо, даже птицы уснули. Еле заметное на темнеющем небе, появилось очертание молодого месяца. Она стремительно отвернулась от окна, как будто безмятежность природы переполнила чашу ее терпения, неумело повозилась с приемником, и он начал работать. Она поворачивала регулятор пока звуки джаза не заполнили всю комнату.

Когда она, наконец, поднялась в свою спальню, она не знала, где Норман и вообще дома ли он. Она пошла к себе в половине десятого, после того, как принесли и поставили на боковой стол напитки.

— Что вы желаете еще, миледи? — спросил дворецкий.

— Ничего, благодарю вас, — ответила Карлотта.

Когда он выходил из комнаты, закрывая за собой дверь, ей вдруг захотелось вернуть его и сказать: «Передайте сэру Норману, чтобы он сейчас же пришел сюда». Только гордость помешала ей, только боязнь потерять достоинство остановили ее. Ее испугала сила порыва, но она была не властна над своим чувством.

Этим утром она пересмотрела, как делала это и раньше много раз, вечер своего первого дня замужества. Она говорила себе, что не даст Норману победить, что она согнет его, но понимала, что начала сдаваться первая. Она начала понимать, что восстает против чего-то гораздо более сильного, чем она, — против человека огромной воли, чей жизненный опыт дает ему преимущества, которыми она не обладает.

«Скоро он поедет на фабрику, — думала она, — и даже не попрощается».

Позвонив, она торопливо потребовала у Элси:

— Мне сейчас же нужна ванна.

— Но вы еще не завтракали, миледи, — запротестовала Элси, — а говорили, что голодны.

— Я передумала, — ответила Карлотта. — Сегодня прекрасное утро, я хочу выйти.

Она оделась так быстро, как только могла, выбрав платье из бледно-голубого льна, сандалии, бусы из слоновой кости, подаренные ей кем-то на свадьбу, и белую соломенную шляпу, и спустилась вниз.

Норман был в холле.

— Доброе утро, — весело сказал она. — Не говори, что ты торопишься на фабрику, потому что я хочу, чтобы ты показал мне сад.

— Я сейчас уезжаю, — сказал он.

— Как обидно! А когда ты думаешь вернуться? — спросила Карлотта.

— Боюсь, я не смогу сегодня приехать к ланчу.

— Это совсем плохо, — легко сказала она. — Кажется, наш медовый месяц идет к быстрому концу.

В этот момент Билли прибежал из сада.

— А у меня есть велосипед, — крикнул он, увидев Карлотту. — Мой собственный. Ты поможешь мне кататься на нем?

— Ты не должен надоедать, Билли, — строго сказал Норман. — Позже придет Джексон и поможет тебе, поиграй где-нибудь и не мешай.

Билли подбежал к Норману и просунул в его руку свою маленькую ручонку.

— Я буду очень хожошим.

Норман посмотрел на обращенное к нему маленькое оживленное личико.

— Молодец, — похвалил он. — Доктор Мэтьюс придет повидаться с тобой.

— Он заберет меня? — внезапно спросил Билли.

Карлотта увидела, как его рука сжала руку Нормана. Воцарилось молчание.

— Ты хочешь уехать? — медленно спросил Норман.

Билли покачал головой.

— Я хочу к маме. Но я не хочу уезжать. А мама может приехать и посмотреть на мой велосипед?

— Боюсь, что нет, — ответил Норман.

— Можно мне остаться здесь еще немного? — спросил Билли, — и поиграть с моим велосипедом? Пожалуйста, скажи «да».

— Я поговорю об этом с доктором Мэтьюсом, — пообещал Норман.

Он повернулся к Карлотте.

— Я позвоню ему, когда приеду в офис, — сказал он. — Мальчик может остаться, по крайней мере, еще на одну ночь. Ты скажешь экономке?

— Конечно, — ответила Карлотта.

— Ты поедешь смотреть, как делают машины? — спросил Билли.

— Да, — ответил Норман.

— Можно мне поехать с тобой?

— Боюсь, нет.

— Ты же обещал, — сказал с упреком Билли.

— Если он обещал, — прервала его Карлотта, — значит, должен сдержать обещание. Мы с тобой поедем сегодня смотреть, как делают машины. Мы будем там в три часа.

Она говорила с вызовом, и Норман знал, что она приняла такое решение только для того, чтобы досадить ему. Он вежливо принял ее предложение.

— Буду ждать вас обоих, — сказал он и пошел к машине.

Билли с энтузиазмом махал ему рукой, но Карлотта неподвижно стояла на ступеньках у двери, наблюдая, как он уходит. Когда машина исчезла, она со вздохом повернулась к дому.

— Пойдем посмотрим пруд, — настойчиво сказал Билли. — Там рыбка, красная рыбка. Я сам видел.

Карлотта позволила ему взять себя за руку и повести к пруду, где среди лилий плавали золотые рыбки.

— Правда они красивые? — сказал Билли.

— Они называются золотыми рыбками, — объяснила ему Карлотта.

— Они сделаны из настоящего золота? — с благоговением спросил Билли.

— О нет, — засмеялась Карлотта. — Это настоящие рыбки, которых ты иногда ешь за завтраком.

— Они слишком красивы, чтобы их есть, — решительно сказал Билли, наклоняясь к ним.

Карлотта посмотрела на его маленькую крепкую фигурку в красном пуловере, который одолжили у сына лавочника, на его светлые волосы, блестевшие на солнце. Она думала, что может быть уже завтра утром его отвезут в приют и посадят в один ряд с тысячами других мальчиков, за которыми присматривают и хорошо к ним относятся, но которые лишены домашнего тепла и любви родителей.

«Может быть, Норман был похож на этого мальчика, — подумала она. — И, возможно, Билли пробьется в этом мире, как и он, одержит большую победу».

Она думала о том, как Магда воспитывала ее, как она заменила ей мать, как она и Леолия любили и понимали ее.

«Бедный маленький Билли,» — подумала она. У нее мелькнула мысль отвезти его к Магде и Леолии и попросить их присмотреть за ним. Но они были слишком стары. И они не могли бы ухаживать за ребенком, как это было двадцать лет назад. Теперь им нужно было вязанье, карты и кошки перед камином.

— Пойдем, покажи мне весь сад, — сказала она Билли. Она протянула ему руку. «Я хотела бы, чтобы он был моим сыном», — подумала она.

Глава двадцать третья

Шум машин, жужжание колес, движение и сила стали заставили Карлотту задохнуться и остановиться от изумления — чужая в новом мире. Она никогда не бывала на фабриках и не представляла, что ее ожидает и уж, конечно, не то, что увидела. При всем хаосе скрежета и фантастичности окружающей обстановки, главное, что потрясло Карлотту, — это новая сторона характера человека, которому все это принадлежало. Она никогда не представляла Нормана среди рабочих. Это был не тот Норман, которого она знала вежливым и почтительным в Лондоне, не муж, проявивший властность и большую выдержку за дни их совместной жизни. Это был человек действия, от которого зависело очень многое и который был уверен в себе.

Яркое воображение Карлотты помогло ей понять Нормана, когда она его увидела таким, как сейчас, а не тем, каким он появился в ее собственном мире, — чужим и нерешительным.

У него была другая линия плеч, другой взгляд и другая манера говорить. Она наблюдала за ним с изумлением, когда они обходили фабрику. Впервые в жизни она почувствовала себя маленькой и незначительной. Билли крепко держал ее за руку, но она почти не слышала слов ребенка. Она слушала только Нормана.

Он ничего необычного не говорил и не делал.

Он превратился в вежливого гида, разрешив Билли развлекаться с машинами поменьше, иногда обращаясь к людям, мимо которых он проходил или разговаривая с мастером цеха, но каждое его движение, каждое его слово было для Карлотты откровением.

Когда она с Билли возвращалась в Пэддокс в машине, ей казалось, что внутренний голос повторяет вновь и вновь: «Смотри, что ты потеряла, смотри, что ты потеряла». Шум станков говорил ей то же самое, так же, как и деловой ритм всего штата конторы и цехов, через которые они проходили. Она чувствовала себя глупой, подтвердившей старую пословицу о тени и действительности: что имеем, не храним, потерявши — плачем.

Она сидела молча. Билли теребил ее за руку, стараясь привлечь внимание.

— Ты испугалась больших машин? — спросил он.

— Нет, я не испугалась, а ты? — ответила Карлотта.

— Конечно, нет, — с презрением ответил Билли. — Я мальчик, а мальчики ничего не боятся. Но я подумал, что ты немного испугалась.

Карлотта догадалась, что ребенок, должно быть, почувствовал дрожь ее рук, и поняла, что, несмотря на сдерживаемые чувства, ее охватило огромное желание выплакаться. Никогда раньше она так ясно не видела, как трудно будет разрушить барьер, который своими неосторожными словами она воздвигла между собой и Норманом.

Там, на фабрике, она поняла, что кроме любви мужчины к женщине их ничто не объединяет, они на разных полюсах. Она видела свою легкомысленную, бесполезную жизнь, условности, казавшиеся ей важными, тщеславие, которое было таким мелким — всего понемногу. По сравнению с жизнью Нормана все это казалось ей глупым и незначительным. Его работа была реальностью, ее — игрой и не стоила ни одной минуты того времени, которое она на нее тратила. Карлотта была застенчива и поэтому во всем, что она делала, доходила до крайностей. Сейчас она чуть ли не пресмыкалась вместе с низвергнутыми ею идолами.

— Я устала, Билли, — сказала она, как будто извиняясь, что не отвечает на его вопросы, которые она вообще не слышала.

— Когда мама устает, я веду себя очень тихо, — ответил он. — Сейчас я тоже не буду шуметь.

Она обняла его и прижала к себе.

— Ты очень славный, — сказала она. — Хочешь, я расскажу тебе что-нибудь?

Он восторженно приветствовал эту идею, и Карлотта старалась вспомнить какую-нибудь волнующую историю, чтобы развлечь его по дороге домой.

В Пэддоксе ее ожидало письмо. Она нашла его в холле и решила, что оно от Магды или Леолии, но к ее удивлению почерк не был знаком. Она быстро открыла его и посмотрела на подпись. Письмо написала Хани. Оно начиналось без предисловия в стремительной, порывистой манере, характерной для Хани.

«Как ты думаешь, что произошло? Когда ты получишь мое письмо, я уже буду плыть в США. Старый Уинторп — ты помнишь его, конечно? — предложил мне роль в своем следующем фильме, и я чуть не умерла от удивления!

У меня было всего четыре дня, чтобы собраться, распрощаться и отправиться. Я стану великодушной миллионершей, т. е. я надеюсь ею вернуться!

И, Карлотта, дорогая, что ты думаешь? Ты ему тоже нужна. Ужасно, что такая возможность появилась, когда ты вышла замуж и всех нас бросила. Он сказал: „Где эта девушка, этот персик с русским именем? У меня для нее тоже есть роль. Ее лицо очень подходит для экрана“. Конечно, я должна была рассказать ему, кто ты и что произошло с тобой и, моя дорогая, он был просто потрясен! Я не буду удивлена, если он напишет тебе, но, конечно, у тебя не найдется времени для такой поездки.

Я не верю, что ты дома, но если это так, то пришли мне телеграмму с добрыми пожеланиями в Голливуд. Я буду думать о тебе. Не забывай меня в своих мраморных залах, и, дорогая, я так волнуюсь, так волнуюсь!

Твоя до могилы Хани».

Карлотта читала письмо с улыбкой. Она была в восторге, что Хани получила возможность показать себя в кино. Она, вероятно, будет иметь успех. Она хорошая актриса, и, кроме того, у нее внешность, подходящая для экрана. Несколько недель тому назад, подумала Карлотта, ее бы тоже взбудоражила возможность поехать в Голливуд.

Ее приглашали в английские фильмы и пробы были удачны. Но она так и не заключила ни одного контракта, в основном потому, что было неразумно тратить столько времени за такие мизерные деньги.

— Я пошлю ей телеграмму, — решила Карлотта. Она подошла к телефону и подняла трубку.

Когда она вернулась, чай был готов и Билли ожидал у стола, восторженно глядя на блюдо с пирожными.

— Пирожные! — сказал он, когда Карлотта вошла. — У нас гости?

— Очень мало, только ты и я, — сказала она. — Но это неважно, нам больше достанется.

Она налила себе чаю, а Билли дала чашку с молоком. Она пыталась чем-нибудь занять ребенка, но мысли ее все время витали вокруг Нормана, большой фабрики, работающей день и ночь, и бесконечного потока машин и самолетов. Совершенно неожиданно ее глаза наполнились слезами, и прежде чем она смогла скрыть их, они покатились по щекам. Билли поднялся со своего места за столом.

— Тебе больно? — спросил он.

Карлотта покачала головой.

— Я очень глупая, — ответила она.

Он приблизился к ней, внезапно обхватил ручонками ее шею и прижался лицом к ее лицу.

— Не плачь, — прошептал он. — Где у тебя болит?

Карлотта улыбнулась сквозь слезы.

— Да, — сказала она, — мне очень больно, и я не знаю, что мне делать.

— Надо принять лекарство, — серьезно посоветовал Билли.

— Боюсь, что лекарство мне не поможет, — ответила Карлотта.

Он посмотрел на нее.

— Это должно быть очень сильная боль.

— Да, — сказала Карлотта. — Заканчивай свой чай, дорогой. Я пойду наверх.

Она вышла из комнаты, по широкой лестнице вбежала в свою спальню и закрыла дверь.

Отчаяние волна за волной охватывало ее, ломая ее сопротивление и приводя в какое-то странное оцепенение. Ей казалось, что она смотрит в свое сердце и видит там только страдание и пустоту, без единого луча надежды. «Что же делать?» — спрашивала она себя. Уверенность в том, что ее очарование и красота преодолеют все препятствия, была утрачена. Норман не казался ей больше человеком, любящим ее и недостойным особого внимания. Она видела, что в нем было то, чего не доставало ей. В сравнении с ним она была пуста и ничтожна.

«Я нанесла ему удар, я ранила его, намеренно причинила ему боль», — говорила она себе. Громко повторяя эти слова, она ходила по комнате, чувствуя, что стены давят на нее, пленницу без единого шанса на спасение.

Ей хотелось сейчас же уехать в Лондон, броситься к Магде и рассказать ей о том, что произошло, но чувство стыда не позволяло ей никому, даже Магде, рассказать о том, как она вела себя с Норманом. Ей вспомнились слова приемной матери в день свадьбы. Она видела Магду в своей комнате после свадебной церемонии. Она видела грусть на ее лице и слушала ее умоляющий голос. И не обратила на это внимания. Она ожесточила свое сердце и умышленно позволила злобе и несправедливости ослепить себя, и не видела ничего, кроме своей нелепой любви к Гектору.

Какой дурой она была, абсолютно сумасшедшей дурой! И вот результат.

Замужество, которое не было замужеством, муж, который презирает и ненавидит ее, и кто может упрекнуть его? Прошло много времени. Карлотта переоделась, напудрила лицо и спустилась вниз. Норман приехал домой с фабрики и играл с Билли. Он привез ему миниатюрный поезд и рельсы. Теперь они раскладывали их в большой гостиной на паркетном полу. Некоторое время Карлотта стояла в дверях, глядя на них, пока они не заметили ее присутствия.

Билли позвал ее.

— Иди сюда, посмотри на мой подарок, — радостно воскликнул он. — У меня есть поезд, мой собственный поезд.

— А какой он красивый! — сказала Карлотта.

Норман не поднял головы. Он стоял на коленях на полу, соединяя рельсы. Она посмотрела на него, надеясь, что он заговорит с ней.

— Мне очень понравилась фабрика, — наконец почти робко сказала она.

— Я рад, — ответил Норман, все еще не глядя на нее.

— Удивительно, что все это принадлежит тебе, — продолжала она.

— Да, она дает большую прибыль, — ответил он.

Она почувствовала, что он намеренно как бы дал ей пощечину, но удержала гневные слова, готовые сорваться с ее губ, и ушла. Стоя у окна, она наблюдала, как Норман уложил рельсы так, что они расположились под роялем и вокруг мебели. Он завел паровоз и пустил по линии. Он был погружен в свою работу, а Билли смотрел на него, как на божество.

Карлотте казалось, что она постоянно находит что-то новое в характере человека, за которого вышла замуж и который все еще оставался ей чужим.

«Кто бы подумал, — спрашивала себя она, — что Норман будет так умно и тактично обращаться с детьми». Теперь, когда понимание, наконец, пришло к ней, она с каждым днем открывала в нем новые привлекательные черты, но было поздно.

Билли не ложился спать, пока не наступило время переодеваться к обеду. Карлотта спустилась вниз на полчаса позже, как раз когда зазвучал гонг. Она и Норман пошли прямо в столовую. Они медленно поговорили об обычных вещах, пока слуги были в комнате, но когда они, наконец, остались одни и Норман попросил разрешения зажечь сигару, она задала ему вопрос.

— Ты видел сегодня доктора Мэтьюса? Что он сказал о Билли?

— Я решил усыновить ребенка, — ответил Норман. — Нужно будет взять для него гувернантку, пока он не подрастет, чтобы пойти в школу. Он славный малыш, и я верю, что получив хорошее образование и шанс в жизни, Билли станет достойным человеком. Во всяком случае, у него всегда будет работа на фабрике. — После паузы он добавил: — Для начала я положу на его имя небольшую сумму денег, за эти годы она возрастет.

— Я рада, что ты решил это сделать, — сказала Карлотта. — Он милый, его очень хорошо воспитали. Его родители, вероятно, были хорошие люди.

— Я люблю детей, — сказал Норман, наливая себе бренди, — и так как вряд ли у меня будут свои дети, я хочу, чтобы Билли занял их место.

Карлотта сжала руки.

— Норман, — хрипло сказал она, — неужели ты по-прежнему … и это навсегда?

Норман посмотрел на нее и поднял брови.

— По-прежнему что? — спросил он.

— Неужели ты не можешь простить меня? — сказала Карлотта. — Неужели ты никогда не забудешь ту ночь?

Наступила тяжелая пауза.

— Как это любезно с твоей стороны просить меня о прощении, — ответил Норман, медленно подбирая слова. — Конечно, если ты хочешь, то я тебя прощаю, но уверяю тебя, что мне нечего прощать. Я люблю правду и всегда предпочитаю ее хитрости.

— Но это не было правдой, — сказала Карлотта. — Клянусь тебе, Норман…

Он прервал ее.

— Моя дорогая, ты не должна слишком искушать мое доверие. И зачем расстраивать себя? У нас у всех был очень длинный день. Может быть, пойдем в гостиную?

Он поднялся и открыл дверь. В тот момент, когда она собиралась ответить ему, в холле появился лакей, и она поняла, что он может услышать их разговор. Выйдя из столовой, она не пошла в гостиную, а взбежала наверх, в свою спальню. В уединении своей комнаты она громко сказала:

— Это безнадежно. О Боже, как безнадежно! А я … хочу его, хочу его любви.

Она закрыла лицо руками, но глаза оставались сухими. Теперь она знала, как поступить.

Глава двадцать четвертая

Норман крепко спал, кода лакей окликнул его. Он еще не совсем проснулся, даже когда тот отдернул занавеси и внес поднос с утренним чаем. Затем он взял телефон и поставил его возле хозяина.

— Вас вызывают по телефону, сэр Норман, — сказал он.

Норман полуоткрыл глаза и зевнул.

— В чем дело? — сонным голосом спросил он.

— Телефон, сэр Норман, — повторил лакей.

Норман мгновенно проснулся. Мысль о фабрике сразу пришла ему в голову, он сел в постели и поднес к уху трубку.

— Алло, кто это?

Голос Скай ответил ему.

— Дорогой, — сказал она, — я не могла ждать. Если ты спал, то прости меня. Как ты думаешь, что у нас произошло?

— Не могу представить себе, — ответил Норман, — но судя по твоему голосу, вероятно, что-то очень хорошее.

— Так и есть, — весело сказала Скай. — Прежде всего, дедушка согласился на наш брак, это, конечно, важнее всего. Затем Гектор получил самое замечательное, самое удивительное предложение в мире.

— Какое? — спросил Норман.

— Он поедет в Нью-Йорк на три года работать в институте Рокфеллера, — ответила Скай. — Но поедет только через три месяца, потому что сначала мы поженимся. Все наши расходы оплачены и, работая там, он будет получать довольно много денег.

— Великолепно! — воскликнул Норман.

— Я потеряла голову от волнения, — продолжала Скай. — Наконец-то нам повезло. Все так чудесно, что мне трудно поверить. Гектор узнал об этом только вчера; мы были так взволнованы, что пошли обедать. А потом было слишком поздно, чтобы звонить тебе. Я должна была добраться до тебя как можно раньше. Мы только что позавтракали.

— Моя дорогая, я очень рад, по-настоящему рад, — повторил Норман.

— Я знала, что ты обрадуешься, — продолжала Скай, — а с дедушкой ты вел себя, как ангел. Он приехал ко мне и был так добр. Я уверена, что это благодаря тебе. После того, как он поговорил с Гектором, он понял, что мы на самом деле серьезные люди. Теперь мы выяснили и решили все наши проблемы. Мы уедем на три года, и к тому времени, что мы вернемся, все забудут о нас. Я имею в виду скандал и все такое. Видишь ли, это предопределение.

— Безусловно, — ответил Норман, — а что ты пока собираешься делать?

— О, я поеду ненадолго в Гленхолм. Да, кстати, можно мне остановиться на Белгрейв Сквер на несколько недель? Я должна купить одежду и все прочее; ты ведь знаешь, что такое свадьба — надо предусмотреть миллион вещей! Так могу я поехать на Белгрейв Сквер?

— Ты можешь делать, все, что угодно, — засмеялся он.

— Карлотта не будет возражать? — спросила Скай.

— Нет, она будет в восторге, — сухо сказал Норман.

— Как она? Ты, наверно, страшно счастлив? Гектор и я так завидовали тебе в день свадьбы, что чуть не умерли от этого, и мы все время думали и говорили о тебе, когда ты уехал.

— Очень мило, — сказал Норман.

Она почувствовала напряжение в его голосе.

— Все хорошо, не так ли? — спросила она.

— Все, — ответил он.

Очевидно, она не совсем была убеждена.

— Я хочу, чтобы ты был счастлив, — сказала она. — После Гектора я больше всех люблю тебя, ты ведь это знаешь!

— Будь счастлива, — сказал Норман. — Кстати, есть новость, которая заинтересует тебя. Я решил усыновить маленького мальчика.

— Усыновить? — с удивлением сказала Скай, — но почему?

Норман рассказал ей о Билли, и хотя она говорила очень мало, он понял по ее вопросам и по удивлению в голосе, что ей кажется странным такой поступок через неделю после свадьбы.

Она повесила трубку, и Норман некоторое время лежал неподвижно.

Он не столько думал о счастье Скай и о ее хороших новостях, сколько о своей жизни и о ребенке, о котором он решил заботиться. Норман часто думал о том, чтобы иметь ребенка. Последние несколько лет он хотел этого больше всего на свете, даже больше, чем успеха в бизнесе. Его женитьба на Эвелин была горьким разочарованием. Он женился на ней, потому что любил ее ради нее самой и не думал, какая у них может быть семья, и лишь позднее, поняв и полюбив Скай, он захотел иметь сына. При всем восхищении Карлоттой в глубине его души жило убеждение, что при ее юности и красоте она могла бы стать превосходной матерью его ребенку. Удар, который она нанесла ему в брачную ночь, был гораздо сильнее, чем он признавался себе.

Она разрушила не только все то, по чему он тосковал эти последние месяцы после встречи с ней, но и замок его грез, который он построил за долгие годы одиночества и самоуглубления.

С тех пор, как умерла мать, у Нормана не было дома. Присутствие Алисы не могло заменить семью — жизнь с матерью или женой. Он надеялся найти в Карлотте мягкость матери. От женщины, которую он любил и которая любила его, Норман ждал нежности так же, как и страсти, материнского понимания и интуиции любовницы. Норман был робок в том, что касалось его личной жизни. Его брак с Эвелин привел к тому, что в обращении с женщинами он был неуверен и боязлив. Теперь он видел в поведении Карлотты желание соблазнить, покорить его и развлекаться, причиняя ему боль. Он поклялся себе, что любовь для него исчезла навсегда. Дважды любовь обманывала его, и он никогда не даст ей больше испортить его жизнь, ввергнуть его в несчастье. Его гордость, о которой он раньше и не предполагал, подсказывала ему, что никто не должен догадываться о том, что его вторая женитьба неудачна. Он будет улыбаться над тем, что было для него трагедией. Он не даст никому понять, что произошло. Он и Карлотта будут жить вместе, как супружеская пара.

«Она вышла за меня из-за денег, — с бешенством говорил он себе. — Она получит их. Я дам ей все, что она захочет». Он строил планы, злые планы обиженного человека, которому причинили боль и который, в свою очередь, хочет причинить ее другому. Он написал Картье письмо, где просил его приготовить для него браслеты с бриллиантами к его следующему приезду в Лондон.

Он заказал для Карлотты машину, самую дорогую, самую роскошную, какую только мог достать.

Ему доставляло бешеное удовольствие делать это и думать, как много он мог бы дать жене. Он положил в банк значительную сумму денег на ее карманные расходы. Это было то, чего она хотела и из-за чего вышла за него замуж. Очень хорошо, она должна увидеть: по крайней мере он сдержит свое обещание в этой сделке.

Он строил планы и о будущем Билли, но с добротой и предусмотрительностью.

«Может быть, когда-нибудь я передам ему фабрику. Должен же я кому-нибудь оставить ее и, Бог знает, кому». Норман был идеалист. Много лет тому назад он мечтал, что Скай вырастет и выйдет замуж за человека, который будет его наследником, когда он умрет или уйдет в отставку. Эти мечты и многие другие рассеялись. Но теперь он мог думать о Билли. Он четко знал, что будет делать. Он всегда находил прямой путь в действиях, что облегчало для него самые сложные проблемы. Он не видел трудностей впереди. Перед ним расстилалась прямая дорога, нужно только не сворачивать с нее.

Он попытался выбросить из головы все сожаления, воспоминая о тех нежных, интимных мечтах, которые пришли к нему вместе с любовью к Карлотте. «Я был глупцом, когда вообразил, что такое счастье может быть моим». Теперь он видел себя непреклонным, решительным и сильным, а не мягким и нежным, окруженным любовью женщины и привязанностью своих детей. Он должен отречься от этого и посвятить себя будущему процветанию фабрики, работать для благосостояния людей, служивших ему.

Он радовался, что мечты Скай осуществились. Он решил тотчас же написать ей и в подарок передать ей те деньги, от которых она раньше отказалась. Их должно быть достаточно, чтобы в новой жизни бедность не угнетала ее. Но она уходила от него. Нормана захлестнула тоска одиночества. Он опять пришел к мысли, что только фабрика верна ему, что это большое, скучное, безликое здание — его единственная опора.

Он решил отбросить эти мысли. Сел в постели и потянулся к газетам, лежавшим возле него, небрежно просмотрел их. Позвав камердинера, он велел ему привести Билли.

— Я поговорю с ним, пока одеваюсь, — сказал он. — Ванна готова?

— Готова, сэр Норман. Я приготовил вам синий костюм.

— Хорошо, — согласился Норман.

Он подошел к окну и стоял там, глядя на сад, раскинувшийся вокруг дома. Всюду было мирно и спокойно. Но на Нормана это спокойствие неожиданно подействовало угнетающе. Все напоминало о старости, медленно подкрадывающейся к нему.

— Мне еще столько надо сделать! — Он сказал это громко, как бы защищаясь.

Послышался стук в дверь и вошел лакей.

— Ну? — коротко спросил Норман.

— Мальчик уехал, сэр Норман, — сказал лакей.

— Уехал! — воскликнул Норман. — О чем вы говорите? Куда?

— Он уехал после завтрака.

— Но куда он поехал? — сердито спросил Норман.

— Леди Мелтон увезла его с собой.

— Пришлите ко мне горничную, — приказал Норман.

Он швырнул сигарету и нетерпеливо зашагал по комнате, пока не появилась Элси. Она была взволнована.

— Куда поехала миледи? — спросил он.

— Не знаю, — ответила Элси дрожащим голосом. — Она приказала мне упаковать ее одежду и уехала в машине в половине восьмого, взяв с собой ребенка. Она села за руль сама и никому не сказала, куда едет.

Норман долго молча смотрел на нее, потом отпустил.

— Достаточно, благодарю вас, — сказал он.

Глава двадцать пятая

Через четверть часа Норман был одет. Он спустился в библиотеку. Вызвав дворецкого, он спросил его, куда поехала Карлотта, но узнал не больше того, о чем ему уже сообщила Элси. В половине восьмого Карлотта, взяв с собой Билли и солидный багаж, уехала из дома. Она приказала приготовить машину, и шофер ждал ее. Но выйдя из дома, она отпустила его и повела машину сама. Слуги не скрывали своего любопытства, и Норман знал, что между собой они обсуждают случившееся. Он не пытался что-либо объяснить или скрыть свое удивление. Он просто старался найти ключ к разгадке поступка Карлотты, а когда понял, что они не могут помочь ему, всех отпустил. Он поднялся наверх в спальню Карлотты. Комната была оставлена в беспорядке: на полу тонкая бумага, брошенные платья и шляпы на кровати и стульях. Элси, едва не плача, стояла среди этого развала. Она боялась Нормана и, когда он вошел, незаметно выскользнула из комнаты, оставив его одного.

Несколько минут он стоял посреди комнаты. Он вошел сюда впервые после приезда Карлотты в его дом. В воздухе ощущался слабый аромат духов Карлотты. Он напомнил ему о гардениях и о тех вечерах, когда они ездили вместе ужинать после спектакля. На туалетном столике осталось несколько разбросанных предметов. Пуховка, пудра, губная помада. Он рассеянно подобрал эти мелочи и рассматривал их, как будто они могли сообщить ему, где его жена. В груде бумаг на письменном столе он обнаружил счета: некоторые еще не распечатанные, другие аккуратно сложены в стопку — счета за приданое Карлотты. Только два или три из них были подписаны. Здесь же он нашел письмо. Он взял его, посмотрел на подпись и посмотрел без угрызений совести. Письмо от женщины. В глаза ему бросилось слово «Голливуд». Он прочитал письмо Хани. Ему показалось, что он, наконец, нашел след, который приведет его к цели. Взяв письмо с собой, он пошел вниз.

Он позвонил Магде и нетерпеливо ждал, когда его соединят.

Спустя несколько минут, оператор сказал:

— Миссис Ленковская не может подойти, но миссис Пейн у телефона. Вы будете говорить?

— Соедините меня, пожалуйста, — сказал Норман.

Спустя мгновение, он услышал голос Леолии, высокий и взволнованный.

— Это вы, Норман? — сказала она. — Я как раз собиралась позвонить вам. Боюсь, что у меня плохие новости для Карлотты.

— В чем дело? — спросил Норман.

— У Магды был удар рано утром, — ответила Леолия. — Только что был врач, он послал за сестрой. Она еще без сознания, и мы очень волнуемся.

— Мне очень жаль, — просто сказал Норман.

— Она жаловалась на головную боль и головокружение, — продолжала Леолия, — но в остальном чувствовала себя хорошо. Вы попросите Карлотту сразу же приехать? Я думаю, она должна быть здесь.

— Я передам ей, — сказал Норман, — и мы постараемся приехать как можно скорее. Что-нибудь еще нужно? Чем я могу быть полезен?

— Ничего, благодарю вас, — сказала Леолия.

Он понял, что она плачет и после нескольких сочувственных слов повесил трубку. Он не хотел добавлять ей неприятностей и не сказал, что не имеет понятия, где Карлотта. Он выяснил то, что хотел знать, — к Магде она не поехала.

Норман взял «Таймс» и быстро просмотрел расписание отплытия пароходов. Он увидел, как и ожидал, что в полдень отправляется лайнер из Саутхемптона в Нью-Йорк. Он снова позвонил, теперь на фабрику.

— Подготовьте мне самолет через двадцать минут.

Пока подавали машину, он выпил чашку кофе, но отказался от завтрака, который ждал его в столовой. Дворецкий не отходил от него, желая чем-нибудь помочь, но Норман отослал его прочь. Он услышал, что машина подъехала к дому, быстро вышел и сел рядом с шофером.

— Как можно быстрее, — сказал он.

Полчаса спустя Норман летел в Саутхемптон. Теперь у него была возможность все обдумать. Он надеялся, что интуиция его не подвела и Карлотта собирается присоединиться к своей подруге в Голливуде, чтобы получить работу, о которой та ей написала, но не мог понять, почему она взяла с собой Билли.

Затем во внезапном озарении он догадался, что она ревновала его и не хотела оставить ему ребенка, которому он оказывал внимание последние дни. Она хотела причинить ему боль, оставляя его совсем одного. Еще что-то, кроме гордости, было оскорблено в ней его отношением. Неужели она, спрашивал он себя, хоть немного любит его? Казалось, горечь, которая заморозила его чувства с той первой ночи, начинает таять. Он увидел в Карлотте ребенка, терзаемого эмоциями, с неустойчивым и несдержанным темпераментом. Он видел, как она бросает вызов ему, а затем пытается вновь завоевать его любовь и интерес к ней.

Он также видел ее удивление, а затем испуг, когда ее кокетство не помогло, а ее очарование не поставило его на колени. Мир, в котором она царила благодаря своей красоте, рухнул.

Она тоже была одинока, но у нее не было его душевных сил и опыта.

«Я жалею ее, — сказал он себе и признался: — и люблю!»

Да, она нанесла ему рану. И все-таки он любил ее, хотел ее и чувствовал, что если бы она дала ему возможность, он смог бы защитить ее от всего мира и научить ее счастью.

Ему казалось, что самолет летит слишком медленно. Его охватило сильное желание быть с ней, снова видеть ее. Он старался остановить себя, отбросить эти мысли. Ведь он сам слышал слова, сказанные Карлоттой: она не любит его и вышла за него из-за денег. Как можно быть настолько глупым, чтобы продолжать любить ее? Почему он должен разбить свою жизнь из-за женщины, которая не любит его, для которой он ничего не значит?

Он старался думать о другом. Он убеждал себя, что спешит только затем, чтобы сообщить жене об опасной болезни ее приемной матери.

Ни эти рассуждения, ни здравый смысл не могли заглушить его подлинных чувств: погоня за Карлоттой была борьбой за свое собственное счастье. В последний раз он пытается завоевать ее привязанность. Если он потерпит поражение, это будет конец.

Он размышлял и о том, что могла Карлотта сказать Билли. Как ни странно, но он был доволен, что ребенок с ней. Рядом с Билли она будет более осторожна и менее безрассудна.

Встречный ветер замедлял их полет. До отплытия парохода оставалось не так уж много времени, и он несколько раз доставал часы, боясь опоздать. Самолет ровно гудел, изредка покачиваясь и проваливаясь в воздушные ямы, когда они повернули на юг.

Около одиннадцати часов они приземлились в аэропорту Саутхемптона. Машина, заказанная секретарем, ждала его.

— В порт, — приказал он.

Понадобилось какое-то время, чтобы по узким, заполненным людьми улицам шумного города проехать в порт. Пассажиры поднимались на борт большого лайнера, багаж грузили в трюмы — обычная лихорадочная суета, которая сопровождает каждое отправление большого судна.

Норман прошел в справочное бюро. Очень скоро ему назвали номер ее каюты, и он пошел туда. Он постучал. Прошло некоторое, время прежде чем он услышал тихий голос:

— Войдите.

Он открыл дверь. Карлотта сидела на кровати с застывшим печальным выражением лица. Билли играл на полу с механической игрушкой.

Он первый увидел Нормана, вскочил и с приветственным криком подбежал к нему.

— Я еду на большом корабле в Америку, — сказал он.

Карлотта подняла голову. Их глаза встретились.

— Почему ты уехала? — спросил он серьезно и спокойно.

Не выбирая слов, она прямо ответила ему:

— Потому что я … ужасно несчастна.

— Мне очень жаль, — сказал Норман, — очень жаль, Карлотта.

— Слишком поздно… теперь. Ты не простишь мне. Я не могу больше так жить. Это безнадежно… совершенно безнадежно.

Норман подошел и положил ей руку на плечо. Она вздрогнула при его прикосновении, а потом затихла.

— Карлотта, — сказал он. — Тебе надо немедленно вернуться в Лондон. К Магде. Она больна.

Карлотта издала тихий дрожащий стон, как раненое животное.

— Магда больна! Что случилось? Говори же скорее!

Норман взял ее руку в свои.

— У нее был легкий удар, — сказал он. — Леолия Пейн позвонила мне утром. Она хочет, чтобы ты сразу же приехала.

Карлотта побледнела. Она схватила пальто и сумку, лежавшие возле нее.

— Надо ехать, — сказала она неуверенно. — Ты возьмешь меня?

Норман позвонил. Когда стюард вошел, он распорядился относительно багажа, затем, взяв Билли за руку, повел Карлотту к трапу.

На берегу они окунулись в яркий солнечный свет. Принесли багаж и уложили в машину.

Когда они поехали, Карлотта повернулась к Норману, сидевшему рядом с ней, и впервые после того, как они вышли из каюты, спросила:

— Мы приедем… не слишком поздно?

— Надеюсь, что нет, — ответил он.

Она дрожала, глаза ее наполнились слезами. Она открыла сумку, пытаясь найти платок. Он вынул из кармана свой платок и подал ей.

— Если бы я только … поехала к ней, — тихо сказала Карлотта. — Почему я вместо того, чтобы ехать… сюда?

— Мы будем там через два часа, — уверил ее Норман.

— Магда… Моя любимая Магда, — шептала Карлотта еле слышно.

Она не могла больше сдерживаться, закрыла лицо руками, и отчаянные рыдания потрясли ее. Норман инстинктивно прижал ее к себе. Она не сделала попытки освободиться, а уронила голову ему на плечо.

— Если она умрет, — рыдала Карлотта, — это будет конец. У меня … никого не останется. Я буду одна … и некому любить меня.

— Моя дорогая, — прошептал Норман, — ты не права!

— Это правда! Это правда! — отчаянно закричала Карлотта. — Она любила меня, только она. Мне так плохо, я так несчастна. Норман, почему ты … ненавидишь меня?

Он едва расслышал ее слова, потому что она зарылась лицом в его плечо. Ее горе заразило Билли. Он слез со своего сидения и кинулся к Норману. Утомленный долгой поездкой и напуганный горем Карлотты, он тоже заплакал. Норман обнял ребенка другой рукой. Билли доверчиво прильнул к нему.

Почувствовав, что его внимание раздваивается, Карлотта теснее прижалась к Норману.

— Люби меня, Норман. Я не могу вынести твоей холодности. — Слова, которые она больше не могла сдерживать, вырывались у нее. — Я не понимала этого, но я люблю… тебя. Люблю. Только ты не веришь, — горько плакала она. — Мне только казалось, что … любила Гектора… потому, что я была не нужна ему.

Норман застыл от изумления.

— И я думала, мне нужны только … твои деньги, но я была такой глупой. Я ненавижу твои деньги… мне нужен ты… ты… ты.

Ее голос стал еле слышным, она была в изнеможении, все ее тело сотрясалось от рыданий.

И Билли плакал тоже.

Норман посмотрел на две головки, прижавшиеся к нему, и странное выражение смягчило строгость его лица. Он понял, что этот момент будет началом его семейной жизни.

— Все хорошо, моя дорогая, — сказал он тихо. — Все хорошо.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Барбара Картланд
ПОВЕРЖЕННЫЕ БАРЬЕРЫ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая