Буццати Дино

Избранное

Гиперболы и параболы печального Дино Буццати

Девушка сказала:

— А знаете, жизнь мне нравится.

— Что? Что вы сказали?

— Я сказала, что мне нравится жизнь.

— Да ну? Объясните, объясните мне это получше.

— Жизнь мне нравится, вот и все, и расстаться с ней мне было бы жаль.

— Девушка, объясните, это же ужасно интересно… Эй, вы там, подойдите сюда и послушайте. Вот эта девушка говорит, что жизнь ей нравится.

Д. Буццати. Занятный случай

1

Вряд ли надо говорить, что Дино Буццати — писатель необычный. Необычен каждый писатель, особенно если он — Мастер. Дино Буццати — писатель не необычный, а несколько странный. С разных точек зрения. В этом нам еще предстоит убедиться.

Он всегда стоял в стороне не только от политики, но и от того главного потока, который увлекал за собой литературу современной ему Италии. Но вовсе не потому, что не был знаком с быстро меняющимися художественными поветриями, наваждениями и модами. Быть в курсе дел — политических, общественных, культурных — входило в его обязанности. Почти всю жизнь Буццати проработал в «Коррьере делла сера», одной из наиболее влиятельных и самой респектабельной газете Милана. Ему постоянно приходилось брать интервью, и сам он не отказывал в них своим собратьям по профессии. Однако в его беседах с журналистами крайне редко возникали темы, связанные с Фрейдом, Адорно, Маркузе, старым и новым авангардом, сексуальной революцией, семиотикой, структурализмом и даже Михаилом Бахтиным. Понять из них, как он относится к тем нередко исключающим друг друга этикеткам, которые наклеивали на его книги итальянские критики, не представлялось возможным. Казалось, его вообще не занимали их суждения, оценки и советы. Индро Монтанелли, которого многие называют королем итальянской журналистики, утверждал не без раздражения и как-то уж слишком категорически: «Он так никогда и не узнал, что он — Буццати и что´ такое Буццати… Буццати совершенно не понимал своего значения и не имел ни малейшего представления о собственной литературной родословной. Ему было безразлично, откуда он произошел, к какой семье принадлежал и кто его родственники. Другие указали ему, что его главным предком был Кафка».

В тех же воспоминаниях Монтанелли говорит: «Объяснять Буццати, что такое Буццати, было делом абсолютно безнадежным, потому что он отказывался говорить о себе и своей работе».

Раздражение Индро Монтанелли понять можно. Однако вряд ли надо преувеличивать литературную наивность автора «Татарской пустыни». Просто он не всегда вел себя так, как другие писатели. Однажды он сказал: «Работает вещь или не работает — я замечаю сам. Это физическое ощущение, не подлежащее анализу математика. Мне нет надобности узнавать об этом от посторонних. Только когда я написал свою первую книгу, „Барнабо с гор“, я дал ее прочитать одному из моих коллег, но выбрал такого, который был предельно далек от поэтической музы. Через несколько дней, встретив меня, он сказал: „Знаешь, эта штука действительно хороша“. С тех пор я не давал читать ничего и никому, даже моим братьям, хотя они мне очень близки. Тут я ужасно самонадеян… Мои проблемы касаются только меня».

Неправильно было бы усмотреть в этом гордыню или проявление писательской надменности. Это не поза, а позиция. Дино Буццати был человеком закрытым и замкнутым. За различного рода круглыми столами он сидеть не любил. А рассуждать об обязанностях литератора или о тех путях, по которым следовало бы направить современную поэзию, видимо, не считал возможным. Или это было ему просто неинтересно. Даже внешность его плохо вязалась с обликом погруженного в экзистенциалистские раздумья интеллектуала, а уж тем более развязного, вечно улыбающегося, со всеми знакомого газетчика.

«Когда около 1947 года я впервые увидел Дино Буццати, — вспоминал Эудженио Монтале, — я к тому времени был уже дружен с вороной из „Барнабо“ и с молодым офицером Джованни Дрого, антигероичным героем „Татарской пустыни“. В связи с этим романом то и дело всплывало имя Кафки, и мне очень хотелось узнать, что за персонаж-человек скрывается под одеждами персонажа-автора.

Я не испытал ни разочарования, ни радости, ни изумления. В нем не было ничего артистического и эксцентричного. Потом я тысячу раз встречался с ним в коридорах „Коррьере“, но так и не припомню, о чем мы разговаривали, хотя о чем-то мы наверняка говорили. Буццати был безупречным джентльменом, приветливым, но не слишком экспансивным, ревностным журналистом, по всей видимости, влюбленным в свою профессию, симпатичным нелюдимом, живущим в полном согласии с самим собой и окружающей его жизнью».

Потом Монтале скажет, что его первое впечатление было лишь отчасти верным. Однако о несколько старомодном джентльменстве Буццати рассказывают почти все близко знавшие его люди. Автор «Татарской пустыни» всю жизнь проработал в консервативной газете и сам был убежденным консерватором. Он часто шутил, что только отсутствие «филокоммунизма» помешало ему стать популярным писателем, и не выносил пиджаков с разрезами. Тем не менее многие видели, как он стоит, уперев руки в бедра — по уверениям друзей, это была любимая его поза. Правилами хорошего тона она не предусмотрена, но Дино Буццати не считал для себя обязательными даже правила хорошего тона. В несколько старомодной элегантности Буццати не было никакой аффектации. Это была свободная и вполне естественная для него форма жизни и поведения. Читая рассказы и романы Буццати, о его консерватизме помнить надо, но попрекать Буццати консерватизмом, по-моему, не стоит. Консерватор — это еще не реакционер. Именно литературная и партийная неангажированность не только помогла ему стать одним из самых оригинальных, но и — что не менее важно — одним из немногих подлинно независимых писателей послевоенной Италии. Кроме того, не надо забывать, что в наши дни эстетическая позиция честного стародума нередко оказывается неизмеримо более человечной (а следовательно, как это ни парадоксально, и более «прогрессивной»), нежели практика ультралевых философов и политиков, и что самые революционные открытия в так называемых естественных и точных науках чаще всего оборачивались сделкой с дьяволом, угрожающей самому существованию природы, человека и человечества. Буццати это всегда понимал. Об этом рассказано в его новелле-притче «Свидание с Эйнштейном». Фабула ее построена на том, что черт, шантажируя ученого, ускоряет научный прогресс. Заканчивается новелла печальным, но очень примечательным диалогом. Мелкий бес растолковывает великому физику, имея в виду свое инфернальное начальство:

«— Они говорят, что уже твои первые открытия сослужили им очень большую службу… Пусть ты и не виноват, но это так. Нравится тебе или нет, дорогой профессор, ад ими хорошо попользовался… Сейчас выделяем средства на новые…

— Чепуха! — воскликнул Эйнштейн возмущенно. — Есть ли в мире вещь более безобидная? Это же просто формулы, чистая абстракция, вполне объективная…

— Браво! — закричал Иблис, снова ткнув ученого пальцем в живот. — Ай да молодец! Выходит, меня посылали сюда зря? По-твоему, они ошиблись?.. Нет-нет, ты хорошо поработал. Мои там, внизу, будут довольны!.. Эх, если бы ты только знал!..

— Если бы я знал — что?

Но тот уже исчез. Не стало бензоколонки, не стало и скамейки. Были лишь ночь, ветер и огоньки автомобилей далеко внизу. В Принстоне. Штат Нью-Джерси».

Дино Буццати, как это часто бывает в его параболообразных новеллах, прибегает к гиперболе. Наивность великого и мудрого ученого явно преувеличена. Фигурирующий в новелле Эйнштейн — персонаж не менее фантастический, нежели потешающийся над ним черт Иблис. Однако очерченная рассказчиком ситуация, к сожалению, не столь уж сказочна. То, что никак не мог уразуметь изображенный в новелле гениальный математик и физик, понятно теперь каждому школьнику.

Проходят годы, и самые парадоксальные параболы Дино Буццати становятся едва ли не банальностью нашей, как сказал бы Джованни Папини, трагической повседневности. Вероятно, это одна из причин того, почему автор романа «Татарская пустыня» и повести «Увеличенный портрет» стал теперь одним из самых читаемых писателей не только у себя на родине, но и далеко за ее пределами. Дело тут не в очередном литературном поветрии. Заканчивающийся век подводит итоги и старательно отбирает свою литературную классику.

2

Дино Буццати родился 6 октября 1906 года на вилле в Сан-Пеллегрино, неподалеку от города Беллуно, расположенного в провинции Венето. Виллу окружал большой сад, в одном из уголков которого стоял старый сарай, превращенный кем-то в игрушечный готический замок. На вилле имелась прекрасная, веками собираемая библиотека. Помимо редких инкунабул, в ней хранилось несколько тысяч рукописей, содержащих хроники и разного рода документы, имеющие отношение к истории Венеции и Венето. Мальчик рос среди книг и манускриптов, но книжным червем не стал. Много лет спустя Дино Буццати скажет, что никогда не читал «нужные книги», а только те, которые доставляли ему удовольствие. Он любил сказки и ценил авторов, умевших строить захватывающий сюжет. Среди своих любимых писателей Буццати назовет Гоголя и Достоевского, Диккенса, Гофмана и Шамиссо. Но особенно выделит Эдгара По. За несколько дней до смерти он попросил принести ему том рассказов По. Вопреки утверждениям Индро Монтанелли, он не так уж плохо разбирался в том, кто были его литературные предки.

Сразу за виллой начинались Доломитовые Альпы с их скалистыми хребтами и остроконечными, труднодоступными вершинами. Горы сыграли в формировании духовного мира Дино Буццати гораздо большую роль, чем родительская библиотека. Существуют писатели, которым в конце концов удается вырваться из магического круга воспоминаний о золотом веке собственного детства. Дино Буццати к их числу не принадлежал. Горный спорт — лыжи и скалолазанье — навсегда станет его излюбленным видом отдыха, а Доломиты войдут в пейзаж и создадут эмоциональную атмосферу многих его романов, рассказов и притч. Главным героем первого романа были горы. В «Татарской пустыне» они также занимают не последнее место.

На вилле близ Беллуно семья будущего писателя проводила лето. К зиме переезжали в Милан. Отец Дино, Джулио Чезаре Буццати, преподавал в знаменитом Павийском университете международное право и постоянно сотрудничал в миланской «Коррьере делла сера». Предполагалось, что Дино пойдет по его стопам Однако, когда ему исполнилось четырнадцать лет, отец умер. Дино Буццати защитил в университете диплом на тему «Юридическая природа Конкордата», но сколько-нибудь заметного влияния на его человеческую и творческую индивидуальность отец не оказал. Писатель сохранил о нем смутные воспоминания. Позже он напишет: «Одно я могу сказать с уверенностью: ему был свойствен chic. Он обладал врожденным изяществом, любил элегантность и никогда не терял контроля над собой… Если я от него что-то и унаследовал, так это, несомненно, умение одеваться»

Несравненно большее влияние на внутренний склад и характер Буццати оказала мать. Она принадлежала к одной из самых аристократических фамилий Венеции (в ее роду насчитывалось несколько дожей) и, кажется, была действительно необыкновенной женщиной. Прекрасной, доброй, великодушной, не умеющей даже представить, что в мире существует зло. Дино ее обожал. Об этом легко догадаться, прочитав пронзительно-автобиографический рассказ «Два шофера»

«Пока она была жива, — скажет Дино Буццати, — я жил вместе с ней и не желал обзаводиться собственной семьей». Он женился только после смерти матери. В ту пору ему было уже шестьдесят. По сути, вся жизнь Дино Буццати прошла подле матери, которая, как сказано в рассказе «Два шофера», составляла весь смысл его существования, которая любила и понимала его, в которой он видел свою единственную опору Надо полагать, он мог считать себя счастливым человеком. Печаль, пронизывающая его книги, коренилась не в обстоятельствах личной жизни, а в значительно более общих законах и условиях человеческого бытия. Дино Буццати был писателем умным и наблюдательным. А кроме того, он всегда помнил, что ему суждено пережить свою горячо и нежно любимую мать. Необратимый бег времени и неотвратимость смерти станут магистральными темами всего его творчества.

Внешне жизнь Дино Буццати складывалась вполне благополучно. Даже служба в армии, казалось бы, не оставила у него ничего, кроме приятных воспоминаний. По-видимому, она еще больше укрепила его плохо вяжущиеся с XX веком чисто рыцарские представления о чести и достоинстве. Идеалом для него навсегда останется офицер, похожий на аристократа Ангустину из «Татарской пустыни». Врожденный аристократизм не позволил Дино Буццати опуститься до вульгарных, солдафонских мифов итальянского фашизма. Но он же помешал ему занять активно антифашистскую позицию. Политические реальности современной Италии игнорировались Буццати демонстративно, последовательно, с почти героическим стоицизмом.

В 1928 году он начал работать в газете «Коррьере делла сера», получив должность репортера, занимающегося главным образом «черной», то есть уголовной и скандальной, хроникой. Работа в газете ему нравилась: она давала возможность заглянуть в те темные закоулки жизни, которые были не видны из сада на вилле в Сан-Пеллегрино. Тогда же Дино Буццати начал писать. Первое время газетная и литературная проза текли у него параллельными несмешивающимися потоками. В 1933 году одно из лучших тогдашних издательств «Тревес» опубликовало его первый роман, «Барнабо с гор». В романе, действие которого было вынесено за пределы современности и вообще лишено какой-либо временной конкретности, возникла достаточно характерная для художественного мира Буццати ситуация. Герой романа, молодой лесник Барнабо, проявляет трусость во время столкновения с напавшими на его товарищей разбойниками, которые убивают одного из его друзей. Товарищи прогоняют Барнабо, и ему приходится спуститься в долину. Он живет вдали от гор в томительном ожидании дня, когда сможет искупить свою подлость и вернуться назад победителем. Наконец такой день наступает. Барнабо узнает, где пройдут убившие его друга разбойники, и, поднявшись в горы, находит место, откуда легко перестрелять их всех до одного. Он нетерпеливо ожидает подходящего момента, чтобы взять их на мушку. Но когда разбойники появляются, Барнабо не нажимает на спусковой крючок. «В нескольких метрах от него находилось четверо врагов, которых он мог бы разом прихлопнуть. И все-таки Барнабо не шелохнулся, думая, сколько ненужных мучений принесла ему жизнь… Враги уходили. Медленно и осторожно они продолжали карабкаться по уступу. Барнабо дал им уйти. Вечерело, и вокруг воцарилась беспредельная тишина».

Герой отказывается от мести, поняв, что ничто не может искупить бессмысленных страданий, на которые обрекает человека жизнь. Осознав это, он обретает стойкую уверенность в себе, которая позволяет ему жить в согласии с красотой равнодушной к человеку природы. «Барнабо возвращался. Наваждение, еще недавно овладевшее им среди скал, развеялось… не было больше ни разбойников, ни духов, со всем этим навсегда покончено. Он шел своей обычной походкой, медленно пересекая поляну».

Роман «Барнабо с гор» вызвал несколько благожелательных рецензий, и его даже перевели в Германии. Но шумного успеха не было. Следующий роман Дино Буццати, «Тайна старого леса» (1935), критика вовсе не заметила. Итальянская литература в это время стала постепенно выходить из того шокового оцепенения, в которое ее поверг приход к власти Муссолини. В поэзии и прозе начали звучать голоса, уже тогда ассоциировавшиеся с антифашизмом, а через некоторое время они будут задавать тон в литературе Сопротивления с ее «ангажированным» неореализмом. В 1935 году Альберто Моравиа издал свой уже второй социальный, реалистический роман, «Ложные амбиции», и сборник рассказов «Красивая жизнь». Писать о них критикам было официально запрещено, но как раз поэтому о молодом Моравиа много и часто говорили в литературных и окололитературных кругах. Вокруг флорентийского журнала «Солариа» сплачивались оппозиционно настроенные художники, критики и писатели, и именно на страницах этого журнала в 1935 году Элио Витторини печатал свой вызывающе дерзкий роман «Красная гвоздика». Рядом с Витторини появился Чезаре Павезе. Стремясь развеять атмосферу самодовольного провинциализма, в которой пребывала тогдашняя итальянская литература, они начали знакомить читателей с лучшими образцами американской прозы 30-х годов. В 1935 году Павезе издал свой перевод романа Джона Дос Пассоса «42-я параллель» и в том же 1935 году был арестован и отправлен в ссылку.

На таком фоне первые романы Дино Буццати как-то не очень смотрелись. Для проникновения в их несколько странный художественный мир требовалась не совсем обычная, особая эстетическая оптика. Правда, нравственная ситуация «Барнабо» в какой-то мере напоминала о «Лорде Джиме» Конрада, но говорящие птицы, души деревьев и другие фантастические существа, населявшие «Старый лес», не могли быть объяснены ни поэтикой сюрреализма, ни в ту пору еще не сошедшим со сцены «магическим реализмом» Массимо Бонтемпелли. Они выглядели какими-то слишком уж взаправдашно сказочными, но вызывали в памяти скорее «Детские и домашние сказки» братьев Гримм, чем фьябы Карло Гоцци или барочные фантазии Джамбаттисты Базиле. Из национальной традиции, на необходимости следовать которой все более настаивала фашистская критика, «Тайна старого леса» явно выламывалась. Того Дино Буццати, который появится после второй мировой войны, в романе предвещали полчища мерзких гусениц: согласно планам зловредного полковника Проколо, они должны были уничтожить старый лес, погубить его доброго, чистого и прямодушного племянника Бенвенуто и навсегда изгнать из мира поэзию. Однако в 1935 году никто еще не связывал судьбу человечества, поэзии и гуманистической культуры с проблемами экологии. Над Европой нависла тень Гитлера, который только что обнародовал так называемые расовые законы. В 1935 году Муссолини развязал захватническую войну в Абиссинии, и в том же 1935 году в Париже под председательством Андре Жида открылся Международный конгресс в защиту мира, носивший ярко выраженный антифашистский характер.

Дино Буццати на этом Конгрессе не присутствовал. Он продолжал работать в газете «Коррьере делла сера», постепенно поднимаясь по служебной лестнице. В 1939 году газета отправила его в Аддис-Абебу в качестве своего специального корреспондента. Буццати не собирался конфликтовать с режимом. Он присылал из Африки бодрые статьи и письма, становясь в позу героев Киплинга или, вернее, американских вестернов. «Абиссиния, — уверял он, — это наш Дальний Запад». Африканская пустыня произвела на него огромное впечатление, почти такое же, как Доломиты, у подножия которых прошло его детство. Воспоминания о ней оставят заметный след во многих его произведениях — в частности, в таких рассказах, как «Тень Юга», «Король в Хорм эль-Хагари», «Стена Анагора». Однако киплинговское «бремя белых» оказалось Буццати все-таки не по плечу. Его свалил тяжелый брюшной тиф, и в 1940 году ему пришлось вернуться в Милан. Там незадолго до этого вышел в свет его новый роман «Татарская пустыня», который сразу же принес ему громкую известность. Роман стал самым значительным событием в литературной жизни только что вступившей в войну Италии. Оказалось, что автор «киплинговских» репортажей из Африки сумел лучше, чем кто-либо из его соотечественников, передать ощущение неотвратимости надвигающейся катастрофы.

3

Дино Буццати начал думать над романом «Татарская пустыня» еще в 1933 году. Он писал его долго, старательно, главным образом по ночам, вернувшись из редакции. Потом Буццати станет уверять, будто жизненный материал для «Татарской пустыни» ему дала его однообразная, монотонная работа в «Коррьере делла сера» и что если он изобразил в романе не газетчиков, а солдат, то сделал это только потому, что дисциплина и строго регламентированный быт военной крепости позволяли ему «лучше выявить тему надежды и бессмысленно уходящей жизни».

Первоначально роман назывался «Крепость». Так была озаглавлена рукопись, которую Дино Буццати вручил известному издателю Лео Лонганези в марте 1939 года перед самым своим отъездом в Абиссинию. В интервью, данном Альберико Сале, Буццати рассказывал: «Я был в Аддис-Абебе, когда получил письмо от Лонганези, который писал, что принимает книгу, уверял, что она ему нравится, и только советовал изменить название. Разразилась европейская война; по-видимому, не сегодня завтра в нее окажется втянута и Италия. Заглавие „Крепость“ может внушить читателям мысль, будто в романе речь идет о войне, а для итальянской публики это в высшей степени неприятная тема. Тогда я предложил три других заглавия, одно из которых было „Татарская пустыня“ (остальные два я забыл)».

Милитаристская риторика не вызывала восторга у большей части итальянской интеллигенции. Лео Лонганези, который, к слову сказать, при всем своем фрондерстве обожал Муссолини, хорошо понял, что роман Дино Буццати написан не для тех, кого надо будет завтра посылать на фронт. Впрочем, особой проницательности для этого не требовалось. Культ офицерской чести, исповедуемый автором «Татарской пустыни», плохо вязался с идеологией, культивирующей животную силу и насилие. Тем не менее, когда в 1940 году фашистская Италия объявила войну Франции и Англии, Дино Буццати счел своим долгом взять на себя обязанности военного корреспондента «Коррьере делла сера» на крейсере «Фьюме» и оказался свидетелем нескольких крупных морских сражений. По свидетельству очевидцев, он в них проявил незаурядное мужество. У него были нравственные основания написать рассказ «Броненосец Тод», являющийся своего рода развернутой эпической вариацией на тему тихоновской «Баллады о гвоздях». Буццати продолжал упрямо считать, что, служа в фашистской и даже гитлеровской армии, можно сохранить человеческое достоинство и тем самым остаться вне политики. Незадолго до смерти он скажет в беседе с Ивом Панафье: «Когда мне заявляют, что война — самая ужасная вещь на свете, я отвечаю: нет, это неверно. Существуют вещи похуже войны: болезнь хуже войны, неволя хуже войны… Война — штука потрясающая. Все мужчины, с которыми я был знаком, достигнув определенного возраста, с наибольшим удовольствием и какой-то ностальгией вспоминали именно о том, что им довелось испытать во время войны. И тому есть свои причины… Я сказал бы, что война позволяет человеку проявить самого себя, почувствовать себя молодым… Ничто в такой мере не дает почувствовать себя молодым, как война. В этом смысле любовь с ней не идет ни в какое сравнение».

Можно подумать, что это не Дино Буццати написал прекрасный рассказ «Солдатская песня», в котором говорится о том, как самая победоносная война окончилась поражением, оттого что солдаты-победители пели грустную песню о могильных крестах: «Никогда еще в мировой истории, начиная с древних времен, не было таких блистательных побед, таких удачливых армий, таких талантливых генералов, никто не помнил таких стремительных марш-бросков и такого обилия завоеванных земель… А на далеких равнинах, где проходили непобедимые королевские войска, выросли рощи, которых раньше не было, — однообразный лес деревянных крестов… до самого горизонта кресты, кресты — и ничего больше. И все потому, что судьбу этих армий решали не мечи, не огонь, не ярость кавалерийских атак, а песня. Король и его генералы вполне разумно сочли ее неподходящей для войны. Этот простенький мотив, эти безыскусные слова были голосом самого рока: неустанно, год за годом он предостерегал людей».

Но, как уже говорилось, Дино Буццати — писатель несколько странный. Он всегда любил парадоксы. Ему нравилось противоречить даже самому себе и совершать поступки, которых от него вроде бы никто не ожидал.

В сентябре 1943 года Италия вышла из войны, подписала перемирие и сдала свои военные корабли союзникам. Дино Буццати вернулся в Милан, оказавшийся в оккупированной немцами зоне. Гитлеровцам удалось освободить Муссолини и создать в Северной Италии марионеточную «республику Сало´». «Коррьере делла сера» на некоторое время попала в руки наци-фашистов. Многие из товарищей Дино Буццати оказались в это время в тюрьме или концлагерях, другие ушли к партизанам. Но сам он не покинул редакторского кабинета, считая, что его место не в Сопротивлении, а за пишущей машинкой. В Милане назревало антифашистское восстание, и с каждым днем положение Дино Буццати становилось все более двусмысленным. Гаэтано Афельтри, один из ведущих сотрудников «Коррьере», вспоминает об этом времени:

«Встречаясь с Буццати, я указывал ему на глубокую порочность занятой им позиции, но всегда приходил к выводу, что он просто не может понять, в чем состоит его ошибка.

25 апреля вместе с Марио Борсой я вернулся в „Коррьере“. Все редакторы-коллаборационисты разбежались. Надо было выпускать газету, а нас было всего трое: Фини, Франкавилла и я. Я позвонил Бальдаччи: «Немедленно приходи, нынче ночью делается первый номер освобожденной „Коррьере“».

Через десять минут Бальдаччи приехал на велосипеде. Но все-таки людей не хватало. Некому было составлять хронику. Я сразу подумал о Буццати и позвонил ему. Он, словно бы ничего не произошло, ужинал дома с матерью. Я попросил его приехать. Он нимало не смутился и не спросил, почему только на него не распространяется исключение из состава редакции всех коллаборационистов. Он тоже приехал на велосипеде. Рабочие протестовали. Но я сказал, что беру на себя всю ответственность: случай особый и исключительный. Возник спор. Я настаивал: некоторых вещей Буццати никогда не понимал. Он никогда не разбирался в политике. Он всего лишь журналист, очень честный и вполне порядочный. И вообще, нечего раздувать истории из-за пустяков, сейчас он нам очень даже пригодится.

В Милане началось восстание. На улицах стреляли. В архиепископате велись переговоры между Муссолини и Комитетом национального освобождения. Я задумал репортаж и пошел собирать новости. По дороге звонил в редакцию; Буццати делал заметки и писал. На следующий день в „Коррьере“ появилась „Хроника достопамятных часов“, ставшая теперь страницей нашей истории.

Для Буццати эта ночь не отличалась от всех остальных. Он всего лишь исполнил свой долг».

4

Невозмутимость Буццати была чуть-чуть наигранной. То, что он оказался вне Сопротивления, смущало и тревожило его. Об этом свидетельствуют восходящие к дневникам заметки из книги «В тот самый момент» (1950): «Нашествие гуннов. — Февраль 1944», «Была война», «Труба 1944», «Апрель 1945». Вместе со всеми Буццати радовался победе над фашизмом. («Вот и кончилась война. В Европе стало тихо. Ночью по окружающим нас морям проплывают огни. С постели, на которой я лежу, можно наконец увидеть звезды. Как мы счастливы! За обедом мама вдруг расплакалась от радости…») Но радость Буццати омрачало сознание, что он упустил возможность принять участие в важнейших событиях времени, и боязнь, что в той новой жизни, которую открыла победа над фашизмом, для него не найдется места. Он не связывал с будущим больших надежд и не слишком верил в свободу и справедливость, с мыслями о которых вступило в литературу новое поколение. Буццати вдруг понял, что молодость прошла, и, как ему казалось, прошла бессмысленно. Но сдаваться не хотелось. Он решил выстоять и даже бросил своего рода вызов новой, порожденной Сопротивлением культуре, только что блистательно заявившей о себе фильмом Роберто Росселлини «Рим — открытый город» и романом Элио Витторини «Люди и нелюди».

В 1945 году Дино Буццати издал книгу, озаглавив ее «Знаменитое нашествие медведей на Сицилию». С высадки американцев на Сицилии началось освобождение Италии, так что заглавие как бы обещало политические аллюзии и подтексты. Но как раз их-то в книге и не было. Читатель оказался обманут, и обман этот входил в замысел автора. Дино Буццати счел нужным подчеркнуть, что приспосабливаться к новой ситуации он не собирается и, несмотря на все происшедшие в стране перемены, намерен остаться тем же Буццати, который незадолго до войны написал сказочный роман «Тайна старого леса», а в годы войны опубликовал сборник фантастических новелл «Семь гонцов» (1942). В то самое время, когда новая литература Италии рассказывала о героях и трагедиях антифашистской борьбы и пыталась художественно осваивать жизненные конфликты послевоенной действительности, Дино Буццати издал незатейливую детскую сказку о том, как в фольклорном «некогда» к людям с гор спустились добрые, простодушные медведи, как, соприкоснувшись с людьми, они переняли от них все человеческие слабости и пороки и как их царь Леонцио, собственной смертью искупив грехи своих четвероногих подданных, дал им возможность опять обрести естественные медвежьи добродетели и вернуться в горы.

«Знаменитое нашествие медведей на Сицилию» было снабжено иллюстрациями, которые нарисовал сам Буццати. В этой книге он впервые попробовал себя как художник. Не будучи уверен, что займет подобающее место в литературе послевоенной Италии, Дино Буццати искал запасные пути. После «Нашествия» он серьезно занялся живописью и стал одним из выдающихся художников XX века. В 1958 году состоялась его первая персональная выставка. Искусствоведы откликнулись на нее благожелательными статьями, а Э. Карли и Б. Альфьери посвятили Буццати-художнику специальные большие монографии. Наибольшую известность получила картина Буццати «Соборная площадь». Знаменитый Миланский собор выглядит на ней так, словно над ним только что взорвалась атомная бомба. В 1970 году, то есть совсем незадолго до смерти, автор «Татарской пустыни» скажет журналистам: «Я стал жертвой досадного недоразумения. Я — живописец, который в качестве хобби, увы, в течение слишком затянувшегося периода занимался литературой и журналистикой. Все, однако, думают, что дело обстоит как раз наоборот, и потому не могут относиться серьезно к моим картинам. Живопись для меня не хобби, а профессия, мое хобби — литература. Однако писать книги или картины значит для меня одно и то же. Я всегда преследую единственную цель — стараюсь рассказать историю».

Это похоже на шутку. При желании в ней можно усмотреть очередное проявление любви Буццати к разного рода парадоксам и странностям. В известном смысле так оно и есть. Вместе с тем нельзя не почувствовать, что парадоксальная шутка Буццати прозвучала как-то уж слишком серьезно. За ней проглядывается жизненная и художественная программа, имевшая прочные и глубокие корни. В конечном счете они уходят в литературную ситуацию послевоенной Италии и связаны с той эстетической позицией, которую занял автор «Знаменитого нашествия медведей на Сицилию» по отношению к неореализму, захлестнувшему в то время почти всю итальянскую культуру.

За «Знаменитым нашествием» последовал сборник фантастических и несколько абсурдистских историй — «Книга о трубках» (1945). Столь характерная для итальянского неореализма поэтика «лирического документа» отвергалась Буццати с порога и очень решительно. Он писал: «Теперь множество людей вообразили, будто они могут написать более или менее приличный роман, ограничившись воспоминаниями о своем детстве, о семье, отце, матери, сестрах, жене и так вплоть до самых дальних родственников; о школе, службе в армии, Сопротивлении, конторе, фабрике и т. д. Можно сказать, что никто больше не способен сочинять истории. Вот почему повсюду распространилась скука: ведь, в общем-то, все эти книги воспоминаний очень интересны для их авторов, а более ни для кого интереса не представляют. Мне кажется, что наша критика чересчур снисходительна к подобного рода литературе».

В послевоенные годы на первый план в итальянской прозе вышли Элио Витторини, Чезаре Павезе, Васко Пратолини, Карло Леви, Франческо Йовине, Карло Кассола, Итало Кальвино, Нино Палумбо. Повлиять на отношение к ним критиков и читателей Буццати, разумеется, не удалось, но то особое место в литературе, которое еще до войны обеспечили ему «Барнабо» и «Татарская пустыня», он сохранил. Опасения, что после апреля 1945 года он останется за бортом литературной жизни, оказались напрасными. Дино Буццати продолжал работать в «Коррьере делла сера», и некоторые из его злободневных репортажей приобрели всеитальянскую известность. В 1948 году, когда в Италии назревал очередной политический кризис и консервативные силы общества охватил истерический страх перед возможностью в то время часто мерещившегося им коммунистического переворота, Арриго Бенедетти посоветовал Буццати присмотреться к создавшейся в Италии ситуации и подумать, нельзя ли положить ее в основу сюжета какого-нибудь рассказа или очерка. Буццати, вняв совету, написал «Панику в „Ла Скала“». Рассказ имел успех, перешагнувший границы Италии. Несколько лет спустя Андре Моруа напишет: «По-моему, лучший послевоенный репортаж — не итальянский, а европейский — это «Паника в „Ла Скала“».

Назвав „Панику“ образцовым репортажем, Моруа сделал комплимент не Буццати-газетчику, а Буццати-новеллисту, сумевшему изобразить высший свет и интеллектуальную элиту Милана с почти что документальной точностью и придать художественному вымыслу обличье исторической правды. «Паника в „Ла Скала“» — не сказка и не парабола. Это едва ли не единственный рассказ Буццати, который (учитывая известную растяжимость понятия „реализм“) можно назвать реалистическим. Первые строки „Паники“ вызывают в памяти интонации Томаса Манна. В рассказе — и это для новеллистической прозы Буццати тоже совсем не характерно — возникают характеры, которые при всей их сатирической гротескности обладают психологической глубиной и, кажется, имеют вполне определенных, легко узнаваемых современниками прототипов. Однако во всем остальном «Паника в „Ла Скала“» — типично буццатиевский рассказ. В отличие от неореалистической прозы в нем не воспроизводится „кусок жизни“, а „рассказывается история“, обладающая строго организованным, целенаправленным сюжетом. Сюжет этот совпадает с магистральной темой многих произведений Буццати. Он строится так, чтобы каждый поворот фабулы работал на создание в рассказе напряженной, все более нагнетаемой атмосферы панического ожидания некоего катастрофического события, которое в сюжетных обстоятельствах рассказываемой истории мыслится как политический переворот, но не коммунистический и марксистский, как того, видимо, хотелось Арриго Бенедетти, а неофашистский или даже прямо нацистский. Завершается „Паника“ тоже в духе лучших новелл Буццати. Новеллистическая неожиданность финала состоит в том, что никакого события так и не происходит. Наступает утро, и собравшиеся на оперную премьеру дамы и господа убеждаются, что ночные страхи, заставившие многих показать себя в самом неприглядном виде, — всего лишь наваждение, что зловещие, черные „морцисты“, к которым многие уже готовы были пойти в услужение, пока что не более чем химера, исчезнувшая без видимого следа, и что Милан по-прежнему живет своей будничной жизнью.

«Паника в „Ла Скала“» стала большой творческой удачей Буццати. Неудивительно, что, когда в 1949 году писатель публиковал второй сборник новелл, он дал ему именно это заглавие. Литературная репутация Буццати становится с каждым годом все более определенной и прочной. „Татарская пустыня“ часто переиздается и переводится на многие языки. Оказалось, что написанный перед второй мировой войной роман не утратил своей художественной и жизненной актуальности. Во Франции „Татарскую пустыню“ перевел Альбер Камю. Крупнейший романист французского экзистенциализма воспринял Дино Буццати как писателя во многом ему родственного. От родства с Францем Кафкой, которое ему упрямо навязывали критики, Буццати сердито открещивался, но близостью с Камю — дорожил. Они познакомились и подружились в 1955 году в Париже, куда Буццати приехал на премьеру своей пьесы „Случай в больнице“. Пьесу (она шла в Париже под заглавием „Занятный случай“) перевел и приспособил для сцены все тот же Камю.

5

Вернемся к „Татарской пустыне“. Ее фабула бедна событиями. В романе почти ничего не происходит. Но читается он с захватывающим интересом, почти как „роман тайн“. Тайны в романе действительно есть. Однако сюжетное напряжение создают не они, а ритм повествования, передающий стремительно ускоряющийся бег времени. „Татарская пустыня“ — роман о времени, съедающем жизнь, а также о том, как бессильный перед роковой неотвратимостью времени человек может сохранить свое человеческое достоинство.

Главная тема „Татарской пустыни“ обозначена сразу, словно это не роман, а классическая трагедия, хотя начинается она подчеркнуто традиционно: „Однажды сентябрьским утром только что произведенный в офицеры Джованни Дрого покинул город и направился в крепость Бастиани — к месту своего первого назначения… День, о котором он мечтал столько лет, наступил, теперь начиналась настоящая жизнь“.

Джованни Дрого — обычный молодой офицер. Его ничто не выделяет из среды его сверстников. „Десятки точно таких же лейтенантов, его товарищи, тоже покидали сейчас отчий кров, но весело, со смехом, словно на праздник собирались“.

Если иметь в виду обычное течение жизни, отправная точка сюжета „Татарской пустыни“ более чем тривиальна. Предполагается, что речь пойдет о самой обыкновенной жизни. Именно поэтому праздник в романе даже не обещается. Ничем не примечательный молодой офицер, оглянувшись на годы, проведенные в Военной академии, понимает: „Жизнь, казавшаяся ему такой ненавистной, навсегда канула в прошлое, а ведь она складывалась из месяцев и лет, которых уже не воротишь“; а чуть дальше еще более горько и определенно: „лучшие годы, годы ранней юности, уже не вернешь“.

Вступление в настоящую жизнь оплачено временем, лучшим временем человеческой жизни. Только что прозвучавший юношеский смех выглядит не слишком уместным: над всем витала „неотвязная мысль, смутное предчувствие каких-то роковых событий, словно он уходил туда, откуда не возвращаются“.

Потерю лучшего времени жизни способны компенсировать лишь по-настоящему значительные, роковые события. Только они могут придать смысл жизни, сделав ее настоящей жизнью. Джованни предстоит мужественно ждать их. Из путешествия в крепость Бастиани он уже никогда не вернется…

В романе много достоверных, точно подмеченных подробностей. По сравнению с „Тайной старого леса“ он выглядит чуть ли не реалистическим. Нетрудно прочитать в нем банальную, много раз рассказанную историю о том, как хорошо отлаженный механизм военной машины затянул в себя и сломал молодого человека, вступившего в жизнь с большими и наивными иллюзиями. Такое антимилитаристское прочтение романа Дино Буццати в принципе допустимо и может быть обосновано рядом примеров, ярчайший из которых — бессмысленное убийство солдата Лаццари, вызывающее внутренний протест не только у главного героя, но и у такого образцового служаки, как старший сержант Тронк. При таком прочтении вопроса, что такое крепость Бастиани, естественно, возникнуть не может. В этом случае она окажется просто одной из многих, если угодно, типичных пограничных застав с их унылым, рутинным, предельно формализованным жизненным укладом и бытом. Поначалу именно так ее и воспринимает Джованни Дрого: „…кому это нужно и для чего? Военный формализм в Крепости доведен, похоже, до абсурдного совершенства… Уехать отсюда, уехать как можно скорее, думал Джованни, выбраться на свежий воздух…“ и т. д.

Антимилитаризм в написанном накануне второй мировой войны романе, несомненно, присутствует, но он не является главной его темой. „Татарская пустыня“ — не обычный реалистический роман, а роман-притча. Аллегорий в нем нет, но символов предостаточно. Крепость Бастиани — не просто крепость. Весь роман строится так, чтобы читатель почувствовал это как можно скорее. Вот герой, которому определено в приказе место его службы, только-только вышел за порог родного дома: „Дрого пытался представить себе, что это за крепость такая — Бастиани, но безуспешно. Он даже не знал точно ни где она находится, ни сколько до нее ехать. Одни говорили, что верхом туда можно добраться за день, другие полагали, что быстрее, но никто из тех, кого он расспрашивал, судя по всему, сам там не бывал“.

Впрочем, тут же выясняется, что дорога в Крепость вроде бы известна. Провожающий Дрого приятель показывает ему на строение, стоящее на вершине далекого холма, и уверяет, будто это и есть Крепость: года два назад он там охотился. Однако, когда после долгого и утомительного пути Джованни наконец попадает в те места, оказывается, что его приятель, видимо, ошибся. Ничего похожего на военные укрепления Дрого не обнаруживает. Он спрашивает у повстречавшегося ему крестьянина, далеко ли еще до Крепости.

До крепости? — переспросил тот. — До какой крепости?

— До крепости Бастиани, — ответил Дрого.

— Никакой крепости здесь поблизости нет, — сказал возница. — Никогда о ней даже не слышал».

Возникает ситуация, заставляющая вспомнить о Кафке. Но крепость Бастиани все-таки не Замок. В конце дня окончательно выбившийся из сил лейтенант видит среди скал в лучах заходящего солнца «геометрически четкую ломаную линию крепостных стен» и не понимает, почему он смотрит на Крепость «как завороженный», чем неодолимо влечет его к себе она, «так далеко спрятавшаяся от всего мира и кажущаяся почти недосягаемой. Какие тайны она хранит?»

На следующий день Джованни Дрого добирается до Крепости. Повстречавшийся ему гарнизонный офицер всячески убеждает его в том, что ничего величественного в Крепости нет. Однако из разговора с ним Дрого узнает, что старая, маленькая, затерявшаяся в горах Крепость, до которой всего два дня пути от его родного города, стоит на краю пустыни, Именуемой Татарской.

Почему Татарской? — спросил Дрого. — Здесь что, были татары?

— В древние времена, возможно, и были. Но, скорее всего, это легенда. Ни в одну из войн никто к нам не подходил с той стороны.

— Значит, Крепость никому не была нужна?

— Никому, — ответил капитан.

Тайна, окружающая Крепость, так и не рассеивается. Что находится за границей, на которой воздвигнута никому не нужная крепость Бастиани, — никто толком не знает и даже как будто боится узнать. Крепость Бастиани — не просто пограничная крепость: она стоит на границе, за которой начинается Неведомое.

У молодого офицера, казалось бы, есть выбор. Он может начать службу в гарнизоне или сразу же вернуться в город. Только чтобы не огорчать коменданта, он соглашается остаться, но всего лишь на четыре месяца, до ближайшего медицинского осмотра. За эти четыре месяца он начинает понимать, почему многие из его товарищей не воспользовались своим правом покинуть захудалую Крепость и служат в ней сверх положенного срока. Ему становится ясно, что с Неведомым связаны не только их страхи, но и большие ожидания. И даже прежде всего ожидания. «Из северной пустыни должна была прийти удача, необычайное приключение, тот чудесный случай, который по крайней мере раз в жизни бывает у каждого. Из-за этой смутной надежды, с течением времени становившейся все более расплывчатой, взрослые мужчины проводили в Крепости лучшие свои годы… живя здесь бок о бок, они лелеяли одну и ту же мечту, хотя никогда не обмолвились о ней ни словом…»

Джованни Дрого уверен, что сам-то он не поддастся ни страхам, ни соблазнам Татарской пустыни. «И все же, — как утверждает автор, который иногда комментирует события, — какая-то неведомая сила препятствует его возвращению в город; возможно, хотя сам он того не замечал, она гнездится в его собственной душе». Проходят четыре месяца, военный врач уже готов подписать справку, позволяющую Дрого вернуться домой, когда тот бросает взгляд в окно и не узнает преобразившуюся вдруг Крепость. Ее стены, сверкая «таинственным и непостижимым живым светом», устремляются к небу, а сама она ширится и сливается с окружающими ее горами, становясь частью величественной и прекрасной природы. И мысль о возвращении домой начинает казаться герою странной и нелепой. «Перед мысленным взором Дрого мелькнула картинка из жизни родного города — бледное такое воспоминание: шумные улицы под дождем, гипсовые статуи, сырые казармы, жалкие колокола, усталые, изнуренные лица, бесконечно длинные вечера, прокопченные потолки. А здесь, в горах, наступала величественная ночь с бегущими над Крепостью облаками, ночь, сулящая что-то необыкновенное. И оттуда, с севера, таинственного, не видимого за стенами севера, — он это чувствовал, — надвигалась его судьба».

Молодой офицер считает, что его выбор был свободным, но автор романа думает иначе. Он утверждает, что участь Дрого была решена в тот самый момент, когда он, получив приказ, отправился на свое первое дежурство — на третий редут Крепости. Почему это так — рассказано в шестой главе. В нее включено лирическое отступление, где автор разъясняет содержание романа. Это отступление перекликается с одним из ранних рассказов Буццати — «Семь гонцов» — и дает тему для многих его последующих новелл, в частности для «Курьерского поезда». Автор сравнивает жизнь с дорогой, по которой идет человек, сперва уверенно и спокойно, а потом все ускоряя шаг, торопясь достичь какой-то ему самому неведомой цели. «Тебе за ту реку, скажут люди. Осталось десять километров, и, считай, ты уже на месте. Но дорога почему-то все никак не кончается… все хорошее осталось позади, далеко позади, а ты прошел мимо, не зная этого. Да, возвращаться уже слишком поздно, за спиной нарастает топот множества людей, идущих следом, подстегиваемых теми же иллюзиями, тем же миражем, пока еще невидимым на белой пустынной дороге». Джованни только кажется, что он выбрал крепость Бастиани. На самом деле Крепость выбрала его, став тем, что сам он склонен называть настоящей жизнью. Вот почему крепость Бастиани волшебным образом преобразилась в тот самый момент, когда Дрого решил отказаться от возвращения в город.

Пока Джованни молод и преисполнен надежд, для него поют «знаменитые серебряные трубы крепости Бастиани». Так как он — офицер, а Крепость стоит на границе с неким северным государством, то героические события, которых он нетерпеливо ждет и которые должны наполнить содержанием и смыслом его настоящую жизнь, по необходимости мыслятся им как военные действия, как отражение неизбежного, по убеждению всего гарнизона, нашествия северян. Однако летят годы, и ничего не происходит, Крепость ветшает, а гарнизон ее сокращается. Серебряные трубы поют все реже и глуше. Тем не менее Дрого не устает ждать. Ничего другого ему, впрочем, и не остается. Настоящая жизнь свелась к надежде, что когда-нибудь еще произойдет что-то поистине значительное и важное. В конце концов вражеская армия действительно подходит к крепости Бастиани. Готовится штурм. Событие, которого так долго ждал Джованни Дрого, наступает, но теперь он уже не в состоянии принять в нем участие. Он стар и смертельно болен. В самый решающий момент его с позором прогоняют из Крепости, чтобы освободить место офицеру, который может оказаться полезен. То, что представлялось Джованни Дрого настоящей жизнью, завершилось ничем, обернувшись трагическим абсурдом. «Ему почудилось, что бег времени словно по волшебству приостановился. Сначала был водоворот, затягивавший его в последнее время все глубже, а потом вдруг все исчезло, плоский мир застыл в неподвижности и стрелки часов побежали неизвестно в каком направлении. Дорога для него кончилась».

Однако в отличие от Кафки для Дино Буццати человеческая жизнь не абсурдна, или, вернее, человек может противопоставить себя абсурдному бегу времени. Буццати оставляет человеку надежду, которая, как бы мизерна она ни была, стоит больше вечного райского блаженства (см. рассказ «Падение святого»). Оказавшись на жалком, грязном постоялом дворе, одинокий, всеми покинутый, Джованни Дрого вдруг понимает, что главное событие его жизни еще впереди, что «ему представился небывалый случай вступить в последнюю битву, которая сможет оправдать всю его жизнь».

Главное событие в жизни человека — смерть. Все дело в том, чтобы человек осознал это и отнесся к смерти как к большому, но не абсурдному или катастрофическому, а вполне естественному событию жизни. Дрого понял, что совсем неважно, где человек встретится со смертью — на поле боя, на больничной койке или на постоялом дворе, важно, чтобы он сохранил при этом свое человеческое достоинство и свободу, чтобы он встретил смерть мужественно и спокойно, без унижающего человека трусливого страха перед Татарской пустыней. Именно такое понимание помогает Дрого, освободившемуся от героических иллюзий крепости Бастиани, вновь обрести самого себя: «И сразу же былые страхи рассеялись, призраки сникли, смерть утратила свой ужасный облик, превратившись в нечто простое и согласное с природой».

Автор «Татарской пустыни» смотрит на жизнь печально. Он не находит в ней ничего такого, что могло бы вызвать восторг и веру в лежащие за пределами человеческой личности трансцендентные смыслы и ценности, будь то Бог, достижения современной науки и техники или государство. Однако это вовсе не превращает Дино Буццати в «декадентского Смертяшкина», кокетливо эстетизирующего Смерть именно потому, что он видит в ней не великую жизненную реальность, а всего лишь один из атрибутов той игры, в которую ему хотелось бы превратить поэзию, искусство и само человеческое существование. «Татарская пустыня» порождена не пессимизмом, а гуманизмом, верой в самостояние человека, как сказал бы Пушкин, а также в возможность гармонии между человеком и окружающей его природой. Герой романа умирает улыбаясь, бросив последний взгляд на клочок звездного неба, видимый в окне грязного, пропахшего помоями постоялого двора.

6

Идеологический кризис середины 50-х годов, вынудивший наиболее передовую часть итальянской интеллигенции пересмотреть свое отношение к идеалам Сопротивления и отказаться от эстетики неореализма, творчество Буццати не затронул. И это понятно: умеренный консерватор, он, как уже говорилось, никогда не связывал с крушением тоталитарного режима Муссолини политических или социальных надежд и не питал иллюзий, утрату которых ему пришлось бы оплакивать. Так называемое неокапиталистическое общество потребления усилило его меланхолический скептицизм, но, дав ему новые сюжеты, не повлияло сколько-нибудь существенно ни на его миропонимание, ни на его литературный стиль. Именно в конце 50-х годов к Буццати приходит широкое признание. В 1958 году он издает сборник «Шестьдесят рассказов» и получает за него одну из самых престижных в Италии литературных премий — «Стрега». В 1960 году выходит повесть «Увеличенный портрет», которую критика тут же объявляет первой итальянской научно-фантастической повестью — очевидно, прежде всего потому, что это было просто хорошее, по-настоящему художественное произведение с весьма характерным для Буццати фантастическим сюжетом, но обставленное некоторыми аксессуарами модных в ту пору историй о роботах. За «Увеличенным портретом» последовал большой психологический роман «Любовь» (1963), имевший шумный и несколько скандальный успех, и сборник рассказов «Коломбр» (1966). В это же самое время Дино Буццати издает несколько книг стихов, пробует свои силы в драме, рисует декорации и комиксы и даже сочиняет либретто опер и оперетт, как правило, инсценируя собственные фабулы. Он живет напряженной творческой жизнью, сторонясь, однако, артистической богемы и сохраняя верность старомодной светскости стареющего джентльмена.

Однако литературные и художественные успехи Буццати не повлияли на его связь с газетой. Основным и главным его занятием всегда оставалась журналистика. Он по-прежнему публиковал в «Коррьере делла сера» острые, иногда несколько ироничные репортажи (в одном из них, «Крыши Кафки», написанном в 1964 году в Праге, он добродушно посмеялся над теми из своих критиков, которые усматривали кафкианство даже в посылаемых им телеграммах) и с конца 50-х годов вел раздел художественной критики. «Журналистика, — говорил Буццати, — является для меня не вторым ремеслом, а одним из аспектов моей профессии. Оптимум журнализма совпадает с оптимумом литературы. И я не понимаю, почему занятие журналистикой, если речь идет о хорошей журналистике, может повредить писателю. Более того, я думаю, что некоторые эпизоды повседневной хроники прямо и непосредственно содействуют достижению художественного эффекта».

Подобно Достоевскому Дино Буццати страстно любил газету за то, что она вводила его в стремительный поток сиюминутной жизни, но также и потому, что сквозь призму газетной полосы он мог разглядеть фантастику жизни или, вернее, ту глубинную суть реальной действительности, для правдивого, «реалистического» воспроизведения которой лучше всего подходили намеренно остраненные, фантастические ситуации литературных парабол. Нетрудно заметить, что на уровне фабулы рассказ «Друзья» перекликается не столько с романтическими новеллами о привидениях или мертвецах, сколько с фантастическим рассказом «Бобок», включенным в знаменитый русский журнал, обычно именуемый «Дневник писателя».

Однако в середине XX века абсурдность и фантастичность жизни не только в неокапиталистической Италии, но и в других частях света выявилась гораздо очевиднее, чем это было в пореформенной России, когда создавались «Кроткая» и «Сон смешного человека». Скажем, «Путешествие в Ад нашего века» выглядит как самый обычный репортаж из Милана, инфернальную жутковатость которому придает лишь намеренно нагнетаемая гиперболизация отдельных сторон обыденной жизни финансовой и деловой столицы современной Италии. Некоторые рассказы Буццати со временем стали выглядеть как непритязательные зарисовки современного быта. С ситуацией, изображенной в «Забастовке телефонов», теперь постоянно сталкивается каждый москвич, а сюжет «Проблемы стоянок» тоже, к сожалению, все более утрачивает для нас свою невероятность. «Я изображаю то, что вижу, — уверял Буццати, — и рассказываю о чувствах, которые испытал». Во многих его новеллах персонаж, от лица которого ведется повествование, носит имя Дино Буццати и наделен привычками и даже человеческими слабостями автора «Татарской пустыни». Так, подобно многим не верующим в Бога, Буццати был крайне суеверен. Он искренне верил в магию, астрологию, парапсихологию и т. д. Не исключено, что рассказ «Влияние звезд» во многом автобиографичен. «Он, — говорил о Буццати известный итальянский писатель Гуидо Пьовене, — наделен врожденной способностью превращать в сказку даже события собственной жизни».

Однако, как правило, фантастика парабол Дино Буццати обобщала ситуации, касающиеся всех, хотя зачастую и в крайне парадоксальной форме.

Вот, например, как решается тема угрозы термоядерной катастрофы, нависшей над всем человечеством, в рассказе «Водородная бомба»: жильцы одного из миланских домов устанавливают, что до смерти напугавшая их водородная бомба, неведомо откуда появившаяся в их подъезде, адресована персонально Дино Буццати, и спокойно расходятся по своим квартирам. В рассказе «Бумеранг» третью мировую войну вызывает нелепая случайность, а в новелле-параболе «Секретное оружие» применение обеими сверхдержавами «переубеждающего газа» (это и есть то секретное оружие, которое независимо друг от друга изобрели противоборствующие стороны) приводит к тому, что СССР и США меняют свои идеологии на прямо противоположные, после чего человечество вздыхает свободнее, но гонка вооружений опять продолжается.

Во всех этих рассказах устрашающую реальность, казалось бы, абсолютно фантастических ситуаций смягчает авторская ирония, которая, собственно говоря, и позволяет сделать такие ситуации предметом художественного изображения. Буццати ценил юмор, утверждая, что обучение ему должно войти в школьные программы, и умел им пользоваться. Однако еще большего художественного эффекта он достигал там, где вводил в социальные и политические абсурды XX века то, что мы назвали бы теперь человеческим фактором. В этом смысле особенно показательны новеллы «Яйцо» (в ней сила материнской любви опрокидывает танки и ставит на колени Организацию Объединенных Наций) и «Что, если…» (Диктатор, которого Всемирный конгресс братских стран только что провозгласил Властелином Мира и которого давно уже признали Великим Музыкантом, Великим Хирургом, Великим Ученым, Генералиссимусом, Великим Поэтом и т. д., глядя вслед равнодушно прошедшей мимо девушке, вдруг понимает, что, может быть, все, что он сделал, чтобы получить все эти пышные титулы, сделано только ради нее и вся его власть и слава ничего не стоят в сравнении с любовью.)

Так же как и в «Татарской пустыне», главная тема новеллистических сборников Дино Буццати — человек и связанные с ним проблемы бытия: необратимость все более ускоряющегося времени человеческой жизни, смерть, любовь, конфликт отцов и детей и т. д. Некоторые рассказы прямо перекликаются с «Татарской пустыней», правда, как бы выворачивая ее сюжет наизнанку. Именно так построен прекрасный рассказ «Коломбр»: человек всю жизнь убегает от преследующего его чудовища, а когда накануне смерти решается наконец встретиться с ним один на один, то выясняет, что чудовище гонялось за ним по всему свету только для того, чтобы подарить ему жемчужину, которая должна была сделать его счастливым.

На первый взгляд может показаться, что после создания романа «Татарская пустыня» в мировоззрении Дино Буццати произошли серьезные изменения и что Буццати-новеллист смотрит на мир уже не просто печально, а чересчур пессимистично. Жемчужина Коломбра оказывается камешком, застрявшим в кисти человеческого скелета. В одной из новелл сборника «Трудные ночи» человек объявляется ошибкой эволюции («Что произойдет 12 октября»), а в другой рассказывается о том, как Бог подписал не понравившийся ему проект человека только потому, что устал и почему-то пожалел трудившегося над этим проектом незадачливого ангела («Сотворение мира»). Научно-техническая революция и ее далеко не всегда благотворное воздействие на человеческие отношения, на общественную жизнь, на культуру, на природу и т. д., естественно, не могли не наложить своего отпечатка на творчество Буццати 50-х и особенно 60-х годов. Его ирония в это время стала еще более едкой, жесткой и безрадостной. Однако даже самые крайние проявления технического прогресса не заставили Буццати отказаться от его теперь уже, возможно несколько старомодной, но типично гуманистической веры в человека и не вынудили автора «Татарской пустыни» принять как должное то состояние общества, которое некогда его гениальный соотечественник Джамбаттиста Вико пророчески называл «новым варварством», «варварством рефлексии и рассудка». Наиболее очевидные свидетельства тому — рассказы, посвященные искусству и поэзии, то есть тем формам человеческой деятельности, в которых, согласно концепции классического гуманизма, наиболее широко и полно выявляется человечность человека — его достоинство, благородство и его внутренняя свобода. То, что в современном мире поэзия и искусство подверглись чудовищной, деформирующей их дегуманизации, было для Буццати более чем очевидно. Он не принял ни музыки Хиндемита, ни абстракционизма, ни других разновидностей нефигуративного искусства, которые, как сказано в новелле «Запрет», «тренируют глаз, не затрагивая души». В этом легко убедиться, прочитав такие рассказы, как «Ночная баталия на Венецианской Биеннале» и «Художественный критик», где Буццати, видимо даже не подозревая точности своего предвиденья, дает очень забавный образчик постмодернистской критики (ср. «Забастовка телефонов»). Тем не менее он был твердо уверен в том, что до тех пор, пока человек будет заниматься живописью, относясь к ней как к искусству, а не как к забаве, и писать стихи, выражая в них свое поэтическое восприятие мира, он останется человеком. В рассказе «Маг» Дино Буццати скажет, что огромной ценностью обладает любое стихотворение, «даже на первый взгляд совсем невразумительное»: «Надо, чтобы человек попытался его написать, а получится у него или нет — не так уж важно… Может, я и ошибаюсь, но только на этом пути у нас есть выход». Даже самая абстрактная картина в сотни раз больше отличает человека от всего остального мира, чем такие порождения человеческого разума, как атомная бомба, спутники и межзвездные корабли многоразового использования. Гамлетовской дилеммы для Буццати не существовало. В отличие от принца Датского он видел в человеке не квинтэссенцию праха, а красу Вселенной, венец всего живущего — во всяком человеке, даже в самом, казалось бы, жалком, невзрачном старикашке («Величие человека»).

Возможно, в наши дни такая вера в человека покажется кому-то наивной и странной. Но не будем забывать, что именно она создала великую европейскую культуру. Верность ей помогла Дино Буццати выстоять, и она же сделала его Мастером, одним из самых интересных и значительных писателей XX века.

7

Когда Дино Буццати заканчивал сборник «Трудные ночи», он был тяжело болен и хорошо знал, что болезнь его неизлечима. В декабре 1971 года он лег в миланскую клинику на операцию, а 28 января следующего года его уже не стало.

Он встретил смерть мужественно, как герой «Татарской пустыни» офицер Джованни Дрого. Незадолго до кончины Буццати сказал одному из своих друзей: «Я всю жизнь писал о смерти и не могу себе позволить бояться ее».

Р. Хлодовский

IL DESERTO DEI TARTARI

ТАТАРСКАЯ ПУСТЫНЯ

Перевод Ф. Двин

I

Однажды сентябрьским утром только что произведенный в офицеры Джованни Дрого покинул город и направился в крепость Бастиани — к месту своего первого назначения.

Накануне он велел разбудить его пораньше, встал затемно и впервые надел лейтенантскую форму. Покончив с одеванием, он при свете керосиновой лампы оглядел себя в зеркале, но никакой радости вопреки ожиданию не испытал. В доме царила глубокая тишина, лишь из соседней комнаты доносились какие-то шорохи: это мама поднималась с постели, чтобы проститься с ним.

День, о котором он мечтал столько лет, наступил, теперь начиналась настоящая жизнь. Он подумал о тоскливых буднях Военной академии, вспомнил, как обидно было сидеть вечерами на занятиях, прислушиваясь к шуму улицы, где гуляли свободные и, наверно, счастливые люди; вспомнил зимние побудки в выстуженных дортуарах и витавший там неизбывный призрак наказания. До чего же нудно тянулись оставшиеся дни, казалось, им и конца не будет.

Наконец-то он офицер, и не надо больше корпеть над книгами и вздрагивать от голоса сержанта, но время ушло. Жизнь, казавшаяся ему такой ненавистной, навсегда канула в прошлое, а ведь она складывалась из месяцев и лет, которых уже не воротишь. Конечно, теперь он офицер, у него заведутся деньги, и красивые женщины, возможно, будут обращать на него внимание, а все-таки — чувствовал Джованни Дрого — лучшие годы, годы ранней юности, уже не вернешь. С такими мыслями Дрого разглядывал в зеркале свое лицо, надеясь найти в нем хоть что-нибудь привлекательное, но видел лишь вымученную улыбку.

До чего все нелепо: ну почему во время прощания с матерью он не смог улыбнуться ей беспечно, как подобает офицеру? Почему пропустил мимо ушей ее последние советы, вобрав в себя лишь звук ее голоса — такой родной, такой теплый? Почему он бестолково и нервно метался по комнате в поисках часов, стека, фуражки, хотя они, как всегда, были на месте? Ведь не на войну же он собирался. Десятки точно таких же, как он, лейтенантов, его товарищи, тоже покидали сейчас отчий кров, но весело, со смехом, словно на праздник собирались. Почему же он, разговаривая с матерью, находил для нее лишь банальные, бессмысленные фразы вместо ласковых, ободряющих? Горечь первого расставания со старым домом, где его появление на свет связывалось с самыми добрыми надеждами, обычные страхи, порождаемые любыми переменами в жизни, волнение от прощания с матерью переполняли его душу, но сильнее всего была странная, неотвязная мысль, смутное предчувствие каких-то роковых событий, словно он уходил туда, откуда не возвращаются.

Лучший друг Франческо Вескови проводил его немного верхом. Цоканье копыт гулко разносилось по пустынным улицам. Светало, город еще спал, но кое-где, на верхних этажах, открывались ставни и из окон выглядывали усталые лица, чтобы лишь на мгновение окинуть безучастным взглядом изумительную картину зарождающегося утра.

Приятели молчали. Дрого пытался представить себе, что это за крепость такая — Бастиани, но безуспешно. Он даже не знал точно ни где она находится, ни сколько до нее ехать. Одни говорили, что верхом туда можно добраться за день, другие полагали, что быстрее, но никто из тех, кого он расспрашивал, судя по всему, сам там не бывал.

У городских ворот Вескови начал оживленно болтать о всяких пустяках, словно Дрого отправлялся на прогулку, а потом вдруг заметил:

— Видишь вон ту зеленую гору? Да-да, ту самую. Видишь строение на самой маковке? Так это и есть часть Крепости, ее передовой редут. Два года назад мы с дядей, помнится, охотились в тех местах.

Они уже выбрались за городскую черту. Потянулись кукурузные поля, луга, красные от осенних листьев рощи. Ехали рядышком по белой, залитой солнцем дороге. Они дружили с детства: много лет были соседями, вместе играли в компании таких же мальчишек и редкий день не видались. Потом семья Вескови разбогатела, Дрого избрал карьеру офицера, и приятели как-то отдалились друг от друга. Беспечная роскошная жизнь, которую вел Вескови, была чужда Дрого: впереди у него неизвестность и важные дела. Джованни казалось, что даже их лошади идут разным шагом: его лошадь перебирала ногами не легко и резво, а как-то тревожно, напряженно, очевидно, даже животное чувствовало, что все теперь будет по-другому.

Дорога шла на подъем. В верхней его точке Дрого оглянулся назад и посмотрел, щурясь от солнца, на город; над крышами поднимались утренние дымки. Вдали он увидел родной дом, различил окно своей комнаты. Все окна там сейчас, наверно, открыты, женщины занимаются уборкой. Разберут его постель, спрячут в шкаф одежду, а потом закроют ставни на засов. Долгие месяцы в комнату никто не заглянет, вездесущая пыль покроет вещи — лишь в солнечные дни туда будут проникать узкие полоски света. Маленький мирок его детства погрузится в темноту. Мать позаботится о том, чтобы оставить все как было до его возвращения, чтобы он после долгого отсутствия мог снова почувствовать себя мальчишкой. Да, она, конечно, надеется сохранить в неприкосновенности счастье, ушедшее навсегда, и сдержать бег времени, ей кажется, будто стоит открыть по возвращении сына окна и двери, как все опять сделается таким, как прежде.

Наконец они с Вескови сердечно попрощались, и Дрого один поехал дальше, в сторону гор. Когда он спустился в долину, ведущую к Крепости, солнце уже стояло в зените. Справа, на вершине горы, виднелся редут, на который указал Вескови. Судя по всему, ехать оставалось недолго.

Дрого не терпелось поскорее добраться до места, и, не останавливаясь даже, чтобы поесть, он гнал уставшего коня по дороге, которая забирала все круче между зажимавшими ее отвесными стенками. Путники стали встречаться совсем редко. Джованни спросил у какого-то возницы, сколько еще ехать до Крепости.

— До крепости? — переспросил тот. — До какой крепости?

— До крепости Бастиани, — ответил Дрого.

— Никакой крепости здесь поблизости нет, — сказал возница. — Никогда о ней даже не слышал.

По-видимому, он плохо знал местность. Дрого снова тронулся в путь. С приближением вечера на душе у него стало неспокойно. Он оглядывал высоченные крутые склоны по обе стороны долины, надеясь все же увидеть Крепость. Воображение рисовало ему что-то вроде старинного замка с уходящими ввысь стенами. Но время шло, и он все больше убеждался, что Франческо дал ему неверный ориентир; редут, о котором он говорил, скорее всего, давно остался позади. А уже начинало темнеть.

Взгляните-ка на этого Джованни Дрого и на его коня — какие они крошечные на фоне гор, которые становятся все выше, все неприступнее. Он продолжает подъем, надеясь, пока не стемнело окончательно, добраться до крепости, но, опережая его, из глубины ущелья, оттуда, где ревет поток, поднимаются тени, и движутся быстрее, чем он. В какой-то момент, когда тени по другую сторону ущелья оказываются на одном уровне с Дрого, создается впечатление, будто они вдруг замедляют свой бег, чтобы не лишать его последней надежды, но потом опять скользят вверх по обрывам и скалистым выступам и накрывают всадника.

Вся лощина была уже заполнена сиреневыми сумерками, лишь поросшие травой гребни на невообразимой высоте еще освещало солнце. Тут перед Дрого вдруг выросла черная на фоне чистого вечернего неба громада военного сооружения, казавшегося очень старым и безлюдным. У Джованни забилось сердце: наверное, это та самая Крепость, подумал он, но почему-то все вокруг — и сами стены, и пейзаж — выглядело очень уж неприветливо, даже зловеще.

Он стал объезжать крепость в поисках ворот. Хотя уже стемнело, нигде не было видно ни светящегося окна, ни огоньков в караулках на высоких стенах. Только летучая мышь металась на фоне белого облака. Наконец Дрого решил подать голос:

— Эге-гей! Есть здесь кто-нибудь?!

И тогда из густой тени у подножия стены вышел человек — с виду бродяга, нищий с седой бородой и сумой в руке. В полутьме поблескивали белки его глаз, разглядеть что-нибудь еще было трудно. И все же Дрого очень ему обрадовался.

— Кого вы здесь ищете, господин? — спросил тот.

— Мне нужна Крепость. Это она?

— Крепости здесь больше нет, — ответил незнакомец приветливо. — Все заколочено, лет десять, как все ушли.

— А где ж тогда Крепость? — раздраженно спросил Дрого, словно человек этот был перед ним виноват.

— Какая крепость? Может, вон та? — Незнакомец указал рукой вдаль.

В узкой щели между двумя ближними скалами, уже окутанными тьмой, за хаотичным нагромождением уходящих ввысь гребней последние закатные лучи солнца, словно развеяв волшебные чары, высветили перед Джованни Дрого голый холм и на его вершине геометрически четкую ломаную линию какого-то странного желтоватого цвета — контуры Крепости.

Ох, как же она была далека! Бог знает сколько часов предстояло до нее добираться, а лошадь уже совсем выбилась из сил. Дрого как завороженный всматривался в даль, спрашивая себя, чем могла привлечь его эта одинокая крепостишка, спрятавшаяся от всего мира? Какие тайны она хранила? Вечер между тем был на исходе. Последний луч солнца медленно скользнул по далекому холму, и фиолетовые тени надвигавшейся ночи стали быстро заглатывать желтые стены бастионов.

II

Темнота настигла его в пути. Долина была узкой, и Крепость скрылась за нависшими над дорогой горами. Нигде не было ни огонька, ночные птицы молчали, лишь изредка до его слуха доносился шум далеких горных потоков.

Он пробовал кричать, но эхо возвращало его голос, придавая ему что-то зловещее. Джованни привязал лошадь к обрубку дерева на краю дороги, где росло немного травы, а сам сел на землю, прислонился спиной к откосу и, ожидая, когда придет сон, стал думать о пути, который ему еще предстоит проделать, о людях, с которыми он познакомится в Крепости, о своей будущей жизни; и думы эти были безрадостны. Лошадь время от времени бухала копытами по земле, и Дрого всякий раз вздрагивал от этого неприятного и странного звука.

На рассвете, вновь пустившись в путь, он увидел на противоположном склоне другую дорогу, тянувшуюся примерно на той же высоте, а через некоторое время заметил там какой-то движущийся предмет. Солнце еще не осветило ущелье, и в нем затаились глубокие тени, из-за которых было трудно разглядеть все как следует. Но Дрого подхлестнув коня, все же поравнялся с непонятной фигурой и увидел, что это верховой офицер.

Наконец-то живая душа, свой человек, с которым можно будет посмеяться, пошутить, поговорить о будущей жизни, об охоте, женщинах, городе. Да, о городе, уже отошедшем в сознании Дрого куда-то далеко-далеко, совсем в другой мир.

Лощина стала уже, обе дороги сблизились, и Джованни Дрого смог даже разглядеть, что всадник — капитан. Поначалу он не решался окликнуть незнакомца — это могло показаться неуместным и невежливым — и лишь несколько раз поднес руку к козырьку фуражки, но тот не отвечал. Наверно, не видел Дрого.

— Господин капитан! — не выдержав, крикнул Джованни. И снова отдал честь.

— Что такое? — донесся до него голос с другой стороны лощины.

Капитан, остановившись, вежливо откозырял ему и ждал объяснений. В его вопросе не было строгости, одно удивление.

— Что такое? — опять прокатился по лощине голос капитана, на сей раз уже несколько раздраженный.

Джованни остановился, сложил ладони рупором и прокричал что было мочи:

— Ничего! Я просто хотел с вами поздороваться!

Объяснение получилось глупым, даже обидным для капитана, который мог подумать, что его разыгрывают. Дрого тотчас пожалел о своей выходке. В какое дурацкое положение можно себя поставить только из-за того, что тебе скучно одному.

— Вы кто? — прокричал капитан.

Этого вопроса Дрого как раз и боялся. Странная беседа через лощину приобретала таким образом характер какого-то допроса. Неприятное начало, ибо, скорее всего, капитан был из Крепости. Но теперь — деваться некуда — нужно было отвечать.

— Лейтенант Дрого! — громко отрекомендовался Джованни.

Капитан не знал его и на таком расстоянии мог не расслышать имя, но, судя по всему, ответ его успокоил, поскольку он снова тронулся в путь, согласно кивнув, словно говоря: скоро встретимся. И действительно, через полчаса в том месте, где лощина становилась совсем узкой, Джованни увидел мост: две дороги сливались в одну.

Там они и встретились. Капитан подъехал к Дрого и, не слезая с коня, протянул руку. Это был человек лет сорока или даже постарше, с тонким, благородным лицом. Форма на нем была простая, но прекрасно подогнанная.

— Капитан Ортиц, — представился он.

Дрого, пожимая ему руку, подумал, что вот наконец он вступает в мир Крепости. Это была пока лишь первая ниточка, первое знакомство, за которым последуют другие, самые разные, и он станет здесь своим человеком.

Капитан, не задерживаясь, поехал дальше; Дрого последовал за ним, чуть поотстав из уважения к старшему по чину. Он все ждал, что капитан как-нибудь выразит свое неудовольствие по поводу его неловкой попытки завязать разговор. Но капитан молчал: то ли ему не хотелось говорить, то ли от природной застенчивости он не знал, с чего начать. Поскольку дорога круто поднималась в гору, а солнце основательно припекало, кони шли медленно. Наконец капитан Ортиц нарушил молчание:

— Я издали не совсем расслышал ваше имя… Дрозо, если не ошибаюсь?

Джованни ответил:

— Дрого, через «г», Джованни Дрого. Вы уж простите, господин капитан, что я вас окликнул, — добавил он, смущаясь, — с другой стороны лощины трудно было разглядеть, какое у вас звание.

— Действительно, — не желая ставить Дрого в неловкое положение, согласился Ортиц и рассмеялся.

Так они проехали еще немного, ощущая некоторую скованность. Потом Ортиц спросил:

— Итак, куда же вы направляетесь?

— В крепость Бастиани. Я верно еду?

— А куда же еще?

Они снова замолчали. Становилось жарко. Со всех сторон их обступали горы — гигантские, поросшие травой, дикие. Ортиц сказал:

— Вы, значит, в Крепость? Везете какой-нибудь пакет?

— Нет, господин капитан, я назначен туда служить.

— Направлены в личный состав гарнизона?

— Думаю — да, в личный состав. Это первое мое назначение.

— Ну тогда в личный состав, конечно… Что ж, это хорошо… Выходит, вас можно поздравить…

— Благодарю вас, господин капитан.

И снова какое-то время они ехали молча. Джованни очень хотелось пить, а к седлу капитана была приторочена деревянная походная фляга, в которой плескалась вода: хлюп-хлюп.

— На два года? — спросил Ортиц.

— Простите, господин капитан, что значит: на два года?

— Как это — что? Отслужите здесь, как положено, два года. Так ведь?

— Два года? Не знаю, срок мне не указали.

— Это само собой разумеется. Все новоиспеченные лейтенанты служат здесь два года, а потом уезжают.

— И для всех такой порядок? Именно два года?

— Ну разумеется, а в выслугу они идут за четыре. Ведь именно для этого все вы сюда проситесь, иначе кто бы сюда поехал? Что ж, ради карьеры и к Крепости можно привыкнуть, не так ли?

Дрого ничего об этом не знал, но на всякий случай решил отделаться ничего не значащей фразой:

— Конечно, можно…

Ортиц прервал начатый разговор: казалось, тема эта его нисколько не интересует. Но теперь лед был сломан, и Джованни все же решился задать ему вопрос:

— Неужто всем, кто служит в Крепости, засчитывается год за два?

— Кому — всем?

— Я имею в виду офицеров.

Ортиц хмыкнул.

— Как же, всем! Скажете тоже! Младшим офицерам, естественно. В противном случае никто бы сюда не просился.

Дрого сказал:

— Я не просился.

— То есть как? Вы не подавали прошения?

— Нет, господин капитан. Только два дня назад мне сказали, что я назначен в Крепость.

— По правде говоря, это странно. Да уж…

Они снова помолчали. Каждый, казалось, думал о своем. Вдруг Ортиц заметил:

— Разве что…

Джованни встрепенулся:

— Простите, господин капитан?!

— Я хотел сказать: разве что других желающих не нашлось… и они направили вас сами.

— Вполне возможно, господин капитан.

— Да уж… Скорее всего, так оно и есть. Действительно.

Дрого видел вырисовывающиеся на дорожной пыли четкие тени двух лошадей, двух голов, согласно кивающих на каждом шагу; слышал дробный перестук копыт, жужжанье приставших к ним больших надоедливых мух и — все. Дорога тянулась бесконечно. Время от времени на повороте далеко впереди можно было разглядеть высеченный в отвесных склонах серпантин. Но стоило добраться до того места и посмотреть вверх, как дорога опять оказывалась перед глазами и снова ползла в гору.

— Простите, господин капитан… — сказал Дрого.

— Да-да, я вас слушаю.

— Нам еще долго ехать?

— Не очень. Таким шагом часа два с половиной, а может, и все три. Да уж, к полудню, думаю, приедем.

Снова наступило долгое молчание. Лошади вспотели; та, на которой ехал капитан, устала и едва переставляла ноги.

— Вы из Королевской академии, не так ли? — спросил Ортиц.

— Да, господин капитан, из Академии.

— Тогда скажите, там ли еще полковник Магнус?

— Полковник Магнус? Что-то не слышал о таком.

Лощина стала сужаться, солнечные лучи в нее уже не попадали. Время от времени в отвесных стенах открывались устья мрачных боковых ущелий, из которых дул ледяной ветер; впереди и выше виднелись очень крутые конусообразные горы: казалось, и трех дней не хватит, чтобы добраться до их вершин, так они высоки.

— А скажите, лейтенант, — вновь прервал молчание Ортиц, — майор Боско все еще там и по-прежнему ведает огневой подготовкой?

— Нет, господин капитан, и такого я не знаю. Огневую подготовку у нас ведет Циммерман, майор Циммерман.

— Ах, Циммерман, слышал я эту фамилию. Действительно… Столько лет прошло… Ясное дело, все давно сменились.

И опять оба погрузились в свои мысли. Дорога теперь вилась по солнечному склону, за горами вздымались горы, еще более крутые, скалистые.

— Я видел ее вчера вечером издали, — сказал Дрого.

— Что? Крепость?

— Да, Крепость. — Из вежливости Дрого немного помолчал, потом продолжил: — Мне она показалась огромной, грандиозной…

— Грандиозной? Ну что вы, это одна из самых маленьких крепостей очень давней постройки. Просто, когда смотришь издали, она впечатляет, — ответил капитан и, подумав, добавил: — Да, очень уж она старая, устаревшая во всех отношениях.

— Но ведь она — одна из главных, правда?

— Нет-нет, это крепость второй категории, — ответил Ортиц.

Казалось, ему доставляет удовольствие говорить о Крепости плохо, но тон у него при этом был какой-то особый: так порой отец любит подчеркивать недостатки своего сына, ибо уверен, что они — ничто по сравнению с его неисчислимыми достоинствами.

— Здесь у нас участок мертвой границы, — добавил капитан. — Ее никогда не пересматривали, и она осталась, какой была сто лет назад.

— Что значит: мертвая граница?

— Граница, о которой можно не заботиться. За ней — сплошная пустыня.

— Пустыня?

— Да уж, камни и иссушенная земля. Она называется Татарской пустыней.

— Почему Татарской? — спросил Дрого. — Здесь что, были татары?

— В древние времена, возможно, и были. Но, скорее всего, это легенда. Ни в одну из войн никто к нам не подходил с той стороны.

— Значит, Крепость никому не была нужна?

— Никому, — ответил капитан.

По мере того как дорога уходила вверх, деревьев становилось все меньше, и наконец их вовсе не стало; то там, то здесь виднелись лишь редкие кусты. А дальше тянулись выжженные солнцем луга, скалы, осыпи краснозема.

— Простите, господин капитан, а есть здесь поблизости какие-нибудь деревни?

— Поблизости нет. Есть тут одна деревушка — Сан-Рокко, но до нее километров тридцать будет.

— В общем, как я вижу, не очень-то у вас повеселишься.

— Да уж, действительно, не очень.

В воздухе посвежело, склоны гор стали более покатыми, появилось ощущение, что до последних гребней уже недалеко.

— И не скучно вам там, господин капитан? — спросил Джованни доверительным тоном, усмехаясь и как бы желая сказать, что его-то такие вещи мало беспокоят.

— Дело привычки, — ответил Ортиц и добавил назидательно: — Я здесь уже около восемнадцати лет, хотя что´ я говорю — ровно восемнадцать.

— Восемнадцать лет?! — удивленно воскликнул Джованни.

— Восемнадцать, — подтвердил капитан.

Стая ворон пролетела у них над головой и скрылась в глубине лощины.

— Вороны, — произнес капитан.

Джованни не отозвался, он думал о том, какая жизнь его здесь ждет, чувствовал, как чужд ему этот мир, это одиночество, эти горы.

— А из младших офицеров, — спросил он, — потом кто-нибудь остается?

— Теперь-то немногие, — ответил Ортиц, уже жалея, что так нелестно говорил о Крепости, ибо заметил, что у Джованни сложилось о ней превратное представление. — В общем, почти никто. Всем подавай блестящую гарнизонную жизнь. Когда-то служить в крепости Бастиани почитали за честь, а теперь эту службу отбывают вроде как наказание.

Джованни слушал молча, но капитан не унимался:

— Мы ведь на границе служим. И кадры у нас в основном отборные. Граница есть граница. Да уж…

Дрого молчал, на душе у него вдруг стало нехорошо. Горизонт раздвинулся, вдали вырисовывались замысловатые силуэты скалистых гор, на фоне неба громоздились отдельные острые пики.

— Сейчас и в армии на все смотрят по-другому, — продолжал Ортиц. — Да, было время, когда служба в крепости Бастиани считалась очень почетной, а теперь говорят: мертвая граница, мертвая граница, но нельзя же забывать, что и на мертвой границе может случиться всякое, ничего не узнаешь наперед.

Дорогу пересек ручей. Они остановились, чтобы напоить коней, а сами, спешившись, стали разминать затекшие ноги.

— Зато знаете, что у нас действительно первоклассное? — со смехом спросил Ортиц.

— Что, господин капитан?

— Кухня. Вот увидите, какая в Крепости кормежка. Да уж… Из-за этого и частые смотры: каждые две недели обязательно какой-нибудь генерал наезжает.

Дрого из вежливости посмеялся. Он никак не мог понять, то ли Ортиц дурак, то ли скрывает что-то, то ли просто болтает, что на ум взбредет.

— Вот и отлично, — сказал он, — я ужасно проголодался!

— Ну теперь уж немного осталось. Видите вон тот бугор с осыпью? Прямо за ним Крепость.

Снова тронулись в путь. За бугром с осыпью галечника офицеры действительно сразу же выбрались на слегка наклонное плато и впереди, метрах в пятистах, увидели Крепость.

Она и впрямь была много меньше, чем показалось Дрого накануне вечером. От центрального форта — по виду это была обычная казарма с окнами, прорезанными на большом расстоянии одно от другого, — отходили две невысокие зубчатые стены, связывавшие строение с боковыми редутами: их было по два с каждой стороны. Таким образом, крепостные стены являли собой весьма ненадежную защиту стиснутого с обеих сторон высокими отвесными скалами перевала шириной примерно в полкилометра.

Справа, у самого подножия крутого склона, на плато была впадина, что-то вроде седловины: там когда-то проходила древняя дорога через перевал, теперь она упиралась в стену Крепости.

Форт был погружен в тишину и залит не дававшим тени полуденным солнцем. По обе стороны от него тянулись голые желтоватые стены (фасад, обращенный на север, увидеть было невозможно). Из трубы шел едва заметный дым. Вдоль всей верхней кромки центрального здания, стен и редутов ходили размеренным шагом взад-вперед десятки часовых с винтовками — каждый на своем небольшом участке. Их движение, напоминавшее раскачивание маятника, как бы отмеряло ход времени, не нарушая магических чар всепоглощающего одиночества.

Справа и слева, насколько хватал глаз, тянулись цепи крутых и, судя по всему, неприступных гор. И они тоже, по крайней мере в этот час дня, казались желтыми и выжженными.

Джованни Дрого непроизвольно остановил коня. Медленно скользя взглядом по мрачным стенам, он никак не мог сообразить, что´ они ему напоминают. В голову лезли мысли о тюрьме или о каком-то заброшенном королевском замке. Легкий ветерок пошевелил над фортом поникший и сливавшийся с флагштоком флаг. Послышался отдаленный голос трубы. Часовые продолжали ходить своим размеренным шагом. На плацу перед входом три или четыре человека (на расстоянии невозможно было различить, солдаты это или нет) грузили на телегу мешки. Но все вокруг пребывало в каком-то странном оцепенении.

Капитан Ортиц тоже остановился и посмотрел на Крепость.

— Вот она, — непонятно зачем пояснил он.

Дрого подумал: сейчас он спросит, как она мне нравится, и от одной этой мысли ему стало не по себе. Но капитан промолчал.

Нет, крепость Бастиани с ее невысокими стенами не отличалась внушительностью, не было в ней ни красоты, ни живописности, которые придают таким сооружениям башни и бастионы, не было ничего, совершенно ничего, что могло бы скрасить эту наготу, порадовать глаз. И все-таки Дрого, как и накануне, когда словно зачарованный смотрел на Крепость из глубины ущелья, почувствовал, как его сердце наполняется неизъяснимым восторгом.

А что же там, дальше? За этим неприветливым строением, за этими зубцами, казематами, пороховыми погребами, загораживающими обзор? Какой мир откроется за ними? Как выглядит северное королевство, каменистая пустыня, которую никто и никогда не пересекал? На карте, смутно припоминал Дрого, по ту сторону границы тянулся обширный район с очень редкими обозначениями, но, может, с высоты Крепости все-таки удастся разглядеть какое-нибудь селение, луг, дом? Или там одна только безжизненная пустыня?

Он вдруг почувствовал свое одиночество, и весь армейский кураж — столь естественный прежде, когда казарменная жизнь текла без тягот и забот, когда у него был уютный дом, веселые, компанейские приятели и маленькие ночные приключения в садах, — внезапно слетел с него. Крепость предстала перед ним как один из тех неведомых миров, о причастности к которым он никогда и не помышлял, но не потому, что к ним душа не лежала, просто они были бесконечно чужды ему и далеки от его привычной жизни. И этот мир обязывал к очень многому, не суля ничего, что выходило бы за рамки его прямолинейных законов.

Вернуться! Не переступив даже порога Крепости, вернуться на равнину, в свой город, к старым привычкам. Вот первое, о чем подумал Дрого: пускай подобная слабость постыдна для солдата, он даже был готов, если нужно, открыто в ней признаться, лишь бы ему разрешили поскорее уехать.

С севера надвигался плотный белый туман, закрывая горизонт и наползая на эскарпы, а под стоящим в зените солнцем невозмутимо, словно автоматы, отмеривали свои шаги часовые. Конь Дрого заржал. И вновь воцарилась великая тишина.

Наконец Джованни оторвал взгляд от Крепости и покосился на капитана, надеясь услышать от него ободряющие слова. Ортиц тоже стоял неподвижно и пристально разглядывал желтые стены. Он, проживший здесь восемнадцать лет, смотрел на них так, словно ему явилось чудо. Казалось, капитану никогда не надоест любоваться ими, и улыбка — радостная и в то же время грустная — тихо светилась на его лице.

III

Сразу же по прибытии Дрого явился к старшему адъютанту майору Матти. Лейтенант караульной службы — приветливый и разбитной молодой человек по имени Карло Морель — взялся проводить его по центральной части Крепости. Через подворотню в глубине большого пустынного двора они попали в широкий и бесконечно длинный коридор. Потолок его тонул в полумраке, кое-где прорезаемом тонкими полосками света из узеньких окошек.

Только на втором этаже им попался навстречу какой-то солдат с пачкой бумаг. Голые стены, сырость, тишина, тусклый свет — казалось, все здесь давно забыли, что где-то в мире еще растут цветы, смеются женщины, гостеприимно распахивают свои двери дома. Все в этой Крепости было проникнуто духом самоотречения, но во имя чего, ради какого такого блага?

Они уже поднялись на третий этаж и шли по коридору, который был точной копией того, нижнего. Иногда откуда-то из-за стен до них долетал приглушенный расстоянием смех, звучавший здесь как-то неправдоподобно.

Майор Матти оказался толстяком с преувеличенно радушной улыбкой. Он сидел в просторном кабинете за большим письменным столом с аккуратно разложенными на нем бумагами. На стене висели выполненный в масле портрет короля и сабля майора, для которой был вбит специальный колышек.

Дрого отдал честь, представился и, протянув свои документы, стал объяснять, что вовсе не просил назначения в Крепость (для себя он уже решил, что при первой же возможности переведется в другое место), но Матти перебил его:

— А я ведь знавал вашего отца, лейтенант. Благороднейший был человек. Уверен, вы окажетесь достойны его памяти. Если не ошибаюсь, он был председателем Верховного суда?

— Нет, господин майор, — ответил Дрого, — мой отец был врачом.

— Ах да, черт возьми, я все спутал, конечно же врачом, конечно.

Матти на какое-то мгновение смешался, а Дрого успел заметить, что он все время подносит левую руку к воротничку, пытаясь прикрыть круглое жирное и явно свежее пятно на груди. Но майор быстро овладел собой.

— Рад видеть вас здесь, — продолжал он. — Знаете, что сказал Его величество Пьетро Третий? «Крепость Бастиани — оплот моей короны». А я могу добавить, что служить в этой Крепости — большая честь. Надеюсь, вы разделяете мое мнение, лейтенант?

Все это он произносил явно по привычке, как давным-давно затверженный урок, который время от времени приходится повторять.

— Так точно, господин майор, — сказал Джованни, — вы совершенно правы, но, должен признаться, для меня все это несколько неожиданно. В городе я оставил семью и, если возможно, предпочел бы…

— О, да вы, не успев приехать, уже хотите нас покинуть. Так, что ли? Признаюсь, меня это огорчает, весьма огорчает.

— Дело не в моих желаниях. Я не смею обсуждать… я хотел только…

— Все ясно, — произнес майор со вздохом, как бы давая понять, что такие речи для него не новы и он даже готов войти в положение… — Все ясно: вы иначе представляли себе Крепость и сейчас немного обескуражены. Но скажите честно: как вы можете судить о ней, если прибыли всего несколько минут назад? Только честно…

— Господин майор, — ответил Дрого, — я ничего не имею против Крепости… Совершенно ничего. Но я предпочел бы служить в городе или хотя бы поближе к нему. Поймите меня. Я с вами вполне откровенен и рассчитываю на вашу помощь…

— Ну конечно, конечно! — воскликнул Матти, хохотнув. — Для того нас сюда и поставили! Силком мы никого не держим, даже часовых. Просто мне жаль, по-моему, вы хороший парень…

Майор минутку помолчал, словно подыскивая выход. И в это время Дрого, слегка повернув голову налево, посмотрел в окно, выходившее во внутренний двор, и увидел противоположную стену, такую же, как и остальные, желтоватую, залитую солнцем, с немногочисленными черными прямоугольниками окон. И еще часы, показывавшие два пополудни, часового, с винтовкой на плече прохаживающегося взад-вперед по стене, а над зданием, вдали, в жарком дневном мареве — скалистую гору. Была видна только ее вершина, сама по себе не представлявшая ничего особенного. И все же этот скалистый пик стал для Джованни Дрого первой видимой интригующей приметой легендарного северного государства, которое угрожало Крепости. А что же там, дальше? Какой-то тусклый свет, пробиваясь сквозь тягучую дымку, шел оттуда. Тут майор вновь заговорил:

— Скажите, вы непременно хотите уехать отсюда тотчас же или, может, подождете несколько месяцев? Нам, повторяю, все равно… с формальной точки зрения, разумеется, — добавил он, чтобы слова его не прозвучали совсем уж невежливо.

— Ну, раз я могу уехать, — ответил Джованни, приятно удивленный отсутствием каких-либо препон, — раз я могу уехать, то, пожалуй, лучше это сделать сразу.

— Будь по-вашему, — успокоил его майор. — Но тогда, если уж вы решили уехать тотчас, вам лучше сказаться больным. Ляжете в изолятор, понаблюдаетесь там пару дней и получите справку от врача. Многие ведь не выдерживают высокогорного климата…

— Неужели обязательно притворяться больным? — спросил Дрого, не любивший всяких махинаций.

— Обязательно? Нет! Но это значительно все упростит. В противном случае вам следует подать рапорт с просьбой о переводе, рапорт этот надо будет переслать Верховному командованию, потом ждать, когда Верховное командование даст ответ, в общем, на это уйдет не меньше двух недель. Но, главное, в дело придется вмешаться господину полковнику, а вот этого я бы как раз хотел избежать. Такие вещи ему не по душе, он очень переживает, да-да, именно переживает, воспринимая все это как оскорбление своей Крепости. Так вот, на вашем месте — говорю вам со всей откровенностью — я бы постарался избежать…

— Простите, господин майор, — ответил Дрого, — я же не знал… Если мой отъезд может мне повредить, тогда другое дело.

— Ни в коем случае, лейтенант. Вы меня не поняли. Ваша карьера никак от этого не пострадает. Тут… как бы получше объяснить… этакий нюанс, что ли… Конечно, как я вам уже сказал, господину полковнику подобная история не доставит удовольствия. Но если вы твердо решили…

— Нет-нет, — откликнулся Дрого, — если все обстоит так, как вы сказали, то лучше уж мне получить медицинскую справку.

— Если только… — Матти вкрадчиво улыбнулся и не закончил фразу.

— Что?..

— Если только вы не согласитесь остаться здесь на четыре месяца, что было бы самым лучшим выходом из положения.

— На четыре месяца? — переспросил Дрого, несколько разочарованный: ведь перед ним уже открывалась перспектива близкого отъезда.

— Четыре месяца, — подтвердил Матти. — Тогда вся процедура значительно упростится. Понимаете, у нас дважды в году все проходят медицинское освидетельствование. Это предписывается уставом. Очередное будет через четыре месяца. Для вас, по-моему, это самый лучший вариант. А уж о том, чтобы комиссия признала вас негодным к службе в наших условиях, позвольте позаботиться мне. Вы можете быть абсолютно спокойны. Кроме того, — продолжал он после небольшой паузы, — четыре месяца — это четыре месяца, их вполне достаточно для выдачи характеристики. Не сомневаюсь, что господин полковник вам ее даст. Сами знаете, какое значение имеет для вашей карьеры отзыв с первого места службы. Но давайте условимся, чтобы не было недоразумений: это всего лишь мой совет, а уж вы вольны решать…

— Да, господин майор, — ответил Дрого. — Я очень хорошо вас понял.

— Жизнь у нас нетяжелая, — произнес майор с нажимом, — главное наше дело — нести караульную службу. А Новый редут, где ответственности побольше, вам, как новичку, конечно, не доверят. Ничего трудного, можете не беспокоиться. Вот разве что скучновато вам покажется…

Но Дрого уже почти не слушал: его внимание почему-то приковывал прямоугольник окна и видневшийся над противоположной стеной Крепости скалистый пик. Какое-то странное, безотчетное чувство закралось в душу Джованни, этакий, возможно, даже глупый, абсурдный, не имеющий под собой никакой почвы интерес.

И в то же время он как будто немного успокоился. Ему все еще хотелось уехать отсюда, но не так страстно, как раньше. Он уже чуть ли не стыдился отчаяния, охватившего его в первый момент. Что же он, хуже других? Немедленный отъезд, думал он теперь, выглядел бы как признание собственной неполноценности. Так самолюбие боролось в нем с тягой к привычной домашней жизни.

— Господин майор, — сказал Дрого. — Я благодарен вам за советы, но позвольте мне подумать до завтра.

— Вот и отлично! — откликнулся Матти, не скрывая своего удовлетворения. — А как быть сегодня вечером? Хотите, чтобы вас представили полковнику за столом, или предпочитаете оставить вопрос открытым?

— Ну что ж, — ответил Джованни, — я полагаю, прятаться бессмысленно, особенно если я все же решу задержаться на четыре месяца.

— Пожалуй, вы правы, — сказал майор. — Так вы будете чувствовать себя увереннее. Вот увидите, какой у нас славный народ, а офицеры… настоящая гвардия.

Матти улыбнулся, и Дрого понял, что пора уходить, но он все же спросил, стараясь говорить как можно спокойнее:

— Господин майор, можно мне взглянуть на север? Хочется посмотреть, что там, за стенами.

— За стенами? — удивился майор. — Вас что, привлекают красоты местности?

— Один только взгляд, господин майор, просто из любопытства. Говорят, там пустыня, а я еще никогда не видел пустынь.

— Она не стоит вашего внимания, лейтенант. Однообразный пейзаж, совершенно ничего интересного. Напрасная трата времени, уверяю вас.

— Я не настаиваю, господин майор, — ответил Дрого. — Я не знал, что это сопряжено с какими-то трудностями.

Майор Матти почти что молитвенно сложил свои пухлые пальцы.

— Пожалуй, это, — сказал он, — единственная вещь, которую я не могу вам позволить. На стены и в караульные посты допускаются только лица, несущие службу: нужно знать пароль.

— И никаких исключений, даже для офицера?

— Даже для офицера. Ах, я-то вас понимаю: вам, городским, подобные мелочи кажутся смешными. И пароль там у вас не такая уж великая тайна. А здесь дело другое.

— Простите мою назойливость, господин майор…

— Слушаю, слушаю вас, лейтенант.

— Я хотел спросить, неужели здесь нет никакой амбразуры, никакого окна, откуда бы я мог взглянуть…

— Есть одно. И то в кабинете господина полковника. Увы, никто не позаботился о бельведере для любопытствующих. Да и не стоит она того, эта панорама, ничего примечательного в ней нет. Если вы решите здесь остаться, она вам еще надоест.

— Спасибо, господин майор. Какие будут распоряжения? — спросил Дрого, вытягиваясь в струнку.

Матти дружески махнул рукой.

— До свидания, лейтенант. И выкиньте это из головы. Банальнейший, ничем не примечательный пейзаж, поверьте на слово.

Но в тот же вечер лейтенант Морель, сдав дежурство по охране, тайком отвел Дрого на стену.

Длинный коридор, освещенный редкими фонарями, тянулся вдоль всех стен — от одного конца перевала до другого. Время от времени на пути попадались двери: склады, мастерские, караулки. До третьего редута пришлось пройти метров сто пятьдесят, не меньше. У дверей стоял вооруженный часовой. Морель попросил вызвать начальника караула лейтенанта Гротту.

Так, в нарушение устава, они выбрались на стену. Сначала Джованни оказался в тесном проходе, где под фонарем висел список караульных.

— Ну идем же! — окликнул его Морель. — Не дай бог, кто нагрянет.

Дрого последовал за ним по узкой лесенке, которая вела наверх, на открытый воздух, на эскарп. Охранявшему этот участок часовому Морель сделал знак, как бы говоря, что формальности тут ни к чему.

Вдруг перед Джованни выросли зубцы наружной стены, а за ними, вся в закатном зареве, простерлась равнина, открыв наконец взгляду таинственный север.

Дрого даже слегка побледнел, в оцепенении созерцая эту картину. Ближайший к нему часовой тоже застыл неподвижно, а на крылах сумерек опустилась, окутала все вокруг великая тишина. Не в силах отвести взгляд, Дрого спросил:

— А дальше? Что там, за этими скалами? Всё вот так — до самого конца?

— Никогда не видел, — ответил Морель. — Для этого нужно побывать на Новом редуте, вон на той вершине. Оттуда просматривается вся равнина. Говорят…

Морель осекся.

— Что говорят? — спросил Дрого, и голос его дрогнул, выдавая какое-то странное волнение.

— Говорят, там сплошные камни, что-то вроде пустыни… И камни эти, говорят, белые, будто снег.

— Сплошные камни? И все?

— Так говорят. А кое-где еще и болота.

— Но там, вдалеке, на самом севере, можно все-таки что-нибудь разглядеть?

— Горизонт обычно в тумане, — сказал Морель, почему-то растерявший всю свою приветливость и бесшабашность. — Из-за этих северных туманов ничего не видно.

— Туманы! — воскликнул Дрого. — Но не всегда же они там, бывают же, наверно, и ясные дни.

— Почти не бывает — даже зимой. Но некоторые утверждают, будто видели…

— Видели? Что?

— Да пригрезилось им все, пригрезилось: разве можно верить солдатам? Один говорит одно, другой — другое. Кто уверяет, что видел белые башни, а кто говорит, будто разглядел курящийся вулкан — оттуда, мол, и туманы. Сам Ортиц, наш капитан, утверждает, что он видел… лет пять назад… Если верить ему, так там есть какое-то продолговатое черное пятно — леса, должно быть.

Они помолчали. Где же Дрого мог все это видеть? Может, во сне? Или нарисовал в воображении, прочитав какую-нибудь старую сказку? Казалось, он узнал эти рассыпающиеся невысокие скалы, извилистую долину без всякой растительности, без единого зеленого пятнышка, ломаные линии обрывов и, наконец, этот треугольник безлюдной пустыни, просматривающийся между торчащими впереди скалистыми выступами гор. Все, что он видел, рождало непонятный отзвук в самой глубине его души, но разобраться в своих чувствах он не мог.

Дрого разглядывал сейчас уголок северного мира, мертвую равнину, которую, как считают, никогда никто не пересекал. Никогда с той стороны не подходили враги, никогда там не было никаких сражений, никогда ничего не случалось.

— Ну как? — спросил Морель, стараясь, чтобы голос его звучал бодро. — Ну как? Нравится?

— Да-а-а!.. — только и смог вымолвить Дрого. Какие-то неясные желания бушевали у него в груди, смешиваясь с безотчетным страхом.

Откуда-то до них донесся короткий сигнал трубы.

— Теперь тебе лучше уйти, — посоветовал Морель.

Но, погруженный в себя и упорно пытающийся что-то вспомнить, Джованни будто и не слышал его. Закат постепенно угасал, ветер, пробужденный тенями, овевал кубические строения Крепости. Часовой, чтобы согреться, стал вновь вышагивать взад-вперед, то и дело поглядывая на незнакомого ему Джованни Дрого.

— Теперь тебе лучше уйти, — повторил Морель, беря товарища под руку.

IV

Дрого не боялся оставаться один: как-то, еще ребенком, он заблудился за городом, случалось ему бродить и по ночным улицам — этому царству преступности. Или взять хоть вчерашний вечер, когда ему пришлось заночевать на дороге… Но сейчас было совсем не то, сейчас, когда улеглось возбуждение от долгого путешествия и его новые товарищи уже спали, он, грустный и растерянный, сидел при свете лампы у себя в комнате на краю постели: вот когда он по-настоящему понял, что такое одиночество. (Комната была, в общем, неплохая, с обшитыми деревом стенами, большой кроватью, громоздким диваном и шкафом.) Встретили Джованни радушно, за столом распили в его честь бутылочку, но потом и думать о нем забыли (над кроватью висело деревянное распятие, на противоположной стене — старинная гравюра с длинной эпитафией, начало которой гласило: «Humanissimi Viri Francisci Angloisi virtutibus»[1]). За всю ночь никто не придет его проведать, во всей Крепости никто о нем и не вспомнит. Да какое там в Крепости — в целом свете, наверно, не найдется живой души, которой есть дело до него, Джованни Дрого; каждый едва успевает о себе позаботиться; даже мама, да, возможно, даже она в эту минуту думает о другом — ведь он у нее не один. О Джованни она вспоминала весь день, теперь надо уделить немного внимания и остальным. И это более чем справедливо, признавал Дрого без тени обиды, но ведь именно он, а не кто-то другой сидит сейчас в Крепости на краю кровати (теперь он заметил еще, что на деревянной обшивке стены тщательно вырезана в натуральную величину и раскрашена, ну прямо как настоящая, сабля — этакий плод кропотливого труда какого-нибудь офицера, жившего здесь бог знает сколько лет тому назад), да, сидит на краю кровати, склонив голову, ссутулившись, тупо и бессмысленно глядя по сторонам, и чувствует себя как никогда одиноким.

Наконец, сделав над собой усилие, Дрого поднялся, открыл окно, выглянул наружу. Окно выходило во двор, и ничего, кроме двора, не было видно. Поскольку оно было обращено на юг, Джованни попытался разглядеть в темноте горы, которые ему пришлось преодолевать по пути в Крепость; частично скрытые противоположной стеной, они казались ниже.

Свет горел только в трех окнах, но все они находились на одном фасаде, и заглянуть в них было невозможно. Свет из них так же, как и из его окна, падал на противоположную стену огромными вытянутыми прямоугольниками, в одном из которых двигалась тень: наверно, какой-нибудь офицер готовился ко сну.

Дрого закрыл окно, разделся, лег в постель и несколько минут предавался размышлениям, глядя в потолок, тоже обшитый деревом. Он забыл взять с собой что-нибудь почитать, но в этот вечер можно было обойтись и без чтения — очень уж хотелось спать. Дрого погасил лампу. Постепенно в темноте стал проступать светлый прямоугольник окна, и он увидел мерцание звезд.

Навалившееся на него оцепенение, казалось, уже граничит со сном. Только слишком уж отчетливо он это сознавал. Сумбурные, похожие на сновидение картины поплыли у него перед глазами и начали даже складываться в какую-то историю, но через несколько мгновений он заметил, что все еще бодрствует.

И вообще спать расхотелось — так поразила его всеобъемлющая тишина. Далеко-далеко — уж не почудилось ли ему? — кто-то кашлянул. Потом рядом раздалось слабое хлюпанье воды, отраженное стенами. Маленькая зеленоватая звезда (он видел ее, не поднимая головы) в своем ночном движении уже добралась до верхнего угла окна: скоро она исчезнет. И действительно, сверкнув искрой у самого края темной рамы, звезда пропала. Дрого захотелось еще немного проследить за ней взглядом, и он вытянул шею. В этот момент опять послышалось «хлюп» — такой звук издает шлепающийся в воду предмет. Интересно, повторится он еще? Дрого напряг слух и стал ждать: не раздастся ли еще этот звук, наводящий на мысли о подземельях, трясине, заброшенных домах. Время замерло, абсолютная тишина, казалось, окончательно завладела Крепостью. И снова в мозгу зароились бессвязные картины прежней далекой жизни.

«Хлюп!» Опять этот противный звук. Дрого сел. Выходит, он регулярно повторяется; последнее хлюпанье было не слабее прежних, следовательно, рассчитывать на то, что его невидимый источник иссякнет, не приходилось. Разве тут уснешь? Дрого вспомнил, что рядом с кроватью висит шнурок — может, это колокольчик? Он потянул за него, шнурок поддался, и где-то в лабиринтах здания послышалось едва различимое короткое треньканье. Какая глупость, опомнился Дрого, тревожить людей из-за чепухи. Впрочем, вряд ли кто придет.

Однако довольно скоро в коридоре прозвучали приближающиеся шаги, и наконец кто-то постучал в дверь.

— Войдите! — сказал Дрого.

На пороге вырос солдат с фонарем в руке.

— Слушаю вас, господин лейтенант!

— Здесь невозможно спать, черт побери! — сдерживая ярость, воскликнул Джованни. — Что это за отвратительный звук? Может, подтекает какая-нибудь труба? Проверь и прекрати это безобразие. Совершенно невозможно уснуть. Бывает, достаточно просто тряпку подложить.

— Это цистерна, — тотчас ответил солдат, словно знал заранее, о чем речь. — Это цистерна, господин лейтенант, ничего не поделаешь.

— Цистерна?

— Да, господин лейтенант, — пустился в объяснения солдат, — как раз за этой стенкой находится цистерна с водой. Все жалуются, но ничем тут помочь нельзя. Не только у вас слышно. И господин капитан Фонцазо иногда ругается, да только ничего не поделаешь.

— Ладно, тогда ступай! — сказал Дрого.

Дверь закрылась, шаги стихли, и вновь разлилась тишина; по-прежнему в окне блестели звезды. Теперь Джованни думал о часовых, ходивших в нескольких метрах от него, словно заведенные, туда-сюда, без перерыва. Десятки людей бодрствуют, а он лежит в постели, считая, что все вокруг погружено в сон. Да, десятки, думал Дрого, но кому это нужно и для чего? Военный формализм в Крепости доведен, похоже, до абсурдного совершенства. Сотни людей охраняют перевал, через который никто не собирается переходить! Уехать отсюда, уехать как можно скорее, думал Джованни, выбраться на свежий воздух, подальше от этого странного места. О милый родной дом! Мама сейчас, конечно, уже спит, свет всюду погашен. А вдруг именно в эту минуту она вспомнила о нем? Очень даже вероятно, он хорошо ее знает: любая мелочь может так ее разволновать, что ночью она не находит себе покоя — все ворочается в постели.

Еще раз хлюпнула цистерна, еще одна звезда ушла за раму окна: свет ее продолжал достигать земли, эскарпов Крепости, беспокойных глаз часовых, но только не Джованни Дрого, который ждал сна и никак не мог уснуть от терзавших его недобрых мыслей.

А что, если все заверения Матти — просто-напросто комедия? Что, если его не отпустят отсюда и через четыре месяца? Можно ведь придумать массу предлогов, сослаться на здешние порядки и не разрешить ему вернуться в город. А если ему суждено прожить здесь долгие годы и вот в этой комнате, на этой холодной постели провести всю свою молодость? Какой абсурд, думал Дрого, сознавая, сколь нелепы его предположения, и все же не мог совсем отогнать тревожные мысли: они вновь и вновь овладевали им, усугубляемые одиночеством и темнотой.

Вдруг ему начинало казаться, что против него замышляются какие-то козни, цель которых — задержать его здесь. И зависит это, скорее всего, даже не от Матти. Ни ему, ни полковнику, ни кому-либо из прочих офицеров нет никакого дела до Дрого: останется он или уедет — им совершенно безразлично. И все же какая-то неведомая сила препятствует его возвращению в город; возможно, хотя сам он того не замечал, она гнездится в его собственной душе.

Потом Джованни увидел какой-то портик, коня на белой дороге, ему почудилось, что кто-то зовет его по имени, и он погрузился в сон.

V

На следующий вечер Джованни Дрого впервые принял дежурство на третьем редуте. В шесть часов вечера во дворе были построены семь караульных отрядов: три для форта, четыре для фланговых редутов. Восьмой отряд, предназначавшийся для Нового редута, выступил раньше: дорога туда занимала довольно много времени.

Ветеран Крепости старший сержант Тронк повел на третий редут двадцать восемь человек, с горнистом — двадцать девять. Все они были из второй роты капитана Ортица, куда получил назначение и Джованни. Дрого принял командование караулом и вынул из ножен шпагу. Семь заступающих в караул отрядов были выстроены перпендикулярно к зданию форта, а комендант Крепости, полковник, наблюдал на ними из окна — такая здесь была традиция. На желтой утрамбованной земле двора образовался красивый черный рисунок.

Очищенное ветром небо над Крепостью сияло, а последние солнечные лучи рассекали наискосок ее стены. Стоял сентябрьский вечер. Заместитель коменданта подполковник Николози, опираясь на шпагу и прихрамывая — старая рана, — вышел из дверей комендатуры. В тот день поверяющим был здоровенный капитан Монти. Он прокричал своим хриплым голосом команду, и солдаты, сделав одновременный выпад, с громким бряцанием вскинули оружие для поверки. После чего наступила полная тишина.

И тут трубачи семи караульных отрядов один за другим проиграли соответствующий сигнал. Пели знаменитые серебряные трубы крепости Бастиани, украшенные шелковыми красно-золотыми шнурами и большими гербами. Их чистый голос взмыл в небо, и неподвижный частокол штыков откликнулся на него звуком, отдаленно напоминавшим звон колокола. Солдаты замерли как изваяния, лица их были по-военному суровы. Нет, они явно готовились не к будничной караульной службе: с таким геройским блеском в глазах можно ждать только встречи с неприятелем.

Последняя нота долго висела в воздухе, отраженная дальними стенами. Штыки, еще мгновение назад блестевшие на фоне бездонного неба, одновременно погасли, потонув в шеренгах солдат. Полковника в окне уже не было. Все семь отрядов, печатая шаг, направились по лабиринтам Крепости в разные стороны — каждый к своей стене.

Через час Джованни Дрого был на верхней площадке третьего редута, в том самом месте, откуда он накануне вечером смотрел на север. Вчера его, словно случайного путешественника, привело сюда любопытство, теперь же он здесь хозяин: в ближайшие двадцать четыре часа весь редут и сто метров стены будут подвластны ему одному. Под ним, в капонире, четверо артиллеристов дежурили у двух пушек, нацеленных в глубь долины; трое часовых заняли свой пост на внешней площадке редута; еще четверо расположились через каждые двадцать пять метров на правом крыле главной стены.

Смена караула была произведена в высшей степени четко под надзором старшего сержанта Тронка — большого специалиста по уставу и строевой подготовке. Тронк служил в Крепости двадцать два года и теперь не покидал ее даже на время отпуска. Никто лучше его не знал каждого уголка крепостных сооружений, и нередко офицеры видели, как он обходит дозором Крепость по ночам в абсолютной темноте, даже без фонарика. Часовые в его дежурство ни на минуту не выпускали из рук винтовок, не прислонялись к стенам и старались даже не останавливаться, ибо по уставу остановки разрешались лишь в исключительных случаях; ночи напролет Тронк не спал и бесшумно обходил сторожевые посты, заставляя часовых вздрагивать от неожиданности. «Стой, кто идет?» — окликали они его, вскидывая винтовки. «Грот», — произносил пароль старший сержант. «Грегорио», — откликался часовой.

Вообще-то офицеры и унтеры, несшие караульную службу, проверяли свои участки крепостной стены, не соблюдая особых формальностей; солдаты хорошо знали их в лицо, и всякие пароли и отзывы казались им нелепыми. Только с Тронком солдаты соблюдали все уставные тонкости.

Тронк, маленький и тщедушный, со старческим личиком и бритой головой, редко вступал в разговоры и все свободное время, уединившись, посвящал музыке. Музыка была его страстью, а капельмейстер сержант Эспина, пожалуй, единственным его другом. У Тронка был прекрасный аккордеон, но он почти никогда к нему не прикасался, хотя все знали, что играет он превосходно. Тронк изучал гармонию и, если верить слухам, сочинил несколько военных маршей. Однако за точность этих слухов никто бы не поручился.

В часы отдыха Тронк частенько насвистывал, но на дежурстве никогда себе этого не позволял. Большей частью он ходил вдоль зубчатых стен, пристально глядя на север, на равнину, будто ища что-то глазами. Сейчас он стоял рядом с Дрого и указывал ему на вьючную тропу, которая вела к Новому редуту, петляя по отвесным склонам гор.

— Вон идет сменный караул, — сказал Тронк, ткнув куда-то указательным пальцем.

Но в неверном свете сумерек Дрого ничего не смог разглядеть. Старший сержант покачал головой.

— Что такое? — спросил Дрого.

— Непорядок, службу так не несут. Я всегда говорил. Идиотство какое-то, — ответил Тронк.

— Да что случилось?

— Службу так не несут, — повторил Тронк. — Смену караула на Новом редуте нужно производить раньше. Но это неугодно господину полковнику.

Джованни удивленно посмотрел на него: неужто у Тронка хватает смелости осуждать самого коменданта?

— Господин полковник, — продолжал старший сержант очень серьезно и убежденно, нисколько не смущаясь противоречивостью своих слов, — в общем-то совершенно прав. Но ведь никто не предупредил его об опасности.

— Об опасности? — удивился Дрого.

Какая опасность могла подстерегать тех, кто направлялся из Крепости в Новый редут по удобной тропе и в таком пустынном месте?

— Да, об опасности, — подтвердил Тронк. — Рано или поздно в такой темноте что-нибудь случится.

— А что же делать? — спросил Дрого больше из вежливости: все эти рассуждения мало его занимали.

— В прежние времена, — сказал старший сержант, обрадовавшись возможности продемонстрировать свою компетентность, — в прежние времена караул на Новом редуте сменялся на два часа раньше, чем в Крепости. И всегда при дневном свете, даже зимой. С паролями тоже все было проще. Достаточно было знать пароль, чтобы войти в Редут, и новый пароль — для дежурства и возвращения в Крепость. Двух паролей хватало. Когда сменившийся караул возвращался в Крепость, здешний караул на дежурство еще не успевал заступить, и пароль оставался прежним.

— Ну да, понятно, — сказал Дрого, не особенно вдумываясь в его слова.

— Но потом, — продолжал Тронк, — здесь чего-то испугались. Неблагоразумно, мол, держать за стенами Крепости столько солдат, знающих пароль. Говорили: наперед не угадаешь, кто-нибудь из пятидесяти солдат скорее может оказаться изменником, чем единственный офицер.

— Ну да, — согласился Дрого.

— И тогда они решили: пусть пароль будет известен только командиру. И потому караул теперь выходит из Крепости за сорок пять минут до смены. Взять, к примеру, сегодняшний день. Общая смена караула произведена в шесть часов. Наряд часовых для Нового редута вышел отсюда в пять пятнадцать и прибыл на место ровно в шесть. Чтобы выйти из Крепости, пароля не нужно, потому что отряд формируется здесь, а чтобы войти в Новый редут, достаточно знать вчерашний пароль, который известен только офицеру. После смены караула на Редуте вступает в силу новый пароль — его тоже знает только офицер. Так проходят сутки — пока не прибудет новый наряд. А на следующий вечер, когда солдаты возвращаются (они могут прибыть сюда и в шесть тридцать, так как обратно идти легче), пароль в Крепости уже изменился. Таким образом, нужен третий пароль. Офицер должен знать их все три: один для прохода в Редут, второй на время несения караула, третий — для возвращения в Крепость. Сколько сложностей только для того, чтобы солдаты, находящиеся в пути, пароля не знали. Вот я и говорю, — продолжал Тронк, не заботясь о том, слушает ли его Дрого, — если пароль известен только офицеру, а ему, предположим, по пути стало худо, что прикажете делать солдатам? Не могут же они заставить его говорить? И вернуться туда, откуда они вышли, тоже не могут, потому что за это время пароль переменился и там. Об этом кто-нибудь подумал? А те, кто настаивают на секретности? Разве они не понимают, что теперь введено три пароля вместо двух и этот третий, необходимый для возвращения в Крепость, устанавливается раньше чем за сутки? Что бы ни случилось, они обязаны его сохранить в тайне, иначе караульный отряд не сможет вернуться в Крепость.

— Но их же узнают у ворот, — возразил Дрого, — не так ли? Разве там не увидят, что это возвращается караул, сдавший дежурство?

Тронк поглядел на лейтенанта с чувством некоторого превосходства.

— Это невозможно, господин лейтенант, — сказал он. — В Крепости свои законы. С северной стороны без пароля сюда никто не может пройти. Кем бы он ни был.

— В таком случае, — заметил Дрого, возмущенный столь бессмысленными формальностями, — в таком случае не проще ли придумать для Нового редута особый пароль? Смену караула производить раньше, а пароль, необходимый для возвращения в Крепость, сообщать только офицеру. Солдаты же пусть ничего не знают.

— Разумеется! — торжествующе воскликнул старший сержант, словно только и ждал подобного возражения. — Такой выход действительно был бы самым лучшим. Но тогда пришлось бы менять устав, выработать новую инструкцию. Устав же гласит: «Пароль сохраняет силу на протяжении двадцати четырех часов — с момента выхода отряда на дежурство и до момента его сдачи; один и тот же пароль сохраняет силу как в Крепости, так и в ее подразделениях», — назидательным тоном отчеканил он. — Так прямо и записано: «в подразделениях». Коротко и ясно. Всякие подтасовки исключаются.

— Ну а до этого, — спросил Дрого, поначалу слушавший не очень внимательно, — до этого смена караула в Новом редуте тоже ведь производилась раньше?

— Конечно! — воскликнул Тронк, и тут же сам себя поправил: — Так точно, господин лейтенант. Всего два года, как началась эта история. Прежде было много лучше.

Старший сержант замолчал; Дрого смотрел на него с испугом. Что осталось от этого человека после двадцати двух лет службы в Крепости? Помнит ли Тронк, что где-то в мире еще существуют миллионы людей — таких же, как он, но не носящих военную форму? Они свободно гуляют по городу, а вечерами сами решают, лечь ли им спать или пойти в остерию или в театр. Нет, одного взгляда на Тронка было достаточно, чтобы понять: о существовании других людей он позабыл, вся его жизнь — это только Крепость с ее отвратительными порядками. Тронк уже не помнил, как нежно звучат голоса девушек, как выглядят сады, реки, деревья, если не считать тех жалких кустиков, что росли возле Крепости. Да, Тронк, как и Дрого, смотрел на север, но совсем иными глазами: он всматривался в тропу, ведущую к Новому редуту, и в ров, и в контрэскарп, прощупывал взглядом возможные подступы к Крепости, и что ему было до диких скал, до треугольника таинственной равнины и до белых облаков, плывущих теперь уже почти по ночному небу?

С наступлением темноты лейтенантом вновь овладело желание бежать отсюда. И почему я не уехал сразу? — корил он себя. Почему поддался коварной дипломатии майора? А теперь вот придется ждать, когда истекут четыре месяца — сто двадцать бесконечно длинных дней, половину которых он проведет в карауле на крепостных стенах. Ему казалось, что он очутился среди людей какой-то совершенно другой породы, на чужой земле, в жестоком и враждебном ему мире. Блуждающий взгляд его вновь наткнулся на Тронка: тот, замерев, наблюдал за часовыми.

VI

Стало совсем темно. Дрого устроился в пустом помещении редута и велел принести себе бумагу, чернила и ручку.

«Дорогая мама», — вывел он и сразу же почувствовал себя мальчишкой. Никто его не видел, он сидел при свете фонаря один в самом сердце незнакомой ему Крепости, вдали от дома, от милых привычных вещей и утешал себя мыслью, что может наконец открыться, излить все, что у него на душе.

Конечно, с другими, со своими коллегами-офицерами он должен вести себя как настоящий мужчина, смеяться вместе с ними, рассказывать смелые анекдоты о генералах и женщинах; Кому, как не маме, может он открыть правду? А правда Дрого в этот вечер не была правдой бравого вояки и, очевидно, не отвечала суровым нравам Крепости: здесь все только посмеялись бы над ним. Правдой была усталость от дальней дороги, гнет мрачных стен, ощущение полного одиночества.

«Два дня, проведенные в пути, совсем измотали меня, — вот что хотел бы он написать, — а по прибытии я узнал, что при желании могу вернуться в город. Крепость — место унылое, поблизости нет никаких селений, никаких развлечений, в общем, ничего веселого». Вот что хотел бы он написать.

Но тут Дрого представил себе маму: в эту минуту она, должно быть, думает именно о нем и тешит себя мыслью, что сыну ее сейчас хорошо в кругу добрых друзей, а может — как знать? — и подруг. Конечно же, она надеется, что он доволен жизнью и спокоен.

«Дорогая мама, — выводила его рука. — Я прибыл к месту назначения позавчера, проделав интереснейшее путешествие. Крепость — это нечто грандиозное…» О, если бы он мог описать ей все убожество здешней обстановки, витающий в Крепости дух наказания и ссылки, этих чужих ему и каких-то нелепых людей. А он писал: «Офицеры приняли меня очень сердечно. И старший адъютант был со мной весьма любезен и предоставил мне полную свободу выбора: остаться здесь или вернуться в город. И все же…»

Может, как раз в этот момент мама ходит по его опустевшей комнате, открывает какой-нибудь ящик, аккуратно перекладывает его старую одежду, приводит в порядок книги, письменный стол; она проделывала это уже столько раз, но ей кажется, что так ощутимей присутствие сына, словно он, как обычно, должен вернуться домой к ужину. Ему мерещился привычный звук маминых частых беспокойных шагов, выдававших ее вечные заботы о ком-нибудь. Разве достанет ему смелости огорчить ее? Если бы Джованни был дома, в той же комнате, под семейным абажуром, вот тогда он действительно рассказал бы ей обо всем, и мама просто не успела бы огорчиться, потому что он сидел бы рядом и все плохое уже осталось бы позади. Но вот так, вдали от нее, взять все и написать!.. Если бы они сидели рядышком перед камином в тишине надежного старого дома — о, тогда конечно, тогда он рассказал бы ей о майоре Матти, о его коварных посулах и о причудах Тронка! Он рассказал бы ей, как по глупости принял предложение остаться здесь на четыре месяца, и они вместе, наверно, посмеялись бы над его оплошностью. Но как это сделать, находясь от нее вдали?

«И все же, — продолжал писать Дрого, — я счел за лучшее для себя да и для своей карьеры остаться на какое-то время в Крепости… К тому же народ здесь очень симпатичный, служба простая, не утомительная». А его комната? Бульканье воды за стеной? Встреча с капитаном Ортицом? Безжизненная северная земля? Не станет же он описывать железный устав, редут, убогое караульное помещение, где он сейчас сидит! Нет, даже с мамой не может он быть откровенным, даже ей нельзя признаться в смутных страхах, не дававших ему покоя.

Там, дома, в городе, часы не в лад и на разные голоса били сейчас десять вечера, и на их бой тоненьким дребезжанием откликалась стеклянная посуда на буфетных полках; из кухни доносились голоса и смех, а с противоположной стороны улицы — звуки фортепьяно. Через узенькое, похожее на бойницу окошко можно было вновь посмотреть на северную долину, на эту унылую землю; но сейчас к окошку подступила плотная темнота. Перо слегка поскрипывало. Вокруг царила ночь, между зубцами стены начал свистеть ветер, навевая какие-то тревожные думы, и хотя в редуте сгустилась темень и воздух был сырой и тяжелый, Дрого писал: «В общем, я очень доволен и чувствую себя хорошо».

С девяти вечера и до рассвета каждые полчаса звучал удар колокола в четвертом редуте на правом фланге перевала — там, где кончалась стена. Сначала слышался удар маленького колокола, и тотчас часовой окликал ближайшего своего товарища, а тот — следующего, и так — до противоположного конца стены, от редута к редуту, через форт и далее в ночной темноте совершалась перекличка. «Слушай! Слушай!» Часовые выкрикивали эти слова равнодушно, монотонно, каким-то неестественным голосом.

Не раздеваясь, Джованни Дрого прилег на койку; но и сквозь овладевающее им сонное оцепенение через определенные промежутки времени его ушей достигала эта далекая перекличка: «Слу… лу… лу…» Крик накатывал, становился все громче, проносясь над ним, набирал наибольшую силу и, постепенно замирая, удалялся по другой стене. Спустя две минуты он возвращался, но уже как отклик, с первой башни слева. И опять через равные промежутки времени раздавалось: «Слу… лу… лу…» Лишь когда этот крик звучал прямо над головой, подхваченный часовыми его отряда, Дрого мог разобрать слово полностью. Но вскоре это «Слушай!» снова превращалось в какой-то протяжный стон, замиравший наконец там, где у самого подножия скал стоял последний часовой.

Джованни слышал, как этот крик четырежды прокатился с одного фланга на другой и четырежды возвратился по стене Крепости к исходной точке. На пятый раз до сознания Дрого дошел лишь слабый отзвук, от которого он слегка вздрогнул. И подумал, что не пристало офицеру спать на дежурстве. Вообще-то устав допускал это при условии, что офицер не будет раздеваться, однако почти у всех лейтенантов Крепости особым шиком считалось не смыкать глаз всю ночь: они читали, курили сигары, иногда в нарушение инструкций навещали друг друга и играли в карты. Тронк, которого Джованни уже успел кое о чем расспросить, намекнул ему, что бодрствовать всю ночь стало в Крепости хорошей традицией.

Джованни Дрого растянулся на койке, стоявшей так, что до нее не достигал круг света от керосиновой лампы, и предался размышлениям о своей жизни, но совершенно неожиданно его сморил сон. А между тем именно в эту ночь — о, если б он только знал, ему бы, наверно, было не до сна! — именно в эту ночь для него начался поспешный и неумолимый отсчет времени.

До сих пор он пребывал в той поре безмятежной ранней юности, когда дорога, по которой шагаешь с детства, кажется бесконечной: годы текут медленно и легко, как-то незаметно. Шагаешь себе спокойно, с любопытством поглядывая по сторонам, и нет никакой надобности торопиться, никто тебе не наступает на пятки, никто не ждет; товарищи твои идут рядом так же бездумно, часто останавливаясь, чтобы пошутить, посмеяться. Взрослые с порога добродушно приветствуют тебя и с многозначительной улыбкой указывают куда-то на горизонт; и тут твое сердце начинает биться от сладостных мечтаний и предвкушения героических дел, ты уже предчувствуешь все то замечательное, что ждет тебя впереди; ничего пока еще не видно, нет, но ты уверен, ты абсолютно уверен, что придет время и все сбудется.

Долго ли еще идти? Нет, надо только через эту реку переправиться, вон она — внизу, и перевалить через те зеленые холмы. А может, мы уже на месте? Разве не к этим деревьям, не к этим лугам, не к этому белому дому мы стремились? На какое-то мгновение начинает казаться, что да, так оно и есть и надо остановиться. А потом нам говорят, что лучшее — впереди, и мы снова беззаботно трогаемся в путь.

Так и идем себе, в доверчивом ожидании лучшего, а дни длинны и спокойны, высоко в небе сияет солнце и, похоже, не собирается клониться к закату.

Но в какой-то момент, почти инстинктивно, мы оглядываемся назад и видим, что ворота у нас за спиной прочно закрыты и обратного пути нет. Вот тогда и замечаешь: что-то переменилось, солнце уже не кажется неподвижным, а быстро катится по небу: не успеешь полюбоваться на него, как оно, увы, уже стремительно приближается к горизонту; облака не плавают больше в лазурных заводях неба, а, торопливо наползая друг на друга, куда-то несутся; и тут начинаешь понимать, что время проходит и твоя дорога рано или поздно должна кончиться.

Да, наступает момент, когда у нас за спиной молниеносно захлопываются тяжелые ворота и их тотчас запирают — вернуться уже не успеешь. Но именно в этот момент Джованни Дрого спал сном праведника и улыбался во сне, как ребенок.

Пройдет немало дней, прежде чем Дрого осознает, что случилось. Тогда для него наступит пробуждение. Он недоверчиво оглядится вокруг, услышит звук настигающих его шагов, увидит людей, которые проснулись раньше и торопятся его обогнать, чтобы первыми прийти к цели. Он услышит, как пульсирует время, скупо отмеривая дни его жизни. И увидит в окнах уже не смеющиеся, а застывшие и безучастные лица. И если он спросит, долго ли ему еще идти, люди кивнут, опять-таки указывая на горизонт, но уже не будет в этих жестах ни доброты, ни приветливости. Друзья меж тем потеряются из виду, кто-то, выбившись из сил, останется позади, кто-то вырвется вперед: вон он — крошечная точка у горизонта.

Тебе за ту реку, скажут люди. Осталось десять километров, и, считай, ты уже на месте. Но дорога почему-то все никак не кончается, дни становятся короче, попутчики — реже, а в окнах видны лишь бледные тени, машинально качающие головой.

И так будет до тех пор, пока Дрого не останется совсем один, а на горизонте не появится узкая полоса безбрежного неподвижного свинцово-серого моря. Он почувствует себя усталым, в домах вдоль дороги почти все окна будут закрыты, а те немногие люди, которых он увидит, в ответ на его вопросы лишь горестно разведут руками: все хорошее осталось позади, далеко позади, а ты прошел мимо, не зная этого. Да, возвращаться уже слишком поздно, за спиной нарастает топот множества людей, идущих следом, подстегиваемых теми же иллюзиями, тем же миражем, пока еще невидимым на белой пустынной дороге.

Джованни Дрого спит сейчас в третьем редуте. Ему что-то пригрезилось во сне, и он улыбается. В последний раз навещают его этой ночью чудные образы вполне счастливого мира. Хорошо, что он не может увидеть себя (а ведь когда-нибудь это будет) в том месте, где дорога кончается, на берегу свинцового моря, под однотонным серым небом; кругом ни дома, ни живого существа, ни дерева, ни даже травинки — и так во веки веков.

VII

Наконец-то из города прибыл сундук с вещами лейтенанта Дрого. Среди прочего в нем была новехонькая, невероятно элегантная шинель. Дрого надел ее и стал рассматривать себя «по частям» в маленьком зеркале, висевшем у него в комнате. Эта вещь как бы являла собой живую связь с его прежним миром, и он не без удовольствия подумал, что все теперь станут обращать на него внимание — такая прекрасная была ткань, такими благородными складками она ниспадала.

И еще он подумал, что не следовало бы трепать ее во время ночных караулов, среди этих сырых стен. Казалось даже дурной приметой обновлять ее именно здесь, как бы допуская, что более удачного случая не представится. Сожалел он и о том, что не перед кем в ней покрасоваться, и, хотя было совсем не холодно, он решил надеть шинель, пусть только для того, чтобы сходить к полковому портному и приобрести у него другую, попроще.

Дрого вышел из комнаты и стал спускаться по лестнице, любуясь — где допускало освещение — изяществом собственной тени. Но почему-то по мере того, как он спускался в недра Крепости, шинель утрачивала свой шик. К тому же Дрого почувствовал, что не умеет носить ее естественно и непринужденно, и она стала казаться чужой и слишком щегольской.

Хорошо еще, что лестницы и коридоры были почти безлюдны. Первый же попавшийся навстречу Дрого капитан ответил на приветствие, не задержав на нем взгляда. Даже изредка встречавшиеся на его пути солдаты и те не косили глазом в его сторону.

Под конец Дрого пришлось спускаться по узкой винтовой лесенке, высеченной прямо в стене; от эха его собственных шагов, разносившегося вверх и вниз, создавалось впечатление, будто он здесь не один. Полы роскошной шинели развевались, обтирая со стен белесую плесень.

Наконец Дрого добрался до подвальных помещений: мастерская портного Просдочимо находилась в подвале. Б погожие дни через крошечное оконце под потолком сюда пробивалась узкая полоска света, но в тот вечер уже зажгли лампы.

— Здравствуйте, господин лейтенант, — увидев вошедшего, сказал полковой портной Просдочимо.

В большом помещении освещены были лишь отдельные островки: конторка, за которой сидел какой-то старичок, большой рабочий стол для троих молодых помощников портного. А вокруг, наводя жуть, словно удавленники, болтались на вешалках десятки мундиров, шинелей, плащей.

— Добрый вечер, — ответил Дрого. — Я хотел бы купить шинель. Не очень дорогую, лишь бы ее хватило на четыре месяца.

— Позвольте взглянуть, — сказал портной, улыбаясь. С недоверчивым любопытством он взял в руки край шинели Дрого и подтянул его поближе к свету. (Просдочимо был в звании сержанта, но, как портной, мог позволить себе некоторую ироничную вольность в отношениях с начальством.) — А материал-то хорош, хорош… Небось кучу денег заплатили, у вас в городе умеют драть. — Он окинул профессиональным взглядом всю шинель и покачал головой так, что затряслись его толстые, покрытые сеткой кровяных прожилок щеки. — Жаль только…

— Чего?

— Жаль, что воротник низкий, военные таких не носят…

— Сейчас носят именно такие, — высокомерно заметил Дрого.

— По моде низкий воротник, может, и хорошо, — возразил портной, — но нам, военным, мода не указ. Наша мода — устав, а устав гласит: «Воротник шинели должен прилегать к шее, иметь округлую форму и высотой быть семи сантиметров». Если я сижу в этой дыре, вы, господин лейтенант, вероятно, думаете, что имеете дело с каким-нибудь захудалым портняжкой.

— Ну что вы! — воскликнул Дрого. — Ничего подобного!

— Наверняка так думаете. А меня уважают даже в городе, и притом самые достойные офицеры. Я ведь здесь работаю временно. Да, вре-мен-но. — Последнее слово он произнес по слогам, словно хотел подчеркнуть его особую важность.

Дрого не знал, что и ответить.

— Со дня на день я могу отсюда уехать, — продолжал Просдочимо. — Если бы не господин полковник, который не хочет со мной расстаться… Не понимаю, что тут смешного?

В полумраке подвала действительно раздалось придушенное хихиканье троих подмастерьев, которые с преувеличенным усердием низко склонились над шитьем. Старичок же продолжал писать, ни на кого не обращая внимания.

— Чего смеетесь-то? — переспросил Просдочимо. — Очень уж вы шустрые. Рано или поздно сами это поймете.

— Действительно, — поддержал его Дрого, — ничего смешного не вижу…

— Дураки, — сказал портной. — Что с них взять?

В этот момент на лестнице послышались шаги, и в дверях показался солдат. Просдочимо вызывали наверх, к начальнику вещевого склада.

— Извините, господин лейтенант, — сказал портной. — Служба есть служба. Через несколько минут вернусь. — С этими словами он стал подниматься по лестнице за солдатом.

Дрого, решив подождать его, сел. После ухода начальника трое подмастерьев прекратили работу. Старичок оторвал наконец глаза от своих бумаг, поднялся и хромая подошел к Джованни.

— Слыхали? — спросил он, многозначительно кивнув на дверь. — Слыхали? А знаете, господин лейтенант, сколько уже лет он здесь, в Крепости?

— Откуда ж мне знать?

— Пятнадцать, господин лейтенант, пятнадцать проклятущих лет, а все твердит одно и то же: я здесь временно, не сегодня завтра…

Один из подмастерьев что-то пробурчал. По-видимому, эта история была постоянным предметом их насмешек. Но старичок даже не глянул в ту сторону.

— А сам никогда с места не сдвинется, — сказал он. — И Просдочимо, и наш комендант, господин полковник, и многие другие останутся здесь, пока не подохнут. Это уже какая-то болезнь. Смотрите, господин лейтенант, вы еще новичок, только приехали, смотрите, а то поздно будет…

— Не понимаю…

— Уезжайте отсюда как можно скорее, пока не заразились их манией.

— Я здесь всего на четыре месяца, — сказал Дрого, — и не имею ни малейшего желания задерживаться.

Но старичок не унимался:

— Берегитесь, господин лейтенант. Все началось с полковника Филиморе. «Готовятся важные события», — говорил он. Я прекрасно помню: это было лет восемнадцать назад. Да-да, «события» — именно так он и говорил. Его слова. Вбил себе в голову, что Крепость — бог весть какой важный объект, куда важней, чем все остальные, а в городе просто ничего не понимают. — Старичок говорил медленно, замолкая чуть не после каждого слова. — Вбил, понимаете, себе в голову, что Крепость — важнейший объект и тут обязательно должно что-то произойти.

Дрого улыбнулся.

— Должно произойти? Война, что ли?

— Кто его знает, может, и война.

— Нашествие из пустыни?

— Не иначе как из пустыни, — подтвердил старичок.

— Но кто, кто же может оттуда напасть?

— А я почем знаю? Ясное дело, никто. Но господин полковник изучил карты и говорит, что есть еще татары — остатки древнего войска, — и они где-то там бродят.

В полутьме подвала послышалось дурацкое хихиканье подмастерьев.

— Вот они их и ждут, — продолжал старичок. — Послушать господина полковника, господина капитана Стиционе, господина капитана Ортица, господина подполковника, так каждый год может что-то случиться. Будут твердить одно и то же, одно и то же, пока их не уволят на пенсию. — Старичок, замолчав, склонил голову к плечу, словно прислушивался. — Кажется, кто-то идет.

Но было совсем тихо.

— Я ничего не слышу, — сказал Дрого.

— Вот и Просдочимо, — снова заговорил старичок, — ведь простой сержант, полковой портной — а туда же, заодно с ними. Тоже ждет. Уже пятнадцать лет… Но вы, господин лейтенант, вижу, мне не верите. Молчите, а сами думаете, мол, чепуха все это. — И добавил почти умоляюще: — Послушайте меня, будьте осторожны. Ни за что не поддавайтесь, не то навсегда останетесь здесь, вы только в глаза ему посмотрите…

Дрого не ответил. Он считал, что ему, офицеру, не подобает откровенничать с такой мелкой сошкой.

— А вы-то, — спросил он, — что делаете здесь вы?

— Я? Я его брат и работаю вместе с ним.

— Его брат? Старший?

— Ну да, — улыбнулся старичок, — старший брат. Я тоже когда-то был военным, но сломал ногу и вот, дошел до такой жизни.

В тиши подземелья Дрого слышал, как бьется его собственное сердце. Выходит, даже старичок, корпящий в подвале над счетными книгами, даже это странное и ничтожное существо ждет от судьбы испытаний и готовится к подвигу? Джованни смотрел ему прямо в глаза, а тот грустно кивал в знак того, что ничего не поделаешь. Такие уж мы есть, казалось, говорил он, и никогда нам от этого не исцелиться.

Может, потому, что где-то на лестнице открылась дверь, до их слуха донеслись далекие человеческие голоса, но откуда они исходили — определить было невозможно. Время от времени голоса замолкали, оставляя ощущение пустоты, но вскоре вновь начинали звучать, то удаляясь, то приближаясь, словно медленное дыхание самой Крепости.

Наконец до сознания Дрого стало что-то доходить. Он смотрел на многочисленные тени висящих вокруг мундиров, которые в неверном свете ламп, казалось, шевелятся, и вдруг подумал, что именно в этот момент полковник в тиши своего таинственного кабинета открыл окно, выходящее на север. Ну конечно, в такую унылую темную осеннюю пору комендант Крепости смотрел на север, на черные провалы долины.

Из северной пустыни должна была прийти удача, необычайное приключение, тот чудесный случай, который по крайней мере раз в жизни бывает у каждого. Из-за этой смутной надежды, с течением времени становившейся все более расплывчатой, взрослые мужчины проводили в Крепости лучшие свои годы.

Нормальная жизнь, простые человеческие радости, заурядная судьба были не для них; живя здесь бок о бок, они лелеяли одну и ту же мечту, хотя никогда не обмолвились о ней ни словом — то ли потому, что сами не отдавали себе в этом отчета, то ли просто потому, что были солдатами, а солдаты не любят, когда им заглядывают в душу.

Вот и у Тронка, наверно, была такая мечта. Он педантично соблюдал параграфы устава и железную дисциплину, гордился своим необыкновенным чувством ответственности и заблуждался, полагая, что этого достаточно. Даже если бы ему сказали: все будет так до конца твоей жизни, все останется без изменений до последней минуты и пора бы тебе уже очнуться. «Нет, это невозможно, — ответил бы он. — Должно же когда-нибудь случиться что-то необычное, что-то поистине важное, такое, после чего можно будет сказать: что ж, теперь, даже если все и кончено, не о чем сожалеть».

Дрого понял их нехитрую тайну и с облегчением подумал, что его, стороннего наблюдателя, все это не касается. Через четыре месяца он с божьей помощью расстанется с ними навсегда. Таинственные чары старой Крепости рассеялись с поразительной легкостью. Так думал Дрого. Но почему этот старик смотрит на него с плохо скрытым сомнением? Почему Дрого охватило вдруг желание насвистать какой-нибудь мотивчик, глотнуть вина, выйти на свежий воздух? Может, ему надо было доказать самому себе, что он действительно свободен и спокоен?

VIII

А вот и новые друзья Дрого — лейтенанты Карло Морель, Пьетро Ангустина, Франческо Гротта, Макс Лагорио. В этот свободный час они собрались все вместе в столовой. Кроме них здесь был только прислужник, подпиравший притолоку дальней двери, а из полумрака с развешанных по стенам портретов взирали на офицеров старые полковники. Восемь бутылок чернели на скатерти среди остатков закончившейся трапезы.

Все были слегка возбуждены — то ли от вина, то ли оттого, что час такой поздний. Когда они умолкали, снаружи доносился шум дождя.

Отмечали отъезд графа Макса Лагорио, который отслужил два года в Крепости и завтра должен был ее покинуть.

— Ангустина, — сказал Лагорио, — если ты тоже решишь ехать, я тебя подожду.

Сказал он это, как всегда, шутливо, но чувствовалось, что намерение свое готов выполнить.

Ангустина тоже отслужил два года, но уезжать не собирался. Он был бледен и сидел с отрешенным видом, словно никто здесь ему не нужен и попал он сюда совершенно случайно.

— Ангустина, — повторил Лагорио, почти срываясь на крик, так как был сильно навеселе, — если ты тоже решишь ехать, я могу тебя подождать. Хоть три дня.

Лейтенант Ангустина промолчал — лишь принужденно улыбнулся. Его голубой, выгоревший на солнце мундир отличался какой-то неуловимой небрежной элегантностью.

Лагорио, положив правую руку на плечо Ангустины и призывая на помощь остальных — Мореля, Гротту, Дрого, — сказал:

— Повлияйте на него хоть вы. Ведь в городе ему будет лучше.

— Что значит — лучше? — спросил Ангустина, изображая заинтересованность.

— Я хотел сказать, что в городе ты себя будешь лучше чувствовать. Как, впрочем, и все мы. Так я считаю.

— Я чувствую себя прекрасно, — сухо отозвался Ангустина. — И в лечении не нуждаюсь.

— А кто говорит про лечение? Я сказал, что жизнь в городе пошла бы тебе на пользу.

После слов Лагорио стало слышно, как на дворе льет дождь. Ангустина разглаживал двумя пальцами усики; разговор этот был ему неприятен.

Но Лагорио не унимался:

— О матери, о родных ты не думаешь… Представляешь, как твоя мама…

— Моя мама не пропадет, — ответил Ангустина тоном, в котором сквозила горькая усмешка.

Лагорио, заметивший это, переменил тему:

— Подумай сам, ведь послезавтра ты мог бы встретиться с Клаудиной. Уже два года, как она тебя не видела.

— Клаудина… — вяло отозвался тот, — какая еще Клаудина? Что-то не помню.

— Ну как же, не помнишь! С тобой сегодня просто невозможно разговаривать! Надеюсь, я не выдал никакой тайны? Вас же постоянно видели вместе.

— А-а! Теперь припоминаю, — просто из вежливости ответил Ангустина. — Нашел о ком говорить. Да она, должно быть, и думать обо мне забыла…

— Ну, это ты брось, нам-то известно, что все девчонки от тебя без ума, нечего строить из себя скромника! — воскликнул Гротта.

Ангустина посмотрел на него в упор долгим взглядом: такая пошлость была ему явно не по душе.

Помолчали. Снаружи, во тьме, под осенним дождем вышагивали часовые. Вода, булькая, лилась по террасам, журчала в водосточных трубах, стекала по стенам. За окнами стояла непроглядная темень. Ангустина вдруг хрипло и резко кашлянул. Казалось странным, что молодой человек с такими утонченными манерами может издать столь неприятный звук. Но Ангустина продолжал кашлять, прикрывая рот и каждый раз наклоняя голову, словно хотел этим показать, что ничего не может с собой поделать, что он здесь ни при чем и вынужден терпеть такое неудобство просто в силу своего хорошего воспитания. Таким образом он превращал кашель в этакую оригинальную привычку, даже заслуживающую подражания.

За столом воцарилась тягостная тишина, которую Дрого счел нужным нарушить.

— Послушай, Лагорио, — спросил он, — в котором же часу ты завтра отбываешь?

— Думаю, около десяти. Хотелось бы выехать пораньше, но нужно попрощаться с полковником.

— Полковник поднимается в пять утра. И летом, и зимой — ровно в пять, так что из-за него у тебя задержки не будет.

Лагорио рассмеялся.

— Да, но я не собираюсь подниматься в пять. Хоть в последнее утро отосплюсь, за мной ведь никто не гонится.

— Значит, послезавтра будешь на месте, — заметил Морель не без зависти.

— Клянусь, мне самому это кажется невероятным, — откликнулся Лагорио.

— Что именно — невероятным?

— Что через два дня я уже буду в городе, — пояснил Лагорио. И после паузы добавил: — Теперь уже — навсегда.

Ангустина был бледен: он уже не поглаживал свои усики, а сидел, устремив невидящий взгляд в полумрак столовой, где особенно ощущалось наступление ночи — того часа, когда страхи покидают облупленные стены, а печали смягчаются, когда душа, горделиво взмахнув крыльями, возносится над спящим человечеством. Остекленевшие глаза полковников на больших портретах были исполнены предчувствия великих битв. А дождь лил не переставая.

— Представляешь, — вновь обращаясь к Ангустине, сказал Лагорио безжалостно, — послезавтра в это время я, возможно, буду уже у Консальви. Шикарное общество, музыка, красивые женщины.

Так они любили шутить раньше.

— Ну и вкусы у тебя! — пренебрежительно отозвался Ангустина.

— А может… — продолжал Лагорио из самых лучших побуждений, с единственной целью убедить друга, — да, пожалуй, так я и сделаю — нанесу визит Тронам, твоему дядюшке… Там собирается приятная публика и игра ведется «по-благородному», как сказал бы Джакомо.

— Тоже мне — удовольствие! — отозвался Ангустина.

— Как бы там ни было, — возразил Лагорио, — но послезавтра я буду развлекаться, а ты опять пойдешь в караул. Представляешь: я гуляю по городу, — он даже засмеялся от одной этой мысли, — а к тебе в это время является капитан. «Никаких происшествий, заболел часовой Мартини». В два часа сержант разбудит тебя: «Поверка, господин лейтенант». Да, он разбудит тебя ровно в два, могу поклясться, а я в этот час наверняка буду в постели с Розарией…

Лагорио, как всегда, был бездумно жесток — к этому все уже привыкли. Но его слова воскресили в памяти приятелей образ далекого города с роскошными зданиями и огромными соборами… воздушные купола, романтичные аллеи над рекой. Там, думали они, сейчас, наверно, стелется тонкая пелена тумана и фонари льют свой слабый желтоватый свет, в котором на пустынных улицах темнеют силуэты парочек, сияет огнями застекленный портал оперы, раздаются крики кучеров, витают отзвуки скрипичной музыки и смеха, из сумрачных подъездов доносятся женские голоса, на невообразимой высоте среди лабиринта крыш светятся окна — милый город, хранящий в себе мечты их молодости и сулящий неизведанные приключения.

Все теперь незаметно поглядывали на лицо Ангустины, напряженное от тщетно скрываемой усталости. И все сознавали, что собрались они здесь, чтобы проститься не с отбывающим Лагорио, а с Ангустиной: ведь только ему предстоит остаться в Крепости. Когда подойдет их черед, они все уедут следом за Лагорио — и Гротта, и Морель, а раньше других — Джованни Дрого, которому нужно прослужить в Крепости всего четыре месяца. Ангустина же останется. Понять, отчего должно быть именно так, они не могли, но знали это наверняка. И хотя товарищи смутно чувствовали, что и в этом тоже было своеобразие, оригинальность Ангустины, никто почему-то уже не находил возможным ему завидовать или подражать: в сущности, слишком уж это напоминало какую-то манию.

А проклятый сноб Ангустина еще и улыбается! Почему он, совершенно больной, не бежит укладывать вещи, не готовится к отъезду, а сидит, уставясь невидящим взором в полутьму? О чем он думает? Какая тайная гордыня удерживает его в Крепости? Значит, и он… Присмотрись к нему, Лагорио, ведь ты его друг, присмотрись хорошенько, пока не поздно, постарайся запечатлеть в своей памяти это лицо таким, каким ты видишь его сейчас: тонкий нос, усталый взгляд, неприятная улыбка… быть может, когда-нибудь ты поймешь, почему он не захотел последовать твоему примеру, поймешь, какие мысли таились за этим бледным челом.

Наутро Лагорио уехал. Денщик ждал его с двумя лошадьми у ворот Крепости. Небо было затянуто тучами, но дождь прекратился.

С довольным видом Лагорио вышел из своей комнаты, не оглянувшись напоследок и даже не бросив прощального взгляда на Крепость. Крепостные стены возвышались над ним — неприветливые, хмурые, у ворот неподвижно застыл часовой, на обширном плацу не было ни души. Из какой-то прилепившейся к форту будки доносились ритмичные удары молотка.

Ангустина спустился попрощаться с товарищем. Он ласково потрепал коня и сказал:

— До чего красивое животное.

Лагорио уезжал, уезжал в их родной город, возвращался к легкой и приятной жизни. А он оставался и, глядя непроницаемым взором на хлопотавшего вокруг лошадей товарища, изо всех сил старался сохранить на лице улыбку.

— Просто не верится, что я уезжаю, — говорил Лагорио. — Эта Крепость была для меня каким-то кошмаром.

— Передай привет моим, — сказал Ангустина, не слушая его. — Скажи маме, что у меня все в порядке.

— Не беспокойся, — ответил Лагорио и после короткой паузы добавил: — Ты уж прости меня за вчерашнее. Мы с тобой совершенно разные люди… я никогда не мог понять, что у тебя на уме. Мне кажется, ты одержим какой-то манией. А может, я ошибаюсь.

— Да брось ты, — ответил Ангустина, опершись правой рукой на круп коня и глядя себе под ноги. — Я и не думал обижаться.

Да, они были разными людьми, любили разные вещи, неодинаковыми были их интеллектуальный уровень и культура. Даже странным казалось постоянно видеть их вместе, настолько Ангустина во всех отношениях превосходил приятеля. Однако они дружили. Из всех окружающих только Лагорио инстинктивно его понимал, только он жалел товарища и даже испытывал неловкость оттого, что уезжает раньше, как будто делает это из глупого желания выделиться. Потому-то и вел он себя как-то нерешительно.

— Если увидишь Клаудину, — сказал Ангустина бесцветным голосом, — передай привет… хотя лучше не надо, ничего ей не говори…

— О, да она сама спросит, если мы увидимся. Она же знает, что ты здесь.

Ангустина промолчал.

— А теперь, — сказал Лагорио, окончивший с помощью денщика приторачивать к седлу дорожную сумку, — мне пора ехать, время идет. Прощай.

Он пожал другу руку и картинно вскочил в седло.

— Прощай, Лагорио! — крикнул Ангустина. — Счастливого пути!

Выпрямившись в седле, Лагорио взглянул на Ангустину. И хотя он не отличался проницательностью, смутный внутренний голос говорил ему, что вряд ли они когда-нибудь еще свидятся.

Он пришпорил коня. И тогда Ангустина нерешительно взмахнул правой рукой, словно хотел задержать товарища, сказать ему еще что-то напоследок. Лагорио, проехавший уже метров двадцать, краем глаза заметил этот жест, остановился и спросил:

— Ты что? Забыл что-то сказать?

Но Ангустина уже опустил руку, и вся его поза опять выражала полную безучастность.

— Нет-нет, — ответил он. — Ничего!

— А мне показалось… — смущенно сказал Лагорио и, покачиваясь в седле, не спеша пересек плац.

IX

Террасы Крепости стали такими же белыми, как южная долина и северная пустыня. Снег полностью укрыл эскарпы, хрупким карнизом лег на зубцы стен, с глухим шумом шлепался с водостоков, время от времени непонятно почему срывался с крутых откосов, и тяжелые лавины, клубясь и грохоча, обрушивались в расщелины между скалами.

Это был уже не первый, а третий или четвертый снегопад. Значит, прошло немало времени.

— А у меня такое чувство, что я только вчера прибыл в Крепость, — говорил Дрого.

И действительно, казалось, это было только вчера, но ведь время все равно шло в своем неощутимом темпе, одинаковом для всех — ничуть не более медленном для счастливых и не более быстром для несчастных.

Вот так — ни быстро, ни медленно — прошли еще три месяца. Воспоминания о рождестве канули в прошлое, наступил новый год, на несколько мгновений пробудивший в людях непонятные надежды. Джованни Дрого уже готовился к отъезду. Нужно было выполнить еще одну формальность: пройти медицинское освидетельствование, о котором с самого начала говорил майор Матти, после чего Дрого мог покинуть Крепость. Он все время твердил себе, что это замечательно, что в городе его ждет легкая, беспечная и, должно быть, счастливая жизнь, но почему-то удовлетворения не чувствовал.

Утром 10 января он вошел в кабинет врача на самом верхнем этаже Крепости. Врачу Фердинандо Ровине перевалило за пятьдесят. У него было обрюзгшее и умное лицо, на котором лежала печать привычной усталости. Вместо формы он носил длинный темный сюртук, как у судьи. Ровина сидел за столом, заваленным разными книгами и бумагами, но вошедший без предупреждения Дрого сразу понял, что доктор ничем не занят: просто сидит неподвижно и о чем-то думает.

Окно выходило во двор, где печатали шаг солдаты: дело шло к вечеру, и начиналась смена караулов. Из окна виднелась часть противоположной стены, а над ней — необыкновенно ясное небо. Они поздоровались, и Джованни тотчас убедился, что врач очень хорошо осведомлен о его деле.

— Вороны гнездятся, а ласточки улетают, — пошутил Ровина и вынул из ящика лист бумаги с отпечатанным формуляром.

— Вам, доктор, вероятно, неизвестно, что я попал сюда по ошибке, — сказал Дрого.

— Все попали сюда по ошибке, милый мальчик, — многозначительно заметил доктор. — Да, в той или иной степени все, даже те, кто остались здесь насовсем.

Дрого не вполне его понял и ограничился неопределенной улыбкой.

— О, я вас не порицаю! — продолжал Ровина. — Вы, молодые, правильно делаете, что не хотите здесь застревать. Внизу, в городе то есть, гораздо больше перспектив. Иногда мне и самому кажется, что если бы я мог…

— А что, — спросил Дрого, — разве вы не можете добиться перевода?

Доктор замахал руками, словно принял эти слова за неуместную шутку.

— Добиться перевода? — Он расхохотался. — После проведенных здесь двадцати пяти лет? Слишком поздно, юноша, раньше надо было думать.

Возможно, доктору хотелось, чтобы Дрого с ним поспорил еще, но, поскольку лейтенант умолк, он приступил к делу. Предложив Джованни сесть, он спросил его имя и фамилию, занес их в соответствующие графы формуляра. Затем сказал:

— Итак, у вас не в порядке сердечно-сосудистая система, верно? Вашему организму вреден высокогорный климат? Так и запишем, да?

— Что ж, пишите, — согласился Дрого. — Вы врач, вам видней.

— Раз уж дело обстоит таким образом, вам, пожалуй, нужен и отпуск для восстановления здоровья. — Доктор подмигнул.

— Спасибо, — сказал Дрого, — но я не хотел бы злоупотреблять…

— Воля ваша. Значит, отпуск отпадает. Я в вашем возрасте не был столь щепетилен.

Джованни, вместо того чтобы сесть, подошел к окну и время от времени поглядывал вниз, где на белом снегу выстроились солдаты. Солнце только что зашло, во дворе Крепости разлились голубоватые сумерки.

— Больше половины таких, как вы, после трех-четырех месяцев хотят уехать, — с легкой грустью продолжал доктор, теперь тоже окутанный тенью, так что непонятно было, как он может писать. — Вот и я, если бы можно было вернуть молодость, поступил бы, как вы… Хотя в общем-то это неправильно.

Дрого слушал без всякого интереса, так как был поглощен видом из окна. Ему показалось, что на его глазах окружавшие двор желтоватые стены поднялись высоко-высоко к хрустальному небу, а над ними, там, вдалеке, еще выше взметнулись одинокие башни, крутые, увенчанные снеговыми шапками откосы, воздушные эскарпы и форты, которых он прежде не замечал. Последние лучи заката пока еще освещали их, и они сверкали таинственным и непостижимым живым светом. Дрого даже не представлял себе, что Крепость так сложна и огромна. На совершенно немыслимой высоте он увидел выходившее на долину окно (или бойницу?). Там, должно быть, тоже есть люди, ему незнакомые, и даже молодые офицеры, с которыми можно было бы подружиться. Он видел геометрически четкие тени провалов между бастионами, шаткие мостики, повисшие между крышами, странные, наглухо запертые порталы у самой кромки стен, острые, накренившиеся от времени ребристые зубцы.

В свете фонарей и факелов на синевато-фиолетовом дне двора он видел огромных и гордых солдат, обнаживших штыки. На фоне белого снега черные неподвижные шеренги казались выкованными из железа. Они были прекрасны. Солдаты стояли, словно каменные изваяния, а тут еще запела труба, и голос ее, распространяясь в воздухе — такой живой, серебристый, — проникал в самое сердце.

— Все вы постепенно отсюда уедете, — бормотал в полумраке Ровина, — в конце концов останемся только мы, старики. В этом году…

Внизу, во дворе, играла труба — в этом чистом звуке голос человека и голос металла, сливаясь, трепетали от воинственного пыла. А когда звуки смолкли, вокруг, даже в кабинете врача, еще продолжали витать какие-то неизъяснимые чары. Наступила такая тишина, что можно было различить скрип шагов по смерзшемуся снегу. Сам полковник спустился вниз — приветствовать караулы. И снова три необычайной красоты звука прорезали небо.

— Кто же из вас останется?.. — продолжал сетовать врач. — Лейтенант Ангустина, один он. В этом году, я уверен, и Морелю предстоит отправиться в город на лечение. Держу пари, что и он заболеет.

— Морель? — переспросил Дрого просто для того, чтобы как-то поддержать беседу. — Морель заболеет? — Ничего, кроме этих последних слов, он не слышал.

— Да нет же, — сказал врач. — Это своего рода метафора.

Даже сквозь закрытое окно были слышны шаги полковника по остекленевшему снегу. В сумерках примкнутые штыки казались множеством серебряных черточек. Из дальней дали донеслось эхо труб: очевидно, тот же звук, отраженный лабиринтом стен.

Врач помолчал, затем поднялся.

— Вот заключение, сейчас понесу полковнику на подпись. — С этими словами он сложил листок, сунул его в конверт, снял с вешалки шинель и меховую шапку.

— Вы со мной, лейтенант? Куда вы все смотрите?

Сменившиеся часовые сдали оружие и расходились в разные стороны. Их шаги на снегу, сливаясь, звучали глухо, но надо всем еще царила музыка фанфар. Потом — это было нечто невероятное — стены, уже окутанные темнотой, стали медленно подниматься к зениту, а от снеговой опушки на карнизах начали отделяться белые облачка, похожие на цапель, плывущих в межзвездном пространстве.

Перед мысленным взором Дрого мелькнула картинка из жизни родного города — бледное такое воспоминание: шумные улицы под дождем, гипсовые статуи, сырые казармы, жалкие колокола, усталые, изнуренные лица, бесконечно длинные вечера, прокопченные потолки.

А здесь, в горах, наступала величественная ночь с бегущими над Крепостью облаками, ночь, сулящая что-то необыкновенное. И оттуда, с севера, таинственного, не видимого за стенами севера, — он это чувствовал — надвигалась его судьба.

— Доктор, доктор, — выдавил из себя Дрого, — я здоров.

— Мне это известно, — ответил врач. — А вы как думали?

— Я здоров, — повторил Дрого, почти не узнавая собственного голоса. — Я здоров и хочу остаться.

— Остаться здесь, в Крепости? Вы передумали, не хотите уезжать? Что с вами?

— Не знаю, — ответил Дрого. — Но уехать я не могу.

— О-о! — воскликнул, подходя к нему, Ровина. — Если вы не шутите, ей-богу, я этому только рад.

— Нет, не шучу, — сказал Дрого, чувствуя, как на смену возбуждению приходит какое-то странное томительное чувство, похожее на счастье. — Доктор, можете выбросить ту бумажку.

X

Это не могло не случиться; так было, вероятно, предопределено еще в тот день, когда Дрого впервые вместе с Ортицом подъехал к Крепости и она предстала перед ним в слепящем глаза полуденном блеске.

Дрого решил остаться. Одного желания, одних мечтаний о подвигах тут было бы, пожалуй, недостаточно. В тот момент он считал свой поступок заслуживающим всяческих похвал и был искренне удивлен, обнаружив в себе такое благородство. Лишь много месяцев спустя, оглянувшись назад, он поймет, какие, в сущности, ничтожные мелочи удержали его в Крепости.

Пусть бы протрубили тревогу, пусть бы грянули военные марши, а с севера пришли вести о надвигающейся опасности — это не остановило бы его; но в нем уже пустили корни рутина, воинское тщеславие, привязанность к этим стенам, которые стали привычным атрибутом его повседневной жизни. Хватило четырех месяцев, чтобы размеренный ритм службы засосал его.

Он привык нести дежурства по караулу, которые вначале казались невыносимо утомительными, постепенно усвоил требования устава, изучил любимые словечки и причуды начальства, топографию редутов, посты часовых, уголки, где можно было укрыться от ветра, сигналы труб. Овладевая секретами службы, он испытывал какое-то особое удовольствие и стал пользоваться уважением солдат и сержантов. Сам Тронк, убедившись, что Дрого — человек серьезный и аккуратный, по-своему привязался к нему.

Он так близко сошелся с офицерами гарнизона, что теперь даже самые изощренные их шутки и намеки не заставали его врасплох; вечерами они все вместе подолгу обсуждали городскую жизнь, к которой из-за отдаленности питали повышенный интерес.

Он привык к хорошему столу и удобной столовой, к уютному камину в офицерской гостиной — огонь в нем поддерживался круглосуточно; к заботливому денщику — добрейшему парню по имени Джеронимо, постепенно научившемуся предупреждать все его желания.

Привык вместе с Морелем время от времени ездить в ближайшее селение: добрых два часа верхом по узкому ущелью, которое он знал теперь как свои пять пальцев; привык к трактиру, где можно было наконец увидеть новые лица, где подавали роскошный ужин и звенел веселый смех девушек, всегда готовых одарить гостя любовью.

Привык к бешеным скачкам на лошадях по эспланаде перед Крепостью: в свободное время там можно было посостязаться с товарищами в ловкости; к тихим вечерам за шахматами, не обходившимся, правда, без обид, когда партии завершались победой Дрого. (Капитан Ортиц говаривал: «Новичкам всегда везет. Все через это проходят — каждый думает про себя, что он выдающийся игрок, а дело-то в новизне… со временем и остальные овладевают его приемами, и в один прекрасный день у него уже ничего не получается».)

Привык к своей комнате и мирному чтению по ночам, к напоминающей голову турка трещине в потолке над кроватью и к бульканью цистерны, со временем ставшему совсем домашним, к ямке от своего тела в матраце, к постели — поначалу такой неуютной, а теперь обмятой и послушной, к точно рассчитанному и уже автоматическому движению руки, которым он гасил керосиновую лампу или клал книгу на тумбочку. Он уже знал, как лучше расположиться утром перед зеркалом для бритья, чтобы свет падал на лицо под нужным углом, как наливать воду из кувшина в тазик, чтобы не набрызгать на пол, как справиться с непослушным замком одного из ящиков, отогнув ключ чуть-чуть книзу.

Привык к поскрипыванию двери в сырую погоду; к местечку на полу, куда падает свет заглядывающей в окно луны, и к медленному перемещению послушного ходу времени лунного луча; к возне в нижней комнате: каждую ночь ровно в половине второго старая рана в правой ноге подполковника Николози с удивительным постоянством давала о себе знать, прерывая его сон.

Все эти вещи стали как бы частью его самого, и расстаться с ними уже было бы жаль. Однако Дрого не отдавал себе в этом отчета и даже не подозревал, что уехать отсюда ему будет теперь трудно; не знал он и того, что жизнь в Крепости поглощает эти однообразно текущие дни со стремительной быстротой. И вчерашний, и позавчерашний день были одинаковыми, он не мог бы отличить один от другого; то, что было три дня или двадцать дней назад, казалось ему в равной мере далеким. Время текло и текло, но Дрого этого не замечал.

А пока вот он, самонадеянный и беспечный, на эскарпе четвертого редута ясной морозной ночью. Чтобы не замерзнуть, часовые шагают не останавливаясь, и снег скрипит у них под ногами. Огромная и совершенно белая луна освещает землю. И форт, и скалы, и каменистая долина на севере залиты чудесным светом, в котором поблескивает даже неизменная туманная завеса у северного края пустыни.

Внизу, в комнате дежурного офицера, всю ночь горит лампа: язычок пламени слегка подрагивает, отчего по стенам движутся тени. Дрого только что начал писать письмо — надо было ответить сестре друга Вескови, Марии, на которой он со временем, вероятно, женится. Но, написав пару строк, он, сам не зная почему, встал из-за стола и поднялся на крышу.

Это был самый низкий участок фортификации, совпадавший с седловиной перевала. Именно здесь находились ворота между двумя государствами. Их мощные, обитые железом створки не открывались с незапамятных времен. А караульный отряд, дежуривший на Новом редуте, уходил и возвращался ежедневно через узкую, охранявшуюся часовыми боковую дверь: пройти через нее можно было лишь по одному.

Дрого впервые дежурил на четвертом редуте. Едва выйдя на площадку, он посмотрел направо, на покрытые коркой льда и сверкавшие в лунном свете скалы.

Ветер, гнавший по небу маленькие белые облачка, стал трепать полы его шинели — новой шинели, которая значила для него так много.

Он стоял неподвижно и вглядывался в гряды скалистых гор, возвышавшихся впереди, в таинственную северную даль, а накидка шинели хлопала и морщилась на ветру, как реющий стяг. Этой ночью Дрого чувствовал себя красивым и молодцеватым и стоял, выпятив грудь, у парапета смотровой площадки в своей прекрасной шинели с развеваемой ветром накидкой. Рядом с ним стоял Тронк; закутанный в свою широкую крылатку, он даже не был похож на солдата.

— Скажите-ка, Тронк, — обратился к нему Джованни с напускной озабоченностью, — это оптический обман или луна сегодня действительно больше, чем обычно?

— Не думаю, господин лейтенант, — ответил Тронк, — здесь, в Крепости, она всегда кажется такой.

Голоса их звучали преувеличенно громко, словно воздух был стеклянным. Тронк убедился, что лейтенанту он больше не нужен, и, движимый своим вечным стремлением проверять, как несут службу часовые, направился вдоль края площадки.

Оставшийся в одиночестве Дрого чувствовал себя почти счастливым. Он с гордостью смаковал свое решение остаться, испытывая щемящее удовлетворение оттого, что променял обеспеченные ему маленькие радости на огромное благо с отдаленной и неизвестной перспективой (но не шевелилась ли при этом в его мозгу утешительная мысль, что уехать-то он всегда успеет?).

Предчувствие — или то была лишь надежда? — благородных и великих свершений побудило его остаться здесь, в Крепости, но решение это могло быть и просто оттяжкой, ведь, в сущности, все пути перед ним были пока открыты. А времени впереди еще много. Казалось, его ждет все самое лучшее, что только есть на свете. Куда же ему торопиться? Даже женщины, эти милые и непонятные существа, ждут его — он был в этом уверен — как счастливая данность, уготованная ему нормальным ходом жизни.

Сколько еще времени впереди! Даже один год — это бесконечно много, а его лучшие годы ведь только начались. Они рисовались его воображению длинной чередой, конец которой и разглядеть невозможно, этаким непочатым сокровищем, к тому же столь огромным, что оно еще успеет надоесть.

И не было никого, кто мог бы ему сказать: «Берегись, Джованни Дрого!» Жизнь казалась ему неисчерпаемой; какое упорное заблуждение, ведь молодость уже начала отцветать. Только Дрого не знал, что такое время. Даже если бы впереди у него была молодость, измеряемая, как у богов, не одной сотней лет, время и тогда бы не показалось неторопливым. Но в его распоряжении была всего лишь обычная человеческая жизнь со своим скупым даром — короткой молодостью — годы ее по пальцам можно перечесть, и пронесутся они так быстро, что и не заметишь.

Впереди еще уйма времени, думал он. А говорят, есть на свете люди, в какой-то момент начинающие (ну не чудаки ли!) ждать смерти — банального и абсурдного явления, которое к нему, разумеется, никакого касательства не имеет. Думая об этом, Дрого улыбался, а поскольку его уже начал пробирать холод, принялся мерить шагами площадку.

Крепостные стены в этом месте повторяли рельеф перевала, образуя сложную систему площадок и террас. Сверху Дрого было видно, как в лунном свете отчетливо чернеют на снегу растянувшиеся цепочкой часовые. Под их размеренными шагами похрустывала замерзшая корка снега.

Самому ближнему часовому, находившемуся метрах в десяти на террасе прямо под Дрого, холод, очевидно, был нипочем, и он стоял, привалившись к стене, неподвижно; казалось даже, что он заснул. Но Дрого слышал, как часовой густым басом напевает какую-то заунывную песню.

Слова, которых Дрого разобрать не мог, накладывались на протяжный и бесконечный мотив. Разговаривать, а тем более петь на посту строжайше запрещалось. Солдата следовало наказать, но Джованни пожалел его: ведь часовому так холодно, так одиноко этой ночью. И, спускаясь по короткой лесенке на террасу, он специально кашлянул, чтобы не застичь его врасплох. Часовой обернулся и, увидев офицера, стал как положено, но пение не прекратилось. Дрого рассердился: что эти солдаты себе позволяют? Думают, можно над ним насмехаться? Вот он ему сейчас покажет!

Часовой сразу же заметил, что лицо Дрого не сулит ничего хорошего, и, хотя формальности с паролем по давнему молчаливому уговору между часовыми и начальником караула не соблюдались, выполнил военный ритуал со всем старанием, вскинул винтовку и особенным голосом, как было принято в Крепости, спросил:

— Стой, кто идет?

Дрого, растерявшись, застыл как вкопанный. Теперь от солдата его отделяло не больше пяти метров, и в ясном свете луны Джованни отчетливо видел его лицо с плотно сомкнутыми губами, но песня звучать не перестала. Откуда же исходил голос?

Обдумывая эту странность — часовой все еще стоял в выжидательной позе, — Джованни машинально произнес пароль: «Чудо». «Чучело», — отозвался часовой и приставил винтовку к ноге.

В наступившей глубокой тишине, как и прежде, но даже еще явственней, слышались рокочущие звуки песни.

Наконец Дрого все понял, и по спине его медленно пополз холодок. Да это же вода, голос далекого водопада, с грохотом срывавшегося с ближних скалистых склонов. Ветер колебал длинную водяную струю, таинственно играло эхо, камни по-разному отзывались на удары струи, и все это создавало иллюзию человеческого голоса, бормотавшего и бормотавшего какие-то слова, слова нашей жизни, и, как всегда бывает, казалось, еще немного — и ты их поймешь, да не тут-то было.

Выходит, пел не солдат, не человек, способный чувствовать холод, наказание, любовь; пели враждебные ему горы. Какая обидная ошибка, подумал Дрого, может, и в жизни все вот так: мы считаем, что вокруг нас люди, такие же, как мы, но вместо них только холод, только камни, с их непонятным языком. Хочешь пожать руку друга, но твоя протянутая рука безвольно опускается и улыбка гаснет: оказывается, рядом — никого и ты так одинок.

Ветер раздувал великолепную офицерскую шинель, и ее синяя тень на снегу трепетала, как флаг. Часовой стоял неподвижно. Луна медленно, но неуклонно двигалась навстречу рассвету. «Тук-тук», — стучало сердце в груди Джованни Дрого.

XI

Почти два года спустя Джованни Дрого спал ночью у себя в комнате, в Крепости. Целых двадцать два месяца прошли, не принеся ничего нового, а он все чего-то ждал, словно жизнь именно к нему обязана была проявить особую щедрость. Но двадцать два месяца — срок немалый, за такое время много всякого может произойти: заводятся семьи, рождаются и даже начинают говорить дети; там, где был пустырь, вырастает большой дом; красавица стареет и становится никому не нужной; болезнь, даже самая затяжная, возникнув (пусть обреченный, не зная о ней, продолжает жить беспечно), постепенно подтачивает организм, на короткое время отступает, создавая иллюзию выздоровления, а потом снова находит для себя местечко поглубже и уносит последние надежды; за это время можно похоронить человека и забыть об умершем настолько, что его сын снова станет смеяться и по вечерам безмятежно прогуливаться с девушками по аллеям мимо кладбищенской ограды.

А вот жизнь Дрого вроде бы остановилась. Казалось, события одного и того же дня повторялись сотни раз, без малейшего изменения. Река времени текла над Крепостью, медленно разрушала ее стены, уносила вниз пыль и обломки камней, стачивала ступеньки и цепи, но Дрого не задевала: ей пока еще не удалось втянуть его в свой водоворот.

И эта ночь прошла бы, как все прочие, если бы Дрого не приснился сон. Он увидел себя снова ребенком, сидящим ночью на подоконнике.

Прямо напротив его дома в лунном свете сиял фасад роскошного особняка. Все внимание маленького Дрого было приковано к высокому узкому окну, увенчанному мраморным фронтоном. Луна, проникая через стекла, освещала накрытый скатертью стол, а на нем вазу и несколько статуэток из слоновой кости. Даже по этим немногочисленным предметам, открывшимся его взору, можно было предположить, что там, за ними, в темноте таится обширный зал, первый из бесконечной анфилады помещений, набитых разными ценными вещами, и что весь особняк погружен в сон — в тот глубокий и завидный сон, которым спят обычно богатые и счастливые люди. Какое удовольствие, думал Дрого, жить в этих залах, часами бродить по ним, открывая для себя все новые и новые сокровища.

Но тут между окном, из которого он выглядывал, и чудесным особняком, находившимся от него в каких-нибудь двадцати метрах, появились зыбкие колышущиеся призраки, похожие на волшебных фей со сверкающими под луной длинными вуалевыми шлейфами.

Появление во сне существ, никогда не встречавшихся ему в реальном мире, не удивило Джованни. Они медленно роились в воздухе, настойчиво кружа возле узкого окна.

По самой своей природе эти видения были как бы естественной принадлежностью особняка, и все-таки то, что они не обращали никакого внимания на Дрого и ни разу даже не приблизились к его дому, казалось обидным. Выходит, даже феи избегают обыкновенных детей и тянутся к баловням судьбы, которые о них и не думают, а спят себе преспокойно под шелковыми балдахинами?

— Эй… Эй… — робко подал голос Дрого, чтобы привлечь к себе внимание призраков, хорошо, однако, сознавая, что это бесполезно.

И действительно, они ничего вроде бы не слышали и никто из них не приблизился к его подоконнику даже на метр.

Но вот одно из волшебных существ уцепилось за раму того узкого окна и неким подобием руки тихонько постучалось в стекло, как бы вызывая кого-то.

И почти тотчас хрупкая тоненькая фигурка — такая крошечная на фоне внушительных размеров окна — показалась за стеклами, и Дрого узнал Ангустину — тоже ребенка.

Необычайно бледный Ангустина был в бархатном костюмчике с белым кружевным воротником; его, насколько мог судить Дрого, совершенно не устраивала эта беззвучная серенада.

Джованни надеялся, что товарищ хотя бы просто из вежливости пригласит его поиграть с призраками. Ничего подобного. Ангустина вроде бы и не замечал приятеля и не взглянул в его сторону, даже когда Джованни окликнул: «Ангустина! Ангустина!»

Вялым жестом Ангустина открыл окно и как-то по-свойски наклонился к уцепившемуся за подоконник призраку, словно желая с ним поговорить. Призрак указал на что-то, и Дрого, проследив этот жест взглядом, увидел просторную, совершенно пустую площадь перед домами. Над этой площадью, метрах в десяти от ее поверхности, двигался по воздуху маленький кортеж новых призраков, которые несли паланкин, с виду состоявший из того же вещества, что и они сами. Паланкин был весь украшен кисейными лентами и плюмажем. Ангустина со свойственным ему выражением отчужденности и скуки смотрел на приближающуюся процессию; было ясно, что паланкин предназначен ему.

Дрого глубоко уязвила такая несправедливость. Почему все Ангустине, а ему ничего? Ладно бы кому другому, но именно Ангустине, всегда такому надменному, спесивому!.. Дрого посмотрел на другие окна в надежде найти кого-нибудь, кто мог бы за него вступиться, но никого больше не было.

Наконец паланкин, покачиваясь в воздухе, остановился подле окна, и все призраки разом сгрудились вокруг него, образовав что-то вроде трепещущего венка. Все свое внимание они сосредоточили на Ангустине, но в этом внимании угадывалась уже не прежняя почтительность, а жадное, даже недоброе любопытство. Предоставленный самому себе паланкин будто на невидимых нитях повис в воздухе.

И Дрого вдруг перестал завидовать, ибо осознал наконец смысл происходящего. Он видел Ангустину, стоявшего во весь рост на подоконнике, видел его глаза, устремленные на паланкин. Да, именно к нему явились посланцы фей в эту ночь, но с какой миссией! Видно, в дальнюю дорогу повезет его паланкин, и уж не вернется он больше ни на рассвете, ни следующей ночью, ни еще через ночь — никогда. Залы дворца тщетно будут ждать своего маленького хозяина, две женские руки осторожно закроют окно, которое беглец оставит распахнутым, да и все остальные окна запрут на засов, чтобы скрыть в темноте слезы и отчаяние.

Призраки, такие поначалу приветливые, явились, выходит, не для того, чтобы поиграть в лунных лучах; эти невинные создания вышли не из ароматных садов, а из преисподней.

Другие дети стали бы плакать, звать маму, Ангустина же не испугался, а спокойно разговаривал с призраками, словно хотел уточнить кое-какие детали. Приникнув к окну, призраки, напоминавшие взбитую пену, теснились, отталкивая друг друга, и тянулись к ребенку, а тот все кивал: ладно, ладно, мол, все в полном порядке.

Наконец призрак, первым уцепившийся за край окна — наверное, их предводитель, — сделал короткий повелительный жест. Ангустина, все с тем же скучающим видом, перешагнул через подоконник (казалось, он тоже стал невесомым, как призрак), грациозно ступил в паланкин и уселся, положив ногу на ногу. Гроздь призраков распалась, растворилась среди колышущейся кисеи, и заколдованный экипаж мягко тронулся с места.

И опять образовался кортеж; видения, описав полукруг в пространстве между домами, потянулись в небо, к луне. Следуя по этой дуге, паланкин проплыл в нескольких метрах от окна Дрого, который замахал, словно пытался послать другу прощальный привет: «Ангустина! Ангустина!»

Только тогда умерший товарищ повернул голову к Джованни и на мгновение задержал на нем не по летам серьезный взгляд. Но постепенно на лице Ангустины появилась заговорщическая улыбка: он как бы давал Дрого понять, что им двоим известно многое такое, чего не знают призраки; это была последняя попытка пошутить, последняя возможность показать, что он, Ангустина, не нуждается ни в чьей жалости; самое обычное дело, казалось, говорил он, глупо даже удивляться.

Паланкин уносил Ангустину все дальше, и вот он уже оторвал взгляд от Дрого и с веселым, но и недоверчивым любопытством стал смотреть вперед, туда, куда двигался кортеж.

Вид у него был как у ребенка, который получил в подарок в общем-то ненужную ему игрушку, но из вежливости не может от нее отказаться.

Вот так, с каким-то сверхчеловеческим благородством, Ангустина удалился в ночь, даже не оглянувшись на свой дом, на дремавшую внизу площадь, на другие дома, на свой родной город. Кортеж медленно змеился в небе, уходя все выше, выше, и превратился сначала в растянутый шлейф, потом в сгусток тумана, потом — в ничто.

Окно осталось открытым, лунные лучи еще падали на стол, вазу, статуэтки из слоновой кости — все продолжало спать. Там, позади, в другой комнате, в мерцании свечей, осталось лежать на кровати безжизненное тело маленького человека, лицом походившего на Ангустину. Наверно, на нем был бархатный костюмчик с большим кружевным воротником, а на его белых губах застыла улыбка.

XII

На следующий день Джованни Дрого командовал караулом на Новом редуте. Это был небольшой форт в сорока пяти минутах ходьбы от Крепости, возведенный отдельно на вершине скалистой горы над самой Татарской пустыней. Он считался главным, совершенно самостоятельным постом охраны, перед которым стояла задача первым подать сигнал тревоги в случае нападения.

Вечером Дрого выступил из Крепости со своим отрядом в семьдесят человек (именно столько требовалось на Новом редуте солдат, помимо двух канониров), так как там было десять караульных постов. Дрого впервые оказался за пределами Крепости и, в сущности, впервые переступил границу.

Джованни сознавал всю ответственность этого дежурства, но мысли его были заняты главным образом приснившимся ему Ангустиной. Сон оставил в его душе глубокий след: казалось, в нем содержался какой-то смутный намек на будущее, хотя Дрого не был слишком уж суеверен.

По прибытии на Новый редут была произведена смена караула, потом отдежуривший отряд ушел, и Джованни, стоя на краю верхней площадки, смотрел, как он удаляется, пересекая галечники. Сама Крепость отсюда казалась очень длинной стеной, просто стеной, за которой ничего нет. Разглядеть часовых с такого расстояния он не мог. Виден был только флаг, да и то лишь тогда, когда его начинало трепать ветром.

Целые сутки Дрого будет единственной властью на этом отдаленном Редуте. Что бы ни случилось, помощи просить неоткуда. Даже если появится неприятель, маленький форт должен будет защищаться своими силами. Да, в ближайшие двадцать четыре часа сам король значил бы в этих стенах меньше, чем Дрого.

В ожидании ночи Дрого разглядывал северную равнину. Из Крепости можно было видеть только небольшой треугольный участок пустыни, остальное загораживали горы. А теперь она просматривалась вся, до самого горизонта, как обычно затянутого пеленой тумана. Перед ним была пустыня, усеянная обломками скал и кое-где покрытая лишаями низкого пыльного кустарника. Справа, далеко-далеко, чернела какая-то полоска — очевидно, лес. С флангов подступали цепи суровых гор. Среди них были и необыкновенно красивые — с высоченными отвесными склонами, с вершинами, побеленными первым осенним снегом. Но никто ими не любовался: и Дрого, и солдаты инстинктивно смотрели только на север, на унылую равнину, безжизненную и загадочную.

То ли от сознания, что он один несет всю ответственность за форт, то ли от вида этой пустынной местности, то ли из-за странного сна, в котором он видел Ангустину, Дрого чувствовал, как с приближением ночи душа его наполняется безотчетной тревогой.

Стоял октябрьский вечер, погода была неустойчивая, в свинцово-серых сумерках гасли один за другим непонятно откуда падавшие на землю красноватые блики.

На закате Дрого всегда охватывало нечто вроде поэтического вдохновения. Это был час надежд. И Дрого стал перебирать в памяти героические картины, неоднократно приходившие ему в голову во время долгих дежурств и каждый раз обраставшие все новыми подробностями. Чаще всего он рисовал в своем воображении яростную схватку горстки возглавляемых им солдат с бесчисленным вражеским войском. Вот ночью на Новый редут совершает набег многотысячная татарская орда. Он сдерживает ее натиск на протяжении нескольких дней; почти все его товарищи уже убиты или ранены. Шальная пуля задевает и его: рана, конечно, серьезная, но не настолько, чтобы ему пришлось сложить с себя командование. Однако патроны уже на исходе, и он с забинтованной головой решается вести свой небольшой отряд на прорыв. Наконец прибывает подкрепление, враг разбит и обращен в бегство, а сам он, не выпуская из рук окровавленной сабли, падает без сознания. Кто-то пытается привести его в чувство и зовет по имени: «Лейтенант Дрого, лейтенант Дрого». И он, Дрого, медленно открывает глаза: это король. Сам король склонился над ним и благодарит за отвагу.

Это был час надежд, когда Джованни выдумывал всякие героические истории, которым, по-видимому, никогда не суждено сбыться, но которые так скрашивают жизнь. Иногда Дрого довольствовался гораздо более скромными фантазиями: пусть не он один окажется героем, пусть не будет раны и даже короля, благодарящего его за отвагу. Пусть будет обыкновенное сражение, одно-единственное, но тяжелое: он идет по всей форме в атаку и с хладнокровной улыбкой бросается навстречу каменным лицам врагов. Одна только битва, но и она, вероятно, могла бы сделать его счастливым на всю оставшуюся жизнь.

В тот вечер, однако, нелегко было чувствовать себя героем. Сумерки уже окутали мир, северная равнина стала совершенно бесцветной, но еще не погрузилась в сон и, казалось, затаила в себе что-то коварное.

Было уже восемь часов, все небо затянуло облаками, и тут Дрого показалось, что на равнине, справа, как раз под Редутом, движется небольшое черное пятно. Наверно, глаза у меня устали, подумал он. Да, я слишком долго вглядывался, вот глаза и устали, и теперь мне мерещатся какие-то пятна. Такое уже с ним случалось, когда он мальчишкой сидел по ночам над учебниками.

Дрого попробовал на несколько мгновений закрыть глаза, потом перевести взгляд на предметы, находившиеся поблизости: на ведро для мытья террасы, на железный крюк в стене, потом на скамейку, на которой, очевидно, сидел сменившийся офицер. И только через несколько минут снова посмотрел вниз, туда, где ему померещилось черное пятно. Оно не исчезло и все так же медленно двигалось.

— Тронк! — взволнованно крикнул Дрого.

— Слушаю, господин лейтенант! — мгновенно откликнулся тот, и голос его прозвучал так неожиданно близко, что Джованни даже вздрогнул.

— А, вы здесь? — сказал он, приободрившись. — Тронк, возможно, я ошибаюсь, но мне кажется… Мне кажется, что там, внизу, движется какой-то предмет.

— Так точно, господин лейтенант, — ответил Тронк уставным тоном. — Я уже несколько минут за ним наблюдаю.

— Как?! — воскликнул Дрого. — И вы заметили? Что же вы видите?

— Тот самый движущийся предмет, господин лейтенант.

Дрого почувствовал, как кровь стынет у него в жилах. Ну вот, начинается, подумал он, начисто забыв о своих героических фантазиях, именно со мной это должно было случиться. Теперь жди какой-нибудь неприятности.

— Ах, стало быть, вы тоже видите? — переспросил он в тщетной надежде, что Тронк ответит отрицательно.

— Да, господин лейтенант, — отозвался Тронк. — Уже минут десять. Я ходил вниз, проверять, как чистят пушки, потом поднялся сюда и увидел…

Оба немного помолчали; должно быть, и для Тронка все было тревожно и непонятно.

— Как по-вашему, Тронк, что бы это могло быть?

— Не могу взять в толк. Слишком медленно оно движется.

— Как это — слишком медленно?

— Да, сначала я подумал, что это метелки тростника.

— Метелки? Что еще за метелки?

— Там внизу, подальше, есть заросли тростника, — сказал Тронк, указывая рукой куда-то вправо, хотя жест этот не имел смысла, поскольку в темноте ничего не было видно. — В это время года на тростнике появляются черные метелки. Иногда ветер обрывает их — они же легкие — и гонит по земле, как клубы дыма… Но здесь что-то другое, — добавил он после паузы. — Метелки бы катились быстрее.

— Так что же это может быть?

— Никак не пойму, — повторил Тронк. — На людей не похоже, они бы подошли с другой стороны. И потом, оно продолжает двигаться. Непонятно.

— Тревога! Тревога!

Это крикнул часовой, находившийся поблизости. За ним закричал другой, третий… Они тоже увидели черное пятно. Потом его заметили солдаты, отдыхавшие в караулке. Все сгрудились у бруствера и смотрели вниз с любопытством, к которому примешивался и страх.

— Ты что, не видишь? — говорил один. — Ну вон же, прямо под нами. Вот, остановилось.

— Наверно, это туман, — предполагал другой. — В тумане бывают просветы, и тогда видно, что´ там, под ним. Вроде бы что-то шевелится, а на самом деле это дыры в тумане.

— Да-да, теперь и я вижу, — послышался еще один голос. — Но эта темная штуковина стоит на одном и том же месте, похоже, что там просто черный валун, вот и все.

— Какой еще валун! Разве не видишь, оно двигается? Ты что, ослеп?

— А я говорю — валун. Я его давно приметил, черный валун, похожий на монашку.

Кто-то засмеялся.

— Пошли, пошли отсюда. Сейчас же все в помещение, — вмешался Тронк, опередив лейтенанта, которого эти разговоры встревожили еще больше.

Солдаты неохотно возвратились в караулку, и опять стало тихо.

— Тронк, — спросил Дрого, не отваживавшийся на самостоятельное решение, — вы не думаете, что надо объявить тревогу?

— В смысле — сообщить в Крепость? В смысле — пальнуть в воздух, господин лейтенант?

— Да я и сам не знаю. Как по-вашему, стоит поднимать тревогу?

Тронк покачал головой.

— Я бы подождал, когда развиднеется. Если выстрелим, всю Крепость поднимем на ноги. А окажется, что там ничего и нет.

— Пожалуй, — согласился Дрого.

— К тому же, — добавил Тронк, — это было бы не по уставу. В уставе сказано, что тревогу можно объявлять лишь в случае опасности, прямо так и говорится: «В случае опасности, при появлении вооруженного противника и если подозрительные лица приблизятся к пограничной стене на расстояние, не превышающее ста метров». Вот что говорится в уставе.

— В общем, да, — сказал Дрого, — а тут, наверное, побольше ста метров будет, правда?

— Я тоже так думаю, — кивнул Тронк. — И потом, мы ведь не уверены, что это человек.

— А что же, по-вашему? — возразил Дрого несколько раздраженно. — Привидение?

Тронк ничего не ответил.

В нерешительности, дожидаясь, когда пройдет эта бесконечная ночь, Дрого и Тронк стояли, опершись о парапет, и напряженно смотрели вниз, туда, где начиналась Татарская пустыня. Загадочное темное существо вроде бы остановилось, уснуло, и Джованни понемногу стал успокаиваться, думая, что там и впрямь ничего нет — просто черный валун, по очертаниям напоминающий монахиню, или это обман зрения, нелепая галлюцинация — все от усталости. Теперь он даже испытывал смутное разочарование: так бывает, когда самые важные часы жизни проносятся мимо, не задев нас, и их грохот затихает вдали, а мы остаемся в одиночестве среди взвихренных сухих листьев, сожалея о том, что упустили опасный, но славный момент.

Ночь все тянулась, и из темной долины снова повеяло страхом. Ночь тянулась, и Дрого чувствовал себя ничтожным и одиноким. На дружескую поддержку Тронка рассчитывать не приходилось: слишком уж они были разными. Вот если бы рядом находились его товарищи — хотя бы один, — тогда другое дело, тогда у Дрого достало бы сил даже на шутку и ожидание рассвета не было бы таким мучительным.

А языки тумана все ползли и ползли по равнине, образуя призрачный архипелаг в черном океане. Один из них протянулся у самого подножия Редута, накрыв тот таинственный предмет. Все вокруг было пронизано сыростью; шинель Дрого пропиталась влагой и обвисла тяжелыми складками.

Какая долгая ночь! Он уже потерял надежду, что она когда-нибудь кончится, но небо вдруг начало бледнеть, и порывы ледяного ветра возвестили о близком рассвете. И тут на Дрого навалился сон. Продолжая стоять у парапета, он уже дважды ронял голову и дважды, вздрогнув, поднимал ее. В конце концов она безвольно свесилась на грудь, и налитые тяжестью веки сомкнулись. Нарождался новый день.

Проснулся Дрого оттого, что кто-то тронул его за руку. Он с трудом стряхнул с себя сон, поражаясь тому, что уже совсем светло. Раздался чей-то голос — Тронка, конечно:

— Господин лейтенант, это лошадь.

Только тут он вернулся к действительности, вспомнил о Крепости, о Новом редуте, о загадочном черном пятне. И сразу же глянул вниз, горя желанием все узнать и в глубине души трусливо надеясь увидеть там одни лишь камни и кусты — ничего, кроме равнины, какой она была всегда — безлюдной, пустынной.

Но голос рядом все повторял:

— Господин лейтенант, это лошадь.

И Дрого действительно увидел эту фантастическую лошадь, неподвижно стоявшую у подножия скалы.

Небольшая, приземистая, но упитанная лошадка, по-своему даже красивая — с сухими ногами и длинной гривой. Выглядела она странно, но больше всего поражала ее масть: иссиня-черная, резко выделявшаяся на фоне тусклой равнины.

Откуда она взялась? Чья она? Ни одно живое существо — кроме ворон и гадюк — уже много лет не заносило в эти места. А тут лошадь, да к тому же сразу видно, что не дикая, а отличный экземпляр, настоящая боевая лошадка (разве что ноги чуть тонковаты).

Это было поразительно, это настораживало. Дрого, Тронк, часовые, да и другие солдаты, выглядывавшие из бойниц нижнего этажа, не могли оторвать от нее глаз. Появление лошади не укладывалось ни в какие уставы, воскрешало в памяти древние легенды о севере, о татарских ордах и битвах, наполняло своей таинственностью всю пустыню.

Сам по себе этот факт был не таким уж значительным, но ведь вслед за лошадью должно непременно появиться что-то еще. На лошадке было хорошо притороченное седло, как будто совсем недавно кто-то ехал на ней верхом. В общем, история была непонятная, и то, что до вчерашнего дня считалось нелепым предрассудком, сегодня могло оказаться правдой. Дрого мерещилось присутствие врагов, татар, распластавшихся в кустах, в расщелинах скал, замерших в неподвижности с крепко стиснутыми зубами: они ждали лишь наступления ночи, чтобы совершить свой набег. А за это время могли подтянуться их главные силы: грозная кишащая орда, выныривающая из северного тумана. Без музыки, без песен, без сверкающих сабель и красивых знамен. Оружие у них матовое, чтобы его не демаскировали солнечные блики, и даже кони приучены не ржать.

Но одна лошадка — именно так сразу же и подумали на Новом редуте — одна лошадка сбежала и, опередив противника, тем самым выдала его. Враги, вероятно, еще не заметили пропажи, поскольку животное сбежало из лагеря ночью.

Таким образом, лошадка принесла важную весть. Но насколько она опередила своих хозяев? До наступления вечера Дрого ничего не сумеет сообщить командованию Крепости, а татары между тем вот-вот могут нагрянуть.

Выходит, надо объявить тревогу? Тронк не советовал: в конце концов, это всего-навсего лошадь, а оказалась она возле Редута потому, что отбилась от хозяина, а ее хозяин — возможно, охотник-одиночка — по неосторожности заехал в пустыню и погиб там или заболел. Лошадь осталась одна, стала бродить по пустыне, ища спасения, и, почуяв в Крепости присутствие людей, ждет, что ей принесут овса.

Так утверждал Тронк, ставя под сомнение версию о том, что к Крепости приближается враг. Животное в такой необитаемой местности вряд ли покинет свой лагерь. И потом, говорил Тронк, он слышал, что кони у татар почти все как есть белые. На старинной картине, висящей в одном из залов Крепости, изображены татары верхом на белых скакунах, а эта лошадь черная как смоль.

И Дрого после долгих колебаний все же решил дожидаться вечера. Небо между тем порозовело, солнце залило все своим горячим светом, и солдаты, согревшись, приободрились. Да и Джованни с наступлением дня немного успокоился: соображения насчет татар утратили свою убедительность, все вновь обрело нормальные пропорции, животное оказалось обыкновенной лошадью, и ее появление можно было объяснить как угодно, а вовсе не обязательно наступлением противника. И тут, позабыв о ночных страхах, он вдруг понял, что готов к любым приключениям, и душа его наполнилась радостным предчувствием: уж не сама ли судьба стучится к нему в дверь? Счастливая судьба, которая может возвысить его над всеми прочими людьми.

Он с удовольствием лично позаботился о самых мелких формальностях караульной службы, словно хотел доказать Тронку и солдатам, что появление лошади, каким бы странным и тревожным оно ни было, его лично нисколько не обеспокоило; именно так, думал он, и поступают настоящие офицеры.

Солдаты же, по правде говоря, не испугались; появление лошади вызвало всякие шуточки, и всем ужасно хотелось поймать ее и отвести как трофей в Крепость. Один из солдат попросил даже у старшего сержанта разрешения сходить за лошадью, но тот лишь укоризненно глянул на него, давая понять, что, когда речь идет о службе, шутки неуместны.

А этажом ниже, там, где были установлены пушки, один из канониров при виде лошади страшно разволновался. Звали его Джузеппе Лаццари, был он еще совсем молод и на службу поступил недавно. Он утверждал, что лошадь эта — его собственная, он ее сразу узнал, и ошибки тут быть не может: наверно, ее упустили, когда водили из Крепости на водопой.

— Да это же Фьокко, мой Фьокко! — вопил он так, словно его обокрали.

Спустившийся вниз Тронк сразу же велел прекратить этот крик и строго объяснил Лаццари, что его лошадь убежать никак не могла: чтобы попасть на северную равнину, ей пришлось бы перебраться либо через крепостную стену, либо через высокие горы.

Но Лаццари возразил, что есть какой-то проход — он сам слышал, — удобный проход в скалах, древняя, заброшенная дорога, о которой все уже позабыли. И верно, в Крепости помимо прочих ходила и такая легенда. Скорее всего, это была выдумка, так как никто никогда не видел даже следов той дороги. Справа и слева от Крепости на протяжении многих километров вздымались дикие горы, и перебраться через них было невозможно.

Но солдат не унимался, он прямо из себя выходил от мысли, что ему велят сидеть в Редуте и не позволяют забрать свою лошадь, хотя и дела тут всего на полчаса.

Между тем время шло, солнце клонилось к западу, в установленные сроки сменялись часовые, пустыня слепила глаза, безжизненная, как никогда, а лошадка была на прежнем месте: то стояла совсем неподвижно, будто спала, то бродила вокруг в поисках чахлой травки. Дрого выжидающе глядел вдаль, но ничего нового не замечал. Все те же отвесные скалы, туман далеко на севере и кусты, с приближением вечера постепенно менявшие свой цвет.

Явился сменный караульный отряд. Дрого и его солдаты вышли из Редута и направились через галечные россыпи к Крепости, на которую уже наползали синие вечерние тени. Когда подошли к крепостным стенам, Дрого произнес пароль за себя и за своих людей, ворота открылись, сменившийся патруль выстроился в небольшом дворике, и Тронк начал перекличку. Дрого же направился к коменданту, чтобы сообщить ему о странной лошади.

Как предписывалось уставом, сначала Дрого доложил о своем прибытии капитану-поверяющему, потом они вместе пошли искать полковника. Обо всяких новостях, как правило, сообщали старшему адъютанту, но на этот раз происшествие было слишком серьезным, чтобы терять время.

А слух о лошади молниеносно облетел Крепость. На самых отдаленных фланговых постах форта уже поговаривали о татарской коннице, ставшей лагерем у подножия скал. Полковник, узнав новость, сказал только:

— Зря не попытались взять эту лошадь, если на ней седло, мы могли бы узнать, откуда она.

Но было уже поздно, так как солдат Джузеппе Лаццари, когда патруль возвращался в Крепость, спрятался за огромным валуном, и никто этого не заметил. Потом он спустился вниз по галечнику, взял лошадку и теперь возвращался с ней в Крепость. К своему удивлению, он обнаружил, что лошадь-то не его, но теперь это уже не имело значения.

Только когда отряд вступил в Крепость, кто-то из товарищей Лаццари заметил, что он исчез. Если узнает Тронк, сидеть Лаццари на гауптвахте не меньше двух месяцев. Нужно было спасать товарища. И потому, когда старший сержант, делая перекличку, дошел до Лаццари, кто-то откликнулся за него: «Я».

А через несколько минут солдаты, уже разбредавшиеся по двору кто куда, вспомнили, что Лаццари не знает пароля. Здесь уже дело пахло не гауптвахтой, а смертью: как только он подойдет к стенам Крепости, в него по уставу должны стрелять. Несколько солдат тотчас побежали искать Тронка: надо же было что-то придумать.

Да поздно! Лаццари, держа черную лошадку под уздцы, уже подходил к Крепости. А Тронк как раз стоял на стене, куда его привело какое-то смутное предчувствие. Сразу же после поверки старшего сержанта охватило беспокойство; причины его он определить не мог, но чуяла его душа, что не все в порядке. Перебрав в памяти события дня, он добрался до момента возвращения в Крепость, так и не обнаружив ничего подозрительного. И вдруг словно обо что-то споткнулся; да, во время поверки был какой-то сбой, но в тот момент, как это часто бывает в подобных случаях, Тронк не придал ему значения.

Один из часовых стоял на посту над самыми крепостными воротами. В сумерках он увидел на галечнике метрах в двухстах от себя две приближающиеся черные фигуры. Сперва часового это не насторожило: мало ли, что может померещиться; в таких глухих местах, когда постоянно чего-то ждешь, нередко даже средь бела дня видишь силуэты людей, ползущих среди камней и кустов, и начинает казаться, что кто-то за тобой подглядывает, а потом идешь проверять и убеждаешься, что никого там нет.

Чтобы отвлечься, часовой огляделся по сторонам, махнул рукой товарищу — часовому, ходившему по стене правее, метрах в тридцати от него, поправил свою тяжелую, жавшую лоб шапку, поглядел налево и увидел старшего сержанта Тронка, который стоял неподвижно и не сводил с него сурового взгляда.

Часовой подтянулся, снова посмотрел вперед, убедился, что те две фигуры ему не померещились и находятся уже совсем близко — метрах в семидесяти. Да, это были солдат и лошадь. Часовой вскинул винтовку, взвел курок и, застыв в позиции, которую они сотни раз отрабатывали на учениях, крикнул:

— Стой, кто идет?

Лаццари был новичок и понятия не имел о том, что без пароля в Крепость ему не войти. Самое большее, чего он боялся, так это наказания за самовольную отлучку; но, может, полковник и простит его. Какую лошадь добыл! Красивая, и генералу б подошла.

До Крепости оставалось метров сорок. Уже было слышно, как лошадиные подковы цокают по камням. Почти совсем стемнело, издалека донесся сигнал трубы.

— Стой, кто идет? — повторил часовой. Еще раз — и придется стрелять.

При первом окрике часового Лаццари вдруг охватило беспокойство. Ему было странно, что именно теперь, когда он оказался в затруднительном положении, брат-солдат встречает его так грозно, но, услышав вторично: «Стой, кто идет?», он успокоился, узнав голос приятеля из своей же роты, которого все звали попросту Чернявый.

— Это я, Лаццари! — крикнул он. — Скажи командиру поста, чтобы мне открыли! Я коня привел. Только без шума, а то меня еще посадят!

Часовой не шелохнулся. Вскинув винтовку, он не двигался, оттягивая до последнего свое третье: «Стой, кто идет?» Может, сам Лаццари догадается о грозящей ему опасности, отступит назад, а завтра попытается как-нибудь примкнуть к караулу, возвращающемуся с Нового редута. Но в нескольких метрах от часового стоял Тронк, не сводивший с него сурового взгляда.

Ни единого слова не произнес Тронк, лишь поглядывал то на часового, то на Лаццари, из-за которого, наверно, его самого накажут. Что означали эти его взгляды?

Солдат с лошадью подошли уже метров на тридцать: выжидать дольше было неразумно. Чем ближе подходил Лаццари, тем становилось яснее, что часовой не промахнется.

— Стой, кто идет? — в третий раз крикнул он уже другим голосом: в нем явно звучало предостережение приятелю, не имеющее ничего общего с уставом. В этом крике так и слышалось: «Отходи назад, пока не поздно! Хочешь напороться на пулю?»

И тут вдруг до Лаццари что-то дошло: мгновенно вспомнив суровый закон Крепости, он понял, что теперь ему конец. Но непонятно почему, вместо того чтобы бежать прочь, он отпустил повод и пошел дальше один, громко крича:

— Это я, Лаццари! Ты что, не видишь? Чернявый, эй, Чернявый! Это я! Чего выставил винтовку? С ума, что ли, сошел, а, Чернявый?

Но на стене стоял уже не Чернявый, а обыкновенный солдат с каменным лицом и медленно поднимал дуло, целясь в своего друга. Уперев приклад в плечо, он все еще косил глазом в сторону старшего сержанта, с безмолвным отчаянием ожидая приказа: отставить. Тронк же по-прежнему был неподвижен и сверлил его взглядом.

Лаццари, не оборачиваясь и спотыкаясь о камни, отступил на несколько шагов.

— Это же я, Лаццари! — снова закричал он. — Не видишь, это я? Не стреляй, Чернявый!

Но то был уже не Чернявый, любивший позубоскалить с приятелями, а просто часовой Крепости в военной форме из темно-синего сукна с кожаной портупеей, такой же солдат, как все в этой ночи; обыкновенный часовой, который прицелился и уже нажимал на спусковой крючок. Сквозь сильный шум в ушах он вроде бы расслышал хриплый голос Тронка: «Целься точнее», хотя в действительности Тронк и рта не раскрыл.

Из дула вылетел сгусток огня, за ним — крошечное облачко дыма. В первое мгновение выстрел показался даже не очень громким, но после, многократно отраженный горами, он долго сотрясал воздух, медленно затухая вдали, как раскаты грома.

Теперь, выполнив свой долг, часовой приставил винтовку к ноге, перегнулся через бруствер и посмотрел вниз, надеясь, что промахнулся. В темноте ему и впрямь показалось, что Лаццари не упал.

Да, Лаццари стоял рядом с потянувшейся к нему лошадью. Потом в наступившей после выстрела тишине раздался его полный отчаяния голос:

— Ты же убил меня, Чернявый!

С этими словами он медленно повалился ничком. Тронк с непроницаемым лицом стоял все так же неподвижно, а в лабиринтах Крепости поднялась предвоенная суета.

XIII

Таково было начало той памятной ночи, наполненной ветром, отблесками качающихся фонарей, необычными сигналами трубы, грохотом сапог в переходах, облаками, которые стремительно налетали с севера и, цепляясь за верхушки скал, оставляли на них свои клочья, но задержаться не могли: что-то очень важное влекло их дальше.

Достаточно было одного выстрела, простого винтовочного выстрела, чтобы вся Крепость встрепенулась. Годами здесь царила тишина: все вечно прислушивались к северу, чтобы вовремя уловить голос надвигающейся войны, — слишком долго она длилась, эта тишина. Теперь вот раздался винтовочный выстрел — точно отмеренное количество пороха и свинцовая пуля, — но люди переглянулись так, словно только и ждали этого сигнала.

Конечно, и в тот вечер никто, кроме нескольких солдат, не произнес вслух слова, которое было у всех на уме. Офицеры предпочитали помалкивать, чтобы не спугнуть надежду. Разве не для войны с татарами возведены стены Крепости, разве не ради нее все тратят здесь годы своей жизни, разве не из-за татар часовые как заведенные денно и нощно вышагивают на своем посту? Одни каждое утро просыпаются с новой надеждой, другие загоняют ее поглубже, а третьи не знают даже, есть она или нет, может, они вообще ее потеряли. Но ни у кого не хватает смелости заговорить о ней вслух — это считается дурной приметой, а главное — кто же станет делиться своими самыми сокровенными мыслями? Солдатам такое не пристало.

Итак, пока есть один убитый солдат да еще лошадь неизвестного происхождения. В караульном отряде у ворот, выходящих на север, где как раз и случилось несчастье, все очень взбудоражены, и, хотя это не предусмотрено уставом, именно там сейчас находится Тронк, удрученный мыслями о грозящем ему наказании; ответственность за случившееся ложится именно на него: кто, как не он, допустил отлучку Лаццари, кто, как не он, должен был по возвращении заметить, что солдат не отозвался во время поверки?

Вот случай майору Матти продемонстрировать знание дела и употребить свою власть. По лицу его ничего не угадаешь, кажется даже, будто он улыбается. Однако же майор прекрасно осведомлен о происшедшем и приказывает дежурному по Редуту лейтенанту Ментане подобрать труп солдата.

Ментана — офицер неприметный, самый пожилой лейтенант в Крепости: не имей он на пальце кольца с крупным алмазом и не играй хорошо в шахматы, никто бы о нем и не вспоминал. Драгоценный камень на его безымянном пальце действительно велик, и редко кому удается одержать над ним победу за шахматной доской, но перед майором Матти он трепещет и, получив такой простой приказ — послать людей за убитым, — совсем теряет голову.

На его счастье, майор Матти, заметив стоящего в уголке старшего сержанта Тронка, подзывает его:

— Тронк, поскольку вам здесь делать нечего, возьмите выполнение этой операции на себя!

Произносит он это таким естественным тоном, словно Тронк — обычный унтер и личного касательства к происшедшему не имеет. Матти не привык делать выговоры непосредственно провинившимся и бледнеет от злости, подыскивая необходимые слова: ему по душе всякие обстоятельные расследования с долгими допросами и протоколами, от которых самый незначительный проступок разрастается до чудовищных масштабов и почти всегда влечет за собой серьезное наказание.

Тронк не моргнув глазом отвечает:

— Слушаюсь, господин майор! — и спешит в ближайший к воротам дворик.

Вскоре небольшой отряд, запасшись фонарями, выходит из Крепости: во главе выступает Тронк, за ним следуют четверо солдат с носилками, за ними — на всякий случай — еще четверо вооруженных рядовых. Замыкает шествие, кутаясь в линялый плащ и волоча саблю по камням, сам майор Матти.

Лаццари они находят в том положении, в каком его настигла пуля: лицом вниз, с вытянутыми вперед руками. Винтовка, висевшая у него через плечо, застряла между двумя камнями и торчит прикладом вверх, являя собой странное зрелище. Падая, солдат поранил себе руку, и, прежде чем его тело успело остыть, из ранки вытекло немного крови, темнеющей сейчас на белом камне. Таинственная лошадь исчезла.

Тронк склоняется над мертвым, чтобы взять его за плечи и перевернуть, но тут же отдергивает руки, как бы вспомнив, что по уставу это не положено.

— Поднимите его, — тихо и зло приказывает он солдатам. — Но сначала надо снять винтовку.

Один из солдат наклоняется, чтобы отстегнуть ремень, и ставит свой фонарь на камни рядом с мертвым. Лаццари не успел даже закрыть глаза, и свет фонаря отражается в узкой полоске белков между веками.

— Тронк! — слышится из темноты голос майора Матти.

— Да, господин майор! — отвечает Тронк, вытягиваясь в струнку.

Солдаты тоже замирают.

— Где это случилось? Где именно он сбежал? — спрашивает майор, медленно цедя слова и делая вид, будто спросил просто так, из праздного любопытства. — У источника? Там, где такие большие валуны?

— Так точно, господин майор, там, — отвечает Тронк, не пускаясь в дальнейшие объяснения.

— И никто не заметил, как он сбежал?

— Никто, господин майор.

— Хм, у источника, значит. А что, там было темно?

— Так точно, господин майор, довольно темно.

Тронк еще несколько мгновений стоит навытяжку, потом, поскольку новых вопросов от Матти не поступает, знаком велит солдатам продолжать свое дело. Один из них пытается отстегнуть ремень винтовки, но пряжку заело и ремень не поддается. Натягивая его, солдат чувствует тяжесть мертвого тела, непомерную, свинцовую тяжесть.

Освободив винтовку, двое солдат осторожно переворачивают убитого на спину. Теперь освещено все его лицо. Губы у Лаццари сомкнуты. Полуприкрытые, остановившиеся и не реагирующие на свет глаза говорят о том, что человек мертв.

— В лоб? — слышится голос майора Матти, сразу заметившего маленькую вмятину у переносицы.

— Простите, господин майор? — Тронк не понял вопроса.

— Я говорю: пуля попала в лоб? — раздраженно повторяет Матти.

Тронк приподнимает фонарь, направляет луч света на лицо Лаццари и, тоже заметив маленькую вмятину, инстинктивно тянется к ней пальцем — пощупать. Но сразу же смущенно отдергивает руку.

— Похоже, так и есть, господин майор, прямо в лоб.

(Почему бы ему самому не подойти и не посмотреть на покойника, если это так его интересует? А то задает всякие глупые вопросы!)

Солдаты, от внимания которых не укрылась растерянность Тронка, продолжают заниматься своим делом: двое подхватывают труп за плечи, двое берут за ноги. Голова, лишенная опоры, страшно откидывается назад. Рот, хоть на нем и лежит ледяная печать смерти, чуть приоткрывается.

— А кто стрелял? — спрашивает Матти, продолжая все так же неподвижно стоять в темноте.

Но Тронк уже не слышит вопроса. Все внимание сержанта сосредоточено сейчас на убитом.

— Поддержите ему голову! — приказывает он с глухой яростью, словно покойник — он сам. Вдруг до него доходит, что Матти снова о чем-то спрашивает, и Тронк вытягивается в струнку. — Простите, господин майор, я тут…

— Я спросил, — внятно повторяет майор Матти, и по его тону ясно, что только присутствие покойника вынуждает его сохранять выдержку. — Я спросил: кто стрелял?

— Вы знаете, как его зовут? — тихо обращается Тронк к солдатам.

— Мартелли, — отвечает кто-то из них. — Джованни Мартелли.

— Джованни Мартелли, — громко повторяет Тронк.

— Мартелли, — раздумчиво произносит майор. (Знакомое имя, должно быть, один из победителей соревнований по стрельбе. Стрелковой подготовкой руководит именно он, майор Матти, и лучших снайперов знает по имени.) — По прозвищу Чернявый, верно?

— Так точно, — отвечает Тронк, продолжающий стоять навытяжку. — Действительно у него прозвище Чернявый. Сами знаете, господин майор, солдаты между собой по-приятельски…

Он как бы старается выгородить Мартелли: дескать, в том, что парня прозвали Чернявым, его вины нет, и наказывать тут не за что.

Но майор не собирается наказывать солдата: такая мысль ему и в голову не приходит.

— Ага, Чернявый! — кивает он, не скрывая удовлетворения.

Старший сержант хмуро смотрит на майора, ему все ясно. Как же, как же, думает он, дай ему еще приз, сволочь, за то, что он красиво убил человека. Какой точный прицел, не правда ли?

Да, конечно, прицел был очень точным. Именно об этом думает сейчас Матти (а ведь когда Чернявый стрелял, было уже темно. Снайперы у него что надо).

Тронк люто ненавидит его в эту минуту. Как же, как же, можешь радоваться открыто, думает он. На то, что Лаццари убит, тебе наплевать. Похвали своего Чернявого, вынеси ему благодарность!

И действительно, майор совершенно спокойным голосом громко выражает свое удовлетворение:

— Что ж, Чернявый стреляет метко! — А про себя думает: этот хитрец Лаццари надеялся, что Чернявый промахнется, надеялся, что ему все сойдет с рук! Теперь он узнал, с кем имел дело. А Тронк?.. Может, он тоже рассчитывал, что Чернявый промахнется, и тогда все кончилось бы несколькими днями гауптвахты. — О да, да! — снова восклицает майор, совершенно позабыв о том, что перед ним покойник. — Чернявый — стрелок отменный!

Наконец он умолкает, и старший сержант может опять заняться трупом. Теперь Лаццари лежит на носилках, как полагается: лицо его прикрыто походным одеялом, видны только руки — две большие крестьянские руки, которые кажутся еще живыми и налитыми кровью.

По знаку Тронка солдаты поднимают носилки.

— Прикажете идти, господин майор?

— А кого еще ты собираешься здесь ждать? — резко отвечает Матти, который только теперь с искренним удивлением почувствовал ненависть Тронка и считает нужным ответить ему так же резко, подчеркнув вдобавок пренебрежение старшего по званию к подчиненному.

— Вперед! — командует Тронк.

Следовало бы сказать «шагом марш», но это кажется ему сейчас неуместным. Только теперь он взглянул на Крепость, увидел на стене силуэт часового, смутно вырисовывающийся в свете фонарей. За этими стенами, в одной из казарм есть койка Лаццари и его сундучок, а в нем — привезенное из дома изображение мадонны, несколько холостых патронов, огниво, цветные носовые платки, четыре серебряные пуговицы для парадного мундира: они достались ему еще от деда и в Крепости никогда бы не пригодились.

На подушке, возможно, за эти два дня не разгладилась еще ямка от его головы, а в вещах найдется, наверно, и пузырек с чернилами, продолжает перечислять про себя педантичный даже в мыслях Тронк, ну да, пузырек с чернилами и ручка. Все это завернут в пакет и отправят его родным вместе с письмом от господина полковника. Остальное — то есть казенное имущество, в том числе и сменное белье, — передадут другому солдату. А вот красивая парадная форма и винтовка не достанутся никому: винтовку и форму похоронят вместе с хозяином — таков закон Крепости.

XIV

А когда наступил рассвет, с Нового редута увидели на северной равнине крошечную черную полоску. Черточку, которая двигалась и никак не могла быть галлюцинацией. Первым заметил ее часовой Андронико, потом — часовой Пьетри, затем — сержант Батта, который сначала смеялся над ними, и, наконец, дежурный офицер — лейтенант Мадерна.

Небольшая черная полоска — что-то совершенно непонятное — двигалась утром с севера через пустыню, хотя недобрые предчувствия заявили о себе в Крепости еще с ночи. Примерно в шесть утра часовой Андронико поднял тревогу. Да, с севера что-то двигалось: такого еще ни у кого на памяти не было. Когда рассвело совсем, на белом фоне пустыни стала отчетливо видна колонна людей, направлявшихся в сторону Крепости.

Через несколько минут, как и каждое утро с незапамятных времен (когда-то это объяснялось надеждой, потом — любовью к порядку, а теперь — всего лишь привычкой), полковой портной Просдочимо поднялся на крышу Крепости, чтобы взглянуть окрест. Это стало традицией, и сторожевые посты пропускали его без разговоров. Он наведывался на стену, на смотровую площадку, болтал о том о сем с дежурным сержантом, а потом снова спускался в свое подземелье.

В этот раз, окинув взглядом просматривавшийся со стены треугольник пустыни, Просдочимо решил, что он уже на том свете. Мысль, что он видит сон, ему и в голову не пришла: сновидения обычно бывают абсурдными и путанными, спящий человек подсознательно чувствует нереальность происходящего, понимая, что в один прекрасный момент наступит пробуждение. Во сне картины никогда не бывают такими четкими и материальными, как эта унылая равнина, по которой двигались строем неизвестные люди.

До чего же все было странно, до чего похоже на мечтания его молодости! Просдочимо просто не мог поверить в реальность происходящего и решил, что он умер.

Да, умер, и господь бог простил его. Портной подумал, что он уже на том свете, который с виду ничем не отличается от нашего, только там все хорошее сбывается в соответствии с твоими законными желаниями, а когда ты удовлетворен, душа успокаивается; одним словом, все совсем не так, как на этом свете, где что-нибудь да отравит даже самые лучшие дни.

Итак, Просдочимо решил, что он умер, и стоял как вкопанный: двигаться теперь ни к чему, ведь он — покойник, и заставить его пошевелиться может лишь какая-нибудь нездешняя сила. Но тут раздался голос старшего сержанта, вежливо тронувшего его за рукав:

— Что с вами? Вам плохо?

Только тогда Просдочимо очнулся.

Все было почти так же, как в мечтах, только еще лучше: со стороны северного королевства двигалась таинственная рать. Время летело очень быстро, никто не мог оторвать глаз от необычного зрелища, солнце сверкало почти у самого багрового горизонта, а чужеземцы подходили все ближе, хотя двигались не спеша. Кто-то заявил, что видит там и пеших, и конных, что идут они цепочкой и еще знамя несут. Сказал это один, а остальные тут же внушили себе, что видят то же самое — цепочку пехотинцев и кавалеристов и даже полотнище знамени, хотя на самом деле разглядеть можно было лишь медленно двигавшийся черный штрих.

— Это татары, — рискнул сострить часовой Андронико, но лицо его покрылось смертельной бледностью.

Спустя полчаса лейтенант Мадерна на Новом редуте приказал выпустить холостой заряд из пушки: то было своего рода предупреждение, предусмотренное уставом в случае приближения вооруженных сил чужеземцев.

Много лет в этих краях никто не слышал пушечных выстрелов. Стены форта слегка дрогнули. Звук выстрела разросся в замедленный гром, похожий на зловещий гул горной лавины. Лейтенант Мадерна смотрел в сторону Крепости, надеясь увидеть хоть какие-нибудь признаки тревоги. Но выстрел никого не удивил, ибо чужеземцы двигались именно по тому треугольному участку равнины, который просматривался с центрального форта, и там уже всё знали. Весть докатилась до самой отдаленной галереи, до того места, где крайний левый бастион примыкал к скальной стене, и даже до солдата, стоявшего на часах у подземного склада фонарей и шанцевого инструмента; да, даже до часового, который не мог ничего видеть, так как находился в темном подвале, докатилась эта весть. Как же ему хотелось, чтобы время прошло скорее, чтоб дежурство кончилось и можно было тоже подняться на стену, глянуть вниз.

Все было как прежде: часовые оставались на своих постах, меряли шагами свои участки стены, писцы переписывали донесения, поскрипывая перьями и неспешно макая их в чернильницы, — но с севера двигались неизвестные люди, которых вполне можно было принять за противника. В конюшнях солдаты чистили скребницами лошадей, из кухонной трубы лениво поднимался дым, трое солдат подметали двор, но над всем уже господствовало острое и непривычное чувство — чувство всеобщего нетерпеливого ожидания, словно час пробил, великий момент настал и возврата быть уже не может.

Офицеры и солдаты глубоко втягивали воздух, впитывая поднимавшуюся от земли утреннюю свежесть, чтобы лучше чувствовать, как бурлит их молодая кровь. Артиллеристы начали готовить пушки и с шутками суетились вокруг них, словно обихаживали норовистых коней. Во взглядах сквозила тревога, ведь прошло столько лет, и, кто знает, может, пушки уже не смогут стрелять, может, раньше их не очень старательно чистили и теперь нужно срочно принимать меры, ибо час близок и скоро все решится. И никогда еще вестовые не носились так стремительно по лестницам, никогда еще мундиры не были в таком порядке, штыки — так надраены, звуки трубы — такими воинственными. Выходит, ждали не зря, выходит, все эти годы не потрачены впустую и старая Крепость еще может сослужить свою службу.

Теперь все боялись пропустить особый сигнал, сигнал настоящей боевой тревоги, которого никому из солдат еще не посчастливилось слышать. Во время занятий, проводившихся за стенами Крепости в укромной низинке, чтобы звуки не долетали до форта и не вызвали невзначай переполоха, трубачи тихими летними вечерами пытались иногда воспроизвести этот знаменитый сигнал — просто так, от чрезмерного усердия (никто ведь не думал, что к нему придется прибегнуть на деле). А теперь они жалели, что мало тренировались: это было довольно длинное арпеджио, завершавшееся на очень высокой ноте, так что без должной тренировки легко было сфальшивить.

Только комендант Крепости мог отдать приказ трубить этот сигнал, и все мысли были обращены к полковнику: солдаты ждали, когда он поднимется на стены и пройдет их из конца в конец; они уже представляли себе, как он приближается, горделиво улыбаясь и внимательно заглядывая в глаза каждому. Для него, должно быть, тоже наступил особенный день, разве не ушла на ожидание этого момента вся его жизнь?

Но полковник Филиморе стоял в своем кабинете и смотрел из окна на север, на маленький треугольник пустынной равнины, не заслоненный горами, видел цепочку черных точек, двигавшихся, словно муравьи, прямо на него, прямо на Крепость; действительно было похоже, что это солдаты.

Поминутно в кабинет входил кто-нибудь из офицеров — то подполковник Николози, то капитан-поверяющий, то дежурный по караулу. Входили, нетерпеливо ожидая его приказов… под разными предлогами, чтобы сообщить какие-нибудь маловажные новости: из города прибыла фура с продовольствием; с утра начат ремонт печи; истекает срок увольнительных для нескольких солдат; на террасе центрального форта установлена подзорная труба — вдруг господин полковник захочет ею воспользоваться.

Они сообщали об этом, поднося руку к козырьку и щелкая каблуками, и не понимали, почему полковник все стоит и молчит и не отдает приказов, которых все так ждут. Он еще не распорядился об усилении охраны, о выдаче каждому удвоенного боезапаса, об объявлении тревоги.

С какой-то непонятной апатией полковник хладнокровно наблюдал за приближением чужеземцев, не обнаруживая ни печали, ни радости, будто все это его вообще не касалось.

А ведь стоял прекрасный октябрьский денек, солнце сияло, воздух был чист и прозрачен — самые подходящие условия для сражения. Ветер развевал флаг над крышей форта, желтая земля во дворе блестела, и тени солдат четко вырисовывались на ней. Прекрасное утро, господин полковник.

Комендант же ясно давал понять, что хочет побыть один, и, когда все уходили из кабинета, мерил его шагами — от окна к столу, от стола к окну, ни на что не решаясь, машинально поглаживая свои седые усы и протяжно, совсем по-старчески вздыхая.

Вот уже черная цепочка исчезла с маленького треугольника равнины: значит, чужеземцы где-то совсем близко от границы и часа через три-четыре подойдут к самому подножию гор.

Но господин полковник без всякой надобности протирал платком стекла своих очков, перелистывал донесения и бумаги, накопившиеся на письменном столе: ждавший его подписи приказ по Крепости, чей-то рапорт с просьбой об увольнении, ежедневная сводка, составленная гарнизонным врачом, стопка накладных из шорной мастерской.

Чего вы ждете, господин полковник? Солнце уже высоко, даже только что вошедший майор Матти не скрывает некоторой озабоченности; даже он, никогда и ничему не верящий. Да покажись ты хотя бы часовым, пройдись по стенам. Чужаков, как утверждает капитан Форце, побывавший на Новом редуте, уже можно различить каждого в отдельности: они вооружены, у всех за плечом винтовка, времени больше терять нельзя.

А полковник Филиморе чего-то ждет. Он, конечно, допускает, что эти неизвестные и впрямь солдаты. Пусть так. Но сколько их? Один говорит двести, другой — двести пятьдесят, а кто-то даже заметил, что если это только авангард противника, то основные силы должны исчисляться не менее чем двумя тысячами штыков. Но этих основных сил пока что-то не видать, не исключено, что их вообще нет.

Основных сил противника, господин полковник, не видно только из-за северного тумана. Сегодня утром он заметно приблизился, северный ветер погнал его вниз, и он накрыл значительную часть равнины. Какой был смысл посылать эти две сотни человек, если за ними вслед не выступает настоящее большое войско? Можно с уверенностью сказать, что оно покажется еще до полудня. Один часовой, например, утверждает, что он сам совсем недавно видел, как у границы туманной полосы что-то двигалось.

Но комендант все шагает от стола к окну и обратно, лениво перебирает бумаги. Зачем чужеземцам нападать на Крепость, думает он. Может, это обыкновенные маневры в условиях пустыни? Времена татарских орд прошли — давно стали легендой. Кому вообще нужно нарушать границу? Да, есть в этой истории что-то сомнительное.

Пускай это никакие не татары, господин полковник, но солдаты — безусловно. Ни для кого не тайна, что уже много лет отношения с северным королевством серьезно испорчены, и поговаривают даже о войне. Да, это безусловно солдаты. И конные, и пешие. Скоро, должно быть, покажется артиллерия. Есть все основания полагать, что нападут они еще до наступления вечера, а стены Крепости старые, винтовки старые, пушки старые, все, абсолютно все здесь устарело, лишь солдатские сердца молоды. В общем, надеяться тебе, полковник, собственно, не на что.

Надеяться! О, как бы ему хотелось перестать надеяться, ведь именно на эти надежды он положил свою жизнь — сколько там ее осталось? — и если уж сейчас не тот самый подходящий случай, то другой уже вряд ли представится. Не страх заставляет его медлить, не мысль о том, что он может погибнуть. Такое ему и в голову не приходит.

Очевидно, под конец жизни ему вдруг улыбнулась Фортуна, представ перед ним в своих серебряных латах и с обагренным кровью мечом. Полковник Филиморе, почти уже и не помышлявший о ней, вдруг увидел ее лик, и было в этом лике, как ни странно, нечто дружественное. А он, если говорить начистоту, не решался сдвинуться с места и ответить улыбкой на улыбку: слишком уж часто он обманывался, с него довольно.

Остальные офицеры Крепости сразу радостно бросились Фортуне навстречу. В отличие от своего командира они смотрели на нее доверчиво, предощущая — словно им это не впервой — сильный и терпкий запах битвы. А полковник все выжидал. До тех пор, пока прекрасное видение не тронет его своей десницей, он, считайте это суеверием, не двинется с места. Ведь достаточно пустяка — протяни руку, выдай свое заветное желание, и дивный образ исчезнет без следа.

Вот почему он лишь отрицательно покачивал головой в знак того, что Фортуна, должно быть, ошиблась. И, не веря, оглядывался по сторонам, назад, словно ища тех, других, подлинных ее избранников. Но никого там не было, значит, это не ошибка, значит, так и есть: именно ему выпала столь завидная участь.

Был момент перед рассветом, когда на белесой поверхности пустыни он увидел загадочную черную змейку и сердце его зашлось от радости. Потом образ Фортуны в серебряных доспехах и с обагренным кровью мечом стал понемногу тускнеть, и, хотя она направлялась к нему, ей почему-то никак не удавалось приблизиться вплотную, преодолеть с виду небольшое, а в действительности бесконечное расстояние.

Дело в том, что Филиморе слишком долго ее ждал, а когда дело идет к старости, нет больше той веры, какая бывает в двадцать. Да, слишком много лет он ждал ее напрасно, слишком много прочитано им приказов по гарнизону, слишком часто по утрам он всматривался в эту проклятую, вечно безлюдную равнину.

А теперь, когда чужеземцы явились, он явственно ощущает, что тут какая-то ошибка (но как же заманчиво во все это поверить), и она может оказаться роковой.

Между тем маятник стенных часов, висевших напротив письменного стола, продолжал перемалывать жизнь, и худые пальцы полковника, совсем иссохшие с годами, упорно протирали платком стекла очков, хотя в этом не было абсолютно никакой необходимости.

Стрелки часов приближались к половине одиннадцатого, когда в кабинет вошел майор Матти — напомнить полковнику, что пора принимать рапорты офицеров. У Филиморе это совсем выскочило из головы, и он был раздосадован: теперь придется что-то сказать людям о появившихся на равнине чужеземцах, откладывать больше невозможно, надо либо официально назвать их противником, либо обратить все в шутку, либо избрать «золотую середину» — распорядиться о мерах безопасности и в то же время показать, что сам он смотрит на это скептически и не собирается поднимать панику из-за пустяков. Какое-то решение, однако, принять следовало, и это его тяготило. Он предпочел бы выждать, совершенно ничего не предпринимая и тем самым как бы бросая вызов судьбе: пусть наконец сама сделает первый шаг.

Майор Матти с вечной своей двусмысленной улыбочкой произнес:

— Похоже, на этот раз мы дождались!

Полковник Филиморе ничего не ответил. Тогда майор добавил:

— Теперь уже показались и остальные. Идут колонной по трое, даже отсюда видно.

Полковник посмотрел ему в глаза и на какое-то мгновение испытал к майору почти что нежность.

— Вы говорите, появились и другие?

— Даже отсюда видно, господин полковник. Их уже довольно много.

Оба подошли к окну и на просматриваемом треугольнике северной равнины разглядели движущиеся черные змейки. Не одну, как на рассвете, а три; колонне чужеземцев не было видно конца.

Война, война, подумал полковник, стараясь отогнать эту мысль, как какое-нибудь запретное желание. Слова Матти вновь пробудили в нем надежду, и она наполнила его душу восторгом.

В таком вот смятении чувств полковник и появился вдруг в парадном зале перед всеми выстроившимися здесь офицерами (исключение составляли лишь дежурные караульной службы). На фоне слитного пятна голубых мундиров выделялись своей бледностью отдельные лица, которые он узнавал с трудом; юные и зрелые — все говорили ему одно, лихорадочно блестевшие глаза жадно требовали от него официального сообщения о надвигающейся опасности. Вытянувшись по стойке «смирно», офицеры не сводили с него взгляда, полного надежды, что ожидания их не будут обмануты.

В воцарившейся тишине было слышно их взволнованное дыхание. И полковник понял: он просто обязан им что-то сказать. Именно в эту минуту он почувствовал, как им овладевает какое-то новое, неудержимое чувство. К своему удивлению, сам не зная почему, Филиморе вдруг утвердился в мысли, что эти чужеземцы и в самом деле враги, вознамерившиеся нарушить границу. Он действительно не понимал, как такое могло с ним случиться: ведь всего минуту назад он был еще в состоянии пересилить искушение и не верить в это. Он чувствовал, как ему передается общее настроение, и был готов отбросить всякую осторожность и заговорить. «Господа офицеры, — скажет он им сейчас, — вот наконец и наступил час, которого мы дожидались много лет». Это или что-то в том же роде скажет он им, а офицеры с благодарностью воспримут его слова как благословение на ратный подвиг.

Он уже собирался начать свою речь, но в тайниках его души все еще что-то противилось. «Это невозможно, полковник, — говорил ему внутренний голос, — остановись, пока не поздно, тут какая-то ошибка (слишком все заманчиво, чтобы быть правдой), будь осторожен, потому что она может оказаться роковой».

И этот враждебный голос лишь усиливал тревогу.

Наконец он сделал шаг вперед, вскинул голову, как обычно, когда начинал говорить, и офицеры увидели, что лицо у него вдруг покраснело, да, господин полковник покраснел, как ребенок, потому что ему предстояло сейчас открыть тайную мечту всей своей жизни, мечту, которую он так тщательно скрывал.

Но едва лицо его покрылось нежным детским румянцем, а с губ уже готово было сорваться первое слово, как враждебный голос вновь поднялся из глубины души, и Филиморе на мгновение замешкался. И тут он услышал чьи-то стремительные шаги на лестнице, ведущей в зал. Никто из офицеров, напряженно следивших за своим командиром, ничего не заметил, но за долгие годы службы слух Филиморе до того обострился, что он мог распознать любой, даже самый слабый голос своей Крепости.

Шаги приближались, это было несомненно, и притом с необычайной торопливостью. В них чудилось что-то чужое и зловещее, что-то начальственное; наверняка они имели непосредственное отношение к тому, что происходило на равнине. Теперь их уже слышали и другие офицеры, и звук этот, они и сами не знали почему, безжалостно ранил душу. Наконец открылась дверь и на пороге появился запыхавшийся, весь в пыли незнакомый драгунский офицер.

Он отдал честь и отрекомендовался:

— Лейтенант Фернандес из седьмого драгунского. Доставил вам пакет от его превосходительства начальника генерального штаба.

Эффектно держа кивер на согнутой левой руке, он приблизился к полковнику и протянул ему запечатанную депешу.

Филиморе пожал гонцу руку.

— Благодарю вас, лейтенант, — сказал он. — Судя по всему, вы очень спешили. Сейчас вас проводят, вам надо немного освежиться.

Ничем не выдав своего беспокойства, полковник знаком подозвал первого попавшегося ему на глаза лейтенанта — Санти — и поручил гонца его заботам. Оба офицера вышли, и дверь за ними закрылась.

— С вашего позволения… — произнес Филиморе со слабой улыбкой и помахал конвертом, давая понять, что намерен прочитать послание тотчас же.

Он осторожно отделил пальцами печати, оторвал край конверта и извлек из него исписанный с обеих сторон и сложенный вдвое лист бумаги. Пока он читал, офицеры не спускали с него глаз, надеясь что-нибудь угадать по выражению лица. Но не тут-то было. Вид у полковника был такой, словно он, сидя после ужина долгим зимним вечером у камина, просматривал газету. Вот только румянец сошел с худощавого лица.

Окончив чтение, полковник вновь сложил листок, сунул его в конверт, конверт опустил в карман и вскинул голову, требуя внимания. Все почувствовали, что чары, в плену которых они были, вдруг рассеялись.

— Господа офицеры, — сказал полковник через силу. — Сегодня утром среди солдат, если не ошибаюсь, было заметно некоторое волнение, да и среди вас, если не ошибаюсь, тоже — в связи с появлением людей в так называемой Татарской пустыне.

Его слова с трудом преодолевали стену молчания. Было слышно, как по залу носится муха.

— Речь идет… — продолжал полковник, — речь идет о воинских подразделениях северного государства, которым поручено разметить пограничную линию, как это сделали и мы много лет назад. Поэтому они не подойдут к Крепости, а, скорее всего, разбившись на небольшие отряды, поднимутся в горы. О чем и сообщает мне в письме его превосходительство начальник генерального штаба.

Говоря это, Филиморе испускал продолжительные вздохи, свидетельствовавшие не о нетерпении или страдании, а просто о старости; казалось, даже голос у него вдруг постарел, таким он стал глухим и надтреснутым, а глаза подернулись мутной желтоватой пленкой.

Да, полковник Филиморе с самого начала чувствовал, что так и будет. Что это не враг — ему было совершенно ясно: конечно же, он не создан для славы, в чем имел возможность убедиться всякий раз, когда поддавался глупым иллюзиям. Ну почему, яростно спрашивал он себя, почему ты опять позволил себя обмануть? Ведь с самого начала чувствовал, что все кончится именно так!

— Вам известно, — продолжал он нарочито безразличным тоном, стараясь не выдать всей накопившейся в душе горечи, — что пограничные столбы и другие демаркационные знаки были установлены нами много лет назад. Но, как сообщает его превосходительство, остался один неразмеченный участок. Для завершения этой работы на место отправится подразделение под командованием капитана и одного из младших офицеров. Участок находится в горах, там, где тянутся две или три параллельные гряды. Нет нужды добавлять, как было бы хорошо, если бы мы смогли продвинуться поглубже и оставить северный склон за собой. Дело не в том, что он так уж важен в стратегическом отношении, надеюсь, вы понимаете, что там, наверху, никакие военные действия невозможны, да и для маневров место неподходящее… — Полковник немного помолчал, о чем-то задумавшись, потом добавил: — Да, для маневров… так на чем я остановился?

— Вы сказали, что нужно продвинуться как можно глубже, — подсказал майор Матти с подозрительной поспешностью.

— Ах да, я сказал, что нам следовало бы продвинуться как можно глубже. К сожалению, дело это нелегкое: северяне нас опередили. И все же… Ну да ладно, об этом потом, — сказал он, глядя на подполковника Николози.

Полковник умолк, словно речь эта его утомила. От его внимания не укрылось, что, пока он говорил, на лица офицеров легла тень разочарования, прямо на глазах они из рвущихся в бой героев превратились в ничем не примечательных гарнизонных служивых. Ну ничего, думал полковник, они молоды, у них еще все впереди.

— Так, — продолжал полковник, — а теперь я, к огорчению своему, должен многим из вас сделать замечание. Мне неоднократно доводилось видеть, как во время смены караула некоторые взводы являются на построение без командира. Вероятно, эти офицеры полагают, что им позволено опаздывать…

Муха летала по залу, флаг на крыше форта повис, как тряпка, полковник говорил о дисциплине и уставе, по северной равнине двигались вооруженные люди, но это был не жаждущий боя враг, а такие же безобидные солдаты, как они сами, и шли они не на смертельную схватку, а для осуществления банальной кадастровой операции; их винтовки были не заряжены, палаши не наточены. С севера на юг по пустыне двигалось вполне безопасное подобие войска, а в Крепости снова воцарилась повседневная рутина.

XV

Отряд, получивший задание разметить границу на участке, остававшемся открытым, вышел из Крепости на рассвете следующего дня. Командовал им здоровенный капитан Монти, в помощь которому были приданы лейтенант Ангустина и один из старших сержантов. Каждому сообщили пароль на этот и на четыре следующих дня. Вряд ли, конечно, они могли погибнуть все разом, но на всякий случай одному из старослужащих было дано указание расстегнуть мундир погибшего или потерявшего сознание командира, сунуть руку во внутренний карман и вынуть запечатанный сургучом пакет, в котором находился листок с паролем, служившим пропуском в Крепость.

Вооруженный отряд из четырех десятков человек вышел из Крепости на северную сторону, когда из-за горизонта только-только показалось солнце. У капитана Монти были тяжелые, подбитые шипами ботинки — такие же, как и у солдат. Один только Ангустина шел в сапогах, и капитан перед выходом из Крепости посмотрел на них с преувеличенным интересом, ничего, однако, не сказав.

Пройдя вниз по галечнику метров сто, свернули направо и, больше уже не спускаясь, двинулись к горловине узкого скалистого ущелья, уходившего в глубь гор.

Примерно через полчаса капитан заметил:

— В этих вот… — он указал на сапоги Ангустины, — вам туго придется.

Ангустина промолчал.

— Мне бы не хотелось задерживаться, — спустя некоторое время вновь заговорил капитан. — А в них вы намучаетесь, вот увидите.

На что Ангустина возразил:

— Теперь уже поздно, господин капитан, если уж на то пошло, вы могли бы сказать мне об этом раньше.

— Говори не говори, — возразил Монти, — вы все равно бы их надели, я же вас знаю.

Монти терпеть не мог лейтенанта. Скажите, какой гордый! Ну ничего, скоро ты у меня хватишь лиха, думал он и подгонял отряд даже на самых трудных участках, хотя ему было известно, что Ангустина не отличается крепким здоровьем. Между тем они уже добрались до основания отвесных склонов. Щебень здесь был мельче, ноги вязли в нем, и вытаскивать их становилось все труднее.

Капитан сказал:

— Обычно из этого ущелья дует адский ветер… Но сегодня, слава богу, здесь тихо.

Лейтенант Ангустина ничего не ответил.

— Хорошо еще, что солнца нет, — снова подал голос Монти. — Да, сегодня нам, можно сказать, повезло.

— А вы разве уже бывали в этих местах? — спросил Ангустина.

— Один раз, когда мы ловили дезер…

Он не окончил фразу, так как с верхушки нависавшей над ними серой стены донесся шум обвала. Камни, с силой ударяясь о скалы, рикошетируя и поднимая облачка пыли, с бешеной скоростью неслись вниз, в пропасть. Громоподобный гул катился от стены к стене. Неожиданный обвал продолжался несколько минут, но вскоре, так и не достигнув дна глубоких каньонов, камнепад прекратился; до галечника, где они остановились, докатилось лишь два-три камешка.

Все примолкли: в грохоте обвала ощущалось присутствие какой-то враждебной силы. Монти бросил на Ангустину взгляд, в котором сквозил вызов. Он рассчитывал, что лейтенант испугается, но ошибся. Зато было заметно, что даже после такого короткого перехода Ангустина весь взмок; его элегантная форма измялась.

Скажите, гордый какой, опять подумал Монти. Что ж, посмотрим, что ты запоешь потом. Он сразу повел группу дальше, заставляя солдат двигаться все быстрее и время от времени поглядывая назад, на Ангустину. Да, как он предполагал и надеялся, сапоги начали натирать лейтенанту ноги. Не то чтобы Ангустина сбавил темп или на лице его были написаны муки. Нет, это было заметно по тому, как он ступал, и по выражению суровой решимости на его лице.

— Кажется, я мог бы идти без передышки хоть шесть часов. Если бы не солдаты… Очень уж сегодня нам везет, — с видимым злорадством продолжал гнуть свое капитан. — Как вы там, Ангустина?

— Простите, капитан, — откликнулся тот, — вы что-то сказали?

— Ничего, — ответил Монти с недоброй улыбкой. — Я спросил, как у вас дела.

— А, да, спасибо, — уклончиво ответил Ангустина и после паузы, стараясь скрыть, что на крутизне дыхание у него срывается, добавил: — Жаль только…

— Что?.. — спросил Монти, надеясь услышать от лейтенанта жалобу на усталость.

— Жаль, что нельзя приходить сюда почаще, места здесь очень красивые, — сказал тот и по обыкновению отстраненно улыбнулся.

Монти еще ускорил шаг. Но Ангустина не отставал; лицо его побледнело от усталости, из-под фуражки по лицу стекали струйки пота, да и на спине ткань мундира потемнела, но он не жаловался, и дистанция между ним и капитаном не увеличивалась.

Отряд уже продвигался среди скал. Со всех сторон вздымались страшные серые стены, казалось, ущелье тянется куда-то на невероятную высоту.

Последние признаки знакомого пейзажа исчезли, уступив место безжизненному унынию гор. Очарованный этим зрелищем, Ангустина то и дело устремлял взгляд вверх, на гребни, нависавшие над ними.

— Привал сделаем попозже, — сказал Монти, не спускавший с него глаз. — Пока я не вижу подходящего места. Признайтесь откровенно, вы ведь устали, правда? Некоторым здесь бывает не по себе. Конечно, нам непредвиденные задержки ни к чему, но лучше сказать сразу.

— Пошли, пошли, — ответил Ангустина таким тоном, словно старшим здесь был он.

— Я почему говорю? Потому что каждому может быть не по себе. Только поэтому…

Ангустина был бледен, из-под фуражки стекали ручейки пота, мундир был — хоть выжимай. Но лейтенант стиснул зубы и крепился: скорее бы он умер, чем спасовал. Незаметно для капитана он действительно поглядывал вверх, стараясь угадать, когда наступит конец мучительному подъему.

Солнце стояло уже высоко и освещало самые дальние пики, но свет этот не был чистым и ярким, как обычно в тихие осенние утра. По небу медленно и равномерно расползалась какая-то странная, зловещая дымка.

Да еще и сапоги стали причинять адскую боль, особенно в подъеме; судя по мучительному жжению, кожа, наверно, была уже стерта в кровь.

Внезапно осыпь кончилась, и ущелье уперлось в небольшую, поросшую чахлой травкой поляну у края цирка, образованного отвесными скалами. Со всех сторон его обступали высоченные стены, испещренные сложными узорами выступов и трещин.

Капитан Монти неохотно, правда, но все же распорядился сделать привал, чтобы перекусить. Ангустина чинно сел на большой камень, хотя весь дрожал от ветра, леденившего его потное тело. Они поделили с капитаном ломоть хлеба, немного ветчины и сыра, бутылку вина.

Ангустине было холодно, он поглядывал на капитана и солдат в надежде, что кто-нибудь из них развернет скатанную шинель, и тогда он сможет последовать его примеру. Но солдаты, казалось, совершенно не чувствовали холода и перекидывались шутками; капитан ел жадно, с удовольствием, время от времени бросая взгляд на вздыбившуюся над ними крутую гору.

— Теперь, — объявил он, — я знаю, где нам лучше подниматься, — и показал на отвесную стенку, за которой сразу начинался спорный участок. — Надо двигаться прямо туда. Придется поднажать, а, лейтенант?

Ангустина взглянул на стенку. Чтобы добраться до пограничного гребня, действительно надо было вскарабкаться по стенке или же попытаться обойти гору через какой-нибудь перевал. Но на это потребовалось бы гораздо больше времени, а им следовало торопиться: северяне были в более выгодных условиях, так как шли с опережением, и к тому же с их стороны путь был значительно легче. Да, не иначе, стенку придется брать в лоб.

— Туда? — спросил Ангустина, разглядывая обрывистые склоны, и заметил, что сотней метров левее подниматься будет гораздо легче.

— Туда, прямиком, — подтвердил капитан. — А вы как считаете?

— Главное — прийти первыми, — сказал Ангустина.

Капитан глянул на него с неприязнью.

— Хорошо, — сказал он. — А теперь перекинемся в картишки.

Он вытащил из кармана колоду, разостлал на плоском камне свою шинель и, приглашая Ангустину, сказал:

— А, эти тучи. Вы вот все на них поглядываете, но не беспокойтесь, они погоду не испортят… — И рассмеялся, будто изрек что-то необычайно остроумное.

Стали играть. Ангустина чувствовал, что просто коченеет на ветру. Капитан устроился между двумя большими камнями, служившими ему укрытием, Ангустине же ветер бил прямо в спину. Теперь уж точно заболею, думал он.

— Ну что же вы, дать такого маху! — даже не закричал, а завопил вдруг Монти. — Черт побери, за здорово живешь подставить мне туза! Да где же ваша голова, дорогой лейтенант? Вы все смотрите по верхам, а в карты и не заглядываете.

— Нет-нет, — ответил Ангустина, — я просто ошибся! — И выдавил из себя смешок.

— А признайтесь, — сказал Монти с победоносным видом, — признайтесь, эти штуки здорово вас донимают. Клянусь, я так и знал.

— Какие штуки?

— Да ваши распрекрасные сапоги. Они не для таких переходов, дорогой лейтенант. Скажите правду — вам ведь больно?

— Да, они причиняют мне неудобство, — пренебрежительно отозвался Ангустина, показывая, что ему неприятен этот разговор. — Они действительно доставляют мне некоторое беспокойство.

— Ха-ха-ха! — рассмеялся довольный капитан. — Я же говорил! В таких сапогах по осыпи не находишься!

— Король пик, — холодно прервал его Ангустина. — Прошу вас.

— Ах да, один момент, — весело откликнулся капитан. — А сапоги-то, сапоги!

Сапоги Ангустины и впрямь были неподходящей обувью для лазанья по отвесным скалам. Подметки все время скользили, тогда как шипы на тяжелых ботинках капитана Монти и солдат прочно цеплялись за выступы. Но Ангустина все равно не отставал: с удвоенным упорством, несмотря на усталость и застывающий на ледяном ветру пот, он ухитрялся идти в затылок капитану, забираясь все выше и выше.

Гора оказалась не такой труднодоступной, как выглядела снизу, к тому же на склоне было полно нор, трещин, небольших осыпей и отдельных шероховатых валунов, за которые удобно было цепляться. Неуклюжий капитан карабкался и прыгал с трудом, то и дело поглядывая вниз в надежде, что Ангустина совсем уже выдохся. Но тот держался: с поразительной ловкостью находил он удобную и прочную опору и сам удивлялся, откуда у него берутся силы карабкаться вверх так быстро.

По мере того как пропасть под ними становилась глубже, гребень горы тоже как будто отдалялся: на подступах к нему выросла совершенно отвесная желтая стена. А вечер надвигался все стремительнее, хотя плотный слой серых туч над головой не позволял определить, как скоро зайдет солнце. Вдобавок начало холодать. Из долины вырвался сердитый ветер, и слышно было, как он воет в трещинах.

— Господин капитан! — закричал вдруг снизу сержант, замыкавший цепочку.

Монти остановился. За ним — Ангустина, а потом и все солдаты, до последнего.

— Ну что еще? — спросил капитан, словно его оторвали от бог знает каких важных дел.

— А северяне-то уже на гребне! — крикнул сержант.

— Ты что, спятил? Где ты их видишь? — отозвался Монти.

— Слева, вон на той седловине, чуть левее уступа, что торчит будто нос!

Он был прав. Три крошечные черные фигурки четко вырисовывались на фоне серого неба, и было хорошо видно, как они движутся. Не приходилось сомневаться в том, что они уже заняли нижний участок гребня и, судя по всему, до вершины доберутся первыми.

— Черт побери! — крикнул капитан, сердито поглядев вниз, на цепочку, как будто в этой неудаче были повинны солдаты. Потом обернулся к Ангустине: — Вершину взять должны мы, никакого разговора быть не может. Не то — лучше не показываться на глаза полковнику!

— Надо их как-то задержать, — сказал Ангустина. — Оттуда до вершины не больше часу пути. Если они не остановятся, мы их не обгоним.

— Может, лучше мне пойти вперед с четверкой солдат, — ответил капитан. — Небольшая группа справится быстрее. А вы поднимайтесь спокойно следом или ждите здесь, если устали.

Вот на что рассчитывает эта сволочь, подумал Ангустина, сам хочет отличиться, а меня оставить здесь.

А вслух сказал:

— Слушаюсь, господин капитан. Как прикажете. Но я все же предпочитаю идти дальше. И вообще, если сидеть без движения, можно замерзнуть.

Капитан выбрал четверых самых ловких солдат, образовав своего рода штурмовую группу, и двинулся вперед. Ангустина же принял на себя командование остальными, надеясь, что ему удастся не отстать от Монти. Но тщетно: цепочка, несмотря на то что все прибавили шагу, растянулась настолько, что даже конца ее не было видно.

На глазах у Ангустины маленький отряд капитана скрылся за серыми выступами скалы. Какое-то время еще был слышен шум сыпавшейся из-под ног щебенки, а потом и он смолк, так же, как голоса, растворившиеся вдали.

Небо между тем совсем потемнело. Окружающие их скалы, потускневшие стенки на противоположной стороне ущелья, дно пропасти — все приобрело какой-то зловещий лиловатый оттенок. Небольшие вороны с резким карканьем летали вдоль ребристых выступов: казалось, они предупреждают друг друга о надвигающейся опасности.

— Господин лейтенант, — обратился к Ангустине солдат, шедший за ним, — сейчас дождь польет.

Ангустина остановился, посмотрел на него, но ничего не сказал. Сапоги больше не терзали ему ноги, зато начала сказываться безмерная усталость. Каждый метр подъема давался лейтенанту с огромным трудом. К счастью, скалы на этом участке были не такими крутыми и более изрезанными, чем те, что они уже преодолели. Интересно, как далеко ушел капитан, подумал Ангустина. Может, он уже побывал на вершине, воткнул там флажок, поставил пограничный знак и теперь возвращается назад.

Посмотрев наверх, он убедился, что вершина не так уж и далеко. Вот только неясно было, с какой стороны к ней подступиться — очень уж отвесной и гладкой была подпиравшая ее стенка.

Наконец, выйдя на узкий, усыпанный щебнем карниз, Ангустина оказался в нескольких метрах от капитана Монти. Тот, взобравшись на плечи одного из солдат, пытался одолеть стенку высотой не более десяти метров, но выглядевшую совершенно неприступной. Было очевидно, что Монти уже давно и безуспешно пытается взять это препятствие.

Едва переводя дух от усталости, капитан встретил Ангустину злобным взглядом.

— Могли бы подождать и внизу, лейтенант, — сказал он, — всем нам здесь не пройти, хорошо если сумею подняться туда я да еще двое солдат. Вам бы лучше было ждать нас внизу, скоро стемнеет, а спуск в темноте — дело нешуточное.

— Но вы сами сказали, — ответил Ангустина совершенно хладнокровно, — чтобы я поступал по своему усмотрению: либо оставался ждать, либо следовал за вами.

— Ладно, — сказал капитан, — теперь нужно отыскать дорогу: от вершины нас отделяют всего несколько метров.

— Как? Вон там уже и вершина? — спросил лейтенант с едва уловимой иронией, которой капитан, конечно же, не заметил.

— И десяти метров не будет, — кипятился капитан. — Черт побери, мне ли их не одолеть! Да я…

Его прервал чей-то дерзкий голос сверху; над краем невысокой стенки показались две головы.

— Добрый вечер! — крикнул, улыбаясь, один из незнакомцев, по-видимому офицер. — Хочу предупредить: здесь вам не подняться, нужно идти по хребту!

Оба исчезли; до стоящих внизу доносилась лишь неразборчивая речь чужаков.

Монти позеленел от злости. Значит, все кончено: северяне захватили и вершину. Капитан, не обращая внимания на продолжавших подходить снизу солдат, опустился на обломок скалы, лежавший на карнизе.

Вдруг повалил снег — густой и тяжелый, совсем как зимой. И кто бы мог подумать — за несколько минут щебенка, покрывавшая карниз, стала совсем белой, тогда как все остальное погрузилось в темноту. Никто и представить себе не мог, что ночь наступит так внезапно.

Солдаты как ни в чем не бывало развернули свои скатки и укрылись шинелями.

— Вы что делаете, черт вас побери! — взорвался капитан. — Немедленно свернуть шинели! Уж не собираетесь ли вы проторчать здесь всю ночь? Будем немедленно спускаться.

— С вашего позволения, господин капитан, — возразил Ангустина, — до тех пор, пока те находятся на вершине…

— Что-что? Что вы хотите этим сказать? — вскинулся капитан.

— По-моему, нельзя возвращаться назад, пока северяне там, на вершине. Да, они добрались туда первыми, и нам здесь делать уже нечего, но как это может быть истолковано?!

Капитан ничего не ответил и минуту-другую ходил взад-вперед по карнизу. Потом сказал:

— Теперь и они наверняка уберутся отсюда, на вершине в такую погоду еще хуже, чем здесь.

— Господа! — раздался голос сверху, и над кромкой стены показалось уже четыре или пять голов. — К чему все эти церемонии, беритесь за веревки и поднимайтесь сюда, в такую темень по крутому склону вам все равно не спуститься!

С этими словами они сбросили два толстых каната, чтобы с их помощью отряд из Крепости мог одолеть короткую стенку.

— Спасибо, — язвительным тоном ответил капитан Монти. — Спасибо за внимание, но мы уж как-нибудь сами о себе позаботимся!

— Ну, дело ваше! — крикнули сверху. — Но веревки мы тут оставим, как знать, может, они вам все-таки понадобятся.

Наступило долгое молчание. Лишь с тихим шорохом сыпал снег да время от времени кто-нибудь кашлял. Видимости не было почти никакой: едва-едва просматривался подсвеченный красноватым светом фонаря край поднимавшейся над ними стенки.

Солдаты Крепости, накинув шинели, тоже стали зажигать фонари. Поднесли фонарь и капитану.

— Господин капитан, — устало произнес Ангустина.

— Что еще?

— Господин капитан, а не перекинуться ли нам в картишки?

— К дьяволу ваши картишки! — ответил Монти, прекрасно понимавший, что этой ночью им отсюда уже не выбраться.

Не говоря ни слова, Ангустина вынул колоду из сумки капитана, доверенной одному из солдат, разостлал на камне край своей шинели, поставил рядом фонарь и стал тасовать карты.

— Давайте сыграем, господин капитан, даже если вам не хочется.

Только теперь Монти понял, что имел в виду лейтенант: ведь на них смотрят северяне и еще небось насмехаются; выходит, надо играть. Солдаты устроились у самой стенки, в небольшой впадине, и с веселым смехом принялись за еду, а оба офицера, сидя на открытом месте, под снегом, стали играть в карты. Позади них возвышалась отвесная стена, под ними чернела пропасть.

— Так его, всухую, не давать ему взяток! — крикнул кто-то сверху насмешливо.

Ни Монти, ни Ангустина не подняли головы, делая вид, будто очень увлечены. Но капитан играл неохотно, со злостью шлепая картами по шинели. Тщетно Ангустина пытался подзадорить его:

— Вот это да, два туза подряд… а эта взятка моя… признайтесь, трефового-то вы проморгали…

Время от времени он даже смеялся — и выходило это у него совершенно естественно.

Сверху до них снова донеслись голоса, затем топот: должно быть, северяне уходили.

— Желаю успеха! — крикнул все тот же голос. — Удачной вам игры… и не забудьте про веревки!

Ни капитан, ни Ангустина не ответили. Они продолжали азартно шлепать картами, как будто и не слышали этих криков.

Отблески фонаря на вершине погасли. По-видимому, северяне действительно собирались уходить. Колода совсем разбухла от снега, и тасовать ее становилось все труднее.

— Ну хватит, — сказал капитан, бросая свои карты на камень. — Хватит ломать комедию!

Он устроился под скалой и поплотнее завернулся в шинель.

— Тони! — крикнул он. — Принеси мне мой ранец и найди немного воды — пить хочется.

— Они еще видят нас, — сказал Ангустина. — Видят с гребня!

Но, поняв, что Монти этим не проймешь, стал играть сам с собой, делая вид, будто партия продолжается.

С громкими восклицаниями, якобы относящимися к игре, лейтенант в левой руке держал карты, а правой «ходил», бросая их на край шинели, и брал взятки. Сквозь густую завесу снега чужеземцы не могли, конечно, разглядеть сверху, что партнера у него нет.

Ужасный холод пронизывал его. Лейтенанту казалось, что он уже не сможет ни сдвинуться с места, ни даже лечь. Никогда в жизни ему еще не было так плохо. На гребне колыхался отсвет фонаря: чужаки явно удалялись, но еще могли его видеть. (А за стеклами чудесного особняка появилась тоненькая фигурка: он, Ангустина, совсем еще ребенок, необычайно бледный, в красивом бархатном костюмчике с белым кружевным воротником. Усталым жестом он открыл окно и наклонился к зыбким призракам, уцепившимся за подоконник, словно он с ними в дружеских отношениях и хочет им что-то сказать.)

— Без взяток, без взяток! — попытался крикнуть Ангустина так, чтобы его услышали чужеземцы, но голос у него был хриплый и слабый. — Черт побери, это уже второй раз, господин капитан!

Закутавшись в свою накидку и медленно что-то жуя, Монти внимательно приглядывался к Ангустине и чувствовал, что злость его прошла.

— Ладно, хватит, идите в укрытие, лейтенант, северяне уже ушли!

— Вы играете куда лучше меня, господин капитан, — упорно продолжал изображать игру Ангустина, хотя голоса его уже почти не было слышно. — Но сегодня вы что-то не в форме. Почему вы все смотрите туда, на вершину? Откуда такая нервозность?..

В снежной круговерти пальцы лейтенанта Ангустины разжались, и в трепещущем свете фонаря было видно, как державшая их рука безжизненно повисла вдоль шинели и из нее выпали последние раскисшие карты.

Прислонившись спиной к камню, лейтенант медленно запрокинул голову; странная сонливость овладела им. (А к особняку в лунной ночи приближался по воздуху маленький кортеж новых призраков, которые несли паланкин.)

— Лейтенант, идите сюда, перекусите немного, на таком холоде надо есть, ну, скорее, пересильте себя! — кричал капитан; в голосе его зазвучали тревожные нотки. — Идите сюда, в укрытие, снегопад уже прекращается.

И верно: почти внезапно завеса снежных хлопьев сделалась менее густой и тяжелой, воздух стал прозрачнее, в свете фонарей уже можно было разглядеть скалы на расстоянии нескольких десятков метров.

И вдруг сквозь вьюгу в невообразимой дали сверкнули огни Крепости. Казалось, их бесконечно много — как в зачарованном замке, охваченном неистовством языческого карнавала. Ангустина увидел их, и слабая улыбка тронула одеревеневшие от холода губы.

— Лейтенант! — снова позвал капитан, начиная понимать, что´ происходит. — Лейтенант, да бросьте вы эти карты, идите сюда, здесь можно укрыться от ветра.

Но Ангустина все смотрел на огни и, говоря по правде, уже не знал точно, что это такое: Крепость, или далекий город, или родной дом, особняк, где его уже и ждать перестали.

Возможно, какой-нибудь часовой на эскарпе форта, бросив случайный взгляд на горы, различил высоко-высоко на хребте горящие фонари. С такого расстояния проклятая стенка казалась настолько ничтожной, что и разглядеть-то ее было нельзя. Возможно также, что командовал караулом Дрого, а ведь Дрого мог бы отправиться вместе с капитаном Монти и Ангустиной, если б захотел. Но всю эту операцию он считал донельзя глупой: теперь, когда угроза нападения рассеялась, приказ коменданта показался ему бессмысленной затеей, от которой не больно много чести. Но, увидев мерцающие огоньки в горах, Дрого пожалел, что не пошел с Монти. Выходит, славу можно обрести не только на войне. И ему так захотелось быть сейчас тоже там, наверху, в ночной темноте и в буйстве снежной метели. Но уже поздно: такой случай упущен.

Отдохнувший, в сухой одежде, закутанный в теплую шинель, Джованни Дрого, глядя на далекие огоньки, испытывал даже что-то вроде зависти, а в это время Ангустина, весь покрытый смерзшейся снежной коркой, собрав последние силы, разгладил свои мокрые усы и старательно расправил складки шинели — но не для того, чтобы поплотнее закутаться в нее и согреться, нет, у него было иное тайное намерение. Капитан Монти удивленно смотрел на него из своего укрытия и никак не мог взять в толк, что делает Ангустина. Где-то он как будто уже видел очень похожую сцену, но где именно — вспомнить не удавалось.

В одном из залов Крепости висела старинная гравюра, на которой была изображена смерть князя Себастьяно. Смертельно раненный князь лежал в лесной чаще, опираясь спиной о ствол дерева и склонив голову чуть набок, а его плащ ниспадал с плеч эффектными складками; во всем этом не было ничего от жестокой, физически отталкивающей картины смерти, и никого не удивляло, как это художник сумел передать благородство и изящество своего героя даже в такой ситуации.

Да, Ангустина — бессознательно, конечно, — добивался сходства с князем Себастьяно, получившим смертельную рану в глухом лесу. Правда, у Ангустины не было таких сверкающих доспехов, как у князя, у ног его не лежали окровавленный шлем и сломанная шпага. Опирался он не о ствол дерева, а о твердый валун; не последний луч солнца падал ему на лицо, а всего лишь слабый свет фонаря; но положение рук и ног, складки шинели, выражение смертельной усталости на лице были точно такими.

По сравнению с Ангустиной и капитан, и сержант, и все остальные солдаты, куда более крепкие и бравые, казались друг другу грубыми, неотесанными мужланами. А в душе Монти, как ни странно, шевельнулось даже чувство глухой зависти.

Снегопад прекратился, ветер жалобно завывал среди скалистых утесов, кружил ледяную пыль, колебал язычки пламени за стеклами фонарей. Ангустина, казалось, ничего этого уже не сознавал и лежал неподвижно, откинувшись на камень и не сводя глаз с далеких огней Крепости.

— Лейтенант! — снова попытался взбодрить его Монти. — Лейтенант! Ну же, идите сюда, под выступ, там вам не выдержать, вы замерзнете. Идите, тут Тони´ соорудил что-то вроде навеса.

— Спасибо, капитан, — едва слышно прошептал Ангустина и, поскольку говорить ему было очень трудно, слегка приподнял руку, давая понять, что для него теперь это не имеет значения, что все это совершенные пустяки.

(Наконец предводитель призраков сделал повелительный жест, и Ангустина с обычным своим скучающим видом перешагнул через подоконник и грациозно опустился в паланкин. Заколдованный экипаж мягко тронулся с места.)

Несколько минут слышалось лишь хриплое завывание ветра. У солдат, сгрудившихся под скалами, где было потеплее, отпала всякая охота шутить, и они молча боролись с холодом.

Когда ветер на минутку стих, Ангустина слегка приподнял голову, медленно разжал губы, чтобы сказать что-то, но успел только вымолвить: «Надо бы завтра…» Всего три слова, и произнесены они были до того тихо, что капитан Монти их едва расслышал.

Три слова, и голова Ангустины безвольно упала на грудь. Белая застывшая рука его лежала неподвижно в складке шинели, рот был закрыт, а губы снова сложились в слабую улыбку. (Уплывая в паланкине; он оторвал взгляд от друга и с веселым и недоверчивым любопытством стал смотреть вперед, в ту сторону, куда двигался кортеж. Вот так; с каким-то почти сверхчеловеческим благородством, он удалился в ночь. Волшебный кортеж, змеясь, медленно уходил в небо все выше и превратился сначала в растянутый шлейф, потом в крошечный сгусток тумана, потом — в ничто.)

— Что ты хотел сказать, Ангустина? Что — завтра? — Капитан потряс лейтенанта за плечи, пытаясь привести его в чувство; но лишь смял благородные складки военной плащаницы. Какая жалость! Никто из солдат пока еще не понял, что произошло.

Упреком Монти звучал лишь голос ветра из черного провала пропасти.

Что ты хотел сказать, Ангустина? Ты ушел, не окончив фразу. Может, это была глупая, банальная мысль, может, выражение несбыточной надежды. А может, и этого не было.

XVI

Лейтенанта Ангустину похоронили, и время в Крепости потекло, как прежде.

Майор Ортиц спрашивал Дрого:

— Ты сколько уже здесь?

— Четыре года.

Неожиданно пришла зима, самое томительное время в году. Теперь надо было ждать снега: сначала он ложился слоем в четыре-пять сантиметров, потом, после перерыва, слоем потолще, а потом уже сыпал и сыпал без конца. Казалось, весна никогда не наступит. (И все-таки в один прекрасный день, гораздо раньше, чем все предполагали, становилось слышно, как со смотровых площадок текут весенние ручейки, и зиме нежданно приходил конец.)

Гроб с телом лейтенанта Ангустины, обернутый в полотнище знамени, покоился в земле, за невысокой оградкой, рядом с Крепостью. Над могилой возвышался белый каменный крест с выбитым на нем именем. Солдату Лаццари чуть в сторонке поставили крест поменьше, деревянный.

— Я иногда думаю… — сказал как-то Ортиц, — вот мы все жаждем войны, надеемся на случай, обижаемся на судьбу за то, что у нас никогда ничего не происходит. А взять хоть Ангустину…

— Выходит, — откликнулся Джованни Дрого, — выходит, Ангустина не нуждался в благосклонности судьбы и все равно сумел отличиться?

— Он был слаб и, наверно, нездоров, — сказал майор Ортиц. — Ему было хуже, чем всем нам. Он, как и мы, не схватился с врагом и войны, как и мы, не узнал. А погиб все-таки как воин. Так-то! Вам ведь известны, лейтенант, обстоятельства его смерти?

— Да, — ответил Дрого, — капитан Монти при мне рассказывал.

С наступлением зимы чужеземцы убрались восвояси. Прекрасные, развевающиеся и как бы обагренные кровью штандарты надежды постепенно поникли, и в душах вновь воцарился покой. Все вокруг опустело, и глаза тщетно искали хоть что-то в дальней дали, у самого горизонта.

— Да уж, он знал, когда умереть, — сказал майор Ортиц. — Словно пулю в сердце получил. Герой, ничего не скажешь. Однако ж никто не стрелял. Для всех, кто шел в тот день с ним, шансы были равны, никаких преимуществ он не имел, разве что умереть ему было легче, чем другим. А другие… что они, в сущности, сделали? Для других этот день был почти таким же, как и все остальные.

— Только немного похолоднее, чем обычно, — сказал Дрого.

— Да, немного похолоднее, — повторил за ним Ортиц. — Впрочем, и вы, лейтенант, могли пойти тогда с ними. Стоило только захотеть.

Они сидели на деревянной скамье на самой верхней площадке четвертого редута. Ортиц пришел навестить дежурившего там лейтенанта Дрого. С каждым днем их все больше связывали узы настоящей дружбы.

Они сидели на скамье, завернувшись в шинели, невольно поглядывая вдаль, на север, туда, где скапливались огромные, бесформенные снежные облака. Налетавший порывами северный ветер забирался под одежду. Высокие скалистые вершины справа и слева от перевала почернели.

Дрого сказал:

— Я думаю, завтра снег пойдет и у нас.

— Вполне возможно, — безучастно отозвался майор.

— Да, быть снегу, — снова сказал Дрого. — Вороны все летят и летят.

— Мы тоже виноваты, — сказал Ортиц, весь во власти одной неотступной мысли. — В конце концов каждый получает то, чего заслуживает. Ангустина, к примеру, был готов платить по самому высокому счету, а мы — нет. Наверное, в этом все дело. Может, у нас запросы слишком велики? А в общем, каждый получает то, чего заслуживает. Да уж…

— Ну и что? — спросил Дрого. — Что мы-то могли сделать?

— Лично я — ничего, — ответил Ортиц с улыбкой. — Я слишком долго ждал, а вот вы…

— Что — я?

— Уезжайте отсюда, пока не поздно, возвращайтесь в город. Привыкнете к жизни тамошнего гарнизона. Насколько я могу судить, вы не из тех, кто пренебрегает радостями жизни. Там вас наверняка ждет блестящая карьера, это уж точно. Не всем же на роду написано быть героями.

Дрого не отвечал.

— Вы упустили целых четыре года, — продолжал Ортиц. — Они, правда, зачтутся в выслугу за восемь, но подумайте, насколько лучше вам было бы в городе. Здесь вы отрезаны от мира, о вас все забыли… возвращайтесь, пока не поздно.

Джованни слушал, уставившись в землю, и молчал.

— Я видел, как было с другими, — говорил майор. — Постепенно они так привыкали к Крепости, что становились ее пленниками и теряли способность сдвинуться с места. Старики в тридцать лет! Да уж…

— Может, вы и правы, господин майор, — ответил Дрого, — но в моем возрасте…

— Вы молоды, — не отступал Ортиц, — у вас еще многое впереди, это правда. Но на вашем месте я не стал бы тянуть. Упустите еще каких-нибудь два года — двух лет вполне достаточно, — и повернуть назад будет уже слишком трудно.

— Благодарю за совет, — сказал Дрого, на которого слова майора не произвели никакого впечатления, — но ведь здесь, в Крепости, тоже можно надеяться на что-то лучшее. Пусть это звучит нелепо, но если начистоту, то и вам придется признать…

— Да, к сожалению, — ответил майор. — Все мы так или иначе на что-то упорно надеемся. Но сами посудите, это же абсурд. — Он махнул рукой в сторону севера. — Войну с той стороны никогда не начнут. После этой недавней истории никто всерьез о войне уже не думает.

Майор поднялся, глядя на север так же, как в то далекое утро, когда они встретились с Дрого на краю равнины и он, зачарованный, вглядывался в загадочные стены Крепости. Четыре года прошло с тех пор — солидный отрезок жизни, — но за это время не случилось ничего, ровным счетом ничего такого, что могло бы оправдать его великие надежды. Дни уносились прочь один за другим; однажды утром на краю чужой равнины появились солдаты, которые могли оказаться врагами, но после будничных работ по разметке границы убрались восвояси. На свете царил мир, часовые не трубили тревогу, ничто не предвещало каких-либо изменений. Как и в прежние годы, с теми же, что и всегда, приметами приближалась зима, и западный ветер тихонько посвистывал в штыках. Вот и он, майор Ортиц, по-прежнему здесь, стоит на террасе четвертого редута и, сам не веря собственным доводам, все вглядывается в северную пустыню, словно ему одному и дано право смотреть на нее, только ему и надлежит оставаться в Крепости — неважно, во имя какой цели, — а вот Дрого, хоть он и хороший парень, здесь не на своем месте, он просчитался, и пусть лучше уезжает.

XVII

Но вот снег на террасах Крепости сделался ноздреватым, и ноги стали проваливаться в него, как в кашу. С ближних гор вдруг донесся ласкающий ухо звон талой воды, на вершинах кое-где появились искрящиеся под солнцем белые продольные полосы, и солдаты, сами того не замечая, время от времени принимались что-то мурлыкать себе под нос — впервые за несколько месяцев.

Солнце не спешило к закату, как прежде, а стало все дольше задерживаться на небе, растапливая накопившийся снег: тщетно с северных ледников все ползли и ползли облака — они несли с собой уже не снег, а лишь дождь, стремительно смывавший остатки снега. Опять пришла весна.

По утрам раздавалось птичье пение: все от него уже отвыкли. Да и вороны больше не собирались стаями на плацу Крепости в ожидании кухонных отбросов, а разлетелись по долинам в поисках свежатинки.

По ночам в темноте вешалки, где висели ранцы, пирамиды для винтовок в казармах, двери и массивная мебель орехового дерева в комнате господина полковника — в общем, все деревянные вещи, даже самые старые, начинали поскрипывать. Иногда раздавался треск, похожий на пистолетные выстрелы, казалось, что-то разлетается вдребезги; люди просыпались на своих койках и прислушивались, но ничего, кроме все тех же ночных скрипов, не слышали.

Наступило время, когда в старых стропилах заявляла о себе неизбывная тоска по жизни. Давным-давно миновали те счастливые дни, когда по веткам проходил молодой горячий ток, наливая силой великое множество почек. Потом дерево срубили. Но с приходом весны в нем просыпался слабый отголосок жизни. Когда-то были листья и цветы, а теперь — смутное воспоминание, которого хватало лишь на то, чтобы издать сухой треск и замереть в ожидании следующего года.

Наступило время, когда обитателей Крепости обычно посещали странные мысли, в которых не было ничего военного. Крепость казалась уже не надежным укрытием, а тюрьмой. Желтые с темными потеками стены и скошенные уступы бастионов совершенно не отвечали новому, весеннему настроению.

Какой-то офицер — со спины не разберешь, кто именно, но вполне возможно, что Джованни Дрого, — со скучающим видом обходит просторные и в этот утренний час пустынные солдатские умывалки и прачечную. Не для поверки, просто ему не сидится на месте; все здесь в полном порядке, раковины начищены, пол подметен, а в том, что какой-то кран подтекает, солдаты не повинны.

Офицер останавливается и смотрит вверх, на одно из окон. Оно закрыто, стекла его, очевидно, не мылись уже много лет и по углам затянуты паутиной. В общем, нет в нем ничего такого, что могло бы порадовать душу. Но сквозь стекла, хоть и с трудом, все же можно разглядеть небо. Да, одно и то же небо, вероятно, думает офицер, одно и то же солнце сияют сейчас и над жалкими раковинами, и над прекрасными далекими лугами.

Луга позеленели и недавно покрылись мелкими цветочками, которые, если смотреть отсюда, из Крепости, кажутся белыми. И деревья, конечно же, выпустили новые листики. Как, наверно, приятно без всякой цели носиться верхом по окрестностям! Да еще если на тропинке, вьющейся среди изгородей, встретится красивая девушка и, проходя совсем близко от твоего коня, приветливо тебе улыбнется. Ну не смешно ли? Подобает ли офицеру крепости Бастиани предаваться столь глупым мечтаниям?!

Через запыленное окно умывалки, как ни странно, виднеется и красивое белое облако. Такие в точности облака плывут сейчас над далеким городом, гуляющая публика время от времени поглядывает на них, радуясь тому, что зима прошла; почти на всех новая или только что приведенная в порядок одежда, женщины в украшенных цветами шляпках и в ярких платьях. Вид у всех такой, будто сию минуту должно произойти что-то хорошее, радостное. Раньше, во всяком случае, все было именно так; кто знает, может, сейчас мода переменилась. Интересно, если, проходя мимо, ты заметишь в каком-нибудь окошке хорошенькую девушку, улыбнется ли она тебе просто так, беспричинно? Какие, в сущности, нелепые мысли лезут в голову! Глупости, простительные разве что школяру.

Через грязные стекла сбоку видна часть стены. Она тоже залита солнцем, но это как-то не радует. Что освещает стену казармы — солнце или луна, — совершенно безразлично, лишь бы не нарушался нормальный ход службы. Обыкновенная стена казармы, и только. И все же когда-то, в один из далеких сентябрьских дней, офицер как завороженный смотрел на эти стены: тогда казалось, что за ними его ждет суровая, но завидная судьба. И хотя ничего привлекательного в этих стенах не было, он несколько минут стоял перед ними неподвижно, словно перед каким-то чудом.

Офицер бродит по пустынным умывалкам; другие дежурят на редутах, носятся верхом по каменистому плацу, сидят в служебных кабинетах. Никто из них не может понять, что´ именно случилось, но лица окружающих всем почему-то действуют на нервы. Одни и те же физиономии, невольно думает каждый, одни и те же разговоры, та же служба, те же бумаги. А в душе бушуют неясные желания: чего она жаждет, словами выразить невозможно, ясно только, что это не имеет отношения к казарменным стенам, к солдатам, к звукам трубы.

Так скачи же, конек, по дорогам равнины, беги отсюда, пока не поздно, не останавливайся, даже если устал, скачи, пока не покажутся зеленые луга, милые сердцу деревья, дома, церкви и колокольни.

И тогда — прощай, Крепость, оставаться здесь опасно, твоя не такая уж трудная загадка разгадана, северная равнина, как была, так и будет пустынной, никогда оттуда не придет враг, чтобы атаковать эти жалкие стены, вообще никто больше не придет. Прощай, майор Ортиц, печальный друг, который уже неотделим от Крепости, как улитка от своего домика. Таких, как ты, здесь много: слишком долго вы упорствовали в своих мечтаниях, время обогнало вас, и начать сначала вы уже не сможете.

А вот Джованни Дрого сможет. Ничто его больше не держит в Крепости. Теперь он спустится с гор, вернется в нормальное общество, ему наверняка предложат завидное место — может быть, даже пошлют за границу — в свите какого-нибудь генерала. За годы, проведенные в Крепости, Джованни, конечно, упустил немало шансов, но ничего, он еще молод, впереди достаточно времени, чтобы наверстать упущенное.

Итак, прощай, Крепость, с твоими нелепыми редутами, терпеливыми солдатами, полковником, который каждое утро, тайком от всех, в подзорную трубу разглядывает северную пустыню. Напрасно! Никогда и ничего он там не увидит. Прощай, могила Ангустины — ему, пожалуй, единственному здесь повезло: по крайней мере он погиб как настоящий солдат, — все лучше, чем смерть на больничной койке. Прощай, комната, в которой Дрого честно проспал несколько сотен ночей. Прощай, двор, где и нынче вечером, как того требует устав, выстроятся солдаты, заступающие в караул. Последний прощальный привет северной пустыне, не оставившей в душе никаких иллюзий.

Выбрось все это из головы, Джованни Дрого, не оглядывайся назад теперь, когда ты уже на краю горного плато и дорога манит тебя в долину. Не проявляй такой глупой слабости. Тебе знаком каждый камешек крепости Бастиани, и можно не сомневаться, что ты никогда ее не забудешь. Конь весело бежит рысью, погода на славу, теплый воздух свеж и прозрачен, впереди еще долгая жизнь, она, можно сказать, только начинается. К чему оглядываться на эти стены, на казематы, на часовых, несущих караульную службу? Так, медленно переворачивается еще одна страница, ложась на другую сторону, прибавляясь к остальным, уже прочитанным: пока набирается лишь тоненькая стопочка. По сравнению с нею страниц, которые предстоит еще прочитать, бесконечное множество. И все ж таки это еще одна прочитанная страница, господин лейтенант, целый, можно сказать, кусок твоей жизни.

Добравшись до каменистого края плато, Дрого действительно не оглядывается назад; когда начинается спуск, он без тени колебания, не повернув даже головы, пришпоривает коня и довольно непринужденно насвистывает какой-то мотивчик, хотя непринужденность эта дается ему с трудом.

XVIII

Входная дверь была не заперта, и на Дрого сразу пахнуло знакомым, домашним духом: он помнил его с детства, когда возвращался домой после лета, проведенного на даче. Это был родной, милый сердцу запах, но после стольких лет в нем чувствовалось что-то жалкое. Да, верно, он напоминал Дрого далекие годы, воскресные радости, счастливые вечера за столом, безвозвратно ушедшее детство, но в то же время ассоциировался и с зашторенными окнами, корпением над уроками, утренней уборкой, болезнями, ссорами, мышами.

— Ой, молодой хозяин приехал! — радостно воскликнула добрая Джованна, открывая ему дверь.

А тут и мама вышла; слава богу, она совсем не изменилась.

Сидя в гостиной и пытаясь ответить на множество вопросов, он чувствовал, как радость поневоле уступает место грусти. Дом по сравнению с прежними временами показался ему опустевшим: один брат уехал за границу, другой мотается бог весть где, третий живет в деревне. Дома осталась только мама, но и ей надо было торопиться к мессе: в церкви ее уже ждала подруга.

В его комнате все было так, как при нем — даже к книгам никто не притрагивался, — и все-таки она показалась ему чужой. Он сел в кресло, прислушался к грохоту экипажей на улице, к громким голосам на кухне. Один в своей комнате… мама молится в церкви, братья разъехались, выходит, никому на всем белом свете нет дела до Джованни Дрого. Он открыл окно, увидел серые дома, сплошные ряды крыш, хмурое небо. Отыскал в одном из ящиков старые школьные тетради, дневник, который вел на протяжении нескольких лет, какие-то письма. Удивительно, неужели это писал он: какие-то странные дела и события, совсем стершиеся в памяти. Сел за пианино, взял несколько аккордов, захлопнул крышку. И подумал: что же дальше?

Как чужой, ходил он по городу в поисках старых друзей, но оказалось, что все они по горло заняты разными делами — своими предприятиями, своей политической карьерой. Друзья говорили с ним о серьезных и важных вещах, о заводах, железных дорогах, больницах. Кто-то пригласил его на обед, кто-то женился, каждый избрал собственный путь в жизни, и за четыре года все заметно от него отдалились. Как Джованни ни старался (а может, он утратил эту способность?), но ему так и не удалось воскресить прежние разговоры, шутки, словечки. Он бродил по городу, разыскивал старых друзей — ведь их было много, — но под конец неизменно оказывался один на тротуаре, а впереди, до вечера, оставалось еще столько времени.

Он гулял до поздней ночи с твердым намерением хорошенько поразвлечься. И каждый раз выходил из дому с одной и той же смутной юношеской надеждой встретить свою любовь, но неизменно возвращался разочарованным. Он возненавидел улицу, по которой возвращался к дому, такую скучную, безлюдную, заставлявшую еще острее чувствовать свое одиночество.

Как раз в эти дни в городе давали грандиозный бал, и Дрого отправился туда вместе с единственным вновь обретенным другом Вескови в самом лучезарном настроении. Хотя весна вступила в свои права, светало не рано, времени было предостаточно, до рассвета могло случиться все что угодно — что именно, Дрого и сам не знал, но не сомневался, что его ждет масса всяких удовольствий. Он даже принялся заигрывать с девушкой в лиловом; часы еще не пробили полночь: как знать, может, до наступления утра между ними суждено родиться любви. Но тут его позвал хозяин дома, вознамерившийся показать ему свои владения, потащил его по всяким переходам и галереям, задержал в библиотеке, заставил по достоинству оценить все без исключения экспонаты своей коллекции оружия, завел разговор о стратегии, военных хитростях, рассказал несколько анекдотов из жизни королевской семьи, а время шло, стрелки на часах неслись вперед с устрашающей скоростью. Когда Дрого удалось наконец освободиться и он, горя нетерпением, вернулся в парадный зал, гости почти все разъехались, и девушка в лиловом исчезла — должно быть, отправилась домой.

Дрого пытался напиться, бессмысленно смеялся — напрасно: даже вино не помогало. А голоса скрипок становились все более вялыми, и наступил момент, когда музыка сделалась и вовсе ненужной, так как никто уже не танцевал. Удрученный Дрого очутился в саду, среди деревьев, и издали слушал расплывчатые звуки вальса; ощущение праздника мало-помалу улетучивалось, а небо постепенно бледнело — близился рассвет.

Звезды погасли, но Дрого все сидел, затаившись среди черных теней сада, и следил за рождением нового дня. Тем временем золоченые кареты одна за другой отъезжали от ворот. Оркестр наконец умолк; по комнатам ходил слуга, гася светильники. На дереве, прямо над головой у Дрого, раздалась звонкая и неудержимая птичья трель. Небо стремительно светлело, все вокруг затихло в доверчивом ожидании погожего дня. Вот сейчас, подумал он, первый луч уже коснулся бастионов Крепости и озябших часовых. Дрого тщетно напрягал слух, надеясь услышать зов трубы.

Город еще спал; дойдя до дома, Джованни чересчур громко хлопнул входной дверью. В комнаты сквозь щелки жалюзи уже просачивался слабый свет.

— Это я, спи, мама.

Он проходил по коридору, и, как обычно, как в те прежние, далекие времена, когда он возвращался домой за полночь, из комнаты, из-за двери до него донеслось что-то неразборчивое, ласковое, хотя голос был заспанный. Дрого, почти умиротворенный, направился к своей комнате, но мама как будто еще что-то сказала.

— Что, мама? — спросил он.

Слова его канули в тишину. Тут до него дошло, что за милый мамин голос он принял отдаленный грохот экипажа. Она действительно ничего не ответила, шаги сына в ночи уже не могли разбудить ее, как бывало раньше, они стали для нее чужими, словно их звук со временем изменился.

Когда-то его шаги она определяла безошибочно, как условный сигнал. Все другие ночные звуки, даже куда более громкие — грохот колес на улице, плач ребенка, лай собак, крик совы, хлопанье ставней, завывание ветра в водосточных трубах, шум дождя, скрип мебели, — не тревожили ее сон. Только шаги Джованни будили ее, как ни старался он идти на цыпочках; просыпалась она не от топота, а просто оттого, что пришел сыночек.

Теперь, выходит, и этого уже нет. Вот он окликнул маму, как бывало, лишь чуть-чуть повысив голос; прежде она, заслышав привычный звук его шагов, конечно же, проснулась бы. А теперь никто не отозвался на его слова, только прогромыхал вдалеке чей-то экипаж. Какая глупость, подумал Дрого, нелепое совпадение. Но, даже укладываясь в постель, он не мог отделаться от чувства горечи: прежняя материнская любовь словно потускнела, время и пространство незаметно опустили между ними завесу отчуждения.

XIX

А еще он навестил Марию, сестру своего друга Франческо Вескови. Перед домом у них был сад; с приходом весны деревья в нем покрывались молодыми листочками, и на ветках распевали пичуги.

Мария с улыбкой встретила его в дверях. Она знала, что Джованни должен прийти, и надела голубое платье в талию, похожее на то, давнее, которое когда-то ему нравилось.

Дрого думал, что встреча эта вызовет у него бурю чувств, заставит сердце учащенно биться. Но когда он подошел к девушке, вновь увидел ее улыбку, услышал голос («О, Джованни, наконец-то!»), совсем не такой, каким он себе его представлял, то понял, сколько времени утекло.

Он полагал, что остался таким же, как прежде, разве что немного раздался в плечах и потемнел от горного солнца. Впрочем, и она не изменилась. Но между ними возникла какая-то отчужденность.

Они вошли в большую гостиную, где можно было укрыться от солнца; в комнате, погруженной в мягкий полумрак — лишь узкая полоска света лежала на ковре, — тикали часы.

Они сели на кушетку — наискосок, чтобы лучше видеть друг друга. Дрого смотрел в глаза девушке, не зная, о чем говорить, она же оживленно вертела головой, глядя то на него, то на мебель, то на свой бирюзовый браслет — очевидно, совсем новенький.

— Франческо скоро придет, — сообщила она радостно. — А пока посиди со мной, тебе, наверно, есть о чем порассказать!

— О, — откликнулся Дрого, — право же, ничего особенного, все как обычно…

— А почему ты на меня так смотришь? — спросила она. — Я что, очень изменилась?

Нет, Дрого этого не находил, наоборот, он был даже удивлен, что в девушке за эта четыре года не произошло сколько-нибудь заметных перемен. И все-таки что-то в ней разочаровало его, чувств, во всяком случае, он никаких не испытал. Ему никак не удавалось обрести прежний тон, беззлобно-шутливый и почти родственный. Отчего она сидит на кушетке так чинно и старается говорить с ним как можно любезнее? Ему бы схватить ее за руку и сказать: «Да ты что, с ума сошла? С чего это тебе взбрело в голову разыгрывать чопорную даму?» И тогда ледок сломается…

Но Дрого чувствовал, что не может этого сделать. Перед ним сидел другой, незнакомый человек, чьи мысли он прочитать уже не в силах. А может, он сам стал другим и начал разговор с фальшивой ноты?

— Ты? Изменилась? — переспросил Дрого. — Нет-нет, ничуть.

— Ах, ты, верно, говоришь так потому, что я подурнела, вот и все. Признайся!

Неужели это сказала Мария? И не в шутку, а серьезно? Джованни недоверчиво слушал ее и все ждал, когда же она перестанет так манерно улыбаться, строить из себя недотрогу и рассмеется над собой же.

«Конечно, подурнела, и еще как», — ответил бы он ей в прежние добрые времена и, обняв за талию, притянул бы к себе. Но теперь?.. Теперь это выглядело бы глупой, неуместной шуткой.

— Да нет же, уверяю тебя, — сказал он. — Ты ни капельки не изменилась, честное слово.

Она посмотрела на него с недоверчивой улыбкой и перевела разговор на другое.

— Ты насовсем вернулся?

Джованни ждал этого вопроса. (Надо было сказать: «Все зависит от тебя» — или что-нибудь в этом роде.) Но он рассчитывал услышать его раньше, с порога, если уж ей это действительно небезразлично. А теперь вопрос прозвучал неожиданно и задан был вроде бы просто из вежливости, без лирической подоплеки, — а это уже совсем другое дело.

В полумраке гостиной наступило минутное молчание; из сада доносились голоса птиц, а из какой-то дальней комнаты — медленные и невыразительные звуки фортепьяно: должно быть, там что-то разучивали.

— Не знаю, пока не знаю. Пока у меня только отпуск, — сказал Дрого.

— Только отпуск? — сразу же откликнулась Мария, и голос ее чуть-чуть дрогнул, то ли случайно, то ли выдавая разочарование или даже огорчение.

Нет, что-то их действительно разделяло, какая-то непонятная, неуловимая завеса отчужденности, которая никак не могла рассеяться: вероятно, она возникла во время разлуки, росла медленно, день за днем, помимо их воли.

— У меня есть два месяца. Потом я могу либо вернуться, либо получить другое назначение — может быть, и сюда, в город, — пояснил Дрого.

Поддерживать разговор становилось все труднее: в сущности, он был ему безразличен.

Оба помолчали. Полуденное оцепенение словно овладело городом; птицы умолкли, издалека доносились только аккорды на фортепьяно — унылые и методичные; звуки эти, становившиеся все выше, выше, заполняли собой весь дом, и было в них удивительное упорство преодоления, жажда высказать что-то такое, что и высказать невозможно.

— Это дочка Микели с верхнего этажа, — сказала Мария, заметив, что Джованни прислушивается.

— Ты ведь тоже когда-то играла эту вещь, правда?

Мария грациозно склонила голову, прислушиваясь.

— Нет-нет, это слишком трудная пьеса, наверно, ты слышал ее где-нибудь в другом месте.

— А мне показалось… — заметил Дрого.

Звуки фортепьяно продолжали рассказывать о чьих-то мучениях. Джованни вглядывался в полоску света на ковре и думал о Крепости, представлял себе тающий снег, капель на террасах, неяркую весну в горах, приход которой отмечается лишь появлением мелких цветочков на лугах да разлитым в воздухе запахом скошенной травы.

— Теперь ты с полным правом можешь хлопотать о переводе, — снова заговорила девушка. — После стольких-то лет… Там, в горах, скучища, наверное!

Последние слова она произнесла с легким раздражением, словно Крепость стала ей ненавистна.

«Пожалуй, действительно скучновато, конечно же, я предпочел бы остаться здесь, с тобой». Эта жалкая фраза молнией пронеслась у него в мозгу, но даже ее выговорить он не рискнул. Банальные слова, хотя и их, вероятно, было бы довольно. Однако Джованни не без отвращения подумал, как нелепо прозвучали бы они в его устах, и желание произнести их тут же угасло.

— В общем, да, — ответил он, — но дни летят так незаметно!

Звуки фортепьяно не стихали. И почему эти аккорды забираются все выше и выше, так ничем и не завершаясь? По-ученически неуверенные, они со смиренной отстраненностью рассказывали какую-то старую, некогда дорогую ему историю. Сразу вспомнился один туманный вечер, тусклый свет городских фонарей, в котором они вдвоем гуляют под голыми деревьями по пустынной аллее; идут, держась за руки, словно дети, и не понимают, откуда взялось это внезапно нахлынувшее ощущение счастья. В тот вечер, помнится, из освещенных окон тоже доносились звуки фортепьяно, и, хотя это были, скорее всего, скучные экзерсисы, Джованни и Марии казалось, что никогда еще они не слышали ничего более нежного и мелодичного.

— Конечно, — добавил Дрого насмешливым тоном, — там, наверху, особых развлечений нет, но мы уж как-то привыкли…

Эта беседа в гостиной, где витал запах цветов, постепенно начинала приобретать налет поэтической грусти, свойственной признаниям в любви. Очевидно, думал Джованни, встреча после столь продолжительной разлуки и не могла быть иной… возможно, мы еще сумеем воскресить прежнее, ведь у меня впереди целых два месяца, нельзя же так сразу делать окончательные выводы… если она еще любит меня, я больше не вернусь в Крепость. Но Мария вдруг объявила:

— Вот жалость! Через три дня мы с мамой и Джорджиной уезжаем. Наверно, на несколько месяцев. — Тут она сразу оживилась. — Мы едем в Голландию!

— В Голландию?

Девушка с восторгом заговорила о предстоящем путешествии, о подружках, о своих лошадях, о веселых карнавалах — вообще о своей жизни, а о Дрого совсем забыла.

Она уже не казалась скованной и будто даже похорошела.

— Прекрасная идея, — сказал Дрого, чувствуя, как к горлу подкатывает ком горечи. — В Голландии, я слышал, это лучшее время года. Говорят, там целые поля цветущих тюльпанов.

— Да, сейчас там, должно быть, замечательно, — согласилась Мария.

— Вместо хлеба голландцы выращивают розы, — продолжал Джованни слегка изменившимся голосом, — везде одни розы, а над ними ветряные мельницы, такие яркие, свежевыкрашенные…

— Свежевыкрашенные? — переспросила Мария, уже расслышав насмешку в его голосе. — Как это?

— Так говорят, — ответил Джованни. — Да я и сам где-то читал.

Солнечная полоска проползла через весь ковер и уже поднималась по резной тумбе письменного стола. День клонился к вечеру, звуки фортепьяно стали глуше, какая-то птица за садом завела свою одинокую песню. Дрого смотрел на решетку камина — точно такая же была и в Крепости. Это сходство несколько его утешило, словно он убедился, что и город, и Крепость в конечном счете один и тот же мир с одним и тем же жизненным укладом. Однако, кроме решетки, ничего общего Дрого больше не нашел.

— Да, должно быть, это красиво, — сказала Мария, опустив глаза. — Но теперь, когда надо уже ехать, у меня пропала охота.

— Чепуха, так всегда бывает в последний момент: собирать вещи в дорогу — дело нудное, — сказал Дрого, притворившись, будто не понял ее намека на душевные переживания.

— Да нет, я не из-за сборов, вовсе нет…

Тут бы всего одно слово, одна обыкновенная фраза, показывающая, что отъезд девушки его огорчает, что он просит ее остаться. Но Дрого не хотел ни о чем ее просить, сейчас он и впрямь был не способен на это, ибо чувствовал, что сказал бы неправду. И потому он умолк, изобразив на лице ничего не значащую улыбку.

— А не выйти ли нам в сад? — предложила наконец Мария, не зная, что сказать еще. — Солнце уже, наверно, село.

Они поднялись. Мария замолчала, словно ждала, когда заговорит Дрого, и по ее взгляду при желании можно было угадать, что любовь еще не совсем угасла. Но при виде сада мысли Джованни унеслись к скудным лугам, окружавшим Крепость: там тоже скоро станет тепло и травка начнет храбро пробиваться между камнями. Наверно, именно в эту пору сотни лет назад Крепость осадили татарские орды.

— Как тепло, — сказал Дрого, — а ведь еще только апрель. Вот увидишь, скоро снова польют дожди.

Так он и сказал, а Мария растерянно улыбнулась и ответила бесцветным голосом:

— Да, действительно очень жарко.

И оба поняли, что все кончено. Теперь они снова далеки друг от друга, и между ними — пустота, тщетно они тянули друг к другу руки: эта пропасть с каждой минутой увеличивалась.

Дрого понимал, что еще любит Марию, любит ее мир, но все, что наполняло его ту, прежнюю жизнь, теперь отдалилось. Этот мир принадлежал уже другим, его место там занято. Он теперь наблюдал за ним извне, хотя и не без сожаления, но вернуться ему было трудно: новые лица, новые привычки, шутки, обороты речи, к которым он не привык. Это уже не его жизнь, он пошел по другому пути, возвращаться назад глупо и бессмысленно.

Поскольку Франческо все не шел, Дрого и Мария попрощались с преувеличенной сердечностью, при этом каждый старался не выдать своих мыслей. Мария крепко пожала ему руку, глядя прямо в глаза. Возможно, этот взгляд призывал его не уезжать вот так, не винить ее, попытаться еще спасти то, что кажется потерянным?

Он тоже пристально посмотрел на нее и сказал:

— До свидания. Думаю, до твоего отъезда мы еще увидимся.

И ушел, не оглядываясь, по-военному чеканя шаг, по дорожке, ведущей к воротам, — только галька заскрипела у него под ногами.

XX

Четырех лет службы в Крепости обычно было достаточно для перевода в другое место, но Дрого, опасаясь назначения в какой-нибудь дальний гарнизон и надеясь остаться в своем городе, решил добиться приема у командира дивизии. А главное — на этом настаивала мама. Надо действовать самому, говорила она, если не хочешь, чтобы о тебе позабыли, никто не станет ни с того ни с сего заботиться о Джованни, и, если он сам ничего не предпримет, его, скорее всего, опять ушлют куда-нибудь на границу, в захолустье. И мама пустила в ход все свои связи, чтобы генерал принял Джованни благосклонно.

Генерал сидел в своем огромном кабинете за большим письменным столом и курил сигару. Был обычный день, кажется, даже дождливый, а может, просто пасмурный. Старичок генерал добродушно воззрился в монокль на лейтенанта Дрого.

— Я хотел вас видеть, — первым заговорил он, словно сам был инициатором этой встречи, — чтобы узнать, как дела там, наверху. У Филиморе все в порядке?

— Когда я уезжал, господин полковник чувствовал себя прекрасно, ваше превосходительство, — ответил Дрого.

Генерал помолчал. Затем, по-отечески покачав головой, заметил:

— Доставили же вы нам хлопот со своей Крепостью! Н-да… я имею в виду разметку границы. История с этим лейтенантом, как бишь его… вызвала большое неудовольствие его высочества.

Дрого не знал, что ответить.

— Да, так вот с этим лейтенантом… — продолжал свой монолог генерал, — как его фамилия? Ардуино, кажется?

— Ангустина, ваше превосходительство.

— Да-да, Ангустина, вот бедовая голова! Из-за глупого упрямства поставить под удар разметку пограничной линии. Не знаю, как они там… ну ладно, бог с ними!.. — решительно заключил он, выказывая свое великодушие.

— Но позвольте, ваше превосходительство, — осмелился заметить Дрого, — ведь Ангустина погиб!

— Возможно, очень даже возможно, вы, очевидно, правы, я уж и не помню, как там все было, — отмахнулся генерал, словно речь шла о какой-то чепухе. — Но его высочество был весьма недоволен, весьма!

Генерал умолк и вопросительно посмотрел на Дрого.

— Вы пришли… — сказал он весьма дипломатично и многозначительно. — В общем, вы здесь затем, чтобы просить о переводе в город, не так ли? Всех вас почему-то тянет в город, да-да, и никак вы не хотите понять, что только в отдаленных гарнизонах и становятся настоящими солдатами.

— Так точно, ваше превосходительство, — ответил Джованни Дрого, взвешивая каждое слово и стараясь держать себя в руках. — Я потому и отслужил там четыре года.

— Четыре года! В вашем-то возрасте! Разве ж это срок?! — смеясь, воскликнул генерал. — Говорю вам не в укор, разумеется… я просто имел в виду, что эта распространенная ныне тенденция, пожалуй, не способствует укреплению духа командного состава… — Он замолчал, потеряв нить разговора. Потом, сосредоточившись, продолжал: — Что ж, голубчик, попытаемся удовлетворить вашу просьбу. Сейчас мы заглянем в ваше личное дело.

В ожидании документов генерал заговорил снова:

— Крепость… Крепость Бастиани… посмотрим… Вы знаете, лейтенант, какое самое уязвимое место в крепости Бастиани?

— Право, не знаю, ваше превосходительство, — ответил Дрого. — Может быть, она стоит слишком уж на отшибе.

На лице генерала появилась снисходительная добродушная улыбка.

— Что за мысль! Странный вы все-таки народ, молодые, — сказал он. — На отшибе! Уверяю вас, я б до такого не додумался. Хотите, скажу вам, в чем слабость Крепости? В том, что там слишком велик гарнизон. Да, слишком велик!

— Слишком велик?

— Вот именно, — продолжал генерал, не замечая удивления лейтенанта, — именно поэтому принято решение изменить ее устав. Кстати, что об этом думают в Крепости?

— О чем, ваше превосходительство? Прошу прощения…

— Как это о чем? О новом уставе, о чем мы здесь с вами толкуем? — раздраженно сказал генерал.

— Впервые об этом слышу. Уверяю вас… — озадаченно пробормотал Дрого.

— Допускаю, что официальное сообщение действительно еще не пришло, — несколько смягчился генерал. — Но я думал, вы уже знаете, ведь военные всегда ухитряются узнавать все первыми.

— Вы говорите — новый устав, ваше превосходительство? — спросил заинтересованный Дрого.

— Сократить штаты, гарнизон уполовинить, — отрезал генерал. — Слишком много народу, я всегда говорил, что эту Крепость нужно хорошенько встряхнуть!

Тут вошел старший адъютант с толстой папкой бумаг. Раскрыв ее на одном из столов, он вынул личное дело Джованни Дрого и вручил его генералу, который пробежал страницы опытным глазом.

— Все в порядке. — сказал он, — но здесь не хватает, по-моему, прошения о переводе.

— Прошения о переводе? — спросил Дрого. — Я думал, после четырех лет службы это не обязательно.

— В общем, нет, — сказал генерал, и в его голосе прозвучало явное неудовольствие оттого, что приходится давать какие-то объяснения младшему по званию. — Но, поскольку сейчас мы проводим такое серьезное сокращение гарнизона и все хотят перевестись из Крепости, нужно соблюдать очередность.

— Но, ваше превосходительство, в Крепости об этом никто не знает, и никто такого прошения еще не подавал…

Генерал обратился к старшему адъютанту:

— Капитан, у нас есть уже прошения о переводе из крепости Бастиани?

— Штук двадцать наберется, ваше превосходительство, — ответил капитан.

Вот это да, подумал ошарашенный Дрого. Очевидно, товарищи по службе держали новость в секрете, чтобы обойти его. Неужели даже Ортиц так подло его обманул?

— Простите за настойчивость, ваше превосходительство, — осмелился заметить Дрого, поняв, что сейчас решается его судьба, — но мне кажется, что, если человек отслужил подряд четыре года, это имеет большее значение, чем какая-то формальная очередность.

— Ваши четыре года — сущий пустяк, — холодно и даже немного обиженно возразил генерал. — Да, лейтенант, пустяк по сравнению с целой жизнью, проведенной в Крепости другими. Я, конечно, мог бы благожелательно рассмотреть ваш рапорт, мог бы посодействовать вам в вашем законном стремлении, но только не ценой попрания справедливости. К тому же тут еще принимаются во внимание заслуги…

Джованни побледнел.

— Выходит, ваше превосходительство, — спросил он, еле ворочая от волнения языком, — выходит, я рискую провести там всю жизнь?

— …Да, надо еще посмотреть, какие у вас заслуги, — невозмутимо продолжал генерал, не переставая листать личное дело Дрого. — А что мы имеем?.. Ну вот: «Поставить на вид». Правда, «Поставить на вид» — это не столь уж серьезно… Ага, а здесь еще пренеприятная история: у вас там, кажется, по ошибке убили солдата…

— К сожалению, ваше превосходительство, я не…

— Мне недосуг выслушивать ваши оправдания, лейтенант, — прервал он. — Поймите, я читаю то, что написано в вашем рапорте, и допускаю даже, что это действительно был несчастный случай, такое, увы, бывает… но остальные ваши коллеги сумели же таких случаев избежать… Я готов сделать для вас все, что могу, я согласился принять вас лично, сами видите, но теперь… Вот если бы вы подали прошение месяц назад… Странно, что вы не в курсе дела… Это, конечно, серьезное упущение.

Прежнего добродушного тона как не бывало. Теперь генерал говорил сухо и наставительно, с едва уловимыми насмешливыми нотками в голосе. Дрого понял, что вел себя по-идиотски, что приятели надули его, что у генерала сложилось о нем весьма невыгодное впечатление и тут уж ничего не поделаешь. От такой несправедливости у него даже защемило в груди, где-то около сердца. А может, мне вообще бросить все, уйти в отставку, подумал он. Не умру же я с голоду, в конце концов, какие мои годы?..

Генерал по-свойски помахал ему рукой.

— Ну что ж, лейтенант, до свидания. И глядите веселей!

Дрого застыл в стойке «смирно», щелкнул каблуками, отступил к двери и уже на пороге отдал честь.

XXI

Стук лошадиных копыт вновь разносится по пустынной лощине, порождая в тишине ущелий гулкое эхо, кусты на вершинах утесов застыли в неподвижности, желтая трава не шелохнется, даже облака плывут по небу с какой-то особой медлительностью. Конь не спеша идет в гору по белой дороге: Джованни возвращается.

Да, это Дрого: теперь, когда он приблизился, его легко можно узнать, но что-то не видно на его лице печати глубоких переживаний. Итак, он не взбунтовался, не подал в отставку, безропотно проглотил обиду, смирился с несправедливостью и возвращается на свое же место. В глубине души он испытывает даже какое-то удовлетворение оттого, что все обошлось в его жизни без резких перемен, что теперь можно преспокойно вернуться к прежним привычкам. Дрого тешит себя надеждами, что когда-нибудь возьмет реванш, он думает, что впереди у него еще уйма времени, в общем, он отказывается от мелочной борьбы за место под солнцем. Ничего, думает он, еще придет день, когда жизнь щедро заплатит ему по всем счетам. А между тем соперники, яростно тесня друг друга, чтобы вырваться вперед, на бегу обходят Дрого и, даже не оглянувшись, оставляют его позади. Дрого недоуменно смотрит им вслед, и его охватывают непривычные сомнения: а вдруг он действительно ошибся? Вдруг он и впрямь обыкновенный человек и ни на что, кроме вполне заурядной судьбы, рассчитывать не должен?

Джованни Дрого поднимался к одинокой Крепости точно так же, как в тот далекий сентябрьский день. Только теперь по другую сторону лощины он не увидел незнакомого офицера и на мосту, где соединялись две дороги, не встретился с капитаном Ортицом.

На этот раз Дрого ехал в одиночестве, предаваясь раздумьям о своей жизни. Он возвращался в Крепость бог весть на какой срок именно в то время, когда многие его товарищи навсегда покидали эти стены. Да, товарищи оказались более проворными, думал Дрого, не исключено, что они и впрямь достойнее его: ведь происшедшее можно объяснить и так.

Чем больше проходило времени, тем больше Крепость утрачивала свое значение. Когда-то давно это был, вероятно, важный гарнизон, по крайней мере так считалось. А теперь, когда штат Крепости сократят вдвое, она станет всего лишь запасной преградой, не имеющей никакого стратегического значения. Держали ее с единственной целью — не оголять этот участок границы. Никто и мысли не допускал об угрозе нападения со стороны северной пустыни. Чего там можно было ожидать? Разве что появления на перевале какого-нибудь каравана кочевников. И это жизнь?

Погруженный в такие вот размышления, Дрого добрался во второй половине дня до края последнего плато и увидел впереди Крепость. Она уже не несла в себе, как в тот, первый раз, никакой волнующей тайны. В сущности, это была обыкновенная пограничная застава, жалкая крепостишка, стены которой не выдержали бы и нескольких часов обстрела артиллерией последнего образца. С течением времени она совсем разрушится: уже и сейчас некоторые зубцы искрошились, а один земляной вал совсем осыпался, но никто не собирался ничего чинить.

Так думал Дрого, стоя у конца плато и глядя, как часовые ходят взад-вперед по краю стены. Флаг на крыше бессильно свесился, трубы не дымились, ни единой живой души не было видно на плацу.

Какая скучная жизнь у него впереди! Веселый Морель, скорее всего, уедет одним из первых, и у Дрого не останется практически ни одного приятеля. Все та же караульная служба, та же игра в карты да изредка вылазки в ближайшую деревню, где можно выпить чего-нибудь и найти непритязательную подружку на часок. Какое убожество, думал Дрого. И все же было неизъяснимое очарование в этих контурах желтых редутов, какая-то тайна гнездилась во тьме оборонительных рвов, в сумрачных казематах. И все это создавало не передаваемое словами предощущение грядущих событий.

В Крепости его ждали всякие перемены. В связи с предстоявшим отъездом многих офицеров и солдат повсюду царило необычайное оживление. Еще никто не знал точно, чьи именно прошения будут удовлетворены, и офицеры — а они почти все подали рапорты с просьбой о переводе — жили одной томительной надеждой, позабыв о прежнем служебном рвении. Даже Филиморе (про него-то было известно наверняка) собирался покинуть крепость, и уже одно это нарушало нормальный ход вещей. Беспокойство передалось и солдатам, поскольку значительная часть рот — точного числа еще не сообщили — должна была перебазироваться на равнину. На дежурство выходили неохотно, нередко к моменту смены караула отряды бывали не готовы, все вдруг решили, что соблюдать такое множество мер предосторожности глупо и бессмысленно.

Казалось очевидным, что прежние надежды, пустые мечты о воинской славе, ожидание противника, который должен был нагрянуть с севера, — все, все было лишь иллюзией, попыткой придать какой-то смысл своей жизни. А теперь, когда появилась возможность вернуться в цивилизованное общество, то, что было прежде, казалось мальчишеством, никто не желал признаться, что он на что-то надеялся, более того — всякий готов был посмеяться над собственными глупыми надеждами. Главное теперь — уехать. Офицеры, добиваясь перевода, использовали протекцию, и в душе каждый был уверен, что уж его-то не обойдут.

— А ты? — задавали Джованни ни к чему не обязывающий вопрос те самые товарищи, которые скрыли от него столь важную новость, чтобы избавиться от лишнего конкурента. — А ты? — спрашивали они его.

— Мне, как видно, придется остаться здесь еще на несколько месяцев, — отвечал Дрого.

И тогда все принимались его утешать: ничего, черт побери, скоро и тебя переведут, это будет более чем справедливо, не надо унывать — и так далее.

Среди всех только Ортиц, казалось, ничуть не изменился. Ортиц не просил о переводе, его уже много лет все это не интересовало; о том, что гарнизон Крепости сокращается, он узнал последним и потому не успел предупредить Дрого. Ортиц равнодушно наблюдал за всеобщим смятением умов и с обычным усердием занимался делами Крепости.

Но вот наконец люди действительно начали уезжать. Во дворе одна за другой появлялись телеги, на которые грузили казенное имущество, и одна за другой выстраивались роты для прощального церемониала. Полковник каждый раз спускался из своего кабинета, чтобы произвести смотр, и произносил перед солдатами несколько прощальных слов: голос у него был невыразительный и угасший.

Многие из офицеров, проживших здесь, наверху, не один год и на протяжении сотен и сотен дней вглядывавшихся с высоты редутов в безлюдную северную пустыню, многие из тех, что вечно спорили о возможности или невозможности внезапной вражеской атаки, теперь уезжали с торжествующим видом, подмигнув напоследок остающимся друзьям, и во главе своих отрядов направлялись в сторону долины, картинно избоченясь в седле, и даже не оборачивались, чтобы в последний раз взглянуть на свою Крепость.

Только у Мореля, однажды солнечным утром тоже выстроившего во дворе свой взвод для прощания с комендантом, когда он, салютуя, опустил шпагу и отдал команду, в глазах блеснули слезы и дрогнул голос. Джованни, прислонившись к стене, наблюдал за этой сценкой и дружески улыбнулся, когда Морель проехал мимо него к воротам. Возможно, они виделись в последний раз, и Джованни поднес руку к козырьку, отдавая честь, как положено по уставу.

Потом он вернулся в холодные даже летом и с каждым днем все более пустевшие переходы Крепости.

При мысли, что и Морель уехал, душевная рана от перенесенной несправедливости неожиданно вновь открылась и заныла. Джованни отправился на поиски Ортица и увидел его на выходе из кабинета с пачкой бумаг.

— Здравствуйте, господин майор, — сказал он, идя рядом.

— Здравствуйте, Дрого, — ответил Ортиц, останавливаясь. — Что нового? Могу я быть вам чем-нибудь полезен?

Дрого действительно хотел спросить Ортица об одной вещи. Дело было простое, совершенно неспешное, и все-таки уже несколько дней оно не давало ему покоя.

— Простите, господин майор, — сказал он, — помните, когда я прибыл в Крепость, это было четыре с половиной года назад, майор Матти сказал мне, что здесь остаются служить только добровольно? Что, если кто-то хочет уехать, он может это сделать совершенно свободно? Помните, я вам об этом рассказывал? По словам Матти выходило, что мне надлежит только пройти медицинский осмотр — просто так, чтобы иметь формальный предлог, разве что, сказал он, это может вызвать некоторое неудовольствие полковника.

— Да-да, что-то такое смутно припоминаю, — ответил Ортиц с чуть заметным раздражением. — Но, простите, дорогой Дрого, сейчас мне…

— Минутку, господин майор… Помните, чтобы не причинять никому неудобства, я согласился остаться здесь на четыре месяца? Но если бы я все-таки захотел, то мог бы уехать, правда?

— Я понимаю вас, Дрого, дружище, — сказал Ортиц, — но вы ведь не один такой…

— Выходит, — запальчиво перебил его Джованни, — выходит, все это были просто отговорки? Выходит, неправда, что если бы я захотел, то мог бы уехать? И в этом меня убеждали только для того, чтобы я вел себя смирно?

— О нет! — воскликнул майор. — Я не думаю… Выбросьте это из головы!

— Не кривите душой, господин майор, неужели вы и впрямь верите, что Матти говорил тогда правду?

— Да ведь и со мной было примерно так… — уставившись в пол, сказал Ортиц смущенно. — Я тоже мечтал о блестящей карьере…

Они стояли в одном из длинных коридоров, и их голоса гулко и печально отражались от голых стен.

— Стало быть, неправда, что всех офицеров назначали сюда только по их личной просьбе? Всех, как и меня, заставили остаться здесь, ведь так?

Ортиц молчал, ковыряя концом сабли в щели каменного пола.

— А те, кто остались якобы по собственному желанию, выходит, обманывали меня? — допытывался Дрого. — Почему же ни у кого не хватило мужества сказать правду?

— Да нет, думаю, все не совсем так, — ответил Ортиц. — Кое-кто действительно остался по своей воле. Немногие, согласен, и тем не менее…

— Кто? Скажите же, кто именно?! — выпалил Дрого, но мгновенно спохватился: — Ой, простите, господин майор, я ведь совсем не вас имел в виду, иногда слова сами срываются…

Ортиц улыбнулся.

— Да и я ведь не о себе говорил. Если уж на то пошло, я тоже остался здесь по обязанности!

Они двинулись бок о бок по коридору мимо узких, забранных решеткой окон, за которыми виднелся пустынный плац перед Крепостью, горы с южной стороны и облачка пара — теплое дыхание долины.

— Так что ж, выходит, — заговорил Дрого после непродолжительного молчания, — все эти страсти, эти слухи о татарских ордах… в них никто, значит, и не верил?

— Еще как верили! — сказал Ортиц. — Верили. Действительно…

Дрого покачал головой.

— Ничего не понимаю, честное…

— Ну что я могу вам сказать? — перебил его майор. — Все это не так просто… Здесь, наверху, люди живут почти как в ссылке. Нужна же какая-то отдушина, люди должны на что-то надеяться. Кому-то первому взбрело это в голову, потом пошли разговоры о татарских ордах, разве теперь узнаешь, кто именно пустил слух?..

— Может, дело в самой местности? — размышлял Дрого. — Ведь как поглядишь на эту пустыню…

— Да уж, местность, действительно… Пустыня, туманная дымка вдали… Местность располагает. — Подумав немного, он заговорил снова, как бы отвечая самому себе: — Татары… да уж, татары… Сначала, конечно, это казалось глупостью, а потом все поверили, во всяком случае, многие.

— Но вы, господин майор, простите, вы-то…

— Я — другое дело, — проговорил Ортиц. — Я принадлежу к старшему поколению, у меня нет никаких честолюбивых помыслов о карьере, меня устраивает такое спокойное место… А вот у вас, лейтенант, у вас еще вся жизнь впереди. Через год — ну максимум через полтора — вас переведут…

— Вон он, Морель, счастливчик! — воскликнул Дрого, останавливаясь перед одним из окошек.

На голой и выжженной солнцем равнине фигурки солдат, удалявшихся по плато, вырисовывались очень четко. Несмотря на тяжеленные ранцы, шагали они бодро и уверенно.

XXII

Последняя рота, которой предстояло покинуть Крепость, была построена во дворе, и остающиеся думали о том, что с завтрашнего дня начнется новая жизнь теперь уж совсем небольшого гарнизона. Всем не терпелось покончить наконец с этими затянувшимися проводами, надоело злиться, глядя, как уезжают другие. Итак, рота уже была построена, ждали только подполковника Николози: на этот раз парад должен был принимать он. Но тут внимание Дрого привлек лейтенант Симеони, вернее, странное выражение его лица.

Лейтенант Симеони уже три года служил в Крепости, и все находили его добрым малым, недалеким, правда, грубоватым, но старательно исполняющим приказы начальства и превыше всего ставящим физическую подготовку. Выйдя во двор, Симеони начал беспокойно оглядываться по сторонам, словно ища, кому бы сообщить какую-то важную новость. Кому именно, для него, очевидно, не имело значения, так как ни с кем он не был особенно близок.

Заметив, что Дрого наблюдает за ним, Симеони подошел и тихо сказал:

— Иди посмотри. Скорее. Иди посмотри.

— А что такое?

— Я дежурю на третьем редуте, выскочил вот на минутку. Как только освободишься, приходи. Там что-то непонятное. — Он слегка запыхался, словно после пробежки.

— Где? Что ты видел? — спросил заинтригованный Дрого.

В этот момент трижды просигналила труба, и солдаты вытянулись по стойке «смирно», так как к ним направлялся комендант пришедшей в упадок Крепости.

— Подожди, когда они уйдут, — сказал Симеони охваченному нетерпением Дрого, хотя волноваться, по-видимому, было не из-за чего. — Скорее бы они ушли! Уже пять дней я все собираюсь сказать, но сначала пускай эти уберутся отсюда.

Наконец после краткого напутственного слова Николози и прощального сигнала трубы экипированные в расчете на долгий путь солдаты, тяжело топая, вышли за ворота Крепости и направились в сторону долины. Стоял сентябрь; небо было серым и скучным.

Симеони потащил за собой Дрого по длинным пустым коридорам к третьему редуту. Пройдя через караулку, они очутились на смотровой площадке.

Лейтенант Симеони достал подзорную трубу и указал Дрого на небольшой треугольный участок равнины, не заслоненный горами.

— Что там такое? — спросил Дрого.

— Сначала посмотри сам. Вдруг я ошибся. Посмотри и скажи, есть там что-нибудь или нет.

Облокотившись о парапет, Дрого внимательно оглядел пустыню и в окуляр подзорной трубы, принадлежавшей лично Симеони, отчетливо увидел камни, ложбины, редкий кустарник, хотя находились они очень далеко.

Участок за участком Дрого просматривал этот треугольник и уже хотел сказать, что нет, ничего особенного он не заметил, как вдруг в самой глубине, там, где все сливалось с неизменной пеленой тумана, ему померещилось какое-то движущееся черное пятнышко.

Он все стоял, опершись о парапет, и смотрел в подзорную трубу, а сердце его бешено колотилось. Совсем как два года назад, подумал он, когда все решили, что подходит враг.

— Ты имеешь в виду вон то черное пятнышко? — спросил Дрого.

— Я уже пять дней за ним наблюдаю, но не хотел никому говорить.

— Почему? — удивился Дрого. — Чего ты боялся?

— Если б я сказал, отправку людей могли задержать. И тогда Морель и все остальные, которые думают, что нас обштопали, остались бы здесь и не упустили бы такого случая. Нет уж, чем меньше народу, тем лучше для нас.

— Какого случая? Что, по-твоему, там такое? Либо то же самое, что и в прошлый раз, либо отряд разведчиков, а может, и вовсе пастухи или Даже какое-нибудь животное.

— Целых пять дней! — возразил Симеони. — Пастухи бы уже ушли, и животные тоже. Там что-то движется, но непонятно почему остается на одном и том же месте.

— Ну и какой же тут может быть «случай»?

Симеони с улыбкой посмотрел на Дрого, словно не зная, можно ли открыть ему тайну. Потом сказал:

— Думаю, они прокладывают дорогу. Военную дорогу. Сейчас самое время. Два года назад они приходили с разведкой, изучали местность, а теперь затевают что-то серьезное.

Дрого от души посмеялся.

— Да какая еще дорога? Кому в голову придет явиться сюда снова? Тебе мало того, что было в прошлый раз?

— Ты что, ослеп? — спросил Симеони. — Да у тебя, наверно, и впрямь неважно со зрением, а я вижу прекрасно: они начали насыпать полотно. Вчера день был солнечный, и я хорошо все разглядел.

Дрого покачал головой, удивляясь такому упорству. Выходит, Симеони еще не надоело ждать? И он боится открыть свою тайну, бережет ее, словно сокровище, опасаясь, как бы ее не похитили?

— Было время, — сказал Дрого, — когда и я бы в это поверил. Но теперь, по-моему, ты все придумываешь. На твоем месте я бы помалкивал, чтобы не сделаться посмешищем.

— Они строят дорогу, — упрямо возразил Симеони и снисходительно глянул на товарища. — На это — ясное дело — уйдут месяцы. Но теперь все будет как надо, я уверен.

— Да если бы даже все было именно так, неужели, по-твоему, наши оголили бы Крепость, зная, что северяне строят дорогу, чтобы подтянуть по ней свою артиллерию? Это сразу бы стало известно в генеральном штабе. Там бы все знали давно, еще несколько лет назад.

— Генеральный штаб никогда не принимал крепость Бастиани всерьез. Пока нас не обстреляют, никто и не поверит… А когда они там убедятся, что все это правда, будет уже слишком поздно.

— Можешь говорить что угодно, но если бы они действительно строили дорогу, генеральный штаб был бы в курсе дела, уж в этом сомневаться не приходится.

— Генеральный штаб завален донесениями, но из тысячи, дай бог, одно стоящее, поэтому они вообще ничему не верят. Да чего я с тобой спорю? Сам увидишь: все будет, как я сказал.

Они были одни у парапета обзорной площадки. Часовые, цепочка которых значительно поредела, ходили взад-вперед по строго отведенным участкам. Джованни снова посмотрел на север: скалы, пустыня, пелена тумана вдали и никаких признаков жизни.

Позднее из разговора с Ортицом Дрого узнал, что пресловутая тайна лейтенанта Симеони уже известна практически всем. Но никто не придавал ей значения. Многие даже удивлялись, с чего это такой серьезный молодой человек, как Симеони, стал распространять всякие вздорные слухи.

В те дни у всех были другие заботы. Из-за сокращения личного состава пришлось разредить караульные посты, и делалось все возможное, чтобы меньшими силами обеспечить почти такую же надежную охрану, как и прежде. Некоторые отряды вообще пришлось ликвидировать, а оставшиеся оснастить получше, переформировать роты и заново распределить места в казармах.

Впервые с тех пор, как была построена Крепость, часть ее помещений закрыли и заперли на засов. Портному Просдочимо пришлось расстаться с тремя подмастерьями, поскольку работы теперь на всех не хватало. То и дело на пути попадались совершенно пустые залы и кабинеты, где на стенах выделялись светлые прямоугольники — раньше там стояла мебель и висели картины.

Черное пятнышко, продолжавшее двигаться в самой отдаленной точке равнины, по-прежнему считали пустяком. Лишь немногие иногда просили у Симеони подзорную трубу, чтобы тоже глянуть в ту сторону, но и они утверждали, что ничего там нет. Сам Симеони, поскольку никто не принимал его всерьез, старался избегать разговоров о своем открытии, не обижался на шутки и на всякий случай тоже посмеивался.

Но однажды вечером Симеони неожиданно зашел к Дрого и повел его за собой. Уже стемнело, и была произведена смена караула. Малочисленный караульный отряд Нового редута возвратился, и Крепость готовилась к очередному дежурству — к еще одной бесцельно потраченной ночи.

— Пойди посмотри. Ты же не веришь, так вот пойди и посмотри, — говорил Симеони. — Либо мне померещилось, либо там что-то светится.

И они пошли. Поднялись на стену у четвертого редута. В темноте Симеони передал Дрого свою подзорную трубу: пусть глянет.

— Да ведь темно же, — сказал Джованни. — Разве в такой темноте что-нибудь увидишь?

— А я говорю — посмотри, — настаивал Симеони. — Конечно, я мог и ошибиться. Но ты все же посмотри туда, куда я показывал в прошлый раз, и скажи, видишь ты там что-нибудь или нет.

Дрого поднес подзорную трубу к правому глазу, направил ее строго на север и увидел во мраке крошечный огонек, бесконечно малую точку, испускавшую мерцающий свет на самой границе полосы тумана.

— Светится! — воскликнул Дрого. — Я вижу маленькое светящееся… погоди… — Он стал настраивать окуляр. — Не пойму, там один огонек или больше, иногда кажется, что их там два.

— Вот так-то! — торжествующе воскликнул Симеони. — По-твоему, я идиот?

— Ну и что? — возразил Дрого, правда на этот раз не очень уверенно. — Допустим, там действительно что-то светится. А может, это цыганский табор или пастухи у костра.

— Это строительство, — заявил Симеони. — Там строится новая дорога, вот увидишь, что я прав.

Как ни странно, но невооруженным глазом светящуюся точку разглядеть было невозможно. Даже часовые (а среди них были люди опытные, бывалые охотники) ничего не видели.

Дрого снова наставил подзорную трубу, отыскал далекий огонек, несколько мгновений смотрел на него, а потом поднял трубу и из праздного любопытства поглядел на звезды. Они усыпали весь небосклон, и от этой красоты невозможно было отвести глаз. Но на востоке их было значительно меньше, потому что там, распространяя слабое свечение, поднималась луна.

— Симеони! — позвал Дрого, заметив, что товарища рядом нет.

Тот не откликнулся. Наверно, спустился по лесенке, чтобы проверить посты на стенах.

Дрого огляделся. В темноте он мог различить лишь пустынную смотровую площадку, силуэт фортификаций, черные тени гор. До его слуха донесся бой часов. Самый последний часовой справа должен сейчас издать свой ночной клич, который затем пронесется от солдата к солдату по всем стенам. «Слушай! Слушай!» Потом тот же клич прокатится в обратном направлении и наконец затихнет у подножия высоких утесов. Теперь, когда часовых на стене стало вдвое меньше, подумал Дрого, голоса перекликающихся проделают свой путь из конца в конец значительно быстрее. Но было почему-то тихо.

И тут вдруг на Дрого нахлынули воспоминания о желанном и далеком мире. Вот, например, красивый дворец на берегу моря теплой летней ночью, рядом сидят милые изящные создания, слышится музыка… Картинки счастья, рисовать которые молодому человеку вполне позволительно… Полоска на востоке, у самого горизонта, становится все отчетливей и чернее оттого, что предрассветное небо начинает бледнеть. Какое счастье жить вот так, не считая часов, не ища забвения в сне, не боясь никуда опоздать, а спокойно ждать восхода солнца, наслаждаться мыслью, что впереди еще бесконечно много времени, что можно ни о чем не тревожиться. Из всех прелестей мира самыми желанными для Джованни (несбыточная мечта!) были сказочный дворец у моря, музыка, праздность, ожидание рассвета. Пусть это глупо, но именно таким рисовался ему утраченный душевный покой, обретавший в этих образах наиболее яркое выражение. Дело в том, что с некоторых пор какая-то непонятная тревога стала постоянной его спутницей: ему казалось, он чего-то не успеет сделать или произойдет нечто важное, а он не будет к этому готов.

После разговора с генералом там, в городе, у него осталось мало надежд на перевод в другое место и на блестящую карьеру, но Джованни понимал, что не может же он на всю жизнь остаться в Крепости. Рано или поздно придется принимать какое-то решение. Потом привычная, рутинная обстановка снова затягивала его, и Дрого переставал думать о товарищах, сумевших своевременно бежать, о старых друзьях, ставших богатыми и знаменитыми; он утешался мыслями о тех, кто разделял с ним его ссылку, и не сознавал, что это могли быть слабые или сломленные люди — отнюдь не пример, достойный подражания.

Со дня на день откладывал Дрого свое решение; он ведь еще молод, всего двадцать пять… Однако эта смутная тревога не давала ему покоя, а тут еще огонек, появившийся на северной равнине; как знать, может, Симеони и прав.

В Крепости об этом говорили мало, а если говорили, то как о чем-то незначительном, не имеющем к ним никакого отношения. Слишком свежо еще было разочарование из-за несостоявшейся войны, хотя вслух и тогда никто не осмеливался высказать свои надежды. И слишком свежи были обида и унижение: видеть, как уезжают товарищи, а самому оставаться здесь с горсткой таких же, как и ты, неудачников, стеречь эти никому не нужные стены. Сокращение гарнизона со всей определенностью показало, что генеральный штаб не придает больше никакого значения крепости Бастиани. Прежде такие заманчивые и, казалось, вполне осуществимые мечты сейчас гневно осуждались. Симеони, опасаясь насмешек, предпочитал помалкивать.

А в последующие ночи загадочных огней вообще не было видно, да и днем не отмечалось никакого движения на дальнем краю равнины. Майор Матти, поднявшийся просто из любопытства на стену бастиона, попросил у Симеони подзорную трубу и внимательно оглядел пустыню. Тщетно.

— Держите свою трубу, лейтенант, — сказал он Симеони безразличным тоном. — Вместо того чтобы понапрасну портить зрение, вам, пожалуй, следовало бы больше интересоваться своими людьми. Я видел одного часового без портупеи. Пойдите взгляните, по-моему, это вон тот, крайний.

Вместе с Матти был лейтенант Мадерна, который потом передал этот разговор в столовой, вызвав всеобщий хохот. Сейчас все заботились только об одном: как бы провести время без забот и волнений, а об истории, с северянами старались не вспоминать.

Симеони продолжал обсуждать непонятное явление с одним только Дрого. На протяжении четырех дней действительно не было больше видно ни огней, ни движущихся точек, но на пятый они появились вновь. Северные туманы — пытался объяснить загадку Симеони — то надвигаются, то отступают в зависимости от времени года, направления ветра и температуры; за прошедшие четыре дня они спустились к югу, накрыв участок, где предположительно была строительная площадка.

Огни не просто появились: примерно через неделю Симеони заявил, что они сдвинулись с места и приблизились к Крепости. На этот раз Дрого решительно с ним не согласился: как можно в ночной темноте, не имея никакого ориентира, определить, сместились они или нет, даже если они действительно сместились?

— Но если ты допускаешь, — упрямо твердил Симеони, — что доказать этого в любом случае нельзя, значит, у меня столько же оснований утверждать, что они сдвинулись, сколько у тебя — что они остались на месте. Ладно, поживем — увидим. Я буду каждый день наблюдать за теми точками, и скоро — ты убедишься — они приблизятся.

На следующий день оба стали попеременно смотреть в подзорную трубу. В сущности, различить можно было три или четыре маленьких пятнышка, которые передвигались чрезвычайно медленно. Настолько медленно, что продвижение их было почти незаметным. Приходилось выбирать ориентиры — большой валун, какой-нибудь холмик — и на глаз прикидывать расстояние между точкой и ориентиром. Через какое-то время можно было убедиться, что оно изменилось. Значит, точка сдвинулась.

До Симеони столь поразительного явления никто не наблюдал, но ведь не исключено, что оно было и раньше, на протяжении многих лет или даже веков; скажем, там могли находиться деревня или колодец, к которому стягивались караваны, — просто в Крепости до сих пор никто не пользовался такой сильной подзорной трубой, какая была у Симеони.

Движение пятнышек происходило почти всегда по одной линии: вперед или назад. Симеони решил, что это телеги, груженные камнями или щебнем; людей, говорил он, на таком расстоянии не разглядишь.

Как правило, одновременно можно было увидеть лишь три или четыре движущиеся точечки. Если допустить, что это повозки, рассуждал Симеони, на каждые три движущиеся должно приходиться по меньшей мере шесть стоящих на месте — под погрузкой и под разгрузкой, но рассмотреть их невозможно, так как они сливаются с множеством неподвижных деталей пейзажа. Значит, на этом отрезке маневрируют с десяток повозок, запряженных четверками лошадей, — именно так обычно транспортируют тяжелые грузы. Людей же соответственно должно быть несколько сотен.

Эти наблюдения, бывшие поначалу предметом шутливых споров, стали единственным развлечением в жизни Дрого. Хотя Симеони — не такой уж интересный собеседник и большой педант — был ему не очень симпатичен, Джованни почти все свободное время проводил с ним, и даже вечерами в офицерской столовой они засиживались вдвоем до поздней ночи, продолжая строить различные догадки.

Симеони уже все рассчитал. Даже если допустить, что работы ведутся медленно, и сделать неизбежные поправки на дальность, все равно северянам понадобится не более полугода, чтобы подойти к Крепости на расстояние пушечного выстрела. Он полагал, что противник, скорее всего, остановится под прикрытием каменной гряды, тянувшейся через пустыню в меридиональном направлении.

Эта гряда обычно сливалась с ландшафтом, но временами вечерние тени или пласты снега позволяли ее разглядеть. Она тянулась к северу, и невозможно было определить, насколько высоки и круты ее склоны. А участок пустыни, которого из-за нее не было видно даже с Нового редута (со стен Крепости гряда вообще не просматривалась), и подавно оставался неисследованным.

Между верхней частью этой гряды и подножием гор, то есть тем местом, где возвышался скалистый конус Нового редута, простиралась плоская и однообразная пустыня, местами покрытая трещинами, усеянная холмиками щебенки, кое-где поросшая тростником.

Когда дорога будет проложена до самой гряды, предполагал Симеони, противник, воспользовавшись, например, безлунной ночью, сможет преспокойно, одним броском одолеть оставшееся расстояние. Грунт здесь достаточно плотный и ровный, так что подтянуть к этому месту артиллерию особого труда не составит.

Но вычисленный срок — полгода, — добавлял лейтенант, может в зависимости от обстоятельств превратиться в семь-восемь месяцев или того больше. И тут Симеони начинал перечислять возможные причины задержки: ошибка при определении расстояния, которое предстоит преодолеть противнику; наличие других промежуточных преград, невидимых с Нового редута (работы там могут оказаться более трудоемкими и занять больше времени); постепенное замедление темпов строительства по мере того, как чужеземцы будут удаляться от своих источников снабжения; осложнения политического характера, в силу которых строительство может на какое-то время приостановиться; снег, обычно парализующий работы на два-три месяца; дожди, превращающие равнину в сплошное болото. Это только основные препятствия. Симеони перечислял их очень старательно и подробно, чтобы не выглядеть безумцем, находящимся во власти бредовой идеи.

А что, если у строителей дороги нет никаких агрессивных намерений? Что, если ее прокладывают, например, в целях освоения новых, необозримых земель, до сих пор никем не возделывавшихся, бесплодных и необитаемых? А может, работы вообще прекратятся после того, как северяне пройдут еще пару километров? Так возражал ему Дрого.

Симеони качал головой. Пустыня слишком камениста, чтобы ее можно было возделывать, отвечал он. К тому же северное королевство располагает множеством заброшенных лугов, используемых только под пастбища, — для земледелия места там гораздо удобнее.

Но где сказано, что чужеземцы строят именно дорогу?.. Симеони уверял, что в очень ясные дни, на закате, когда тени заметно удлиняются, ему удается разглядеть прямую черточку насыпи. Дрого, как ни старался, так ее и не увидел. Кто может поручиться, что эта прямая линия — не просто особенность рельефа! Загадочные движущиеся черные точки и огни по ночам еще ничего не значат: возможно, они были там всегда, просто в прежние годы их нельзя было разглядеть из-за тумана (не говоря уже о несовершенстве старых подзорных труб, которыми до последнего времени пользовались в Крепости).

Так они всё спорили до первого снега. Не успело кончиться лето, подумал Джованни, и вот уже наступают холода. Ему и впрямь казалось, будто он только что возвратился из города и даже толком не устроился на прежнем месте. А на календаре было 25 ноября, выходит, уже промчалось несколько месяцев.

Валил густой снег, и засыпанные им террасы стали белыми. Глядя на снежное покрывало, Дрого чувствовал, как усиливается уже ставшая привычной тревога; тщетно пытался он отогнать ее мыслями о своей молодости, о том, как много лет у него впереди. Время непонятным образом все ускоряло свой бег, проглатывая день за днем. Не успеешь оглянуться — наступает ночь, солнце огибает землю с другой стороны и поднимается снова, чтобы осветить засыпанный снегом мир.

Все остальные его товарищи, казалось, не замечали этого. Несли, как обычно, свою службу без всякого рвения и даже радовались, когда на доске приказов появлялось название следующего месяца, словно это им что-то сулило. Вот и еще на месяц меньше осталось торчать в крепости Бастиани, считали они. У каждого был свой предел — у кого скромный, у кого славный, — и в общем он их вполне устраивал.

Даже майор Ортиц, которому было под пятьдесят, равнодушно отсчитывал проносившиеся недели и месяцы. Он давно отказался от своей великой мечты и теперь говорил: «Еще лет десять — и можно на пенсию». Майор намеревался вернуться к себе домой, в старинный тихий город, где, по его словам, у него были какие-то родственники. Дрого смотрел на Ортица сочувственно, но понять его не мог. Что будет делать Ортиц там, внизу, среди обывателей, один, без всякой цели в жизни?

— Я научился довольствоваться малым, — говорил майор, как будто читая мысли Джованни. — С каждым годом мне нужно от жизни все меньше и меньше. Если ничего не изменится, домой вернусь в чине полковника.

— А потом? — спрашивал Дрого.

— А потом — все, — отвечал Ортиц, спокойно улыбаясь. — Потом снова буду ждать… С сознанием выполненного долга, — заключал он шутливо.

— Но за эти десять лет здесь, в Крепости… Может быть…

— Война? Вы все еще помышляете о войне? Мало вам того, что уже было?

На северной равнине, на границе вечных туманов, больше не появлялось ничего подозрительного; даже ночные огни погасли. И Симеони был этому чрезвычайно рад. Все говорило о том, что он прав: никакая там не деревня и не цыганский табор, а строительство, которое пришлось прервать из-за снега.

XXIII

Зима уже не один день хозяйничала в Крепости, когда на доске приказов, висевшей на одной из стен во дворе, появилось странное распоряжение. Озаглавлено оно было так: «Пресечь паникерские и ложные слухи». «В соответствии с четким указанием верховного командования предлагаю младшему офицерскому составу и солдатам не принимать на веру, не повторять и не распространять лишенные какого бы то ни было основания тревожные слухи о мнимой опасности нападения на наши границы. Подобные слухи не только нежелательны по вполне очевидным причинам дисциплинарного порядка, но могут подорвать нормальные добрососедские отношения с пограничным государством и вызвать в войсках излишнюю нервозность, мешающую нормальному несению службы. Я требую, чтобы дежурство часовых осуществлялось традиционными методами, исключающими прежде всего применение оптических приборов, не предусмотренных уставом. Нередко используемые без всякой надобности, они могут стать причиной ошибок и неверного истолкования фактов. Каждому владеющему таким прибором предлагаю доложить о нем командиру своего подразделения, на которого возлагается обязанность изъять оный и держать у себя на хранении».

Далее следовали обычные распоряжения относительно караульной службы и подпись коменданта Крепости подполковника Николози.

Было ясно, что приказание, формально обращенное к солдатам, в действительности адресовалось офицерам. Таким образом Николози достигал двойной цели: никого не порицая в отдельности, он предупреждал об имеющем место нарушении сразу всю Крепость. Естественно, никто из офицеров уже не осмеливался в присутствии часовых разглядывать пустыню в подзорную трубу с более сильной оптикой, чем у казенных. А казенные приборы, приданные редутам, устарели и стали практически непригодными, к тому же многие из них были давно утеряны.

Кто же донес на офицеров? Кто сообщил об этом в генеральный штаб? Все невольно подумали о майоре Матти — это сделать мог только он, он, вечно размахивающий уставом и готовый отравить малейшую радость, пресечь любую попытку свободно дышать и мыслить.

Большинство офицеров посмеялись над этой историей. Начальство, говорили они, верно себе и, как всегда, реагирует на события с опозданием в два года. Действительно, кому теперь придет в голову опасаться какого-то нашествия с севера? Ах да, есть ведь еще Дрого и Симеони (как же о них-то забыли?). Но неужели приказ был отдан только в расчете на этих двоих? Дрого, такой славный малый, думали все, ну какой от него можно ждать неприятности, даже если он целый день и не выпускает из рук подзорной трубы? Симеони тоже считали человеком безобидным.

Сам Джованни в глубине души был уверен, что приказ подполковника имеет отношение именно к нему. В который раз уже жизненные обстоятельства складывались против него. Кому помешало, что он по нескольку часов в день вел наблюдения за пустыней? Зачем лишать его такого невинного удовольствия? Есть от чего взбеситься. Ведь он так рассчитывал на весну: едва растает снег, на дальней северной оконечности пустыни вновь появятся таинственные огни, черные точки снова начнут двигаться взад и вперед, пробуждая в душе угасшие было надежды.

С этими надеждами он связывал всю свою жизнь, только теперь их разделяет с ним один лишь Симеони, а другим до этого и дела нет. Даже Ортицу, даже старшему портному Просдочимо. Да, это прекрасно — вот так, вдвоем, беречь свою тайну; не то что в былые времена, еще до смерти Ангустины, когда все чувствовали себя заговорщиками и даже испытывали друг к другу что-то вроде ревности.

А теперь подзорная труба под запретом. Симеони с его дисциплинированностью, конечно же, не рискнет больше ею пользоваться. Даже если на границе вечных туманов вновь загорятся огни, даже если там опять заснуют черные точки, в Крепости никто уже об этом не узнает, так как невооруженным глазом их не увидят и лучшие часовые, прославленные стрелки, способные больше чем за милю разглядеть обыкновенную ворону.

В тот день Дрого не терпелось услышать мнение Симеони, но он решил дождаться вечера, чтобы не привлекать к себе внимания, не то кто-нибудь сразу побежит докладывать начальству. Симеони же в полдень не явился в столовую, да и вообще его что-то нигде не было видно.

К ужину Симеони пришел, но позднее обычного, когда Дрого уже начал есть. Торопливо проглотив еду, он опередил Джованни и тотчас пересел за карточный стол. Неужели он боялся остаться с Дрого с глазу на глаз?

Оба они в тот вечер были свободны от дежурства. Джованни сел в кресло рядом с дверью, чтобы перехватить товарища на выходе, и сразу заметил, что во время игры Симеони как бы исподтишка поглядывает в его сторону.

Играл он допоздна, гораздо дольше обычного — чего раньше с ним не бывало, — и продолжал поглядывать на Дрого в надежде, что тот устанет ждать. Под конец, когда все разошлись, ему тоже пришлось подняться и направиться к двери. Дрого встал и пошел с ним рядом.

— Привет, Дрого, — сказал Симеони, растерянно улыбаясь. — Что-то тебя не видно, ты где был?

Так они дошли до одного из мрачных коридоров, тянувшихся вдоль всей Крепости.

— Да я же сидел со всеми, — ответил Дрого. — Зачитался и даже не заметил, что так поздно.

Некоторое время они шли молча в отсветах редких фонарей, симметрично развешанных на обеих стенах. Остальные офицеры были далеко: лишь их неразборчивые голоса доносились из глубины полутемного коридора. Наступила глубокая ночь, было холодно.

— Ты читал приказ? — спросил вдруг Дрого. — Как тебе нравится эта история с ложной тревогой? С чего бы это? И кто мог донести?

— А я почем знаю, — ответил Симеони почти грубо, останавливаясь у поворота на лестницу, которая вела на верхний этаж. — Тебе сюда?

— А как же подзорная труба? — поинтересовался Дрого. — Неужели нельзя будет пользоваться твоей подзорной трубой хотя бы…

— Я уже сдал ее в комендатуру, — сухо прервал его Симеони. — Думаю, так будет лучше. Тем более что за нами следили.

— По-моему, ты слишком поторопился. Месяца через три, когда снег сойдет, думаю, никто о ней и не вспомнит. И тогда мы могли бы снова посмотреть… Разве дорогу, о которой ты говорил, увидишь без твоей подзорной трубы?

— А, ты все об этой дороге, — сказал Симеони снисходительно. — Знаешь, я все-таки убедился, что прав был ты!

— Я? В чем же?

— Нет там никакой дороги, скорее всего, это действительно деревня или цыганский табор, как ты и говорил.

Неужели Симеони был до того напуган, что решил отрицать все начисто и, опасаясь неприятностей, перестал доверять даже ему, Дрого? Джованни заглянул ему в глаза. В коридоре, кроме них, не было уже никого, голоса смолкли, на стенах плясали две чудовищно вытянутые тени.

— Значит, ты больше не веришь в это? — спросил Дрого. — И действительно думаешь, что ошибся? А как же твои расчеты?

— Да я делал их так, чтобы убить время, — ответил Симеони, пытаясь обратить все в шутку. — Надеюсь, ты не принял это всерьез?

— Признайся, ты просто испугался, — презрительно сказал Дрого. — После этого приказа ты теперь никому не доверяешь.

— Да что на тебя нашло сегодня? — удивился Симеони. — Не понимаю, о чем ты. С тобой, оказывается, и пошутить нельзя, ты, право, как ребенок.

Дрого продолжал смотреть на Симеони. Несколько мгновений оба стояли в мрачном коридоре молча, но тишина была слишком гнетущей.

— Ладно, я пошел спать, спокойной ночи! — не выдержав, сказал Симеони и стал подниматься по лестнице, каждую площадку которой тоже освещал слабый фонарь. Поднявшись на один марш, он скрылся за поворотом; видна была только его тень на стене, потом и она исчезла. Вот слизняк, подумал Дрого.

XXIV

Время между тем проносится быстро. Неслышно, но все более стремительно отмеряет оно течение нашей жизни, и невозможно задержать даже мгновение — просто для того, чтобы оглянуться назад. Хочется крикнуть: «Остановись, остановись!» Бесполезно. Все, все уносится назад: люди, весны и зимы, облака, — и зря мы цепляемся за камни, за верхушку какой-нибудь скалы: уставшие пальцы разжимаются, руки безвольно падают, и все дальше несет нас река времени, с виду вроде бы медленная, но безостановочная.

С каждым днем Дрого все отчетливее чувствовал таинственную разрушительную силу времени и тщетно старался сдержать ее. В однообразной жизни Крепости ему не хватало ориентиров, и часы ускользали прежде, чем он успевал сосчитать их.

Но была одна тайная надежда, ради которой Дрого растрачивал лучшие годы своей жизни. Лелея ее в душе, он незаметно для себя приносил в жертву многие месяцы, но и их не хватало. Зима, такая долгая в Крепости зима, была своего рода залогом будущих удач. Но и она кончалась, а Дрого все ждал.

Вот станет тепло, думал он, и чужеземцы опять примутся за свою дорогу. Но теперь у него не было подзорной трубы Симеони, позволяющей наблюдать за ними. И все-таки, если работы продолжаются — кто знает, сколько времени на это уйдет? — рано или поздно северяне должны будут приблизиться, и в один прекрасный день их увидят даже в старые подзорные трубы, сохранившиеся в некоторых караулках.

И потому Дрого решил ждать появления чужеземцев не весной, а несколько месяцев спустя, если, конечно, его предположения о прокладке дороги сбудутся. Все эти мысли он должен был вынашивать тайно, ибо Симеони, опасавшийся неприятностей, ничего не хотел больше слушать, остальные товарищи просто подняли бы его на смех, да и начальство к подобным фантазиям относилось неодобрительно.

В начале мая, сколько ни глядел Дрого в самую лучшую казенную трубу, ему не удалось обнаружить на равнине никаких признаков человеческой деятельности. И по ночам там не светились огни, хотя их-то легко заметить даже на большом расстоянии.

Понемногу надежды Дрого стали слабеть. Трудно верить во что-то, когда ты один и невозможно ни с кем поделиться своими мыслями. Именно в это время он понял, что люди, какими бы близкими ни были их отношения, в сущности, всегда чужие друг другу: если человеку плохо, боль остается только его болью, никто другой не может взять на себя хотя бы малую ее толику; если человек страдает, другие этих страданий не чувствуют, даже если их соединяет с ним настоящая любовь. И это порождает в жизни одиночество.

Вера начала ослабевать, а нетерпение возрастало, и Дрого казалось, будто часы стали бить чаще. Случалось, он за целый день ни разу не обращал взгляда на север (сам себя обманывая, он объяснял это просто забывчивостью, в действительности же он не смотрел туда нарочно, чтобы в следующий раз шансов на то, что надежды его наконец сбудутся, было хоть чуточку больше).

Но как-то вечером — сколько же времени потребовалось! — в окуляре подзорной трубы появился маленький трепещущий язычок пламени, слабенький такой огонек, который, казалось, вот-вот угаснет, но, если учесть расстояние, это мог быть вполне солидный источник света.

Дело было ночью 7 июля. Спустя годы Дрого все еще вспоминал наполнившее его душу радостное удивление, желание куда-то бежать, кричать, объявляя новость всем без исключения, и гордость от сознания, что он сумел пересилить себя и никому ничего не сказал — из суеверного страха, как бы огонек этот не погас.

Каждый вечер, выйдя на крепостную стену, Дрого принимался ждать; и с каждым вечером огонек вроде бы понемногу приближался, становился больше. Иногда это был лишь обман зрения, объяснявшийся его нетерпением, а иногда огонек действительно становился ближе, так что в конце концов один из часовых разглядел его невооруженным глазом.

Потом даже средь бела дня на фоне белесой пустыни уже можно было видеть движущиеся черные точечки — все было, как и в прошлом году, разве что подзорная труба теперь была послабее. Следовательно, чужеземцы намного продвинулись вперед.

В сентябрьские тихие ночи огни предполагаемого строительства отчетливо видели даже люди, не отличавшиеся особо острым зрением. Постепенно среди военных возобновились разговоры о северной равнине, о чужеземцах, об этих странных перемещениях и ночных огнях. Многие считали, что там действительно строится дорога, хотя с какой целью — объяснить не могли; предположения о военном строительстве казались абсурдными. Да и работы велись слишком уж медленно, и остававшееся расстояние было еще так велико.

Но все-таки однажды вечером кто-то, пусть и в туманных выражениях, первым заговорил о войне, и казавшаяся несбыточной надежда вновь задышала в стенах Крепости.

XXV

На краю гряды, протянувшейся в меридиональном направлении через северную равнину, примерно в миле от Крепости врыт столб. От него до скалистого конуса Нового редута простирается ровный участок пустыни со спекшейся землей, по которой свободно может пройти артиллерия. На краю впадины торчит столб — это удивительное для здешних мест творение рук человеческих прекрасно видно даже невооруженным глазом с верхней площадки Нового редута.

Вот куда дотянули свою дорогу чужеземцы. Огромная работа наконец завершена, но какой невероятной ценой! Лейтенант Симеони в своих выкладках отводил на строительство шесть месяцев. Но шести месяцев не хватило, как не хватило и восьми, и десяти. И все-таки дорога проложена, вражеская конница может промчаться по ней с севера галопом, а до стен Крепости будет уже рукой подать. Им останется лишь пересечь последний участок — несколько сот метров — по ровной и гладкой поверхности. Но обошлось это дорого: пятнадцать лет понадобилось, пятнадцать бесконечно долгих лет, хотя пронеслись они быстро, как сон.

На первый взгляд ничего вроде бы не изменилось. Все те же горы вокруг, на стенах форта все те же пятна — возможно, появились и новые, но они почти неразличимы. Все то же небо, та же Татарская пустыня, если не считать чернеющего на краю гряды столба и прямой черты, которая то виднеется, то пропадает — в зависимости от освещения. Это и есть знаменитая дорога.

Пятнадцать лет для гор — сущий пустяк, и даже на бастионах Крепости они не оставили сколько-нибудь заметного следа. Но для людей путь этот был долог, хотя самим им и кажется, что годы пролетели как-то незаметно. Люди в Крепости почти все те же; все тот же распорядок, те же смены караула, те же разговоры ведут по вечерам офицеры.

Но, если хорошенько вглядеться, можно заметить, что время все-таки наложило свой отпечаток на лица. К тому же гарнизон опять сократили. Стены на большом протяжении не охраняются, и пройти там можно без всякого пароля; наряды часовых размещены только в самых главных пунктах; даже Новый редут решено закрыть и лишь через каждые десять дней посылать туда наряд для проверки. Так мало значения придает теперь генеральный штаб крепости Бастиани.

Прокладку дороги по северной равнине он тоже не принял всерьез. Кто говорил, что это обычная нерасторопность командования, кто — что в столице им, конечно, видней. Ясно было одно: дорога проложена без каких бы то ни было агрессивных намерений. Объяснения эти выглядели малоубедительными, но других ведь не было.

Жизнь в Крепости стала еще более однообразной и уединенной. Полковник Николози, майор Монти и подполковник Матти вышли на пенсию. Гарнизоном теперь командует подполковник Ортиц, а всем остальным, за исключением портного Просдочимо, так и оставшегося сержантом, присвоены более высокие звания.

В одно прекрасное сентябрьское утро Дрого, теперь уже капитан Джованни Дрого, вновь поднимается верхом по крутой дороге, ведущей из долины в крепость Бастиани. У него был месячный отпуск, но прошло только двадцать дней, а он уже спешит обратно: город стал для него совершенно чужим, старые друзья преуспели, заняли солидное положение в обществе и здороваются с ним небрежно, как с простым офицером. Да и родной дом, по-прежнему любимый, вызывает у Дрого лишь чувство щемящей жалости. Всякий раз, приезжая, он застает его почти пустым — мамина комната опустела навсегда, братья вечно в разъездах, один из них женился и перебрался в другой город, второй продолжает мотаться по свету, комнаты кажутся нежилыми — голоса в них отдаются гулким эхом, даже открытые окна и солнце не помогают.

Итак, Дрого вновь поднимается из долины к Крепости, только жизнь его стала короче на целых пятнадцать лет. Однако он не чувствует в себе особых перемен: время промчалось до того быстро, что его душа не успела состариться. И хотя смутная тревога о безвозвратно ушедшем времени с каждым днем заявляет о себе все сильнее, Дрого упорно не расстается с иллюзией, что самое главное у него еще впереди. Джованни терпеливо ждет своего часа, который все не наступает, он не думает о том, что будущее страшно укоротилось, что оно уже не такое, как прежде, когда казалось чуть ли не бесконечным — этаким неисчерпаемым богатством, которое можно тратить без оглядки.

Однажды Дрого вспомнил, что давно уже не занимался верховой ездой на плацу перед Крепостью. Он даже заметил, что у него пропала к этому всякая охота, а последние месяцы (бог весть уже сколько) он не взбегал по лестницам, перепрыгивая через две ступеньки. Глупости, думает Джованни, физически он здоров, как прежде; несомненно, все можно начать сначала, и доказывать себе ничего не надо — это было бы даже смешно.

Да, физически нынешний Дрого не уступает прежнему, и, вздумай он сейчас погарцевать на коне или взбежать по лестнице, у него бы это прекрасно получилось, но главное в другом, главное, что его уже не тянет к этому, что после обеда он предпочитает подремать на солнышке, а не гонять взад-вперед по каменистому плацу. Вот в чем дело, вот что свидетельствует об уходящих годах.

О, если бы такие мысли пришли ему в голову в тот вечер, когда он впервые стал подниматься по лестнице ступенька за ступенькой! Он чувствовал себя немного усталым, что верно, то верно, голову словно обручем стянуло, он даже отказался сыграть по привычке в картишки (впрочем, и раньше бывали случаи, когда он не носился по лестницам из-за какого-нибудь легкого недомогания). Но он и представить себе не мог, что тот вечер был очень печальной вехой на его пути, что на тех ступеньках, в ту именно минуту кончилась его молодость, что на следующий день его образ жизни станет уже другим и былое не вернется ни завтра, ни послезавтра. Никогда.

И вот сейчас, когда Дрого, задумавшись, поднимается верхом по крутому солнечному склону ущелья и уже притомившийся конь переходит на шаг, с противоположной стороны доносится чей-то голос.

«Господин капитан!» — слышит он и, обернувшись, замечает на дороге, вьющейся по другому склону, молодого верхового офицера. Лицо вроде незнакомое, но, судя по знакам различия, это лейтенант. По-видимому, думает Дрого, еще один офицер его гарнизона возвращается из отпуска в Крепость.

— Что такое? — спрашивает Джованни, остановив коня и ответив на уставное приветствие лейтенанта.

Какая причина могла побудить молодого офицера окликнуть его, да к тому же с такой непринужденностью?

Поскольку тот не отвечает, Дрого кричит громче и уже несколько раздраженно:

— Что такое?

Выпрямившись в седле, незнакомый лейтенант складывает ладони рупором и кричит:

— Ничего, просто я хотел поздороваться с вами!

Подобное объяснение кажется Джованни глупым, почти даже оскорбительным, слишком уж оно похоже на насмешку. Еще полчаса езды, и будет мост, где обе дороги сливаются. Так к чему эти неуместные гражданские церемонии?

— Кто вы? — кричит в ответ Дрого.

— Лейтенант Моро!

Лейтенант Моро? Так по крайней мере капитан расслышал. В Крепости никого с такой фамилией нет. Может, это новый младший офицер направляется к месту назначения?

Только тут болью отдается в его душе воспоминание о далеком дне, когда он впервые поднимался по дороге к Крепости, о встрече с капитаном Ортицом именно в этом месте ущелья, о своем нетерпеливом желании перекинуться словом с живым человеком, о неловкой попытке завязать разговор через пропасть.

Все точно так, как в тот день, думает он, с той лишь разницей, что роли поменялись и теперь он, Дрого, старый капитан, в сотый раз поднимающийся к крепости Бастиани, а новенького, незнакомого ему лейтенанта зовут Моро. Только тут до сознания Дрого доходит, что за это время сменилось целое поколение, что он уже перевалил через роковую черту, в лагерь стариков, к которому, как ему показалось в тот далекий день, принадлежал Ортиц. И вот, разменявший пятый десяток, не совершивший в жизни ничего значительного, оставшийся без детей, без единого близкого существа на всем белом свете, Джованни растерянно озирается по сторонам и чувствует, что его жизнь покатилась под уклон.

Он видит ощетинившиеся кустарником стенки, сырые ущелья, далекие голые, теснящиеся на фоне неба хребты, бесстрастное лицо гор; а на другой стороне ущелья — молоденького лейтенанта, оробевшего и растерянного, который, конечно же, тешит себя надеждой, что служить ему в Крепости всего несколько месяцев, и мечтает о блестящей карьере, славных ратных подвигах, романтической любви.

Дрого треплет по шее своего коня, а тот дружелюбно поворачивает к нему голову, но понять ведь ничего не может. Сердце у Дрого сжимается: прощайте, давние мечты, прощайте, радости жизни! Ясное солнце ласково светит людям, живительный воздух струится из долины, благоухают горные луга, птичье пенье вторит шуму водопада. В такой прекрасный день люди должны быть счастливы, думает Дрого и с удивлением замечает, что все вокруг как будто осталось таким, как в то чудесное утро его юности. Он трогает поводья. Через полчаса Дрого видит мост, где сливаются обе дороги, думает о том, что скоро ему предстоит вести разговор с лейтенантом, и сердце его снова тоскливо сжимается.

XXVI

Почему теперь, когда дорога проложена, северные соседи исчезли? Почему люди, повозки, лошади ушли вверх по равнине и скрылись в северном тумане? Ради чего проделана вся эта работа?

Было хорошо видно, как группы землекопов отбывали одна за другой и постепенно превращались в крошечные точки, различимые только в подзорную трубу, — совсем как пятнадцать лет назад. Они открыли путь солдатам: теперь войско северян могло двинуться по нему на приступ крепости Бастиани.

Но никакого войска что-то не было. В Татарской пустыне осталась лишь линия дороги, след разумной человеческой деятельности на фоне вечного запустения. Вражеское войско не спешило нападать, все, казалось, было отложено, кто знает, на сколько еще лет.

И равнина вновь замерла в оцепенении. По-прежнему неподвижны были северные туманы, неизменной осталась подчиненная уставу жизнь Крепости, часовые, как всегда, мерили шагами крепостную стену из конца в конец, прежним оставался солдатский быт; дни шли, похожие один на другой, повторяясь до бесконечности, как солдаты, печатающие шаг. И все-таки время не стояло на месте, не заботясь о людях, оно проносилось над миром, умерщвляя все, что некогда было прекрасным; и никто не мог укрыться от него, даже еще безымянные младенцы.

На лице Джованни появились морщины, его волосы поседели, походка стала не такой легкой, как раньше; поток жизни уже отбросил его в сторону, туда, где у закраин бурлили воронки, — а ведь ему еще не было и пятидесяти. Конечно, Дрого не выходил больше в караулы, у него теперь был свой кабинет в комендатуре — рядом с кабинетом подполковника Ортица.

Когда наступал вечер, поредевший гарнизон уже не мог помешать темноте завладевать Крепостью. Значительные участки стены оставались без охраны, и казалось, именно оттуда просачиваются в Крепость мысли о мраке и горестном одиночестве. Да, старый форт стал похож на островок, затерявшийся среди мертвых земель: справа и слева высились горы, к югу тянулась безжизненная долина, а к северу — Татарская пустыня. Какие-то странные непривычные звуки гулко разносились глубокой ночью по лабиринтам фортификаций, заставляя сердца часовых учащенно биться. Из конца в конец над стеной все еще проносилось: «Слушай! Слушай!», но перекликаться солдатам стало трудно — слишком большое расстояние отделяло их друг от друга.

В этот период Дрого оказался свидетелем первых разочарований лейтенанта Моро — таких же, как у него самого в молодости. Вначале Моро тоже испугался, поспешил к майору Симеони, выполнявшему теперь обязанности Матти; но его уговорили остаться хотя бы на четыре месяца, а кончилось тем, что он увяз и тоже стал чересчур пристально вглядываться в северную пустыню с этой новой и никому вроде бы не нужной дорогой, будившей в нем надежды на воинскую славу. Дрого хотелось поговорить с Моро, предостеречь, посоветовать ему уехать из Крепости, пока не поздно; тем более что Моро был парень симпатичный и старательный. Но какая-нибудь глупая мелочь неизменно мешала их разговору, да и вряд ли из этого что-нибудь бы вышло.

По мере того как отрывались и падали один за другим серые листки дней и черные — ночей, у Дрого, Ортица (а возможно, и у некоторых других старых офицеров) возрастали опасения, что им теперь уже ничего не успеть. Нечувствительные к необратимому ходу времени, чужеземцы не трогались с места, словно считали себя бессмертными и им было не жаль проматывать зимы и весны. В Крепости же обретались бедняги, беззащитные перед натиском времени и сознающие, что их жизненный предел уже близок. Вехи, которые когда-то казались почти фантастическими, настолько они были далеки, вдруг замаячили довольно близко, напоминая о быстротечности жизни. Всякий раз, чтобы найти в себе силы тянуть лямку и дальше, нужно было придумывать какую-то новую систему, новые точки отсчета и утешаться тем, что другим еще хуже.

Но вот и Ортицу пришла пора удалиться на покой (а на северной равнине не было заметно ни малейшего признака жизни, даже крошечного огонька). Подполковник Ортиц сдал дела новому коменданту Крепости — Симеони, собрал во дворе весь личный состав — за исключением, разумеется, отрядов, несших караульную службу, — с трудом произнес перед ними речь, взобрался не без помощи адъютанта в седло и выехал за ворота Крепости с эскортом, состоящим из одного лейтенанта и двоих солдат.

Дрого проводил его до края плато. Там они и попрощались. Было начало длинного летнего дня, по небу плыли облака, тени которых причудливыми пятнами ложились на землю. Спешившийся подполковник Ортиц отошел с Дрого в сторонку; оба молчали, не зная, что сказать друг другу на прощание. Потом обменялись вымученными и банальными словами, такими жалкими и совсем не похожими на то, о чем болела душа.

— Вся моя жизнь теперь изменится, — сказал Дрого. — Пожалуй, я бы тоже уехал отсюда. Прямо хоть в отставку подавай.

— Ты еще молод! — сказал Ортиц. — Подавать в отставку глупо, еще можно успеть…

— Успеть? Что?

— Повоевать. Вот увидишь, не пройдет и двух лет…

(Он говорил, а в душе надеялся, что этого не случится, ибо хотел, чтобы Дрого тоже вернулся домой, как и он, не дождавшись, когда Фортуна ему улыбнется, — слишком велика была бы несправедливость. Хотя к Дрого он испытывал вполне дружеские чувства и желал ему только добра.)

Но Джованни ничего не ответил.

— Да уж, и двух лет не пройдет… — повторил Ортиц, надеясь услышать возражения.

— Да какое там — двух лет, — заговорил наконец Джованни, — века пройдут, а то и больше. Дорога, считайте, заброшена: с севера никто уже не явится.

И хотя вслух он произнес именно эти слова, голос сердца говорил ему другое. В глубине души у него с молодых лет сохранилось пусть нелепое, но неодолимое предчувствие роковых событий, смутная уверенность, что лучшее в его жизни еще и не начиналось.

Оба умолкли, заметив, что этот разговор отдаляет их друг от друга. Но о чем еще было говорить им, прожившим под одной крышей и мечтавшим об одном и том же почти тридцать лет? Теперь, после столь долгого совместного пути, дороги их расходились, вели в разные стороны, но обе — в неведомое.

— Какое солнце! — сказал Ортиц, глядя слегка помутневшими от старости глазами на стены своей Крепости, которую он покидал навсегда.

А стены оставались все такими же — желтоватыми и сулящими необыкновенные приключения. Ортиц пристально глядел на них, и никто, кроме Дрого, не мог бы догадаться, как он страдает.

— И правда жарко, — ответил Джованни, вспомнив о Марии Вескови, о том давнем разговоре в гостиной, куда доносились наводящие грусть фортепьянные аккорды.

— Да уж, погода на славу, действительно, — подтвердил Ортиц.

Оба улыбнулись в знак того, что хорошо понимают друг друга и подлинный смысл этих вроде бы пустых слов. Какое-то облако накрыло их своей тенью, и на несколько минут все вокруг потемнело, зато по контрасту ослепительным зловещим светом вспыхнули на солнце стены Крепости. Две большие птицы кружили над первым редутом. Издалека донесся едва различимый сигнал трубы.

— Слышишь? Труба, — сказал старый офицер.

— Нет, ничего не слышу, — солгал Дрого, чувствуя, что такой ответ больше придется по душе товарищу.

— Наверно, я ошибся. Да отсюда ее и не может быть слышно. Действительно, чересчур далеко, — произнес Ортиц дрогнувшим голосом. Потом, справившись с волнением, добавил: — А помнишь нашу первую встречу, когда ты приехал сюда и испугался? Ты еще не хотел тогда оставаться, помнишь?

Дрого смог только ответить:

— Очень давно это было… — И странный ком подкатил у него к горлу.

Следуя извилистому ходу своих мыслей, Ортиц сказал:

— Кто знает, может, на войне я бы еще пригодился. Принес бы какую-то пользу. Но на войне… а в остальном, как видишь, я — пустое место.

Облако уплыло. Оно уже перевалило за Крепость и теперь скользило по направлению к унылой Татарской пустыне, медленно удаляясь на север. Вот и все… Солнце засияло вновь, и на земле опять появились тени двух мужских фигур. Лошади Ортица и тех, кто его сопровождал, нетерпеливо били копытами по камням метрах в двадцати от них.

XXVII

Страницы переворачиваются, проходят месяцы и годы. Бывшие школьные товарищи Дрого уже, можно сказать, устали от работы, у них окладистые бороды с проседью, они степенно ходят по улицам, и все почтительно с ними здороваются, у них уже взрослые дети, а кое у кого есть и внуки. Старые друзья Дрого, довольные своей карьерой, любят теперь понаблюдать с порога возведенного ими здания за течением жизни; в водоворотах толпы они с удовольствием отыскивают взглядом собственных детей, подбадривают их, торопят, побуждая обгонять других, всего достигать первыми. А Джованни Дрого еще чего-то ждет, хотя надежды его с каждой минутой слабеют.

Теперь он действительно изменился. Ему пятьдесят четыре года, он уже майор и помощник коменданта немногочисленного гарнизона Крепости. Еще недавно перемены в нем как-то не бросались в глаза и его никак нельзя было назвать стариком. Время от времени, хотя и не без труда, он для разминки делал круг-другой верхом по плацу.

Потом Дрого начал худеть, лицо его приобрело неприятный желтоватый оттенок, мышцы сделались дряблыми.

— Печень пошаливает, — говорил доктор Ровина, уже глубокий старик, твердо решивший окончить свои дни в Крепости. Но порошки, прописанные доктором, не помогали, по утрам Джованни просыпался разбитым, с ноющей болью в затылке. Сидя у себя в кабинете, он только и ждал, когда наступит вечер, чтобы можно было рухнуть в кресло или на постель.

— Заболевание печени, осложненное общим истощением организма, — говорил доктор.

Но какое могло быть истощение организма при его образе жизни?

— Все пройдет, такие вещи — не редкость в вашем возрасте, — уверял Ровина. — Не так скоро, как хотелось бы, но пройдет, во всяком случае, ничего опасного я не нахожу.

Так в жизнь Дрого вошло еще одно дополнительное ожидание, еще одна надежда — на выздоровление. Впрочем, своего нетерпения он никак не выказывал. В северной пустыне по-прежнему было спокойно, ничто не предвещало возможного нашествия врага.

— Сегодня ты выглядишь лучше, — каждый день утешали его сослуживцы.

Но сам Дрого не чувствовал улучшения. Сильные головные боли и изнурительное расстройство желудка, которыми он страдал первое время, действительно прошли; никаких особых физических страданий он больше не испытывал. Но силы почему-то все убывали.

Комендант Крепости Симеони говорил ему:

— Возьми отпуск и поезжай отдохни, хорошо бы тебе пожить где-нибудь у моря.

А когда Дрого отказывался, уверяя, что чувствует себя лучше и предпочитает остаться, Симеони укоризненно качал головой, словно Джованни, отвергая его полезный совет, вполне отвечающий духу и букве устава, а также интересам гарнизона и собственного благополучия, проявляет неблагодарность. Симеони так подавлял всех своей безукоризненной правильностью, что многие не раз поминали добрым словом прежнее начальство, даже старшего адъютанта Матти.

О чем бы он ни говорил, в словах его, пусть самых благожелательных, всегда слышался скрытый укор остальным, словно только он один выполняет свой долг до конца, он один — опора Крепости, он один улаживает бесконечное множество неприятностей, из-за которых все могло бы полететь кувырком. Прежний комендант в свои лучшие годы был примерно таким же, только менее лицемерным, он не считал нужным скрывать свою черствость, а его грубость и суровость иногда даже нравились солдатам.

К счастью, Дрого подружился с доктором Ровиной и благодаря его помощи сумел остаться в Крепости. Из какого-то непонятного суеверия он боялся покинуть Крепость по болезни, опасаясь, что потом ему уже не вернуться. Эта мысль была для него невыносимой. Лет двадцать тому назад он ухватился бы за такую возможность: окунуться в спокойную светскую жизнь городского гарнизона с летними учениями, занятиями на стрельбище, конными состязаниями, театрами, блестящим обществом, дамами. А что теперь? Еще несколько лет, и надо будет выходить на пенсию, карьера его закончилась, в лучшем случае найдут ему место при каком-нибудь штабе — только чтоб дослужить. Оставалось несколько лет, его последний шанс; как знать, а вдруг за это время и произойдет долгожданное событие? Он отдал Крепости лучшие годы своей жизни и считал себя вправе хотя бы подождать до последней минуты.

Чтобы ускорить выздоровление, Ровина посоветовал Дрого поменьше думать о работе и лежать целый день в постели: нужные бумаги и документы пусть приносят ему в комнату. Стоял холодный и дождливый март, из-за дождей были страшные обвалы в горах; внезапно по непонятным причинам обрушивались целые скалы и, дробясь, летели в пропасть со зловещим грохотом, не затихавшим в ночи на протяжении нескольких часов.

Наконец с огромным трудом стала проклевываться весна. Снег на перевале уже стаял, но густые туманы еще цеплялись за Крепость. Рассеять их могло лишь жаркое солнце, настолько спрессовался за зиму сырой воздух в долинах. Но однажды утром, проснувшись, Дрого увидел, что на деревянном полу вновь появилась полоска солнечного света, и понял, что весна все-таки пришла.

И в душе вновь затеплилась надежда, что ее приход даст ему новые силы. Даже в старых деревянных стропилах весной появляются отголоски жизни: ночи наполняются каким-то поскрипыванием, потрескиванием. Все словно бы начинает жить заново, на мир обрушивается волна здоровья и радости.

Именно об этом и думал Дрого, воскрешая в памяти подходящие высказывания великих писателей, чтобы укрепиться в своих надеждах. Он поднялся с постели и, пошатываясь, подошел к окну. Слегка кружилась голова, но мысль, что так бывает со всеми, кто долго пролежал в постели, несколько успокоила его. И верно, головокружение скоро прошло, и Дрого смог полюбоваться сиянием солнца.

Казалось, во всем мире разлита безмерная радость. Сам Дрого видеть ничего не мог, так как перед его окном высилась стена, но эту радость он легко угадывал. Даже старые крепостные стены, красноватая земля во дворе, посеревшие деревянные скамейки, пустая повозка, медленно бредущий солдат — все прямо источало радость. А как же, наверно, хорошо там, по другую сторону стен!

Дрого захотелось одеться, посидеть на открытом воздухе в кресле, погреться на солнце, но какой-то внутренний озноб удержал его от этого и заставил вернуться в постель. И все же сегодня я чувствую себя лучше, гораздо лучше, подумал он, веря, что так оно и есть.

Мирно сияло восхитительное весеннее утро; полоска солнечного света медленно перемещалась по полу. Время от времени Дрого поглядывал на нее и не обнаруживал в себе ни малейшего желания заниматься бумагами, скопившимися у него на тумбочке. К тому же стояла необычайная тишина, которую почему-то не нарушали ни доносившийся иногда голос трубы, ни шум воды в цистерне. Даже став майором, Дрого не пожелал расстаться со своей комнатой, опять-таки из чистого суеверия; а к всхлипам цистерны он настолько привык, что они ничуть его не раздражали.

Дрого наблюдал за мухой, севшей прямо на полоску солнечного света. То была нежданная гостья, непонятно как пережившая зиму. Он внимательно наблюдал за ее перемещениями, но тут кто-то постучал в дверь.

Джованни отметил про себя, что стук странный. Это, конечно, был не денщик, и не капитан Корради из военной канцелярии (тот свой стук неизменно сопровождал вежливым «разрешите»), и никто из обычных посетителей.

— Войдите! — сказал Дрого.

Дверь открылась, и показался старый портной Просдочимо, совсем согбенный, в нелепом одеянии, когда-то бывшем сержантской формой. Он слегка запыхался и, войдя в комнату, указательным пальцем правой руки ткнул в воздух, имея в виду что-то находящееся по ту сторону крепостных стен.

— Идут! Идут! — заговорщически сообщил он приглушенным голосом, словно это была великая тайна.

— Кто идет? — спросил Дрого, с удивлением глядя на взбудораженного портного. И подумал: вот влип! Стоит этому типу разболтаться, так раньше чем через час от него не избавишься.

— Они идут по дороге, господи боже ты мой, по северной дороге! Все уже на террасе: смотрят.

— По северной дороге? Солдаты, что ли?

— Батальонами, батальонами! — уже кричал старичок, сжимая кулаки. — На этот раз никакой ошибки, к тому же пришла депеша из генерального штаба: сообщают, что нам выслано подкрепление! Это война! Война! — кричал Просдочимо, и было непонятно, то ли от испуга он так надрывается, то ли от радости.

— Их уже видно? Без подзорной трубы? — Дрого сел в кровати, охваченный ужасным волнением.

— Еще как видно, черт побери! У них даже пушки, наши насчитали уже восемнадцать штук!

— И когда они могут на нас напасть? Сколько времени им потребуется, чтобы добраться сюда?

— Да что говорить! При такой-то дороге!.. Я думаю, через два дня они уже будут здесь. Максимум через два!

Проклятая постель, подумал Дрого. Лежи тут, прикованный. Надо же было заболеть! Ему и в голову не пришло, что Просдочимо мог сказать неправду. Он сразу поверил: все так и есть, он же заметил, что даже воздух изменился, и не только воздух, а сам солнечный свет стал другим.

— Просдочимо, — сказал он, с трудом переводя дыхание, — сходи позови Луку, моего денщика… нет, звонить бесполезно, он, должно быть, внизу, в канцелярии — ждет, когда ему дадут для меня бумаги, иди скорее, прошу тебя!

— Я сию минуту, господин майор! — откликнулся Просдочимо уже на ходу. — Не думайте больше о своих болячках, выходите на стену, сами все увидите!

Он выбежал, забыв даже закрыть за собой дверь: слышно было, как шаги его удаляются по коридору, потом снова наступила тишина.

— Господи, сделай так, чтобы я почувствовал себя лучше, молю тебя, хотя бы на неделю, — шептал Дрого, не в силах справиться с волнением.

Он хотел немедленно встать, встать любой ценой и тотчас отправиться на стену, показаться Симеони, дать всем понять, что он не манкирует, что он на своем командном посту и, как всегда, выполняет возложенные на него обязанности, ибо уже совершенно здоров.

Бах! От сквозняка, потянувшего из коридора, с грохотом захлопнулась дверь; В глубокой тишине этот громкий и зловещий удар прозвучал ответом на молитву Дрого. Почему Лука все не идет? Сколько времени нужно этому идиоту, чтобы одолеть два лестничных марша?

Не дожидаясь денщика, Дрого встал с кровати, и у него сразу же закружилась голова. Но постепенно головокружение прошло. Теперь он стоял перед зеркалом и испуганно смотрел на свое лицо — желтое, изможденное. Это все от бороды, попробовал утешить себя Джованни и неверными шагами в одной ночной рубашке стал бродить по комнате в поисках бритвы. Но почему же не идет Лука?

Бах! — снова хлопнула дверь, приведенная в движение сквозняком.

— Черт бы тебя побрал! — буркнул Дрого, направляясь к двери, чтобы ее закрыть, и тут услышал приближающиеся шаги денщика.

Тщательно выбритый и одетый — правда, форма теперь болталась на нем, как на вешалке, — майор Джованни Дрого вышел из комнаты и направился по коридору, показавшемуся ему много длиннее, чем обычно. Лука шел рядом, отступя лишь на шаг, чтобы в любую минуту его подхватить, ибо видел, что командир с трудом держится на ногах. Теперь головокружение накатывало волнами, и каждый раз Дрого приходилось останавливаться и пережидать, опершись о стену. Я слишком волнуюсь, нервы шалят, подумал он. Но в общем мне все-таки лучше.

Головокружение и впрямь прошло, и Дрого поднялся на верхнюю террасу форта, где группа офицеров разглядывала в подзорные трубы треугольный участок равнины, не заслоненный скалами. Джованни, щурясь от непривычного глазу яркого солнца, невпопад отвечал на приветствия. Ему показалось — а может, он сейчас вообще был склонен видеть все в черном свете, — что младшие офицеры поздоровались с ним несколько небрежно, словно он не был уже их непосредственным начальником, в известном смысле вершителем их судеб. Неужели они считают его конченым человеком?

Эту неприятную мысль быстро вытеснили другие: тревожные мысли о войне. Прежде всего Дрого заметил, что над валом Нового редута поднимается тонкая струйка дыма: значит, там снова поставили караулы, чрезвычайные меры уже приняты, весь гарнизон приведен в боевую готовность, а его, помощника коменданта, даже не известили. Если бы Просдочимо не пришел по собственной инициативе и не позвал его, он бы до сих пор лежал в постели, даже не подозревая об опасности.

Дрого охватил гнев, жгучий и бессильный, в глазах у него помутилось, так что пришлось прислониться к парапету; однако любое свое движение он теперь взвешивал, чтобы другие не поняли, насколько плохи его дела. Он чувствовал себя страшно одиноким, окруженным врагами. Было здесь, правда, несколько молодых лейтенантов, которые к нему привязаны — Моро, например. Но много ли значит поддержка младших офицеров?

В этот момент он услышал за своей спиной команду «смирно». Дрого оглянулся и увидел стремительно приближающегося подполковника Симеони. Лицо у него было красное.

— Я уже полчаса ищу тебя повсюду! — воскликнул он, обращаясь к Дрого. — Надо что-то делать! Принять какое-то решение!

Подходя, он изобразил на лице выражение участия и сосредоточенно сдвинул брови, словно больше всего на свете ему сейчас нужны были советы Дрого. Эти слова обезоружили Джованни, гнев точно рукой сняло, хотя он прекрасно понимал, что его обманывают. Симеони ошибался, полагая, будто Дрого уже не сможет встать с постели, и забыл о нем думать. Все решения он принимал сам, рассчитывая поставить Дрого в известность о происходящем, когда дело будет уже сделано. Но кто-то сказал ему, что Дрого ходит по Крепости, и он побежал его искать, чтобы заверить в своих лучших намерениях.

— У меня тут депеша от генерала Стацци, — сказал Симеони, предупреждая возможные вопросы Дрого и отводя его в сторонку, чтобы другие не услышали. — Понимаешь, с минуты на минуту прибудут два полка, а где прикажете их разместить?

— Два полка подкрепления? — ошеломленно переспросил Дрого.

Симеони показал ему депешу. Генерал сообщал, что в целях безопасности и пресечения возможных провокаций со стороны противника два полка — 17-й пехотный и еще один, усиленный легкой артиллерией, — придаются в помощь гарнизону Крепости. По мере возможности надо восстановить гарнизон в прежних масштабах и расквартировать вновь прибывших солдат и офицеров. Часть их, естественно, придется разместить в палатках.

— А пока я отправил один взвод на Новый редут. Правильно, как ты считаешь? — добавил Симеони и, не дожидаясь ответа, снова спросил: — Ты их уже видел?

— Да-да, все правильно, — с трудом выдавил из себя Джованни.

Слова Симеони отдавались у него в ушах прерывистыми и бессмысленными звуками, все вокруг неприятно покачивалось. Дрого было плохо, внезапно к горлу подкатила дурнота, и он все силы сосредоточил на том, чтобы удержаться на ногах. О господи, о господи, молил он мысленно, помоги мне хоть немного!

Чтобы скрыть свое состояние, он взял в руки подзорную трубу (знаменитую подзорную трубу Симеони) и направил ее на север, упершись локтями в парапет — иначе бы, наверно, не устоял. Ох, если бы враги хоть чуть-чуть подождали, ему ведь и недели хватит, чтобы восстановить силы. Они ждали столько лет, так почему бы им не задержаться еще на несколько дней, всего на несколько дней?

Он направил подзорную трубу на треугольник пустыни, надеясь, что ничего там не заметит — никакого признака жизни. Вот о чем мечтал теперь Дрого, всю жизнь положивший на ожидание врага.

Он надеялся, что ничего там не увидит, но какая-то черная полоса пролегла наискосок через белесую пустыню, и к тому же двигалась: кишащая масса людей и повозок спускалась с севера в сторону Крепости. Это были уже не жалкие вооруженные отряды, занимавшиеся разметкой границы. Явилось наконец войско северян, и как знать…

Тут изображение в окуляре подзорной трубы завертелось, как вода в воронке, становясь все темнее, темнее, пока не сделалось совсем черным. Потерявший сознание Дрого, словно тряпичная кукла, безвольно повис на парапете. Симеони вовремя успел его подхватить. Поддерживая безжизненно обмякшего Дрого, он через сукно ощутил его торчащие ребра.

XXVIII

Прошел день, прошла ночь, майор Джованни Дрого лежал в постели; время от времени до его слуха доносилось ритмичное бульканье в цистерне — и ничего больше, хотя по всей Крепости с каждой минутой нарастало тревожное возбуждение. Изолированный от мира Дрого лежал и прислушивался к своему организму, надеясь, что утраченные силы вдруг начнут к нему возвращаться. Доктор Ровина сказал, что это вопрос нескольких дней. Пусть так, но скольких же? Сможет ли он, когда нагрянет враг, хотя бы встать на ноги, одеться, доплестись до верхней террасы? Иногда Дрого поднимался с кровати — ему казалось, что он чувствует себя немного лучше, — самостоятельно доходил до зеркала, но глядевшее на него оттуда страшное лицо землистого цвета с ввалившимися щеками не оставляло никаких иллюзий. С затуманенными от головокружения глазами он, пошатываясь, возвращался в постель и проклинал врача, который не мог его вылечить.

Полоска солнечного света на полу прошла довольно большой отрезок своего ежедневного пути — значит, уже не меньше одиннадцати; со двора доносились какие-то непривычные звуки и голоса, а Дрого все лежал неподвижно, уставясь в потолок. Вдруг в комнату вошел комендант Крепости подполковник Симеони.

— Как дела? — спросил он бодрым голосом. — Лучше? Что-то ты, по-моему, очень уж бледен.

— Знаю, — холодно ответил Дрого. — Северяне далеко продвинулись?

— Еще как далеко, — сказал Симеони. — Их артиллерия уже поднята на гряду. Сейчас ее устанавливают… Ты уж прости, что я не зашел раньше… У нас тут настоящий ад… После обеда прибудет подкрепление, мне только сейчас удалось выкроить пяток минут…

— Завтра, — сказал Дрого и сам удивился, услышав, как дрожит его голос, — завтра я надеюсь подняться — хоть немного тебе помогу.

— О, нет-нет, выбрось это из головы, главное — поскорее выздоравливай и не думай, что я о тебе забыл. У меня даже есть для тебя приятная новость: сегодня за тобой прибудет отличный экипаж. Война войной, а дружба прежде всего… — сказал он, собравшись с духом.

— Экипаж? За мной? Почему за мной?

— Ну конечно, за тобой, чтобы увезти тебя отсюда. Не можешь же ты вечно торчать в этой дыре. В городе тебя будут лечить лучше, там ты через месяц встанешь на ноги. А здешние дела пусть тебя не тревожат, основные трудности уже позади.

Дрого так и затрясся. Его, пожертвовавшего всем ради встречи с врагом, его, больше трех десятков лет жившего этой единственной надеждой, изгоняют из Крепости именно теперь, когда враг наконец-то у ворот!

— Тебе следовало хотя бы спросить моего согласия, — ответил он дрожащим от возмущения голосом. — Я с места не сдвинусь, я хочу быть здесь, и не так уж я тяжело болен, как ты думаешь, вот завтра поднимусь…

— Не волнуйся ты, ради бога, никто тебя не заставляет, от волнения тебе же хуже станет, — сказал Симеони с вымученной сочувственной улыбкой. — Мне только казалось, что так будет гораздо лучше, да и Ровина говорит…

— Что может сказать твой Ровина? Это он тебе посоветовал вызвать экипаж?

— Нет-нет, об экипаже у нас и разговору не было. Но он считает, что тебе полезно переменить обстановку.

И тогда Дрого решил поговорить с Симеони как с другом, излить перед ним душу, как прежде делал с одним лишь Ортицом. В конце концов, Симеони тоже человек.

— Послушай, Симеони, — начал он другим тоном. — Ты ведь знаешь, что здесь, в Крепости… все остаются служить только ради надежды… Это трудно объяснить, но ты-то должен меня понять. — (Нет, ничего он не мог ему объяснить. Есть вещи, которые до таких людей не доходят.) — Если бы нам… если бы не эта надежда…

— Не понимаю, — ответил Симеони с нескрываемым раздражением. (К чему эта патетика, подумал он. Неужели Дрого от болезни начал впадать в детство?)

— Но ты же должен понять, — твердил свое Джованни. — Больше тридцати лет я сижу здесь и жду… Я упустил столько возможностей. Тридцать лет — не шутка, и все тридцать лет я ждал, когда появится враг. Ты не можешь требовать, чтобы именно теперь… Чтобы именно теперь я уехал… Не можешь, я имею право остаться, если уж на то пошло…

— Хорошо, — резко произнес Симеони. — Я думал, что оказываю тебе услугу, а ты отвечаешь такой неблагодарностью. Выходит, не стоило труда… Я специально отправил двух вестовых, специально задержал переброску одной батареи, чтобы можно было пропустить твой экипаж.

— Но я же тебя не упрекаю, — отозвался Дрого. — Я даже признателен тебе, ты сделал это из лучших побуждений, я понимаю. — (О, какая мука, думал он, пытаться задобрить эту сволочь!) — Но ведь экипаж может остаться здесь. К тому же сейчас я, пожалуй, и не выдержу такого путешествия, — опрометчиво добавил он.

— Только что ты говорил, что завтра уже поднимешься, а теперь — что не можешь даже сесть в экипаж, прости, но, по-моему, ты сам не знаешь, чего хочешь…

Дрого попытался исправить свою оплошность:

— Но это же совершенно разные вещи, одно дело — проделать такое путешествие, другое — дойти до смотровой площадки… мне туда даже скамейку могут принести, и я сяду, если почувствую слабость. — (Сначала он хотел сказать «стул», но подумал, что это будет выглядеть и вовсе нелепо.) — Там я смогу следить за несением караула… смогу хотя бы все видеть.

— Тогда оставайся. Оставайся! — сказал, как бы подводя черту, Симеони. — Но я не знаю, где мне устроить прибывающих офицеров, не могу же я разместить их в коридорах или в подвале! А в твоей комнате можно было бы поставить три койки…

Дрого похолодел. Так вот до чего дошел Симеони? Решил отправить отсюда его, Дрого, чтобы освободить комнату? Только ради этого? Заботы, дружба тут, оказывается, ни при чем? Я мог бы с самого начала догадаться, подумал Дрого, чего же еще ждать от такого подлеца?

Ободренный молчанием Дрого, Симеони снова принялся за свое:

— Три койки здесь поместились бы прекрасно. Две — вдоль этой стены, а третья вон в том углу. Видишь? Дрого, если ты меня послушаешь, — сказал он совсем уж бесцеремонно, — если ты меня послушаешь, то очень облегчишь мне задачу, ведь, в сущности, прости за откровенность, какая от тебя здесь польза в твоем-то положении?

— Хорошо, — перебил его Джованни. — Я все понял, а теперь уходи, прошу тебя. У меня голова разболелась.

— Прости, — сказал Симеони. — Прости меня за настойчивость, но я хотел бы покончить с этим прямо сейчас. Экипаж уже в пути, Ровина одобряет твой отъезд, комната освободится, да и ты в городе скорее поправишься. И потом я, держа тебя здесь, больного, тоже беру на себя немалую ответственность: а ну как случится беда? Серьезную ответственность — говорю тебе это со всей прямотой.

— Послушай, — сказал Дрого, уже понимая, что всякое сопротивление бесполезно. Он не спускал глаз с полоски солнечного света, которая поднималась по стене, вытягиваясь и перерезая ее наискосок. — Извини, что я отказываюсь, но мне хотелось бы остаться. Никаких неприятностей я тебе не причиню, обещаю, могу даже дать письменное обязательство. Уходи, Симеони, оставь меня в покое, наверно, мне не так уж долго осталось жить, позволь же мне остаться здесь, ведь больше тридцати лет я сплю в этой комнате…

Симеони помолчал, презрительно глядя на больного товарища, потом недобро улыбнулся и сказал:

— А если я потребую этого от тебя как старший по званию? Если таков мой приказ? Что ты на это скажешь? — Он сделал паузу, наслаждаясь произведенным впечатлением. — Ах, дорогой мой Дрого, мне неприятно говорить тебе это, но куда подевалось твое мужество солдата?.. В конце концов, ты едешь туда, где безопасно, многие хотели бы быть сейчас на твоем месте. Я допускаю, ты огорчен, но нельзя же требовать от жизни всего, надо рассуждать здраво… Я пришлю к тебе твоего денщика, и ты соберешься. В два часа экипаж должен быть уже здесь. Итак, увидимся позже…

С этими словами он быстро вышел из комнаты, чтобы не дать Дрого времени на новые возражения, резко захлопнул дверь и решительным шагом удалился по коридору, как человек вполне довольный собой и тем, что сумел настоять на своем.

Воцарилась гнетущая тишина. Хлюп! — булькнуло за стеной в цистерне. После чего в комнате послышался лишь прерывистый вздох Дрого — скорее не вздох, а всхлип. Погожий день был в самом разгаре, даже камни начали понемногу прогреваться; издали доносился однообразный звон воды, падающей с отвесных склонов; враг под прикрытием гряды стягивал свои силы к Крепости. По дороге, проложенной через пустыню, подходили и подходили войска и обозы. На эскарпах форта все уже было готово: снаряжение приведено в порядок, солдаты расставлены по местам, оружие проверено. Взгляды всех были устремлены на север, хотя из-за гор ничего толком нельзя было разглядеть (вся пустыня хорошо просматривалась только с Нового редута). Как и в те далекие дни, когда чужеземцы явились сюда, чтобы разметить границу, в Крепости царило всеобщее смятение чувств: радость граничила со страхом. Во всяком случае, никому и в голову не пришло подумать о Дрого, который с помощью Луки уже одевался, готовясь к отъезду.

XXIX

Экипаж оказался действительно вполне приличным, даже слишком шикарным для здешних проселочных дорог. Его можно было бы принять за карету какого-нибудь богатого господина, если бы на дверцах не было полкового герба. На козлах восседали два солдата — кучер и денщик Дрого.

Из-за суматохи, царившей в Крепости, куда уже стали прибывать первые эшелоны пополнения, никто не обратил особого внимания на худого офицера с изнуренным желтоватым лицом, который медленно спустился по ступенькам, пересек вестибюль и вышел к подъезду, где его уже ждал экипаж.

В этот момент на залитом солнцем плато появилась длинная колонна солдат, лошадей и мулов, подоспевших из долины. Было видно, что, несмотря на усталость, люди, шедшие форсированным маршем, завидев Крепость, прибавили шагу, а музыканты, возглавлявшие колонну, сняли с инструментов серые полотняные чехлы, словно вот-вот собирались заиграть.

Между тем офицеры прощались с Дрого — правда, немногие и не так сердечно, как бывало прежде. Казалось, все понимали, что он уезжает навсегда и теперь в иерархии Крепости ничего уже собой не представляет. Лейтенант Моро и с ним еще несколько человек подошли к Дрого, чтобы пожелать ему доброго пути, но прощание было очень коротким, с той ни к чему не обязывающей предупредительностью, которая свойственна молодежи в отношениях со старшими. Один из них сообщил Дрого, что комендант Симеони просит его немного подождать: он сейчас очень занят. В общем, пусть майор Дрого повременит немножко, господин комендант непременно придет.

Но, забравшись в экипаж, Дрого приказал сразу же трогать. По его просьбе откинули верх, чтобы легче дышалось, обернули ему ноги двумя или тремя темными полостями, на фоне которых особенно ярко блестела его сабля.

И экипаж, подпрыгивая, покатил по каменистому плато; путь Дрого лежал теперь к его последнему приюту. Мотая при каждом толчке головой, он повернулся на сиденье и не отрывал глаз от желтых крепостных стен, которые становились все ниже и ниже.

Там, наверху, вдали от остального мира, провел он свою жизнь; там, в ожидании врагов, он промучился больше тридцати лет, теперь же, когда враг у ворот, его прогнали. А те, кто отсиживались в городе, наслаждаясь легкой и веселой жизнью, вот они, пожалуйста, явились на перевал с высокомерными, пренебрежительными улыбками — за чужой славой.

Дрого не мог оторвать взгляда от желтоватых стен Крепости, геометрически четких силуэтов казарм и пороховых складов, и скупые горькие слезы медленно катились по его морщинистым щекам. Какой жалкий финал, и ничего уже не поделаешь.

Ничего, ровным счетом ничего не осталось у Дрого, он один на всем белом свете, совсем больной. Его выгнали из Крепости как прокаженного. «Ах вы, проклятые, ах проклятые», — бормотал он. А потом решил: будь что будет, не надо больше ни о чем думать, иначе сердце разорвется от обиды и гнева.

Солнце уже клонилось к закату, а ехать оставалось еще порядочно; оба солдата на козлах преспокойно болтали, им было все равно — ехать или оставаться. Они принимали жизнь такой, какая она есть, не обременяя себя лишними переживаниями. Экипаж был отличной конструкции — настоящая карета «скорой помощи», — но, как чуткая стрелка весов, реагировал на каждую выбоину на дороге. А Крепость, вписанная в горный ландшафт, становилась все меньше, все приземистее, и стены ее в этот весенний день приобрели какой-то странный оттенок.

Вероятно, я вижу ее в последний раз, подумал Дрого, когда экипаж выехал на край плато, к тому месту, где начинался спуск в долину. Прощай, Крепость! Но сознание его было уже несколько затуманено, и он не осмелился попросить, чтобы коней остановили и дали ему в последний раз взглянуть на старую цитадель, которая только теперь, спустя столько веков, начинала наконец выполнять свое предназначение.

Глаза Дрого задержались напоследок на желтоватых стенах, покатых бастионах, полных тайны редутах, на возвышавшихся по бокам почерневших после оттепели скалах. В какой-то миг Джованни показалось, что стены Крепости вдруг вытянулись вверх, к небу, и сверкнули на солнце, но тут же все резко оборвалось: Крепость скрылась за поросшими травой горами и дорога нырнула в долину.

Часов в пять они добрались до постоялого двора у дороги, тянувшейся вдоль ущелья. Наверху, как мираж, высилось хаотическое нагромождение унылых гор — и покрытых зеленью, и обнаженных, с красноватыми склонами, где, возможно, никогда не ступала нога человека. Внизу бурлил поток.

Экипаж остановился на небольшой площадке перед постоялым двором как раз в тот момент, когда мимо проходил батальон мушкетеров. Дрого увидел проплывавшие мимо молодые потные и раскрасневшиеся от здоровой усталости лица, глаза, удивленно разглядывавшие его. Только офицеры отдали ему честь. В удалявшемся разноголосье он разобрал чьи-то слова: «А старикашка-то едет со всеми удобствами!» Но никто не рассмеялся шутке. Эти люди идут на битву, а он трусливо бежит в долину. Вот чудной офицер, наверно, думали солдаты, если только по лицу его не поняли, что и он тоже направляется навстречу смерти.

Дрого никак не мог побороть состояние какого-то странного отупения, обволакивающего его, словно туман: то ли его укачало, то ли болезнь брала свое, то ли мучило сознание, что вот так, бесславно, заканчивается жизнь. Все ему теперь было безразлично, абсолютно все. Мысль, что он вернется в родной город, будет бродить, шаркая ногами, по своему старому пустому дому или долгие месяцы лежать в постели, томясь от скуки и одиночества, приводила его в ужас. Торопиться было некуда, и он решил заночевать на постоялом дворе.

Подождав, когда весь батальон прошагает мимо, поднятая сапогами пыль уляжется и рев горного потока заглушит грохот повозок, он медленно, опираясь на плечо Луки, выбрался из экипажа.

На пороге дома сидела женщина и сосредоточенно вязала, а у ее ног в грубо сработанной колыбели спал ребенок. Дрого зачарованно смотрел, как чудесно он спит, совсем не так, как взрослые, а глубоко и безмятежно. Это маленькое существо еще не ведало тревожных снов, крошечная душа его беспечно витала без желаний и сожалений в тишайшем и чистом воздухе. Дрого постоял, любуясь спящим ребенком, и сердце его сжалось от жгучей тоски. Он попытался вообразить спящим самого себя — как бы чужого Дрого, которого он не мог знать и видеть. Фантазия нарисовала ему собственное тело, погруженное в животный сон и беспокойно вздрагивающее, приоткрытый рот, тяжелое дыхание, отвисшую челюсть. Но ведь когда-то и он спал вот так, как этот ребенок, он тоже был милым и невинным, а какой-нибудь старый больной офицер, возможно, стоял рядом и смотрел на него с горьким изумлением. Бедный Дрого, подумал он, сознавая, сколь странно это определение, но, в конце концов, он ведь действительно один на всем белом свете, кто еще его пожалеет, если не он сам?

XXX

Очнулся он в глубоком кресле в какой-то спальне; стоял чудесный вечер, через окно в комнату струился свежий ветерок. Дрого безучастно смотрел на небо — оно становилось все синее, — на фиолетовые тени долины, на горные вершины, еще освещенные солнцем. Крепость осталась далеко, отсюда не было видно перевала, на котором она стоит.

Такой вечер должен был принести ощущение счастья даже не очень счастливым людям. Джованни представил себе окутанный сумерками город, весеннее томление души, влюбленных на набережной, звуки фортепьяно, льющиеся из уже освещенных окон, долетевший издалека паровозный гудок. И тут же мысленно перенесся к огням вражеского бивака, разбитого в северной пустыне, к качающимся на ветру фонарям Крепости в эту бессонную, прекрасную ночь накануне сражения. У всех есть какое-то, пусть самое ничтожное, основание на что-то надеяться. У всех, только не у него.

Внизу, в общем зале, запел мужской голос, потом к нему присоединился еще один: они пели какую-то народную песню о любви. Высоко в небе, там, где синева была совсем бездонной, засверкало несколько звезд. Дрого был один в комнате, денщик пошел вниз пропустить стаканчик; в углах и под мебелью сгущались подозрительные тени. На миг Джованни показалось, что он не выдержит (в конце концов, никто его не видит и никто на свете этого не узнает), да, на какое-то мгновение майору Дрого показалось, что от груза переживаний, теснивших его грудь, он вот-вот разрыдается.

Именно тогда в самых далеких уголках его сознания впервые мелькнула новая, четкая и страшная мысль. Мысль о смерти.

Ему почудилось, что бег времени словно по волшебству приостановился. Сначала был водоворот, затягивавший его в последнее время все глубже, а потом вдруг все исчезло, плоский мир застыл в неподвижности и стрелки часов побежали неизвестно в каком направлении. Дорога для него кончилась; сейчас он видел себя на пустынном берегу серого, однообразного моря, а вокруг не было ни дома, ни дерева, ни человека, и так — с незапамятных времен.

Он чувствовал, что с дальних границ на него надвигается, постепенно нарастая и сгущаясь, тень; возможно, это был уже вопрос часов, недель или месяцев, но ведь и недели, и месяцы — ничто, когда они отделяют тебя от смерти. Выходит, вся жизнь его обернулась этакой насмешкой: из-за нелепой гордыни, из-за желания выиграть спор он потерял все.

Синева за окном совсем сгустилась, но на западе, над фиолетовыми силуэтами гор, еще виднелась светлая полоска. А в комнату уже вошла темнота, можно было различить лишь наводящие страх очертания мебели, белую постель, сверкающую саблю. Да, отсюда — это ясно — ему уже не выбраться.

Сидя в темноте и слушая доносившееся снизу мелодичное пение под гитару, Джованни Дрого почувствовал, как в нем зарождается новая, последняя надежда. Один в целом свете, больной, выброшенный за ненадобностью из Крепости, как балласт, он, обойденный всеми, неуверенный и слабый, возмечтал, что не все еще потеряно, что именно сейчас ему представился небывалый случай вступить в последнюю битву, которая сможет оправдать всю его жизнь.

Да, на Дрого наступал его последний враг. Не люди, подобные ему, терзаемые, как и он, страстями и страданиями, не люди из плоти, которую можно ранить, с лицами, в которые можно заглянуть, а нечто всесильное и коварное. Сражаться можно не только на крепостных стенах, среди грохота боя и яростных криков под голубым весенним небом; не только бок о бок с друзьями, чье присутствие придает человеку сил; не обязательно в терпком запахе пыли и порохового дыма, не с одними помыслами о славе. Все произойдет в комнате захудалого трактира при свете свечи, в полнейшем одиночестве.

Это не то сражение, после которого возвращаешься солнечным утром увенчанный цветами и молодые женщины дарят тебе свои улыбки. Здесь нет зрителей, никто не крикнет: браво.

Да, это будет куда более суровая битва, чем та, что рисовалась ему в мечтах. Даже старые опытные вояки предпочли бы в ней не участвовать. Потому что прекрасно, должно быть, погибнуть под открытым небом, в яростной схватке, когда ты еще молод и крепок телом, под победные звуки фанфар; обиднее, конечно, умереть от раны, после долгих мучений, в госпитальной палате; еще горше закончить дни в своей постели, под сочувственные причитания родных, среди притушенных ламп и пузырьков с лекарствами. Но совсем уж невыносимо умереть в чужой, никому не ведомой деревне, на обыкновенной гостиничной койке, старым и уродливым, никого не оставив на этом свете.

Так смелей же, Дрого, у тебя осталась последняя карта, ты должен встретить смерть как солдат, пусть твоя неудавшаяся жизнь хоть окончится красиво. Ты должен наконец отомстить судьбе; никто не вознесет тебе хвалу, никто не назовет героем, но уже из-за одного этого стоит принять вызов. Твердо переступи границу тени, гордо, как на параде, выпятив грудь, и даже улыбнись, если удастся. В конце концов, совесть твоя не слишком отягощена, и господь сумеет тебя простить.

Такие слова — что-то вроде молитвы — говорил себе Джованни, чувствуя, как все туже сжимается вокруг него заключительный виток жизни. И из глубокого колодца, куда кануло все прошлое, все несбывшиеся мечты и перенесенные унижения, поднялась сила, на которую он никогда не посмел бы рассчитывать. С невыразимой радостью Джованни Дрого вдруг заметил, что он совершенно спокоен и чуть ли не сам рвется поскорее пройти это испытание. Значит, нельзя требовать от жизни всего? Ты так считаешь, Симеони? Сейчас Дрого тебе покажет.

Смелей же, Дрого. И он попробовал бороться, не сдаваться, посмеяться над страшной мыслью. Все силы своей души вложил он в этот отчаянный порыв, словно один шел сражаться с целой армией. И сразу же былые страхи рассеялись, призраки сникли, смерть утратила свой ужасный облик, превратившись в нечто простое и согласное с природой. Майор Джованни Дрого, изнуренный болезнью и годами слабый человек, пошел грудью на огромный черный портал и увидел, что створки его рушатся, открывая путь свету.

Сущим пустяком казались ему теперь тяготы жизни на эскарпах Крепости, наблюдение за унылой северной пустыней, отчаяние из-за несложившейся карьеры, долгие годы ожидания. Теперь можно было не завидовать даже Ангустине. Да, Ангустина умер на вершине горы, в круговерти бури, ушел из жизни и впрямь очень красиво. Но куда более заманчиво окончить жизнь геройски в условиях, выпавших на долю Дрого, обессиленного, отвергнутого, оказавшегося среди незнакомых людей.

Одно только огорчало его — что уйдет он из этого мира в таком жалком виде: иссохшее тело, выпирающие кости, дряблая, бледная кожа. Ангустине повезло, думал Джованни, он умер во цвете лет и, несмотря на прошедшие годы, сохранился в памяти высоким стройным молодым человеком с благородным лицом, так привлекавшим женщин, — в этом его преимущество. Но как знать, может, за роковым тем порогом и он тоже сможет стать прежним, пусть некрасивым (красив Дрого не был никогда), но полным молодых сил. Вот бы хорошо, думал он, утешаясь этой мыслью, как ребенок, ибо чувствовал себя сейчас удивительно свободным и счастливым.

Но потом ему пришло в голову другое: а что, если все это обман? Вдруг его смелость — это лишь преходящее опьянение? Что, если все объясняется просто чудесным закатом, ароматным ветерком, временной передышкой от физических страданий, песнями, доносящимися снизу? И через несколько минут или через час он вновь станет прежним Дрого — слабым и разбитым?

Нет, не думай об этом, Дрого, хватит терзаться, самое страшное уже позади. Даже если боль вновь одолеет тебя, даже если музыка больше не сможет служить утешением и вместо этой прекрасной ночи нахлынет зловонный туман, оправдание у тебя будет. Главное уже позади, и этого никому у тебя не отнять.

В комнате стало совсем темно, лишь с большим трудом можно было различить белеющую постель, а все остальное сделалось черным. Скоро покажется луна.

Успеет ли Дрого увидеть ее или отойдет раньше? Дверь комнаты, поскрипывая, приоткрывается. Может, от ветра, от обыкновенного сквозняка, гуляющего по дому в такие неспокойные весенние ночи. А может, это беззвучным шагом вошла она и теперь приближается к креслу Дрого. Собрав последние силы, Джованни слегка выпрямляется в кресле, поправляет рукой воротничок мундира, еще раз бросает взгляд за окно, совсем короткий взгляд на последний свой кусочек звездного неба, и в темноте, хотя никто его не видит, улыбается.

RACCONTI

СЕМЬ ГОНЦОВ

Перевод Ф. Двин

Пустившись в путь, чтобы обследовать королевство моего отца, я с каждым днем все больше и больше удаляюсь от нашего города, а известия оттуда приходят все реже.

Свое путешествие я начал, когда мне было немногим больше тридцати, и вот уже восемь с лишним лет, а точнее, восемь лет, шесть месяцев и пятнадцать дней я постоянно нахожусь в дороге. Уезжая из дома, я думал, что за несколько недель без труда достигну границ королевства, но на моем пути попадались все новые селения, а в них — новые люди, и эти люди говорили на моем родном языке и утверждали, будто они — мои подданные.

Уж не взбесился ли компас моего географа, и мы, думая, что следуем строго на юг, в действительности движемся по кругу, а расстояние, отделяющее нас от столицы, остается неизменным; этим, возможно, и объясняется тот факт, что мы никак не доберемся до границ королевства.

Но чаще меня мучит сомнение, что пределов этих вообще не существует, что королевство беспредельно и, сколько бы я ни шел вперед, мне никогда не достичь своей цели.

Я начал путешествие, когда мне было уже за тридцать. Может быть, слишком поздно? Друзья, да и родные, смеялись над моими планами, считая эту затею бессмысленной тратой лучших лет жизни. И потому не многие из преданных мне людей согласились отправиться вместе со мной.

Хоть я и был человеком беспечным — куда более беспечным, чем теперь! — но все же позаботился о том, чтобы поддерживать во время путешествия связь с близкими, и, отобрав из эскорта семь лучших всадников, сделал их своими гонцами.

По неведению я полагал, что семи гонцов будет предостаточно. Но с течением времени убедился, что число их смехотворно мало, хотя ни один из гонцов ни разу не заболел, не попал в лапы к разбойникам и не загнал свою лошадь. Все семеро служили мне так стойко и преданно, что вряд ли я смогу когда-либо вознаградить их по заслугам.

Чтобы легче было различать гонцов, я дал им имена по первым семи буквам алфавита:[2] Алессандро, Бартоломео, Кайо, Доменико, Этторе, Федерико, Грегорио.

Я редко отлучался из родного дома и потому отправил туда письмо с Алессандро уже к вечеру вторых суток, после того как мы проделали добрых восемьдесят миль. На следующий вечер, стараясь обеспечить непрерывную связь, я послал второго гонца, за ним — третьего, четвертого и так далее, вплоть до восьмого дня путешествия, когда домой отправился последний, Грегорио. Первый к тому времени еще не возвратился.

Он нагнал нас на десятые сутки, когда мы разбивали на ночь лагерь в какой-то безлюдной долине. От Алессандро я узнал, что двигался он медленнее, чем предполагалось; я ведь рассчитывал, что один, на отличном скакуне, он сможет одолеть вдвое большее расстояние, чем прошли за то же время все мы. А он проделал этот путь лишь в полтора раза быстрее: если мы продвигались на сорок миль, он покрывал шестьдесят, не больше.

То же было и с остальными. Бартоломео, отправившийся в город на третий вечер нашего пути, вернулся лишь на пятнадцатые сутки. Кайо, выехавший на четвертый вечер, прибыл только на двадцатые. Вскоре я понял: чтобы вычислить, когда вернется очередной гонец, достаточно умножить число дней, проведенных нами в пути, на пять.

Но по мере того, как мы удалялись от столицы, путь каждого гонца становился все длиннее, и после пятидесяти суток путешествия интервал между прибытием гонцов начал заметно увеличиваться. Если раньше они возвращались в лагерь на пятые сутки, то теперь приезжали лишь на двадцать пятые. Таким образом, голос моего города становился все слабее; порой я не получал оттуда известий на протяжении многих недель.

Так прошло полгода — мы уже перевалили Фазаньи горы, — и интервал между прибытием гонцов увеличился до четырех месяцев. Известия, которые они доставляли, были теперь устаревшими; конверты я получал измятые, иногда в пятнах плесени оттого, что гонцы, привозившие их, ночевали под открытым небом.

Но мы шли вперед. Тщетно старался я убедить себя, что облака, бегущие надо мной, — это все те же облака моего детства, что небо нашего далекого города не отличается от лазурного купола, который я вижу над головой сейчас, что воздух все тот же, и ветер дует так же, и голоса птиц точно такие, как там. Но облака, и небо, и воздух, и ветер, и птицы были иными, новыми, и чувствовалось, что я им чужой.

Вперед, вперед! Бродяги, встречавшиеся нам на равнинах, говорили, что граница недалеко. Я призывал своих людей не сдаваться, заглушал слова сомнения, срывавшиеся у них с языка. Прошло уже четыре года с момента моего отъезда. Каким долгим оказался путь! Столица, мой дом, мой отец — все как-то странно отдалилось, я уже почти не верил в их существование.

Добрых двадцать месяцев молчания и одиночества пролегали теперь между днями прибытия моих гонцов. Они доставляли странные, пожелтевшие от времени письма, в которых я находил забытые имена, непривычные для меня обороты речи, изъявления чувств, которые были мне непонятны. На следующее утро, когда мы снова пускались в путь, гонец, отдохнув одну только ночь, трогался в обратном направлении, увозя в город мои давно приготовленные письма.

Так прошло восемь с половиной лет. Сегодня вечером, когда я ужинал в одиночестве, в палатку вошел Доменико: он был еще в состоянии улыбаться, хотя еле держался на ногах. Я не видел его почти семь лет. И все эти долгие годы он мчался и мчался через луга, леса и пустыни, и бог весть сколько лошадей сменил, прежде чем доставил вот этот пакет с письмами, а мне его что-то и открывать не хочется. Доменико же отправился спать, чтобы завтра чуть свет вновь умчаться обратно.

Он уедет в последний раз. В своей записной книжке я подсчитал, что если все будет в порядке и я, как прежде, продолжу свой путь, а он — свой, то увидеть его я смогу лишь через тридцать четыре года. Мне тогда будет семьдесят два. Но я уже знаю, что такое усталость, и не исключено, что смерть настигнет меня раньше, чем он вернется.

Через тридцать четыре года Доменико заметит вдруг огни моего лагеря и удивится, почему это я прошел меньше обычного. Как и сегодня, мой добрый гонец войдет в палатку с письмами, пожелтевшими от времени и полными нелепых сообщений из мира, давно погребенного в памяти, и остановится на пороге, увидев меня, недвижно лежащего на походной койке, а по обеим ее сторонам двух солдат с факелами в руках.

И все же отправляйся, Доменико, и не ропщи на мою жестокость! Передай от меня последний поклон родному городу. Ты — живая связь с миром, который когда-то был и моим. Из полученных за последнее время сообщений я узнал, что там многое изменилось, отец умер, а корона перешла к моему старшему брату, что там, где раньше были дубы, под которыми я любил играть в детстве, теперь построены высокие каменные дома. И все же это моя старая родина. Ты — последняя связь с ними со всеми, Доменико. Пятый гонец, Этторе, который прибудет, с божьего соизволения, через год и восемь месяцев, уже не сможет отправиться в обратный путь, потому что вернуться ко мне все равно не успеет. После тебя наступит молчание, мой Доменико, — разве что я наконец все же достигну заветного предела. Но чем дальше я продвигаюсь, тем больше отдаю себе отчет в том, что границы не существует.

Границы, как мне кажется, не существует, по крайней мере в том смысле, какой мы обычно вкладываем в это слово. Нет ни высоких разделительных стен, ни непроходимых топей, ни неодолимых гор. Возможно, я перейду предел, даже не заметив его, и в неведении буду по-прежнему идти вперед.

Вот почему я думаю, что, когда вернутся Этторе и следующие за ним гонцы, я не отправлю их снова в столицу, а, наоборот, вышлю вперед, чтобы знать заранее, что ждет меня в новых местах.

С некоторых пор по вечерам меня охватывает необычайная тревога, но это уже не тоска по минувшим радостям, как было в начале путешествия, а, пожалуй, нетерпеливое желание поскорее познакомиться с теми неведомыми землями, куда мы держим путь.

Я замечаю — хотя никому еще в этом не признался, — что, по мере приближения к нашей маловероятной цели, в небе разгорается какой-то необычный свет — такого я не видел никогда, даже во сне; эти растения, горы, эти реки созданы как бы из другой, непривычной для нас материи, а в воздухе носятся предчувствия, которые я не могу выразить словами.

Завтра утром новая надежда позовет меня вперед, к неизведанным горам, сейчас укрытым ночными тенями. И я вновь подниму свой лагерь, а Доменико, двигаясь в противоположном направлении, скроется за горизонтом, чтобы доставить в далекий-далекий город мое никому не нужное послание.

СЕМЬ ЭТАЖЕЙ

Перевод Г. Богемского

Ранним мартовским утром, после целого дня тряски в поезде, Джузеппе Корте прибыл в город, где находилась знаменитая клиника. Температура у него была слегка повышена, но, несмотря на это, он проделал весь путь от вокзала пешком, с чемоданчиком в руке.

Хотя болезнь протекала в легкой форме, Джузеппе посоветовали обратиться именно в эту широко известную клинику, специализирующуюся только на данном заболевании. Это внушало уверенность, что там самые компетентные врачи и самое лучшее оборудование.

Здание Джузеппе Корте узнал издали: он уже видел его на фотографии в рекламном проспекте — и остался вполне доволен. Это был белый семиэтажный дом с нишами по фасаду, что придавало ему некоторое сходство с гостиницей. Со всех сторон клинику окружали высокие деревья.

После общего медицинского осмотра, в преддверии более тщательного обследования, Джузеппе Корте поместили в палату на седьмом — самом верхнем — этаже. Комната была отличная: кругом чистота, светлая мебель, белье и занавески белоснежные, деревянные кресла обиты яркой, пестрой тканью. Из широкого окна открывался вид на один из самых красивых уголков города. Все здесь дышало спокойствием, гостеприимством и вселяло надежду.

Джузеппе Корте сразу же улегся в постель и, включив лампочку над изголовьем, начал читать книгу, которую захватил с собой. Немного погодя в палату вошла сестра и спросила, не нужно ли чего-нибудь.

Джузеппе Корте ничего не было нужно, но он охотно пустился в разговоры с девушкой, стал расспрашивать ее о клинике. Так он узнал об одной странной особенности. Больных здесь распределяли по этажам в зависимости от тяжести заболевания. Седьмой был для самых легких. У больных с шестого уже появлялись симптомы, внушающие некоторое опасение. Пятый предназначался для тех, у кого наблюдались серьезные осложнения, и так далее — от этажа к этажу. На втором лежали совсем тяжелобольные. На первом — смертники.

Эта своеобразная система не только значительно облегчала обслуживание, но и позволяла создать на каждом этаже, так сказать, однородную обстановку, исключала нежелательные эмоции у легких больных при виде чужих страданий и агонии. С другой стороны, такой порядок давал возможность правильно распределить лечение и уход.

В результате создалась своего рода семиступенчатая иерархия. Каждый этаж представлял собой обособленный мирок с только ему присущими правилами и традициями. И так как каждое отделение возглавлял свой врач, это порождало хотя и незначительные, но вполне определенные различия в методах лечения; вместе с тем генеральный директор направлял всю работу лечебного учреждения в единое русло.

Когда сестра ушла, Джузеппе Корте поднялся и, чувствуя, что температура спала, сделал несколько шагов по комнате, выглянул в окно — не столько чтобы полюбоваться панорамой незнакомого города, сколько в надежде сквозь стекла разглядеть больных в палатах нижних этажей. Ниши по фасаду давали такую возможность. Джузеппе Корте сосредоточил внимание на окнах первого этажа, но они были далеко внизу, просматривались только сбоку, и взгляду его не открылось ничего интересного. Большинство из них было плотно закрыто серыми шторами.

Вдруг Корте заметил, что из окна соседней палаты высунулся какой-то человек. Они долго и дружелюбно переглядывались, но ни тот ни другой не решался заговорить. Наконец Джузеппе Корте собрался с духом и спросил:

— Вы тоже здесь недавно?

— Увы, нет, — ответил тот, — я здесь уже два месяца… — Он помолчал, не зная, как продолжить разговор, потом добавил: — Вот высматриваю своего брата.

— Вашего брата?

— Да, — сказал незнакомец. — Мы, как это ни странно, поступили в один день, но его состояние все время ухудшалось, и, подумайте только, он сейчас уже на четвертом.

— Что значит — на четвертом?

— На четвертом этаже, — произнес тот с выражением такого сострадания и ужаса в лице, что Джузеппе Корте прямо похолодел.

— Неужто на четвертом этаже такие тяжелые больные? — осторожно спросил он.

— И не говорите! — Собеседник медленно покачал головой. — Конечно, не совсем безнадежные, но все равно радости мало.

— Но если на четвертом этаже столь тяжелые больные, кого же тогда кладут на первый? — спросил Корте с той шутливой непринужденностью, с какой мы говорим о печальных вещах, нас лично не касающихся.

— Ох, на первом только умирающие. Врачам там уже нечего делать. Там работа для одного священника. И разумеется…

— Но ведь на первом этаже очень мало больных, — перебил Джузеппе Корте: ему не терпелось получить подтверждение, — почти все палаты закрыты.

— Сейчас действительно мало, но утром было порядочно, — ответил с едва заметной улыбкой незнакомец. — Вон шторы опущены в палатах только что умерших. Посмотрите — на других окна не зашторены… Вы меня извините, — добавил он, медленно отходя от окна, — кажется, становится прохладно. Я лягу в постель. Желаю всего наилучшего…

Человек скрылся из виду, окно резко захлопнулось, потом в соседней палате зажегся свет. А Джузеппе Корте все еще неподвижно стоял у окна, пристально глядя на опущенные шторы первого этажа. Смотрел не отрываясь, с болезненным любопытством, стараясь мысленно проникнуть в тайны этого страшного первого этажа, куда больных ссылают умирать, и, подумав о том, как он далек от этого, ощутил прилив бодрости. Между тем на город спустились вечерние тени. Одно за другим загорались сотни окон огромной клиники — издали ее можно было принять за празднично освещенный дворец. Только на первом этаже — там, в самом низу, — несколько десятков окон оставались слепыми и темными.

Результаты обследования обнадежили Джузеппе Корте. Обычно склонный предполагать худшее, он в глубине души уже приготовился к суровому приговору и ничуть не удивился бы, если бы врач объявил о переводе его на нижний этаж. В самом деле, несмотря на то что общее состояние по-прежнему было удовлетворительным, температура все держалась. Однако доктор со всей сердечностью его разуверил:

— Начальные симптомы имеются, но в очень легкой форме. Надеюсь, в течение двух-трех недель все пройдет.

— Значит, меня не переведут с седьмого этажа? — встревоженно спросил Джузеппе Корте.

— Ну, разумеется, нет! — ответил врач, дружески похлопав его по плечу. — А вы куда собирались? Уж не на четвертый ли? — Он засмеялся над нелепостью такого предположения.

— Тем лучше, тем лучше, — поспешно откликнулся Корте. — А то, знаете, стоит заболеть, всегда представляешь себе самое страшное…

Джузеппе Корте действительно остался в той палате, куда его поместили сначала. В те редкие дни, когда ему разрешали вставать, он успел познакомиться с некоторыми больными из других палат. Он тщательно выполнял указания врача, прилагал все старания, чтобы побыстрее поправиться, но, несмотря на это, особого улучшения не ощущал.

Прошло дней десять, когда к Джузеппе в палату явился старший фельдшер по этажу. Он пришел попросить его о чисто дружеском одолжении: завтра в больницу должна лечь одна дама с двумя детьми, так вот, две палаты для них свободны, как раз тут, по соседству, но не хватает третьей, не согласился бы синьор Корте перебраться в другую, не менее удобную палату?

Джузеппе Корте, разумеется, возражать не стал: одна палата или другая — велика разница, а там, может, еще сиделка будет покрасивее.

— Я вам так благодарен! — Старший фельдшер даже слегка поклонился. — Впрочем, с таким благородным человеком, как вы, иначе и быть не может. Если вы ничего не имеете против, через часок приступим к переезду. Только, знаете, надо будет спуститься этажом ниже, — добавил он небрежно, словно речь шла о чем-то совершенно не имеющем значения. — На этом этаже, к сожалению, свободных палат больше нет. Но это только на время, уверяю вас, — поспешил он уточнить, видя, что Корте, резко поднявшись, сел на постели и протестующе взмахнул руками, — только на время. Я думаю, через два-три дня освободится какая-нибудь комната и вы сможете возвратиться на седьмой этаж.

— Должен признаться, — сказал Джузеппе Корте, улыбаясь, чтобы показать, что он не ребенок, — такого рода переселение мне совсем не по душе.

— Но ведь вас переселяют не из медицинских соображений. Ваше беспокойство мне понятно, однако дело идет единственно об одолжении этой даме, которая хочет быть поближе к своим детям… И ради бога, — с веселым смехом добавил он, — не берите лишнего в голову!..

— Пусть так, — сказал Джузеппе Корте, — и все же, по-моему, это недоброе предзнаменование.

Так Корте перешел на шестой этаж, и, хотя его удалось убедить, что с ухудшением это ни в коей мере не связано, ему была неприятна мысль о том, что между ним и обычным миром, миром здоровых людей, уже выросла ощутимая преграда. На седьмом этаже он не терял контакта с остальным человечеством; тамошнюю жизнь можно было считать как бы продолжением нормальной. А переселяясь на шестой этаж, Джузеппе уже переступал границу мира собственно больничного, где само мышление было уже немного иным — и у врачей, и у сестер, и у пациентов. Тут уж и все, и ты сам признавал, что у тебя настоящее заболевание, хоть и не в тяжелой форме. Из первых же разговоров с обитателями соседних палат, с младшим персоналом и врачами Джузеппе Корте заключил, что в этом отделении к седьмому этажу относятся с насмешкой, словно предназначен он для мнимых больных, а только на шестом, если можно так выразиться, дело поставлено на серьезную ногу.

А еще он понял: для того чтобы вернуться на седьмой в соответствии со своими показаниями, ему неизбежно придется преодолеть некоторые затруднения; потребуются определенные, пусть даже минимальные усилия, чтобы привести в действие сложный больничный механизм, и, если он сам о себе не позаботится, никто и не подумает перевести его обратно к «практически здоровым».

Поэтому Джузеппе Корте решил, не впадая в апатию, настаивать на своих законных правах. Беседуя с другими пациентами, он всякий раз стремился подчеркнуть, что пробудет в их обществе лишь несколько дней, что он сам, по доброй воле, перебрался сюда, чтобы не обижать одну даму, и, как только освободится палата, он вернется обратно. Его слушали без всякого интереса и недоверчиво покачивали головой.

Уверенность Джузеппе Корте полностью подтвердил новый лечащий врач: да, он прекрасно мог оставаться на седьмом этаже, ибо у него болезнь в самой легкой форме, но, в сущности, врач полагал, что на шестом этаже ему может быть обеспечено более эффективное лечение.

— Оставим эти разговоры, — решительно перебил его Джузеппе. — Вы сами признали, что мое место на седьмом этаже, и я хочу туда возвратиться.

— Никто не спорит, — заверил его доктор, — я просто даю вам совет, притом не как врач, а как искренний друг! У вас, повторяю, легчайшая форма, можно без преувеличения сказать, что вы и вовсе не больны, но ваш эпикриз отличается от аналогичных случаев более обширным участком поражения. Нет-нет, поймите меня правильно: опасность минимальна, но болезнь охватила значительную площадь… процесс распада клеток — (впервые за время своего пребывания в клинике Джузеппе услышал это зловещее выражение), — процесс разрушения клеток, безусловно, еще в самой начальной стадии, а может быть, даже и не начался, но имеет тенденцию, я подчеркиваю — имеет тенденцию, к распространению на обширные участки организма. И лишь поэтому, как мне кажется, вам целесообразнее лечиться здесь, на шестом, поскольку мы используем более специализированную и интенсивную терапию.

Однажды ему сообщили, что генеральный директор клиники после долгих консультаций со своими коллегами решил несколько изменить существующую структуру. Каждый из пациентов — если можно так выразиться — понижался в звании на полчина. Больные всех этажей, в зависимости от серьезности своего состояния, подразделялись на две категории (такое разделение производилось лечащими врачами исключительно для собственного удобства); теперь пациенты, так сказать, старшей категории уже вполне официально будут переведены этажом ниже. К примеру, половина обитателей с шестого этажа, у которых болезнь прогрессирует чуть быстрее, должны перейти на пятый, а аналогичная половина с седьмого — на шестой. Известие обрадовало Джузеппе: ведь при столь продуманном порядке перемещений будет гораздо легче возвратиться на седьмой этаж.

Но едва в разговоре с сестрой он заикнулся об этой своей надежде, его постигло горькое разочарование. Он узнал, что его действительно переводят, однако не наверх, а вниз — еще на один этаж. По причинам, объяснить которые сестра была не в состоянии, его включили в более «тяжелую» половину обитателей шестого этажа, и, таким образом, ему предстояло спуститься на пятый.

Оправившись от первого потрясения, Джузеппе разбушевался: кричал, что не позволит себя надувать, что и слышать не желает ни о каком перемещении вниз, уж лучше он вернется домой, что никто не смеет посягать на его права и что администрация больницы обязана считаться с диагнозом лечащих врачей.

На крики явился доктор и посоветовал Корте успокоиться, если не хочет, чтобы у него поднялась температура. Произошло недоразумение, объяснил он, во всяком случае, в какой-то степени; безусловно, Джузеппе Корте следовало бы лежать на седьмом этаже, однако в данном случае у него, как у врача, особая точка зрения. В сущности, его заболевание — в определенном смысле, разумеется, — можно отнести к шестой категории, учитывая значительную площадь поражения. Однако доктор не мог понять, каким образом Корте был занесен в более тяжелую категорию на своем этаже. По-видимому, секретарь дирекции, который как раз сегодня утром звонил насчет Джузеппе Корте, что-то напутал, когда записывал показания. А вероятнее всего, администрация сознательно «ухудшила» данную им оценку, ибо считает его хотя и опытным, но слишком уж снисходительным врачом. В общем, доктор советовал не нервничать и смириться с переводом: ведь важно лечение как таковое, а не то, куда поместили больного.

Что касается лечения, добавил врач, тут синьору Корте наверняка будет не на что жаловаться: доктор пятого этажа, несомненно, обладает большим опытом, ведь это почти непреложный закон — чем ниже этаж, тем квалифицированнее врач — по крайней мере так полагает дирекция. Палата там будет не менее удобная, а вид из окна такой же превосходный, ведь только начиная с третьего этажа горизонт заслоняют верхушки деревьев.

Джузеппе Корте, у которого, как обычно, к вечеру поднялась температура, с нарастающей усталостью слушал и слушал эти подробнейшие объяснения. В конце концов он почувствовал, что у него нет больше сил, а главное — желания противиться несправедливому переселению. И без дальнейших споров дал перенести себя на этаж ниже.

Только одно служило хоть и небольшим, но все же утешением Джузеппе Корте, переведенному на пятый этаж: по единодушному мнению врачей, сестер и больных, он в этом отделении — наименее тяжелый. Здесь он, пожалуй, мог считать себя счастливчиком. Однако его мучила мысль о том, что сейчас между ним и миром здоровых людей выросли уже два барьера.

Весна входила в свои права, в воздухе потеплело, но Джузеппе теперь потерял всякую охоту выглядывать в окно; хотя подобные страхи ничем не оправданы, он чувствовал, как при взгляде на окна первого этажа — почти все они по-прежнему были завешены шторами — по спине пробегает холодок: ого, как они приблизились!

Болезнь, казалось, не прогрессировала. Однако дня через три после перевода на пятый этаж на правой ноге у него появилась и никак не проходила какая-то экзема. Это абсолютно не связано с основным заболеванием, сказал врач, сущая чепуха, со всяким может случиться. Чтобы избавиться от нее в несколько дней, необходимо пройти курс лечения гамма-лучами.

— А здесь есть эти гамма-лучи?

— Разумеется, — с гордостью ответил врач, — в нашей клинике все есть. Вот только одно маленькое неудобство…

— Что такое? — В душе зашевелилось смутное предчувствие.

— Собственно, это нельзя даже назвать неудобством, — оговорился доктор. — Дело в том, что установка для лучей имеется только на четвертом этаже, а я бы не советовал вам три раза в день спускаться и подниматься по лестнице.

— Значит, ничего не выйдет?

— Почему же? Просто было бы лучше, если бы до тех пор, пока не пройдет раздражение, вы согласились перейти на четвертый этаж.

— Хватит! — крикнул в отчаянии Джузеппе. — Я уже по горло сыт этими переселениями! Пусть лучше сдохну, но на четвертый этаж не пойду!

— Как угодно, — примирительно сказал доктор, — но учтите, что, как лечащий врач, я запрещаю вам три раза на день ходить по лестнице.

Хуже всего было то, что экзема не только не исчезала, но начала постепенно распространяться. Джузеппе она очень беспокоила: он ворочался с боку на бок, не находя удобного положения. Так продолжалось дня три. Он нервничал, злился и в конце концов вынужден был уступить. Сам попросил врача назначить ему облучение и перевести этажом ниже.

На четвертом этаже Корте с затаенной радостью отметил, что являет собой бесспорное исключение. Все больные в этом отделении были лежачими. И только он мог позволить себе роскошь дойти от своей палаты до кабинета физиотерапии, чем вызывал восхищенное удивление сестер.

Во время обхода он сразу обговорил с новым врачом условия своего пребывания на четвертом этаже. В сущности, его место на седьмом, а здесь он очутился по чистой случайности. Как только пройдет сыпь, он намерен возвратиться наверх. Теперь уж он не допустит, чтобы его тут задерживали еще под каким-нибудь предлогом. Его, который мог бы с полным правом находиться на седьмом этаже.

— Так-таки и на седьмом! — воскликнул, улыбаясь, доктор, закончив осмотр. — Вечно вы, больные, преувеличиваете! Вы, безусловно, можете быть довольны своим состоянием — это я вам говорю. Судя по истории болезни, серьезного ухудшения не наблюдается. Но между этим и разговорами о седьмом этаже — простите за откровенность — все же есть некоторая разница! Ваш случай не слишком опасен, допускаю, но тем не менее вы больны!

Джузеппе вспыхнул.

— И на какой же… на какой этаж, по-вашему, меня надо поместить?

— Ну, я затрудняюсь так сразу ответить. Для этого вас надо обследовать, понаблюдать, по крайней мере с неделю.

— Предположим, — не отставал Корте, — но вы можете сказать хотя бы приблизительно?

Доктор, желая успокоить его, сделал вид, будто размышляет, покачал головой и задумчиво изрек:

— Ну, раз уж вы так настаиваете… Пожалуй, вас можно было бы поместить на шестой. Да-да, — подтвердил он, как бы убеждая самого себя, — вы вполне могли бы лежать на шестом.

Он явно хотел порадовать больного. Но Джузеппе Корте от этих слов вконец растерялся. Выходит, врачи с верхних этажей его обманывали, а этот доктор, сразу видно, очень опытный и не привык кривить душой. Так вот он считает, что место Джузеппе не на седьмом, а на шестом, может, даже на пятом, и, скорее всего, в разряде тяжелых! Корте совсем пал духом. В тот вечер у него сильно подскочила температура.

Пребывание на четвертом этаже стало для Джузеппе Корте самым спокойным с того дня, как он лег в больницу. Врач оказался очень милым, заботливым и сердечным человеком; нередко часами засиживался у Джузеппе в палате, беседуя на разные темы. Корте охотно рассказывал ему о своей жизни, об адвокатской практике и светских развлечениях. Он пытался убедить себя в том, что еще принадлежит к миру здоровых людей, что еще связан с деловыми кругами и всерьез интересуется событиями общественной жизни. Пытался, но безуспешно. Разговор так или иначе всякий раз переходил на болезнь.

Мечты об улучшении, хоть минимальном, не покидали Джузеппе Корте и постепенно становились навязчивой идеей. Гамма-лучи, правда, приостановили распространение экземы, но излечить ее не смогли. Каждый день Джузеппе Корте подолгу говорил об этом с врачом, стараясь держаться мужественно, даже иронически, но это ему не очень удавалось.

— Скажите, доктор, — спросил он однажды, — как идет процесс распада моих клеток?

— Да что за слова такие! — шутливо упрекнул его доктор. — Где вы их набрались? Нехорошо, нехорошо, особенно для больного! Чтобы я никогда больше не слышал подобных речей.

— Однако же, — возразил Корте, — вы уклоняетесь от ответа.

— Вовсе нет, — улыбнулся врач. — Распад клеток, как вы изволили выразиться, в вашем случае минимален, поверьте — минимален. Но я бы, пожалуй, определил его как стабильный.

— Стабильный — значит хронический?

— Не надо, я этого не говорил. Я сказал только — стабильный. Таков он в большинстве случаев. Заболевания, даже самые легкие, часто требуют энергичного и долгого лечения.

— Скажите, доктор, когда же я смогу надеяться на улучшение?

— Когда? Делать прогнозы в этих случаях довольно затруднительно… А знаете что, — добавил он после небольшого раздумья, — я вижу, вам так не терпится выздороветь, что это стало уже самой настоящей манией… и если бы я не боялся рассердить вас, знаете, что бы я посоветовал?

— Что, говорите, доктор…

— Постараюсь быть предельно ясным. Если бы я попал в эту больницу, вероятно лучшую из всех учреждений данного профиля, то сам настаивал бы на том, чтобы меня поместили с первого же дня — понимаете? — с первого же дня на один из нижних этажей. Более того — я потребовал бы, чтоб меня положили на…

— На первый этаж? — подсказал Корте, натянуто улыбаясь.

— Ну нет! Не на первый! — рассмеялся доктор. — Зачем же так! Но на третий или даже на второй — определенно. На нижних этажах лечат гораздо лучше, поверьте на слово, оборудование там более мощное и совершенное, персонал выучен на совесть. Вы знаете, кто душа этой клиники?

— Профессор Дати?

— Вот именно — профессор Дати! Это он автор применяемого здесь метода, по его проекту построена и оборудована вся клиника. Так вот, он — наш мэтр — практикует, так сказать, между первым и вторым этажами. Оттуда он излучает свою энергию, оттуда исходят все его указания. Но я вас уверяю, что влияние этого светила не простирается выше третьего этажа: на верхних его гениальные идеи все больше распыляются, выхолащиваются, искажаются; одним словом, сердце нашей клиники — это нижние этажи, и если хотите лечиться по-настоящему — надо лежать внизу.

— Стало быть, — проговорил Джузеппе Корте дрожащим голосом, — вы мне советуете…

— Учтите при этом еще одно… — решительно продолжал доктор. — Учтите, что у вас появилось нежелательное осложнение — экзема. Сама по себе она совершенно безопасна, но, если ею пренебрегать, это может отразиться на вашем моральном состоянии, а вы сами знаете, насколько важно для выздоровления сохранять присутствие духа. Облучение, которое я вам прописал, оказалось плодотворным лишь до определенного предела. Почему? Возможно, это чистая случайность, но не исключено, что установка недостаточно мощная. Так вот, на третьем этаже аппаратура гораздо более совершенна. Там вы скорее излечите вашу экзему. А ведь если дело хоть в чем-то пошло на поправку — значит, самое трудное позади. Когда начинаешь подниматься — это уже почти необратимо. Когда вы и впрямь почувствуете себя лучше, то уж ничто не сможет помешать вам подняться сюда или еще выше, пропорционально вашим «успехам»… на пятый, шестой, а то, глядишь, и на седьмой этаж.

— Так вы полагаете, что перевод на третий ускорит лечение?

— Вне всяких сомнений! Я бы на вашем месте не раздумывал.

Разговоры такого рода доктор вел с Джузеппе Корте ежедневно. Наконец наступил момент, когда больной, которому надоело мучиться от экземы, несмотря на инстинктивное нежелание спускаться вниз, решил все же последовать совету доктора и переселился этажом ниже.

На третьем этаже он тотчас заметил, что в отделении среди врачей и сестер царит какая-то непонятная веселость. С чего бы это — ведь в отделении больные, внушавшие серьезное беспокойство. Более того — веселость эта с каждым днем как будто нарастала; Джузеппе терялся в догадках, пока не разговорился с одной из сестер, спросив, чему это они все здесь так радуются.

— Как, разве вы не знаете? Через три дня мы все уходим в отпуск.

— В отпуск?

— Ну да. На две недели третий этаж закрывается, и весь персонал идет отдыхать… Все у нас уходят в отпуск поэтажно.

— А больные как же? Что будет с ними?

— Поскольку их не так уж много, мы объединяем два этажа в один.

— Какие? Третий и четвертый?

— Нет, третий и второй. Отсюда все спустятся на этаж ниже.

— На второй этаж? — переспросил Джузеппе Корте, побледнев как мертвец. — Значит, я тоже должен буду…

— Ну конечно. Что тут особенного? Когда мы через две недели вернемся, возвратитесь в эту палату. Чего вы так испугались?

Джузеппе охватил дикий страх; таинственный внутренний голос нашептывал ему об опасности. Однако не мог же он помешать персоналу уйти в отпуск, кроме того, как ему показалось, гамма-облучение наконец подействовало — экзема почти прошла. Итак, Корте не решился открыто протестовать против нового перемещения, единственное, чего он потребовал, не обращая внимания на насмешки сестер, — это чтобы к двери его новой палаты прикрепили табличку с надписью: «Джузеппе Корте, с третьего этажа, временно». Подобная вещь была совершенно беспрецедентной в истории клиники, но врачи не стали возражать, опасаясь спровоцировать сильное потрясение у этого нервного, темпераментного больного.

Ему надо только переждать две недели — не более того. И Джузеппе Корте с какой-то одержимостью принялся считать дни. Почти все время он проводил в постели, вперив неподвижный взгляд в угол; мебель здесь, на втором этаже, была уже не такая современная и не радовала глаз, как в отделениях наверху, но отличалась строгостью и внушительностью форм. То и дело он напрягал слух: ему казалось, что с нижнего этажа, из отделения «приговоренных», до него доносятся какие-то приглушенные звуки — должно быть, предсмертные стоны и хрипы.

В такой обстановке Джузеппе, разумеется, все больше падал духом. А потеря душевного спокойствия не могла не отразиться на его состоянии: температура ползла вверх, с каждым днем увеличивалась общая слабость. Из окна, почти все время распахнутого настежь, ведь лето было в самом разгаре, теперь уже не открывался вид на городские крыши и соседние дома; перед глазами вставала только окружающая клинику зеленая стена деревьев.

Через неделю, часа в два пополудни, неожиданно вошли в палату фельдшер и три санитара с каталкой.

— Ну как, мы готовы к переезду? — бодрым голосом спросил фельдшер.

— К какому переезду? — У Джузеппе перехватило горло. — Что опять за новости? Ведь персонал третьего этажа только через неделю возвращается из отпуска.

— При чем тут третий этаж? — удивился фельдшер. — Приказано перевести вас на первый. Вот посмотрите. — И показал на напечатанное на бланке распоряжение о переводе на самый нижний этаж с подписью самого профессора Дати.

Ужас и ярость Джузеппе Корте прорвались наружу такими оглушительными криками, что задрожали стены в отделении.

— Успокойтесь, ради бога, тише, — умоляли его санитары, — ведь здесь тяжелобольные!

Но ему ни до кого уже не было дела.

Прибежал заведующий отделением, человек очень воспитанный и любезный. Он спросил, в чем дело, прочитал бумагу, выслушал объяснения Корте. Затем раздраженно повернулся к фельдшеру, сказав, что это ошибка, он не давал подобных распоряжений, что с некоторых пор здесь царит полная неразбериха, так больше продолжаться не может, ему ни о чем не докладывают, и он обо всем узнает последним… Наконец, разнеся в пух и прах своего подчиненного, он сменил тон и обратился к больному с глубочайшими извинениями.

— Но, увы, — добавил врач, — увы, профессор Дати час назад уехал за город отдохнуть и вернется только через два дня. А я при всем желании не могу отменить его приказ. Поверьте, он первый будет глубоко сожалеть… Немыслимое недоразумение, просто в голове не укладывается, как такое могло произойти!

Джузеппе Корте никак не мог совладать с собой: его била нервная дрожь и весь он был во власти дикого, панического страха. В палате еще долго не смолкали его по-детски отчаянные всхлипывания.

И вот из-за дурацкой ошибки он прибыл на последнюю станцию — в отделение для умирающих! Это он-то, чье место, по мнению самых строгих врачей, было на шестом, если не на седьмом этаже! Ситуация настолько нелепая, что Джузеппе так и подмывало разразиться истерическим хохотом.

Полуденный зной лениво парил над городом. Джузеппе, прикованный к постели, неотрывно глядел на зелень деревьев и ощущал себя в каком-то нереальном мире: пугающе белые, выложенные кафелем стены, холодные, плотно закрытые двери, словно ведущие в покойницкую, такие же белоснежные призрачные фигуры в халатах. Даже деревья за окном кажутся какими-то ненастоящими: вон уж сколько он на них смотрит, а ни один листочек их не шелохнулся.

Эта мысль настолько взволновала Корте, что он вызвал сиделку и попросил сильные очки, которые в постели никогда не надевал. Слава богу, сквозь очки он разглядел, что деревья самые настоящие и листья хотя и едва заметно, но все-таки шевелит налетающий ветерок.

Сиделка вышла; наверно, с четверть часа он лежал в полной тишине. Шесть этажей, словно могильные плиты, из-за глупого, формального недоразумения навалились на Джузеппе Корте всей своей неумолимой тяжестью. Сколько лет — да, теперь уже счет идет на годы, — сколько лет понадобится ему, чтобы выбраться из этой пропасти?

Но почему в палате вдруг стало так темно? Ведь еще день. Невероятным усилием преодолев сковавшее его, как паралич, странное оцепенение, Джузеппе дотянулся до лежащих на тумбочке рядом с постелью часов. Половина четвертого. Он повернул голову к окну и увидел, как шторы, повинуясь чьему-то таинственному приказу, медленно опускаются, преграждая доступ дневному свету.

КАК УБИЛИ ДРАКОНА

Перевод Ф. Двин

В мае 1902 года некий Джозуе Лонго — крестьянин графа Джерола, часто ходивший на охоту в горы, — сказал, что он видел в Сухом Долу какую-то здоровенную зверюгу, похожую на дракона.

В Палиссано, деревушке, находившейся в самом конце долины, испокон веку жила легенда о том, что где-то здесь, в одном из безводных Ущелий, до сих пор еще сохранилось такое чудище. Да только никто не принимал эти россказни всерьез. Однако на сей раз доводы Лонго, убедительность его слов и подробности пережитого им приключения, совершенно не менявшиеся от рассказа к рассказу, наводили на мысль, что и впрямь что-то такое там есть, и граф Мартино Джерол решил убедиться в этом самолично. Он, конечно, понимал, что ни о каком настоящем Драконе и речи быть не может, но нельзя было исключить, что в здешних пустынных ущельях обитает какая-нибудь крупная змея редкого вида.

Компанию в этой экспедиции ему составили губернатор провинции Куинто Андронико со своей бесстрашной красавицей женой Марией, ученый натуралист Ингирами и его коллега, искусный мастер по изготовлению чучел, Фусти. Губернатор, человек скептического склада ума и не очень сильной воли, уже давно заметил, что жена его неравнодушна к Джеролу, но как-то не придавал этому значения и, когда Мария предложила ему поехать вместе с графом охотиться на дракона, согласился не задумываясь. Он совершенно не ревновал жену к Мартино и нисколько ему не завидовал, хотя тот был намного моложе, красивее, сильнее, храбрее и богаче его.

И вот как-то после полуночи из города в сопровождении восьми верховых охотников выехали два экипажа; к шести утра они были уже у деревни Палиссано. Джерол, красавица Мария и оба натуралиста спали. Бодрствовал один лишь Андронико; он и велел остановить лошадей перед домом своего старого знакомого — доктора Таддеи. Вскоре, поднятый с постели кучером, из окна второго этажа выглянул доктор — заспанный, в ночном колпаке. Андронико, подойдя к окну и весело поздоровавшись, рассказал ему о цели экспедиции. Он рассчитывал, что доктор, услышав историю о каких-то драконах, просто посмеется над ними. Но Таддеи лишь неодобрительно покачал головой.

— На вашем месте я бы туда не ездил, — сказал он твердо.

— Почему? Думаете, там ничего нет? Может, все это пустая болтовня?

— Нет, не потому, — ответил доктор. — Я-то как раз думаю, что дракон есть, хотя мне лично видеть его не доводилось. Но ввязываться в это дело я бы не стал. Есть во всем этом что-то зловещее.

— Зловещее? Уж не хотите ли вы, Таддеи, сказать, что действительно верите?..

— Я уже стар, дорогой мой губернатор, — ответил доктор, — и повидал на своем веку достаточно. Может быть, конечно, все это враки. Но возможно, и правда. Нет, на вашем месте я бы в это дело не ввязывался. И вообще, послушайте меня: дорогу туда отыскать трудно, много оползней, породы здесь рыхлые — от легкого ветерка может начаться целое светопреставление — и совершенно нет воды. Оставьте эту затею, губернатор, отправляйтесь-ка лучше вон туда, на Крочетту — (он указал на округлую, поросшую густой травой гору за деревней), — там пропасть зайцев. — И, немного помолчав, добавил: — Нет, с вами я бы действительно не пошел. Слышал я как-то… Да что вам говорить, еще смеяться станете…

— Клянусь, не стану! — воскликнул Андронико. — Говорите, говорите же!

— Ну ладно. Ходят слухи, что дракон изрыгает дым и что дым этот ядовит. Даже малой толики его достаточно, чтобы убить человека.

Вопреки своему обещанию Андронико расхохотался.

— Я всегда знал, что вы ретроград, — заключил он, — чудак и ретроград. Но это уж переходит всякие границы. Сейчас же не средневековье, дорогой Таддеи. До свидания. Мы вернемся вечером — и непременно с головой дракона!

Помахав рукой, он сел в экипаж и приказал кучеру трогать. Входивший в группу охотников и знавший дорогу Джозуе Лонго двигался во главе отряда.

— Почему тот старик качал головой? — спросила проснувшаяся между тем Мария.

— Пустяки! — ответил Андронико. — От нечего делать миляга Таддеи занимается еще и ветеринарией. Мы говорили с ним об эпидемии ящура.

— А о драконе? — спросил граф Джерол, сидевший напротив. — Ты не спросил, известно ли ему что-нибудь о драконе?

— Признаться, нет, — ответил губернатор. — Не хотел выглядеть смешным. Я сказал, что мы приехали сюда поохотиться. И только.

Поднявшееся солнце развеяло сонливость путников; лошади побежали резвее, а кучера затянули песню.

— Этот Таддеи был нашим домашним врачом, — сказал губернатор. — Когда-то у него была превосходная клиентура. Но однажды, не помню уж почему, кажется, из-за несчастной любви, он уединился в деревне. Потом опять что-то приключилось, и он забрался в эти горы. Случись с ним что-нибудь еще, не знаю уж, куда он сможет податься отсюда… тоже станет чем-то вроде дракона!

— Что за глупости! — откликнулась Мария раздраженно. — Только и разговору у вас что о драконе. Эта музыка мне уже надоела, за всю дорогу ничего другого я не слышала.

— Да ведь ты сама захотела поехать, — мягко, но не без иронии возразил ей муж. — И потом, как ты могла слышать, о чем мы говорим, если спала? А может, ты притворялась?

Мария не ответила: она с беспокойством смотрела в окошко на горы, которые становились все выше, круче и суровее. В конце долины виднелось хаотическое скопление конусообразных вершин, в большинстве своем голых — ни тебе леса, ни луга, — желтоватых и бесконечно унылых. Под палящим солнцем они светились ровным и сильным светом.

Около девяти утра экипажи остановились: дальше дороги не было. Путники поняли, что находятся в самом сердце этих зловещих гор. Вблизи было видно, что сложены они из рыхлых и осыпающихся пород, чуть ли не из сухой земли — сплошная осыпь от вершины до подножия.

— Ну вот, здесь как раз и начинается тропа, — сказал Лонго, показывая рукой на протоптанную людьми дорожку, которая вела в небольшую лощину. — Если идти по ней, то за три четверти часа можно добраться до Буреля, где как раз и видели дракона.

— Воду взяли? — спросил Андронико, обращаясь к охотникам.

— У нас есть четыре фляжки с водой и еще две с вином, ваше превосходительство, — ответил один из охотников. — Думаю, хватит…

Странно. Теперь, когда они были вдали от города и эти горы отгораживали их от всего мира, мысль о драконе казалась уже не такой абсурдной. Путешественники огляделись: картина, представшая их взору, была малоутешительной. Желтоватые гребни, куда еще не ступала нога человека, лабиринт разбегавшихся в стороны трещин, извивы которых невозможно было проследить взглядом, — великое запустение.

Молча тронулись в путь. Впереди шли охотники с ружьями, старинными кулевринами и прочим охотничьим снаряжением, за ними — Мария, а замыкали шествие оба натуралиста. К счастью, тропа вилась по теневой стороне: среди этих желтых склонов терпеть солнце было бы просто мукой.

Лощинка, которая вела к Бурелю, тоже была узка и извилиста, по дну ее не бежал ручей, на склонах не росли ни кусты, ни трава, кругом виднелись только камни да осыпи. Ни птичьего щебета, ни журчания воды, лишь изредка прошуршит осыпающаяся галька.

Пока группа двигалась вперед, ее догнал поднимавшийся по тропе быстрее, чем наши путники, юноша с козьей тушей на плечах.

— Это он к дракону идет, — сказал Лонго. Сказал совершенно серьезно, даже без намека на шутку. И пояснил, что жители Палиссано очень суеверны и ежедневно отправляют в Бурель козу, чтобы задобрить чудовище. Дань эту таскают по очереди деревенские парни. Не дай бог услышать голос чудовища — тогда жди беды.

— Значит, дракон ежедневно съедает по козе? — шутя, спросил граф Джерол.

— Во всяком случае, на другое утро там ничего не находят, это точно.

— Даже костей?

— Ну да. Он утаскивает козу в свою пещеру, там ее и съедает.

— А не может быть, чтобы ее съедал кто-то из деревенских? — спросил губернатор. — Дорогу сюда знают все. И вообще, кто-нибудь видел, как дракон утаскивает козу?

— Не знаю, ваше превосходительство, — ответил охотник.

Между тем юноша, тащивший тушу, поравнялся с ними.

— Послушай-ка, парень, — сказал граф Джерол своим властным голосом, — за сколько продашь эту козу?

— Я не могу ее продать, синьор, — ответил тот.

— Даже за десять скудо?

— Ну, разве что за десять… — согласился юноша. — Но тогда мне придется сходить за другой козой. — И с этими словами опустил свою ношу на землю.

Андронико, посмотрев на графа Джерола, спросил:

— Зачем тебе эта коза? Надеюсь, ты не собираешься ее есть?

— Скоро сам увидишь… — ответил граф уклончиво.

Один из охотников взвалил козу себе на плечи, парень из Палиссано побежал вниз, в деревню (было ясно, что он отправился за другой козой для дракона), и группа продолжила свой путь.

Не прошло и часу, как они добрались до места. Лощина неожиданно перешла в большой пустынный цирк — Бурель, нечто вроде естественного амфитеатра, с глинистыми склонами и торчащими из них красновато-желтыми обломками скал. Здесь, в самом центре площадки, в верхней части конусообразной кучи камней виднелась черная дыра — пещера дракона.

— Он там, — сказал Лонго.

Все остановились поодаль, на усыпанной галькой ровной площадке, служившей отличным местом для наблюдения и расположенной метров на десять выше пещеры, почти прямо напротив нее. Площадка эта имела еще и то преимущество, что снизу взобраться на нее было невозможно из-за крутого обрыва.

Мария могла чувствовать себя здесь в полной безопасности.

Все притихли и стали прислушиваться. Но вокруг царило великое молчание гор, лишь изредка нарушаемое шорохом щебня. То справа, то слева внезапно обрушивался какой-нибудь глинистый выступ, и мелкие камешки тоненькими ручейками долго сыпались вниз, являя картину вечного разрушения. Казалось, будто эти забытые богом горы мало-помалу рассыпаются в прах.

— А что, если дракон сегодня не покажется? — спросил Куинто Андронико.

— У меня же есть коза, — ответил Джерол. — Ты забыл, что у меня есть коза!

Всем было ясно, что он этим хотел сказать: мертвая коза поможет им выманить чудовище из пещеры. И начались приготовления. Два охотника с трудом поднялись по откосу метров на двадцать выше пещеры, чтобы в случае необходимости ее можно было забросать камнями. Третий отнес козу на галечник и положил ее поближе к входу. Остальные расположились по обеим сторонам под надежной защитой больших валунов и зарядили свои ружья и кулеврины. Андронико не сдвинулся с места: он хотел видеть все.

Красавица Мария молчала. Вся ее уверенность куда-то улетучилась. С какой радостью она сию же минуту вернулась бы назад! Но признаться в этом не решалась. Ее взгляд блуждал по отвесным склонам, по старым и новым осыпям, по подпиравшим стенки рыхлым глиняным пилястрам, которые могли рухнуть в любую минуту.

Вся их группа: и муж, и граф Джерол, и натуралисты, и охотники — казалась ей малой песчинкой в этом море одиночества.

Перед входом в пещеру положили козью тушу и стали ждать. Уже перевалило за десять, и солнце теперь заливало Бурель, раскаляя все вокруг. От стен ущелья струился горячий воздух. Чтобы укрыть от палящих лучей губернатора и его жену, охотники, взяв в экипаже полости, соорудили из них что-то вроде навеса. Мария все время пила воду.

— Внимание! — крикнул вдруг граф Джерол, стоявший на большом камне внизу, на галечнике; в руках у него был карабин, а у пояса болтался металлический ломик.

Все вздрогнули и затаили дыхание: в зеве пещеры что-то зашевелилось.

— Дракон! Дракон! — закричали два или три охотника, и непонятно было, чего в этом крике больше — радости или ужаса.

Какое-то живое существо, извиваясь и покачиваясь, выползло на свет. Вот оно, легендарное чудовище, один рев которого нагонял страх на целую деревню!

— Ой, какой противный! — воскликнула Мария с явным облегчением: она была готова к худшему.

— Ну, держись! — весело закричал один из охотников, и все приободрились.

— Похоже, что это маленький рогатый динозавр, — сказал профессор Ингирами, овладевший собой настолько, что у него вновь проснулся интерес к научным проблемам.

Чудовище и впрямь оказалось не таким уж страшным: чуть больше двух метров в длину, голова, похожая на крокодилью, но покороче, шея, вытянутая, как у ящерицы, раздутое туловище, небольшой хвост и вдоль спины что-то вроде мягкого, покрытого слизью гребешка. Но не столько скромные размеры животного, сколько скованность его движений, вид пергаментно-землистой, с зеленоватым оттенком кожи и дряблого туловища развеяли страхи. Все вместе являло собой картину невероятной старости. Если это и был дракон, то дряхлый, почти умирающий.

— Получай! — с издевкой крикнул один из охотников, стоявший над входом в пещеру, и, метнув в животное камень, угодил ему прямо в череп. Отчетливо послышалось глухое «тук», словно ударили по тыкве. Мария вздрогнула от отвращения.

По-видимому, удар был недостаточно сильным. Оторопевший дракон несколько мгновений оставался неподвижным, потом повел шеей и помотал головой — наверное, от боли. Челюсти его то открывались, то закрывались, так что был виден частокол острых зубов, но голоса он не подал. Затем дракон двинулся по галечнику к козе.

— Эй, тебе, кажется, шею свернули? — крикнул со смехом граф Джерол, вдруг утративший свою надменность. Предвкушение скорой расправы с чудовищем переполняло его нетерпеливой радостью.

Выстрел из кулеврины, сделанный метров с тридцати, оказался неудачным. Он разорвал неподвижный воздух и унылым многократным эхом раскатился среди обрывистых склонов, на которых образовалось множество маленьких осыпей.

Но тут же последовал второй выстрел; пуля попала чудовищу в заднюю лапу, и из нее потекла струйка крови.

— Смотри, как он пляшет! — воскликнула прекрасная Мария, тоже захваченная жестоким зрелищем.

Мучась от боли, животное и впрямь завертелось на месте, вздрагивая и жалобно ковыляя. Раздробленная лапа волочилась, оставляя на гальке полосу черной жидкости.

Наконец рептилия добралась до козы и вцепилась в нее зубами. Когда дракон уже начал отходить назад, граф Джерол, желая продемонстрировать свою храбрость, подошел к нему поближе и примерно с двух метров разрядил карабин в голову животного.

Тут из пасти чудовища вырвалось что-то вроде свиста. Казалось даже, что оно старается сдержаться, подавить в себе ярость, не кричать в полный голос; была какая-то неведомая людям причина, заставлявшая его терпеть эту муку. Одна из пуль попала ему в глаз. Выстрелив, Джерол отбежал назад, полагая, что дракон тут же свалится и испустит дух. Но животное не упало замертво, его жизнь казалась такой же неугасимой, как горящая смола. Со свинцом в глазу, чудовище спокойно пожирало мясо, и было видно, как при каждом глотке раздувается его шея. Потом дракон отступил назад, к подножию скалы, и стал карабкаться по стенке сбоку от входа в пещеру. Как ни старался он уйти от опасности, быстро ползти он не мог: земля то и дело осыпалась у него под лапами. Купол неба был чист и прозрачен, солнце быстро подсушивало следы крови.

— Совсем как таракан в тазу, — тихо, ни к кому не обращаясь, пробормотал губернатор Андронико.

— Что ты сказал? — спросила его жена.

— Ничего, ничего, — ответил он.

— Интересно, почему он не уходит в пещеру? — заметил профессор Ингирами, старавшийся дать научное обоснование всему увиденному.

— Боится, наверное, попасть в западню, — высказал свое предположение Фусти.

— Скорее всего, он просто ошалел. И не надо приписывать ему способность мыслить.

— Рогатый динозавр… Нет, это не рогатый динозавр… Сколько раз мне приходилось воссоздавать их для музеев!.. Рогатые динозавры не такие. Где у него хвостовые шипы?

— Он их прячет, — откликнулся Ингирами. — Смотри, какое у него раздутое брюхо, да и хвост он поджимает, вот шипов и не видно.

Они продолжали беседовать, как вдруг один из охотников, тот, что второй раз пальнул из кулеврины, бросился бегом к площадке, где стоял Андронико, явно намереваясь покинуть остальных.

— Ты куда? Куда? — крикнул ему Джерол. — Стой на месте, пока мы тут не кончим.

— Я ухожу, — твердо ответил тот. — Не нравится мне вся эта история. По-моему, это не охота.

— Что ты хочешь сказать? Струсил, так признайся.

— Нет, граф, я не струсил.

— А я говорю — струсил, иначе бы ты не сдвинулся с места.

— Я не струсил, повторяю еще раз. А вам должно быть стыдно, граф.

— Ах, это я еще должен стыдиться? — возмутился Мартино Джерол. — Вот мерзавец! Бьюсь об заклад, что ты сам из Палиссано, трус несчастный. Убирайся прочь, пока я тебя не проучил как следует! А ты, Беппи, куда? — закричал он снова, увидев, что еще один охотник собрался их покинуть.

— Я тоже ухожу, граф. Не хочу участвовать в этом грязном деле.

— Негодяи! — заорал Джерол. — Если бы я мог отойти отсюда, я бы вам показал, трусы несчастные!

— При чем здесь трусость, граф? — возразил ему второй охотник. — Трусость здесь ни при чем. Сами увидите, что все это плохо кончится!

— Ну, я вас!.. — И с этими словами граф поднял с земли камень и с яростью запустил им в охотника. Но не попал.

Наступило минутное затишье; дракон по-прежнему карабкался на стенку, но все так же безуспешно. Земля и камни осыпались, увлекая его за собой вниз, на прежнее место. Было тихо, если не считать шума потревоженных камней.

Вдруг раздался голос Андронико.

— И долго еще это будет продолжаться? — крикнул он Джеролу. — Здесь адская жарища. Давай кончай поскорее с этой тварью. Что за удовольствие так мучить животное, даже если оно дракон?

— А я в чем виноват? — откликнулся Джерол раздраженно. — Сам видишь — он не желает умирать. С пулей в черепе он стал даже резвее…

Тут граф замолчал, увидев на краю галечника юношу, притащившего еще одну козу. Удивленный присутствием вооруженных людей, следами крови на камнях и, главное, тем, что дракон на виду у всех карабкается по стене, он, никогда раньше не видевший, как тот выходит из пещеры, остановился и стал наблюдать эту странную сцену.

— Эй, молодой человек! — закричал Джерол. — Сколько ты хочешь за свою козу?

— Нисколько. Больше нельзя, — ответил юноша. — Я не отдам ее, хоть вы мне золота тут насыпьте. Что же это вы наделали? — добавил он, глядя широко открытыми глазами на истекающее кровью чудовище.

— Мы пришли сюда, чтобы навести порядок. Можете радоваться: с завтрашнего дня никаких коз таскать вам сюда не придется.

— Почему — не придется?

— Завтра дракона больше не будет, — сказал граф и улыбнулся.

— Да нельзя же, не можете вы этого сделать, послушайте! — воскликнул юноша испуганно.

— Ну вот, теперь еще этот! — закричал Мартино Джерол. — Давай сюда козу сейчас же!

— Говорю, не дам, — ответил юноша, отходя назад.

— Ах, черт побери! — Граф накинулся на парня, ударил кулаком прямо в лицо, вырвал у него из рук козью тушу, а его самого сбил с ног.

— Ну, вы еще пожалеете, пожалеете, говорю вам, еще как пожалеете! — поднимаясь с земли, бормотал сквозь зубы парень — на большее у него смелости не хватило.

Но Джерол уже отвернулся.

Солнце палило вовсю, и трудно было смотреть — так слепили сверкавшие под его лучами желтый щебень, скалы, камни и снова щебень, сплошной щебень… Не на чем, совершенно не на чем было отдохнуть глазу.

Марию все сильнее мучила жажда, и она никак не могла напиться вдоволь.

— Господи, какое пекло! — жалобно повторяла она. Даже граф Джерол стал раздражать ее.

Между тем вокруг них словно из-под земли выросли десятки людей. Должно быть, они пришли из Палиссано, услышав, что какие-то чужаки поднялись в Бурель. И вот теперь эти люди неподвижно стояли на желтых глинистых уступах и безмолвно наблюдали за происходящим.

— Смотри, какая у тебя публика! — сказал Андронико, пытаясь разрядить обстановку шуткой.

Он обращался к Джеролу, который, призвав на помощь двух охотников, возился с тушей.

Молодой граф поднял голову и увидел незнакомцев, не сводивших с него глаз. Пренебрежительно отмахнувшись, он вновь принялся за дело.

Обессилевший окончательно дракон соскользнул по стенке на галечник и лежал там неподвижно; было видно лишь, как вздымается его раздутый живот.

— Готово! — крикнул один из охотников, вместе с Джеролом поднимая козу с земли. Они вспороли ей брюхо, заложили туда заряд пороха и подсоединили к нему фитиль.

Затем на глазах у всех граф бесстрашно направился по галечнику к дракону, положил — не больше чем в десяти метрах от него — козью тушу и, разматывая бикфордов шнур, стал отходить назад.

Пришлось прождать не меньше получаса, прежде чем животное сдвинулось с места. Незнакомцы, стоявшие на глинистых гребнях, казались изваяниями: они не переговаривались даже между собой и на лицах у всех было написано неодобрение. Не обращая внимания на солнце, которое жгло уже в полную силу, они не отрывали взгляда от дракона, словно моля его не двигаться с места.

Но дракон, пораженный выстрелом из карабина в хребет, неожиданно повернулся, увидел козу и медленно пополз к ней. Когда он потянулся к добыче, граф поджег фитиль. Язычок пламени быстро побежал по шнуру и, достигнув козьей туши, лизнул порох: раздался взрыв. Это был не очень громкий, гораздо менее громкий, чем выстрел кулеврины, сухой, чуть приглушенный звук: с таким звуком ломается толстая палка. Но дракона отбросило назад, и он упал навзничь, так что стало видно его развороченное брюхо. Потом он опять начал мучительно раскачиваться из стороны в сторону, казалось, говорил, что это несправедливо, что все они слишком жестоки и что теперь уже ничего не поделаешь.

Граф торжествующе засмеялся. На этот раз никто его не поддержал.

— Какой ужас! Хватит! — крикнула Мария, закрывая лицо руками.

— Да, — тихо проговорил ее муж, — я тоже считаю, что все это плохо кончится.

Чудовище лежало в луже черной крови без признаков жизни. И вдруг из боков у него потянулись — одна справа, другая слева — две тяжелые струи темного дыма, стлавшиеся понизу и с трудом отрывавшиеся от земли.

— Ну, видишь? — повернулся Ингирами к своему коллеге.

— Да, вижу, — откликнулся тот.

— Два жаберных отверстия — как у рогатого динозавра. Так называемые operculi hammeri.

— Нет, — возразил Фусти, — это не рогатый динозавр.

Граф Джерол вышел из-за валуна, служившего ему укрытием, и направился к чудовищу, чтобы прикончить его. Дойдя до самой середины галечной насыпи, он уже занес было свой ломик, но его остановил крик присутствующих.

На какой-то миг Джеролу показалось, что этим криком они выражают свое ликование: ведь дракону пришел конец. Но тут он заметил, что кто-то шевелится у него за спиной. Резко обернувшись, граф увидел — вот потеха! — как из пещеры, спотыкаясь, выползли две жалкие зверушки и довольно быстро заковыляли к нему. Это были две маленькие неуклюжие рептилии длиной не больше полуметра, этакие уменьшенные копии испускавшего дух дракона, два маленьких дракончика, два детеныша: как видно, голод заставил их покинуть пещеру.

Все произошло в считанные мгновения. Граф продемонстрировал необыкновенную ловкость.

— Вот тебе! Вот тебе! — кричал он, азартно размахивая своей железной палицей.

Двух ударов оказалось достаточно. Энергично и решительно действуя ломиком, он с такой легкостью проломил черепа обоим уродцам, словно у них были не головы, а стеклянные шары. Они лежали, бездыханные, на камнях и издали были похожи на две волынки с пустыми мехами.

И тогда наблюдавшие за этой сценой незнакомцы молча, врассыпную бросились вниз по усыпанным галькой пересохшим руслам. Казалось, все бегут от какой-то страшной опасности. Не издав ни звука, не шелохнув ни камешка, ни разу не оглянувшись на пещеру дракона, они исчезли так же внезапно, как и появились.

Дракон зашевелился. Казалось, он так никогда и не умрет. Медленно, как улитка, пополз он к двум убитым детенышам, не переставая выпускать две струи дыма. Добравшись до них, он рухнул на галечник, с невероятным усилием вытянул шею и принялся облизывать своих мертвых уродцев — возможно, надеясь таким образом вернуть их к жизни.

Наконец, собрав последние свои силы, дракон запрокинул голову к небу — так он еще ни разу не делал — и издал протяжный, постепенно набиравший силу неописуемый вопль, вопль, какого никто и никогда еще в мире не слышал. В его голосе, не похожем ни на голос человека, ни на голос животного, было столько страстной ненависти, что даже граф Джерол застыл на месте, скованный страхом.

Теперь стало ясно, почему дракон не хотел возвращаться в пещеру, где мог бы укрыться от своих преследователей, почему он не издал ни стона, ни крика, а лишь иногда сдавленно шипел. Дракон боялся за своих детенышей и ради их спасения жертвовал собственной жизнью: если бы он скрылся в пещере, люди последовали бы за ним туда и нашли бы его малышей. А подай он голос, детеныши сами выбежали бы к нему. И только теперь, увидев их мертвыми, чудовище исторгло из груди этот вопль.

Дракон взывал о помощи и требовал отомстить за гибель его детей. Но к кому он взывал? К горам, таким пустынным и суровым? К небу, в котором не было ни птицы, ни облачка? К людям, которые истязали его? Или, быть может, к дьяволу? Его крик ввинчивался в скалистые стены, пронзал небесный свод, заполняя собой Вселенную. Казалось просто немыслимым (хотя никакого разумного основания для этого не было), чтобы никто так и не откликнулся на его зов.

— Интересно, к кому он обращается? — спросил Андронико, тщетно стараясь придать своему вопросу шутливый тон. — Кого зовет? Никто вроде бы не спешит к нему на помощь?

— Ох, скорей бы уж он умер! — воскликнула женщина.

Но дракон все не умирал, хотя граф Джерол, горя желанием прикончить его, все стрелял и стрелял из своего карабина! Бац! Бац! Никакого результата. Дракон продолжал нежно облизывать своих мертвых детенышей, но движения его языка становились все замедленнее. Какая-то беловатая жидкость вытекала из его уцелевшего глаза.

— Глядите! — воскликнул профессор Фуста. — Он же плачет!

Губернатор сказал:

— Уже поздно. Хватит, Мартино. Пора возвращаться.

Семь раз поднимался к небу голос дракона, семь раз эхом отвечали ему скалы и небо. На седьмой раз крик его, который, казалось, никогда не кончится, внезапно ослабел, потом резко оборвался.

Гробовую тишину вдруг нарушил чей-то кашель. Весь в пыли, с потным, исказившимся от усталости и волнения лицом, граф Мартино, бросив на камни карабин и прижав руку к груди, шел по осыпи и кашлял.

— Ну, что такое? — спросил Андронико; по лицу его было видно, что он почуял недоброе. — Что с тобой?

— Ничего, — ответил Джерол, через силу стараясь говорить бодро. — Глотнул немного дыма.

— Какого дыма?

Джерол не ответил и махнул рукой в сторону дракона. Чудовище лежало неподвижно, уронив голову на камни. Можно было сказать, что оно уже мертво, если бы не две струйки темного дыма.

— По-моему, с ним все уже кончено, — сказал Андронико.

Похоже, что так оно и было. Непокорная душа покидала тело.

Никто не отозвался на крик дракона, во всем мире никто пальцем не пошевельнул. Горы стояли неподвижные, даже ручейки сыплющейся земли, казалось, замерли; на чистом небе не было ни облачка, солнце клонилось к закату. Не нашлось никакой силы, которая могла бы отомстить за совершенную расправу. Человек пришел и стер с лица земли это сохранившееся с древних времен пятно. Сильный и коварный человек, повсюду устанавливающий свои мудрые законы во имя порядка; безупречный человек, который радеет о прогрессе и ни в коем случае не может допустить, чтобы где-то, пусть даже в диких горах, сохранились драконы. Это убийство совершил человек, и глупо было бы возмущаться.

То, что он сделал, было оправданно и вполне отвечало законам. И все-таки казалось просто невозможным, чтобы никто не откликнулся на последний зов дракона. Вот почему Андронико, его жена, охотники только и мечтали, как бы поскорее убраться восвояси. Даже господам натуралистам, махнувшим рукой на возможность сделать такое редкое чучело, хотелось уже быть подальше отсюда.

Местные жители исчезли, словно предчувствуя беду. Снизу по осыпающимся стенкам поползли тени. Над телом дракона, похожим на обтянутый пергаментом остов, все еще поднимались вверх две струйки дыма, медленно завиваясь кольцами в неподвижном воздухе. Казалось, все кончено: завершилась грустная история, и надо поскорее о ней забыть. Но граф Джерол кашлял и кашлял. Обессилевший, он сидел на большом камне рядом со своими друзьями, которые не осмеливались с ним заговорить. Даже бесстрашная Мария отвернулась и смотрела куда-то в сторону. Тишину нарушал лишь отрывистый кашель графа. Тщетно Мартино Джерол пытался подавить его: мучительный огонь все глубже проникал в грудь.

— Я чувствовал, — прошептал губернатор жене, которую слегка лихорадило. — Я так и знал, что все это плохо кончится.

ПАНИКА В «ЛА СКАЛА»

Перевод Ф. Двин

По случаю первого исполнения оперы Пьера Гроссгемюта «Избиение младенцев» (ее никогда не ставили в Италии) старый маэстро Клаудио Коттес не раздумывая надел фрак. Правда, уже близилась середина мая, сезон в «Ла Скала», по мнению завзятых театралов, шел к концу, а это значит, что публику — в основном туристов — потчуют проверенными, не очень серьезными спектаклями из надежного традиционного репертуара, дирижеров приглашают не самых лучших, да и певцы уже не вызывают восторгов — чаще всего это второй состав. Рафинированная публика в мае позволяет себе кое-какие послабления, которые в разгар сезона могли бы вызвать целый скандал: у дам считается почти что хорошим тоном не блистать вечерними туалетами, а надевать обычные выходные платья; мужчины ограничиваются темно-синими или темносерыми костюмами с яркими галстуками, как будто собираются нанести визит добрым знакомым. Иные обладатели абонемента из снобизма в театре и вовсе не показываются, но свою ложу или кресло ни за что никому не уступят: пускай никто не занимает их весь вечер (и если знакомые заметят это, тем лучше).

Но сегодня давалось настоящее гала-представление. Прежде всего «Избиение младенцев» на миланской сцене уже само по себе событие — ведь премьера этой оперы пять месяцев назад в Париже наделала много шума. Говорили, что в своем произведении (автор его определял даже не как оперу, а как эпическую ораторию в двенадцати частях для хора и солистов) эльзасский композитор, основоположник одной из крупнейших музыкальных школ нашего времени, работавший в самых разных манерах, несмотря на преклонный возраст, создал нечто совершенно особое. Он смелее, чем когда бы то ни было, использовал диссонанс с откровенным намерением «вызволить наконец мелодраму из ледяного плена, в который заточили ее алхимики, поддерживающие в ней жизнь с помощью сильнодействующих наркотиков, и вернуть на путь истинный». Иными словами, как уверяли поклонники Гроссгемюта, он порвал узы, соединявшие его с недавним прошлым, и вновь обратился (но как!) к славным традициям девятнадцатого века; кое-кто находил даже в его музыке ассоциации с греческой трагедией.

Но наибольший интерес вызывали пересуды, имевшие отношение к политике. Выходец из Германии, Гроссгемют и по внешности был почти настоящим пруссаком, и хотя с возрастом, возможно благодаря принадлежности к миру искусства, а также тому, что он давно уже обосновался в Гренобле, эти характерные черты у него несколько смягчились, однако, по слухам, в его биографии периода оккупации имелись темные пятна. Когда немцы предложили ему дирижировать оркестром на каком-то благотворительном вечере, он не нашел в себе силы отказаться, а с другой стороны, поговаривали, что он активно помогал местным маки. Так или иначе, Гроссгемют старался не афишировать своей политической позиции и отсиживался на роскошной вилле, откуда в самые напряженные месяцы перед освобождением перестали доноситься даже привычные тревожные звуки рояля. Но Гроссгемют был выдающимся музыкантом, и о том его кризисе никто бы не вспомнил, не напиши он «Избиения младенцев». Проще всего было трактовать его оперу (на либретто вдохновленного библейским сюжетом молодого французского поэта Филиппа Лазаля) как аллегорию на тему о зверствах нацистов, а мрачную фигуру Ирода ассоциировать с Гитлером. Однако критики, выступавшие с крайне левых позиций, обвиняли Гроссгемюта в том, что, пользуясь поверхностной и обманчивой антигитлеровской атрибутикой, в своей опере он якобы намекал и на ответные зверства победителей — от мелких расправ в каждой деревне до нюрнбергских виселиц. Кое-кто шел еще дальше, утверждая, будто «Избиение младенцев» — это своего рода прорицание, намек на грядущую революцию с ее террором, иными словами, априорное осуждение гипотетического переворота и предостережение, адресованное тем, кто может своевременно подавить его своей властью, — в общем, этакий пасквиль, отдающий средневековьем.

Как и можно было предположить, Гроссгемют опроверг все инсинуации. Его отповедь была немногословна и резка: «Избиение младенцев» следует рассматривать как свидетельство его христианской веры, и только. Но на парижской премьере вспыхнула борьба мнений, и газеты потом долго обсуждали ее, не жалея ни восторгов, ни яда.

К этому следует добавить еще и заинтересованность публики сложнейшей партитурой, декорациями (по слухам, совершенно сногсшибательными) и хореографией знаменитого Йохана Монклара, специально вызванного из Брюсселя. За неделю до премьеры Гроссгемют приехал в Милан с женой и секретаршей, чтобы наблюдать за ходом репетиций, и, естественно, не мог не присутствовать на премьере. В общем, было ясно, что спектакль станет исключительным событием. Пожалуй, за весь сезон в «Ла Скала» не было столь значительного soirée. По этому случаю в Милан съехались крупнейшие итальянские критики и музыканты, а из Парижа прибыла даже группа фанатичных поклонников Гроссгемюта. Квестор, опасаясь возможной вспышки страстей, распорядился об усилении нарядов по охране общественного порядка.

Но многих полицейских и агентов, которых поначалу предполагали направить в театр, пришлось использовать совсем для других дел. Внезапно во второй половине дня возникла иная, куда более серьезная опасность. Из разных частей города стали поступать сигналы о готовящемся в ближайшее время — возможно, даже той же ночью — вооруженного выступления «морцистов»; лидеры этой организации никогда не скрывали, что их конечная цель — свержение существующего строя и провозглашение «новой справедливости». За последние месяцы они очень активизировались и буквально на днях выразили решительный протест против обсуждавшегося в парламенте закона о внутренней миграции. Весьма удачный предлог для перехода к радикальным действиям.

В течение дня люди с решительным и вызывающим видом собирались небольшими группками в центре города. У них не было ни особых значков, ни флагов, ни плакатов, никто не руководил их действиями и не пытался построить их в колонны. Но и без того легко было догадаться, кто они. Откровенно говоря, ничего странного в этом не было, поскольку подобные манифестации, как правило довольно безобидные, повторялись из года в год. Вот и теперь силы общественного порядка не слишком всполошились. Однако секретная информация, только что полученная префектурой, давала основания опасаться экстренной широкомасштабной акции с целью захвата власти. Об этом сразу же поставили в известность Рим, полицейские и карабинеры были приведены в боевую готовность, да и армия не дремала. Правда, тревога могла оказаться и ложной. Такое уже случалось. Сами же «морцисты» распространяли подобные слухи — это был один из их излюбленных трюков.

Естественная в таких случаях смутная, безотчетная тревога вскоре охватила весь город. Ничего такого конкретного, что могло бы ее как-то оправдать, пока не произошло, не было даже более или менее правдоподобных слухов, никто ничего не знал, и все-таки атмосфера явно сгущалась. Многие служащие, выйдя в тот вечер из своих контор, заторопились домой, с беспокойством вглядываясь в конец улицы: не покажется ли там, в глубине, перекрывающее путь темное скопище людей. Уже не раз спокойствие граждан оказывалось под угрозой, и многие даже начали к этому привыкать, чем, вероятно, и объясняется тот факт, что большинство жителей города продолжало заниматься своими делами, словно то был самый обыкновенный, ничем не примечательный вечер. Причем нельзя было не обратить внимания на одно странное обстоятельство: несмотря на то что предчувствие серьезных событий каким-то образом охватило людей, все обходили эту тему молчанием. Разве что немножко не так, как всегда, а с каким-то особым подтекстом велись по вечерам обычные разговоры: люди здоровались, прощались, назначали встречи на завтра, в общем, старались не выказывать то, что было у них на душе, словно одно упоминание о некоторых вещах могло нарушить иллюзию их неуязвимости, навлечь неприятности, обернуться бедой — так во время войны на кораблях не принято даже в шутку упоминать о вражеских торпедах или пробоинах.

В числе тех, кто и вовсе игнорировал подобные вещи, был, конечно же, маэстро Клаудио Коттес, человек простодушный, а в определенных вопросах даже наивный, для которого, кроме музыки, в мире ничего не существовало. Румын по национальности (хотя знали об этом немногие), он переехал в Италию совсем молодым, в начале века, в ту золотую пору, когда дар пианиста-виртуоза принес ему раннюю славу. Но и потом, когда первые восторги публики улеглись, он остался блестящим музыкантом; его манера исполнения отличалась, пожалуй, не столько силой, сколько изяществом, и до войны по приглашению самых солидных и прославленных филармонических обществ он периодически выступал с концертами в крупнейших городах Европы. Так продолжалось до 1940 года. Особенно дороги были ему воспоминания об успехе, не раз выпадавшем на его долю во время симфонических циклов в «Ла Скала». Получив итальянское гражданство, он женился на уроженке Милана и по достоинству возглавил в консерватории фортепьянное отделение. Теперь Коттес стал настоящим миланцем, и, надо признать, немногие в его кругу знали миланский диалект лучше, чем он.

Даже выйдя на пенсию — в консерватории за ним осталась лишь почетная роль председателя экзаменационной комиссии, — Коттес продолжал жить только музыкой, водил знакомство исключительно с музыкантами и меломанами, не пропускал ни одного концерта и с какой-то трепетной робостью следил за успехами своего двадцатидвухлетнего сына Ардуино, многообещающего композитора. Мы говорим «с робостью», потому что Ардуино был весьма замкнутым молодым человеком, не допускавшим в отношениях с людьми никакой доверительности, откровенности, и к тому же чрезвычайно ранимым. После смерти жены старый Коттес испытывал перед сыном чувство какой-то беспомощности и растерянности. Не понимал его. Не знал его жизни. И вполне отдавал себе отчет в том, что его советы, даже касавшиеся музыки, — пустая трата слов.

В молодости Коттес не был красавцем. Теперь же, в шестьдесят семь лет, выглядел представительно или, как говорят, импозантно. С возрастом окружающие стали находить в его облике сходство с Бетховеном; ему это льстило, и, возможно даже бессознательно, он с любовью ухаживал за своими длинными пушистыми седыми волосами, придававшими ему в высшей степени «артистичный» вид. Но это был не трагический Бетховен, а скорее добродушный, улыбчивый, общительный, готовый почти во всем видеть только хорошее; «почти» — потому что, когда дело касалось пианистов, он, как правило, воротил нос. Это была единственная его слабость, которую все ему охотно прощали. «Что скажете, маэстро?» — спрашивали его друзья во время антрактов. «По мне, так все хорошо, — отвечал он. — Но при чем здесь Бетховен?» Или: «Разве вы сами не слышали? Он же заснул над роялем». А иногда отпускал еще какую-нибудь старомодную остроту, причем ему было все равно, кто сидит за инструментом — Бакхауз,[3] Корто[4] или Гизекинг.[5]

Благодаря доброму его нраву — кстати, Коттеса совершенно не огорчало, что из-за преклонного возраста он оказался вне активной творческой жизни, — все без исключения относились к нему с симпатией, а дирекция «Ла Скала» почитала его особо. Во время оперного сезона, то есть когда пианисты не дают концертов, сидящий в партере добряк Коттес — если спектакль выдавался не слишком удачным — являл собой этакий островок оптимизма. Во всяком случае, всегда можно было рассчитывать на его аплодисменты. Считалось также, что пример некогда знаменитого музыканта-исполнителя побуждал многих критиканов сдерживать свое неудовольствие: нерешительных — склоняться в пользу спектакля, вялых — более открыто выражать свое одобрение. Добавьте к этому вполне «ласкаловскую» внешность и прошлые артистические заслуги. Вот почему его имя неизменно фигурировало в секретном и очень ограниченном списке постоянных обладателей контрамарок. В день любой премьеры конверт с местом в партере неизменно с самого утра лежал в почтовом ящике привратницкой дома № 7 по виа делла Пассьоне. А если не предвиделось аншлага, контрамарок бывало даже две: для него и для сына. Впрочем, Ардуино это мало интересовало: он предпочитал устраиваться сам, друзья проводили его на репетиции, тем более что на них не обязательно являться во фраке.

Вот и «Избиение младенцев» Коттес-младший уже слышал накануне, на генеральной. За завтраком он даже высказал отцу некоторые, как обычно туманные, соображения по этому поводу. Отметил «любопытные тембровые решения», «весьма выразительную полифонию», сказал, что «вокализация носит скорее дедуктивный, нежели индуктивный характер» (все это с пренебрежительной гримасой) и т. д. и т. п. Простодушному отцу так и не удалось понять, удачно или неудачно это произведение, понравилось оно все-таки сыну или нет. Но он не стал добиваться вразумительного ответа. Молодежь приучила его к своему загадочному жаргону, перед которым он спасовал и на этот раз.

Сейчас Коттес был дома один: прислуга, закончив уборку, ушла. Ардуино отправился куда-то на обед, и фортепьяно, слава богу, молчало. Это «слава богу» старый музыкант мог произнести только мысленно: признаться в своих сомнениях вслух он бы ни за что не отважился. Когда сын сочинял музыку, Клаудио Коттес приходил в состояние крайнего душевного волнения. С какой почти неистовой надеждой ждал он, когда же из этих странных для слуха аккордов родится наконец нечто похожее на музыку! Он признавал за собой слабость человека, отставшего от жизни, понимал, что невозможно все время идти по старым, торным дорожкам, и постоянно твердил себе, что именно «приятности» в музыке следует избегать, ибо она — признак бессилия, одряхления, рутинной ностальгии. Ему было известно, что новое искусство прежде всего должно заставлять слушателя страдать: в этом — уверяли все — гарантия его жизнеспособности. Но ничего поделать с собой он не мог. Слушая из соседней комнаты, он иногда до хруста в суставах сплетал пальцы, как бы пытаясь этим усилием помочь сыну «вырваться на волю». Но тот и не стремился к освобождению: ноты мучительно и безысходно запутывались, аккорды приобретали враждебное звучание; все либо оставалось в состоянии какой-то неуравновешенности, либо выливалось в самую невероятную разноголосицу. Помоги ему бог! Пальцы отца расплетались и слегка дрожали, когда он закуривал сигарету.

Итак, сегодня Коттес был один, чувствовал себя хорошо, через открытые окна в квартиру струился теплый воздух, и хотя было уже половина девятого, солнце еще не село. Он начал одеваться, но тут зазвонил телефон.

— Маэстро Коттес? — раздался незнакомый голос.

— Да, я, — ответил он.

— Маэстро Ардуино Коттес?

— Нет, это его отец, Клаудио Коттес.

Трубку положили. Маэстро вернулся в спальню, но телефон зазвонил снова.

— Так дома Ардуино или нет? — почти грубо спросил тот же голос.

— Нет! Его нет, — отозвался отец, стараясь вложить в свой тон побольше резкости.

— Тем хуже для него! — рявкнул неизвестный и бросил трубку.

Что за манеры, подумал Коттес. И кто бы это мог быть? Кто они — нынешние друзья Ардуино? И как прикажете понимать это: «Тем хуже для него»? После разговора в душе Коттеса остался неприятный осадок. Но, к счастью, вскоре все прошло.

Старый артист разглядывал в зеркале шкафа свой вышедший из моды фрак — широкий, чуть мешковатый, соответствующий его возрасту и в то же время очень bohémien. Вдохновленный, по-видимому, примером легендарного Иоахима,[6] Коттес, стремясь чем-то отличиться от нынешних пошлых франтов, не без кокетства щеголял черным жилетом. Точь-в-точь таким, как у лакеев, но разве найдется в мире человек — будь он даже слепцом, — который принял бы его, Клаудио Коттеса, за лакея? На улице было тепло, но он, чтобы не привлекать любопытных взглядов, надел легкое пальто и, прихватив театральный бинокль, вышел из дому, чувствуя себя почти счастливым.

Стоял чудесный вечер начала лета, когда даже Милан ухитряется выглядеть романтично — так тихи и малолюдны его улицы, так благоухают цветущие липы в парках, а посреди неба сияет лунный серп. В предвкушении захватывающего зрелища, встречи с друзьями, споров, возможности полюбоваться красивыми женщинами и даже шампанского, которым наверняка будут угощать потом на приеме в фойе театра, Коттес пошел по виа Консерваторио: путь этот был немного длиннее, зато не придется глядеть на эти отвратительные крытые каналы.

По пути маэстро стал свидетелем забавной сценки. Молодой человек с длинными вьющимися волосами, стоя прямо на тротуаре и поднеся микрофон к самым губам, исполнял неаполитанскую песенку. Провод от микрофона тянулся к аккумулятору, то есть к ящику с усилителем и динамиком, отчего голос певца вызывающе громко разносился по всей улице. Было в этом голосе что-то буйное, какая-то яростная сила, и, хотя парень пел о любви, казалось, он кому-то угрожает. Вокруг никого, кроме десятка восторженных мальчишек. Окна по обеим сторонам улицы закрыты, жалюзи опущены, словно даже дома отказываются слушать певца. Неужели в квартирах нет ни души? Или жильцы, чего-то опасаясь, заперлись, притаились, делая вид, будто их нет дома? Когда Клаудио Коттес поравнялся с певцом, тот, не сдвинувшись с места, так заголосил, что даже динамик стал вибрировать: это было явное требование положить деньги в тарелочку, стоявшую на ящике усилителя. Но маэстро, испытывая смущение, почему-то ускорил шаг и прошел мимо. И потом долго еще чувствовал, как спину сверлит злобный взгляд.

«Невежа, собака!» — ругнул он про себя бродячего певца, чьи развязные манеры почему-то испортили ему настроение. Но еще большую досаду вызвала у него — уже у самой площади Сан-Бабила — мимолетная встреча с Бомбассеи, отличным парнем, который когда-то учился у него в консерватории, а теперь занимался журналистикой.

— Вы в «Ла Скала», маэстро? — спросил тот, заметив в вырезе пальто белый галстук-бабочку.

— Ты намекаешь на то, о неучтивый отрок, что в моем возрасте следовало бы… — сказал он, наивно напрашиваясь на комплимент.

— Вы сами прекрасно знаете, — ответил Бомбассеи, — что «Ла Скала» без маэстро Коттеса — это уже не «Ла Скала». А где же Ардуино? Почему я его не вижу?

— Ардуино был на генеральной репетиции. Сегодня вечером он занят.

— А, вот оно что, — с понимающей улыбкой кивнул Бомбассеи. — Сегодня вечером… он предпочел отсидеться дома…

— То есть? — спросил Коттес, уловив в этих словах какую-то недомолвку.

— Да слишком много на улицах приятелей шатается. — Молодой человек бросил многозначительный взгляд на прохожих. — Впрочем, на его месте я поступил бы так же… Извините, маэстро, мой трамвай… Желаю вам хорошо провести вечер!

Встревоженный старик замер в нерешительности, не понимая, что происходит. Посмотрел вокруг, но не заметил ничего подозрительного, разве что народу на площади меньше, чем обычно, и вид у прохожих какой-то неопрятный, а лица напряженные. Хотя слова Бомбассеи так и остались для него загадкой, в памяти Коттеса бессвязно замелькали обрывки фраз сына, лица новых приятелей, невесть откуда появившихся у него за последнее время, странные вечерние отлучки, которых Ардуино никак не объяснял, всячески уклоняясь от ответа на его вопросы. Неужели сын влип в какую-нибудь грязную историю? Но чем таким особенным отличается именно этот вечер? Каких таких «приятелей» шатается слишком много?

Обуреваемый странными мыслями, Коттес дошел до площади «Ла Скала». И тотчас озабоченность улетучилась от одного привычно волнующего вида оживленной публики, дам, окутанных облаками трепещущих шелков и вуалей, толпы зевак, длинной вереницы роскошных автомобилей, за стеклами которых можно было разглядеть брильянты, белые манишки, обнаженные плечи. Приближалась грозная, быть может даже трагическая, ночь, но невозмутимая «Ла Скала» демонстрировала все свое непреходящее великолепие. За последние театральные сезоны ни разу еще не было такого удачного, такого гармоничного сочетания лиц, вещей, настроения. Похоже, растекавшаяся по городу тревога лишь усиливала всеобщее возбуждение. Посвященные могли подумать, будто некий блистательный и сознающий свою исключительность мир решил укрыться в любимой цитадели — как нибелунги укрылись от Аттилы в королевском дворце, чтобы провести там последнюю безумную ночь блаженства. Но посвященных было очень мало. Большинству людей в этот чудесный теплый вечер казалось, что смутные времена миновали, истаяли вместе с последними холодами и что впереди у всех долгое спокойное лето.

Подхваченный толпой, Клаудио Коттес почти и не заметил, как оказался в залитом ослепительным светом партере. Часы показывали без десяти минут девять, театр был полон. Коттес оглядывался по сторонам, как восторженный мальчишка. Да, сколько лет уж прошло с тех пор, как он впервые вступил в этот зал, а воспоминания сохранились такими же чистыми и живыми, какие оставляют по себе исключительные явления природы. Многие из тех, с кем он сейчас мимоходом раскланивается, испытывают — он был убежден — то же самое. Вот на чем зиждиться особое братство, своеобразное невинное «масонство», которое у постороннего, непосвященного, могло даже вызвать легкую насмешку.

Кто не пришел? Наметанным взглядом Коттес обшаривал одну за другой заполненные публикой ложи: да нет, все вроде на месте. Рядом с ним сидел известный педиатр Ферро, готовый скорее дать тысяче своих маленьких клиентов умереть от крупа, нежели пропустить премьеру (в голове у Коттеса родился тонкий каламбур; в нем был намек на царя Ирода и младенцев галилейских, и Коттес решил, что к случаю обязательно им блеснет). Справа сидела пара, которую он про себя окрестил «бедными родственниками», — пожилые супруги в вечерних туалетах; они не пропускали ни единой премьеры, одинаково пылко аплодировали всему, но никогда ни с кем не заговаривали, ни с кем не здоровались и даже между собой не делились впечатлениями, поэтому все считали их дорогими клакерами: сидя в самой аристократической части партера, они своим примером должны были побуждать публику к аплодисментам. Чуть подальше он увидел известного экономиста, профессора Скьясси, прославившегося тем, что на протяжении многих лет он неотступно следовал за Тосканини — куда бы тот ни ездил со своими концертами. А поскольку в те времена денег у него было не густо, Скьясси путешествовал на велосипеде, спал на садовых скамейках, а еду возил с собой в рюкзаке. Родные и друзья считали его немного помешанным, но все равно любили. Вон инженер-гидравлик Беччан, богач, возможно даже миллиардер, но весьма посредственный и незадачливый меломан: с месяц назад его приняли в общество любителей квартета (о чем он мечтал десятки лет и ради чего готов был, как влюбленный, на самые невероятные дипломатические ухищрения), и теперь он до такой степени зазнался, стал так высокомерен и дома, и на работе, что сделался просто невыносим, и, не стесняясь, рассуждал о Пёрселле[7] или д’Энди,[8] хотя прежде не осмелился бы обеспокоить каким-нибудь вопросом последнего контрабасиста в оркестре. Вон со своим коротышкой мужем бывшая продавщица Мадди Канестрини, красавица, которая перед каждой премьерой консультировалась у одного доцента по истории музыки, чтобы в обществе не ударить лицом в грязь. Ее знаменитая грудь никогда еще не была выставлена напоказ с такой щедростью и, по чьему-то меткому выражению, сверкала в толпе, как маяк мыса Доброй Надежды. Вон княгиня Вюрц-Монтегю с длинным, похожим на птичий клюв носом. Она специально приехала из Египта и привезла своих четырех дочерей. Вон там, в ложе бенуара, у самого просцениума, мрачно сверкают глаза бородатого графа Ноче, посещающего театр только в те дни, когда даются спектакли с участием балерин. Свое удовольствие он выражает неизменным восклицанием: «Какая фигура! Какие икры!» В одной из лож первого яруса в полном составе многочисленный клан Сальчетти — старое миланское семейство, гордящееся тем, что с 1837 года не пропустило ни единой премьеры в «Ла Скала». Вон, тоже почти над просцениумом, но в четвертом ярусе, обедневшие маркизы Мариццони — мать, тетка и незамужняя дочь, — с горечью исподтишка поглядывающие на роскошную ложу № 14 во втором ярусе, некогда бывшую чуть ли не их собственностью, с которой в этом сезоне им пришлось расстаться из-за стесненности в средствах. Вынужденные довольствоваться восьмой частью абонемента и перебраться туда, наверх, чуть ли не в раек, нахохлившиеся, чопорные, они чем-то напоминают удодов и стараются поменьше бросаться в глаза. Вот под присмотром адъютанта в военной форме подремывает в своем кресле малознакомый публике тучный индийский принц, и aigrette[9] на тюрбане мерно покачивается в такт его дыханию: вверх-вниз, то высовываясь из ложи, то исчезая. Неподалеку в умопомрачительно-красном платье с глубоким, почти до талии, декольте, стоит, а вернее, выставляет себя напоказ потрясающая дама лет тридцати; говорят, что это одна из голливудских звезд, но какая именно — не знают. Рядом с нею неподвижно застыл в кресле удивительно красивый, но смертельно бледный ребенок: кажется, вот-вот он испустит дух. Что же до главных соперничающих групп — аристократии и крупной буржуазии, — то на этот раз обе они отказались от снобистской традиции оставлять ложи полупустыми: в театре собрался весь цвет ломбардской знати, отчего ложи походили на плотные гроздья загорелых лиц, белых манишек и фраков от лучших портных. О том, что успех вечеру обеспечен, свидетельствовало вопреки обычаю и множество красивых и весьма смело декольтированных женщин. Коттес решил во время одного из антрактов вспомнить юношеские проказы и попытаться заглянуть в глубину этих вырезов сверху, а в качестве наблюдательного пункта наметил ложу четвертого яруса, где сверкали гигантские изумруды Флавии Соль — доброй его знакомой и обладательницы прекрасного контральто.

Всему этому парадному блеску противостояла только одна ложа, походившая на мрачное, неподвижное око среди трепещущих цветов. Была она в третьем ярусе, и занимали ее три господина лет тридцати пяти — сорока: один стоял в центре, двое сидели по бокам. Они выглядели как близнецы: угрюмые, худощавые, в двубортных черных пиджаках с темными галстуками. Молча, не шевелясь, чуждые всему, что творилось вокруг, они упорно глядели на занавес, словно он был единственной вещью, заслуживающей их внимания. Казалось, это не гости, пришедшие насладиться музыкой, а зловещие судьи, ожидающие исполнения вынесенного ими приговора. И в своем ожидании они не желали смотреть на приговоренных, но не из сочувствия, а просто из отвращения. Многие из собравшихся то и дело задерживали на них взгляд, испытывая какую-то неловкость. Кто эти люди? Как смеют они омрачать настроение публики своим траурным видом? Если это вызов, то кому? Маэстро Коттес, заметив их, тоже был несколько озадачен. Какой зловещий диссонанс! Он слегка поежился, однако не осмелился направить на эту троицу свой бинокль. Но тут погасили люстры. В темноте можно было различить слабое сияние над оркестровой ямой и появившуюся на его фоне сухощавую фигуру дирижера Макса Ниберля, который специализировался на современной музыке.

Если в зале в тот вечер собрались люди робкие или нервные, то музыка Гроссгемюта, неистовство тетрарха, бурные и частые вступления хора, рассевшегося, словно стая ворон, на возвышении в виде островерхой скалы (громоподобное пение лавиной обрушивалось на публику, отчего она даже вздрагивала), фантасмагорические декорации — все это, конечно, вряд ли способствовало блаженному упоению. Да, автор добивался сильных эффектов, но какой ценой! Из оркестра, хора, солистов кордебалета (как дотошная мимическая иллюстрация он почти не сходил со сцены, тогда как солисты пребывали почти без движения), дирижера и даже зрителей выжали все, на что они были способны. В конце первого акта вспыхнули аплодисменты, выражавшие не столько всеобщее одобрение, сколько общую физическую потребность в какой-то разрядке. Стены великолепного зала дрожали. После третьего вызова среди исполнителей выросла высоченная фигура Гроссгемюта, который благодарил публику, коротко и как бы через силу улыбаясь и кланяясь. Клаудио Коттес вспомнил о трех зловещих типах и, не переставая аплодировать, поднял взгляд в сторону их ложи: все трое были на месте, недвижимые и безучастные, как прежде; они не хлопали, не разговаривали и казались неживыми. Может, это вообще манекены? Они не изменили позы, даже когда большая часть зрителей хлынула в фойе.

Именно во время первого антракта в театр проникли слухи о том, что в городе зреет какой-то переворот. В фойе эти слухи распространялись исподволь, постепенно, благодаря сдержанности, присущей завсегдатаям «Ла Скала». И уж конечно, они не могли заглушить горячих споров об опере Гроссгемюта, в которых старый Коттес тоже принял участие, стараясь, однако, не давать оценок и ограничиваясь шутливыми замечаниями на миланском диалекте. Наконец раздался звонок, оповещавший о конце антракта. На лестнице, ведущей к залу со стороны театрального музея, Коттес оказался рядом с каким-то знакомым, чье имя он никак не мог вспомнить. Тот, заметив Коттеса, лукаво улыбнулся.

— Вот хорошо, дорогой маэстро, что я вас встретил, — сказал он, — мне как раз нужно кое-что вам сообщить…

Говорил он медленно, с напускной многозначительностью. Оба продолжали спускаться, но на какое-то мгновение толпа разделила их.

— Ну вот, наконец-то, — заговорил знакомый, когда их опять прижало друг к другу. — Куда это вас унесло? Мне даже показалось вдруг, что вы сквозь землю провалились!.. Как Дон Жуан!

Очевидно, он счел свое сравнение таким остроумным, что от души рассмеялся и долго не мог успокоиться. Это был господин с невыразительной внешностью интеллектуала из хорошей семьи, оказавшегося в стесненных обстоятельствах, о чем можно было судить по старомодному смокингу, мятой и не первой свежести рубашке, сероватой каемке под ногтями. Испытывая неловкость, старый Коттес ждал, что он скажет еще. Они добрались почти до конца лестницы.

— Ну ладно, — понизив голос, продолжал этот знакомый незнакомец, — я вам скажу, но пусть это останется между нами. Строго между нами, вы меня понимаете?.. Однако не нужно воображать то, чего нет… И не вздумайте считать меня… Как бы это сказать… лицом официозным… рупором, что ли… так, кажется, принято нынче говорить, правда?

— Да-да, — откликнулся Коттес, чувствуя, как в душе опять поднимается тревога, такая же, какую он испытал при встрече с Бомбассеи, только еще более острая. — Да… Но, уверяю вас, я совершенно ничего не могу понять…

Дали второй звонок. Они шли по коридору, который тянется вдоль левой стороны партера.

Возле лесенки, ведущей к креслам, странный господин остановился.

— Я должен вас покинуть, — сказал он. — Мое место не в партере… Да, так вот… Думаю, достаточно будет, если я скажу, что вашему сыну, композитору… пожалуй, лучше поостеречься, да… Он уже не ребенок, не так ли, маэстро?.. Но вы идите, идите, уже свет погасили… Я и так сказал лишнее, поэтому…

Он рассмеялся, кивнул и, не протянув руки, быстро, почти бегом, удалился по красной ковровой дорожке уже пустого коридора.

Старый Коттес растерянно вошел в темный зал и, на ходу извиняясь, добрался до своего кресла. Он был в полном душевном смятении. Что же задумал этот сумасшедший Ардуино? Выходит, весь Милан знает, а он, отец, даже представить себе не может, о чем идет речь. И кто этот таинственный господин? Где их познакомили? Безуспешно пытался Коттес припомнить обстоятельства их первой встречи. Похоже, к музыкальным сферам он не имеет отношения. Тогда где же? Может, за границей? В какой-нибудь гостинице во время отдыха? Нет, на ум ничего не приходило. Между тем из глубины сцены, по-змеиному извиваясь, двигалась к рампе обольстительная Марта Витт, чье варварски обнаженное тело должно было символизировать страх или что-то в этом роде, вползающий во дворец тетрарха.

С божьей помощью и второй акт подошел к концу. Как только зажгли свет, старый Коттес стал беспокойно шарить взглядом, отыскивая того господина. Сейчас он расспросит его обо всем, заставит наконец объясниться; никто не может отказать ему в праве… Но того что-то не было видно. Коттеса так и тянуло взглянуть на ложу с тремя мрачными типами. О, теперь их было уже не трое, а четверо. Четвертый стоял чуть позади и, хотя был в смокинге, выглядел так же убого, как остальные. Вышедший из моды смокинг (теперь уже Коттес, не колеблясь, поднес к глазам бинокль), мятая, не первой свежести рубашка. Но в отличие от первых троих, этот, новенький, хитровато усмехался. По спине маэстро побежали мурашки.

Он повернулся к профессору Ферро с видом утопающего, который хватается за соломинку.

— Простите, профессор, — сказал он порывисто, — вы не знаете, что это за три противных типа вон в той ложе третьего яруса, слева от дамы в лиловом?

— Вы имеете в виду тех некромантов? — смеясь, откликнулся педиатр. — Да это же генеральный штаб! Генеральный штаб почти в полном составе!

— Генеральный штаб? Какой генеральный штаб?

Ферро даже развеселился.

— А вы, маэстро, как всегда, витаете в облаках. Счастливчик!

— Что за генеральный штаб? — настаивал Коттес, теряя терпение.

— О господи, да генеральный штаб «морцистов»!

— «Морцистов»? — переспросил старик, обуреваемый все более мрачными мыслями.

«Морцисты»… Какое страшное слово! Он, Коттес, не был ни «за», ни «против» них, он вообще в таких делах не разбирался, никогда ничем таким не интересовался, знал только, что «морцисты» — люди опасные, с ними лучше не связываться. А этот паршивец Ардуино выступил против «морцистов», чем и навлек на себя их гнев. Других объяснений не было. Значит, вот чем — политикой, интригами занимается этот безмозглый мальчишка! Нет чтобы вложить в свою музыку хоть каплю здравого смысла. Конечно, он снисходительный, добрый, терпеливый отец, но всему есть предел: завтра же, черт побери, он выскажет все, что думает по этому поводу! Рисковать жизнью из-за какой-то идиотской фанаберии! Он сразу же отказался от мысли расспрашивать того человека, ибо понял, что разговор с ним будет бесполезным, если не вредным. «Морцисты» шутить не любят. Спасибо еще, что у них хватило великодушия предупредить его. Коттес обернулся. Ему казалось, что весь зал смотрит на него. Смотрит неодобрительно. Да, опасные типы эти «морцисты». У них сила. Они неуловимы. Зачем же их провоцировать?

Коттес с трудом вернулся к действительности.

— Маэстро, вам нехорошо? — спрашивал его профессор Ферро.

— Что вы сказали?.. Нет, почему же… — ответил он, постепенно приходя в себя.

— Вы вдруг сильно побледнели… В такой духоте случается… Простите…

— Что вы… спасибо… — ответил Коттес. — Я и впрямь почувствовал какую-то внезапную слабость. Что поделаешь, возраст!

Он встал и направился к выходу. И как по утрам с первым солнечным лучом исчезают кошмары, всю ночь терзавшие человека, так и мрамор фойе, вид всей этой богатой, пышущей здоровьем, элегантной, надушенной и оживленной публики помогли старому музыканту вынырнуть из темного омута, куда затянуло его неожиданное открытие. Решив отвлечься, он подошел к группе споривших критиков.

— Во всяком случае, — говорил один из них, — хор прекрасен, тут ничего не скажешь.

— Хор без музыки, — заметил другой, — все равно что живопись без натуры. Эффекта можно добиться быстро, но чего не следует делать, так это гоняться за ним.

— Пусть так. Но куда же мы идем?.. — простодушно удивлялся еще один критик. — В нынешней музыке не должно быть ни внешних эффектов, ни легкомыслия, ни страсти, ни мелодичности, ни непосредственности, ни простоты, ни банальности… Пусть так, прекрасно. Но тогда, скажите, что же останется?

Коттес подумал о музыке сына.

Успех оперы Гроссгемюта был велик, хотя вряд ли во всем театре нашелся хоть один человек, который хвалил бы музыку «Избиения» искренне. Большинству присутствующих просто хотелось показать, что они на высоте положения и принадлежат к авангарду. В связи с этим разгорелось своеобразное скрытое соперничество. И вообще, когда люди берутся горячо обсуждать какое-нибудь музыкальное произведение, анализируя все его достоинства, его художественное совершенство, сокровенный смысл, их самоуверенность не знает границ. И еще: разве, слушая современные произведения, можно развлечься? Всем изначально известно, что основоположники новой школы избегают развлекательности. Требовать этого от них было бы проявлением непростительной безвкусицы. Для тех, кто ищет развлечений, есть варьете, есть луна-парки у старых крепостных стен. Впрочем, нервная напряженность, которую вызвала у публики оркестровка Гроссгемюта, голоса певцов, постоянно звучащие в самом верхнем регистре, и бьющие по барабанным перепонкам хоровые сцены тоже чего-то стоили. Пусть и грубо, но публику все-таки расшевелили — этого отрицать было нельзя. Разве возбуждение, охватывавшее зал и заставлявшее его, едва смолкали последние ноты, взрываться аплодисментами и кричать «браво!», не было бесспорным триумфом музыканта?

Подлинный энтузиазм вызвала заключительная, длинная и волнующая сцена, когда воины царя Ирода врываются в Вифлеем, чтобы уничтожить там детей, а матери с порога протягивают им младенцев, когда злые силы торжествуют; в конце небо потемнело, и пронзительные звуки труб из глубины сцены возвестили о спасении Господа. Надо сказать, что художнику, декоратору и особенно Йохану Монклару — хореографу и руководителю всей постановочной части — удалось избежать двусмысленности: скандал в Париже послужил им уроком. Так что царь Ирод теперь не то чтобы походил на Гитлера, но, безусловно, обладал нордическими чертами, напоминая больше Зигфрида, чем владыку Галилеи. А вид его воинов, благодаря главным образом форме шлемов, и вовсе не оставлял никаких сомнений.

— Какое же это царство Ирода? — говорил Коттес. — Это же обер-комендатура.

Художественное оформление было прекрасным. И совершенно неотразимое впечатление производил последний трагический танец убийц и матерей в сопровождении хора, безумствовавшего на своей скале. Новая трактовка Монклара — если ее можно назвать новой — отличалась предельной простотой. Солдаты — даже их лица — были черными; а матери — белыми, и вместо детей в руках куклы, выточенные из дерева (по эскизам, как сообщалось в программке, скульптора Балларена), тщательно отполированные и выкрашенные в ярко-красный цвет. Этот блеск производил очень сильное впечатление. Различные комбинации трех цветов — белого, черного и красного на фоне фиолетового задника, — и группы танцующих, то соединяющиеся, то распадающиеся во все нарастающем темпе, не раз вызывали аплодисменты публики.

— Как сияет Гроссгемют! — воскликнула сидевшая позади Коттеса дама, когда автор вышел на авансцену.

— Еще бы! — ответил маэстро. — У него даже лысина блестит как зеркало!

Голова знаменитого композитора действительно была лысой (а возможно, и бритой) и походила на яйцо.

Ложа «морцистов» в третьем ярусе уже опустела.

В атмосфере всеобщей удовлетворенности основная часть публики расходилась по домам, а сливки общества заспешили в фойе на банкет. Роскошные вазы с белыми и розовыми гортензиями стояли в углах ярко освещенного помещения; во время антрактов их там еще не было. Стоя в дверях, гостей встречали художественный руководитель маэстро Росси-Дани и директор театра Гирш с некрасивой, но обаятельной женой. Чуть позади, демонстрируя свое присутствие и в то же время стараясь не афишировать власть, которая официально ей больше не принадлежала, беседовала с почтенным маэстро Коралло синьора Пассалаккуа, или попросту «донна Клара». Много лет назад она была секретаршей и правой рукой тогдашнего художественного руководителя маэстро Тарры. Эта богатая женщина, овдовевшая, когда ей не было еще и тридцати, состояла в родстве с семьями крупных миланских промышленников и сумела поставить себя так, что ее считали незаменимой даже после смерти Тарры. Конечно же, у нее были враги, считавшие ее интриганкой, но и они при встрече всячески выражали ей свое почтение. Хотя оснований для этого, по-видимому, не было, ее все же побаивались. Новые художественные руководители и директора как-то сразу догадывались, что с этой женщиной выгоднее поддерживать добрые отношения. С донной Кларой советовались при составлении афиш и распределении партий, а случись какая-нибудь стычка с властями или между артистами, всегда обращались к ней за помощью — в таких делах, надо признать, она была просто незаменима. Кроме того, для соблюдения приличий донну Клару неизменно избирали в административный совет — членство это было практически пожизненным, поскольку никому и в голову не пришло бы его оспаривать. Лишь коммендаторе Манкузо — директор, которого назначили фашисты, человек добрейший, но совершенно не умевший лавировать в житейских делах, — попытался было убрать ее с пути, но через три месяца по непонятной причине его самого убрали из театра.

Донна Клара была некрасива — маленькая, щупленькая, серенькая, всегда небрежно одетая. В молодости она, упав с лошади, сломала ногу и с тех пор слегка прихрамывала (из-за чего в стане своих врагов получила кличку «хромая чертовка»). Но стоило поговорить с ней несколько минут, и сразу же можно было заметить, какой ум светится в глазах этой женщины. Как ни странно, многие в нее влюблялись. Теперь благодаря почтенному возрасту — донне Кларе уже перевалило за шестьдесят — авторитет ее еще более утвердился. В сущности, директор театра и художественный руководитель выполняли при ней почти что подчиненную роль. Но она умела управлять ими с таким тактом, что те ничего не замечали и даже тешили себя иллюзией, будто они в театре чуть ли не диктаторы.

Гостей все прибывало. Это были известные и уважаемые люди, голубая кровь; мелькали туалеты, только что доставленные из Парижа, ослепительные драгоценности, губы, плечи, бюсты, от которых не могли бы отвернуться даже святоши. Но вместе с ними в фойе входило и нечто такое, что до сих пор проскальзывало в толпе лишь мимолетно, входило, не задевая ее, словно отдаленное и смутное эхо: это был страх. То там, то здесь шепотом передавали друг другу на ушко какие-то новости, раздавались скептические смешки, недоверчивые восклицания тех, кто хотел обратить все в шутку. Наконец, сопровождаемый переводчиками, в зале появился Гроссгемют. Последовали поздравления на французском (многим дававшиеся не без труда), затем композитора деловито препроводили в буфет. Рядом с ним шла донна Клара.

Как и всегда в подобных случаях, знание иностранных языков подверглось суровому испытанию.

— Un chef-d’œuvre, véritablement, un vrai chef-d’œuvre![10] — беспрестанно повторял директор театра Гирш, несмотря на фамилию, самый настоящий неаполитанец; казалось, больше он из себя ничего не может выдавить.

Да и сам Гроссгемют, хотя уже не один десяток лет прожил в Дофине,[11] держался довольно скованно, а его гортанный выговор еще больше затруднял понимание. Дирижер оркестра маэстро Ниберль, тоже немец, французский знал и вовсе плохо. Понадобилось какое-то время, чтобы направить разговор по нужному руслу. Единственным утешением и сюрпризом для галантных гостей было то, что танцовщица из Бремена Марта Витт сносно и даже с каким-то забавным болонским акцентом говорила по-итальянски.

Пока лакеи скользили в толпе с подносами, уставленными шампанским и блюдами с пирожными, гости разбились на отдельные группки.

Гроссгемют тихо говорил с секретаршей о каких-то, судя по всему, очень важных делах.

— Je parie d’avoir aperçu Lenotre, — сказал он. — Êtes-vous bien sûre qu’il n’y soit pas?[12]

Ленотр был музыкальным критиком «Монд», который после парижской премьеры разнес его в пух и прах. Окажись Ленотр в этот вечер здесь, Гроссгемюту представился бы прекрасный случай взять реванш. Но мсье Ленотра не было.

- À quelle heure pourra-t-on lire «Коррьере делла сера»? — с бесцеремонностью, свойственной великим людям, спросил композитор донну Клару. — C’est le journal qui a le plus d’autorité en Italie, n’est-ce pas, Madame?

— Au moins on le dit, — улыбаясь ответила донна Клара. — Mais jusqu’à demain matin…

— On le fait pendant la nuit, n’est-ce pas, Madame?

— Oui, il paraît le matin. Mais je crois vous donner la certitude que ce sera une espèce de panégyrique. On m’a dit que le critique, le maftre Frati, avait l’air rudement bouleversé.[13]

— Oh, bien, ça serait trop, je pense, — сказал он, пытаясь в это время придумать какой-нибудь комплимент. — Madame, cette soirée a la grandeur, et bonheur aussi, de certains rêves… Et, à propos, je me rappelle un autre journal… «Meccapo», si je ne me trompe pas…[14]

— «Meccapo»? — переспросила, не понимая, донна Клара.

— Peut-être,[15] «Мессаджеро»? — подсказал Гирш.

— Oui, oui, «Мессаджеро», je voulais dire…[16]

— Mais c’est à Rome,[17] «Мессаджеро»!

— Il a envoyé tout de même son critique, — сообщил кто-то из гостей и затем добавил фразу, которая надолго запомнилась всем и изящество которой не оценил один лишь Гроссгемют: — Maintenant il est derrière à téléphoner son reportage![18]

— Ah, merci bien. J’aurais envie de le voir, demain, ce «Мессаджеро», — сказал Гроссгемют и, наклонившись к секретарше, тут же ей пояснил: — Après tout c’est un journal de Rome, vous comprenez?[19]

В это время к ним подошел художественный руководитель и от имени администрации преподнес Гроссгемюту в обтянутом синим муаром футляре золотую медаль с выгравированной на ней датой и названием оперы. Последовали традиционные знаки преувеличенного удивления, слова благодарности; на какое-то мгновение великан композитор показался даже растроганным. Потом футляр был передан секретарше, которая, открыв коробочку, восхищенно улыбнулась и шепнула маэстро:

— Épatant! Mais ça, je m’y connais, c’est du vermeil![20]

Но мысли всех остальных гостей были заняты другим. Они с тревогой думали об избиении — но только не младенцев. То, что ожидалась акция «морцистов», уже не было тайной, известной лишь немногим. Слухи, переходя из уст в уста, дошли и до тех, кто обычно витал в облаках, как, например, маэстро Клаудио Коттес. Но, по правде говоря, никому не хотелось в них верить.

— В этом месяце силы охраны порядка опять получили подкрепление. В городе сейчас больше двадцати тысяч полицейских. И еще карабинеры… И армия… — говорили одни.

— Подумаешь, армия! — возражали другие. — Кто знает, как поведут себя войска в решительный момент? Если им дадут приказ открыть огонь, выполнят ли они его, станут ли стрелять?

— Я как раз говорил позавчера с генералом Де Маттеисом. Он ручается за высокий моральный дух армии. Вот только оружие не совсем подходит…

— Не подходит? Для чего?..

— Для операций по охране общественного порядка… Тут надо бы Польше гранат со слезоточивым газом… И еще он говорит, что в подобных случаях нет ничего лучше конницы… Вреда она практически не наносит, а эффект потрясающий… Но где ее теперь возьмешь, эту конницу?..

— Послушай, дорогуша, а не лучше ли разойтись по домам?

— По домам? Почему по домам? Думаешь, дома мы будем в большей безопасности?

— Ради бога, синьора, не надо преувеличивать. Ведь пока еще ничего не случилось… А если и случится, то не раньше чем завтра-послезавтра… Когда это перевороты устраивались ночью?.. Все двери заперты… на улицах никого… Да для сил общественного порядка это было бы одно удовольствие!..

— Переворот? Боже милосердный, ты слышал, Беппе?.. Синьор утверждает, что будет переворот… Беппе, скажи, что нам делать?.. Ну, Беппе, очнись же наконец!.. Стоит как мумия!

— Вы заметили, в третьем акте в ложе «морцистов» уже никого не было?

— Ложа квестуры и префектуры тоже опустела, дорогой мой… Да и ложа военных… даже дамы ушли… Словно поднялись по тревоге…

— В префектуре тоже небось не спят… Там все известно… у правительства свои люди и среди «морцистов», даже в их периферийных организациях.

И так далее. Каждый в душе был бы счастлив оказаться сейчас дома. Но и уйти никто не осмеливался. Все боялись остаться в одиночестве, боялись тишины, неизвестности, боялись лечь в постель и курить без сна, сигарету за сигаретой, ожидая первых криков в ночи. А здесь, среди знакомых людей, в кругу, далеком от политики, когда рядом столько важных персон, люди чувствовали себя почти что в безопасности, на заповедной территории, словно «Ла Скала» — не театр, а дипломатическая миссия. Да и можно ли было вообразить, что этот их устоявшийся, счастливый, аристократический, цивилизованный и такой еще прочный мир, населенный остроумными мужчинами и очаровательными, обожающими красивые вещи женщинами, вдруг, в мгновение ока будет сметен?

Чуть поодаль Теодоро Клисси, еще лет тридцать назад прозванный «итальянским Анатолем Франсом», моложавый, розовощекий, избалованный красавчик с седыми усами — непременным, хотя и давно вышедшим из моды атрибутом интеллектуала, — напустив на себя этакий светский цинизм, казавшийся ему признаком хорошего тона, со смаком описывал то, чего все так боялись.

— Первая фаза, — говорил он назидательно, отгибая пальцами правой руки большой палец на левой, как делают, обучая маленьких детей счету, — первая фаза: захват так называемых жизненно важных центров города… И дай бог, чтобы они еще не преуспели в этом. — Тут он, смеясь, взглянул на свои ручные часы. — Вторая фаза, дамы и господа, — устранение враждебно настроенных элементов.

— О боже! — вырвалось у Мариу, жены финансиста Габриэлли. — Мои малыши дома одни!

— Малыши тут ни при чем, уважаемая, и бояться за них не надо. Идет охота на крупную дичь: никаких детей, только взрослые и вполне развитые особи! — Клисси первый засмеялся своей шутке.

— А разве у тебя нет nurse?[21] — как всегда некстати, воскликнула прекрасная Кэтти Интроцци.

Раздался звонкий и довольно дерзкий голос:

— Простите, Клисси, неужто вы находите свою болтовню остроумной?

Это вмешалась в разговор Лизелора Бини — самая, пожалуй, блистательная молодая дама Милана, внушавшая симпатию и своим живым лицом, и удивительной прямотой, на которую обычно дают право либо незаурядный ум, либо очень высокое положение в обществе.

— Ну вот! — откликнулся романист несколько сконфуженно, но все в том же шутливом тоне. — Я хотел подготовить наших милых дам к неожиданности…

— Вы уж меня простите, Клисси, но любопытно бы знать, стали бы вы тут распинаться, если б не чувствовали себя застрахованным?

— Как это «застрахованным»?

— Бросьте, Клисси, не заставляйте меня повторять всем известные вещи. Впрочем, кто упрекнет человека в том, что у него есть близкие друзья и среди этих, как их, революционеров?.. Наоборот, можно только похвалить его за предусмотрительность. Должно быть, скоро мы все в этом убедимся. Уж вы-то знаете, что вас не подвергнут…

— Чему не подвергнут?! Чему не подвергнут?! — воскликнул Клисси, бледнея.

— Ну, не поставят к стенке, черт побери! — И она повернулась к нему спиной под сдавленные смешки публики.

Группа разделилась. Клисси остался почти что в одиночестве. Остальные, отойдя в сторонку, окружили Лизелору. А она, словно это был какой-то странный бивак, последний отчаянный бивак в ее жизни, томно опустилась на пол среди окурков и лужиц шампанского, расправила складки своего вечернего туалета от Бальмена, стоившего, вероятно, не меньше двухсот тысяч лир, и в споре с воображаемым обвинителем стала горячо отстаивать позиции собственного класса. Но поскольку не нашлось никого, кто вздумал бы ей возражать, Лизелоре казалось, что ее недостаточно хорошо понимают, и она по-детски сердилась, глядя снизу вверх на стоявших вокруг друзей.

— Известно ли им, на какие жертвы нам сейчас приходится идти? Известно ли им, что у нас нет в банке ни сольдо?.. Драгоценности?.. Ах, драгоценности! — говоря это, она делала вид, будто хочет сорвать с руки золотой браслет с двухсотграммовым топазом. — Тоже мне!.. Да отдай мы им все наши побрякушки, что изменится?.. Нет, дело не в этом… — в голосе ее зазвучали слезы, — а в том, что им ненавистны наши физиономии… Они не могут вынести нашего вида, вида культурных людей… не могут вынести, что от нас не воняет, как от них… Вот она, «новая справедливость», которой добиваются эти свиньи!..

— Осторожнее, Лизелора, — сказал какой-то молодой человек. — И у стен есть уши.

— К черту осторожность! Думаешь, я не знаю, что мы с мужем первые в их списке? Нечего осторожничать! Мы были слишком осторожны, вот в чем беда. А сейчас… — Она запнулась. — Ладно, пожалуй, и впрямь хватит…

Единственным, кто сразу же потерял голову, оказался Клаудио Коттес. Он был похож (прибегнем к старомодному сравнению) на следопыта, который обходит сторонкой селение людоедов — как бы чего не вышло, — а потом, уже путешествуя по безопасным местам и забыв об осторожности, замечает в кустах возле своей палатки дротики дикарей племени «ням-ням» и видит среди ветвей сотни сверкающих голодных глаз. Нашего старого пианиста просто затрясло, когда он услышал, что «морцисты» переходят к действиям. За несколько часов столько на него свалилось: сначала смутная тревога после звонка неизвестного, потом намеки Бомбассеи, предостережения того странного господина и вот теперь слухи о надвигающейся катастрофе. Ну что за идиот этот Ардуино! Если начнется смута, «морцисты» разделаются с ним в первую очередь. И ничем уже не поможешь — слишком поздно! «Но разве предупреждения того малознакомого типа — не хороший признак? — успокаивал он себя. — Разве это не означает, что Ардуино пока только подозревают в чем-то?» — «Ну и что? — тут же возражал другой внутренний голос. — Мятежникам довольно любой зацепки! Не исключено, что они предупредили его только сегодня просто из коварства, ведь спастись Ардуино все равно уже не успеет!» Старик был вне себя, нервно, с озабоченным видом он переходил от группы к группе, надеясь услышать какую-нибудь утешительную новость. Но добрых новостей не было. Друзья, привыкшие видеть его всегда бодрым и острым на язык, удивлялись, как его скрутило. Но у них хватало собственных забот, чтобы заниматься еще этим простодушным стариком: вот уж у кого, по их мнению, не было никаких оснований чего-то бояться.

Слоняясь по фойе, он рассеянно опустошал один бокал за другим — лакеи на шампанское не скупились. От этого его мысли путались еще больше.

Вдруг ему в голову пришло самое простое: он даже удивился, что не подумал об этом раньше. Нужно вернуться домой, предупредить сына, уговорить у кого-нибудь спрятаться. В друзьях, готовых приютить его у себя, недостатка, конечно, нет. Коттес посмотрел на часы — десять минут второго — и направился к лестнице.

Но в нескольких шагах от двери его остановили.

— Куда это вы, дорогой маэстро, в такое время? И что с вами? Вам нездоровится?

Это была донна Клара собственной персоной. Покинув группу особо важных гостей, она стояла у самого выхода с каким-то молодым человеком.

— О, донна Клара! — откликнулся Коттес, приходя в себя. — Куда, по-вашему, можно идти в такое время? Да еще в моем возрасте? Домой, конечно.

— Дорогой маэстро, — голос Клары Пассалаккуа звучал очень доверительно. — Послушайте моего совета, подождите еще немного. Сейчас лучше не выходить… Там, на улице, не совсем спокойно, вы меня понимаете?

— Они что, уже начали?

— Не надо волноваться, прошу вас. Опасности нет никакой. Нанни, проводи, пожалуйста, маэстро! Пусть ему дадут какие-нибудь сердечные капли.

Нанни был сыном маэстро Джибелли, композитора и старого друга Коттеса. Донна Клара отошла, чтобы задержать других гостей, тоже направлявшихся к выходу, а молодой человек повел маэстро в буфет и по пути посвятил его в курс событий. Несколько минут назад прибыл адвокат Фриджерио, человек очень осведомленный, близкий друг брата самого префекта. Он специально прибежал в театр предупредить, чтобы никто не выходил на улицу. «Морцисты» сосредоточили свои силы на окраинах и вот-вот двинутся к центру. Префектура практически окружена. Несколько отрядов полиции оказались в изоляции и без автомобилей. В общем, положение серьезное. Выходить из «Ла Скала», да еще во фраке, было бы неблагоразумно. Лучше переждать. Театр «морцисты» занимать, конечно же, не станут.

Новое известие, с поразительной быстротой облетевшее всех, произвело на гостей ужасное впечатление. Да, оказывается, дело нешуточное. Все притихли; некоторое оживление отмечалось лишь возле Гроссгемюта, поскольку никто не знал, как теперь с ним быть. Его жена устала и еще час назад уехала на машине в отель. Как же теперь провезти его самого по улицам, очевидно охваченным смутой? Он, конечно, композитор, старик, иностранец, что могло ему угрожать? Но известный риск все же был. Отель находился далеко, напротив вокзала. Может, отправить его под эскортом полицейских? Нет, пожалуй, это будет еще хуже.

Тут Гиршу пришла в голову идея.

— Послушайте, донна Клара… Если б можно было связаться с какой-нибудь важной шишкой из «морцистов»… Вам здесь никто на глаза не попадался?.. Это было бы лучше всякого пропуска.

— Пожалуй… — согласилась донна Клара, что-то прикидывая в уме. — Ну конечно же! Прекрасная мысль!.. Считайте, что нам повезло: одного из них я здесь видела только что. Шишка, правда, невелика, но как-никак депутат парламента. Я имею в виду Лайянни… Ну конечно, конечно… Сейчас же пойду поищу его.

Депутат Лайянни и был тем самым неприметным человеком в старомодном смокинге, рубашке не первой свежести и с сероватой каемкой под ногтями. Занимаясь в основном аграрными вопросами, он редко бывал в Милане, и мало кто знал его в лицо. Он почему-то не поспешил, как остальные, в буфет, а направился в театральный музей. Только что вернувшись оттуда, он присел в сторонке на диванчик и закурил дешевую сигарету.

Донна Клара решительно направилась к нему. Депутат поднялся ей навстречу.

— Признайтесь, господин депутат, — спросила его Пассалаккуа без околичностей, — признайтесь: вам поручено нас здесь стеречь?

— Стеречь? Почему стеречь? И зачем?! — воскликнул депутат, удивленно подняв брови.

— Вы меня спрашиваете? Должно же быть вам что-то известно, раз вы сами из «морцистов»!

— Ах, вот вы о чем… Конечно, кое-что я знаю. И если уж быть откровенным до конца, знал и раньше… Да, мне был известен план наступления. Увы!

Донна Клара, сделав вид, что не заметила этого «увы», решительно продолжала:

— Послушайте, господин депутат, я понимаю, вам это может показаться смешным, но мы в затруднительном положении. Гроссгемют устал, он хочет спать, а мы не знаем, как доставить его в отель. Понимаете? На улицах неспокойно… Мало ли что… Какое-нибудь недоразумение, инцидент, это же дело одной минуты… А с другой стороны, как объяснить ему ситуацию? Говорить об этом с иностранцем как-то неудобно. И потом…

Лайянни прервал ее:

— В общем, если я вас правильно понял, от меня требуется, чтобы я его проводил, пользуясь, так сказать, своим авторитетом. Ха-ха-ха!

Он так рассмеялся, что донна Клара остолбенела. А Лайянни все хохотал, отмахиваясь правой рукой, словно хотел показать, что он, конечно, понимает, да-да, так смеяться неприлично, что он просит извинить его, ему неловко, но ситуация очень уж забавна. Наконец, переведя немного дух, но все еще сотрясаясь от приступов смеха, Лайянни промолвил со свойственной ему манерностью:

— Я последний, дорогая синьора… понимаете, что я имею в виду? Так вот, я последний из всех присутствующих здесь, в «Ла Скала», включая капельдинеров и лакеев… Последний, кто может защитить великого Гроссгемюта, да, последний… Мой авторитет? Нет, это великолепно! Да знаете ли вы, кого из всех нас «морцисты» уберут сразу же, первым? Знаете? — Он ждал ответа.

— Нет, конечно, — сказала донна Клара.

— Вашего покорного слугу, уважаемая синьора! Именно со мной они сведут счеты раньше, чем с кем-либо другим.

— Вы хотите сказать, что впали в немилость? — спросила она, с трудом выдавливая из себя слова.

— Совершенно верно.

— Так вдруг? Именно сегодня вечером?

— Да. Надо же такому случиться. Как раз между вторым и третьим актом, после короткой стычки. Но, думаю, этот план созрел у них уже давно.

— Ну, во всяком случае, им не удалось испортить вам настроение…

— А что нам остается! — горько вздохнул он. — Мы всегда готовы к худшему… Привыкли… Иначе туго бы нам пришлось…

— Выходит, моя миссия не увенчалась успехом. Прошу прощения и желаю удачи, если подобное пожелание уместно в данном случае, — сказала донна Клара уже на ходу, отвернувшись от него. — Ничего не поделаешь, — сообщила она директору, — заступничество нашего депутата не стоит больше, как говорится, выеденного яйца… Но не беспокойтесь… о Гроссгемюте я позабочусь сама…

Гости, почти в полной тишине следившие издали за переговорами, сумели разобрать лишь отдельные фразы. Но никто при этом так не вытаращил глаза, как наш старый Коттес: в человеке, которого назвали депутатом Лайянни, он узнал таинственного господина, говорившего с ним об Ардуино.

Переговоры донны Клары, непринужденность, с какой она держалась во время беседы с депутатом — «морцистом», а также то, что она сама вызвалась проводить Гроссгемюта до отеля, дали повод к всевозможным толкам. Значит, есть доля правды, подумали многие, в тех упорных слухах: выходит, донна Клара действительно заигрывала с «морцистами». Делая вид, будто политика ее совершенно не интересует, она лавировала между двумя лагерями. Впрочем, зная, что это за женщина, удивляться не приходилось. Можно ли представить себе, чтобы донна Клара в своем стремлении удержаться в седле не предусмотрела все возможные варианты и не обзавелась необходимыми связями в лагере «морцистов»? Многие дамы были возмущены. Мужчины же отнеслись к ней более сочувственно.

Отъезд Гроссгемюта с синьорой Пассалаккуа, ознаменовав собой конец приема, взбудоражил всех еще больше. Никакого «светского» предлога для того, чтобы оставаться в театре, уже не было. Маски сорваны. Шелка, декольте, фраки, драгоценности — весь этот праздничный «арсенал» вдруг превратился в убогую мишуру, как бывает после карнавала: веселье кончилось, уступив место тяготам повседневности. И не просто повседневности — близящийся рассвет сулит кое-что пострашнее.

Группа гостей вышла на балкон посмотреть, что делается внизу. Площадь была пустынной, неподвижные автомобили, казалось, дремали, какие-то уж слишком черные, всеми покинутые. А где же шоферы? Тоже дремлют, свернувшись на задних сиденьях, или сбежали, чтобы принять участие в перевороте? Шары уличных фонарей светили, как всегда; город был погружен в сон. Все напрягали слух, ожидая, что вот-вот накатятся издали рев, отголоски криков, выстрелы, грохот повозок со снаряжением. Но кругом было тихо.

— Да мы с ума сошли! — воскликнул кто-то. — Представляете, что будет, если они увидят всю эту иллюминацию? Настоящая светящаяся мишень!

Все вернулись в помещение и сами опустили наружные жалюзи; кто-то пошел искать электрика. Вскоре большие люстры в фойе погасли. Капельдинеры принесли с десяток подсвечников и поставили их на пол. Это тоже омрачило души, словно дурное предзнаменование.

Поскольку диванов было мало, уставшие мужчины и женщины стали усаживаться на пол, подстелив пальто и плащи — чтобы не испачкаться. Рядом с музеем перед маленькой комнаткой, где находился телефон, выстроилась очередь. Коттес тоже стоял в ней, рассчитывая хотя бы предупредить Ардуино об опасности. Никто вокруг уже не шутил, никто не вспоминал о Гроссгемюте и его «Избиении младенцев».

Старый пианист простоял не меньше сорока пяти минут. А когда оказался один в комнатушке (поскольку окон не было, электрический свет здесь не погасили), никак не мог правильно набрать номер — до того дрожали руки. Наконец он услышал длинные гудки. В этих звуках было что-то милое сердцу — спокойный, родной голос дома. Но почему никто не берет трубку? Неужели Ардуино до сих пор не вернулся? Ведь уже третий час ночи. А что, если его схватили «морцисты»? Коттес изо всех сил пытался унять внутреннюю дрожь. Да почему же никто не отвечает? Ох, слава богу!..

— Алло, алло, — раздался заспанный голос Ардуино. — Какого черта!..

— Алло, алло, — сказал отец.

И сразу же пожалел об этом. Уж лучше было молчать: ему вдруг пришло в голову, что линия прослушивается. Как же теперь предупредить сына? Посоветовать бежать? Объяснить, что происходит? А если «они» перехватят разговор?

Коттес попытался найти какой-нибудь пустяковый предлог. Например, необходимо, чтобы сын сейчас же пришел в «Ла Скала» на репетицию своего концерта. Нет, ему нельзя выходить из дома. Тогда что-нибудь другое, более банальное? Сказать, что он забыл дома портмоне и теперь беспокоится? Еще хуже. Сын не поймет, что делать, а «морцисты» могут насторожиться.

— Знаешь… — проговорил он медленно, чтобы выиграть время. Лучше всего, наверное, сказать, что он забыл ключ от входной двери: единственно невинный и убедительный повод для столь позднего звонка. — Знаешь, — повторил он, — я забыл ключ. Приду через двадцать минут.

Тут его охватил ужас. А вдруг Ардуино решит его встретить и выйдет на улицу? Может, кого-то уже послали, чтобы арестовать его, и они ждут там, у дверей?

— Нет, нет, — опередил он предложение сына, — не спускайся, пока я не приду. Я посвищу тебе снизу.

«Вот идиот! — снова обругал он себя. — Надо же взять и подсказать „морцистам“ способ выманить сына из дома!»

— Слушай меня внимательно, — заговорил он снова, — слушай внимательно… Не спускайся, пока я не начну насвистывать тему из «Романской симфонии»… Ты ведь знаешь ее, правда? В общем, договорились. Прошу тебя…

Он положил трубку, чтобы избежать лишних вопросов. Господи, да что же он натворил! Ардуино и не подозревает об опасности, а он уже навел «морцистов» на след. Что, если среди них есть какой-нибудь меломан, знающий названную им симфонию? Вот он подходит к дому, а они уж тут как тут. Да, ничего глупее нельзя было придумать. Может, позвонить снова и сказать все как есть? Но в этот момент дверь приоткрылась и в комнатушку боязливо заглянула какая-то девушка. Коттес вышел, утирая со лба пот.

За время его отсутствия в слабо освещенном фойе сгустилась атмосфера обреченности. Тесно сидящие рядышком на диванах оцепеневшие и зябнущие дамы вздыхали. Одни сняли с себя слишком броские украшения и попрятали их в сумочки; другие, стоя перед зеркалом, старательно трудились над своими прическами, делая их менее легкомысленными; третьи соорудили на голове такие замысловатые уборы из накидок и вуалей, что выглядели чуть ли не кающимися грешницами.

— Это ожидание невыносимо, надо положить ему конец — и будь что будет.

— Только этого нам не хватало… Я прямо как чувствовала… Мы ведь собирались сегодня в Тремеццо, но Джорджо ни за что не хотел пропустить премьеру Гроссгемюта, а я ему говорю: нас же там ждут, а он — да ладно, позвоним туда, предупредим… клянусь, у меня было какое-то предчувствие, а теперь еще эта мигрень… О, бедная моя голова!..

— Ну, знаешь, не тебе жаловаться, ты ведь ничем не рискуешь…

— Представляете, мой садовник Франческо уверяет, будто своими глазами видел их черные списки!.. Он сам из этих «морцистов»… Говорит, что по одному только Милану больше сорока тысяч фамилий.

— Господи, неужели ты допустишь такое безобразие?..

— Есть какие-нибудь новости?

— Нет, ничего не слышно.

— Народ собирается?

— Да нет, я же говорю — ничего…

У одной из дам руки — вроде бы непроизвольно — сложились для молитвы, и она действительно молится; другая жарко шепчет что-то на ухо приятельнице — не умолкая, исступленно.

Мужчины расселись на полу, многие сняли туфли, расстегнули воротнички, распустили белые галстуки; курят, зевают, храпят, тихо спорят, пишут что-то золотыми карандашами на полях программок. Человек шесть дежурят, приникнув к щелям жалюзи, чтобы сразу же сообщить остальным, если снаружи что-нибудь произойдет. А в углу, один-одинешенек, сидит бледный, ссутулившийся, с вытаращенными глазами депутат Лайянни и курит свои дешевые «Национали».

Но за то время, что Коттес отсутствовал, среди осажденных произошла странная перегруппировка. Еще перед тем, как он отправился звонить, владелец завода сантехники инженер Клементи стал в чем-то убеждать директора Гирша и отвел его в сторонку. Продолжая беседовать, они направились к театральному музею и какое-то время оставались там, в темноте. Потом Гирш снова появился в фойе, что-то шепнул — каждому в отдельности — четверым гостям и увел их с собой. Это были: писатель Клисси, певица-сопрано Барри, торговец мануфактурой Просдочими и юный граф Мартони. Все они присоединились к инженеру Клементи, остававшемуся в темном музее, и образовали своего рода тайный союз. Затем капельдинер без всяких объяснений взял один из канделябров, освещавших фойе, и унес его к тем, кто засел в музее.

Маневры, на которые поначалу никто не обратил внимания, в конце концов вызвали любопытство и даже тревогу у остальных: люди были в таком состоянии, что любой пустяк мог их насторожить. Кое-кто, будто совершенно случайно оказавшись возле музея, решил заглянуть туда и узнать, что´ все-таки происходит. Из этих любопытствующих в фойе возвратились не все. Оказалось, Гирш и Клементи в зависимости от того, кто именно заглядывал в музей, либо тут же обрывали разговор, либо довольно настойчиво приглашали присоединиться к ним. Очень скоро группа сепаратистов насчитывала уже человек тридцать.

Зная их, нетрудно было догадаться, в чем дело. Клементи, Гирш и остальные решили отколоться и заранее перейти на сторону «морцистов», дав понять, что у них нет ничего общего со всеми этими гнусными богатеями, оставшимися в фойе. О некоторых из этих сепаратистов уже было известно, что они в свое время — скорее из страха, нежели по убеждению — проявляли мягкость или снисходительность к могущественной секте. Что касается причастности самодура и деспота Клементи, то тут всем все было ясно, ведь один из его сыновей (вот выродок!) чем-то там командовал у «морцистов». Незадолго до этого видели, как он, то есть Клементи-старший, вошел в закуток с телефоном, и стоявшим в очереди пришлось ждать больше четверти часа. Можно было предположить, что, почуяв опасность, Клементи обратился к сыну по телефону с просьбой о помощи и тот, не желая себя компрометировать, посоветовал ему действовать самостоятельно и немедленно приступить к организации комитета солидарности, этакой мятежной хунты «Ла Скала» — ее «морцисты», придя к власти, из тактических соображений признают и наверняка не тронут. В конце концов, кровь — не вода, заметил кто-то.

Но со стороны многих других подобные действия просто озадачивали. Это были типичные представители именно тех кругов, к которым «морцисты» относились с особой ненавистью: они, или по крайней мере такие, как они, были носителями пороков и несправедливости, слишком часто служивших наиболее вескими аргументами в морцистской агитации и пропаганде. Теперь же они, видите ли, вдруг перешли на сторону противника и отреклись не только от собственного прошлого, но и от речей, произносившихся всего несколько минут назад. Очевидно, они уже давно вели закулисные переговоры, чтобы в случае переворота любой ценой обеспечить себе лазейку, но делали это тайком, через посредников, так, чтобы, не дай бог, не запятнать себя в глазах людей одного с ними круга. И вот, когда пробил грозный час, они поспешно сбросили маску, уже не заботясь о соблюдении декорума: к черту связи, знатных друзей, положение в обществе — сама жизнь поставлена на кон.

И если поначалу эти маневры проводились втихую, то теперь пришло время действовать открыто, поставить точки над «i». В небольшом зале музея вновь включили электричество и распахнули окно, чтобы снаружи все было хорошо видно: «морцисты» войдут на площадь и сразу поймут, что у них есть здесь надежные союзники.

Вернувшийся в фойе маэстро Коттес, увидев яркие блики отраженного зеркалами света, который зажгли в музее, и услышав доносившийся оттуда шум дебатов, был ошеломлен происшедшей переменой. Почему в музее свет включили, а в фойе нет? Чем это объяснить?

— А что это они там делают? — громко спросил он наконец.

— Что делают? — раздался мелодичный голосок Лизелоры Бини: она сидела на полу, прижавшись к боку мужа. — Святая простота! Внуки Макьявелли создали свою театральную ячейку. Они не теряли времени зря. Торопитесь, маэстро, еще немного — и вас уже не примут. Молодцы, ничего не скажешь!.. Они великодушно сообщили нам, что сделают все возможное для нашего спасения… Сейчас там делят пирог, устанавливают свои законы, нам даже позволено включить свет… Пойдите посмотрите на этих милашек, маэстро, право же, стоит… Жирные, грязные свиньи! — Она почти перешла на крик: — Клянусь, если только ничего не случится…

— Ну что ты, Лизелора, успокойся, — сказал Бини, который слушал жену с закрытыми глазами и улыбался, словно для него вся эта история была забавным приключением, каким-то новым видом спорта.

— А где же донна Клара? — спросил Коттес, чувствуя, что мысли у него путаются.

— О, наша хромоножка всегда на высоте! Она нашла просто гениальное решение… хотя ее задача и нелегка… Донна Клара курсирует. Курсирует, понимаете? Ходит туда-сюда… Пару слов здесь, пару слов там итак далее. Как бы ни обернулось дело, у нее-то все будет в порядке… Главное — не терять равновесия… она не присядет… слова лишнего не скажет… то здесь, то там, снует, как челнок… Несравненная наша председательница!

Так оно и было. Проводив Гроссгемюта в отель и вернувшись, Клара Пассалаккуа снова взяла бразды правления в свои руки, беспристрастно деля себя между двумя партиями. Сделав вид, будто цели тех, кто собрался в музее, ей неведомы: вроде бы это очередной каприз группы гостей. Вот почему ей приходилось безостановочно двигаться, ибо остановиться означало бы сделать к чему-то обязывающий выбор. И она курсировала по театру, стараясь приободрить особенно павших духом женщин, раздобывала дополнительные банкетки и весьма благоразумно позаботилась о том, чтобы всех снова щедро угостили напитками. Прихрамывая, Клара сама разносила подносы и бутылки, стараясь расположить к себе всех и в том, и в другом лагере.

— Эй, эй… — подал вдруг голос один из прятавшихся за жалюзи дозорных и знаком указал в сторону площади.

Человек шесть или семь поспешили к нему. Вдоль фасада Коммерческого банка со стороны виа Казе-Ротте бежала собака, судя по всему дворняга: низко опустив голову, она мелькнула у самой стены и скрылась на виа Мандзони.

— Ты зачем нас позвал? Из-за собаки?

— Ну… Я думал, что за ней…

Положение становилось уже несколько гротескным. Там, снаружи, были пустынные улицы, тишина и абсолютный покой — по крайней мере так казалось. Здесь, внутри, царили страх и паника: десятки богатых, уважаемых и могущественных людей смиренно терпели позор из-за опасности, которая пока еще ничем о себе не заявила.

Время шло, и, хотя усталость и оцепенение давали себя знать все больше, в голове у некоторых начало проясняться. Если «морцисты» действительно перешли к наступательным действиям, то почему же на площади перед театром до сих пор не появилось ни одного разведчика? Было бы ужасно обидно натерпеться такого страху зря. К группе всеми почитаемых светских дам при дрожащем свете свечей направился с бокалом шампанского в правой руке адвокат Козенц, некогда известный сердцеед, до сих пор слывущий у некоторых старушек опасным мужчиной.

— Послушайте, дорогие мои, — начал он вкрадчивым голосом, — возможно, я подчеркиваю — возможно, завтра вечером многие из нас, здесь присутствующих, окажутся — позвольте мне прибегнуть к эвфемизму — в критическом положении… — (Засим последовала пауза). — Но очень может быть — и мы не знаем, какая из двух гипотез более вероятна, — очень даже может быть, что завтра вечером весь Милан, узнав о нас, будет покатываться со смеху. Минуточку, не перебивайте меня… Давайте рассуждать здраво. Что заставило нас поверить в надвигающуюся опасность? Перечислим тревожные приметы. Примета первая: исчезновение из лож в третьем акте «морцистов», префекта, квестора и представителей вооруженных сил. Но разве не может быть так, что им, прошу прощения за грубое слово, осточертела музыка? Примета вторая: дошедшие до нас отовсюду слухи, что вот-вот должен произойти переворот. Примета третья и самая серьезная: известия, которые, как говорят, я повторяю — как говорят, — принес мой уважаемый коллега Фриджерио. Однако он сразу же ушел, так что почти никто из нас его не видел. Но неважно. Допустим, Фриджерио сообщил, что «морцисты» захватывают город, что префектура окружена и так далее… Спрашивается: от кого Фриджерио мог получить подобные сведения в час ночи? Возможно ли, чтобы столь секретные сведения были ему переданы в такой час? И кем? И для чего? Между тем здесь поблизости не было замечено — а ведь уже четвертый час утра — ничего подозрительного. Даже шума никакого не слышно. Короче говоря, возникают кое-какие сомнения.

— Тогда отчего никому не удается узнать хоть что-то по телефону?

— Верно подмечено, — продолжал Козенц, отхлебнув шампанского. — Четвертая тревожная примета: странное онемение телефонов. Те, кто пытались связаться с префектурой или квестурой, утверждают, что это им не удалось, по крайней мере никакой информации они не добились. Что ж, окажись вы на месте какого-нибудь чиновника, которого в час ночи незнакомый и неуверенный голос спрашивает, как обстоят дела с общественным порядком, что, интересно, вы бы ответили? И это, заметьте, в тот момент, когда сложилась весьма нестабильная политическая ситуация. Газеты, надо сказать, тоже помалкивали… Некоторые наши друзья из редакций старались отделаться общими фразами. Бертини, например, из «Коррьере» заявил мне буквально следующее: «Пока ничего определенного мы не знаем». — «А неопределенного?» — спросил я. Он ответил: «Из неопределенного известно пока то, что ничего не понятно». Я не отступал: «Но основания для беспокойства есть?» А он ответил: «Не думаю. По крайней мере пока…»

Козенц перевел дух. Все слушали с огромным желанием хоть немного разделить его оптимизм. Сигаретный дым плавал в воздухе, смешиваясь с запахом пота и духов. Взволнованные голоса докатились до двери музея.

— В заключение, — снова заговорил Козенц, — замечу, что относительно сведений по телефону, а вернее, отсутствия таковых, по-моему, не стоит особо тревожиться. Газетчикам, очевидно, известно тоже не так уж много. А это означает, что переворот, которого мы все опасаемся, если и начался, то еще не приобрел четких очертаний. Можете ли вы себе представить, чтобы «морцисты», овладев городом, допустили выход очередного номера «Коррьере делла сера»?

Два-три человека рассмеялись, остальные молчали.

— Я еще не кончил. Пятым настораживающим моментом могут, пожалуй, служить сепаратистские действия вон тех. — Он кивнул в сторону музея. — Давайте разберемся. Безусловно, они не такие идиоты, чтобы столь откровенно компрометировать себя, не будучи абсолютно уверенными, что «морцисты» победят. И все же я подумал: в случае, если переворот сорвется (допустим, что он действительно имеет место), удобных предлогов, оправдывающих этот скрытый заговор, можно будет найти сколько угодно. Только выбирай: тут вам и маскировка, и тактика двойной игры, и тревога за судьбу «Ла Скала», и тому подобное… Уж вы мне поверьте, завтра эти типы…

Он на мгновение замер в нерешительности, подняв левую руку, но закончить фразу не успел: в этот краткий миг тишины откуда-то издалека — откуда именно, сказать было трудно — донесся грохот взрыва, отозвавшийся в сердцах всех присутствующих.

— Господи Иисусе! — простонала Мариу Габриэлли, падая на колени. — Мои дети!

— Началось! — истерически закричала другая женщина.

— Спокойно, спокойно, ничего не случилось! Что за бабские выходки! — воскликнула Лизелора Бини.

И тут вперед выступил маэстро Коттес. Накинув на плечи пальто и вцепившись пальцами в лацканы фрака, он посмотрел очумело на адвоката Козенца и торжественно сообщил:

— Я иду.

— Куда? Куда вы идете? — раздалось сразу несколько голосов, в которых затеплилась надежда.

— Домой иду. А куда еще я могу идти? Здесь, во всяком случае, не останусь. — С этими словами маэстро Коттес, шатаясь, направился к выходу: очевидно, он был мертвецки пьян.

— Нет-нет, подождите! Зачем такая спешка? Скоро утро! — кричали ему вслед.

Бесполезно. Два лакея проводили его со свечами в руках до нижней площадки, где заспанный швейцар беспрекословно открыл перед ним дверь.

— Звоните! — понеслось ему вдогонку последнее напутствие.

Коттес ушел, ничего не ответив.

Наверху, в фойе, люди бросились к окнам и прильнули к жалюзи. Что теперь будет? Они увидели, как старик пересек трамвайную линию и неверными шагами, спотыкаясь, направился в сторону газона в центре площади, миновал первый ряд застывших в неподвижности автомобилей, вышел на свободное пространство… И внезапно рухнул ничком, словно его кто-то толкнул в спину. Но, кроме него, на площади не было ни единой живой души. Послышался глухой удар. Коттес остался лежать на асфальте с раскинутыми руками, лицом вниз, похожий издали на гигантского расплющенного таракана.

Все, кто видели это, затаили дыхание. Они стояли, замерев от страха, и молчали. Вдруг взвился пронзительный женский крик:

— Его убили!

На площади по-прежнему царила тишина. Никто не вышел из припаркованных машин, чтобы помочь старому пианисту. Все вокруг казалось мертвым. Все придавил собой страшный призрак.

— В него стреляли. Я слышал звук выстрела.

— Да нет, это он ударился об асфальт.

— Клянусь, я слышал выстрел. Из пистолета. В этом деле я разбираюсь.

Никто больше не возразил. Присутствующие остались на местах; одни сидели и курили с безнадежным видом, другие снова опустились на пол, третьи так и остались у жалюзи. Все чувствовали приближение неумолимого рока — он надвигался концентрическими кругами, от городских окраин к центру, к ним.

Но вот блики серого предутреннего света упали на крыши спящих домов. Проехал, дребезжа цепью, одинокий велосипедист. Раздались звуки, похожие на шум проходящих вдали трамваев. Наконец на площади появился согбенный человечек, толкающий впереди себя тележку. Совершенно спокойно он стал подметать, начав с угла виа Марино. Чудо! Оказалось, всего-то и нужно было несколько взмахов метлы. Вместе с бумажками и всяким сором он сметал страх. Показался еще один велосипедист; прошел рабочий; проехал грузовичок. Милан понемногу просыпался.

Ничего не случилось. Подметальщик потормошил маэстро Коттеса, тот, сопя, встал, ошалело огляделся вокруг, поднял с земли пальто и, пошатываясь, двинулся домой.

А когда утренние лучи проникли сквозь жалюзи в вестибюль театра, туда спокойно и бесшумно вошла старая продавщица цветов. Какое странное видение! Казалось, она только что нарядилась и напудрилась по случаю торжественного вечера. Ночь пролетела, не коснувшись ее: длинное, до полу, платье из черного тюля, черная вуаль, черные тени под глазами, полная цветов корзинка. Она прошла сквозь сборище мертвенно-бледных людей и с печальной улыбкой протянула Лизелоре Бини свежайшую гардению.

КАПЛЯ

Перевод Ф. Двин

Капля воды поднимается по ступенькам лестницы. Слышишь? Лежа на кровати, в темноте, я слежу за ее осторожным движением. Как это она делает? Подпрыгивает? Тик, тик, тик — доносится до меня дробно. Потом капля замирает и иногда всю оставшуюся часть ночи не дает больше о себе знать. И однако же она поднимается. Со ступеньки на ступеньку перемещается вверх, в отличие от всех других капель, падающих, в полном соответствии с законом всемирного тяготения, только вниз и производящих при падении короткий щелкающий звук, знакомый всем людям на Земле. А эта нет: медленно всходит она по лестничным маршам подъезда «Е» нашего огромного многоквартирного дома.

И заметили это не мы, так тонко все чувствующие и такие впечатлительные взрослые, а девочка — служанка со второго этажа, заморенное, невежественное существо. Она услышала каплю однажды поздним вечером, когда весь дом уже засыпал. Послушав немного, девочка не выдержала, встала с постели и побежала будить хозяйку.

— Синьора, — зашептала она, — синьора!

— Что такое? — спросила хозяйка, вздрогнув. — Что случилось?

— Там капля, синьора, капля, которая поднимается по лестнице!

— Что-что? — спросила та оторопело.

— Там капля поднимается по ступенькам, — повторила служаночка, чуть не плача.

— Да ты с ума сошла! — напустилась на нее хозяйка. — Марш в постель, сейчас же! Ты просто пьяна, бесстыжая! То-то я стала замечать по утрам, что вино в бутылке убывает! Ах ты, грязная тварь! Если ты думаешь…

Но девчонка уже убежала к себе и забилась под одеяло.

И взбредет же в голову такое!.. Вот дура!.. — думала, лежа в тишине, хозяйка — спать ей уже не хотелось. Но невольно вслушиваясь в царящее над миром ночное безмолвие, она вдруг тоже различила эти странные звуки. Действительно, по лестнице поднималась капля.

Как примерная хозяйка, она хотела было встать и посмотреть, в чем дело. Да разве что-нибудь разглядишь в тусклом свете маленьких лампочек, освещающих пролеты? Как станешь искать среди ночи, на темной лестнице и еще по такому холоду какую-то каплю?

Назавтра слух о капле пополз из квартиры в квартиру, и теперь уже все в доме о ней знают, хотя и предпочитают об этом не говорить: в такой глупости стыдно даже признаться. И теперь в темноте, когда на весь род людской наваливается ночь, уже многие напрягают слух: кому мерещится одно, кому — другое.

В иные ночи капля молчит. А иногда, наоборот, на протяжении нескольких часов только и делает, что поднимается все выше, выше; и начинаешь думать, что она больше вообще не остановится. Когда кажется, что эти еле слышные звуки замирают у твоего порога, сердце начинает отчаянно биться: слава богу, не остановилась, вон удаляется — тик, тик, — теперь пойдет на следующий этаж.

Я точно знаю, что жильцы с бельэтажа уже чувствуют себя в безопасности. Раз капля, думают они, прошла мимо их двери, значит, она больше их не побеспокоит. Пусть теперь волнуются другие, как, например, я, живущий на седьмом этаже, а им уже не страшно. Но откуда они знают, что в следующую ночь капля возобновит свое движение с того места, где она остановилась в предыдущую, а не начнет все сначала, отправившись в путь с самых нижних, вечно сырых и почерневших от грязи ступенек? Нет, все-таки и им нельзя чувствовать себя в безопасности.

Утром, выходя из дому, все внимательно разглядывают ступеньки: может, хоть какой-то знак остался? Но, как и следовало ожидать, ничего не находят — ни малейшего отпечатка. Да и вообще, кто станет утром принимать эту историю всерьез? Утром, когда светит солнце, человек чувствует себя сильным, он прямо-таки лев, хотя еще несколько часов назад трясся от страха.

А может, те, с бельэтажа, все-таки правы? Впрочем, и мы, поначалу не слышавшие и не подозревавшие ничего, считавшие себя вне опасности, с некоторых пор по ночам тоже стали улавливать какие-то звуки. Да, верно, капля пока еще далеко. До нашего слуха доносится через стены лишь едва различимое тиканье, слабый его отголосок. Но ведь это означает, что она поднимается, подходя все ближе и ближе.

И ничего не помогает, даже если ты ложишься спать в самой удаленной от лестничной клетки комнате. Лучше уж слышать этот звук, чем проводить ночи, гадая, раздастся он сегодня или нет. Те, кто живут в таких дальних комнатах, иногда не выдерживают, пробираются в коридор и, затаив дыхание, стоят в ледяной передней за дверью, слушают.

А услышав ее, уже не осмеливаются отойти, объятые неизъяснимым страхом. Но еще хуже, когда все тихо: вдруг именно в тот момент, когда ты вернешься в постель, этот звук возобновится?

Странная какая-то жизнь. И некому пожаловаться, нечего предпринять, негде найти объяснение, которое сняло бы с души тревогу. Невозможно даже поделиться с жильцами из других домов, с теми, кто не испытал этого на себе. Да что еще за капля такая? — спрашивают они, раздражая своим желанием внести в дело ясность. Может, это мышь? Или выбравшийся из подвала лягушонок? Да нет же! А может, вообще все это надо понимать иносказательно, не сдаются они, к примеру, как символ смерти? Ничего подобного, синьора, это просто-напросто капля, но только она почему-то поднимается по лестнице.

Ну а если заглянуть глубже, может, мы таким способом пытаемся передать свои сновидения и тревоги или сладкие мечты о тех далеких краях, где, как нам кажется, царит счастье? В общем, нет ли здесь поэтического образа? Чепуха! А не тяга ли это к еще более далеким — совсем уже на краю света — землям, которых нам никогда не достичь? Да нет же, говорю вам, это не шутка, и не нужно искать здесь никакого двойного смысла. Увы, речь идет, по-видимому, просто о капле воды, которая ночами поднимается по лестнице вверх. Тик, тик — крадучись, со ступеньки на ступеньку. Потому-то и страшно.

СОЛДАТСКАЯ ПЕСНЯ

Перевод Г. Богемского

Король, сидевший за огромным письменным столом из стали и алмаза, поднял голову и прислушался.

— Черт возьми, что это поют мои солдаты?

В тот момент мимо дворца, по площади Коронации, в самом деле проходил по направлению к границе батальон за батальоном; печатая шаг, солдаты пели. Жизнь легка, враг обращен в бегство, и там, в далеком краю, им осталось лишь пожинать лавры победы. Король тоже чувствовал себя великолепно и был полон уверенности в своих силах. Еще немного — и ему покорится весь мир.

— Это солдатская песня, Ваше Величество, — пояснил первый советник, с головы до пят закованный в броню, согласно предписаниям военного времени.

— Неужели у них не нашлось ничего повеселее? — удивился король. — Ведь Шрёдер сочинил для моей армии прекрасные марши. Я сам их слышал. Для солдат как раз то, что надо!

— Что вы хотите, Ваше Величество? — развел руками старый советник, больше, чем обычно, сгибаясь под тяжестью лат и оружия. — У солдат, как у детей, свои странности и прихоти. Будь у нас самые красивые марши в мире, они все равно предпочтут свои песни.

— Но эта песня звучит совсем не воинственно, — возразил король. — Им как будто бы даже грустно. А грустить у них, мне кажется, нет никаких причин.

— Ни малейших! — подтвердил советник с подобострастной улыбкой, намекая на то, что дела короля идут как нельзя лучше. — Притом, возможно, это всего лишь любовная песенка, и больше ничего.

— А каков ее текст? — не отставал король.

— По правде говоря, не знаю, — пожал плечами старый граф Густав. — Я распоряжусь, чтобы мне доложили.

Батальоны прибыли на границу и нанесли противнику сокрушительное поражение, значительно увеличив территорию королевства; гром побед разносился по всему миру; топот королевской конницы уже едва долетал с бескрайних равнин, с каждым днем удаляясь от серебряных куполов дворца. А над солдатскими биваками, раскинувшимися под чужим небом, плыла все та же песня — не веселая, не победная и боевая, а грустная, полная горечи. Солдаты ели до отвала, носили мундиры тонкого сукна, мягкие сафьяновые сапоги, теплые шубы, а сытые кони легко несли их из одной битвы в другую, все дальше от дома, и уставали под тяжестью лишь одного груза — захваченных вражеских знамен. Но генералы удивлялись:

— Черт возьми, что это поют солдаты? Неужели у них не нашлось ничего повеселее?

— Такие уж они от природы, Ваше Превосходительство, — отвечали, вытянувшись в струнку, офицеры генерального штаба. — Ребята хоть куда, но есть у них свои странности.

— Подозрительная странность, — нахмурясь, говорили генералы. — Такое впечатление, что они вот-вот заплачут. И чего им не хватает? Чем они недовольны?

Солдаты победоносных полков, каждый в отдельности, были всем довольны. В самом деле, чего еще желать? Одна победа за другой, богатые трофеи, в каждом городе, в каждом селении новые женщины, уже не за горами триумфальное возвращение. На лицах солдат, пышущих силой и здоровьем, было прямо написано, что враг скоро будет окончательно стерт с лица земли.

— А каковы слова этой песни? — любопытствовал генерал.

— Слова-то? Да слова дурацкие, — отвечали офицеры генерального штаба, как водится осторожные и немногословные.

— Пусть дурацкие — но все-таки, о чем там говорится?

— Точно не могу сказать, Ваше Превосходительство, — отвечал один из офицеров. — А ты, Дилем, знаешь?

— Слова этой песни? Сказать по правде, нет. Но здесь капитан Маррен, наверно, он…

— Я, право, затрудняюсь, господин генерал, — смутился Маррен. — Однако, если позволите, мы спросим у сержанта Петерса…

— Ну давайте же, хватит резину тянуть… Бьюсь об заклад… — Генерал внезапно осекся.

Прямой как палка сержант Петерс предстал перед генералом и, немного робея, стал докладывать:

— В первом куплете, Ваше Превосходительство, слова такие:

Через поля и села

Под барабан веселый

Приказ вперед идти…

Но не найти назад пути,

Но не найти назад пути,

Любимая, навек прости!

А потом идет второй куплет, который начинается так: «Туда-сюда, сюда-туда…»

— Что-что? — переспросил генерал.

— Так точно, именно так, Ваше Превосходительство, «туда-сюда, сюда-туда»…

— Что значит «туда-сюда, сюда-туда»?

— Не могу знать, Ваше Превосходительство, песня такая.

— Ну ладно… А дальше какие слова?

Туда-сюда, сюда-туда,

Вперед, вперед мы шли всегда,

И вместе с нами шли года…

Там, где со мной прощалась ты,

Там, где со мной прощалась ты,

Торчат могильные кресты.

И есть еще третий куплет, но его почти никогда не поют. В нем…

— Нет-нет, хватит, с меня довольно и этого, — отмахнулся генерал, и сержант, повинуясь, щелкнул каблуками.

— Прямо скажем, песня не слишком веселая, — выразил свое мнение генерал, когда нижний чин вышел из комнаты. — Во всяком случае, для войны не очень подходит.

— Действительно, никак не подходит, — почтительно закивали офицеры генерального штаба.

Каждый вечер, по окончании битвы, когда еще дымилось, не успев остыть, поле боя, к королю слали гонцов с добрыми вестями. Города были украшены флагами, незнакомые люди обнимались на улицах, звонили колокола церквей… Но если кому случалось проходить ночью по окраинам столицы, он непременно слышал мужской, или женский, или девичий голос, поющий ту самую, неведомо когда и кем сложенную песню. Она и впрямь была довольно грустная, в ней таилась глубокая покорность судьбе, но люди, даже юные белокурые девушки, облокотившись на подоконник, пели ее, забывая обо всем на свете.

Никогда еще в мировой истории, начиная с древних времен, не было таких блистательных побед, таких удачливых армий, таких талантливых генералов, никто не помнил таких стремительных марш-бросков и такого обилия завоеванных земель. Даже самый захудалый солдат-пехотинец к концу войны становился настоящим богачом — так много добычи приходилось на его долю. Сбывались самые дерзкие надежды. В городах по вечерам ликовал народ, вино лилось рекой, плясали даже нищие. А между двумя стаканами вина всегда хочется спеть, затянуть в тесном кругу друзей какую-нибудь нехитрую песенку. «Через поля и села…» — слышалось повсюду, и песня звучала целиком, включая и третий куплет.

А когда новые батальоны, отправляясь на войну, проходили по площади Коронации, король, приподняв голову над пергаментными свитками и рескриптами, прислушивался к песне и сам не мог объяснить, почему у него портится настроение.

Полки шагали через поля и села, из года в год продвигаясь все дальше, и неизвестно было, когда же наконец они вернутся назад. А тем временем они теряли одного за другим тех, кто бился об заклад, уверяя, что скоро придет последний долгожданный приказ. Битвы, победы, победы, битвы… Войска уже были невероятно далеко, в неведомых краях, носивших такие мудреные названия, что и не выговоришь.

И это продолжалось — от одной победы к другой! — до тех пор, пока площадь Коронации не обезлюдела, окна королевского дворца не заколотили досками и до городских ворот не донесся грохот приближающихся вражеских колесниц. А на далеких равнинах, где проходили непобедимые королевские войска, выросли рощи, которых раньше не было, — однообразный лес деревянных крестов… до самого горизонта кресты, кресты — и ничего больше. И все потому, что судьбу этих армий решали не мечи, не огонь, не ярость кавалерийских атак, а песня. Король и его генералы вполне разумно сочли ее неподходящей для войны. Этот простенький мотив, эти безыскусные слова были голосом самого рока: неустанно, год за годом он предостерегал людей. Но король, полководцы, многоопытные министры оставались глухи, как камни. Никто не внял этому голосу, никто, кроме простых, увенчанных славой солдат, тех, что устало шагали в сумерках по дальним дорогам навстречу смерти и пели свою песню.

СОБАКА ОТШЕЛЬНИКА

Перевод Ф. Двин

I

Не иначе как по причине ужасной зловредности старый Спирито, богатый пекарь из городка Тис, завещал свое состояние племяннику Дефенденте Сапори при одном условии: каждое утро на протяжении пяти лет тот должен прилюдно раздавать нищим пятьдесят килограммов свежего хлеба. От одной мысли, что его здоровенный племянник, первый безбожник и сквернослов в этом городке вероотступников, должен будет на глазах у всех заниматься так называемой благотворительностью, от одной этой мысли дядюшка еще при жизни немало, наверное, тайком посмеялся.

Единственный его наследник, Дефенденте, работал в пекарне с детства и никогда не сомневался в том, что имущество Спирито должно достаться ему почти что по праву. И это дополнительное условие приводило его в ярость. Да что поделаешь? Не отказываться же от такого добра, да еще с пекарней в придачу! И он, проклиная все на свете, смирился. Место для раздачи хлеба он выбрал довольно укромное: сени, ведущие в задний дворик пекарни. И теперь здесь можно было видеть, как он ежедневно чуть свет отвешивал указанное в завещании количество хлеба, складывал его в большую корзину, а потом раздавал прожорливой толпе нищих, сопровождая раздачу ругательствами и непочтительными шуточками по адресу покойного дядюшки. Пятьдесят кило в день! Ему это казалось глупым и даже безнравственным.

Душеприказчик дядюшки, нотариус Стиффоло, приходил полюбоваться этим зрелищем в столь ранний час довольно редко. Да и присутствие его было ни к чему. Никто лучше самих нищих не смог бы проследить за выполнением дядюшкиного условия. И все-таки Дефенденте придумал способ уменьшить свои потери. Большую корзину, в которую помещалось полцентнера хлеба, ставили обычно вплотную к дому, вровень с зарешеченным окошком подвала. Сапори тайком проделал в корзине маленькую, на первый взгляд неприметную, дверцу. Поначалу Дефенденте раздавал весь хлеб собственноручно, а потом взял за правило уходить, оставляя вместо себя жену и одного из подмастерьев. «Пекарня и лавка, — говорил он, — нуждаются в хозяйском глазе». На самом же деле он бежал в подвал, становился на стул и тихонько отворял зарешеченное окошко, выходившее во двор в том самом месте, где к стене была прислонена корзина, затем, открыв потайную дверцу, выгребал через нее столько хлеба, сколько удавалось. Уровень хлеба в корзине быстро понижался. Но могли ли нищие догадаться, отчего это происходит, ведь хлеб раздавали без задержек, так что корзина быстро пустела.

В первые дни приятели Дефенденте специально вставали пораньше, чтобы пойти полюбоваться, как он выполняет свои новые обязанности. Толкаясь у входа во двор, они насмешливо наблюдали за ним.

— Да вознаградит тебя Господь! — говорили они. — Готовишь себе местечко в раю, а? Что за молодчина этот наш филантроп!

— Помянем моего сволочного дядюшку! — отвечал Дефенденте, швыряя хлеб в толпу нищих, которые подхватывали его на лету, и ухмылялся при мысли о том, как ловко он надувает этих несчастных, а заодно и покойного дядюшку.

II

Тем же летом старец-отшельник Сильвестро, узнав, что в городке не очень-то почитают Бога, решил обосноваться поблизости. Километрах в десяти от Тиса на вершине небольшого одинокого холма сохранились развалины древней часовни — одни, можно сказать, камни. На этом холме и остановил свой выбор Сильвестро. Воду он брал из ближнего родника, спал в одном из углов часовни, над которым еще сохранилась часть свода, питался всякими корешками и стручками. Днем он часто поднимался на вершину холма и, преклонив колена на большом камне, молился.

Сверху ему были видны дома Тиса и крыши некоторых близлежащих селений, например Фоссы, Андрона и Лимены. Тщетно ждал он, когда кто-нибудь к нему заглянет. Тщетными были и его пламенные молитвы за спасение души этих грешников. Однако Сильвестро не переставал возносить хвалу Создателю, соблюдал посты, а когда становилось уж очень грустно, разговаривал с птицами. Люди сюда не приходили. Однажды вечером, правда, он заметил двух мальчишек, подглядывавших за ним издали, и ласково окликнул их, но те убежали.

III

Но вот по ночам крестьяне из окрестных деревень стали замечать странные сполохи в стороне заброшенной часовни. Казалось, горит лес, только зарево было белым и мягко мерцало. Хозяин печи для обжига извести Фриджимелика отправился как-то вечером посмотреть, что там такое. Однако по пути у него сломался мотоцикл, а идти дальше пешком он почему-то не отважился. Потом он рассказывал, что сияние исходит от холмика, где живет отшельник, но это не костер и не лампа. Крестьяне, не долго думая, пришли к выводу, что свет этот — божественный.

Иногда его отблески были видны и в Тисе. Но и само появление отшельника, и его странности, и, наконец, эти ночные огни не могли поколебать привычного равнодушия жителей городка ко всему, что имеет какое-то, пусть даже отдаленное, отношение к праведности. Когда приходилось к слову, об этом говорили как о чем-то давно известном; никто не старался найти объяснения происходящему, и фраза «опять отшельник устраивает фейерверк» стала такой же привычной, как «идет дождь» или «опять ветер поднялся».

Безразличие горожан было вполне искренним, подтверждением тому служило одиночество, в котором по-прежнему жил Сильвестро. Сама мысль совершить паломничество к холму показалась бы всем нелепостью.

IV

Однажды утром, когда Дефенденте Сапори раздавал хлеб беднякам, во дворик вдруг забежала собака. Скорее всего, это был бродячий пес, довольно крупный, с жесткой шерстью и добрыми глазами. Прошмыгнув между ожидавшими хлеба нищими, пес подошел к корзине, схватил один хлебец и преспокойно потрусил прочь. Схватил не крадучись, а так, как берут положенное.

— Эй, бобик, поди сюда! — заорал Дефенденте, пытаясь угадать его кличку, и бросился за ним. — Вот мерзкая тварь! Мало мне этих попрошаек! Собак еще не хватало!

Но пса уже было не догнать.

Все повторилось и на следующий день: та же собака, тот же маневр. На сей раз пекарь преследовал пса до самой дороги и швырял в него камнями, ни разу, однако, не попав.

Всего интереснее, что кража повторялась каждое утро. Можно было только поражаться хитрости, с какой собака выбирала подходящий момент. Настолько подходящий, что ей не надо было даже торопиться. Камни, пущенные ей вслед, никогда не достигали цели. И всякий раз толпа нищих разражалась хохотом, а пекарь просто из себя выходил от злости.

Однажды разъяренный Дефенденте устроил засаду у входа во двор, спрятавшись за косяк и держа наготове палку. Без толку. Замешавшись, должно быть, в толпе бедняков, которым нравилось, что пекарь остается с носом, она безнаказанно проникла во двор и так же безнаказанно ушла.

— Гляди, изловчилась-таки! — крикнул кто-то из нищих, собравшихся на улице.

— Где она, где? — спросил Дефенденте, выбегая из укрытия.

— Да вон, смотрите, как улепетывает, — указал пальцем бедняк, наслаждаясь яростью пекаря.

В действительности собака вовсе не улепетывала: держа в зубах булку, она спокойно удалялась ленивой трусцой, словно сознавая, что совесть ее чиста.

Плюнуть на все и не обращать внимания? Нет, подобных шуток Дефенденте не признавал. Раз уж ему никак не удается накрыть псину во дворе, он при удобном случае перехватит ее на дороге. Не исключено, что собака вовсе и не бродячая, может, у нее есть постоянное убежище и даже хозяин, с которого можно стребовать возмещения убытков. Но дальше так продолжаться, конечно, не могло. Из-за того, что приходилось подстерегать эту тварь, последние дни Сапори не всегда вовремя спускался в подвал и сберег значительно меньше хлеба, чем обычно, а это же чистый убыток.

Попытка прикончить собаку с помощью отравленного хлеба, который он положил на землю у самого входа во двор, тоже не увенчалась успехом. Она лишь обнюхала хлеб и сразу же направилась к корзине — так по крайней мере рассказывали потом очевидцы.

V

Подготовился Дефенденте тщательно — взял велосипед и охотничье ружье, устроил засаду по другую сторону дороги, в подворотне: велосипед был нужен, чтобы гнаться за зверюгой, а двустволка — чтобы убить ее, если станет ясно, что у собаки нет хозяина, который может за нее ответить. Одно мучило пекаря — что в это утро весь хлеб из корзины достанется беднякам.

Откуда и как появляется собака? Прямо загадка какая-то. Дефенденте, глядевший во все глаза, так ничего и не заметил. Собаку он увидел уже тогда, когда она спокойно выбежала на улицу с хлебом в зубах, а со двора донеслись взрывы смеха. Пекарь подождал, пока собака немного удалится, чтобы не всполошить ее, затем вскочил на велосипед и припустил за ней следом.

Дефенденте рассчитывал, что собака скоро остановится, чтобы слопать хлеб. Она не остановилась. Можно было также предположить, что, пробежав немного, она проскользнет в дверь какого-нибудь дома. Ничего подобного. С хлебом в зубах она размеренной трусцой бежала вдоль стен и ни разу не задержалась, чтобы потянуть носом воздух, поднять ногу у столбика или оглядеться по сторонам, как это делают обычно все собаки. Да когда же она наконец остановится? Сапори поглядывал на хмурое небо: похоже было, что собирается дождь.

Так они пересекли маленькую площадь Святой Аньезе, миновали начальную школу, вокзал, городскую прачечную. Вот уже и окраина. Наконец позади остался стадион, потянулись поля. С того момента, как собака выбежала со двора пекарни, она ни разу не оглянулась. Может, не знала, что ее преследуют? Теперь уже можно было попрощаться с надеждой, что у собаки есть хозяин, который ответит за ее проделки. Конечно же, это самая настоящая бродячая псина — из тех, что разоряют крестьянские гумна, таскают кур, кусают телят, пугают старух и распространяют в городке всякую заразу.

Пожалуй, единственный выход — пристрелить ее. Но, чтобы выстрелить, нужно остановиться, слезть с велосипеда, снять с плеча двустволку. Этого было бы достаточно, чтобы животное, даже не ускоряя бега, оказалось вне досягаемости: пулей его было бы уже не достать. И Сапори возобновил преследование.

VI

Долго ли, коротко это продолжалось, но вот они достигли опушки леса. Собака свернула на боковую дорожку, потом на другую, более узкую, но хорошо утоптанную и удобную.

Сколько километров они проделали? Восемь, девять? И почему собака не останавливается, чтобы поесть? Чего она ждет? А может, она этот хлеб несет кому-то? Дорожка делается круче, собака сворачивает на узехонькую тропку, по которой на велосипеде уже не проехать. К счастью, одолевая крутой подъем, она бежит медленнее. Дефенденте спрыгивает с велосипеда и следует за ней пешком. Собака понемногу уходит все дальше.

Отчаявшийся Дефенденте решает стрелять, но тут на вершине невысокого холма он видит большой валун, а на нем — коленопреклоненного человека. Только теперь пекарь вспомнил об отшельнике, о ночных сполохах, обо всех этих вздорных выдумках. Собака спокойно взбегает по заросшему чахлой травой склону.

Дефенденте, взявший было в руки ружье, останавливается метрах в пятидесяти от камня. Он видит, как отшельник прерывает свою молитву и с удивительной легкостью спускается с валуна к собаке, а та, виляя хвостом, кладет хлеб к его ногам. Подняв хлеб с земли, отшельник отщипывает кусочек и опускает в свою переметную суму. Остальное он с улыбкой протягивает собаке.

Анахорет, одетый в какую-то хламиду, мал ростом и худ, лицо у него симпатичное, а во взгляде сквозит этакая мальчишеская лукавинка. Пекарь решительно выступает вперед, чтобы изложить свои претензии.

— Добро пожаловать, брат мой, — опережает его Сильвестро, заметивший пришедшего. — Что привело тебя в эти места? Уж не решил ли ты здесь поохотиться?

— По правде говоря, — хмуро отвечает Сапори, — я действительно охочусь тут на одну… тварь, которая каждый день…

— А-а, так это ты? — прерывает его старик. — Это ты посылаешь мне ежедневно такой вкусный хлеб?.. Прямо для господского стола. Я и не чаял сподобиться такой роскоши!

— Вкусный? Еще бы не вкусный! Только-только из печи… Уж я-то свое дело знаю, господин хороший… Но это не значит, что хлеб у меня можно воровать!

Сильвестро, склонив голову, смотрит себе под ноги.

— Понятно, — огорченно говорит он, — в таком случае твое негодование справедливо. Но я не знал… Больше мой Галеоне не появится у вас в городке… Я его буду держать здесь… У собаки ведь тоже совесть должна быть чиста. Он не придет больше, обещаю тебе…

— Да ладно, чего там! — говорит пекарь, несколько успокоенный. — Раз такое дело, пусть приходит. Все эта проклятая история с завещанием, из-за которого мне приходится что ни день выбрасывать пятьдесят кило хлеба… Я, видите ли, должен раздавать его беднякам, этим ублюдкам, у которых нет ни кола ни двора… А если какой кусок перепадет и тебе… что ж, одним бедняком больше, одним меньше…

— Господь вознаградит тебя, брат мой… Завещание там или не завещание, а ты творишь благое дело.

— Но я с большей охотой не творил бы его.

— Я знаю, почему ты так говоришь… Вы все как будто чего-то стыдитесь… Стараетесь казаться хуже, чем есть. Так уж устроен мир!

Ругательства, которые готов был выпалить Дефенденте, застревают у него в горле. То ли от растерянности, то ли от досады, но разозлиться по-настоящему он так и не может. Мысль, что он первый и единственный во всей округе так близко видел отшельника, льстит ему. Конечно, думает он, отшельник он и есть отшельник: какая от него польза? Да только неизвестно, как обернутся дела потом. Если он, Дефенденте, втайне от всех заведет дружбу с Сильвестро, как знать, может, наступит день и ему это зачтется? Если старик вдруг возьмет да и явит чудо, народишко, конечно, станет перед ним преклоняться, из большого города понаедут епископы и прелаты, понапридумывают всяких обрядов, процессий, праздников. И его, Дефенденте Сапори, любимца нового святого, на зависть всему городку, сделают, например, городским головой. А почему бы и нет, в конце концов?

Между тем Сильвестро со словами: «Какое доброе ружье у тебя!» — мягко так взял у него из рук двустволку. И в этот момент непонятным для Дефенденте образом она вдруг выстрелила, и эхо выстрела прогремело по долине. Но ружье не выпало из рук отшельника.

— А ты не боишься ходить с заряженным ружьем?

Пекарь, подозрительно поглядев на старца, ответил:

— Я же не мальчишка!

— А правда, — возвращая ружье, неожиданно спросил Сильвестро, — что по воскресеньям в приходской церкви Тиса не так уж трудно отыскать свободное местечко? Слышал я, что она никогда не бывает битком набита…

— Да какое там битком, если в ней всегда пусто, как у нищего в кармане, — не скрывая удовольствия, отозвался пекарь. Но потом, спохватившись, поправился: — Да, нас, стойких прихожан, наберется не больно много.

— Ну а к мессе сколько народу приходит? Кроме тебя, сколько?

— Да человек тридцать в иные воскресенья набирается. А на рождество так и все пятьдесят.

— Скажи мне, а частенько у вас богохульствуют?

— Черт побери! Этого хватает. Силком вытягивать не приходится.

Отшельник взглянул на него и, покачав головой, сказал:

— Стало быть, не очень-то у вас о душе думают.

— Не очень! — воскликнул Дефенденте, усмехнувшись про себя. — Чего вы хотите от этой банды еретиков?..

— Ну а твои дети? Ты-то, конечно, своих детей в церковь посылаешь…

— Господь свидетель, еще как посылаю! И крестины, и конфирмация, и к первому причастию, и ко второму…

— Да что ты! Даже ко второму?

— Само собой — и ко второму. Вот мой младшенький, например… — Тут он запнулся, поняв, что уж слишком заврался.

— Значит, ты примерный отец, — серьезным тоном заметил отшельник. (Но почему он при этом так странно улыбнулся?) — Приходи еще навестить меня, брат мой. А теперь ступай себе с богом, — сказал он и сделал жест, словно намереваясь благословить его.

Дефенденте, захваченный врасплох, не знал, что ответить. И, не успев даже сообразить, что с ним происходит, он слегка наклонил голову и осенил себя крестным знамением. К счастью, никаких свидетелей не было. Кроме собаки.

VII

Тайный союз с отшельником — прекрасная штука, думал пекарь в те минуты, когда, предаваясь мечтам, видел себя городским головой. А вообще приходилось смотреть в оба. Одна эта раздача хлеба беднякам роняла его в глазах жителей Тиса, хоть сам он был и ни при чем. А если б люди узнали, что он осенил себя крестным знамением! К счастью, никто вроде бы не обратил внимания на его прогулку, даже подмастерья. А вдруг он ошибается? И как быть с собакой? Теперь уже он не мог ни под каким предлогом отказать ей в ежедневной порции хлеба. Но и давать ей хлеб на глазах у нищих, которые растрезвонят об этом на весь свет, тоже нельзя.

И поэтому на следующий день, еще до восхода солнца, Дефенденте, немного отойдя от дома, спрятался у дороги, ведущей к холмам. Завидев Галеоне, он свистом поманил его. Собака, узнав пекаря, подошла. Тогда пекарь, держа в руке хлеб, привел пса в примыкавший к пекарне сарайчик для дров и положил хлеб под лавку, как бы показывая, что впредь он должен приходить за своей долей именно на это место.

И действительно, на следующий день Галеоне взял хлеб под лавкой, на которую ему указали. Когда он это сделал, не видел ни сам Дефенденте, ни нищие.

С тех пор пекарь ежедневно еще до восхода солнца относил хлеб в сарай. К тому же теперь, когда с приближением осени дни становились все короче, собака отшельника почти что сливалась с тенями позднего рассвета. И зажил Дефенденте Сапори довольно спокойно, без помех возвращая себе через потайную дверцу в корзине часть хлеба, предназначенного для бедных.

VIII

Шли недели и месяцы, наконец наступила зима; окна украсились морозными узорами, дым вился из труб целый день, люди кутались поплотнее в свою одежду, ранним утром под изгородями можно было найти замерзших воробьев. Легкое снежное покрывало легло на холмы.

Однажды студеной звездной ночью к северу от городка, там, где находилась заброшенная часовня, появились такие столбы белого света, каких здесь еще не видывали. Это вызвало в Тисе самый настоящий переполох: люди вскакивали с постели, хлопали ставни, соседи перекликались, улицы наполнились гомоном. Потом, когда все поняли, что это была всего лишь очередная иллюминация Сильвестро — подумаешь, какой-то там божественный свет явился отшельнику! — мужчины и женщины заперли на засов ставни и, немного разочарованные, вновь нырнули под теплые одеяла, сетуя на то, что их зря потревожили.

На следующий день по городку поползла неизвестно кем принесенная весть о том, что старый Сильвестро умер от холода.

IX

Поскольку погребение умерших предписывается законом, могильщик, каменщик и двое чернорабочих отправились хоронить отшельника; был с ними и дон Табиа — священник, почитавший за лучшее игнорировать присутствие анахорета в своем приходе. Гроб поставили на тележку, запряженную осликом.

Эта пятерка нашла Сильвестро распростертым на снегу; глаза у него были закрыты, руки скрещены на груди — совсем как у святого. Пес Галеоне сидел возле него и скулил, словно плакал.

Тело положили в гроб и после прочтения молитв предали земле — там же, под сохранившимся сводом часовни. На холмике поставили деревянный крест. А потом дон Табиа и остальные возвратились, оставив свернувшуюся клубком собаку на могиле. В городке никто ни о чем у них не спросил.

Собака больше не появлялась. На следующее утро, когда Дефенденте пошел в сарай, чтобы положить, как обычно, свою дань под лавку, он увидел, что хлеб, положенный накануне, остался нетронутым. И на другой день все еще был там. Он уже подсох, и муравьи начали проделывать в нем свои замысловатые ходы. Время шло, ничего не менялось, и Сапори в конце концов тоже перестал об этом думать.

X

Но через две недели, когда он сидел в кафе «Лебедь» и играл в карты со старшим мастером Лучони и кавалером Бернардисом, какой-то парень, смотревший от нечего делать на улицу, закричал:

— Гляди-ка, та самая собака!

Дефенденте вздрогнул и сразу же посмотрел в окно. По улице, вихляя всем телом, словно у него свернута шея, бежал тощий и жалкий пес. Он явно подыхал с голоду. Собака отшельника, насколько помнится Сапори, была, конечно же, и крупнее и сильнее. Но разве угадаешь, во что может превратить животное двухнедельная голодовка? Пекарю показалось, что это именно та собака. Как видно, она просидела все время на могиле, оплакивая хозяина, но, не выдержав мук голода, покинула его и спустилась в город, чтобы найти здесь еду.

— Псина скоро ноги протянет, — заметил Дефенденте, хохотнув, чтобы показать, насколько это ему безразлично.

— Вот уж не хотел бы, чтобы это действительно оказалась она, — заметил Лучони с многозначительной улыбкой и сложил карты, которые держал в руке веером.

— Кто — она?

— Вот уж не хотел бы, — повторил Лучони, — чтобы это была собака отшельника.

Кавалер Бернардис, до которого все доходило позже, чем до других, как-то странно оживился.

— А я эту зверюгу уже видел, — сказал он. — Да-да, я видел ее здесь поблизости. Уж не твоя ли она, Дефенденте?

— Моя? Как это так моя?

— Если не ошибаюсь, — продолжал настаивать Бернардис, — я видел ее возле твоей пекарни.

Сапори стало не по себе.

— Ну, знаете, — сказал он, — там столько собак бродит… Может, конечно, и эта была… но я лично такой не помню.

Лучони многозначительно закивал головой, как бы в подтверждение собственных мыслей. Потом сказал:

— Да-да, должно быть, это и впрямь собака отшельника.

— Но почему же, — спросил пекарь, принужденно улыбаясь, — почему она должна быть именно собакой отшельника?

— Все совпадает, понимаешь? Не случайно она такая тощая. Сам прикинь. Несколько дней она просидела на могиле: собаки, они всегда так… Потом почувствовала голод… и вот, пожалуйста, явилась сюда.

Сапори промолчал. Пес между тем, оглядевшись по сторонам, на какое-то мгновение задержал взгляд на окне кафе, за которым сидели трое мужчин. Пекарь высморкался.

— Да, — сказал кавалер Бернардис и посмотрел на Сапори, — могу поклясться, что я ее уже видел. Видел не раз, именно возле твоего двора.

— Возможно, возможно, — отозвался пекарь. — Но я лично не помню…

Лучони с хитрой улыбочкой заметил:

— Меня хоть золотом осыпь, а такую собаку я б у себя держать не стал.

— Она что, бешеная? — испуганно спросил Бернардис. — Ты думаешь, она бешеная?

— Да какая там бешеная! Но я бы поостерегся иметь дело с собакой… с собакой, которая видела Бога!

— Как это — видела Бога?

— Разве это не собака отшельника? Разве не была она при нем, когда там что-то начинало светиться? Ведь всем же понятно, что´ это был за свет! А собака находилась в это время там. Скажете, она ничего не видела? Скажете, она спала? При таком-то представлении? — отчеканил он и весело рассмеялся.

— Чепуха! — возразил кавалер. — Еще неизвестно, что там светилось. При чем тут Бог? Прошлой ночью то же самое было…

— Прошлой ночью, говоришь? — переспросил Дефенденте, и в его голосе зазвучала надежда.

— Да я собственными глазами видел. Огни были не такие сильные, как прежде, но света было все же достаточно.

— Ты уверен? Именно прошлой ночью?

— Да прошлой, прошлой, черт побери! Светилось там, как всегда… Чего тут удивительного?.. — Лицо у Лучони стало и вовсе хитрющим. — Как знать, как знать, может, прошлой ночью огни светились для него?

— Для кого — для него?

— Для пса, конечно. Только на этот раз вместо Господа Бога собственной персоной из рая явился отшельник. Увидел пса на своей могиле и подумал, наверное: вот он, мой бедный пес… А потом сошел на землю и сказал собаке, что беспокоиться больше не о чем, что она уже достаточно наплакалась и теперь может идти искать себе бифштекс!

— Да что вы, это же здешняя собака! — продолжал твердить свое кавалер Бернардис. — Честное слово, я видел, как она вертелась около пекарни.

XI

Дефенденте вернулся домой в полном смятении. Вот ведь неприятность какая! Чем больше он внушает себе, что это невозможно, тем сильнее утверждается в мысли, что действительно видел собаку отшельника. Беспокоиться, конечно, нечего. Но должен ли он по-прежнему каждый день оставлять для нее хлеб? Дефенденте подумал: если перестать ее подкармливать, она снова начнет красть хлеб во дворе. Как же быть? Надавать ей пинков? Пинков собаке, которая как-никак видела Бога? Поди разберись в этом темном деле!

Не так-то все просто, как кажется. Во-первых, правда ли, что дух отшельника явился прошлой ночью собаке? И что он мог ей сказать? А вдруг он ее заколдовал? Может, собака теперь понимает человеческую речь и, как знать, не сегодня завтра сама с ним заговорит? Раз тут замешан Бог — жди чего угодно. Сколько подобных историй мы уже слышали! Он, Дефенденте, и так уже стал посмешищем; а если бы кто-нибудь узнал, какие страхи одолевают его сейчас!

Не заходя домой, Сапори заглянул в дровяной сарайчик. Хлеба, который он оставил под лавкой две недели назад, уже не было. Выходит, собака все же забегала сюда и унесла хлеб вместе с муравьями и приставшим к нему мусором?

XII

Однако на следующий день собака за хлебом не пришла; не явилась она и на третье утро. Это Дефенденте вполне устраивало. Сильвестро умер, значит, все надежды на пользу, которую можно было извлечь из дружбы с ним, рассеялись. И тем не менее, найдя в пустом сарайчике одиноко лежащий под лавкой хлебец, пекарь испытал какое-то разочарование.

Но уж совсем не по себе ему стало, когда дня через три он вновь увидел Галеоне. Собака, явно сытая, куда-то бежала по выстуженной площади, теперь она выглядела совсем не так, как тогда, когда он смотрел на нее из окна кафе. Теперь она крепко держалась на ногах, не пошатывалась и хотя была еще тощей, но не такой изможденной, уши у нее стояли торчком, а хвост закручивался кверху. Кто же ее кормит? Сапори огляделся по сторонам. Люди равнодушно проходили мимо, словно пес для них и не существовал. Перед обедом он положил, как обычно, под лавку свежеиспеченный хлеб и добавил даже кусок сыра. Собака не явилась.

С каждым днем Галеоне становился все здоровее и крепче, его длинная шерсть стала густой и блестящей, как у господских собак. Должно быть, кто-то о нем заботился, даже, скорее всего, не кто-то, а многие, и каждый делал это по секрету от других, в каких-то своих тайных целях. То ли им внушало страх само существо, видевшее больше, чем следовало, то ли они рассчитывали вот так, задешево, купить благословение господне, не опасаясь, что их засмеют соседи. А может, у всего Тиса на уме было одно и то же? И каждая семья с наступлением вечера старалась под покровом темноты заманить пса к себе, задобрить его лакомым куском?

Не потому ли Галеоне больше не приходил за хлебом? Сегодня ему, наверное, уже перепало кое-что повкуснее. Но вслух об этом не говорил никто, а если случайно речь заходила об отшельнике, то все поскорее старались перевести разговор на другую тему. Когда же на улице появлялся Галеоне, люди отводили глаза, словно это просто одна из тех бродячих собак, от которых нет житья в городах и селениях на всей земле. Сапори же молча злился — как человек, первым сделавший гениальное открытие, которым завладели теперь другие, более решительные люди, чтобы извлечь из него незаслуженную выгоду.

XIII

Неизвестно, видел Галеоне Бога или не видел, но он, конечно, был не обычным псом. Почти с человеческой степенностью обходил он дома, заглядывал во дворы, лавки, кухни и стоял, бывало, неподвижно целую минуту, наблюдая за людьми. Потом тихо исчезал.

Что таилось за этой парой добрых и грустных глаз? Вполне возможно, что через них в собачью душу проник образ Всевышнего. Какой след он оставил там? И вот дрожащие руки стали тянуться к псу с кусками пирога и куриными ножками. Галеоне, уже пресыщенный, смотрел прямо в глаза, словно пытаясь угадать его мысли. И человек, не выдержав, отводил взгляд. Бродячим и назойливым собакам в Тисе доставались лишь пинки и побои. С этим такого никто бы себе не позволил.

Постепенно все стали чувствовать себя участниками своеобразного молчаливого заговора. Старые друзья заглядывали в глаза друг другу, тщетно стараясь прочесть в них признание, и каждый при этом надеялся распознать сообщника. Но кто отважился бы заговорить первым? Один лишь неустрашимый Лучони без смущения касался щекотливой темы. «Глядите-ка, глядите, вот она, наша славная псина, видевшая Бога!» — нахально возвещал он, заметив Галеоне. И, ухмыляясь, многозначительно поглядывал на присутствующих. Но остальные чаще всего делали вид, будто намеков его не понимают, с недоумением спрашивали, что он имеет в виду, и, снисходительно покачивая головой, говорили: «Да что за чепуха! Смешно даже. Бабские предрассудки!» Промолчать или, еще того хуже, поддержать выходки старшего мастера — значило скомпрометировать себя. И потому разговор пресекали какой-нибудь глупой шуткой. Только у кавалера Бернардиса всегда был один ответ: «Да при чем здесь собака отшельника? Говорю вам, это местная тварь. Она уже не первый год шатается по Тису, чуть не каждый день я вижу, как она вертится у пекарни!»

XIV

Однажды, спустившись в погреб, чтобы проделать свою обычную махинацию с хлебом для бедняков, Дефенденте снял решетку с окошка и приготовился открыть дверцу в корзине. Снаружи, со двора, до него доносились крики нищих и голоса жены и подмастерья, пытавшихся их утихомирить. Привычным жестом Сапори потянул задвижку, дверца открылась, и булки посыпались в мешок. В этот самый момент краем глаза он заметил в темном подвале что-то черное и резко обернулся. Это была собака.

Стоя на пороге, Галеоне с невозмутимым спокойствием наблюдал за происходящим. В полутьме глаза собаки горели фосфорическим светом. Сапори окаменел.

— Галеоне, Галеоне, — залепетал он фальшиво и заискивающе, — ах ты, мой хороший… На вот, возьми! — И бросил ему хлеб. Но пес даже не взглянул на подачку. Словно с него было достаточно увиденного, он медленно повернулся и пошел к лестнице.

Пекарь, оставшись один, разразился страшными проклятиями.

XV

Собака видела Бога, чуяла его запах. Кому ведомо, какие тайны она постигла? И люди смотрели друг на друга, словно желая найти подтверждение своим мыслям, но все помалкивали. Кто-то, уже собравшись наконец открыть рот, вдруг задумывался: а что, если это просто мои фантазии? Что, если другим такое и в голову не приходит? И снова делал вид, будто ничего не замечает.

Галеоне совсем уже по-свойски забегал то туда, то сюда, заглядывал в остерии и хлева. Бывало, его вовсе и не ждали, а он тут как тут, стоит себе неподвижно где-нибудь в уголке, приглядывается, принюхивается. И даже по ночам, когда другие собаки спят, на фоне какой-нибудь белой стены можно было вдруг увидеть его силуэт, движущийся характерной для пса ленивой рысцой, слегка враскачку. Где же его дом? Где конура?

Люди не чувствовали себя укрытыми от посторонних глаз даже за запертыми на засов дверями своего дома. Они постоянно прислушивались: вот шорох, зашелестели цветы, трава, вот мягкие и осторожные шаги по камням мостовой, далекий лай. Бу-ббу-ббу… — так лает только Галеоне. Вроде бы и не яростный лай, не резкий, но разносится он по всему городку.

— Ладно, чего там! Может, я и сам просчитался, — смягчается маклер, только что жестоко ссорившийся с женой из-за двух сольдо.

— Так и быть, на этот раз я тебя прощаю, но смотри, если подобное повторится, ты у меня вылетишь отсюда! — говорит Фриджимелика своему рабочему, вдруг раздумав его увольнять.

— А вообще-то она очень милая женщина… — неожиданно и в полном противоречии с только что сказанным заключает синьора Биранце, вместе с учительницей перемывающая косточки жене синдика.

Бу-ббу-ббу — лает бродячая собака. Вполне возможно, что лает она на другую собаку или на тень, на бабочку, на луну, но ведь не исключено, что есть у нее и иная, более обоснованная причина для лая; может, стены, дороги, поля не мешают ей видеть людскую подлость. Заслышав этот хрипловатый лай, пьянчуги, которых выставили из остерии, стараются держаться прямее.

Вот Галеоне неожиданно появляется в каморке, где бухгалтер Федеричи строчит анонимное письмо, в котором сообщает своему хозяину — владельцу кондитерской, — что счетовод Росси водится с подрывными элементами. «Что это ты там пишешь, бухгалтер?» — такой вопрос чудится ему в кротких собачьих глазах. Федеричи сдержанно указывает псу на дверь.

— Ну-ка, приятель, пошел отсюда, пошел! — И не осмеливается произнести вслух рвущиеся из души ругательства.

Потом он прикладывает ухо к двери, желая удостовериться, что собака уже ушла, и на всякий случай бросает свое письмо в огонь.

Глубокой ночью кто-то совершенно случайно оказывается у деревянной лестницы, ведущей в квартирку бесстыжей красавицы Флоры. Ступеньки поскрипывают под ногами отца пятерых детей садовника Гуидо. Но вот в темноте блеснула пара глаз.

— Черт побери, я же не туда попал! — восклицает Гуидо громко, чтобы его слышала собака, и кажется, будто он искренне огорчен этим недоразумением. — В такой темноте легко ошибиться… Это же вовсе не дом нотариуса! — говорит он и стремительно скатывается вниз.

Знакомый негромкий лай и мягкое, словно бы укоризненное рычание раздаются в тот самый момент, когда Пинин и Джонфа, проникшие под покровом ночи на склад, собираются утащить оттуда два велосипеда.

— Эй, кажется, кто-то идет, — шепчет Пинин, явно кривя душой.

— Мне тоже показалось, — отвечает Джонфа. — Лучше давай смоемся. — И они выскальзывают на улицу, так ничего и не взяв.

А иногда Галеоне издает протяжный, похожий на стон звук как раз возле дома пекаря и в тот самый момент, когда Дефенденте, заперев за собой двери на два оборота, спускается в подвал, чтобы во время утренней раздачи отсыпать из корзины хлеб, предназначенный для бедняков. Пекарь даже зубами скрипит: как же он пронюхал, проклятый пес? И пытается сделать вид, будто ничего не случилось. Но тут его начинают одолевать тревожные мысли: а что, если Галеоне как-нибудь выдаст его? Прощай тогда все наследство. Свернув мешок и сунув его под мышку, Дефенденте возвращается в пекарню.

Сколько будет продолжаться это преследование? Неужели собака так и не покинет городок? И вообще, сколько она еще проживет на свете? Может, есть все же способ избавиться от нее?

XVI

Как бы там ни было, а люди после сотен лет нерадивости снова стали посещать приходскую церковь. По воскресеньям во время мессы встречались старые приятельницы. У каждой было заготовлено объяснение.

— Знаете, что я вам скажу? По такому холоду единственное место, где можно отогреться, — это церковь. Стены у нее толстые, в этом весь секрет… Они отдают тепло, которое накопилось в них за лето! — говорила одна. Другая замечала:

— Что за славный человек здешний настоятель дон Табиа!.. Обещал дать мне семян японской традесканции, знаете, такой красивой, желтой?.. Что поделаешь!.. Если я не буду хоть иногда наведываться в церковь, он сделает вид, что забыл о своем обещании…

А третья оправдывалась:

— Понимаете, синьора Эрминия, я хочу сделать кружевное покрывало, как вон то, что на алтаре Святого Сердца. Не могу же я унести его домой, чтобы снять узор. Вот и приходится заглядывать сюда и запоминать… А он не такой уж простой!

Каждая слушала с улыбкой объяснения приятельниц, а сама заботилась лишь о том, чтобы ее собственный предлог выглядел достаточно убедительным. Но вот раздавался чей-то шепот: «Дон Табиа смотрит!» И все, как школьницы, утыкались носами в свои молитвенники.

Ни одна не приходила без благовидного предлога. Синьора Эрмелинда, например, могла доверить обучение своей дочки, которая обожает музыку, только соборному органисту и теперь вот ходит в церковь, чтобы слушать свою дочку, когда хор поет Magnificat. Прачка устраивала в церкви свидания с матерью, которую муж не желал видеть в своем доме. Даже жена доктора, проходя несколько минут назад по площади, оступилась и подвернула ногу. Пришлось зайти посидеть здесь немножко, пока боль в ноге не утихнет.

В глубине боковых приделов, рядом с седыми от пыли исповедальнями, там, где тени погуще, подпирали стены несколько мужчин. Дон Табиа, стоя на кафедре, удивленно озирался и с трудом подыскивал нужные слова.

Галеоне между тем лежал, растянувшись на солнышке, у входа; казалось, он наслаждается заслуженным покоем. Когда после мессы народ выходил из церкви, он, не двигаясь с места, украдкой на всех поглядывал. Женщины, выскользнув за дверь, расходились в разные стороны. Ни одна не удостаивала его даже взглядом, но до тех пор, пока они не сворачивали за угол, каждой казалось, что спину буравят два железных острия.

XVII

Завидев тень какой-нибудь собаки, пусть даже отдаленно напоминавшей Галеоне, люди вздрагивали. Жизнь превратилась в муку. Где бы ни собиралось хоть несколько человек — на рынке ли, на улицах ли в часы вечерней прогулки, — это четвероногое было тут как тут; казалось, его забавляет полнейшее безразличие тех, кто наедине, тайком, говорит ему самые ласковые слова, угощает пирожками, сластями. «Да, где они, добрые старые времена!» — стали часто восклицать теперь жители городка — просто так, безотносительно, не уточняя… И нет человека, который мгновенно не догадался бы, о чем речь. Под «добрыми временами» они, конечно же, подразумевают времена, когда каждый мог обделывать свои грязные делишки, без зазрения совести бегать к девкам в деревню, красть, что плохо лежит, а по воскресеньям валяться в постели чуть не до полудня. Лавочники теперь заворачивают товар в тонкую бумагу и отвешивают все точно; хозяйки больше не бьют служанок; Кармине Эспозито, тот, что держит тотализатор, уже упаковал свои пожитки — решил перебраться в большой город; бригадир карабинеров Венарьелло целый день, вытянув ноги, загорает на скамье перед участком, просто помирая со скуки и не понимая, куда подевались все воры и почему теперь не услышишь смачных ругательств, от которых на душе становилось веселее. А если кто и сквернословит, то только в чистом поле и с оглядкой, удостоверившись, что за изгородью не прячется какая-нибудь собака.

Но кто рискнет высказать свое неудовольствие? У кого достанет смелости надавать Галеоне пинков или скормить ему котлету с мышьяком, о чем втайне мечтает каждый? Не приходится уповать и на провидение: логика подсказывает, что святое провидение должно быть на стороне Галеоне. Остается возлагать все надежды на случай. Такой, например, как эта грозовая ночь, когда небо раскалывается от грома и молний и кажется, что наступил конец света. Но у пекаря Дефенденте Сапори слух, как у зайца, и раскаты грома не мешают ему расслышать какую-то странную возню во дворе. Наверное, это воры.

Вскочив с постели, он хватает в темноте ружье и смотрит вниз через щели в ставнях. Два каких-то типа — так по крайней мере ему мерещится — хотят сбить замок с двери склада. А в свете молнии он видит посреди двора еще и большую черную собаку, невозмутимо стоящую под потоками воды. Конечно же, это он, проклятый. Явился, чтобы устыдить воришек.

Замысловато выругавшись, но не вслух, а про себя, Дефенденте заряжает ружье, медленно приоткрывает ставни — настолько, чтобы можно было просунуть ствол, и, дождавшись очередной вспышки молнии, целится в собаку. Первый выстрел сливается с раскатом грома.

— Держите воров! — кричит пекарь, а сам перезаряжает ружье и еще раз, теперь уже наугад, стреляет в темноту.

Он слышит торопливые шаги удаляющихся людей, затем крики и хлопанье дверей по всему дому: сбегаются напуганные жена, дети, подмастерья.

— Эй, Дефенденте! — зовут его со двора. — Вы какую-то собаку убили!

Галеоне — каждый, конечно, может ошибиться, особенно в такую ночь, но похоже, что это именно он, — лежит, бездыханный, в луже: пуля попала ему прямо в лоб. Смерть была мгновенной, пес даже ног не вытянул. Но Дефенденте не желает взглянуть на него. Он спускается во двор, чтобы проверить, не взломан ли замок на двери склада, и, убедившись, что не взломан, желает всем спокойной ночи и отправляется досыпать. «Наконец-то!» — говорит он себе, мечтая поспать в свое удовольствие, однако так и не может сомкнуть глаз.

XVIII

Ранним утром, пока не рассвело, двое подмастерьев унесли мертвую собаку, чтобы похоронить ее где-нибудь в поле. Дефенденте побоялся приказать им держать язык за зубами: те могли бы заподозрить неладное. Но он постарался сделать так, чтобы история эта не вызвала пересудов.

Кто же все-таки разболтал о случившемся? Вечером в кафе пекарь сразу же почувствовал, что взгляды присутствующих направлены на него. Но стоило ему поднять глаза, как все тут же отворачивались, словно не желая его настораживать.

— Кто-то, кажется, стрелял сегодня ночью? — после обычных приветствий вдруг спросил кавалер Бернардис. — Серьезная, говорят, схватка произошла сегодня ночью у пекарни?

— Не знаю, кто это был! — ответил Дефенденте, напуская на себя безразличие. — Какие-то подлецы хотели проникнуть на склад. Мелкие воришки. Я сделал два выстрела вслепую, и они удрали.

— Вслепую? — спросил Лучони своим ехидным тоном. — Почему же ты не стрелял прямо в них? Ты ведь их видел!

— В такую-то темень! Что там можно было разглядеть? Я услышал, как кто-то возится внизу, у двери, и выстрелил из окна наугад.

— И отправил на тот свет… безвинную тварь!

— А, да-да, — произнес пекарь, как бы что-то припоминая, — я, кажется, подстрелил какую-то собаку. Не знаю, как уж она там оказалась. Лично я собак не держу.

В кафе воцарилось многозначительное молчание. Все смотрели на пекаря. Торговец канцелярскими товарами Тревалья направился к выходу.

— Н-да… Всех вам благ. — Затем отчеканил: — Всего хорошего и вам, синьор Сапори!

— Честь имею, — ответил пекарь и повернулся к нему спиной.

Что этот тип хотел сказать? Уж не обвиняют ли они его в убийстве собаки отшельника? Вот она, людская неблагодарность! Их избавили от наваждения, а они еще нос воротят. Что же это такое? Могли бы в кои-то веки не таиться.

Бернардис как нельзя более некстати попытался внести в дело ясность:

— Видишь ли, Дефенденте… кое-кто думает, что было бы лучше, если бы ты не убивал эту псину…

— А что? Я же не нарочно…

— Нарочно или не нарочно, но, понимаешь, говорят, что это была собака отшельника и, говорят, лучше было бы оставить ее в покое, это, говорят, грозит нам всякими неприятностями… Ты же знаешь, когда люди начинают болтать…

— Да я-то какое отношение имею ко всяким собакам отшельников? Черт побери, уж не вздумали ли эти идиоты меня судить? — сказал он с натянутым смешком.

Тут вмешался Лучони:

— Спокойно, друзья, спокойно… Кто сказал, что это была собака отшельника? Кто распространяет подобную чепуху?

— Да они сами ничего толком не знают! — пожав плечами, сказал Дефенденте.

— Это говорят те, — заметил кавалер Бернардис, — кто видели сегодня утром, как ее хоронили… Говорят, это именно тот пес: у него на кончике левого уха было белое пятнышко.

— А сам он весь черный?

— Да, черный, — ответил кто-то из присутствующих.

— Крупный такой, и хвост ершиком?

— Совершенно верно.

— По-вашему, это была собака отшельника?

— Ну да, отшельника.

— Тогда смотрите, вот она, ваша собака! — воскликнул Лучони, указывая на дорогу. — Живехонькая. И еще здоровее, чем прежде!

Дефенденте побелел так, что стал похож на гипсовое изваяние. Ленивой трусцой по улице бежал Галеоне. На мгновение остановившись, он посмотрел через стекло на людей, собравшихся в кафе, и спокойно двинулся дальше.

XIX

Почему это нищим по утрам кажется, что им теперь достается больше хлеба, чем прежде? Почему кружки о пожертвованиями, в которые на протяжении долгих лет не попадало ни сольдо, сейчас весело позвякивают? Почему дети, бывшие до сих пор такими строптивыми, охотно бегут в школу? Почему гроздья винограда остаются на лозах до самого сбора и никто их не обрывает? Почему мальчишки не кидают камнями и гнилыми помидорами в горбатого Мартино? Почему все это и еще многое другое? Никто, конечно, не признается: жители Тиса упрямы и независимы, и никогда вы от них не услышите правды, то есть что они боятся какой-то дворняги, причем не того, что она их покусает, а того, что она может плохо о них подумать.

Дефенденте исходил желчью. Это же рабство какое-то! Даже ночью невозможно дышать спокойно. Что за наказание — присутствие Бога, если оно тебе не нужно! А Бог был, и это не какая-то там сказка; он не прятался в церкви среди свечей и ладана, а бродил из дома в дом, избрав своим, так сказать, средством передвижения обычную собаку. Крошечная частичка Создателя, малая толика его души проникла в Галеоне и теперь его глазами смотрела, приглядывалась, примечала.

Когда только к этой псине придет старость? Хоть бы она поскорее обессилела и сидела себе спокойно где-нибудь в уголке! Утратив из-за старости способность передвигаться, она перестала бы досаждать людям.

А годы все шли и шли, на улицах не горланили и не сквернословили пьянчужки, после полуночи девицы уже не прогуливались под портиками и не хихикали с солдатами. Когда старая корзина Дефенденте развалилась от долгого употребления, он обзавелся новой, но не стал делать в ней потайную дверцу (пока под ногами путался Галеоне, он не осмеливался воровать хлеб у нищих). А бригадир карабинеров Венарьелло спокойно дремал на пороге казармы, удобно устроившись в глубоком плетеном кресле.

Прошло много лет. Галеоне постарел, двигаться стал медленнее, и на ходу его заметно пошатывало. Однажды с ним случилось что-то вроде паралича: отнялись задние ноги, и пес больше не мог ходить.

На беду, произошло это на площади, когда он дремал возле собора, на низкой каменной ограде, за которой тянулся изрезанный дорожками и тропинками крутой берег реки. С точки зрения гигиены положение было выгодным, так как животное могло отправлять свои естественные надобности, не пачкая ни ограду, ни площадь. Только место там уж очень открытое, не защищенное от ветра и дождя.

И опять, конечно, никто не подал виду, что заметил пса, который дрожал всем телом и жалобно скулил. Болезнь бродячей собаки — зрелище малоприятное. Однако у тех, кто присутствовал при этом и по мучительным попыткам пса сдвинуться с места догадался, что случилось, екнуло сердце и в душе вновь затеплилась надежда. Во-первых, собака не могла больше бродить по городу — ей было теперь не под силу сдвинуться даже на метр. А главное — кто станет ее кормить на глазах у всего города? Кто первый осмелится обнародовать свою тайную дружбу с псиной? Кто рискнет сделаться всеобщим посмешищем? Все это вселяло надежду, что Галеоне скоро подохнет с голоду.

Перед ужином горожане прогуливались, как обычно, по тротуарам вокруг площади, болтали о всяких пустяках: о том, например, что у зубного врача появилась новая сестра, об охоте, о ценах на гильзы для патронов, о новом фильме. Полами своих пиджаков они задевали морду собаки, которая лежала, свесив задние ноги с края ограды, и хрипло дышала. Все глядели вдаль, поверх неподвижного животного, привычно любуясь открывавшейся их взору величественной панорамой реки, такой прекрасной на закате. Часам к восьми с севера нагнало тучи, пошел дождь, и площадь опустела.

Но среди ночи, несмотря на непрерывный дождь, в городке появились крадущиеся вдоль стен тени: словно стягивались к месту преступления заговорщики. Пригнувшись, таясь от чужих глаз, они короткими перебежками приближались к площади и там, скрывшись в тени портиков и подъездов, выжидали удобного момента. Уличные фонари в этот час дают мало света, вокруг темень. Сколько же их, этих призраков? Не один десяток, наверное. Они несут еду собаке, но каждый готов пойти на что угодно, лишь бы остаться неузнанным. Собака не спит: у самого края ограды, на фоне черной долины, светятся две зеленые точки, и временами над площадью гулко разносится прерывистый жалобный вой.

Все долго выжидают. Наконец кто-то, закутав лицо шарфом и надвинув на глаза козырек каскетки, первым отваживается приблизиться к собаке. Остальные не выходят из укрытий, даже чтобы рассмотреть смельчака: слишком уж каждый боится за себя.

Одна за другой, с большими интервалами — чтобы избежать встреч, — таинственные фигуры приближаются к соборной ограде и что-то на нее кладут. Вой прекращается.

Наутро все увидели Галеоне спящим под непромокаемой попонкой. На каменной ограде рядом с ним возвышалась горка всякой всячины: хлеба, сыра, мясных обрезков. Даже миску с молоком кто-то поставил.

XX

Когда собаку разбил паралич, городок поначалу воспрянул духом, но это заблуждение очень скоро рассеялось. Животное, лежавшее на краю каменной ограды, могло обозревать сверху многие улицы. Добрая половина Тиса оказалась под его контролем. А разве мог кто-нибудь знать, как далеко он видит? До домов же, находившихся в окраинных кварталах и не попадавших в поле зрения Галеоне, доносился его голос. Да и вообще, как теперь вернуться к прежним привычкам? Это было бы равносильно признанию в том, что люди изменили всю жизнь из-за какой-то собаки, позорному раскрытию тайны, суеверно и ревностно оберегавшейся столько лет. Даже Дефенденте, чья пекарня была скрыта от бдительного ока собаки, что-то уже не тянуло к сквернословию и к новым попыткам вытаскивать через подвальное окошко хлеб из корзины.

Галеоне теперь ел еще больше, чем прежде, а поскольку двигаться был не в состоянии, то разжирел, как свинья. Кто знает, сколько он еще мог так прожить. С первыми холодами к горожанам Тиса вернулась надежда, что он околеет. Хоть пес и был прикрыт куском клеенки, но лежал на ветру и легко мог схватить какую-нибудь хворобу.

Однако и на этот раз зловредный Лучони развеял всякие иллюзии. Как-то вечером, рассказывая в трактире очередную охотничью историю, он поведал, что его легавая однажды заболела бешенством оттого, что провела в поле во время снегопада целую ночь; пришлось ее пристрелить — до сих пор, как вспомнишь, сердце сжимается.

— А из-за этой псины, — как всегда, первым коснулся неприятной темы кавалер Бернардис, — из-за этой мерзкой парализованной псины, которая лежит на ограде возле собора и которую какие-то кретины продолжают подкармливать, так вот, я говорю, из-за нее нам не грозит опасность?

— А хоть бы она и взбесилась, — включился в разговор Дефенденте, — что с того? Ведь двигаться она не может!

— Кто это тебе сказал? — тут же отреагировал Лучони. — Бешенство прибавляет сил. Я, например, не удивлюсь, если она вдруг запрыгает, как косуля!

Бернардис растерялся.

— Что же нам теперь делать?

— Ха, мне-то лично на все наплевать. У меня всегда при себе надежный друг, — сказал Лучони и вытащил из кармана тяжелый револьвер.

— Ну конечно! — закричал Бернардис. — Тебе хорошо: у тебя нет детей! А когда их трое, как у меня, не очень-то поплюешься.

— Мое дело — предупредить. Теперь решайте сами, — сказал старший мастер, полируя дуло револьвера рукавом пиджака.

XXI

Сколько же это лет прошло после смерти отшельника? Три, четыре, пять — кто упомнит? К началу ноября деревянная будка для собаки была уже почти готова. Мимоходом — дело-то слишком незначительное, чтобы уделять ему много внимания, — об этом поговорили даже в муниципальном совете. И не нашлось человека, который внес бы куда более простое предложение — убить пса или вывезти его подальше. Плотнику Стефано поручили сколотить будку таким образом, чтобы ее можно было установить прямо на ограде, и еще выкрасить ее в красный цвет: все-таки будет гармонировать с кирпичным фасадом собора. «Что за безобразие! Что за глупость!» — говорили все, стараясь показать, будто идея эта пришла в голову кому угодно, только не им. Выходит, страх перед собакой, видевшей Бога, уже перестал быть тайной?

Но установить будку так и не пришлось. В начале ноября один из подмастерьев пекаря, направляясь, как обычно, в четыре часа утра на работу через площадь, увидел на земле у ограды неподвижный черный холмик. Он подошел, потрогал его и бегом пустился в пекарню.

— Что там еще такое? — спросил Дефенденте, увидев напуганного мальчишку.

— Он умер! Он умер! — с трудом переводя дух, выдавил из себя малец.

— Кто умер?

— Да этот чертов пес… Лежит на земле и уже твердый, как камень!

XXII

Так что же? Все облегченно вздохнули? Предались безумной радости? Конечно, эта доставившая им столько неудобств частичка Бога наконец-то покинула их, но слишком много времени утекло. Как теперь повернуть вспять? Как начать все сначала? За эти годы молодежь приобрела другие привычки. В конце концов, воскресная месса тоже ведь какое-то развлечение. Да и ругательства почему-то стали резать ухо. Короче говоря, все ждали великого облегчения, но ничего такого не испытали.

И потом: если бы теперь возродились прежние, свободные нравы, не было бы это равносильно признанию? Столько трудов положить, чтобы не выдать своего страха, а теперь вдруг взять да и выставить себя на посмешище? Целый город изменил свою жизнь из почтения к какой-то собаке! Да над этим стали бы потешаться даже за границей!

Но вот вопрос: где похоронить животное? В городском саду? Нет-нет, в самом центре города нельзя, его жители и так уже натерпелись достаточно. На свалке? Люди переглядывались, но никто не решался высказаться первым.

— В инструкциях такие случаи не предусмотрены, — заметил наконец секретарь муниципалитета, выведя всех из затруднительного положения.

Кремировать пса в печи? А вдруг после этого начнутся инфекционные заболевания? Тогда зарыть его за городом — вот правильное решение. Но на чьей земле? Кто на это согласится? Начались даже споры: никто не хотел закапывать мертвую собаку на своем участке.

А что, если захоронить ее рядом с отшельником?

И вот собаку, которая видела Бога, положили в маленький ящик, ящик поставили на тележку и повезли к холмам. Дело было в воскресенье, и многие воспользовались случаем, чтобы совершить загородную прогулку. Шесть или семь колясок с мужчинами и женщинами следовали за тележкой с ящиком; все старались делать вид, будто им весело. День, правда, выдался солнечный, но застывшие поля и голые ветки деревьев являли не такое уж радостное зрелище.

Подъехав к холму, все высыпали из колясок и пешком потянулись к развалинам древней часовни. Дети бежали впереди.

— Мама, мама! — послышалось вдруг сверху. — Скорее! Идите сюда, смотрите!

Прибавив шагу, все поспешили к могиле Сильвестро. С того давно забытого дня, когда его похоронили, никто сюда больше не поднимался. Под деревянным крестом на могильном холмике лежал маленький скелет, от снега, ветра и дождя ставший таким хрупким и белым, словно был сделан из филиграни. Скелет собаки.

СВИДАНИЕ С ЭЙНШТЕЙНОМ

Перевод Ф. Двин

Как-то октябрьским вечером после трудового дня Альберт Эйнштейн прогуливался в одиночестве по аллеям Принстона, и тут с ним приключилась странная вещь. Внезапно и без всякой особой причины, когда мысли его свободно перебегали от предмета к предмету, словно собака, спущенная с поводка, он постиг то, к чему всю жизнь тщетно стремился в своих мечтаниях. В какой-то миг Эйнштейн увидел вокруг себя так называемое искривленное пространство и успел рассмотреть его со всех сторон, как вы сейчас можете рассмотреть эту книжку.

Считается, что человеческий разум не в состоянии постичь искривление пространства — не только длину, ширину, глубину, но и еще какое-то загадочное четвертое измерение; существование его доказано, хотя оно и недоступно восприятию человека. Стоит вокруг нас какая-то стена, и человек, несущийся прямо вперед на крыльях своей ненасытной мысли и поднимающийся все выше и выше, вдруг натыкается на нее. Ни Пифагор, ни Платон, ни Данте, живи они до сих пор, тоже не смогли бы ее одолеть, поскольку истина эта не укладывается в нашем мозгу.

Кое-кто, однако, считает, что постичь искривленное пространство все же можно путем многолетних экспериментов и гигантского напряжения мысли. Отдельные ученые — пока вокруг них мир жил своей жизнью, дымили паровозы и домны, гибли на войне миллионы людей, а в тени городских парков целовались влюбленные, — так вот, эти ученые-одиночки благодаря своим героическим умственным усилиям — так по крайней мере гласит легенда — сумели, пусть всего на несколько мгновений (словно какая-то сила вознесла их над пропастью и тотчас же оттащила назад), увидеть и рассмотреть искривленное пространство — непостижимую вершину мироздания.

Но об этом феномене обычно не распространялись, и никто не поздравлял героев. Не было ни фанфар, ни интервью, ни памятных медалей, потому что триумф этот носил сугубо личный характер, просто человек мог сказать: я познал искривленное пространство. Ведь у него не было ни документов, ни фотоснимков, ни чего-нибудь еще в том же роде, чтобы доказать, что это правда.

Однако когда наступают такие моменты и мысль в своем мощном устремлении, как бы найдя едва заметную щелку, прорывается туда, попадает в закрытый для нас мир, и то, что прежде было абстрактной формулой, родившейся и развившейся вне нас, становится самой нашей жизнью, о, тогда в мгновение ока разлетаются в прах все наши трехмерные заботы и печали, и мы — какова сила человеческого разума! — возносимся и парим в чем-то, очень похожем на вечность.

Именно это и произошло с профессором Альбертом Эйнштейном в один прекрасный октябрьский вечер, когда небо казалось хрустальным, там и сям загорались, соперничая с Венерой, шары уличных фонарей и сердце — загадочная мышца — впитывало в себя эту благодать господню. И хоть был Эйнштейн человеком мудрым и мирская слава его не заботила, в этот момент он все-таки почувствовал себя выше толпы, как если бы нищий из нищих заметил вдруг, что карманы его набиты золотом.

И сразу, словно в наказание, таинственная истина исчезла с той же быстротой, с какой и явилась. Тут Эйнштейн заметил, что место, куда он забрел, ему совершенно незнакомо. Он шагал по длинной аллее, обсаженной с обеих сторон живой изгородью; не было вокруг ни домов, ни вилл, ни хижин. Была одна лишь полосатая черно-желтая бензоколонка со светящимся стеклянным шаром наверху. А рядом на деревянной скамье в ожидании клиентов сидел негр. Он был в рабочем комбинезоне и в красной бейсбольной шапочке.

Эйнштейн уже собирался пройти мимо, но негр встал и сделал несколько шагов в его сторону.

— Мистер! — сказал он.

Теперь, когда он встал, видно было, что человек этот очень высок, довольно приятен лицом, удивительно хорошо сложен, по-африкански статен. В синеве вечера ярко сверкала его белозубая улыбка.

— Господин, — сказал негр, — не найдется ли у вас огонька? — И потянулся к нему с погасшей сигаретой.

— Я не курю, — ответил Эйнштейн и остановился — скорее всего, от удивления.

Тогда негр спросил:

— А может, дадите мне денег на выпивку?

Он был высок, молод, нахален.

Эйнштейн пошарил в карманах.

— Не знаю… С собой у меня ничего нет… Я не привык… Мне, право, жаль… — сказал он и хотел уже идти дальше.

— Спасибо и на том, — сказал негр, — но… простите…

— Что тебе еще нужно? — спросил Эйнштейн.

— Мне нужны вы. Для того я и здесь.

— Я? А что такое?..

— Вы нужны мне, — сказал негр, — для одного секретного дела. И сказать вам о нем я могу только на ухо.

Белые зубы незнакомца теперь сверкали еще ярче, так как стало совсем темно. Он наклонился к уху Эйнштейна.

— Я — дьявол Иблис, — сказал он тихо, — Ангел Смерти, и явился сюда по твою душу.

Эйнштейн сделал шаг назад.

— Мне кажется, — голос его стал резким, — мне кажется, ты хватил лишнего.

— Я — Ангел Смерти, — повторил тот. — Смотри…

Он подошел к живой изгороди, отломал от нее одну ветку, и в считанные мгновенья листья на ней изменили свой цвет, пожухли, потом стали совсем серыми. Негр подул, и все: листья, сама ветка — разлетелось в мелкую пыль.

Эйнштейн опустил голову.

— Черт побери! Значит, это действительно конец… Но как же — прямо здесь, вечером… на улице?

— Так мне поручено.

Эйнштейн поглядел вокруг, но нигде не было ни души. Все та же аллея, фонари и далеко внизу, на перекрестке, свет автомобильных фар. Взглянул на небо — оно было ясным, и все звезды сияли на своих местах. Венера как раз заходила за горизонт.

Эйнштейн сказал:

— Послушай, дай мне один месяц. Надо же было тебе явиться как раз в тот момент, когда я завершаю одну работу! Прошу тебя, всего лишь месяц.

— То, что ты хочешь для себя открыть, — заметил негр, — ты сразу же узнаешь там, только пойдем со мной.

— Это разные вещи: многого ли стоит все, что мы без труда можем узнать на том свете? Моя работа представляет серьезный интерес. Я бьюсь над ней уже тридцать лет. И вот теперь, когда осталось совсем немного…

Негр ухмыльнулся.

— Месяц, говоришь?.. Ладно, но только не вздумай прятаться, когда он истечет. Даже если ты закопаешься в самую глубокую шахту, я все равно тебя отыщу.

Эйнштейн хотел задать какой-то вопрос, но его собеседник исчез.

Месяц — большой срок в разлуке с любимым человеком и очень короткий, если ты ждешь вестника смерти. Такой короткий — короче вздоха. И вот он уже прошел. Однажды вечером, оставшись наконец один, Эйнштейн отправился в условленное место. Та же бензоколонка, та же скамейка, а на скамейке негр, только поверх комбинезона на нем старая шинель военного образца: ведь уже наступили холода.

— Я пришел, — сказал Эйнштейн, тронув его за плечо.

— Ну, как там твоя работа? Ты закончил ее?

— Нет, не закончил, — с грустью ответил ученый. — Дай мне еще один месяц! Теперь мне хватит, клянусь. Я уверен, что на этот раз получится. Поверь, я работал как одержимый, день и ночь, и все-таки не успел. Но осталось уже совсем немного.

Негр, не поворачиваясь, пожал плечами.

— Все вы, люди, одинаковы. Никогда не бываете довольны. Готовы на коленях вымаливать отсрочку. Предлог всегда найдется…

— Но штука, над которой я работаю, очень сложна. Еще никто никогда…

— Да знаю, знаю, — перебил его Ангел Смерти. — Подбираешь ключик ко Вселенной, не так ли?

Оба помолчали. В туманной, уже совсем зимней тьме было неуютно. В такие ночи не хочется выходить из дому.

— Так как же? — спросил Эйнштейн.

— Ладно, иди… Но знай, месяц пролетит быстро.

И действительно, он пролетел совсем незаметно. Никогда еще четыре недели время не проглатывало с такой жадностью. В ту декабрьскую ночь дул ледяной ветер, шурша по асфальту последними опавшими листьями. Трепетали на ветру выбившиеся из-под берета седые волосы ученого. И была все та же бензоколонка, а возле нее — негр: он сидел на корточках, обмотав голову башлыком, и, казалось, дремал.

Эйнштейн подошел и робко тронул его за плечо:

— Я пришел.

Негр стучал зубами от холода и ежился в своей шинели.

— Это ты?

— Да, я.

— Закончил, значит?

— Да, слава богу, закончил.

— Матч века окончен? Ну и как, нашел ты, что искал? Разобрал Вселенную по косточкам?

— Да, — с улыбкой ответил Эйнштейн и кашлянул, — в известном смысле можно сказать, что со Вселенной теперь все в порядке.

— Значит, пошли? Ты готов к этому путешествию?

— Ну конечно. Таковы условия.

Тут Иблис вскочил на ноги и расхохотался — громко, открыто, очень по-негритянски. Потом указательным пальцем правой руки он ткнул Эйнштейна в живот; тот едва устоял на ногах.

— Ладно, ладно, старый мошенник… возвращайся домой, давай бегом, если не хочешь застудить легкие… Мне ты пока больше не нужен.

— Ты отпускаешь меня?.. Тогда к чему была вся эта затея?

— А чтобы ты закончил свою работу. Только и всего. И мне удалось этого добиться… Если бы я тебя не напугал, кто знает, сколько времени ты бы еще тянул.

— Мою работу? А тебе она зачем?

Негр засмеялся.

— Мне-то она ни к чему… А вот начальству, там, внизу, дьяволам покрупнее… Они говорят, что уже твои первые открытия сослужили им очень большую службу… Пусть ты и не виноват, но это так. Нравится тебе или нет, дорогой профессор, ад ими хорошо попользовался… Сейчас выделяем средства на новые…

— Чепуха! — воскликнул Эйнштейн возмущенно. — Есть ли в мире вещь более безобидная? Это же просто формулы, чистая абстракция, вполне объективная…

— Браво! — закричал Иблис, снова ткнув ученого пальцем в живот. — Ай да молодец! Выходит, меня посылали сюда зря? По-твоему, они ошиблись?.. Нет-нет, ты хорошо поработал. Мои там, внизу, будут довольны!.. Эх, если бы ты только знал!..

— Если бы я знал — что?

Но тот уже исчез. Не стало бензоколонки, не стало и скамейки. Были лишь ночь, ветер и огоньки автомобилей далеко внизу. В Принстоне. Штат Нью-Джерси.

ДРУЗЬЯ

Перевод Ф. Двин

Скрипичный мастер Амедео Торти и его жена пили кофе. Детей уже уложили спать. Оба, как это часто у них случалось, молчали. Вдруг жена сказала:

— Не знаю, как тебе объяснить… Сегодня у меня весь день какое-то странное предчувствие… Как будто вечером к нам должен зайти Аппашер.

— Подобные вещи не говорят даже в шутку — сердито ответил муж.

Дело в том, что двадцать дней назад его старый верный друг скрипач Тони Аппашер умер.

— Я понимаю, понимаю… Ужас какой-то! — сказала она. — Но никак не могу отделаться от этого чувства.

— Да, если бы… — пробормотал Торти с печалью в голосе, но мысль свою развивать не стал. Только покачал головой.

И они вновь замолчали. Было без четверти десять. Вдруг кто-то позвонил в дверь. Звонок был длинный, настойчивый. Оба вздрогнули.

— Кого это принесло в такое время? — сказала она.

Через прихожую прошлепала Инес, затем послышался звук открываемой двери, приглушенный разговор. Девушка заглянула в столовую. В лице у нее не было ни кровинки.

— Кто там, Инес? — спросила хозяйка.

Горничная посмотрела на хозяина и, запинаясь, проговорила:

— Синьор Торти, выйдите на минуточку, там… Ой, если б вы знали!

— Да кто же там? Кто? — нетерпеливо спросила хозяйка, хотя уже прекрасно понимала, о ком идет речь.

Инес, подавшись вперед, словно желая сообщить им что-то по секрету, выдохнула:

— Там… Там… Синьор Торти, выйдите сами… Маэстро Аппашер вернулся!

— Что за чепуха! — сказал Торти, раздраженный всеми этими загадками, и, обращаясь к жене, добавил: — Сейчас посмотрю… А ты оставайся здесь.

Он вышел в темный коридор и, стукнувшись об угол какого-то шкафа, рывком открыл дверь в прихожую.

Там, как всегда неловко поеживаясь, стоял Аппашер. Нет, все-таки был он не совсем такой, как всегда: из-за слегка размытых очертаний он выглядел несколько менее вещественным, что ли. Был ли это призрак Аппашера? Пожалуй, еще нет, ибо он, по-видимому, пока не вполне освободился от того, что у нас именуется материей. А если и призрак, то сохранивший какие-то остатки вещественности. Одет он был как обычно: серый костюм, рубашка в голубую полоску, красный с синим галстук и бесформенная фетровая шляпа, которую он нервно мял в руках. (Не костюм, разумеется, а призрак костюма, призрак галстука и так далее).

Торти не был человеком впечатлительным. Отнюдь. Но даже он замер, не смея перевести дыхание. Это вам не шуточки — увидеть в своем доме самого близкого и старого друга, которого ты сам двадцать дней, как проводил на кладбище!

— Амедео! — вымолвил бедняга Аппашер и улыбнулся, пытаясь как-то разрядить обстановку.

— Ты — здесь? Здесь! — воскликнул Торти чуть ли не с упреком. Охватившие его противоречивые и смутные чувства почему-то обернулись вдруг вспышкой гнева. Разве возможность повидать утраченного друга не должна была принести ему огромную радость? Разве за такую встречу не отдал бы он свои миллионы? Да, конечно, он сделал бы это не задумываясь. На любую жертву пошел бы. Так почему же сейчас Торти не испытывал никакой радости? Откуда это глухое раздражение? Выходит, после стольких переживаний, слез, всех этих беспокойств, связанных с соблюдением приличествующих случаю условностей, извольте начинать все сначала? За прошедшие после похорон дни заряд нежных чувств к другу уже иссяк, и черпать их было больше неоткуда.

— Как видишь. Это я, — ответил Аппашер, еще сильнее терзая поля шляпы. — Но… Ты же знаешь, какие могут быть между нами… в общем, можешь не церемониться… Если это неудобно…

— Неудобно? Ты называешь это неудобством? — закричал, выходя из себя, Торти. — Являешься невесть откуда в таком вот виде… И еще говоришь о неудобстве! Как только нахальства хватило! — Выпалив это, уже в полном отчаянии, тихо пробормотал: — Что же мне теперь делать?

— Послушай, Амедео, — сказал Аппашер, — не сердись на меня… Я не виноват… Там, — он сделал неопределенный жест, — вышла какая-то неувязка… В общем, мне придется еще, наверное, месяц побыть здесь… Месяц или немножко больше… Ты ведь знаешь, своего дома у меня уже нет, в нем теперь новые жильцы…

— Иными словами, ты решил остановиться у меня? Спать здесь?

— Спать? Теперь я уже не сплю… Дело не в этом… Мне бы какой-нибудь уголок… Я никому не буду мешать — ведь я не ем, не пью и не… в общем, туалетом я тоже не пользуюсь… Понимаешь, мне бы только не бродить всю ночь, особенно под дождем.

— Позволь, а разве под дождем… ты мокнешь?

— Мокнуть-то, конечно, не мокну, — и он тоненько хихикнул, — но все равно чертовски неприятно.

— Значит, ты собираешься каждую ночь проводить здесь?

— С твоего разрешения…

— С моего разрешения!.. Я не понимаю. Ты умный человек, старый мой друг… у тебя уже вся жизнь, можно сказать, позади… Как же ты сам не соображаешь? Ну, конечно, у тебя никогда не было семьи!..

Аппашер смущенно отступил к двери.

— Прости меня, я думал… Да ведь и всего-то на месяц…

— Нет, ты просто не хочешь войти в мое положение! — воскликнул Торти почти обиженно. — Я же не за себя беспокоюсь… У меня дети!.. Дети!.. По-твоему, это пустяк, что тебя могут увидеть два невинных существа, которым и десяти еще нет? В конце концов, должен же ты понимать, что´ ты сейчас собой представляешь! Прости меня за жестокость, но ты… ты — привидение… а там, где находятся мои дети, привидениям не место, дорогой мой…

— Значит, никак?

— Никак, дорогой… Больше ничего сказать не мо…

Он так и умолк на полуслове: Аппашер внезапно исчез. Было слышно только, как кто-то стремительно сбегает по лестнице.

Часы пробили половину первого, когда маэстро Тамбурлани — он был директором консерватории, и квартира его находилась здесь же — возвратился домой после концерта. Стоя у двери и уже повернув ключ в замочной скважине, он вдруг услышал, как кто-то у него за спиной прошептал: «Маэстро, маэстро!» Резко обернувшись, он увидел Аппашера.

Тамбурлани слыл тонким дипломатом, человеком осмотрительным, расчетливым, умеющим устраивать свои дела; благодаря этим достоинствам (или недостаткам) он достиг значительно более высокого положения в обществе, чем позволяли его скромные заслуги. В мгновение ока он оценил ситуацию.

— О, мой дорогой! — проворковал он ласково и взволнованно, протягивая руки к скрипачу, но стараясь при этом не подходить к нему ближе чем на метр. — О, мой дорогой, мой дорогой!.. Если бы ты знал, как нам не хватает…

— Что-что? — переспросил Аппашер. Он недослышал, поскольку у призраков все чувства обычно притуплены. — Понимаешь, слух у меня теперь уже не тот, что прежде…

— О, я понимаю, дорогой… Но не могу же я кричать — там Ада спит, и вообще…

— Извини, конечно, не мог бы ты меня на минутку впустить к себе? А то я все на ногах…

— Нет-нет, что ты! Не дай бог еще Блиц почует.

— Что? Как ты сказал?

— Блиц, овчарка, ты ведь знаешь моего пса, правда? Он такого шума наделает!.. Тут и сторож, чего доброго, проснется… И потом…

— Значит, я не могу… хоть несколько дней…

— Побыть здесь, у меня? О, дорогой мой Аппашер, конечно, конечно!.. Для такого друга я… Ну как же! Послушай… ты уж меня извини, но как быть с собакой?

Такой ответ смутил Аппашера. И он решил воззвать к чувствам этого человека.

— Ведь ты плакал, маэстро, плакал совсем еще недавно, там, на кладбище, произнося надгробную речь перед тем, как меня засыпали землей… Помнишь? Думаешь, я не слышал, как ты всхлипывал? Слышал.

— О, дорогой мой, не говори… у меня тут такая боль. — И он поднес руку к груди. — О боже, кажется, Блиц!..

И действительно, из-за двери донеслось глухое, предупреждающее рычание.

— Подожди, дорогой, я только зайду успокою эту несносную тварь… Одну только минуточку, дорогой.

Он, как угорь, быстро скользнул в квартиру, захлопнул за собой дверь, хорошенько запер ее на засов. И все стихло.

Аппашер подождал несколько минут, потом шепотом позвал:

— Тамбурлани, Тамбурлани.

Из-за двери никто не отозвался. Тогда он легонько постучал костяшками пальцев. Ответом ему была полная тишина.

Ночь все тянулась. Аппашер решил попытать счастья у Джанны — девицы доброй души и легкого поведения, с которой он не раз проводил время. Джанна занимала две комнатушки в старом густонаселенном доме далеко от центра. Когда он туда добрался, был уже четвертый час. К счастью, как это нередко бывает в таких муравейниках, дверь подъезда оказалась незапертой. Аппашер с трудом вскарабкался на шестой этаж — он так устал от кружения по городу.

На площадке он и в темноте без труда отыскал нужную дверь. Тихонько постучал. Пришлось постучать еще и еще, прежде чем за дверью послышались какие-то признаки жизни. Наконец до него донесся заспанный женский голос:

— Кто там? Кого это принесло в такое время?

— Ты одна? Открой… это я, Тони.

— В такое время? — повторила она без особого восторга, но со свойственной ей тихой покорностью. — Подожди… я сейчас.

Послышалось ленивое шарканье, щелкнул выключатель, повернулся ключ, и со словами: «Чего это ты в такую пору?» — Джанна открыла дверь и хотела тут же убежать в постель — пусть сам за собой запирает, — но ее поразил странный вид Аппашера. Она ошарашено оглядела его, и только теперь сквозь пелену сна до ее сознания дошла явь.

— Но ты… Но ты… Но ты…

Она хотела сказать: но ты же умер, теперь я точно помню. Однако на это у нее не хватило смелости, и она попятилась, выставив перед собой руки — на случай, если он вздумает приблизиться.

— Но ты… Но ты… — И тут из ее горла вырвался крик. — Уходи!.. Ради бога, уходи! — заклинала она его с вытаращенными от ужаса глазами.

А он все пытался ей объяснить:

— Прошу тебя, Джанна… Мне бы только немного отдохнуть.

— Нет-нет, уходи! И не думай даже. Ты с ума меня сведешь. Уходи! Уходи! Ты хочешь весь дом поднять на ноги?

Поскольку Аппашер не двигался с места, девушка, не спуская с него глаз, стала торопливо шарить на комоде; под руку подвернулись ножницы.

— Я ухожу, ухожу, — сказал Аппашер растерянно, но она со смелостью отчаяния уже приставила это нелепое оружие к его груди: оба острия, не встретив на своем пути никакого сопротивления, легко вошли в грудь призрака.

— Ой, Тони, прости, я не хотела! — закричала девушка в испуге.

— Нет-нет… Как щекотно! — истерически захихикал он. — Пожалуйста, перестань. Ой-ой, щекотно! — И стал хохотать как сумасшедший.

Снаружи, во дворе, с треском распахнулось окно и кто-то сердито заорал:

— Что там происходит? Уже без малого четыре! Безобразие какое, черт побери!

Аппашер со скоростью ветра унесся прочь.

К кому бы еще обратиться? К настоятелю церкви Сан-Калисто, что за городскими воротами? К милейшему дону Раймондо, старому товарищу по гимназии, соборовавшему его на смертном одре?

— Изыди, изыди, исчадие ада! — такими словами встретил пришедшего к нему скрипача почтенный пастырь.

— Ты не узнал меня? Я — Аппашер… Дон Раймондо, позволь мне спрятаться где-нибудь здесь. Скоро рассвет. Ни одна собака не дает мне приюта… Друзья от меня отреклись. Может, хоть ты…

— Я не знаю, кто ты такой, — ответил священник уныло и высокопарно. — Может, ты дьявол или оптический обман, не знаю. Но если ты действительно Аппашер, тогда входи, вот тебе моя постель, ложись отдыхай…

— Спасибо, спасибо, дон Раймондо, я знал…

— Пусть тебя не тревожит, — продолжал священник притворно елейным тоном, — что я уже на заметке у епископа… Пусть тебя не смущает, нет-нет, что твое присутствие может обернуться для меня серьезными неприятностями… Короче говоря, обо мне не беспокойся. Если тебя послали сюда, чтобы окончательно меня погубить, что ж, да свершится воля господня!.. Но куда ты? Уже уходишь?

Вот почему привидения — если какая-нибудь злополучная душа и вздумает задержаться на земле — не хотят поселяться с нами, а прячутся в пустующих домах, среди развалин старинных башен, в забытых богом и людьми лесных часовнях или на одиноких скалах, постепенно разрушающихся под ударами морских волн.

РИГОЛЕТТО

Перевод Г. Богемского

В военном параде по случаю годовщины независимости впервые принимало участие соединение, оснащенное атомным оружием.

Был сухой, но пасмурный февральский денек, и тусклый свет падал на закопченные, украшенные флагами фасады домов на главной улице. Грохот открывших парад огромных танков в том месте, где я стоял, против ожиданий был встречен без всякого энтузиазма. При виде великолепных машин с грозно нацеленными пушками и танкистов в кожаных и стальных шлемах, молодцевато выглядывающих из открытых люков, раздались довольно жидкие, вялые аплодисменты. Все взоры были устремлены в сторону площади Парламента, откуда двигались колонны. Ждали чего-то нового.

Танки шли минут сорок пять, и зрители совершенно оглохли от адского шума. Наконец с ужасным грохотом и лязгом прошел последний мастодонт, и проспект опустел. В тишине слышалось теперь лишь хлопанье реющих на ветру флагов.

Почему же больше никто не появлялся? Уже затих вдали грохот танков и умолкли едва доносившиеся сюда звуки встречавших их фанфар, а опустевшая улица все продолжала ждать. Может, получен другой приказ?

Но вот в конце проспекта без всякого шума показалась какая-то штука, за ней вторая, третья, потом еще и еще — целая длинная колонна. У них было по четыре колеса на резиновом ходу, но они, строго говоря, не походили ни на автомашины, ни на грузовики, ни на танки, ни на прочую знакомую технику. Это были какие-то странные крытые повозки весьма необычного и, пожалуй, даже немного забавного вида.

Я стоял совсем близко и хорошо их разглядел. Некоторые по форме напоминали дымоход, другие — солдатский котелок, третьи — походные кухни, четвертые — гробы и так далее. Ни в одной из них не было и капли изящества, которое может облагородить даже самый старый рыдван. Они были сработаны грубо, на скорую руку: я, например, помню, что какая-то боковая дверца была погнута; ее, по-видимому, не удалось плотно закрыть, и она на ходу ударялась о борт, громыхая, как жестянка. Все эти чудища для камуфляжа были окрашены в желтоватый цвет с причудливыми зелеными разводами, словно папоротники. Солдаты по двое сидели чаще всего в кузове, так что видна была только верхняя часть туловища. Они были в обычной форме, в касках с автоматами обычного образца — очевидно, лишь для парада, так же как еще недавно можно было увидеть кавалеристов с саблями и пиками.

Две вещи с первого взгляда производили сильное впечатление: во-первых, то, что эти машины двигались совершенно бесшумно, должно быть, на каком-то невиданном горючем, и, во-вторых, внешний вид сидящих там военных. Это не были, подобно танкистам, рослые, загорелые, здоровые парни, они не улыбались простодушно и браво, но и не выглядели закованными в броню суровости и солдатской муштры. В большинстве эти худощавые молодые люди до странности походили на студентов философского факультета: высоколобые, большеносые, в наушниках, как телеграфисты, многие в очках без оправы. И, судя по манере поведения, эти юноши не желали числиться солдатами. На лицах читалась смутная тревога и покорность судьбе. Те из них, кто не были заняты управлением машиной, озирались по сторонам с каким-то неуверенным и безучастным видом. Только водители странных, похожих на коробки фургонов хоть частично оправдывали ожидания: их головы были защищены прозрачным экраном в форме кубка, расширяющегося кверху, отчего лица казались уродливыми, страшными масками. Мне запомнился ехавший во второй или третьей машине горбун; он сидел выше, чем остальные, — наверно, офицер. Не обращая внимания на толпу, он непрерывно оборачивался назад, чтобы проверить, следуют ли за ним другие машины, словно боялся, что они отстанут, потеряются по дороге.

— Давай жми, Риголетто! — крикнул ему кто-то сверху с балкона.

Он поднял глаза и с вымученной улыбкой помахал кричавшему рукой.

Но больше всего смущал публику крайне жалкий вид движущихся механизмов, хотя все знали, какая адская разрушительная сила заключена в этих консервных банках. Я хочу сказать, что, будь машины побольше, повнушительней, они, может, и не произвели бы такого мрачного и сильного впечатления. Может, этим и объясняется то напряженное, чуть встревоженное любопытство, с которым глядела на них толпа. Ни одного хлопка, ни одного приветственного возгласа…

В тишине мне почудилось, что из загадочных машин доносится — как бы это сказать? — негромкое, размеренное поскрипывание или посвистывание. Звуки эти вызывали в памяти кличи перелетных птиц, однако никаких пернатых поблизости не было. Сперва очень тихие, они постепенно становились все явственнее, отчетливее, но раздавались по-прежнему через равные промежутки времени.

Я взглянул на горбатенького офицера и увидел, что он сдернул наушники и что-то взволнованно шепчет сидящему ниже товарищу. И на других машинах я заметил признаки беспокойства. Видимо, случилось что-то непредвиденное.

И как раз в эту минуту дружно залаяли собаки. Так как окна всех домов были открыты и на подоконниках сидели и стояли зрители, неистовый лай разнесся по всей округе. Что такое с этими псами? Кого они так отчаянно зовут на помощь? Горбун сделал жест, выражавший нетерпение и досаду.

Тут сбоку метнулось что-то темное. Обернувшись, я успел заметить, как из подвального окошечка, приходившегося вровень с землей, выскочили и стремительно бросились врассыпную несколько крыс.

Пожилой господин рядом со мной вытянул руку и пальцем указал на небо. И тогда мы увидели, как над атомными машинами поднялись какие-то странные, совершенно отвесные столбы красноватой пыли, напоминавшие вихревые смерчи торнадо, но не крутящиеся, а неподвижно застывшие в вертикальном положении. В несколько секунд они приняли правильную, четкую форму, и стали значительно плотнее. Описать их довольно трудно: представьте себе дым, стремящийся вверх по высокой фабричной трубе, но только без трубы, в которую он заключен. Пугающие столбы густой пыли, словно чудовищные привидения, поднялись уже метров на тридцать выше крыш, и мы увидели, как верхушка каждого столба стала соединяться с верхушкой соседнего мостиком из той же туманной субстанции, но черной, как сажа. Так образовалось целое переплетение жутких теней, вытянувшееся, насколько хватал глаз, над колонной атомных машин. А запертые в домах собаки продолжали надрывно лаять.

Что стряслось? Парад остановился, и горбатый офицер, спрыгнув с машины, побежал вдоль колонны, выкрикивая какие-то мудреные приказания, вроде бы на иностранном языке.

С плохо скрываемым беспокойством военные засуетились вокруг своих механизмов.

Теперь минареты из тумана или пыли — несомненно, атомные продукты — нависли высоко в небе над толпой; правильность их очертаний была поистине устрашающей. Из подвала выскочила еще одна стайка крыс и, обезумев, кинулась прочь. Но почему же эти высоченные зловещие столбы не шевелились от ветра, яростно трепавшего флаги?

Толпа, охваченная тревогой, все еще молчала. Вдруг прямо против меня резко распахнулось окно, и в нем появилась молодая растрепанная женщина. Увидев перед собой колонны из плотного тумана и соединяющие их воздушные мосты, она на секунду застыла, словно зачарованная непонятным зрелищем, потом в отчаянии заломила руки, и из груди у нее вырвался истошный крик:

— О-о, пресвятая мадонна!

Что это был за голос! Пытаясь держать себя в руках, я подался назад. Последнее, что я увидел, были военные, лихорадочно хлопотавшие вокруг своих вышедших из повиновения машин (позднее я понял, что, как бы ни были бледны и неказисты эти парни, они все же оказались настоящими солдатами). Успею ли я? Сперва я двигался быстрым шагом, стараясь, чтобы никто не заметил моего бегства, потом пустился во весь дух, все быстрее, пока мне не удалось выбраться из давки и свернуть в боковую улицу. За спиной я слышал гул толпы, наконец осознавшей весь ужас происходящего. Началась паника. Только пробежав метров триста, я решил оглянуться: выросшие над огромной черной толпой обезумевших от страха и давящих друг друга людей призрачные красноватые столбы теперь качались, а мосты между ними медленно изгибались и корчились, будто в последнем отчаянном усилии. Эти конвульсивные движения вскоре достигли бешеного ритма. И тогда по улицам меж домов прокатился леденящий душу вопль.

Что произошло потом — вы все знаете.

КУРЬЕРСКИЙ ПОЕЗД

Перевод Ф. Двин

— Это твой поезд?

— Мой.

Паровоз, стоявший под закопченным навесом перрона, был страшен, словно разъяренный бык, бьющий копытом в ожидании, когда наконец можно будет сорваться с места.

— Ты едешь на этом поезде? — спросили меня.

Просто жутко становилось от яростного клокотания пара, со свистом вырывавшегося из щелей.

— На этом, — ответил я.

— А куда?

Я назвал свой конечный пункт. Никогда раньше я не упоминал о нем, даже в беседе с друзьями, — скорее всего, из скромности. Заманчивый адрес, высокий, высочайший предел. У меня не хватит смелости и сейчас написать это слово.

А тогда на меня смотрели кто гневно, как на нахала, кто подозрительно, как на безумца, кто с состраданием, как на человека, живущего иллюзиями. А кто просто смеялся надо мной. Прыжок — и я в вагоне. Открыл окно, стал искать лица друзей. Ни одной собаки!

Ну давай, мой поезд, трогай, не будем терять ни минуты, лети, мчись во весь опор! Уважаемый машинист, прошу вас, не жалейте угля, поддайте жару своему Левиафану. Послышалось пыхтенье сдвинувшегося с места паровоза, вздрогнули вагоны, опоры навеса одна за другой медленно поплыли мимо меня. Потом пошли дома, дома, фабрики, газгольдеры, крыши, дома, дома, заводские трубы, подворотни, дома, дома, деревья, огородики, дома, тук-тук, тук-тук, луга, поля, облака, плывущие по свободному небу! Вперед, машинист, давай жми вовсю!

Господи, как же мы мчались! При такой скорости, думал я, ничего не стоит добраться до станции № 1, потом — 2, потом — 3, 4 и, наконец, до 5-й, последней, а там — победа! Довольный, я смотрел, как за окном телеграфные провода сначала медленно опускались, опускались, потом — раз! — и подскакивали до прежнего уровня — значит, пронесся мимо еще один столб. А скорость все увеличивалась. Напротив меня на красном бархатном диване сидели два синьора, и по лицам их можно было понять, что уж в поездах-то они разбираются; но они почему-то все время поглядывали на часы и, качая головой, недовольно ворчали.

Я человек вообще-то стеснительный, но тут набрался наконец смелости и спросил:

— Если мой вопрос не покажется вам нескромным, синьоры, скажите, чем вы так недовольны?

— Мы недовольны, — ответил мне тот, который выглядел постарше, — что этот чертов поезд идет недостаточно быстро. Если так плестись, мы прибудем на место с огромным опозданием.

Я ничего не сказал, но подумал: людям никогда не угодишь; ведь наш поезд просто поражает своей энергией и безотказностью, он могуч, как тигр, и мчится с такой скоростью, какой ни одному поезду еще никогда, наверное, не доводилось развивать; ох уж эти вечно ноющие пассажиры!

Между тем поля по обеим сторонам колеи стремительно проносились мимо, и пространство, оставшееся позади, все увеличивалось. Так что на станцию № 1 поезд прибыл вроде бы даже раньше, чем я рассчитывал. Правда, взглянув на часы, я убедился, что мы идем точно по расписанию. Здесь в соответствии с планами я должен был встретиться с инженером Моффином по одному очень важному делу. Выскочив из вагона, я поспешил, как было условлено, в ресторан первого класса, где меня действительно уже ждал Моффин. Он только что отобедал.

Я поздоровался и подсел к нему, но он и виду не подал, что помнит о нашем деле; завел разговор о погоде и прочих пустяках, словно в его распоряжении еще уйма времени. Прошло добрых десять минут (а до отправления поезда осталось лишь семь), прежде чем он вытащил наконец из кожаной папки необходимые бумаги. Тут он заметил, что я поглядываю на часы.

— Вы, кажется, спешите, молодой человек? — спросил он не без иронии. — А мне, честно говоря, не по душе вести дела, когда меня подгоняют…

— Вы совершенно правы, уважаемый господин инженер, — осмелился возразить я, — но через несколько минут отходит мой поезд, и…

— Коли так, — сказал он, собирая листки энергичными движениями, — коли так, мне жаль, мне очень, очень жаль, но нам придется поговорить об этом деле как-нибудь в другой раз, когда вы, милостивый государь, будете посвободнее. — И он поднялся.

— Простите, — пролепетал я, — моей вины здесь нет. Видите ли, поезд…

— Неважно, неважно, — сказал он и улыбнулся с чувством превосходства.

Я едва успел вскочить на подножку уже тронувшегося вагона. «Ничего не поделаешь! — сказал я себе. — Отложим до другого раза. Главное — не сбиваться с курса».

Мы неслись через поля, и телеграфные провода по-прежнему дергались вверх-вниз в своих эпилептических конвульсиях, все чаще попадались бесконечные луга и все реже дома, потому что двигались мы к северу, а эти расстилающиеся впереди земли, как известно, пустынны и таинственны.

Давешних моих спутников уже не было. В моем купе сидел теперь протестантский пастор с добрым лицом. Он кашлял. За окном проносились луга, леса, болота, а оставшееся позади пространство все росло, раздуваясь и мучая, как нечистая совесть.

От нечего делать я взглянул на часы; протестантский пастор, покашливая, последовал моему примеру и покачал головой. Но на этот раз я не спросил, почему он это сделал, ибо причина, увы, мне была понятна самому. 16 часов 35 минут. Значит, не меньше пятнадцати минут назад нам следовало прибыть на станцию № 2, а она еще даже на горизонте не показалась.

На станции № 2 меня должна была встречать Розанна. Когда поезд подошел к перрону, там толпилось много народу. Но Розанны не было. Наш поезд опоздал на полчаса. Я спрыгнул на платформу, пробежал через здание вокзала, выглянул на привокзальную площадь и в этот момент в глубине аллеи, вдали, увидел Розанну: она, понурившись, уходила все дальше и дальше.

— Розанна, Розанна! — закричал я что было мочи.

Но моя любовь была уже слишком далеко. Она даже ни разу не оглянулась. Ну скажите чисто по-человечески: мог я побежать за ней, мог я отстать от поезда и вообще бросить все?

Розанна скрылась в глубине аллеи, а я, сознавая, что принес еще одну жертву, вернулся в свой курьерский поезд и вот теперь мчусь через равнины севера навстречу тому, что люди называют судьбой. Так ли уж важна, в конце концов, любовь?

Дни шли за днями, телеграфные провода вдоль железнодорожного полотна продолжали свою нервическую пляску, но почему в грохоте колес уже не слышалось прежнего боевого задора? Почему деревья, показавшись из-за горизонта, уныло тащились нам навстречу, а не уносились прочь, как вспугнутые зайцы?

На станции № 3 собралось не больше двух десятков встречающих. Не было там и комитета, которому надлежало меня приветствовать. На перроне я навел справки.

— Не видели ли вы здесь случайно такого-то комитета, — поинтересовался я, — дам и господ с оркестром и флагами?

— Да-да, они приходили. И даже порядочно прождали вас. Потом все решили, что с них довольно, и разошлись.

— Когда?

— Месяца три-четыре тому назад, — ответили мне.

В этот момент раздался свисток паровоза — надо было отправляться дальше.

Ну что ж, вперед, смелее! Хотя наш курьерский поспешал изо всех сил, конечно, это была уже не та бешеная скорость, что прежде. Плохой уголь? Не тот воздух? Холод? Устал машинист? А даль позади превратилась в этакую пропасть: от одного ее вида начинала кружиться голова.

На станции № 4 меня должна была ждать мама. Но когда поезд остановился, на скамейке перрона никого не было. И шел снег.

Я высунулся как можно дальше из окна, все оглядел и, разочарованный, хотел уже было поднять стекло, как вдруг увидел ее в зале ожидания: она спала, закутавшись в шаль и забившись в самый уголок скамейки. Боже милостивый, какая же она стала маленькая!

Я спрыгнул с поезда и поспешил ее обнять. Прижимая маму к себе, я почувствовал, что она почти ничего не весит — не человек, а горстка хрупких косточек. И еще я почувствовал, как она дрожит от холода.

— Ты, наверное, давно меня ждешь?

— Нет-нет, сынок, — сказала она, счастливо смеясь, — всего каких-то четыре года.

Отвечая, она не смотрела на меня, а шарила глазами по полу, словно что-то искала.

— Мама, что ты ищешь?

— Ничего… А твои чемоданы? Ты оставил их там, на перроне?

— Они в поезде, — ответил я.

— В поезде? — Тень разочарования пробежала по ее лицу. — Ты их еще не выгрузил?

— Понимаешь, мне… — Я просто не знал, как ей все объяснить.

— Ты хочешь сказать, что сейчас же уезжаешь? Что не остановишься даже на денек?

Она замолчала и испуганно смотрела на меня.

Я вздохнул.

— А, ладно! Пусть себе поезд уходит. Сейчас я сбегаю за чемоданами. Я решил. Останусь здесь, с тобой. В конце концов, ты ждала меня четыре года.

При этих моих словах лицо матери опять изменилось: вернулось выражение радости, вновь появилась улыбка (правда, уже не такая светлая, как прежде).

— Нет-нет, не ходи за вещами, ты меня не понял! — взмолилась она. — Я ведь пошутила. Все правильно, ты не можешь задерживаться в этой глуши. А обо мне не думай. Ты не должен ради меня терять ни часа. Гораздо лучше будет, если ты уедешь сразу же. И не сомневайся даже. Это твой долг… Я мечтала только об одном — увидеть тебя. Вот мы и повидались, больше мне ничего не надо…

Я крикнул:

— Носильщик, носильщик! — (Носильщик тут же вырос передо мной.) — Нужно выгрузить три чемодана!

— Ни за что не позволю, — твердила мама. — Такого случая у тебя уже больше не будет. Ты молод и должен идти своей дорогой. Садись в вагон, скорее. Давай, давай! — И она, улыбаясь через силу, стала легонько подталкивать меня к поезду. — Ради бога, скорее, а то двери закрывают.

Не знаю уж, как я, эгоист несчастный, снова очутился в купе, высунулся из окна и стал еще махать на прощанье.

Поезд тронулся, и очень скоро мама сделалась еще меньше, чем была на самом деле. Маленькая, горестно застывшая фигурка на пустом перроне, под падающим снегом. Потом она превратилась в черную безликую точку, в крошечную букашку на просторах мироздания и вскоре исчезла совсем. Прощай!

С опозданием, которое измеряется уже годами, мы продолжаем спешить. Но куда?

Опускается вечер, в выстуженных вагонах почти никого не осталось. То там, то здесь в уголках темных купе можно увидеть незнакомцев с бледными непреклонными лицами: им холодно, но они в этом ни за что не признаются.

Так куда же мы? Как далеко наша последняя станция? Доберемся ли мы когда-нибудь до нее? Стоило ли бежать так поспешно из любимых мест, от любимых людей? Куда я мог засунуть свои сигареты? А, вот они — в кармане пиджака! Назад возврата нет, это ясно.

Так поднажми же, машинист! Какое у тебя лицо? Как тебя зовут? Я не знаю тебя и никогда не видел. Беда, если ты мне не поможешь. Держись крепче, машинист, брось в топку последний уголь, пусть мчится вперед эта старая скрипучая колымага, прошу тебя, пусть она несется во весь опор и опять хоть чуть-чуть станет похожей на тот прежний паровоз. Помнишь? Пусть ворвется он в ночную бездну. Только, ради всего святого, не сдавайся, гони от себя сон. Может, завтра мы уже прибудем.

ЗАБАСТОВКА ТЕЛЕФОНОВ

Перевод Л. Вершинина

В день забастовки с телефонами творилось что-то неладное. К примеру, говоришь с кем-нибудь — и вдруг в разговор врываются чужие голоса или ты сам вмешиваешься в чужие разговоры.

Около десяти вечера я минут пятнадцать пытался дозвониться приятелю. Не успел набрать последнюю цифру, как стал невольным участником чьей-то беседы, потом второй, третьей, и вскоре началась полнейшая неразбериха. Это была как бы общая беседа в темноте: каждый внезапно вступал в нее и столь же внезапно пропадал, так и оставаясь неузнанным. Поэтому все говорили без обычного притворства и стеснения, и очень скоро создалась атмосфера общего веселья и легкости, свойственная, верно, удивительным и буйным карнавалам прошлого, эхо которых донесли до нас старинные легенды.

Вначале я услышал голоса двух женщин, беседовавших — не правда ли, странно? — о нарядах.

— Ничего подобного, я ей говорю: мы же условились — юбку вы мне сошьете к четвергу, сегодня уже понедельник, а юбка все еще не готова. Знаешь, что я ей сказала: дорогая синьора Броджи, оставляю юбку вам, носите себе на здоровье, если она вам подойдет…

У женщины был тоненький, писклявый голосок, и она тараторила без передышки.

— Умнее не придумаешь! — ответил ей молодой, приятный и нежный голос с эмильянским акцентом. — И что же ты выиграла? Пожалуй, она еще словчит и материал тебе подменит. От этой особы всего можно ожидать.

— Ну это мы еще посмотрим! Ты себе не представляешь, как я разозлилась, я была просто вне себя от ярости. Ну можно ли стерпеть подобную наглость! Ты, Клара, когда пойдешь к ней, сделай одолжение, скажи ей прямо в глаза, что так не обращаются с клиентами. Кстати, Коменчини тоже больше не собирается у нее шить, потому что она испортила ей красный труакар. В нем бедняжка Коменчини на пугало похожа. Вообще с тех пор, как эта особа стала модной, она совсем распоясалась. А помнишь, еще два года назад она юлила перед нами, рассыпалась в комплиментах и уверяла, что просто счастлива шить для таких элегантных дам, а теперь, видите ли, с нее самой надо пылинки сдувать. Она даже говорить стала по-иному, ты заметила, Клара? Заметила, да? Завтра иду к Джульетте, и мне просто нечего надеть. Что ты посоветуешь?

— Полно, Франкина, да ведь у тебя гардероб ломится от платьев, — спокойно ответила Клара.

— Что ты, все это — дикое старье: последний костюмчик я сшила еще прошлой осенью, помнишь, такой хорошенький, фисташкового цвета. К тому же мне…

— Знаешь, а я, пожалуй, надену зеленую широкую юбку и черный джемпер. Черное всем к лицу. А ты как думаешь?.. Может, все-таки лучше надеть шелковое платье? Ну то, новое, серое. Хотя оно скорее вечернее, тебе не кажется?

В этот момент ее перебил грубый мужской голос:

— Вам бы лучше, синьора, обрядиться в платье цвета выжатого лимона, а на голову напялить мамину шляпу с лентами.

Тишина. Обе женщины сразу умолкли.

— Что же вы не отвечаете, синьора Франкина? — продолжал незнакомец. — Может, у вас язык отнялся? Представляете себе, вдруг он откажется служить. Вот было бы несчастье! Верно?

Несколько человек дружно рассмеялись. Остальные, должно быть, молча слушали, я в том числе.

Тут уж Франкина не удержалась и сердито зачастила:

— Вы, синьор, не знаю, как вас зовут, просто невежа и грубиян: во-первых, потому, что непорядочно подслушивать чужие разговоры, это всякий воспитанный человек знает, а во-вторых…

— Ого, да вы мне целую лекцию прочитали! Ну, не сердитесь, синьора, или, может, синьорина… Ведь я просто пошутил. Извините меня! Если бы вы со мной познакомились, то, надеюсь, сменили бы гнев на милость.

— Да оставь ты! — посоветовала Клара подруге. — Стоит ли обращать внимание на какого-то мужлана! Повесь трубку, я тебе потом перезвоню.

— Нет-нет, подождите секунду. — Эти слова принадлежали другому мужчине, судя по голосу, более вежливому и, я бы сказал, более опытному. — Еще два слова, синьорина Клара, иначе мы никогда не встретимся!

— Ну, не велика беда.

Внезапно в разговор, перебивая друг друга, ворвалось сразу несколько голосов.

— И как вам не надоест болтать, сплетницы! — возмущалась какая-то женщина.

— Это вы сплетница, нечего в чужие дела нос совать!

— Это я-то сую нос! Да я…

— Синьорина Клара, синьорина Клара, — голос явно принадлежал тому, вежливому мужчине, — скажите номер вашего телефона. Не хотите? А я грешным делом всегда питал слабость к эмильянкам — ну как магнитом к ним тянет.

— Не торопитесь, — отвечал женский голос, видимо Франкина. — Позвольте сперва узнать, кто вы.

— Я-то? Марлон Брандо.

— Ха-ха-ха! — снова дружно рассмеялись невидимые собеседники.

— Бог мой, до чего же вы остроумны!..

— Адвокат, адвокат Бартезаги! Алло, алло, это вы? — Голос принадлежал женщине, до сих пор не вступавшей в разговор.

— Да-да, я. Кто говорит?

— Это я, Норина, вы меня не узнаете? Я вам позвонила, потому что вчера вечером на работе забыла вас предупредить: из Турина…

Адвокат Бартезаги поспешно перебил ее:

— Послушайте, синьорина! Позвоните мне попозже. Незачем, да и неприлично, впутывать посторонних в дела, которые касаются только нас.

— Э-э, господин адвокат, — это говорил уже другой мужчина, — а морочить голову молоденьким девушкам прилично?

— Господин адвокат Марлон Брандо неравнодушен к эмильянкам, ха-ха!

— Да перестаньте, прошу вас. У меня нет времени слушать вашу трескотню, мне нужно срочно звонить по делу. — Это вмешалась женщина лет шестидесяти.

— Послушайте только эту мадам! — Я уже узнал по голосу Франкину. — Вы случайно не королева телефонов?

— Повесьте наконец трубку, неужели вам не надоело болтать? Я, к вашему сведению, жду звонка из другого города, а пока вы…

— Значит, вы все время подслушивали? Кто же из нас сплетница?

— Да уймись наконец, дура!

На секунду наступила тишина. В первый момент Франкина не нашлась. Потом парировала торжествующе:

— Ха-ха-ха! От дуры слышу.

До меня донеслись раскаты смеха. Смеялись не меньше двенадцати человек. Затем снова короткая пауза. Может, все сразу повесили трубки? Или просто выжидают? Если хорошенько прислушаться, нетрудно в наступившей тишине уловить слабое дыхание, шорохи, легкое пощелкивание. Наконец снова раздался приятный беззаботный голосок Клары:

— Кажется, теперь мы одни?.. Так что же ты, Франкина, все-таки посоветуешь мне надеть завтра?

В этот момент в разговор вступил незнакомый мужской голос, удивительно красивый, по-юношески свежий, жизнерадостный.

— С вашего разрешения, Клара, я вам дам совет. Наденьте завтра голубую юбку, ту самую, что сшили себе в прошлом году, фиолетовую кофточку, которую вы недавно отдавали в чистку… и, конечно, черную шляпу с широкими полями.

— Кто вы такой? — В голосе Клары зазвучал легкий испуг. — С кем я все-таки разговариваю?

В ответ молчание.

— Клара, Клара, откуда он все это знает? — забеспокоилась Франкина.

Мужчина (без тени иронии). О, я многое знаю.

Клара. Ерунда! Просто вы случайно угадали.

Он. Угадал? Хотите новых доказательств?

Клара (в нерешительности). Ну что ж, послушаем ваши побасенки…

Он. Отлично. У вас, синьорина… слушайте внимательно, есть родинка, малюсенькая родинка… гм… гм… а где — я не решаюсь сказать.

Клара (поспешно). Вы этого не можете знать.

Он. Прав я или нет?

— Вы не можете этого знать.

— Так это или не так?

— Честное слово, ее никто не видел, клянусь, никто, кроме мамы.

— Значит, я сказал правду.

В голосе Клары послышались слезы.

— Ее никто не видел, это гадко с вашей стороны так зло шутить!

Он (миролюбиво). Да я же не утверждаю, что видел ее, вашу родинку, я лишь говорил, что она у вас есть.

Вмешался чей-то грубый мужской голос:

— Хватит паясничать, шут гороховый!

Незнакомец мгновенно отрезал:

— Полегче на поворотах, Джорджо Маркоцци, сын Энрико, тридцати двух лет, проживающий по улице Кьябрера, семь, рост метр семьдесят, женат, два дня назад подхватил ангину и, несмотря на болезнь, курит в данный момент отечественную сигарету. Хватит с вас? Ошибок нет?

Маркоцци (сразу присмирев). Но кто вы такой? По… позвольте… я… я…

Незнакомец. Не обижайтесь. Давайте лучше развлекаться. Это и к вам относится, Клара. Нечасто ведь удается побыть в такой веселой компании.

Больше никто не осмелился его перебить или высмеять. Всеми овладела безотчетная тревога, словно в телефонную сеть внезапно проник таинственный дух. Кто он? Волшебник? Сверхъестественное существо, занявшее место бастующих телефонисток? Злой гений? Или сам дьявол? Но голос звучал совсем не демонически, а мягко, ласково:

— Что же вы приумолкли, друзья? Кого испугались? Хотите, я вам спою?

Голоса. Конечно, конечно!

Он. Что же вам спеть?

Голоса. «Скалинателлу»!

— Нет-нет, лучше «Самбу»!

— Нет, «Мулен-руж»!

— «Я потерял сон»!

— «Эль байон», «Эль байон»!

Незнакомец. Ну решайте скорее. А вам, Клара, какая песня больше всего по душе?

— О, мне страшно нравится «Уфемия»!

Он запел. Возможно, это был самообман, но я в жизни не слышал столь красивого голоса. Тембр был такой чистый, светлый, чарующий, что у меня сердце дрогнуло. Он пел, а мы все слушали затаив дыхание. Потом загремели аплодисменты, крики: «Великолепно! Браво! Это бесподобно! Да вы же настоящий артист! Вам надо петь на радио, вы заработаете миллионы, поверьте моему слову. Спойте же еще что-нибудь!»

— Только при одном условии: вы все будете мне подпевать.

Это был странный хор. В разных концах города, далеко друг от друга, совершенно незнакомые люди, связанные лишь телефонными проводами, кто лежа в кровати, кто стоя в прихожей, кто устроившись на стуле, с волнением сжимали телефонную трубку. Никто больше не пытался глупо острить, поддеть другого, отпустить вульгарный комплимент. Благодаря таинственному незнакомцу, не пожелавшему назвать ни свое имя, ни возраст, ни тем более адрес, пятнадцать человек, никогда в глаза не видевшие друг друга, почувствовали себя друзьями. Каждый воображал, что беседует с необыкновенно красивыми молодыми женщинами, а тем хотелось верить, что их собеседник — интересный, богатый мужчина с бурным, романтическим прошлым. И где-то в центре стоял удивительный дирижер невидимого хора, каким-то волшебством заставлявший их парить высоко-высоко над черными крышами города. Он-то в полночь и объявил:

— А теперь, друзья мои, все. Уже поздно. Завтра мне рано вставать… Спасибо за приятный вечер…

В ответ — хор протестующих голосов:

— Нет-нет, нельзя же так сразу! Ну еще немного, хотя бы одну песенку, о, пожалуйста!

— Серьезно, больше не могу. Вы уж меня простите. Спокойной ночи, дамы и господа, чудесных вам сновидений, друзья.

У всех было такое чувство, будто их обидели. Сразу помрачнев, собеседники стали прощаться:

— Что поделаешь, раз так, спокойной ночи. Кто бы это мог быть? Ну что ж, спокойной ночи.

Все разбрелись кто куда. Внезапно город погрузился в ночное безмолвие. Лишь я стоял у телефона и напряженно вслушивался. И вот минуты две спустя незнакомец прошептал в трубку:

— Клара, это я… Ты слышишь меня, Клара?

— Да, — ответил нежный Кларин голосок. — Слышу. Но ты уверен, что все уже разошлись?

— Все, кроме одного, — добродушно отозвался незнакомец. — Он до сих пор только молчал и слушал.

Речь явно шла обо мне. С бьющимся сердцем я сразу же повесил трубку.

Кто это был? Ангел? Провидец? Мефистофель? А может, вечный дух странствий и приключений? Воплощение неожиданностей, поджидающих нас на каждом углу? Или просто надежда? Древняя, неумирающая надежда, которая таится всюду, даже в телефонных проводах, и способна освободить и возвысить человека.

ЛЮБОВНОЕ ПОСЛАНИЕ

Перевод Л. Вершинина

Энрико Рокко, совладелец крупной фирмы, заперся у себя в кабинете. Он был влюблен, и его терзания стали до того мучительны, что он решился объясниться. Нет, он напишет ей, презрев гордость и стыд.

«Многоуважаемая синьорина, — начал он, и при одной мысли, что эти первые буквы скоро прочтет и увидит Она, сердце у него бешено забилось. — Любезная Орнелла, душа моя, свет очей моих, огонь, испепеляющий сердце, ночное видение, улыбка, цветок, любовь моя…»

В кабинет вошел секретарь Эрмете.

— Извините, синьор Рокко, в приемной вас ждет… — Секретарь пробежал глазами визитную карточку. — Его фамилия Манфредини.

— Манфредини? Впервые слышу!

— Кажется, синьор Рокко, он портной. Пришел снять мерку…

— А-а… Манфредини, припоминаю. Скажи ему, пускай придет завтра.

— Хорошо, но он говорит, что вы сами его вызвали.

— Да, верно. — Тяжело вздохнув: — Ладно, впусти его, но предупреди, что времени у меня в обрез.

Вошел портной Манфредини с почти готовым костюмом. Это была даже не примерка — Рокко на секунду надел пиджак, и портной мгновенно сделал разметку мелком.

— Простите, но у меня крайне срочное дело. До свидания, Манфредини.

Энрико Рокко, облегченно вздохнув, сел за стол и продолжал:

«Святое, нежное создание, где ты сейчас? Что делаешь? Любовь моя так сильна, что она найдет тебя повсюду, даже на другом конце города — а это так далеко, будто за семью морями».

Как странно, думал он, быстро водя пером, солидный человек, которому уже тридцать, с завидным положением, вдруг садится и пишет подобные вещи? Наверно, это просто безумие.

Внезапно зазвонил стоявший рядом телефон. Энрико показалось, будто в спину ему вонзились ледяные зубья железной пилы. Судорожно глотнув воздух, он схватил трубку.

— Слушаю.

— Добрый день, — нежно промяукала незнакомка — Какой у тебя злой голос. Скажи честно, я позвонила не вовремя?

— Кто говорит? — спросил Рокко.

— Нет, он сегодня просто несносен. Послушай…

— Кто у телефона?

— Не торопись, сейчас я…

Он бросил трубку на рычаг и схватил ручку.

«Любовь моя, — писал он, — на улице туман, слякоть, пахнет бензином и гарью, но, поверь мне, я завидую даже этому туману и готов не раздумывая поме…»

Телефон снова затрезвонил. Энрико дернулся, словно через него пропустили электрический ток.

— Алло!

— Послушай, Энрико, — щебетал тот же голосок. — Я специально приехала, чтобы увидеться с тобой, а ты…

Он покачнулся, как от удара. Звонила Франка, его кузина, стройная, грациозная девушка. С некоторых пор она вообразила невесть что и стала кокетничать с ним. Женщины все до одной мечтают о невероятной, романтической любви. Само собой разумеется, неудобно без лишних разговоров взять и отправить Франку назад, в деревню. Но он решил быть твердым — как скала. Все что угодно, лишь бы докончить…

Склоняясь над письмом, он в мечтах уже входил в ее жизнь. Может, она прочтет письмо до конца, улыбнется, положит его в сумочку, и этот лист бумаги, полный безумных признаний, будет лежать рядом с маленькими изящными надушенными вещицами — губной помадой, вышитым платочком, чудесными безделушками, навевающими мечты об интимных встречах. И вот теперь Франка может погубить все разом.

— Послушай, Энрико, хочешь, я зайду за тобой на службу? — растягивая слова, спросила Франка.

— Нет-нет, прости меня, я ужасно занят.

— О, не стоит извиняться. Если тебе со мной скучно, считай, что этого разговора не было.

— Господи, какая ты обидчивая! Поверь, у меня тьма дел. Зайди, но немного попозже.

— Когда?

— Ну… часа через два.

Энрико бросил трубку, и ему показалось, что он потерял впустую уйму драгоценного времени. Письмо необходимо опустить не позже часа, иначе Орнелла получит его только на следующий день. Впрочем, можно отправить его по срочному тарифу.

«…няться, — продолжал он, — как представлю себе, что этот туман обволакивает твой дом, подступает к твоей комнатке, и, будь у него глаза (кто знает, может, они у него есть), он бы любовался тобой через окно. И неужели он не отыщет малюсенькой щели или трещины, чтобы проникнуть к тебе? Легкое дуновение ветерка, нежное, словно пух, ласково погладит тебя по лицу. Ведь туману нужно так мало, и моей люб…»

В дверях появился секретарь Эрмете.

— Простите.

— Я же сказал, у меня неотложная работа, и я никого не принимаю. Пусть придут вечером.

— Но…

— Ну что еще?

— Внизу вас ждет в машине коммендаторе Инверницци.

Проклятье, он должен съездить с этим Инверницци на склад, где недавно случился пожар, и встретиться с экспертами. Черт побери, он совсем позабыл об этом! Нет, судьба явно решила ему отомстить.

Он испытывал сейчас муки ада. А что, если притвориться больным? Нет, невозможно. Отправить письмо незаконченным? Но он еще так много должен ей сказать. Поколебавшись, он сунул письмо в ящик письменного стола, схватил пальто и бросился вниз. Единственное спасение — управиться как можно быстрее. Через полчаса он с божьей помощью сумеет вернуться.

Возвратился он без двадцати час и еще издали увидел в приемной четырех посетителей. Он заперся, тяжело дыша, открыл ящик — письмо исчезло. Сердце забилось так сильно, что он едва не задохнулся. Неужели кто-то рылся в его столе? Может, он ошибся?

Слава богу, просто спутал ящик. Но отправить письмо до часу уже не удастся. Ничего, если послать его срочным (даже по такому пустяковому вопросу он беспрестанно менял решение, переходя от надежды к отчаянию), Орнелла получит письмо поздно вечером. Хотя нет, лучше он отдаст письмо Эрмете. Нет-нет, не стоит посвящать секретаря в столь деликатное дело, он отнесет письмо сам, лично.

«…ви ничего не стоит одолеть огромные расстояния и переле…»

Дзинь-дзинь! Опять телефон.

Не выпуская ручки, он схватил левой рукой трубку.

— Алло?

— С вами говорит секретарь Его Превосходительства Такки.

— Слушаю.

— Я относительно троса.

Влюбленного Рокко точно пригвоздило к стулу. Речь шла о крупной сделке, от которой многое зависело. Разговор о поставках тросов отнял двадцать минут.

«…теть через Китайскую стену. О…»

На пороге снова появился секретарь. Энрико с яростью накинулся на него:

— Я никого не принимаю, понятно тебе?!

— Но фина…

— Никого, понял, никогооо! — завопил он, выйдя из себя.

— Но финансовый инспектор говорит, что вы назначили ему встречу.

Бедняга Рокко почувствовал, что силы покидают его. Отослать финансового инспектора было бы безумием, крахом всей карьеры, настоящим самоубийством. И он принял инспектора.

Сейчас тридцать пять второго. В приемной уже около часу ждет кузина Франка. Да еще инженер Штольц, специально приехавший из Женевы. Да еще адвокат Мессумечи насчет продажи электрических разрядников. И, наконец, медицинская сестра, которая приходит каждый день делать ему укол.

«…дорогая Орнелла!» — пишет он с отчаянием утопающего, которого все больше захлестывают грозные валы.

Зазвонил телефон.

— С вами говорит коммендаторе Стаци из министерства торговли…

Снова задребезжал телефон.

— Говорит секретарь конфедерации консорциумов…

«…Моя несравненная Орнелла! Я хотел бы, чтобы ты зна…»

Секретарь Эрмете с порога сообщает о приходе вице-префекта доктора Би…

«…ла, как силь…»

Загремел телефон.

— Говорит начальник генерального штаба…

Телефон.

— Говорит личный секретарь Его Преосвященства архиепископа…

«…но я тебя лю…» — в изнеможении, из последних сил пишет Энрико.

Дзинь-дзинь…

— Говорит глава кассационного суда.

— Алло, алло!

— Говорит член Высшего совета сенатор Корморано.

— Слушаю!

— С вами говорит адъютант Его Величества императора…

Морские волны подхватили его и несут прочь.

— Слушаю, слушаю. Да, спасибо, Ваше Превосходительство, весьма вам признателен!.. Конечно, господин генерал, сию минуту приму меры.

— Алло, алло! Непременно, господин адъютант. И заверьте Его Величество в моей безграничной преданности.

Отложенная владельцем ручка потихоньку скатилась на самый край стола и, мгновение повисев, упала на пол, где и осталась лежать со сломанным пером…

— Прошу вас, садитесь. Входите, входите же. Нет, лучше садитесь в кресло, так вам будет удобнее. Какая приятная неожиданность!.. Я не нахожу слов… О, спасибо, кофе, сигарету?

Сколько времени продолжался этот ураган? Часы, дни, месяцы, тысячелетия?!

Поздно вечером Энрико остался наконец один. Прежде чем уйти, он попытался привести в порядок протоколы. Под необъятной грудой всяких документов он нашел листочек почтовой бумаги, исписанный от руки, без даты. Он узнал свой почерк. Заинтересовавшись, прочитал письмо до конца.

«Какая ерунда, какое идиотство! Когда это я писал? — спросил он себя, тщетно роясь в памяти. Испытывая неведомое доселе чувство смущения и досады, он провел рукой по редеющим волосам. — Как это я мог написать подобную чепуху? И что это за Орнелла?..»

ПРОБЛЕМА СТОЯНОК

Перевод Ф. Двин

Иметь свой автомобиль — большое удобство, конечно. И все-таки жизнь у владельца машины нелегкая.

В городе, где я живу, когда-то, говорят, пользоваться автомашинами было просто. Пешеходы сами уступали дорогу, велосипедисты катили по обочинам, проезжая часть оставалась почти свободной, лишь кое-где виднелись оставленные лошадьми зеленоватые холмики. И парковаться можно было где угодно, хоть посреди площади, — выбирай любое место. Так рассказывают старики, с грустной улыбкой предаваясь приятным воспоминаниям.

Неужели так оно и было? Или это все сказки, безумные фантазии, в которые уходит человек, когда на него сваливается беда, и остается лишь вспоминать, что жизнь не всегда была к нему такой немилостивой и на его долю тоже выпадали свои радости и тихие ясные вечера? (Облокотишься, бывало, о подоконник и со спокойной душой любуешься миром, засыпающим там, внизу, после трудового дня, и прекрасные песни затихают где-то вдали — правда, хорошо? И она, вся во власти этого чарующего вечера, нежно прижимается милой головкой к твоему плечу, и губы ее чуть приоткрыты, а над вами звезды. Звезды!) Ведь так хочется верить, что хоть что-нибудь из тех давних времен может еще вернуться и лучи утреннего солнца, как и тогда, разбудят вас, упав на ажурный отворот простыни!

Теперь же, друзья мои, у нас не жизнь, а сплошная борьба. Город, весь из железа и бетона, ощетинился острыми углами, как бы предупреждая: только не здесь, только не здесь! И если мы хотим в нем жить, нам тоже нужно быть из железа, внутри у нас вместо теплых мягких внутренностей должны быть бетонные блоки, а вместо нелепого и старомодного приспособления, именуемого сердцем, — шершавый камень весом 1,2 килограмма.

Раньше, когда мне приходилось добираться до работы пешком или на трамвае, я отделывался сравнительно легко. Но теперь у меня автомобиль, и все изменилось: ведь машину надо где-то поставить, а свободное местечко у тротуара в восемь часов утра — это почти утопия.

И потому я встаю в половине седьмого, самое позднее — в семь, умываюсь, бреюсь, принимаю душ, наспех выпиваю чашку чая — и скорее в путь, моля бога о том, чтобы светофоры дали мне зеленую улицу.

И вот я еду. С достойной презрения рабской покорностью ближние мои — мужчины и женщины — уже кишат на улицах центральной части города, горя желанием как можно скорее добраться до места своего каждодневного заключения. Стоит посмотреть, как спустя немного времени они уже будут сидеть, слегка ссутулившись, за своими столами и пишущими машинками. Тысячи и тысячи тусклых, уныло однообразных жизней, предназначенных для романтики, риска приключений, смелых мечтаний… (Помните, о чем бредили мы мальчишками, сидя на парапетах набережных над рекой, несущей свои воды в океан?) Между тем по обеим сторонам прямых и бесконечно длинных улиц уже выстроились теряющиеся вдали вереницы опустевших машин.

Где найти местечко, чтобы втиснуть туда и мою? Машину я купил по случаю всего несколько месяцев назад, у меня еще нет достаточного опыта в этом деле, стоянки же бывают по меньшей мере шестисот тридцати четырех различных категорий — в таком лабиринте может запутаться даже водитель-ветеран. Да, конечно, на каждой стене имеются свои знаки и указатели, но их делают маленькими, чтобы не нарушать, как говорится, монументальности наших древних улиц. Да и кто в состоянии разобраться во всех этих едва приметных нюансах цвета и формы?

Вот я и кружу по боковым улочкам на своей малютке, а сзади на нас напирает лавина грузовиков и фургонов, со страшным ревом требующих дать им дорогу. Где бы найти местечко? Вон впереди, как привидевшийся бедуину в Сахаре мираж — всякие там озера и колодцы, — манит к себе длиннейшая и совершенно свободная полоса вдоль великолепного бульвара. Иллюзия. Как раз эти свободные на всем своем протяжении пространства, вселяющие в нас столько радужных надежд, самые коварные. Слишком уж они хороши. Можно поклясться, что тут дело нечисто. Так и есть: этот отрезок улицы — табу, ибо рядом возвышается вавилонская громада здания министерства финансов. Оставить здесь машину — значит навлечь на себя целый поток повесток, штрафов, разорительных и запутанных судебных разбирательств (кончающихся иногда тюремным заключением). Но время от времени и в таких местах можно увидеть машины, брошенные кем-то без присмотра. Конечно, их немного, но все-таки… Обычно это автомобили внесерийного производства, остатки былой роскоши, к тому же роскоши сомнительного происхождения; у них необычная удлиненная форма и наглые рыла. Кто их владельцы? Или похитители? Возможно, это люди, потерпевшие крах, люди отчаявшиеся, которым больше нечего терять, вот они и плюют на закон, ибо готовы ко всему.

Ну-ка, ну-ка! На одной из боковых улиц неподалеку от моего учреждения я замечаю наконец небольшой просвет, в который, пожалуй, сможет протиснуться моя малолитражка. Осторожный маневр взад-вперед вдоль бока огромного американского красно-белого лимузина (не машина, а вызов бедности), за рулем которого сидит атлетического вида хозяйский шофер; он, похоже, дремлет, но я замечаю, как в щелочках век враждебно поблескивают его глаза: вдруг я ненароком прикоснусь, задену моим жалким, покрытым ржавчиной бампером этот мощный, как у броневика, хромированный щит, сверкающий шарами, контрфорсами, амортизаторами. На деньги, которые стоит один этот бампер, можно было бы, наверное, кормить целую семью в течение года.

Надо признать, что моя машина изо всех сил старается мне помочь: подтягивается, съеживается, задерживает дыхание и пробирается к своему месту прямо-таки на цыпочках. С седьмой попытки, обливаясь потом от нервного напряжения, я наконец ухитряюсь поставить свою мышеловку на свободное местечко. Не хочу хвастаться, но это была ювелирная работа. И я выхожу, победоносно хлопнув дверцей. Ко мне тотчас направляется служитель в униформе:

— Простите, но вы…

— Что я?

Указывая на микроскопически малую табличку, он спрашивает:

— Вы читать умеете? Стоянка только для сотрудников «Олдрек».

Действительно, в нескольких десятках метров отсюда зияет величественная арка этого солидного акционерного общества.

Позеленев от досады, я снова сажусь за баранку и с мучительными предосторожностями ухитряюсь выбраться на дорогу, не оскорбив своим нечистым прикосновением его королевское величество американский авианосец. Сквозь щелку век глаза шофера испепеляют меня презрением.

Время идет. Мне уже давно следовало быть в конторе, а я все лихорадочно обследую одну улицу за другой в поисках прибежища для своей машины. Слава богу: вон какая-то дама намерена, кажется, сесть за руль. Притормаживаю, дожидаясь, когда она отчалит, чтобы занять ее место. И сразу же позади меня взрывается яростная какофония сигналов. Обернувшись, вижу налитую кровью физиономию водителя грузовика: высунувшись до половины наружу, он осыпает меня оскорбительными эпитетами и лупит кулаком по дверце, чтобы подкрепить свои слова еще и грохотом. Господи, как он меня ненавидит!

Приходится проезжать. Когда, обогнув весь квартал, я возвращаюсь туда же, дамы нет и в помине, а на освободившееся местечко уже ставит свою машину кто-то другой.

Еду дальше. Здесь стоянка разрешена только на полчаса, там — лишь по нечетным числам (а сегодня 2 ноября); эта отведена членам клуба «Моторматик», а та — машинам с литерой «2» (государственные и контролируемые государством учреждения). И стоит мне притвориться непонимающим, как передо мной мгновенно вырастает человек в фуражке военного типа и выдворяет меня со своей территории. Это смотритель стоянки. Сюда, как правило, берут рукастых и усатых верзил, почему-то неподкупных: чаевые не производят на них никакого впечатления.

Ничего не поделаешь. Надо хоть завернуть в контору и предупредить… Наш швейцар обычно стоит у дверей: остановлюсь на минутку и все ему объясню. Но в тот самый момент, когда я притормаживаю у подъезда, мой взгляд падает на свободное место у противоположного тротуара. С отчаянно бьющимся сердцем я, рискуя быть стертым в порошок лавиной несущихся на меня машин, решительно выворачиваю руль, пересекаю улицу и, ловко сманеврировав, паркуюсь. Чудо!

На меня нисходит покой. Теперь до самого вечера я могу жить без забот и даже поглядывать из окна конторы на свою малолитражку — проверять, как там она. А она даже вроде симпатичнее стала, стоит себе улыбается; конечно, ей тоже приятно, что у нее есть место под солнцем. Да, это была поразительная удача — поставить машину прямо напротив здания, в котором работаешь, в самом центре города! Верно говорят: никогда не надо отчаиваться.

Проходит часа два, и мне начинает казаться, что грохот транспорта перекрывает какой-то взволнованный гомон. С нехорошим предчувствием выглядываю в окно. Так я и знал: что-то должно было случиться, уж слишком все удачно сложилось. Оказывается, я не заметил, что как раз там, где я поставил машину, в стене здания — проем, закрытый жалюзи, и теперь жалюзи подняли и из проема выводят на дорогу пикап. Трое мужчин в комбинезонах с надсадными криками рывками пытаются откатить мою машину. Они вытаскивают ее из уютного гнездышка голыми руками — такая она у меня легкая — и толкают в сторонку, чтобы освободить путь пикапу. Затем преспокойно уходят. А моя машина остается посреди дороги и загораживает проезжую часть. Вот уже и пробка образовалась. Прибежали двое полицейских; я вижу, как они что-то пишут в своих блокнотах.

Сбежав вниз, отвожу машину с проезжей части, ухитряюсь — сам не знаю как — разъяснить ситуацию полицейским и даже избежать штрафа. Но оставить машину на прежнем месте уже не могу, и меня снова затягивает в водоворот; мы кружим и кружим, не имея возможности остановиться, потому что остановиться просто негде.

И это, по-вашему, жизнь? Нет, надо бежать отсюда куда-нибудь на окраину, где нет такой яростной борьбы за место, да и вся обстановка менее враждебна. Там почти такие же пустынные улицы и проспекты, какие в прежние времена были в центре города, если, конечно, верить тому, что говорят старожилы. Но места эти далеко, и что-то они не очень привлекательны. И вообще, какой толк от машины, если держать ее приходится где-то у черта на рогах? А что я буду делать с ней вечером? Вечерами, когда наступает темнота, автомобилям, уставшим, как и мы, тоже нужен свой дом.

Но гаражи забиты до отказа. Их владельцы, еще несколько лет назад такие скромные и любезные, что мы могли обращаться с ними как с ровней, теперь стали важными персонами, к ним и не подступишься. Хорошо, если удается переговорить с их бухгалтерами, с секретарями или другими подручными, но и они уже не те услужливые молодые люди, какими были прежде. Без улыбки, надменно выслушивают они наши униженные мольбы. «Видите ли, — говорят они, — у нас теперь предварительная запись. А в списке перед вами еще инженер Дзолито — он президент ФЛАМ, затем профессор Сифонета, граф Эль Мотеро, баронесса Спики». Все эти солидные имена миллиардеров, представителей аристократии, знаменитых хирургов, крупных землевладельцев и великих певцов перечисляют для того, чтобы произвести на вас впечатление. Да и вообще, даже если мне этого не говорят, я сам знаю, что старенькие машины, да еще такие délabrées,[22] как моя, здесь не очень желанные гости: само их присутствие как бы наносит урон престижу фирмы. Вы никогда не замечали, какая кислая, какая презрительная гримаса появляется на физиономии привратника Гранд-отеля, когда его порог переступает какой-нибудь замухрышка?

Итак, прочь отсюда — мимо пригородов, через поля и пустоши, все дальше и дальше. Я с яростью жму на педаль акселератора. Постепенно вокруг становится все просторнее, места пошли незнакомые. Вот потянулись сжатые поля, а вот уже и саванна началась, а за ней — пустыня; дорога теряется в бесконечном однообразии песков.

Стоп. Я озираюсь по сторонам: ни людей, ни строений, вообще никаких признаков жизни. Наконец-то я один. И — тишина.

Глушу мотор, выхожу из машины, захлопываю дверцу. «Прощай, — говорю я ей, — ты была славной машинкой, что правда, то правда, пожалуй, я тебя даже любил. Прости, что бросаю тебя здесь, но попробуй оставь тебя где-нибудь на улице: рано или поздно меня разыщут и замучают всякими повестками и штрафами. Ты уже старенькая и, извини за откровенность, некрасивая, никому ты теперь не нужна».

Она не отвечает. Я иду и думаю: что она будет делать ночью? А вдруг придут гиены и сожрут ее?

Уже смеркается. Потерян целый рабочий день. Может быть, меня уже уволили. До чего же я устал! Зато теперь я свободен. Наконец-то свободен!

Я пускаюсь вприпрыжку, в теле необыкновенная легкость, ноги сами выделывают какие-то замысловатые па. Ура! Оглядываюсь: вдали виднеется моя малолитражка — крошечная, этакая букашка, дремлющая на голом лоне пустыни.

Но что там за человек рядом с ней? Высокого роста, усатый и, если не ошибаюсь, в фуражке, похожей на военную. Он знаками выражает мне свой протест и что-то кричит, кричит.

Ну нет, с меня хватит! Я бегу, я подпрыгиваю, я скачу на немолодых своих ногах, притопываю и чувствую себя легким как пушинка. Крики проклятого сторожа постепенно затихают вдали.

НОЧНАЯ БАТАЛИЯ НА ВЕНЕЦИАНСКОЙ БИЕННАЛЕ

Перевод Ф. Двин

Обосновавшийся навечно в Элизиуме старый художник Арденте Престинари сообщил однажды друзьям о своем намерении посетить Венецианскую Биеннале, где спустя два года после его смерти ему посвятили целый зал.

Друзья пытались его отговорить:

— Да брось, пожалуйста, Ардуччо! — (Так всегда ласково называли художника при жизни.) — Всякий раз, когда кто-нибудь из нас отправляется туда, вниз, его ждут одни огорчения. Выкинь это из головы, оставайся с нами. Свои картины ты и без них знаешь и можешь быть уверен, что для выставки, как водится, отобрали самое худшее. И потом, если ты нас покинешь, кто будет вечером четвертым за карточным столом?

— Да я только туда и обратно, — уперся художник и заспешил вниз — туда, где обретаются живые люди и где устраивают выставки произведений изобразительного искусства.

Прибыть на место и среди сотен залов отыскать свой было делом нескольких секунд.

То, что он там увидел, его вполне удовлетворило: ему отвели просторный зал, расположенный так, что через него проходил основной поток посетителей. На стене выделялись его имя и две даты — рождения и смерти, да и картины для экспозиции были отобраны, надо признать, с большим знанием дела, чем он ожидал. Конечно, теперь, когда он смотрел на них потусторонним взором, так сказать — sub specie aeternitatis,[23] в глаза бросалось множество изъянов и ошибок, которых при жизни он за собой не замечал. Ему даже захотелось вдруг сбегать за красками и кое-что наспех подправить на месте, но как это сделать? Если даже допустить, что его рисовальные принадлежности где-то сохранились, то поди знай, где именно. И потом, не разразится ли из-за этого скандал?

Был будний день, дело шло к вечеру, посетителей осталось мало. В зал вошел белокурый молодой человек, несомненно, иностранец, скорее всего американский турист, и, оглядевшись вокруг с безразличием, которое обиднее любого оскорбления, проследовал дальше.

Хам, подумал Престинари. Тебе только на коровах гарцевать в своих прериях, а не на художественные выставки ходить!

А вот молодая пара — скорее всего, молодожены в свадебном путешествии. Пока она с выдающим туристов равнодушным и скучающим видом обходила зал, он, чем-то заинтересовавшись, остановился перед небольшой ранней работой художника: уголок Монмартра на фоне неизменного Сакре-Кёр.

Образование у парня, конечно, скромное, отметил про себя Престинари, и все-таки в чутье ему не откажешь. Эта небольшая по размеру картина — одна из наиболее удачных моих работ. Как видно, на него произвела впечатление необыкновенная мягкость тонов.

Какая там мягкость, какие тона!..

— Иди сюда, радость моя! — окликнул жену молодой человек. — Посмотри-ка… Словно специально для нас.

— Что?

— Неужели не узнаешь? Три дня тому назад, на Монмартре, — ресторанчик, где мы ели улиток. Ну посмотри же, вот на этом самом углу. — И он показал что-то на картине.

— Да-да-да! — воскликнула она, оживившись. — Но должна тебе признаться, что у меня от этих улиток живот заболел.

Глупо смеясь, они ушли.

На смену им явились две синьоры лет пятидесяти с ребенком.

— Престинари, — громко прочитала одна из них. — Уж не родственник ли он тех Престинари, что живут под нами?.. Не вертись, Джандоменико, не трогай ничего руками!

Одуревший от усталости и скуки ребенок пытался отколупнуть ногтем каплю засохшей краски на картине «Время жатвы».

Художник встрепенулся: в зал вошел адвокат Маттео Долабелла, старый добрый друг, завсегдатай ресторанчика художников, где в свое время так блистал Престинари, а с ним какой-то незнакомый господин.

— О, Престинари! — воскликнул с довольным видом Долабелла. — Слава богу, ему дали отдельный зал. Бедный Ардуччо, какая для него была бы радость, если бы он мог оказаться сегодня здесь! Наконец-то целый зал отведен одному ему — ему, человеку, который при жизни этого так и не добился!.. Сколько было страданий! Ты знал его?

— Лично — нет, — ответил незнакомый господин, — хотя однажды, кажется, я его видел… Симпатичный был человек, правда?

— Симпатичный? Не то слово. Очаровательный causeur,[24] один из самых тонких и остроумных собеседников, каких я знал… Его язвительные шутки, его парадоксы… Никогда мне не забыть вечеров, проведенных в компании с ним… Лучшую часть своего таланта, можно сказать, он растрачивал в кругу друзей… да, поболтать он любил… Конечно, в его картинах, как видишь, тоже кое-что есть, вернее, было… такая живопись сегодня считается старьем… Бог мой, взгляни на эту зелень, а этот фиолетовый тон… от них же челюсти сводит… Зеленые и сиреневые тона были его слабостью: бедному Ардуччо вечно казалось, что их мало на полотне… Ну а в результате… Сам видишь. — Покачав головой, он вздохнул и стал листать каталог.

Подойдя поближе, невидимый Престинари вытянул шею, чтобы посмотреть, что там написано. Его творчеству посвящалось полстранички текста за подписью другого его приятеля — Клаудио Лонио. От каждой второпях прочитанной фразы сжималось сердце: «…выдающаяся индивидуальность… годы пламенной юности в Париже конца Belle Époque, принесшие ему широкое признание… незабываемый вклад в движение, отличавшееся новыми идеями и смелыми экспериментами, которые… определенное и притом далеко не последнее место в…»

Тут Долабелла закрыл каталог и направился в следующий зал со словами: «Да, душа человек был!»

Престинари долго — смотрители уже ушли, становилось темно, в опустевших залах все казалось таким удивительно ненужным — созерцал картины, составлявшие его посмертную славу, прекрасно понимая, что больше никогда, действительно никогда не будет ни одной его выставки. Это провал! Как правы были его друзья там, наверху, в Элизиуме: не надо было ему сюда возвращаться. Никогда еще он не чувствовал себя таким несчастным. С каким высокомерием, с какой уверенностью в себе, как стойко переносил он тот факт, что публика его не понимает, как отражал самые ехидные выпады критиков! Но тогда у него впереди было будущее, бесконечная череда лет, и в перспективе — картины одна лучше другой, шедевры, которым суждено потрясти мир. А теперь?.. Все кончено, ему не дано больше добавить к сделанному ни одного мазка, и каждый неблагоприятный отзыв он переживал мучительно, как окончательный приговор.

От такой обиды в нем вдруг проснулся боевой задор. Вот как, зеленые и сиреневые тона! И я еще должен терзаться из-за каких-то глупостей Долабеллы? Этого идиота, ни черта не смыслящего в живописи! Уж я-то знаю, кто ему заморочил голову. Все эти антифигуративисты, абстракционисты, апостолы нового слова и живописи! И он туда же — увязался за шайкой бандитов и позволяет водить себя за нос.

Ярость, которую еще при жизни вызывали в нем некоторые работы авангардистов, вспыхнула вновь, наполнив его душу злобой и горечью. Именно по милости этих пачкунов, твердо верил он, подлинное искусство, искусство, зиждущееся на славных традициях, сегодня ни во что не ставят. Интриги и снобизм, как это нередко бывает, взяли верх, а честные художники стали их жертвой.

Шуты, кривляки, обманщики, оппортунисты! — возмущался он про себя. Каким гнусным секретом вы владеете, чтобы водить за нос столько народу и захватывать лучшие места на всех главных выставках? Нет сомнения, что и в этом году здесь, в Венеции, вам удалось захапать себе все, что повыгоднее и получше. А вот сейчас и посмотрим…

Продолжая что-то бормотать, он покинул свой зал и заскользил к последним разделам выставки. Была уже ночь, но свет полной луны, проникая через застекленные фонари в потолке, распространял вокруг какое-то волшебное фосфорическое сияние. Продвигаясь мимо развешанных по стенам картин, он отмечал в них постепенные изменения: классические формы — пейзажи, натюрморты, портреты, обнаженная натура — все больше деформировались, раздуваясь, вытягиваясь, скрючиваясь в полном пренебрежении к давно устоявшимся канонам, и в конце концов распадались окончательно, утрачивая всякую связь с изначальной формой.

А вот и новые поколения: на полотнах, по большей части огромных, сплошное нагромождение пятен, брызг, закорючек, туманностей, завихрений, бубонов, дыр, параллелограммов и каких-то перепутанных внутренностей. Здесь царили представители новых направлений — молодые и хищные пираты, существующие за счет человеческой ограниченности.

— Эй, маэстро! — шепотом окликнули его из таинственного полумрака.

Престинари резко остановился, готовый, как всегда, к спору или драке.

— Кто это? Кто?

С разных сторон зашелестели в ответ пошлые, ехидные слова. Затем по анфиладе залов разнеслись и затихли вдали смешки и свист.

— Ну, сейчас я вам выдам! — закричал Престинари, широко расставив ноги и набрав в грудь побольше воздуха, словно намеревался отразить чье-то нападение. — Вы же просто бандиты с большой дороги! Импотенты, отребье Академии, жалкие пачкуны, выходите сюда, если у вас хватит смелости!

Ответом ему был грубый смех. Потом, принимая вызов, с полотен сползли и сгрудились вокруг какие-то загадочные фигуры: обладающие странной независимостью конусы, шары, спутанные клубки, трубы, пузыри, осколки, бедра, животы, ягодицы, гигантские вши и черви. Кривляясь и насмешничая, они пустились в пляс перед носом у маэстро.

— Назад, негодяи, вот я вас! — С невесть откуда взявшейся энергией двадцатилетнего юноши Престинари бросился на толпу уродов, раздавая удары направо и налево. — Вот тебе, вот!.. Падаль, пузырь проклятый!

Его кулаки проваливались в пестрое месиво, и художник с радостью понял, что разделаться с этой шушерой не так уж и трудно. Абстрактные фигуры под его кулаками трескались, крошились, расползались грязной лужей.

Вот это была расправа! Наконец, тяжело дыша, Престинари остановился: кругом была груда праха. Какой-то уцелевший фрагмент, словно дубинка, стукнул его по лицу. Он поймал его на лету сильными руками и, превратив в жалкую щепку, швырнул куда-то в угол.

Победа! Но тут прямо перед ним возникли четыре бесформенных призрака: они не были повержены и держались с каким-то суровым достоинством. От этих призраков исходило слабое сияние, и маэстро показалось, что он узнает в них что-то милое сердцу и близкое, напоминающее о давно прошедших годах.

Наконец он понял: в нелепых призраках, столь отличающихся от всего, что он написал за всю свою жизнь, трепетала та божественная искра подлинного искусства, тот неуловимый мираж, за которым он с упрямой надеждой гонялся до последнего своего часа.

Значит, было все же что-то общее между ним и этими странными фигурами? Значит, попадались среди гнусных обманщиков художники честные и чистые? А может, были среди них даже гении, титаны, избранники судьбы? И в один прекрасный день благодаря им то, что сегодня выглядит сплошным безумием, станет мерилом высшей красоты?

Престинари, всегда бывший человеком благородным, разглядывал их смущенно и с неожиданным волнением.

— Эй, вы, — сказал он отеческим тоном, — ну-ка возвращайтесь в свои картины, чтобы я больше вас тут не видел! Возможно, вами движут самые лучшие побуждения, не отрицаю, но вы выбрали плохую дорожку, дети мои, очень плохую дорожку. Будьте умниками, попытайтесь принять понятную форму!

— Невозможно. У каждого свое предназначение, — вежливо прошептал самый большой из четырех призраков, сотканный из запутанной филиграни.

— Но на что вы можете претендовать в таком вот виде? Кто в состоянии понять вас? Прекрасные теории, пыль в глаза, сложные, ошарашивающие профанов термины — это да. Что же до результатов, то, признайтесь, пока…

— Пока — пожалуй, — ответила филигрань, — но завтра… — И была в этом слове «завтра» такая вера, такая огромная таинственная сила, что оно гулко отозвалось в сердце художника.

— Что ж, Господь вас благослови, — пробормотал он. — Завтра… Завтра… Как знать. Может, так или иначе вы и впрямь чего-то достигнете…

Какое, однако, прекрасное слово «завтра», подумал Престинари, но произнести его вслух не смог. И чтобы никто не заметил его слез, выбежал из помещения и с болью в душе понесся прочь над лагуной.

ВЕЛИЧИЕ ЧЕЛОВЕКА

Перевод Ф. Двин

Был уже вечер, когда дверь погрузившейся во мрак тюрьмы открылась и стражники швырнули в нее маленького бородатого старичка.

Борода у старичка была белая и большая, едва ли не больше его самого. В мрачной, полутемной камере она распространяла слабый свет, и это произвело на арестантов определенное впечатление.

Из-за темноты старичок поначалу не разобрал, что в этой яме он не один.

— Есть здесь кто-нибудь?

Ответом ему были смешки и злобное бормотание. Затем, в соответствии с местным этикетом, каждый представился.

— Риккардон Марчелло, — прохрипел кто-то, — кража с отягчающими обстоятельствами.

— Беццеда Кармело, — тоже глухим, словно из бочки, голосом назвал себя следующий, — мошенник-рецидивист.

Потом пошло:

— Марфи Лучано, изнасилование.

— Лаватаро Макс, невиновный.

После этих слов грохнул смех. Шутка всем очень понравилась: кто же не знает Лаватаро — отпетого бандита, руки которого обагрены кровью многих жертв?

— Эспозито Энеа, убийство. — В голосе говорившего слышалась нотка гордости.

— Муттирони Винченцо, — этот голос звучал и вовсе победоносно, — отцеубийство… Ну а ты, старая блоха, кто таков?

— Я… — ответил вновь прибывший, — по правде говоря, сам не знаю. Меня задержали, велели предъявить документы, а у меня никаких документов никогда и не было.

— Ха! Значит, бродяжничество, — сказал кто-то презрительно. — А как тебя кличут?

— Зовут меня… Морро, по кличке… гм-гм… Великий.

— Великий Морро, значит. Что ж, неплохо! — прокомментировал голос из темноты. — Имечко-то тебе немного великовато: его бы на десяток таких, как ты, хватило.

— Совершенно верно, — кротко откликнулся старичок. — Но моей вины тут нет. Эту кличку дали мне в насмешку, и теперь уж ничего не поделаешь. Скажу больше: у меня от нее одни неприятности. Вот, например… но это слишком длинная история…

— Давай, давай, выкладывай! — грубо прикрикнул на старичка один из узников. — Времени у нас хоть отбавляй.

Остальные поддержали его. В унылых тюремных буднях любое развлечение — праздник.

— Ну, тогда ладно, — отозвался старик. — Бродил я однажды по городу — как он называется, неважно — и увидел богатые палаты и слуг, сновавших туда-сюда со всякими яствами. Наверное, тут готовятся к большому торжеству, подумал я и подошел поближе, чтобы попросить милостыню. Но не успел я и рта раскрыть, как какой-то верзила ростом не меньше двух метров хвать меня за шиворот и давай орать: «Вот он, вор, я поймал его! Это он украл вчера попону у нашего хозяина. И еще наглости хватило вернуться! Ну, теперь-то мы тебе ребра пересчитаем!» — «Мне? — говорю. — Да я вчера был не меньше чем в тридцати милях отсюда. Как же так?» — «Я видел тебя собственными глазами. Видел, как ты удирал с попоной в руках», — закричал он и поволок меня во двор.

Я упал на колени и взмолился: «Вчера я был в тридцати милях отсюда. В вашем городе я впервые. Слово Великого Морро». — «Что-что?» — закричал этот бесноватый, вытаращив глаза. «Слово Великого Морро», — повторил я. А тот вдруг как расхохочется. «Так ты Великий Морро? Эй, люди, идите сюда, поглядите на эту вошь, которую, оказывается, зовут Великим Морро! — И, обернувшись ко мне, спрашивает: — Да знаешь ли ты, кто такой Великий Морро?» — «Я сам Морро и никакого другого не знаю», — говорю. «Великий Морро, — заявляет мне негодяй, — это не кто иной, как наш почтеннейший хозяин. И ты, нищий, осмеливаешься присваивать себе его имя! Ну, теперь тебе несдобровать! А вот и сам хозяин идет».

И верно. Привлеченный криками, владелец палат вышел во двор. Это был богатейший купец — самый богатый человек в городе, а может, и на всем белом свете. И вот подходит он ко мне, смотрит, расспрашивает, смеется: ему смешно от одной мысли, что какой-то нищий носит его имя. Потом он велит слуге отпустить меня, приглашает к себе в дом, показывает огромные залы, битком набитые сокровищами, и даже одну комнату с бронированными стенами, а в ней вот такие кучи золота и драгоценных камней, велит хорошенько меня накормить, а потом и говорит: «Эта история с именем, нищий старец, тем более удивительна, что и со мной во время путешествия в Индию однажды приключилось то же самое. Отправился я там на рынок со своим товаром, и люди, увидев, какими ценными вещами я торгую, сразу же столпились вокруг и стали расспрашивать, кто я и откуда. „Меня зовут Великий Морро“, — отвечаю, а они, нахмурившись, говорят: „Великий Морро? Да какое же величие может быть у тебя, жалкий купчишка? Величие человека — в его уме. Великий Морро на свете только один, и живет он в этом городе. Он — гордость нашей страны, и ты, мошенник, сейчас повинишься перед ним за свое хвастовство“».

Тут меня схватили, связали мне руки и повели к этому самому Морро, о существовании которого я и не знал. Он оказался прославленным ученым, философом, математиком, астрономом и астрологом, которого почитали чуть не как Бога. К счастью, он сразу понял, что произошло недоразумение, рассмеялся, велел меня развязать и повел осматривать кабинет, обсерваторию, удивительные приборы, которые он изготовил собственными руками. Потом говорит: «Этот случай, о благородный иноземный купец, тем более удивителен, что и со мной однажды во время моего путешествия на острова Леванта произошла точно такая же история. Я поднимался пешком к вершине одного вулкана, намереваясь его исследовать, но меня задержал отряд воинов, у которых вызвал подозрение мой непривычный для тех мест вид; меня спросили, кто я такой. Едва я успел произнести свое имя, как меня заковали в цепи и поволокли в город. „И ты еще называешь себя Великим Морро? — говорили они. — Да какое же величие может быть у тебя, жалкий учителишка? Великий Морро только один на всем белом свете — это господин нашего острова, самый отважный воин из всех, кто когда-либо обнажал свой меч. И он, конечно, сейчас же прикажет отрубить тебе голову“».

Они действительно привели меня к своему правителю, один вид которого вселял во всех ужас. К счастью, я сумел объяснить ему, что´ произошло, и грозный воин рассмеялся над таким удивительным совпадением, велел снять с меня цепи, пожаловал мне богатые одежды и пригласил в свой дворец, чтобы я мог полюбоваться на великолепные свидетельства его побед над народами, населяющими все ближние и дальние острова. В заключение он сказал: «Этот случай, о достославный ученый, носящий мое имя, тем более удивителен, что и со мной однажды, когда я сражался в дальней стороне, которая зовется Европой, приключилась точно такая же история. Я пробирался со своими воинами по лесу, как вдруг навстречу мне вышли неотесанные горцы и спросили: „Ты кто такой, что нарушаешь бряцанием оружия тишину наших лесов?“ „Я — Великий Морро“, — говорю, полагая, что одно это имя приведет их в трепет. Но они лишь снисходительно улыбнулись и сказали: „Великий Морро? Да ты шутишь, наверное! Какое величие может быть у тебя, бродячий вояка? Величие человека — в смирении плоти и возвышенности духа. На свете есть только один Великий Морро, и мы сейчас отведем тебя к нему, чтобы ты сам убедился, в чем подлинное величие человека“». И они действительно отвели меня в небольшую лощинку, где в жалком шалаше жил одетый в отрепья старичок с белоснежной бородой, проводивший все свое время, как мне сказали, в созерцании природы и в поклонении Богу. Право, никогда еще мне не доводилось видеть человека более спокойного, довольного жизнью и, наверное, счастливого. Но мне, признаться, было уже слишком поздно менять свою жизнь.

Вот что рассказал могущественный правитель острова мудрому ученому, а ученый — богатому купцу, а купец — бедному старцу, который пришел к нему в дом просить милостыню. И всех их звали Морро, и каждый из них по той или иной причине получил прозвище Великий.

Когда старичок окончил свой рассказ, в темной камере раздался голос одного из арестантов:

— Если моя башка набита не паклей, выходит, тот окаянный старикашка из шалаша — самый, значит, великий — это ты и есть?

— Что сказать вам, сынки, — пробормотал старичок, не отвечая ни да ни нет. — Чего только в нашей жизни не бывает!

Тут все немного помолчали, потому что некоторые вещи заставляют хорошенько призадуматься даже самых отпетых негодяев.

БУМАЖНЫЙ ШАРИК

Перевод Ф. Двин

Было два часа ночи, когда мы с Франческо случайно (случайно ли?) проходили мимо дома № 37 по бульвару Кальцавара, где живет поэт.

Знаменитый поэт — как это естественно и символично! — живет на самом последнем этаже большого, несколько обветшалого дома. Оказавшись здесь, мы оба, не говоря ни слова, поглядели с надеждой вверх. И представьте, хотя весь фасад этой мрачной казармы был совершенно темен, наверху, там, где самый верхний карниз, растворяясь в тумане, сливался с небом, слабо светилось одно лишь окно. Но как победоносен был его свет, как контрастировало оно со всем остальным — с человечеством, которое спало себе животным сном, с этими черными рядами наглухо закрытых окон, слепых и безликих!

Можете считать это глупой сентиментальностью, но нам было приятно сознавать, что, пока другие беспробудно спят, он там, наверху, при свете одинокой лампочки, сочиняет стихи. Ведь был тот самый глухой, самый поздний час ночи, когда рождаются сны, а душа, если только она может, освобождается от накопившихся страданий, витая над крышами, над окутывающей мир туманной дымкой в поисках таинственных слов, которые завтра, божьей милостью, пронзят сердца людей и пробудят в них высокие мысли. Да и можно ли представить себе, чтобы поэты садились за работу, скажем, в десять часов утра, тщательно побрившись и плотно позавтракав?

Пока мы стояли вот так, задрав голову, и сумбурные мысли роились у нас в мозгу, на прямоугольник освещенного окна легла зыбкая тень и какой-то маленький, легкий предмет, мягко планируя, упал вниз, к нам. Еще прежде, чем он коснулся земли, мы в свете ближайшего фонаря увидели, что это скомканная бумага. Бумажный шарик упал на тротуар и подпрыгнул.

Было ли это послание, адресованное именно нам, или призыв, обращенный к неизвестному прохожему, который найдет его первым, известие о несчастье, вроде тех, что оказавшиеся на необитаемом острове жертвы кораблекрушения запечатывают в бутылку и бросают в море?

Вот первое, что пришло нам в голову. А вдруг поэт почувствовал себя плохо и, поскольку дома никого не было, таким образом взывал о помощи? Или, может, в его комнату проникли бандиты и это его отчаянная мольба о спасении?

Мы оба одновременно наклонились, чтобы поднять бумажку. Но я оказался проворнее.

— Что это? — спросил мой приятель.

Стоя под фонарем, я уже начал было расправлять листок.

Нет, это был не смятый листок. И не призыв о помощи. Все оказалось проще и банальнее. Но, может, и загадочнее. У меня в руках был шарик из скомканных клочков бумаги, на которых можно было различить обрывки слов. Должно быть, поэт, написав что-то, остался недоволен и, разорвав в ярости бумагу на мелкие кусочки, скатал их в шарик и вышвырнул на улицу.

— Не выбрасывай, — сразу сказал Франческо, — вдруг там прекрасные стихи? Немного терпения, и мы восстановим их из этих обрывков.

— Будь они прекрасными, он бы их не выбросил, можешь не сомневаться. А раз выбросил, значит, он раздосадован, значит, стихи ему не нравятся и он не желает признавать их своими.

— Сразу видно, что ты не знаешь этого человека. Самые известные его стихи были спасены друзьями, ходившими за ним по пятам. Если бы не друзья, он бы и их уничтожил — так беспощаден он к себе.

— Но ведь он стар, — возразил я, — и уже много лет стихов не пишет.

— А вот и пишет, только не публикует, потому что вечно ими недоволен.

— Ну хорошо, — сказал я, — а что, если вместо стихов здесь просто какая-нибудь заметка, письмо другу или даже запись расходов?

— В такое-то время?

— Да, именно в такое время. Почему бы поэтам и не заниматься подсчетами в два часа ночи?

С этими словами я сжал обрывки бумаги в ладонях, снова скомкал их в шарик и положил в карман пиджака.

Несмотря на уговоры Франческо, я так никогда и не расправил эти клочки, не разложил их на столе, не попытался восстановить страницу и прочитать, что же было на ней написано. Бумажный шарик, примерно в том же виде, в каком я подобрал его с земли, заперт у меня в ящике. Там он и останется.

Не исключено, что мой друг прав, что великий поэт действительно вечно недоволен только что написанным и из-за этой своей страсти к постоянному совершенствованию уничтожает и те стихи, которые могли бы стать бессмертными. Возможно, что слова, написанные им той ночью, образуют божественную гармонию, что они — самое сильное и чистое из всего когда-либо созданного на свете.

Но нельзя зачеркивать и другие гипотезы: что речь идет о какой-то пустяковой бумажке; что это, как я уже говорил, самая тривиальная хозяйственная запись; что сделана она и порвана не самим поэтом, а кем-то из его близких или прислугой (я успел разглядеть так мало слов, что определить по почерку руку писавшего было невозможно); что к нам попало действительно стихотворение, но неудачное; или даже — этого тоже нельзя исключить, — что мы ошиблись и окно, в котором горел свет, принадлежало не поэту, а было окном совсем другой квартиры, и в таком случае разорванная рукопись могла оказаться просто-напросто никчемной бумажкой.

Однако же не эти негативные предположения мешают мне восстановить листок. Отнюдь. Обстоятельства, при которых мы его нашли, уверенность, быть может беспочвенная, что некое сокровенное предначертание управляет — чаще, чем мы думаем, — событиями и фактами, которые на первый взгляд зависят от чистой случайности, в общем, мысль, что тут не обошлось без своего рода провидения, перста судьбы, так сказать, раз именно мы — Франческо и я — оказались именно там, именно в ту ночь и именно в тот час, чтобы иметь возможность подобрать сокровище, которое в противном случае было бы навсегда утеряно, — все это, да еще моя слабость к аргументам из области иррационального, укрепило меня в мысли, что в маленьком бумажном шарике заключена великая тайна, стихи сверхчеловеческой силы и красоты. А уничтожить плод своего труда поэта побудило горькое сознание, что он никогда больше не сможет подняться до подобных высот. Ведь известно, что художник, достигший в своем творчестве вершины расцвета, неизбежно начинает скатываться вниз и поэтому склонен ненавидеть все, что создано им раньше и что напоминает ему о навсегда утраченном счастье.

Пребывая в такой уверенности, я предпочитаю хранить неприкосновенной драгоценную тайну, заключенную в бумажном шарике; я берегу ее в расчете на какое-то туманное будущее. И как ожидание чего-то хорошего приносит гораздо больше радости, чем обладание им (поэтому разумнее смаковать, а не удовлетворять сразу же эту поразительную разновидность вожделения, подкрепленного мыслью, что все еще впереди; по-видимому, ожидание, не отягченное страхом и сомнениями, и является единственной формой счастья, доступной человеку), как весна, несущая в себе обещание лета, радует человека больше, чем само лето — долгожданное исполнение этого обещания, — так и предвкушение блистательной и доселе не известной поэмы, возможно, даже выше того художественного наслаждения, которое дает нам непосредственное и обстоятельное знакомство с ней. Мне могут возразить, что все это плод моего слишком разыгравшегося воображения, что таким образом можно докатиться до всяких мистификаций, до блефа. И все же если мы оглянемся назад, то убедимся, что у самых прекрасных и сильных наших радостей никогда не было более прочной основы.

Впрочем, не в этом ли вся тайна поэзии, принявшая в данном случае одну из своих крайних форм? Кто знает, возможно, поэзия вовсе и не нуждается в открытом и общедоступном языке, в каком-то логическом смысле, в том, чтобы ее слова складывались в членораздельные фразы или выражали какие-то разумные понятия. Или еще: слова, как в нашем случае, могут быть разорваны на куски, перемешаны в кучу отдельных слогов. Больше того: чтобы наслаждаться чарующей красотой, постигать силу этих слов, их вообще не нужно читать. Выходит, достаточно посмотреть на них, достаточно к ним прикоснуться, физически ощутить их близость? Возможно, так оно и есть. Прежде всего — да, это самое главное — надо верить, что в той вон книжечке, на той странице, те стихи, те знаки и являют собой шедевр. (См. Леопарди, «Литературная смесь»: «Прекрасное очень часто прекрасно лишь потому, что его принято считать таковым».) Когда я, например, открываю ящик и сжимаю в руке тот самый бумажный шарик, в котором среди скомканных обрывков таится, быть может, черновик стихов — не знаю, такова, вероятно, сила самовнушения, — я вдруг, словно по волшебству, начинаю чувствовать себя бодрее, моложе, счастливее, меня манит к себе свет духовного совершенства; а откуда-то издалека, из-за горизонта, начинают приближаться ко мне горы, одинокие горные вершины. (Пусть даже в этом бумажном шарике всего лишь черновик анонимного письма, которым автор решил погубить кого-то из своих коллег.)

АВТОМОБИЛЬНАЯ ЧУМА

Перевод Г. Богемского

Как-то раз сентябрьским утром в гараж на виа Мендоса — я там оказался случайно — въехала серая машина с иностранным номером. Форма у нее была какая-то экзотическая — такой марки я прежде не встречал.

Мы все — хозяин, механик Челада, мой лучший друг, — рабочие и я — находились в глубине гаража, в ремонтном отделении. Но сквозь стекло стоянка хорошо просматривалась.

Из машины вышел высокий, сутуловатый, с иголочки одетый блондин лет сорока и стал с беспокойством озираться вокруг. Хотя мотор его автомобиля работал на минимальных оборотах, оттуда доносились странные звуки, словно в цилиндрах перемалывали камни.

Челада вдруг побледнел.

— Святая Мадонна! — пробормотал он. — Ведь это чума. Как в Мексике. Никогда не забуду!

И побежал навстречу иностранцу. Тот ни слова не понимал по-итальянски, но Челада сумел при помощи жестов объяснить ему, что он должен как можно скорее покинуть стоянку. Иностранец как будто понял, снова забрался в машину, нажал на газ — после чего послышался ужасающий скрежет — и укатил.

— Ну и здоров же ты врать! — сказал Челаде хозяин гаража.

Челада действительно в молодости исколесил всю Южную и Северную Америку и был мастер рассказывать всякие небылицы, которые никто, разумеется, всерьез не принимал.

— Вот увидите, — отозвался он, ничуть не обижаясь. — Скоро всем нам не поздоровится.

Этот случай, насколько мне известно, стал первым сигналом катастрофы, первым негромким ударом колокола, предшествующим погребальному звону.

Прошло три недели, прежде чем появился первый симптом. Им послужило весьма туманное предупреждение муниципалитета. Во избежание «злоупотреблений и правонарушений» в службе дорожной полиции и общественного порядка создаются специальные подразделения по контролю за исправностью всех видов автотранспорта, как общественного, так и индивидуального; в случае необходимости должны быть приняты все меры для «немедленной консервации оного». Истинный смысл этих расплывчатых выражений угадать было невозможно, и люди поначалу не придали им значения. Можно ли было предположить, что под личиной «контролеров» действуют самые настоящие божедомы?

Еще через два дня по городу распространилась паника. С молниеносной быстротой из конца в конец пролетела невероятная весть: началась автомобильная чума.

Насчет происхождения и признаков загадочного недуга ходили самые нелепые слухи. Говорили, что это инфекционное заболевание начинается с глухого скрежета в моторе, напоминающего хрипы при катаре дыхательных путей. Потом все сваренные швы безобразно раздуваются, плоскости обрастают желтой зловонной коростой, и наконец сам двигатель разваливается, превращаясь в груду сломанных осей, поршней и шестерен.

Заражение, как утверждали сведущие люди, происходит через отработанные газы, поэтому автомобилисты стали избегать оживленных улиц, и центр города почти опустел; тишина, прежде казавшаяся несбыточным блаженством, обернулась гнетущим кошмаром. Все теперь с ностальгией вспоминали ласкающие слух звуки клаксонов и трескотню выхлопов.

Из страха перед инфекцией никто больше не оставлял машину на общих стоянках. Те, у кого не было частного гаража, предпочитали загонять ее куда-нибудь на окраину, в безлюдное место, и бросать на лужайке под открытым небом. А небо по ночам полыхало багровым заревом: это на большом огороженном пустыре за ипподромом жгли сваленные в кучу чумные автомобили. В народе пустырь этот окрестили «лазаретом».

Естественно, не обошлось без эксцессов… Участились кражи и раздевание; посыпались анонимные доносы на совершенно здоровые машины, которые тем не менее тут же изымались и сжигались — на всякий случай; «санитары», осуществлявшие контроль и конфискацию, злоупотребляли служебным положением; некоторые владельцы заболевших машин проявляли преступную безответственность, продолжая ездить и разнося заразу; по малейшему подозрению автомобили уничтожались заживо — их душераздирающие вопли то и дело разносились по городу.

Сказать по правде, поначалу было больше паники, чем ущерба. Подсчеты показали, что в течение первого месяца эпидемии из 200 000 автомобилей, зарегистрированных во всей провинции, чума унесла не более 5000. Затем, казалось, наступила передышка, однако она привела к тяжким последствиям: многие, теша себя надеждой, что мор кончился, снова выехали на улицы, и возможность заражения сразу возросла.

Но вот эпидемия вспыхнула с новой силой. Чума поражала автомашины внезапно, прямо на улице, и это уже никого не выводило из равновесия. Ритмично рокочущий мотор вдруг захлебывался и начинал неистово скрипеть и скрежетать. Несколько всхлипов — и машина превращалась в груду дымящегося лома. Еще страшнее была агония грузовиков: их мощный организм отчаянно сопротивлялся болезни. Очумелые чудовища перед смертью испускали глухие стоны, из их недр доносился дикий лязг, и наконец тонкий протяжный свист возвещал об ужасном конце.

Я в то время служил шофером у одной богатой вдовы — маркизы Розанны Финаморе, которая вместе с племянницей жила в старинном родовом замке. Я считал, что мне очень повезло. Жалованье, правда, не было царским, зато работа — сущая синекура: несколько выездов днем, только в самых редких случаях — вечером и, конечно, уход за машиной. Это был большой черный «роллс-ройс», настоящий ветеран, но в высшей степени аристократического вида. Я очень им гордился. Даже сверхмощные спортивные модели теряли на улице свою обычную наглость при появлении этого давно устаревшего саркофага: за версту было видно, что в жилах его течет голубая кровь. Да и мотор, несмотря на возраст, работал просто великолепно. Одним словом, я любил машину, как свою, а может, и больше.

Поэтому разразившаяся эпидемия лишила покоя и меня. Правда, поговаривали, что многоцилиндровые автомобили обладают иммунитетом, но полной уверенности все равно не было. Прислушавшись к моему совету, маркиза отказалась от дневных выездов, когда легче было заразиться, и теперь делала визиты, посещала концерты и собрания лишь изредка, после ужина.

Однажды ночью — дело было в конце октября, как раз в самый разгар эпидемии, — мы возвращались домой после приема, который устроили знатные дамы, чтобы за приятной беседой хоть как-то развеять тоску и тревогу. И вдруг, выезжая на площадь Бисмарка, я уловил в бесперебойном шуме мотора короткую заминку, тихое царапанье, продолжавшееся какую-то долю секунды. Я спросил маркизу, не слышала ли она чего.

— Да нет, — ответила маркиза. — Держи себя в руках, Джованни, и перестань об этом думать. Наша старая колымага не боится ничего на свете.

Однако, прежде чем мы добрались до дома, зловещий спазм, бряцанье, хруст — не знаю уж, как и назвать, — послышался еще раза два, наполнив мою душу ужасом. Потом я долго стоял в маленьком гараже, глядя на благородную, казалось, мирно уснувшую машину. Мотор был выключен, но из-под капота время от времени доносились еле слышные стоны, и я понял: произошло то, чего я больше всего боялся.

Что делать? Я решил немедленно обратиться за советом к старому механику Челаде: все-таки в Мексике он уже пережил такое и даже уверял, что знает специальный состав минеральных масел, обладающий необыкновенными целительными свойствами. Время было за полночь, но я на всякий случай позвонил в кафе, где Челада имел обыкновение засиживаться за картами. Мне повезло: я его застал.

— Челада, — начал я, — ты ведь мой давний друг.

— Конечно, а ты что, в этом сомневаешься?

— И всегда понимал меня с полуслова, верно?

— Слава богу, за столько-то лет…

— Могу я тебе довериться?

— Черт побери!

— Тогда приходи. Я хочу, чтобы ты осмотрел «роллс-ройс».

— Сейчас иду.

Мне послышался в трубке тихий смешок.

Сидя на скамье, я ждал его и слушал, как из глубин мотора все чаще вырывались непонятные звуки. Я мысленно стал отсчитывать шаги Челады — еще несколько минут, вот сейчас откроется дверь, и он войдет в гараж. Напрягая слух, пытаясь распознать в тишине знакомую походку, я внезапно вздрогнул: со двора донесся топот не одного, а нескольких человек. Внутри шевельнулось страшное подозрение.

И вот открывается дверь гаража, и передо мной возникают два грязных коричневых комбинезона, две бандитские рожи — одним словом, два божедома, а за ними — Челада: спрятавшись за створкой, он наблюдает, что будет дальше.

— Ах ты мразь!.. Вон отсюда, проклятые!..

Я лихорадочно начинаю искать какое-нибудь оружие — гаечный ключ, брус, палку. Но злодеи уже скручивают мне руки — попробуй вырваться из этих железных тисков!

— Ты глянь-ка! — злобно и нагло кричат контролеры. — Да этот негодяй вздумал оказывать сопротивление властям! Тем, кто неустанно печется о благе города!

Они привязали меня к скамейке и засунули мне в карман — верх издевательства! — квитанцию о сдаче машины «на консервацию». Потом запустили мотор «роллс-ройса»: прежде чем скрыться из виду, машина издала сдержанный, исполненный глубочайшего благородства стон. Он показался мне прощальным приветом.

Через полчаса ценой невероятных усилий я освободился и, даже не поставив в известность хозяйку, бросился как безумный сквозь ночную тьму к «лазарету», за ипподром, надеясь поспеть вовремя.

Но, уже подбегая к воротам, я столкнулся с Челадой и двумя бандитами. Механик посмотрел на меня так, словно видел впервые в жизни. Вскоре они растворились в темноте.

Мне не удалось проникнуть за ограду, не удалось спасти «роллс-ройс». Долго стоял я, припав к щели, и смотрел, как пылали на костре распотрошенные автомобили, как их темные силуэты содрогались и корчились в языках пламени. Где моя машина? Различить ее в этом аду было невозможно. Только на какое-то мгновение в яростном треске костра мне почудился родной голос — пронзительный, отчаянный. Прозвучав, он тотчас же смолк — теперь уже навсегда.

КОЛОМБР

Перевод Г. Киселева

Когда Стефано Рою исполнилось двенадцать лет, он вместо подарка попросил отца, морского капитана и владельца быстроходного парусника, взять его с собой в море.

— Вот вырасту, — сказал Стефано, — и буду плавать по морям, как ты. И, как ты, командовать кораблями. Они будут еще красивее и больше твоего.

— Дай-то бог, сынок, — отвечал отец.

Отплытие было назначено именно на этот день, и он взял мальчика с собой.

Стоял ясный солнечный день. Море было спокойно.

Стефано еще ни разу не плавал на корабле и теперь, счастливый, разгуливал по палубе, с восхищением следя за сложными маневрами парусов. Он то и дело расспрашивал о чем-то матросов, и те с улыбкой все объясняли.

Остановившись на корме, мальчик стал глядеть в море. Там, примерно в полумиле от парусника, прямо в кильватере, то появлялся, то исчезал какой-то предмет. И хотя корабль стремительно летел по волнам, подгоняемый добрым попутным ветром, расстояние это не увеличивалось. Было в том предмете что-то необъяснимо-загадочное, что манило и завораживало Стефано.

Потеряв сына из виду, капитан громко позвал его. Тот не откликался. Тогда он спустился с мостика и пошел его искать.

— Стефано, ты чего там стоишь? — спросил он, заметив, что мальчик как вкопанный застыл на корме и не сводит глаз с моря.

— Па, поди сюда. Смотри!

Капитан подошел к сыну, посмотрел, куда тот указывал, но ничего не увидел.

— Папа, там из воды выглядывает какая-то темная штуковина. Она плывет прямо за нами.

— В свои сорок лет, — промолвил отец, — я пока на зрение не жалуюсь. А тут, хоть убей, ничего не вижу.

Но мальчик стоял на своем. Тогда отец принес бинокль и внимательно осмотрел поверхность моря в кильватере судна.

Вдруг он страшно побледнел.

— Что там, папа? Что с тобой?

— Ах, сынок, и зачем только я тебя послушал! — воскликнул капитан. — Теперь не будет мне покоя. Это не штуковина, это коломбр — страшная и таинственная акула. Он наводит ужас на моряков всего света. Он хитрее самого человека. Никто не знает, за что и почему, но коломбр выбирает себе жертву среди людей и преследует ее годами, а то и всю жизнь, пока наконец не проглотит. И вот что странно: никому не дано видеть коломбра, кроме самой жертвы и людей одной с нею крови.

— А это не сказка?

— Нет… Сам я коломбра никогда не видел. Но по рассказам, которые слышал столько раз, тут же его узнал: морда как у бизона, хищная пасть с ужасными клыками… Горе нам! Видно, теперь его выбор пал на тебя, и, пока ты в море, нет тебе спасения. Мы немедленно возвращаемся в порт. Обещай мне: что бы ни случилось, ты никогда не покинешь суши. Морское дело не для тебя, сынок. С этим нужно смириться. А найти свое счастье ты сможешь и на земле.

И капитан тотчас приказал изменить курс, вернулся в порт и высадил Стефано на берег под тем предлогом, что тот заболел. Распростившись с сыном, он снова вышел в море.

В полном смятении мальчик стоял на берегу до тех пор, пока верхушки мачт не скрылись за горизонтом. За молом, что ограничивал вход в гавань, море было совсем пустынно. Однако, напрягая зрение, Стефано все же разглядел маленькую черную точку, возникавшую время от времени на поверхности воды, — «своего» коломбра.

Тот упорно кружил на одном месте, ожидая встречи.

Отец сделал все возможное, чтобы мальчик забыл о море, и послал его учиться в город, за сотни километров от побережья. В новой обстановке Стефано на некоторое время забыл о морском чудовище. Но вот наступили летние каникулы, он вернулся домой и, едва только выдалась свободная минутка, сразу поспешил к молу. Ему не терпелось испытать судьбу, хотя в глубине души он не очень-то в нее верил. Ведь прошло столько времени, и даже если история, рассказанная отцом, была правдой, коломбр наверняка уже отказался от осады.

Но, как только Стефано взглянул на море, у него перехватило дыхание и сильно забилось сердце: на некотором удалении от мола, в открытом море, медленно кружила зловещая рыба. Время от времени она высовывала голову из воды и с нетерпением поглядывала на берег: когда же наконец появится Стефано Рой?

Теперь мысль о враждебном существе, поджидавшем его днем и ночью, стала для Стефано тайным наваждением. Даже в далеком от моря городе он порой просыпался среди ночи с неясной тревогой в душе. Конечно, здесь, за сотни километров, что отделяли его от коломбра, Стефано чувствовал себя в безопасности. Но он знал: там, за горами, за лесами и долами, чудовище ждет его. И поселись он хоть на самом дальнем из материков, коломбр и там станет стеречь его в водах ближайшего моря с непреклонным упорством орудия судьбы.

Стефано был юноша серьезный и старательный и потому немало преуспел в учении. Возмужав, он поступил на достойную и выгодную службу по торговой части в том самом городе, куда попал еще мальчиком. Меж тем заболел и умер отец. Его прекрасный парусник был продан вдовою, и сын стал наследником порядочного состояния. Служба и приятели, юношеские забавы и первые увлечения — теперь у Стефано была своя жизнь. Однако мысль о коломбре постоянно преследовала его, как роковой и одновременно чарующий мираж. С течением времени притяжение не ослабевало — наоборот, становилось все непреодолимей. Велико удовлетворение от деятельной, размеренной жизни в достатке, но сильнее его — непостижимость бездны.

И вот, когда Стефано исполнилось двадцать два года, он оставил службу, простился с друзьями и вернулся в родной город. По приезде он объявил матери о твердом намерении продолжить дело отца. При этом он ни словом не обмолвился о загадочной акуле. Мать только обрадовалась решению сына: в душе она давно сетовала на то, что, променяв море на городскую суету, сын нарушил семейную традицию.

Так Стефано начал плавать, проявляя морскую сноровку, бесстрашие духа и умение преодолевать любые трудности. И где бы он ни был, за его судном днем и ночью, в штиль и шторм неотступно следовал коломбр. Стефано знал, что это — его проклятие, его смертный приговор, и, быть может, именно потому не находил в себе сил избавиться от наваждения. Никто на корабле, кроме него, не замечал чудовища.

— Посмотрите, что это там такое? — спрашивал он иной раз товарищей, указывая в направлении кильватера.

— Да вроде не видать ничего. А что?

— Да так, показалось…

— Уж не увидел ли ты часом коломбра? — посмеивались те в ответ, суеверно стуча по дереву.

— Чего это вы хохочете? Да еще и по дереву стучите?

— А того, что от коломбра пощады не жди: уж если прицепится, то один из нас, пиши, не жилец.

И все же Стефано не сдавался. Нависшая над ним угроза, казалось, наоборот усиливала тягу к морю, умножала отвагу в минуты борьбы и опасности.

Вскоре Стефано в совершенстве овладел морским делом. На деньги, оставшиеся от отца, он приобрел на паях небольшой грузовой пароход, вскоре став его единоличным владельцем. Впоследствии благодаря нескольким удачным экспедициям он купил уже настоящее торговое судно. Перед ним открывались все более заманчивые горизонты.

Успехи и богатство не рассеяли в душе Стефано навязчивую, мучительную тревогу, но он и не помышлял продать корабль, проститься с морем и основать какое-нибудь дело на суше.

Единственным его желанием было плавать и только плавать. Едва после долгого путешествия ступал он на берег, ему не терпелось вновь отправиться в путь. Стефано знал, что там его ждет коломбр, но, повинуясь неукротимому порыву, он без устали бороздил моря и океаны, бросая вызов своей гибели.

И вот однажды Стефано вдруг обнаружил, что состарился. Никто не мог понять: почему, обладая таким богатством, он никак не бросит эту проклятую морскую жизнь. Стефано и сам чувствовал внутри усталость и опустошенность. Ведь вся жизнь ушла на это дерзкое и бессмысленное противоборство с врагом. Но, как и прежде, прелестям зажиточной, спокойной жизни он предпочитал искушение бездной.

В один прекрасный вечер, когда его великолепный корабль стоял на якоре в гавани родного порта, Стефано почувствовал, что пробил его час.

Он вызвал своего верного помощника и наперед взял обещание выполнить его волю. Тот поклялся честью. Тогда старый капитан поведал ошеломленному помощнику всю историю о коломбре, который тщетно преследовал его без малого пятьдесят лет.

— Он плавал за мною с одного конца света на другой, — заключил капитан. — С преданностью, какую не проявит и лучший из друзей… Теперь я знаю, что смерть моя близка. Да и он, наверно, постарел и здорово устал. Я не могу обмануть его ожидания.

Молвив это, он обнял на прощание помощника, велел спустить на воду шлюпку и захватил гарпун.

— Наконец-то мы встретимся. Пусть восторжествует справедливость: он должен получить свое. Но и я буду драться до последнего.

Устало взмахнув веслами, Стефано отплыл от корабля. Матросы видели, как, окутанный ночным мраком, их капитан скрылся в безмятежной дали, слабо освещенной сиянием месяца.

Ему не пришлось долго себя утруждать. Внезапно ужасная морда коломбра появилась рядом со шлюпкой.

— Вот я и пришел к тебе, — проговорил Стефано. — Теперь посмотрим, кто кого!

Собрав остаток сил, он занес гарпун для удара.

— О-ох! — тяжко вздохнул коломбр. — Долго же я тебя ждал! Я тоже смертельно устал. Ну и погонял ты меня по морям! И все убегал, убегал… Ты так ничего и не понял…

— А что я должен был понять?! — негодующе воскликнул Стефано.

— Ты думал, я преследую тебя, чтобы проглотить? На самом деле морской царь поручил мне передать тебе вот это.

Коломбр высунул язык и поднес старому капитану маленький сверкающий шарик. Стефано бережно взял его в руки. То была жемчужина необыкновенных размеров. Он узнал в ней знаменитую Морскую Жемчужину, приносящую своему владельцу удачу, силу, любовь и покой души.

Но было уже слишком поздно.

— О горе мне! — простонал Стефано, сокрушенно качая головой. — Как я ошибся! Я обрек на муки свою жизнь и погубил твою!

— Прощай, несчастный, — донеслось в ответ, и коломбр навеки скрылся в темной пучине.

Спустя два месяца к крутой скалистой гряде волной прибило шлюпку. Ее заметили рыбаки и, заинтересовавшись, подплыли ближе. В шлюпке сидел побелевший скелет. Костяшками пальцев он все еще сжимал маленький круглый камешек…

Коломбр — это рыба огромных размеров и устрашающего вида; встречается крайне редко. В разных частях света его называют по-разному: коломбер, кахлоубра, калонга, калу-балу, чалунг-гра. Натуралисты почему-то обходят коломбра вниманием. Кое-кто даже утверждает, что его вовсе не существует.

ЧТО, ЕСЛИ?

Перевод Г. Богемского

Он был Диктатором и всего несколько минут назад закончил в Зале Верховного Концерна свой доклад на Всемирном Конгрессе Братства, по окончании которого подавляющим большинством был отвергнут проект резолюции, предложенный его противниками. Поэтому теперь Он стал самым Могущественным Деятелем Страны, и Все То, что до Него Имело Касательство, Отныне и Впредь Следовало Писать или Называть с Большой Буквы: Это как бы Воздавало Ему Должные Почести.

Итак, он достиг высшего этапа власти: больше как будто и не к чему стремиться. В сорок пять лет Властелин Вселенной! И пришел он к этому не путем насилия, как обычно бывает, а благодаря неустанному труду, преданности делу, самопожертвованию: ведь он отрекся от всего — от развлечений, веселья, простых человеческих радостей и светских львиц. Он был бледен, страдал близорукостью, зато возвыситься над ним не мог никто в целом мире. Он чувствовал себя немного усталым. Но счастливым.

Это почти первобытное щемящее ощущение счастья вошло в его плоть; бродя по улицам города — пешком, как все люди, — он то и дело размышлял о природе своего успеха.

Он был Великий Музыкант, недавно воочию увидевший в Императорском оперном театре очарованную и потрясенную его гениальным сочинением публику; это был подлинный триумф; до сих пор в ушах у него звучали мощные раскаты аплодисментов, перекрываемых восторженными воплями, — подобных оваций ни в свой адрес, ни в чей-либо еще он никогда прежде не слышал — экстаз, рыдания, слепое преклонение.

Он был Великий Хирург; всего час назад, склонясь над человеческим телом, в котором едва-едва теплилась жизнь, он, к вящему ужасу ассистентов, решивших что он потерял рассудок, отважился на то, что вообще уму непостижимо: своими руками чародея он извлек из непознаваемых глубин мозга последнюю искорку сознания, затаившуюся там, как подыхающий зверек, который стремится забраться в чащу, чтобы никто не видел его агонии. И эту крошечную искорку он вновь раздул, не дал ей угаснуть. И тогда умирающий открыл глаза и улыбнулся.

Он был Великий Банкир, только что подавивший грозящие катастрофой происки конкурентов, способных задушить, уничтожить его. Но он Силой своего гения обратил эти происки против самих врагов, нанеся им сокрушительное поражение. В результате — лихорадочное крещендо телефонных звонков, гуденья электронно-вычислительных машин и телетайпов, и сумма его капитала, размещенного во всех столицах мира, выросла, как гигантское облако, набухшее золотым дождем, а сверху, на недосягаемой высоте, он победоносно парил над всеми.

Он был Великий Ученый; недавно божественное вдохновение посетило его в тиши скромного кабинета, и он открыл высший из всех научных законов. По сравнению с ним гигантские умственные усилия ученых собратьев во всем мире в мгновение ока превратились в жалкий, бессмысленный лепет, и он мог с полным правом гордиться сознанием того, что прочно держит в руках конечную Истину как свое любимое, исполненное подлинного совершенства детище.

Он был Великий Полководец; у него, окруженного превосходящими силами противника, хватило воли и смекалки превратить жалкую горстку деморализованных людей в армию титанов; сжимавшее их кольцо огня и железа в несколько часов было прорвано, а вражеские дивизии в страхе разбежались.

Он был Великий Предприниматель, Великий Исследователь, Великий Поэт, наконец достигший вершины славы; и хотя годы упорного труда, безвестности, лишений не могли не оставить неизгладимого следа на его усталом челе, оно тем не менее светилось уверенностью и счастьем.

Когда это случилось — неважно: солнечным утром или в предгрозовые сумерки, теплой лунной ночью или в зимнюю метель, а может, на рассвете, когда воздух чист и прозрачен, — главное, он настал, тот редкий неповторимый миг триумфа, выпадающий на долю лишь немногим. Охваченный несказанным волнением, он шагал по городу; дома и дворцы стояли перед ним навытяжку, словно отдавая честь. И если они не склонялись перед ним, то потому лишь, что были из камня, стали, бетона, кирпича — словом, из негнущихся материалов. Даже легкие, прозрачные облачка на небе становились в кружок, образуя что-то вроде огромного нимба.

И вдруг, проходя по парку Адмиралтейства, он случайно, непроизвольно задержал взгляд на молодой женщине.

Аллея в этом месте огибала пригорок наподобие террасы, огороженной парапетом из кованого железа. Девушка стояла, облокотившись на него, и рассеянно глядела вниз.

Ей было, наверно, лет двадцать: бледное личико, чуть приоткрытые губы, застывшие в равнодушной, ленивой гримасе. На лоб упала тень от пышных, стянутых в узел черных — цвета воронова крыла — волос. И вся она была в тени от набежавшего облачка. Восхитительное создание!

На ней был скромный серый джемпер и черная юбка, ладно сидящая на тоненькой фигурке. В расслабленном теле чувствовалась гибкая, почти звериная грация. Скорее всего, студентка из левых; свобода в обращении и пренебрежение всеми условностями придают этим особам несколько вызывающее очарование. На ней были большие очки с голубыми стеклами. Его поразило резко контрастирующее с бледностью лица яркое, пылающее пятно безвольно приоткрытых губ.

Глядя снизу вверх, он на какую-то долю секунды увидел сквозь решетку парапета ее ноги — лишь узкую полоску, так как с одной стороны их скрывало основание террасы, а с другой — довольно длинная юбка. Однако взгляд его различил против света дерзкие очертания икр: идя вверх от тонких лодыжек, они увеличивались в объеме в той волнующей природной прогрессии, которая хорошо всем известна, пока не скрывались под подолом юбки. Выглянуло солнце, и ее волосы сразу показались огненно-рыжими. Она могла быть кем угодно — девушкой из хорошей семьи, актрисой, нищенкой и даже уличной девкой.

Он прошел мимо всего в четырех-пяти шагах. Один миг — но он успел хорошо ее рассмотреть.

Он ничуть не заинтересовал ее, скорее наоборот, даже не почувствовав его взгляда, девушка со скучающим видом, машинально посмотрела на него.

Он из приличия отвел глаза и уставился прямо перед собой, тем более что следом шли секретарь и два охранника. Но не удержался и снова стремительно повернул к ней голову.

Девушка опять на него взглянула. Более того, ему даже показалось — наверно, это он сам себе внушил, — что пухлые, чувственные губки чуть дрогнули, словно она хотела что-то сказать.

Хватит! Большего он позволить себе не мог. Вряд ли он еще когда-нибудь ее встретит. Хлынул дождь, и все его внимание было теперь сосредоточено на том, чтобы не наступить в лужу. Затылком он ощутил чье-то теплое дыхание. Может быть, она все еще смотрит ему вслед? Он ускорил шаг.

Да, именно в этот миг он почувствовал, что ему как будто не хватает чего-то очень важного, жизненно необходимого. Он глубоко вздохнул и с ужасом заметил, что счастье, гордость, наслаждение достигнутой победой мгновенно улетучились. Тело вдруг тяжело обмякло, и ему с грустью подумалось о том, какая беспросветная тоска ждет его впереди.

В чем дело? Что произошло? Разве он не Властелин, не Великий Художник, не Гений? Что мешает ему быть по-прежнему счастливым?

Прогулка продолжалась. Парк Адмиралтейства остался позади. Где сейчас эта девушка?..

Чепуха, абсурд! Увидел женщину — ну и что? Неужто влюбился? Вот так, с первого взгляда? Нет, на такое он не способен. В первую встречную, неизвестно еще, что она за штучка. И все же…

И все же там, где совсем недавно царило райское блаженство, теперь была бесплодная пустыня.

Вряд ли он еще когда-нибудь с ней встретится, познакомится, заговорит. Ни с этой, ни с ей подобными. Состарится, так и не обмолвившись с ними ни словечком. Правда, он будет окружен почестями и славой, но так и состарится без этих губ, без этих равнодушных глаз, без этого таинственного тела.

А что, если он, сам того не ведая, вершил все свои славные дела лишь ради нее? Ради нее и ей подобных, ради этих загадочных опасных существ, к которым он ни разу в жизни даже не прикоснулся? Что, если бесконечные годы затворничества, лишений, железной дисциплины, самоотдачи имели единственно эту цель, если за этим самоистязанием скрывалось одно всепоглощающее желание? Если за жаждой славы и власти, как за убогими декорациями, пряталась и все время толкала его вперед только любовь?

А он этого никогда не понимал, не мог допустить — даже в шутку. Сама мысль об этом наверняка показалась бы ему дикой и непристойной.

Вот так напрасно, впустую, прошли годы. А теперь было уже поздно.

ТАЙНА ПИСАТЕЛЯ

Перевод С. Казем-Бек

Я человек конченый, но счастливый.

Хотя до дна я не испил своей чаши. Кое-что еще осталось — совсем немного, правда. Надеюсь вкусить все до последней капли. Если только еще поживу: я достиг весьма преклонного возраста и, видимо, протяну недолго.

Вот уж много лет все твердят, что я переживаю творческий упадок, что как писатель я окончательно и бесповоротно выдохся. Об этом если прямо и не говорят, то думают про себя. Каждая моя новая публикация воспринимается как очередной шаг вниз по наклонной плоскости. И, так скатываясь, я оказался в тупике.

Все это — дело моих рук. Медленно, но верно более тридцати лет шел я сознательно, по заранее продуманному плану к катастрофе.

Иными словами, спросите вы меня, ты сам хотел этого краха, сам рыл себе яму?

Вот именно, дамы и господа, именно так. В своем творчестве я достиг блестящих высот. Я пользовался широкой известностью и общим признанием. Короче говоря, преуспел. И мог бы пойти значительно дальше. Стоило только пожелать, и я без особых усилий достиг бы полной и абсолютной славы.

Но я не пожелал.

Более того, я выбрал совсем иной путь. С достигнутой высоты — а я добрался до очень высокой отметки, пусть не до самой вершины Гималаев, но до Монтерозы, во всяком случае, — предпочел медленный спуск. Решил проделать в обратном направлении тот же самый путь, который на подъеме одолел мощными рывками. Мне предстояло пережить всю горечь жалкого падения. Жалкого, заметьте, только на первый взгляд. Ибо я в этом постепенном сползании находил истинное наслаждение. Сегодня вечером я все вам объясню, раскрою наконец столь долго хранимую тайну. Страницы своей исповеди я запечатаю в конверт, с тем чтобы они были прочитаны лишь после моей кончины.

Мне было уже сорок лет, и я буквально упивался собой, на всех парусах носясь по морю успеха, как вдруг в один прекрасный день прозрел. Мировая слава, панегирики, почести, популярность, международное признание — а именно к ним я стремился всей душой — вдруг предстали мне в неприкрытом своем ничтожестве.

Материальная сторона славы меня не интересовала. Я к тому времени был уже достаточно богат. А все прочее?.. Овации, упоение триумфом, пленительный мираж, ради которого столько мужчин и женщин продали душу дьяволу? Каждый раз, когда мне доводилось вкушать лишь крупицу сей манны небесной, я ощущал во рту горький, тошнотворный привкус. Что есть наивысшее проявление славы, спрашивал я себя. Да просто когда ты идешь по улице, а люди оборачиваются и шепчут: смотри, смотри, вот он! И не более того! Причем, заметьте, даже это весьма сомнительное удовольствие выпадает лишь на долю выдающихся политических деятелей либо самых прославленных кинозвезд. А чтобы в наши дни обратили внимание на простого писателя — уж и не знаю, что должно произойти.

К тому же есть и оборотная сторона медали. Знаете ли вы, в какую пытку превращается повседневная жизнь знаменитого писателя: бесконечные обязательства, письма, телефонные звонки почитателей, интервью, встречи, пресс-конференции, выступления по радио и тому подобные вещи. Но не это меня страшило. Гораздо больше настораживало и беспокоило другое. Я заметил, что каждый мой успех, лично мне почти не приносивший удовлетворения, многим причиняет глубокие страдания. О, какую жалость вызывали у меня лица друзей и собратьев по перу в самые радужные моменты моей творческой жизни! Отличные ребята, честные труженики, связанные со мной старинными узами дружбы и общими интересами, — ну почему они должны страдать?!

И тогда я взвесил все разом и осознал, сколько боли приносит окружающим одно мое страстное желание преуспеть во что бы то ни стало. Каюсь — прежде я об этом не задумывался. И, задумавшись, почувствовал угрызения совести.

А еще я понял: если и дальше буду продолжать восхождение, то обрету на этом пути новые пышные лавры. Но у скольких людей при этом будет тоскливо и мучительно сжиматься сердце, а разве они это заслужили? Мир щедр на страдания всякого рода, но зависть оставляет самые глубокие, самые кровоточащие, долго и с огромным трудом зарубцовывающиеся раны, заслуживающие безусловного сочувствия.

Я обязан искупить свою вину — вот что. И тогда я принял окончательное решение. Мне дано — слава богу — сделать много добра. До сих пор я, баловень судьбы, все больше огорчал себе подобных, а теперь начну утешать и воздам им сторицей. Положить конец страданиям — это ли не радость? И разве радость не прямо пропорциональна предшествующему ей страданию?

Надо продолжать писать, не замедляя рабочего ритма, не создавая впечатления добровольного отступничества: последнее было бы слабым утешением для моих коллег. Нет, надо всех одурачить, ввести в заблуждение, утаить талант в самом расцвете, писать все хуже и хуже, притворившись, что вдохновение иссякло. И приятно поразить людей, ожидающих от меня новых взлетов, падением, крахом.

Задача легкая лишь на первый взгляд. Ибо это только кажется, что создание вещей серых, откровенно посредственных не требует больших усилий. На самом деле все значительно труднее, и тому есть две причины.

Во-первых, мне предстояло раскачать критиков, заставить их преодолеть привычку к восхвалению. Я к тому времени принадлежал уже к категории маститых писателей, с прочной репутацией, высоко котирующейся на эстетической ярмарке. Воздавать мне почести стало уже правилом, требующим строгого соблюдения. А критики — известное дело, — если уж разложат все по полочкам, поди заставь их отступиться от собственного мнения! Заметят ли они теперь, что я исписался, или так и будут упорствовать в своих льстивых оценках?

И второе. Кровь — тоже ведь не водица. Думаете легко мне было обуздывать, давить в себе неудержимый порыв гения. Как бы я ни старался казаться банальным и посредственным, свет одаренности с его магической силой мог просочиться между строк, вырваться наружу. Притворяться для подлинного художника мучительно, даже если хочешь казаться хуже, чем ты есть.

И все-таки мне это удалось. Годами укрощал я свою неистовую натуру. Я научился так тонко и изощренно симулировать бездарность, что одно это могло служить доказательством великого таланта. Я писал книгу за книгой, все слабее и слабее. Кто бы мог подумать, что эти вялые, невыразительные, лишенные образов и жизненной достоверности суррогаты вышли из-под моего пера? Это было медленное литературное самоубийство.

А лица моих друзей и коллег с каждым новым моим изданием все светлели, разглаживались. Я их, бедолаг, постепенно освобождал от тяжкого бремени зависти. И они вновь обретали веру в себя, примирялись с жизнью, более того — начинали по-настоящему меня любить. Расцветали, одним словом. Как долго я стоял им поперек горла! Теперь же осторожно и заботливо я врачевал их раны, доставляя громадное облегчение.

Стихали аплодисменты. Я уходил в тень, но был доволен судьбой. Я больше не слышал вокруг себя лицемерно-восхищенного ропота, меня обволакивала искренняя, горячая волна любви и признательности. В голосе товарищей я стал различать чистые, свежие и щедрые нотки, как в старые добрые времена, когда все мы были молоды и не ведали превратностей жизни.

Как же так — спросите вы меня, — значит, ты писал только для нескольких десятков своих коллег? А призвание? А публика? А огромное число ныне здравствующих и грядущих им на смену, которым ты тоже мог бы отогреть душу? Значит, такова цена твоему искусству? Значит, так скуден был твой дар?

Отвечу: да, действительно, долг перед друзьями и собратьями по перу — ничто по сравнению с обязательствами перед всем человечеством. Но ближнего своего, неведомую мне публику, рассеянную по всей планете, грядущие поколения второго тысячелетия я ничем не обделил. Все это время я тайно вершил возложенное на меня Всемогущим. Паря на крыльях божественного вдохновения, я написал книги, отражающие мою подлинную суть. Они способны вознести меня до небес, до самых вершин славы. Да, они уже написаны и уложены в большой ларец, который я держу у себя в спальне. Двенадцать томов. Вы их прочтете после моей смерти. Тогда у друзей уже не будет повода для переживаний. Мертвому легко прощают всё, даже бессмертные творения. Друзья лишь усмехнутся снисходительно и скажут, качая головой: «Каков мерзавец, всех провел! А мы-то думали, что он окончательно впал в детство».

Так или иначе, вам…

На этом запись обрывалась. Старый писатель не смог закончить, потому что смерть его настигла. Его нашли сидящим за письменным столом. На листе бумаги рядом со сломанным пером неподвижно возлежала в самом последнем и высоком упокоении убеленная сединами голова.

Прочитав послание, близкие пошли в спальню, открыли ларец и увидели двенадцать толстых стопок бумаги: в каждой сотни страниц. Совершенно чистых, без единого знака.

ЯЙЦО

Перевод Г. Богемского

В парке королевской виллы международный Лиловый Крест устроил для детей младше двенадцати лет большую «охоту за пасхальным яйцом». Стоимость билета — двадцать тысяч лир.

Яйца прятали в стогах сена. По правилам, все яйца, которые ребенок отыщет, принадлежат ему. Яйца всех видов и размеров — шоколадные, металлические, картонные, и в каждом — чудесный подарок.

Джильда Созо, горничная, услыхала об этом в доме своего хозяина Дзернатты. Синьора Дзернатта собиралась повести на праздник всех своих четверых детей, так что ей это обойдется в восемьдесят тысяч.

Джильда Созо, маленькая, хрупкая женщина двадцати пяти лет, не красивая, но и не уродливая, с живым, подвижным личиком, по натуре добродушная, но несколько замкнутая, тоже решила порадовать свою четырехлетнюю дочку. Девочка милая, хорошенькая, но, увы, росла без отца.

Долгожданный день наступил; маленькая Антонелла в новом пальтишке и фетровой шляпке ничем не отличалась от господских детей.

Сама Джильда сойти за знатную даму никак не могла: надеть ей было совсем нечего. И все-таки вышла из положения — водрузила на голову что-то вроде наколки: глядишь, примут за гувернантку из богатого дома с дипломом, полученным в Женеве или Невшателе.

В указанное время подойдя с девочкой к воротам королевского парка, Джильда остановилась и стала озираться вокруг, словно поджидая хозяйку. Между тем одна за другой подкатывали машины, из них вылезали дети, спешащие принять участие в «охоте за яйцом». Прибыла синьора Дзернатта со своим выводком, и Джильда сразу отошла в тень, чтобы та ее не заметила.

Неужели все старания напрасны? Она-то рассчитывала в суматохе и толчее незаметно проскользнуть без билета, но подходящий момент все не подворачивался.

«Охота» начиналась в три часа. Без пяти три подъехала правительственная машина: это специально из Рима прибыла супруга какого-то министра с двумя детьми. Президент, советники и дамы-патронессы международного Лилового Креста бросились встречать высокую гостью и создали наконец ту суматоху, которой так ждала Джильда.

Итак, горничная, замаскированная под гувернантку, проникла в парк, на ходу давая малышке последние наставления: не теряться и не уступать детям старше и ловчее ее.

Все газоны и лужайки были заставлены большими и маленькими стогами сена. Один высотой был не меньше трех метров — кто знает, что там было спрятано — может, и вообще ничего.

Раздался сигнал трубы, ленточка на линии старта была перерезана, и дети с невообразимым улюлюканьем ринулись на «охоту».

Маленькая Антонелла оробела перед этими богатыми детьми. Она бегала от одного стожка к другому, но никак не решалась засунуть ручку в сено, а другие тем временем уже мчались к матерям, прижимая к груди огромные шоколадные или ярко расписанные картонные яйца с волшебными сюрпризами.

Но наконец и Антонелла, робко пошарив в сене, наткнулась на что-то твердое и гладкое: судя по всему, яйцо было здоровенное. Обезумев от радости, она закричала: «Нашла! Нашла!» — и попыталась вытащить яйцо, но какой-то мальчишка кинулся, словно завзятый регбист, и накрыл яйцо грудью. Потом Антонелла видела, как он бежал прочь с огромным пасхальным яйцом и на бегу оборачивался, строил ей рожки и показывал язык.

Какие шустрые эти дети! В три часа был дан старт, а уже в четверть четвертого все яйца как корова языком слизнула. И только дочка Джильды с пустыми руками оглядывалась по сторонам, ища наколку гувернантки. В глазах у нее стояли слезы, но она сдерживалась изо всех сил: разреветься перед всеми этими детьми было бы уж совсем стыдно.

Какая-то светловолосая девочка лет семи тащила в охапке целую гору замечательных пасхальных яиц. Вот это добыча! Антонелла глядела на нее как зачарованная.

— Ты что, ничего не нашла? — заботливо спросила девочка.

— Ничего.

— Хочешь, возьми одно у меня.

— Правда? — обрадовалась Антонелла. — А какое?

— Какое-нибудь поменьше.

— Можно это?

— Ладно, бери.

— Спасибо! — Малышка мгновенно утешилась. — А тебя как зовут?

— Иньяция, — ответила блондиночка.

Тут в разговор вмешалась высокая женщина — должно быть, мама Иньяции:

— Зачем ты дала яйцо этой девочке?

— Я не давала, она сама взяла, — выпалила Иньяция: дети иногда отличаются необъяснимым коварством.

— Неправда! — закричала Антонелла. — Она мне его дала!

Это было красивое яйцо из блестящего картона, наверно, оно открывалось как коробочка и внутри лежала какая-нибудь игрушка, кукольный сервиз или набор для вышивания.

Услышав спор, к ним подошла дама из Лилового Креста, лет пятидесяти, вся в белом.

— Что случилось, милые девочки? — спросила она, улыбаясь, но улыбка была какая-то ледяная. — Вы чем-нибудь недовольны?

— Нет-нет, ничего, — ответила мама Иньяции. — Просто вот эта мартышка — не знаю даже, чья она, — отняла у моей девочки яйцо. Сущий пустяк! Для меня, во всяком случае. Пускай забирает себе. Пошли, Иньяция! — И она увела девочку.

Но патронесса не сочла инцидент исчерпанным.

— Ты отняла у нее яйцо? — спросила она Антонеллу.

— Нет, она сама мне дала.

— Неужели? А как тебя зовут?

— Антонелла.

— Антонелла, а фамилия?

— Антонелла Созо.

— А где твоя мама?

Тут Антонелла заметила маму. Та стояла всего в нескольких шагах и безмолвно наблюдала за происходящим.

— Вон она, — показала девочка.

— Вот эта женщина? — спросила дама.

— Да.

— Разве она не гувернантка?

Джильда приблизилась.

— Это моя дочь.

Дама смерила ее изумленным взглядом.

— Извините, синьора, а у вас есть билет? Будьте добры, покажите.

— У меня нет билета, — сказала Джильда, стоя с Антонеллой рядом.

— Вы его потеряли?

— Нет. У меня вообще его не было.

— Значит, вы прошли без билета? Это меняет дело. В таком случае, девочка, яйцо придется вернуть. — И вырвала яйцо у Антонеллы из рук. — Как вам не стыдно, — проговорила она. — Прошу вас немедленно покинуть парк.

Девочка словно окаменела, и в глазах у нее была такая боль, что небо над землей сразу помрачнело.

Патронесса уже гордо удалялась, унося с собой яйцо, и тут Джильду словно прорвало. Она больше не в состоянии была сдерживать всех накопившихся на душе унижений, обид, подавленных желаний. И осыпала даму ужасными словами, начинавшимися на «г», на «с», на «б», на «ш» и на другие буквы алфавита.

Вокруг столпились элегантные дамы из высшего общества, их детишки, нагруженные чудесными пасхальными яйцами. Некоторые, услышав крики Джильды, в ужасе разбежались. Другие принялись возмущаться:

— Какой позор! Скандал! При детях! Арестуйте ее!

— Вон! Вон отсюда, негодяйка, если не хочешь попасть в полицию! — пригрозила патронесса.

Антонелла так горько заплакала, что могла бы растрогать даже камни. А Джильда была уже вне себя: ярость, стыд, отчаяние как будто влили в нее исполинскую силу.

— Это вам должно быть стыдно отнимать яйцо у обездоленного ребенка! Да вы… Да вы… Дрянь!

Подбежали двое полицейских и схватили Джильду за руки.

Джильда вырывалась, кричала:

— Пустите, не прикасайтесь ко мне! Сволочи!

Они скрутили ее, потащили к выходу.

— Пойдешь с нами в участок! В карцер ее! Узнает, как оскорблять власти!

Дюжие мужчины с трудом удерживали маленькую, хрупкую женщину.

— Нет! Нет! — вопила она. — Где моя девочка? Пустите меня, подонки!

— Мама! Мама!

Антонелла вцепилась ей в юбку, девочка судорожно всхлипывала, в общей свалке ее мотало во все стороны.

На Джильду наседало уже человек десять — мужчин и женщин.

— Она сошла с ума! Надо смирительную рубашку! В кутузку ее!

Прибыл полицейский фургон, открыли заднюю дверцу, Джильду приподняли, чтобы запихнуть в машину. Дама из Лилового Креста крепко стиснула ручку Антонеллы.

— Поедешь со мной. Уж я ее проучу, твою мамашу!

И никто не подумал о том, что человек, переживший несправедливость, может обрести сверхъестественное могущество.

— В последний раз предупреждаю: отпустите лучше! — вскрикнула Джильда, когда ее впихивали в фургон. — Отпустите, иначе вас убью.

— Хватит! Увезите ее! — приказала патронесса, тщетно пытаясь удержать возле себя девочку.

— Ах, так! Тогда сдохни первой и будь ты проклята! — отбиваясь изо всех сил, крикнула Джильда.

— О боже! — простонала белоснежная дама и замертво свалилась наземь.

— А теперь твой черед, раз ты держишь мне руки! И твой тоже! — произнесла горничная.

Клубок тел вдруг рассыпался, из фургона выпал один из полицейских да так и остался лежать без признаков жизни, следом за ним, едва Джильда успела сказать слово, на мостовую рухнул второй.

Все в ужасе отшатнулись. Теперь Джильда стояла одна посреди уже не решавшейся приблизиться толпы.

Мать взяла Антонеллу за руку и решительно двинулась вперед.

— А ну, расступись!

Ей дали дорогу, не осмеливаясь прикоснуться, однако полицейские следовали за ней метрах в двадцати. Зрители в страхе разбегались под вой сирен: это прибыло подкрепление — кареты «скорой помощи», пожарные машины и полицейские джипы. Руководство операцией взял на себя заместитель начальника полиции. Послышалась команда:

— Приготовить брандспойты! Слезоточивый газ!

Джильда бесстрашно обернулась.

— Подходи, кто посмелей!

В груди оскорбленной, униженной матери клокотала неукротимая стихия.

Кольцо вооруженных полицейских сомкнулось вокруг нее.

— Руки вверх, несчастная!

Грохнул предупредительный выстрел.

— Так вы решили убить не только меня, но и мою девочку?! — крикнула Джильда. — Прочь с дороги!

И смело двинулась дальше. Она даже пальцем к ним не притронулась, но шестеро полицейских враз рухнули на землю.

Так дошла она до дома. Это было большое мрачное строение на окраине, среди поросших сорной травой пустырей. Полицейские отряды оцепили его.

Вперед вышел начальник полиции с мегафоном: всем жильцам предлагалось в течение пяти минут покинуть здание, а взбунтовавшейся матери во избежание серьезных неприятностей отдать девочку.

Джильда высунулась из окна на верхнем этаже и прокричала в ответ что-то неразборчивое. Цепи осаждавших мгновенно остановились, словно натолкнувшись на невидимое препятствие.

— Куда? Сомкнуть ряды! — гремели команды.

Но даже офицеры, спотыкаясь, отступали.

Во всем доме не осталось никого, кроме Джильды с ребенком. Наверно, она готовила ужин, потому что над трубой появилась тонкая струйка дыма.

На землю медленно спускались сумерки, а вокруг дома уже было выставлено оцепление из бронемашин Седьмого моторизованного полка. Джильда опять выглянула в окно и что-то крикнула. Одна из тяжелых бронемашин начала подпрыгивать и вдруг перевернулась. За ней — другая, третья, четвертая. Какая-то таинственная сила расшвыривала их во все стороны, как жестяные игрушки, они разваливались и застывали странными неподвижными глыбами.

Было введено осадное положение, вызваны войска ООН. Обширный район города был эвакуирован. На рассвете началась бомбардировка.

Джильда и Антонелла, выйдя на балкон, спокойно наблюдали за этим зрелищем. Неизвестно почему, ни одна бомба не упала на дом. Все они взрывались в воздухе за триста-четыреста метров до цели. Потом Джильда вернулась в комнату, потому что дочка, испуганная грохотом взрывов, начала плакать.

Их решили взять измором. Отключили водопровод. Но каждое утро и каждый вечер труба по-прежнему дымилась — признак того, что Джильда готовит.

Генералиссимусы назначили атаку на час X. В этот час земля на много километров вокруг содрогнулась, будто перед концом света. Бронетанковые силы начали концентрированное наступление.

Джильда вновь высунулась в окно.

— Хватит! — крикнула она. — Оставьте меня в покое.

Танковый строй словно поразила невидимая ударная волна: груженные смертью стальные мастодонты с жутким скрежетом корчились, рассыпались на части, превращаясь в кладбище железного лома.

Генеральный секретарь ООН вышел вперед, высоко подняв белый флаг. Джильда знаком позволила ему войти.

Он пришел обговорить с горничной условия мира: страна уже на последнем издыхании, население и вооруженные силы измотаны до предела.

Джильда угостила его чашечкой кофе и потом сказала:

— Я хочу пасхальное яйцо для моей дочери.

Десять грузовиков остановились у подъезда дома. Из них выгрузили яйца всех размеров и невиданной красоты, чтобы девочка могла выбрать. Одно даже было из чистого золота, диаметром в тридцать пять сантиметров и все украшенное драгоценными камнями.

Антонелла выбрала маленькое, из цветного картона, точь-в-точь как то, которое отняла у нее дама-патронесса.

ЗАКОЛДОВАННЫЙ ПИДЖАК

Перевод С. Казем-Бек

Хоть я и ценю элегантность в одежде, но, глядя на окружающих, как правило, не обращаю внимания, безупречно ли скроены их костюмы.

Правда, как-то вечером на приеме — дело было в Милане — я встретился с человеком, на вид лет сорока, который буквально сразил меня безукоризненным совершенством своего костюма.

Когда нас знакомили, я, как обычно в таких случаях бывает, имени его не разобрал. Потом в какой-то момент мы оказались рядом и разговорились. Я сразу отметил, что собеседник мой — человек интеллигентный, однако была в нем какая-то затаенная грусть. Должно быть, я чересчур откровенно расхваливал его элегантность, хоть бы Господь предостерег меня тогда. Я даже осмелился спросить, у кого он шьет.

Он как-то странно улыбнулся, будто ждал этого вопроса.

— Этого портного мало кто знает, хотя мастер он великолепный. Но шьет только под настроение и постоянных клиентов не имеет.

— Значит, если бы я?..

— Нет, отчего же, попытайтесь. Его зовут Кортичелла, Альфонсо Кортичелла, виа Феррара, семнадцать.

— Наверное, дорого берет?

— Думаю — да. По правде сказать, я и сам точно не знаю. Этот костюм он мне сшил три года назад, но счета так до сих пор и не прислал.

— Значит, Кортичелла, виа Феррара, семнадцать?

— Совершенно верно. — И мой новый знакомый, поклонившись, отошел.

Дом на виа Феррара ничем особенным не выделялся. Да и квартира Альфонсо Кортичеллы оказалась обычной портновской мастерской. Хозяин открыл мне сам. Щупленький старичок с черными, наверняка крашеными волосами.

К моему изумлению, он не заставил себя упрашивать, ему даже как будто не терпелось, чтобы я стал его клиентом. Я объяснил, при каких обстоятельствах узнал его адрес, восхитился его мастерством и попросил сшить мне костюм. Мы вместе выбрали гладкую серую шерстяную ткань. Потом он меня обмерил и вызвался прийти на дом для первой примерки. Я спросил о цене. Он заверил меня, что дело терпит и что договориться мы всегда сумеем. Какой любезный человек, подумал я, выходя от него. Но позже, уже дома, не мог отделаться от какого-то неприятного, болезненного чувства, оставшегося после общения со стариком. Наверно, из-за его слащавой и слишком уж навязчивой улыбки. Во всяком случае, желания увидеть его снова я не испытывал. Но ничего не поделаешь — костюм заказан. И недели через три он был готов.

Как только мне его доставили, я тут же его примерил перед зеркалом. Это бы шедевр. Однако — не могу объяснить толком причины, может, из-за неприязненного воспоминания о старике, — носить костюм не хотелось. Прошло несколько недель, прежде чем я решился.

Тот день я запомню на всю жизнь. Это случилось в апреле, во вторник. Шел дождь. Я надел брюки, жилет, пиджак и с удовольствием отметил, что костюм удобен, сидит прекрасно, нигде не жмет, не тянет, как часто бывает с новыми вещами. И фигуру облегает великолепно.

У меня нет привычки класть что-либо в правый карман. Все бумаги я держу обычно в левом. Вот почему только в офисе часа через два я случайно сунул руку в правый карман и обнаружил там какую-то бумагу. Счет от портного?

Нет, купюра в десять тысяч лир.

Я остолбенел. Сам положить туда деньги я не мог, это точно. Неужели портному Кортичелле вздумалось пошутить? Идиотская мысль. Может, женщина, которая приходит убираться? Кроме портного, только она могла иметь доступ к моему костюму. Но это было бы уж совсем невероятно. А вдруг деньги фальшивые? Я посмотрел купюру на свет, сличил с другими. Самая что ни на есть подлинная.

Оставалось единственное правдоподобное объяснение — рассеянность Кортичеллы. Наверно, пришел какой-нибудь клиент с задатком. У портного в тот момент не было под рукой бумажника, и он, чтобы деньги не валялись где попало, сунул их в карман моего пиджака, висевшего на манекене. Такое могло случиться.

Я нажал кнопку звонка, чтобы вызвать секретаршу. Напишу Кортичелле письмо и верну деньги. Разве что… И тут, сам не знаю почему, я снова сунул руку в правый карман.

— Что с вами? Вам плохо? — услышал я голос секретарши.

Должно быть, я побледнел как смерть. Моя рука нащупала еще одну бумажку. В первый раз ее там не было.

— Да нет, не беспокойтесь. Просто голова слегка закружилась. Переутомился, наверно. Прошу вас, синьорина, зайдите чуть позже, я продиктую вам письмо.

Только когда она вышла, я набрался храбрости и вынул бумажку. Еще десять тысяч. Я опять засунул руку в карман и вытащил третий банкнот.

Сердце начало бешено колотиться. Видно, я попал под действие таинственных чар, оказался вовлечен в какую-то сказочную историю, которые рассказывают детям и в которые никто не верит.

Я сказался больным и ушел с работы. Мне необходимо побыть одному. К счастью, прислуга уже закончила уборку. Я запер все двери, опустил жалюзи и принялся лихорадочно вытаскивать один за другим банкноты из пиджака, казавшегося бездонным.

Я был как в бреду. Нервы разгулялись, меня вдруг обуял страх, что чудо с минуты на минуту может кончиться. Я же был готов вынимать из кармана деньги весь вечер, всю ночь, пока не соберу миллиарды. Но внезапно силы меня оставили.

Передо мной лежала внушительная груда ассигнаций. Теперь спрятать надежно, чтобы ни одна душа не пронюхала. Я схватил старый баул, набитый коврами, и вытряхнул содержимое на пол. На дно аккуратными стопками стал укладывать деньги, одновременно пересчитывая их. Вышло ровно пятьдесят восемь миллионов.

Наутро меня разбудила прислуга, которая очень удивилась тому, что я спал не раздеваясь. Я попытался отшутиться: мол, накануне выпил лишнего.

А тут еще одно испытание: женщина предложила мне снять костюм, чтобы хоть немного привести его в порядок.

Я всполошился и сказал, что мне некогда переодеваться, надо срочно уходить. И поспешил в магазин готового платья. Куплю что-нибудь похожее, из такой же ткани и дам прислуге — пусть чистит. А «мой» костюм, тот, который в считанные дни сделает меня самым могущественным человеком на свете, припрячу в надежное место.

Я не сознавал до конца, что со мной происходит: сон это или явь, то ли счастье на меня свалилось, то ли тяжкое бремя неумолимого рока. По дороге в магазин я непрестанно ощупывал магический карман. И каждый раз с облегчением вздыхал, даже через ткань ощущая бодрящий, упоительный хруст новенькой купюры.

Но вскоре странное совпадение заставило меня очнуться от сладостного бреда. В тот день на первой полосе утренних газет появились репортажи о крупном ограблении, происшедшем накануне. Бронированный фургон-инкассатор возвращался после объезда филиалов в центральное отделение банка. На бульваре Пальмановы четверо вооруженных бандитов напали на фургон и забрали всю дневную выручку. Один из гангстеров, пытаясь пробиться сквозь собравшуюся толпу, открыл стрельбу. Был убит прохожий. Но больше всего меня поразило известие о похищенной сумме: пятьдесят восемь миллионов (точь-в-точь как у меня).

Могла ли существовать какая-то связь между внезапным моим обогащением и бандитской вылазкой, случившейся почти одновременно? Это в голове не укладывалось. Я не суеверен, и все же мне было как-то не по себе.

Чем больше имеешь, тем больше хочется. При моих скромных запросах я уже был богат. Но мне не давал покоя мираж неограниченной, безудержной роскоши. В тот же вечер я снова принялся за работу. Теперь я действовал размереннее, спокойнее, с меньшим нервным напряжением. Еще сто тридцать пять миллионов прибавилось к моему богатству.

В ту ночь я не смог сомкнуть глаз. Что мучило меня? Предчувствие надвигающейся опасности? Растревоженная совесть человека, сознающего, что на него обрушилось сказочное, несметное, но ничем не заслуженное богатство? Смутное раскаяние? Едва рассвело, я вскочил с постели, оделся и бросился за газетой.

У меня горло перехватило от того, что я прочитал. Вспыхнувший в нефтехранилище пожар почти до основания разрушил здание на виа Сан-Клоро, в самом центре. Пламя не пощадило даже сейфов крупного акционерного общества, занимающегося недвижимостью. В сейфах хранилось свыше ста тридцати миллионов наличными. В огне погибли двое пожарных.

Стоит ли перечислять здесь все мои преступления, одно за другим? Да, стоит, ибо теперь я знал, что за деньгами, которые столь щедро поставлял мне пиджак, стоят преступления, кровь, отчаяние, смерть. Из ада идут ко мне эти деньги. Но изощренный, коварный, изворотливый, и насмешливый рассудок отказывался признать даже малую толику моей ответственности за происходящее. И я снова поддавался искушению: рука моя — как все просто! — вновь и вновь проскальзывала в карман, а пальцы судорожно и сладострастно нащупывали уголки новеньких купюр. Деньги, божественные деньги!..

Я продолжал для отвода глаз жить в старой квартире, но вскоре приобрел огромную виллу и стал обладателем ценнейшей коллекции картин. Я разъезжал в роскошных лимузинах, путешествовал по свету с восхитительными женщинами, фирму свою забросил «по состоянию здоровья».

Я знал — стоит мне извлечь из кармана пиджака деньги, как в мире случится что-нибудь ужасное, несущее людям скорбь и отчаяние. Но сознание это было слишком туманное и расплывчатое, к тому же не подкрепленное логическими доказательствами. И с каждой новой «выручкой» совесть моя становилась все более ущербной и подлой. А портной?.. Я позвонил ему, чтоб расплатиться. К телефону никто не подошел. Тогда я отправился на виа Феррара. На мои расспросы мне сообщили, что он уехал за границу. Куда именно — никто не знал. Судя по всему, я, сам того не ведая, вступил в сговор с дьяволом.

Так продолжалось до тех пор, пока однажды в доме, где я прожил многие годы, не случилось несчастья. Шестидесятилетняя женщина отравилась газом. Она не могла пережить потери своей пенсии в тридцать тысяч лир, выплаченных ей накануне и перекочевавших ко мне в карман.

Хватит! Если я не хочу скатиться в пропасть, надо как можно скорее избавиться от пиджака. Только не передавать его никому другому. Ведь тогда этой вакханалии конца не будет. У кого хватит сил устоять против искушения? Нет, пиджак должен быть уничтожен.

Я сел в машину, забрался в глухую долину Альп и дальше стал пешком подниматься в гору, поросшую лесом. Вокруг ни души. Лес кончился, я вышел к расщелине. Здесь, между двумя высокими валунами, я вынул из рюкзака проклятый пиджак, облил его бензином и поджег. Через несколько минут от него осталась только кучка пепла.

Но при последней вспышке пламени кто-то за моей спиной, совсем рядом, явственно произнес: «Поздно, слишком поздно!» В ужасе я резко обернулся. Никого. Я стал прыгать по валунам, осматривая все вокруг в надежде обнаружить лукавого. Никого. Голые камни.

Несмотря на пережитый страх, в долину я спускался с чувством громадного облегчения. Наконец-то свободен. И в довершение ко всему — богат.

Но машины на месте я не нашел. А когда вернулся, обнаружил, что и моя великолепная вилла исчезла. Запущенный газон и прибитое к двум столбам объявление: «Продается участок, собственность муниципалитета» — вот и все, что от нее осталось. И уж совсем непонятным образом оказались закрыты все мои банковские счета. Из многочисленных тайников пропали объемистые пачки акций. А в старом бауле — одна пыль, ничего, кроме пыли.

Пришлось снова взяться за работу, но теперь я едва с ней справляюсь. И что самое странное: никого из окружающих не взволновало мое внезапное банкротство.

Но я знаю, знаю, что это еще не все. Рано или поздно непременно раздастся звонок в дверь, я пойду открывать и увижу перед собой того, кто с богомерзкой улыбочкой потребует от меня последней уплаты по счету, — портного погибели.

ВЕЗДЕСУЩИЙ

Перевод Г. Богемского

Я все еще сомневаюсь, стоит ли говорить об этом главному редактору. Со мной произошло нечто ужасное и невероятное.

Не то чтобы я не доверял моему главному. Мы знаем друг друга много лет. Я уверен, он очень хорошо ко мне относится и никогда не подложит мне свинью. Нет, никогда, это исключено! И все же журналистика — опасная штука. Рано или поздно он — даю голову на отсечение — ради какой-нибудь очередной сенсации невольно меня подставит.

В моем положении необходима крайняя осмотрительность. То, что я записываю все это в свой дневник, — уже большой риск. Попадись он кому на глаза — пойдут слухи, уж тогда никто меня не спасет.

Во всем виновата моя давняя мания. Я всегда питал слабость ко всяким тайнам, чернокнижию, колдовству, историям с привидениями. Моя маленькая библиотека только из этой литературы и состоит.

Есть у меня одна рукописная книга, старинный фолиант в двести с лишним страниц — ему, наверное, лет сто, а то и больше. Фронтиспис, как часто бывает у старых книг, вырван. Весь текст состоит из бесконечной череды совершенно непонятных слов, состоящих из трех, четырех или пяти латинских букв. К примеру, одна из страниц начинается так: «Pra fbee silon its tita shi dor dor sbhsa cpu snun eas pioj umeno kai…»

Я нашел эту книгу в Ферраре у одного старьевщика много лет назад. Он отдал мне ее чуть не задаром. Один сведущий человек объяснил мне, что это так называемая «тайная таблица» — они получили распространение в семнадцатом веке. В них, по уверениям чернокнижников, заложен секрет, который состоит в следующем: однообразный ряд бессмысленных вокабул скрывает некую магическую формулу, ничем в тексте не выделяющуюся. Однако достаточно раз прочитать ее вслух, и ты вдруг приобретаешь какой-нибудь сверхъестественный дар, например способность предсказывать будущее или читать чужие мысли. Трудность заключается в том, чтобы отыскать формулу в этом бесконечном хаосе.

Казалось, самое простое — прочесть вслух всю книгу с первой до последней страницы; пусть на это уйдут многие месяцы — игра стоит свеч.

Но, увы!.. Формула действует, только если ей не предшествуют другие слова. То есть надо начать именно с нужного слова. Учитывая объем текста, это все равно что найти иголку в стоге сена. Причем не исключено, что никакой иголки там и нет.

На каждую сотню находящихся ныне в обращении «тайных таблиц», сказал мне специалист, по меньшей мере девяносто девять — поддельные. Некоторые даже утверждают, что на свете существует всего одна подлинная таблица, а все остальные — фальшивка. Более того: имеются сомнения насчет того, что и этот единственный экземпляр сохранил свою силу, ведь формула, найденная и использованная, теряет свои магические свойства.

Но, как бы там ни было, я, веря в свою счастливую звезду, взял себе за правило на сон грядущий наугад раскрывать манускрипт и читать вслух строчки две из любого места и с любой страницы.

Да нет, я не то чтобы принимал это всерьез. Просто такое чтение стало для меня своего рода ритуалом. А чем черт не шутит! Мне же это ничего не стоит.

Короче говоря, в четверг 17 мая сего года, после того как я прочел вслух выбранный наугад ежевечерний пассаж из книги (к сожалению, я не запомнил, какой именно, так как в тот момент не ощутил ничего необычного и потому не придал этому значения), во мне произошла перемена.

Но заметил я это, повторяю, не сразу. Вдруг, несколько минут спустя, появилось какое-то пьянящее чувство легкости, бодрости во всем теле. Я был приятно удивлен. Ведь обычно, уж не знаю почему, я к вечеру буквально с ног валюсь от усталости…

Однако время было позднее, и мне ничего не оставалось, как лечь в постель.

Развязывая галстук, я вспомнил, что забыл в кабинете книгу, которую собирался почитать в постели, а именно «Мыс Матапан» Рональда Сета, издание Гардзанти.

Подумал — и в ту же секунду очутился в соседней комнате.

Как я туда попал? Да, я отличаюсь рассеянностью, но не заметить, как перешел из одной комнаты в другую, — это уж слишком! Однако же так оно и было.

Сперва я не придал этому значения. Очень часто мои мысли витают где-то очень далеко, и мне случается делать одно, а думать совсем о другом.

Но странный феномен тотчас повторился, причем куда более впечатляющим образом. Не найдя книги в кабинете, я вспомнил, что оставил ее в редакции.

В мгновенье ока я очутился в редакции своей газеты на Сольферино, 28. А еще точнее — на третьем этаже, в моем собственном, погруженном во мрак кабинете.

Я зажег свет, поглядел на часы. Двадцать минут десятого. Странно. Прежде чем развязать галстук, я снял часы. И прекрасно помню, что они показывали девять часов восемнадцать минут. Немыслимо, чтобы я смог добраться до работы всего за две минуты.

Вот именно. И каким образом я туда добрался? Совершенно не помню. Не помню, как вышел из дому, не помню, как сел в машину, как доехал, как поднялся в кабинет.

Что же такое происходит? Я вдруг почувствовал испарину. В голове зародились самые страшные подозрения. Провалы памяти? Или того хуже? Я слыхал, подобные симптомы бывают при воспалении или опухоли мозга.

Потом мне вдруг пришла в голову совершенно нелепая, смешная, безумная мысль, которая, однако, была хороша уже тем, что исключала опасность болезни, и потому я сразу за нее ухватился. Кроме того, она вроде бы все ставила на свои места.

А что, если из дома в редакцию меня перенесла сверхъестественная сила? Что, если я случайно произнес нужную формулу и приобрел волшебную способность безо всяких усилий перемещаться в пространстве?

Детский лепет, идиотизм! Впрочем, почему бы не проверить? И подумал: хочу домой!

Трудно выразить словами, что испытывает человек, когда внезапно попадает из знакомого всем нам реального мира в совершенно иную и таинственную сферу. Я был уже не просто человек, а нечто большее: подобным могуществом еще никто и никогда не обладал.

В мгновение ока я возвратился домой. Это доказывало, что я и впрямь способен переноситься из одного места в другое с быстротой, превосходящей скорость света. И никакое препятствие мне помешать не в силах. Я могу перелетать из одной страны в другую, проникать в самые потаенные и запретные уголки, в бронированные помещения банков, в жилища сильных мира сего, в будуары самых красивых женщин на свете.

Да неужели это правда? Что-то не верится. Не сон ли это? Рассудок все еще сопротивлялся такой нелепице. Надо еще несколько раз испытать судьбу. Я подумал: хочу очутиться в ванной. Готово. Хочу на Соборную площадь. И я на Соборной площади. Хочу попасть в Шанхай. И тут же оказался в Шанхае.

Передо мной простиралась длинная улица, по обе стороны тянулись унылые бараки, воняло гниющими отбросами, солнце еще только всходило.

Черт возьми, ведь я добрался сюда намного раньше, чем даже успел загадать желание! Но потом вспомнил про разницу во времени. Здесь уже рассветало, а в Милане еще не было десяти вечера.

По улице спешили толпы мужчин и женщин — все в одну сторону. На меня начали оборачиваться. Конечно, мой вид здесь привлекал внимание. Группка людей двинулась навстречу; они подозрительно оглядывали меня с головы до ног, двое были в военной форме. Я испугался и подумал: хочу домой, в Милан. И тотчас очутился у себя дома.

Сердце готово было выскочить из груди, но я ликовал. Сколько впереди заманчивых возможностей, приятных неожиданностей, любовных приключений, блистательных успехов в свете!

Я подумал о своем журналистском ремесле. Куда до меня Стэнли или старику Луиджи Бардзини, что там всякие радиофото и телетайпы! Землетрясение в Колорадо? Пожалуйста — я уже тут как тут со своим фотоаппаратом, минуя все полицейские заграждения. Через десять минут я уже в редакции, пишу репортаж. Политический кризис в Кремле? Хоп — и я, забившись с магнитофоном за шкаф, записываю яростные тирады Хрущева. Скандал в доме Лиз Тейлор? Достаточно одной мысли — и я у нее в спальне, за занавеской, со своим кассетником. По сравнению с моей «Коррьере» даже «Нью-Йорк тайме» будет выглядеть провинциальной газетенкой.

Подумал я и о богатстве. Конечно, я мог проникать в банки, в ювелирные магазины, в подземные хранилища форта Нокс, мог уносить миллиарды за миллиардами. Но эту мыслишку я тут же отбросил. Стоят ли того миллиарды, чтобы ради них становиться вором, когда и без того газета будет ценить каждую мою строчку на вес золота? Мои пьесы станут приносить десятки миллионов. А живопись? Да одной живописью я обеспечу себя на всю жизнь.

Вот любовь, страсти — другое дело… Теперь передо мной не сможет устоять ни одна женщина, какой бы неприступной она ни была. А почему бы сейчас же не попробовать? Я подумал: хочу очутиться в постели с А. С. (имени не называю, все же я джентльмен).

И, клянусь честью, я там очутился. Она спала, одна. В комнате было темно, только сквозь ставни проникал слабый отблеск уличных фонарей.

Но тут я спохватился: ведь я при полном параде, в ботинках и все такое прочее. Представляете — в постели красивой женщины в ботинках! И сразу осознал все безрассудство своего поступка.

В это мгновение прелестная нимфа повернулась на другой бок, задела меня и проснулась. Увидев меня, отчаянно завизжала. Я срочно подумал: домой — и мигом улетел.

Вот тут-то, в умиротворяющей тишине своих стен, я наконец постиг опасность положения. Если кто узнает о моих титанических способностях, мне несдобровать. Подумать только, какой ужас охватит глав государств, магнатов, военачальников? Знать, что в любую минуту я могу напасть на них сзади с кинжалом и никакая охрана не поможет! Да уж, стоит им пронюхать, и за мою жизнь никто ломаного гроша не даст.

Почти две недели я не повторяю своих экспериментов. Веду обычный образ жизни, работаю, но нет мне больше покоя. Меня мучит мысль: смогу ли я устоять, не обнаружить свое тайное могущество? Не поддамся ли соблазну отправиться в кругосветное путешествие? Не выдам ли себя как-нибудь?

Чем больше я размышляю, тем более проблематичными представляются мои шансы в отношении слабого пола. Допустим, та или иная красотка вдруг обнаружит меня у себя в постели или в ванной, но почему она непременно должна мне уступить? Скорее всего, поднимет дикий крик, начнет звать на помощь, и мне ничего не останется, как сматывать удочки.

Что же до успехов на журналистской ниве, то они вряд ли окажутся стабильны. После первых сенсационных репортажей наверняка начнется паника, всякие расследования, о моем появлении в любой точке земного шара сразу же станет известно, ведь я не могу остаться неузнанным. И тогда прости-прощай, Дино Буццати. Пуля в затылок или цианистый калий в чашке чая — таков будет бесславный конец.

Вот я и спрашиваю себя: что стоят в такой ситуации преданность своей газете, профессии, жажда славы, когда я рискую поплатиться собственной шкурой? Если я расскажу все главному, он, конечно, будет меня беречь, постарается, чтоб никто ни о чем не догадался. Но не зря говорят: подставь палец — тебе всю руку отхватят. В один прекрасный день он ради нашей газеты подвергнет меня какому-нибудь рискованному испытанию, а я не смогу уклониться. В конце концов так и буду сновать между мысом Канаверал, Ораном, Москвой, Пекином и Букингемским дворцом. Пока не подкараулят…

Нет, чрезмерное могущество — все равно что никакое: слишком опасно им пользоваться. Итак, я обладаю огромным богатством, но, увы, не могу потратить ни гроша. Если, конечно, мне жизнь дорога…

Уж лучше сиди себе тихонько: никого не трогай, не нарушай сон красавиц, оставь в покое сильных мира сего, не суй нос в чужие дела, притворись, будто ничего не было.

Прости меня, дорогой главный. Но я все-таки тебе не доверяю.

ВОЗДУШНЫЙ ШАРИК

Перевод Г. Богемского

Как-то воскресным утром после мессы двое святых — одного звали Онето, а другого Секретарь, — удобно расположившись в двух черных кожаных креслах марки фирмы «Миллер», смотрели вниз, на Землю, пытаясь разглядеть, чем там занимаются эти чудаки люди.

— А скажи, Секретарь, — произнес святой Онето после долгого молчания, — был ли ты в жизни счастлив?

— Ну вот еще! — с улыбкой отвечал приятель. — Ты же знаешь, что никто на Земле не может быть счастливым!

С этими словами он вытащил из кармана пачку «Мальборо».

— Хочешь сигарету?

— Спасибо, с удовольствием, — сказал святой Онето, — хотя обычно по утрам я воздерживаюсь, но уж ради праздничка… И все же, я думаю, в отдельных случаях…

— А сам-то ты испытал это? — перебил его Секретарь.

— Я — нет. Однако убежден…

— Да ты погляди на них, погляди! — воскликнул святой Секретарь, указывая вниз. — Их несколько миллиардов, сегодня воскресенье, и утро еще не кончилось — самое приятное время, и денек выдался на славу — солнечный, но не очень жаркий, с освежающим ветерком, деревья, луга в цвету, к тому же у них там «экономическое чудо» — казалось бы, чего еще желать? Так покажи мне из всех этих миллиардов хоть одно счастливое лицо, хотя бы одно — больше я не требую. Если найдешь, угощаю тебя шикарным ужином.

— Идет, — ответил Онето и не торопясь принялся шарить взглядом в раскинувшемся внизу необъятном человеческом муравейнике. Было бы смешно надеяться на удачу вот так, с налета: тут потребуется кропотливая работа как минимум на несколько дней. Он это понимал, но решил все же рискнуть. Секретарь наблюдал за ним со своей насмешливой улыбочкой (насмехался он, конечно, по-доброму, иначе что это был бы за святой?).

— Черт возьми, кажется, нашел! — вдруг вскричал Онето, подскочив в кресле.

— Где?

— Вон на площади. — И ткнул пальцем в ничем не примечательный городок на холме. — Там, где толпа выходит из церкви… вон, видишь девочку?

— С кривыми ножками?

— Да-да… Только смотри не упусти ее.

У нее, у четырехлетней Норетты, действительно были немного кривые, худенькие, хрупкие ножки, как после тяжелой болезни. Ее вела за руку мать, и сразу было видно, что семья бедная, хотя на девочке было воскресное белое платьице с кружевами, стоившее матери, наверно, немалых жертв.

На паперти толпились продавцы цветов, один торговал иконками и медальками со священными изображениями — кажется, был праздник какого-то святого покровителя города, — а другой — воздушными шарами, у него над головой парила великолепная гроздь разноцветных шариков, красиво колыхавшихся при каждом дуновении ветерка.

Так вот, эта девочка застыла перед продавцом шаров и с обезоруживающей улыбкой подняла к матери глаза, полные немой мольбы. В этом взгляде было такое страстное желание, такая душевная мука и любовь, что их не выдержал бы и повелитель ада. Наверно, такой невероятной силой обладают только взгляды детей, потому что они маленькие, слабые и невинные (а может быть, еще побитых собак).

Поэтому святой Онето, который разбирался в психологии, и обратил внимание на девочку. Он рассудил так: желание получить шарик настолько острое, что, если мать, дай бог, его удовлетворит, девочка, несомненно, будет счастлива — быть может, недолго, всего лишь на час-другой, но все же счастлива. И тогда пари он выиграл.

Святой Онето мог следить за происходящей внизу, на городской площади, сценой, но не мог слышать того, что девочка говорила матери и что та ей отвечала. Вот странное противоречие, которое никто и никогда не мог объяснить: святые в раю прекрасно, словно в мощный телескоп, видели все, что происходит на Земле, но шумы и голоса оттуда наверх не доносились (за исключением, как мы убедимся, крайне редких случаев); должно быть, эта мера имела целью уберечь нервную систему святых от дикого грохота уличного движения.

Мать дернула Норетту за руку, и Онето вдруг испугался, что все кончится ничем в соответствии со столь широко распространенным среди людей законом подлости.

Ибо перед отчаянной мольбой, читавшейся во взгляде Норетты, были бы бессильны все закованные в броню армии мира, но только не бедность. Она-то прекрасно могла выдержать: у пустого кармана нет ни сердца, ни жалости — что ему горе какой-то маленькой девочки!

По счастью, Норетту сдвинуть с места не удалось: она по-прежнему неотрывно глядела матери в глаза, и сила этого взгляда стала — если такое возможно — еще настойчивее, еще неудержимей. Святой увидел, как мама, что-то сказав продавцу, отсчитала и протянула ему несколько монеток, а девочка указала пальчиком на ярко-желтый шарик. И продавец вытащил из связки один из самых тугих и красивых шаров.

Теперь Норетта шла рядом с мамой и, еще не веря себе, широко открытыми глазами смотрела на шарик, весело подпрыгивающий на веревочке в такт ее шагам. Тут святой Онето, лукаво улыбаясь, подтолкнул локтем святого Секретаря. И Секретарь тоже улыбнулся: святые всегда рады проиграть пари, если это хоть немного облегчит человеческие горести.

Кто ты есть, Норетта, пересекающая воскресным утром площадь родного городка с шариком в руке? Ты — сияющая от радости невеста, выходящая из церкви, ты — королева, празднующая одержанную победу, ты — божественная певица, которую несет на плечах обезумевшая от восторга толпа, ты — самая богатая и красивая женщина на свете, ты — большая и счастливая любовь, цветы, музыка, луна, лес и солнце, ты — все это вместе, потому что надутый резиновый шарик сделал тебя счастливой. И твои бедные больные ножки уже не больны, это крепкие, резвые ноги юной спортсменки, увенчанной лавровым венком на Олимпиаде.

Перевесившись через подлокотники кресел, святые продолжали наблюдать за матерью и девочкой: те прошли через весь город до нищей окраины на холме. Мать скрылась в доме — у нее было много дел, — а Норетта, не выпуская из рук шарика, присела на камушек, переводя взгляд с шарика на прохожих, очевидно полагая, что все вокруг завидуют ее бесценному сокровищу. И хотя солнечные лучи не проникали на эту улочку, зажатую между высокими мрачными домами, личико девочки — само по себе не очень красивое — освещало все вокруг.

Мимо прошествовали трое молодых парней. По виду это были отъявленные хулиганы, но даже их что-то заставило оглянуться на девочку, и она им улыбнулась. Тогда один из троицы совершенно естественным жестом вынул изо рта зажженную сигарету и ткнул ею в воздушный шар. Шарик с громким хлопком лопнул, и веревочка, только что гордо устремленная в небо, упала девочке на колени с болтающимся на конце сморщенным, бесформенным комочком пленки.

Норетта не сразу поняла, что произошло, и испуганно смотрела вслед трем убегавшим и хохочущим во всю глотку шалопаям. Наконец осознала, что шарика больше нет, что у нее навсегда отняли ее единственную радость в жизни. Личико ее как-то забавно сморщилось, а затем исказилось гримасой безутешного горя.

Она рыдала так, словно случилось что-то ужасное, совершенно непоправимое и этому не было никакого утешения. В тихие райские кущи, как уже упоминалось, земные шумы не доходили: ни гул моторов, ни вой сирен, ни звуки выстрелов, ни людские вопли, ни грохот от взрыва атомных бомб. Но отчаянный, душераздирающий детский плач слышался во всех концах рая и потряс его до основания. Хотя и верно говорят, что рай — место вечного покоя и радости, но всему же есть предел. Как допустить, что праведники могут быть равнодушны к страданиям человека?

Эпизод с шариком явился для погруженных в благостное отдохновение святых жестоким ударом. Тень нависла над этим царством света, заставляя сердца сжиматься. Чем искупить горе этой девочки?

Святой Секретарь молча поглядел на своего друга Онето.

— Какая мерзость! — воскликнул святой Онето и отшвырнул только что зажженную сигарету.

Падая на Землю, она оставила за собой длинный, причудливо извивающийся след. И многие там, внизу, вновь заговорили о летающих тарелках.

САМОУБИЙСТВО В ПАРКЕ

Перевод Г. Богемского

Девять лет назад мой приятель и сослуживец Стефано, тридцати четырех лет от роду, заразился автомобильной болезнью.

У Стефано была машина «фиат-600», но прежде симптомов этой ужасной болезни у него не наблюдалось.

Недуг развивался скоротечно. Подобно тому как человек вдруг становится пленником большой и несчастной любви, так и Стефано в несколько дней окончательно поработила навязчивая идея, и больше он уже ни о чем не мог думать.

Автомобиль! Нет, не просто мотор и колеса, которые крутятся — и слава богу, а роскошная машина, символ успеха, самоутверждения, господства над миром, величия, захватывающих приключений — одним словом, эмблема, знак, код радостей нашей эпохи.

Или же мания непреодолимого желания иметь внесерийную модель, самой редкой марки, самого последнего выпуска, божественно красивую, мощную, причудливую, сверхъестественную, такую, чтобы на нее оборачивались даже миллиардеры.

Что это было? Тщеславие, наивная мечта? Не знаю. Сам я такого никогда не испытывал. А чужая душа — потемки. В сегодняшнем мире этой болезнью заражены тысячи людей, для них жизнь — это не семейное благополучие, не работа, приносящая удовлетворение и достаток, не богатство или власть, не высокие идеалы искусства, не духовное совершенство. Нет, предел их мечтаний — внесерийная машина с такими-то и такими-то хитроумными новшествами, о ней бредят и, захлебываясь от восторга, рассказывают друг другу в модных барах загорелые папенькины сынки и удачливые мелкие бизнесмены. Правда, дело в том, что Стефано зарабатывал мало, поэтому его идеал был практически недоступен.

Этой навязчивой идеей Стефано истязал себя, заражал друзей и глубоко огорчал свою милую, очаровательную жену Фаустину, которая души в нем не чаяла.

Сколько раз, заглянув к ним вечерком, я оказывался свидетелем долгих и тягостных семейных бесед.

— Тебе нравится? — с надеждой спрашивал Стефано, показывая Фаустине очередной рекламный проспект какого-нибудь сногсшибательного автомобиля.

Лишь мельком взглянув, она обреченно вздыхала: видно, все это ей смертельно надоело.

— Конечно, нравится.

— Правда нравится?

— Правда.

— Очень-очень нравится?

— Прошу тебя, Стефано!.. — говорила Фаустина таким тоном, как разговаривают с больными или детьми.

А он после долгого молчания начинал сызнова:

— Знаешь, сколько она стоит?

Фаустина пыталась отшутиться:

— Думаю, лучше этого не знать.

— Почему?

— Ты и сам понимаешь почему, милый. Потому, что такой роскоши мы никогда не сможем себе позволить.

— Вот так всегда, — вскипал Стефано, — тебе бы только противоречить… даже не узнав…

— Я противоречу?

— Да, да, ты, и будто делаешь это назло. Ведь знаешь, что машины — моя слабость, знаешь, как для меня это важно, может, единственная радость в жизни… и ты, ты, вместо того чтобы как-то поддержать, смеешься надо мной…

— Ты несправедлив, Стефано, я и не думаю смеяться.

— Даже не узнав, сколько стоит эта машина, ты тут же кидаешься возражать…

И так целыми часами.

Помню, как однажды, когда он вышел из комнаты, Фаустина мне пожаловалась:

— Это теперь мой крест. Мы в доме с утра до вечера только и говорим, что о «феррари», «мазерати», «ягуарах», черт бы их всех побрал, будто решаем, какую брать… Я просто голову потеряла, не узнаю своего мужа, вы ведь помните, какой он был прежде? Иногда я думаю: может, он в рассудке помутился? Судите сами, разве это нормально? Мы молоды, любим друг друга, не голодаем, слава богу. Работа у Стефано хорошая, все к нему прекрасно относятся. Зачем же отравлять себе жизнь? Клянусь, чтобы с этим покончить, чтобы он заполучил эту чертову машину и успокоился, я даже готова… ах, что я говорю!.. — И залилась слезами.

Стефано я любил. Что же это с ним? Сдвиг по фазе? Не знаю. Быть может, мы не способны это понять, быть может, автомобиль для него — нечто большее, нежели конкретная машина, какой бы красивой и совершенной она ни была, некий талисман, ключ к двери судьбы, которая оказалась не слишком щедра к моему другу?

И вот однажды — никогда не забуду тот день — мы условились встретиться на площади Сан-Бабила, и Стефано предстал передо мной за рулем невиданного автомобиля. Он был голубой, длинный, с низкой посадкой, новехонький, двухместный, обтекаемый, весь словно напружиненный, устремленный вперед. На глазок такая игрушка стоила не меньше пяти миллионов — откуда у Стефано могли взяться такие деньги?

— Твоя?

Он утвердительно кивнул.

— Черт возьми! Поздравляю. Наконец-то ты добился своего.

— Знаешь… копил, копил понемножку…

Я обошел машину кругом, чтобы лучше ее рассмотреть. Марка незнакомая. На радиаторе была какая-то эмблема — сложная вязь инициалов.

— А что это за машина?

— Английская, — ответил он. — По случаю досталась! Фирма чуть ли не секретная, наверно, какой-то филиал Даймлера.

Даже у меня — хотя я в машинах не слишком разбираюсь — дух захватило от такой красоты: стройность линий, компактность, легкий, стремительный ход, тщательность отделки, приборный щиток, напоминавший алтарь, сиденья, обшитые толстой пористой черной кожей, мягкие, как апрельский ветерок.

— Давай садись, — пригласил Стефано, — сейчас я тебе ее покажу.

Машина не рычала, не захлебывалась, а лишь могуче размеренно дышала, и при каждом вздохе дома по обочинам как сумасшедшие уносились назад.

— Ну, что скажешь?

— Фантастика! — только и мог ответить я. — А что говорит Фаустина?

На мгновение лицо его омрачилось. Он молчал.

— Что — не одобряет?

— Да нет, не в этом дело.

— А в чем?

— Фаустина от меня ушла.

Последовала долгая пауза, потом Стефано пояснил:

— Она сказала, что не может больше со мной жить.

— Почему?

— Поди пойми этих женщин. — Он закурил, глубоко затянулся. — А я-то воображал, что она меня любит.

— Черт возьми, но она же тебя действительно очень любила!

— И вот — ушла.

— Куда? Вернулась к родителям?

— Нет, родители ничего о ней не знают. Ушла — и все.

Я взглянул на него. Он был слегка бледен, но, говоря о Фаустине, то с нежностью сжимал обод руля, то ласково, словно касался тела любимой, поглаживал тугой шар переключателя скорости, то легонько нажимал ногой на акселератор. И машина трепетно, с готовностью откликалась и убыстряла бег.

Мы выехали из города; Стефано свернул на автостраду, ведущую в Турин, куда мы домчались меньше чем за сорок пять минут. Бешеная гонка, однако я не испытывал никакого страха, такую уверенность вселяла в тебя эта машина. Более того, казалось, она полностью подчиняется воле Стефано, не только понимая, но и предвосхищая каждое его желание. А во мне с каждой минутой зрело раздражение против Стефано. Машина хороша — ничего не скажешь, предел его мечтаний достигнут. Но ведь из-за этого его оставила такая прекрасная женщина, а ему хоть бы что…

Спустя какое-то время я уехал из Милана и долго отсутствовал. А по возвращении, как нередко бывает, отошел от старых друзей. Со Стефано мы, правда, встречались, но от случая к случаю. Он за это время сменил работу, стал хорошо зарабатывать, гонял по всему миру на своей потрясающей машине. И вроде был доволен жизнью.

Прошли годы, мы со Стефано виделись все реже, при каждой встрече я неизменно спрашивал его про жену и про машину. Он отвечал, что Фаустина с тех пор как в воду канула, а машина, конечно, превосходная, но поизносилась: то и дело требуется ремонт, а чинить некому: механики не могут разобраться в иностранном моторе.

И вот однажды я прочел в газете:

СТРАННОЕ БЕГСТВО АВТОМОБИЛЯ

Вчера, в 17 часов, голубой двухместный автомобиль, который был ненадолго оставлен у входа в бар на виа Москова, 58, сам завелся и поехал.

Миновав несколько перекрестков, машина, все убыстряя скорость, свернула налево, потом направо, на бульвар Эльвеция, и в конце концов врезалась в древние развалины на окраине парка и сгорела.

Как автомобиль мог сам по себе проделать такой зигзагообразный путь, не встретив препятствий, несмотря на оживленное движение и даже увеличивая скорость, остается загадкой.

Те немногие, кто обратили внимание на автомобиль без водителя, решили, что владелец захотел пошутить и, спрятавшись под рулем, следит за дорогой в боковое зеркальце. Все свидетельские показания совпадают: машина действительно казалась управляемой, причем с большим мастерством и уверенностью. В частности, она резко затормозила, чудом избежав столкновения с мотоциклом, неожиданно выскочившим с виа Каноника.

Мы сообщаем эти подробности лишь как факт газетной хроники. Подобные случаи в нашем городе происходили и раньше. И нет необходимости объяснять происшедшее сверхъестественными причинами.

Владелец автомобиля, найденный по номеру, рекламный агент Стефано Инграссиа, сорока трех лет, проживающий по виа Манфредини, 12, подтвердил, что оставил машину у бара на виа Москова, но твердо помнит, что выключал мотор.

Я тут же бросился на поиск Стефано и застал его дома в страшно подавленном состоянии.

— Это была она? — спросил я.

Он молча кивнул.

— Фаустина?

— Да, Фаустина, звездочка моя. Ты сразу понял, да?

— Не знаю. Догадывался. Но ведь все это настолько невероятно…

— Конечно, невероятно! — Он в отчаянии закрыл лицо руками. — Но знаешь, любовь способна творить чудеса… Это случилось однажды ночью, девять лет назад… я держал ее в объятиях… О, это было ужасно! И вместе с тем восхитительно. Она вдруг вся задрожала, заплакала, а потом как-то напружинилась и стала расти, раздуваться. Едва успела выскочить из дома: еще миг — и она не прошла бы в дверь. Все это заняло не более двух минут. По счастью, на улице никого не было. Я вышел, смотрю — стоит у тротуара, ждет меня. Новехонькая, вся сверкающая. И краска пахнет ее любимыми духами «Эла». Помнишь, какая она была красивая?

— А что потом?

— Да то, что я — негодяй, преступник! Потом она постарела, и мотор перестал тянуть — то одно откажет, то другое… И никто больше не глазел на нее на улице. И я все чаще начал подумывать: а не пора ли ее поменять? Не могу же я вечно ездить на этой разваливающейся на ходу мышеловке… Теперь ты понимаешь, какой я подлец, какая свинья?.. А вчера после бара на виа Москова знаешь, куда я собирался? Продавать ее, чтобы потом купить новую… Нет, это ужасно, я хотел загнать за сто пятьдесят тысяч свою жену, которая ради меня отдала жизнь… Теперь тебе ясно, почему она покончила с собой…

ПАДЕНИЕ СВЯТОГО

Перевод Г. Богемского

После обеда святые имеют обыкновение прогуливаться по висящей в воздухе на высоте в миллиарды световых лет широкой галерее, между двух стеклянных стен в алюминиевых переплетах. Потолка как такового нет. Им служит бездонное небо. Да и к чему потолок, ведь там, наверху, дождей не бывает.

В стене слева — если идти к воротам рая — имеется много больших квадратных проемов, и через них в галерею проникает изумительный райский воздух, одного глотка которого было бы достаточно, чтобы наполнить несказанным блаженством любого из нас, смертных, и по сей день обремененных таким грузом счастья, что не выдерживают его наши слабые плечи. Так вот, сквозь эти широкие проемы откуда-то издалека доносится пение праведников: пожалуй, чтобы составить себе некоторое представление, его можно сравнить с крестьянскими песнями, которые по деревням иногда еще слышатся к вечеру у нас на Земле и заставляют плакать сердца; только райское пение во много, в миллион раз красивее.

С правой же стороны стена вся сплошная, без отверстий. Однако через прозрачнейшее стекло можно окинуть взглядом холодные и горящие светила Вселенной, мириады вращающихся в вечном движении туманностей. Оттуда же можно различить большие и малые звезды, планеты и даже их спутники, ибо зрение у тех, кто попадает в эти края, не знает пределов.

Разумеется, никто или почти никто из святых не смотрит в нашу сторону. Какое дело до нас тем, кто уже навсегда избавился от забот этого мира? Ведь святыми просто так, ни с того ни с сего, не становятся. Но если один из них во время прогулки, не прерывая беседы, плавным шагом приблизится к стеклянной стене справа и ненароком бросит сквозь нее взгляд и увидит звезды и все остальное, что к ним относится и под ними находится, никого это не удивит и не возмутит. Напротив. Отцы церкви порой даже рекомендуют созерцать картину мироздания, ибо сие укрепляет веру.

И вот случилось так, что святой Гермоген в один прекрасный вечер (мы употребляем слово «вечер» чисто условно, поскольку там, на небесах, не бывает ни вечера, ни утра, а один лишь свет и вечное блаженство), болтая с приятелем, подошел к правой стене и бросил взгляд сквозь стекло.

Святой Гермоген — весьма достопочтенный старец (разве его вина, что происходил он из высокопоставленного семейства и, прежде чем Господь призвал его к себе, был знатным вельможей?). Прочие святые над ним безобидно подтрунивали, видя, с какой тщательностью он облачает свое эфирное тело в райскую тунику, приобретая величие, какое не снилось и Фидию в его лучшие времена. Не думайте, будто на небе не существует маленьких человеческих слабостей, ведь без них самая что ни на есть освященная святость подобна была бы жалкому неону, который светит, да не греет.

Так вот, совершенно непреднамеренно Гермоген слегка прищурился, просто чтобы еще разок взглянуть на то место, откуда он пришел, то есть на изрытую, вздыбленную, искореженную Землю — извечное обиталище человека. И опять-таки абсолютно случайно среди тысяч разных земных штуковин увидел комнату.

Комната находилась в центре города, была просторная, но почти пустая, все здесь говорило о бедности. Свет большой лампы, свисавшей с потолка, падал на молодых людей — восемь юношей и девушек, — расположившихся следующим образом: девушка лет двадцати, веселая и очень красивая, оперлась о спинку дивана, на котором сидели двое юношей, двое других стояли перед ними, слушая с сосредоточенным видом, остальные — две девушки и парень — устроились у их ног прямо на полу; из старенького проигрывателя лилась мелодия Джерри Маллигана. Один из сидящих на диване говорил о себе, изрекал какие-то глупости насчет своих планов на будущее, великих, благородных свершений и тому подобное. Этот, насколько можно было понять, художник изливал перед публикой душу, рассказывал о том, что его глубоко волновало, рвалось наружу, хотя касалось лишь его одного; он ораторствовал так страстно, с такой надеждой и верой в будущее, что все остальные, заражаясь настроением, думали о себе, предавались собственным, быть может, наивным, бессмысленным мечтам; все они в то мгновенье или в тот час словно зачарованные воспаряли к грядущим дням и годам, к тому таинственному свету, что поздней ночью медленно занимается над черным обрывом крыш, к первым проблескам нарождающегося дня, к славной, удивительной судьбе, которая их ожидает.

Святой Гермоген бросил всего один взгляд, мельком, краем глаза. Но этого оказалось достаточно.

До того как он взглянул на прежнюю родину — Землю, у святого Гермогена было одно лицо. Когда же он вновь обратился к своему другу, лицо у него вроде бы осталось прежним и в то же время совершенно изменилось. Едва ли кто-либо из нас заметил бы происшедшую перемену. Но святые к таким вещам очень чутки. Поэтому приятель спросил его:

— Гермоген, что с тобой?

— Со мной? Ничего, — ответил Гермоген, и это не была ложь, ибо святые не лгут, просто он и сам еще не понимал, что с ним.

Однако в ту самую секунду, когда он произносил эти три слова («Со мной? Ничего»), Гермоген вдруг ощутил, что безмерно несчастлив. Он тотчас же привлек к себе общее внимание, потому что святые мгновенно замечают, едва кто-нибудь из них лишается душевного покоя и благодати.

Попытаемся теперь с христианским состраданием разобраться, что происходит у него в душе. Что может сделать несчастным святого? Отчего он вдруг лишился своего вечного дара?

Он, хотя и мельком, увидел юношей и девушек, стоящих на пороге жизни, вспомнил свою молодость, свои пылкие чаяния — оказывается, он еще в состоянии это вспомнить. О, эти юные силы, порывы, слезы, отчаяние, эта дерзкая мощь юности, перед которой открыты необозримые просторы будущего.

А он тут, наверху, в эмпиреях, где нечего больше желать, где вокруг одно блаженство — сегодня, завтра, послезавтра и во все последующие дни, вечное, бесконечное, блаженство во веки веков, он им уже сыт по горло. Да…

Да, молодость прошла. Минули тревоги, неуверенность, нетерпение, тоска, иллюзии, лихорадка, влюбленность, безумие.

Гермоген побледнел, застыл неподвижно; приятели в испуге отшатнулись от него. Он стал чужим для них. Он уже не был святым. Он был несчастен. Руки опустились бессильно.

Тут его увидел и остановился поговорить с ним случайно проходивший мимо Господь Бог. Он похлопал его по плечу и спросил:

— Ну, что с тобой, старина Гермоген?

Гермоген показал пальцем вниз.

— Я взглянул туда и увидел комнату… тех ребят…

— И загрустил об ушедшей юности, да? Захотелось стать одним из них?

Гермоген утвердительно кивнул.

— И ради этого ты готов отказаться от жизни в раю?

Гермоген опять кивнул.

— Но что ты знаешь про них? Они мечтают о славе, а их, возможно, ждет безвестность, грезят о богатстве, а будут голодать, жаждут любви, но будут обмануты, рассчитывают жить долго, а может, завтра умрут.

— Неважно, — ответил Гермоген, — зато пока они могут питать любые надежды.

— Но ведь все их надежды для тебя уже сбылись, Гермоген. И этого теперь никто не отнимет, это навечно. Ты не находишь, что твое отчаяние бессмысленно?

— Да, Отче, но у них, — он снова указал на этих незнакомых молодых людей, — все еще впереди — и хорошее, и плохое. Что бы там ни было, они полны окрыляющих надежд. А я… Какие могут быть надежды у святого, у праведника, вечно пребывающего в небесной благодати?

— Что правда, то правда, — вздохнул Всевышний. — Отсутствие надежды — большой недостаток рая. По счастью, — добавил он, улыбнувшись, — здесь столько всяких развлечений, что этого, как правило, никто не замечает.

— А мне что же делать, — спросил святой Гермоген, переставший быть святым.

— Ты хочешь, чтобы я отправил тебя обратно, вниз? Хочешь все начать сначала, не заботясь о последствиях?

— Да, Господи, прости меня, но я хочу именно этого.

— А если тебя ждет неудача? Если на сей раз божья благодать тебя минует? И ты не сможешь уберечь душу?

— Что поделаешь, все равно здесь мне уже не будет покоя.

— Что ж, раз так — иди. Но запомни, сын мой, мы будем тебя ждать. Наберись мудрости и возвращайся.

И Бог его легонько подтолкнул. Гермоген полетел вниз, в пространство, и очутился в той комнате вместе с теми юношами и девушками. Он вновь стал точь-в-точь как они, двадцатилетним: на нем были серые фланелевые брюки и свитер, а внутри уйма путанных мыслей об искусстве, тревога, бунтарство, необузданные желания, грусть, душевное томление. Был ли он счастлив? Отнюдь. Но вместе с тем ощущал нечто прекрасное, невыразимое, подобное воспоминанию, а может быть, предчувствию; оно и звало, и манило к себе, словно огни далекого горизонта. Там, вдалеке, его ждало счастье, душевный покой, любовь. Этот призывный свет и есть жизнь, чтобы дойти до него, стоит мучиться и страдать. Только сумеет ли он его достичь?

— Разрешите? — проговорил он, проходя в комнату и протягивая руку. — Меня зовут Гермоген. Надеюсь, мы подружимся.

ДЕВУШКА, ЛЕТЯЩАЯ ВНИЗ

Перевод Г. Богемского

Девятнадцатилетняя Марта глянула с верхушки небоскреба на раскинувшийся внизу подернутый вечерней дымкой город, и у нее закружилась голова.

На фоне сияющего невероятной голубизной неба, по которому ветер гнал редкие светлые облачка, серебрившийся в прозрачном воздухе небоскреб казался стройным и величавым. В этот час на город нисходит такое очарование, что не разглядеть его может только слепой. С огромной высоты взору девушки представали дрожащие в закатном мареве улицы и громады зданий, а там, где белая их россыпь обрывалась, синело море — сверху казалось, будто оно подымается в гору. С востока все быстрее надвигались сумерки, а навстречу им вставали огни города, и вся эта манящая бездна переливалась странным мерцающим светом. Там, внизу, были властные мужчины и еще более властные женщины, меховые манто и скрипки, сверкающие автомобили и вывески ресторанов, подъезды спящих дворцов, фонтаны, брильянты, старые, погруженные в тишину сады, празднества, желания, любовь и надо всем этим господствовали жгучие вечерние чары, навевающие мечту о величии и славе.

Глядя туда, Марта невольно подалась вперед, перегнулась через парапет и полетела. Ей почудилось, будто она парит в воздухе, но это было не так — она падала вниз. Небоскреб был страшно высокий, и потому улицы и площади, казалось, еще очень далеко — кто знает, как долго до них лететь! Однако она все падала и падала.

Вечером на верандах и балконах верхних этажей собирается роскошная и богатая публика, попивает коктейли, ведет светские разговоры. Слышится музыка, обрывки мелодий. Марта пролетала совсем близко, и люди бросались к перилам посмотреть на нее.

Подобные полеты с небоскреба — чаще всего это случается именно с девушками — нередки и представляют собой довольно захватывающее развлечение: может быть, поэтому стоимость квартир на верхних этажах так высока.

Солнце еще не совсем зашло, и последние его лучи очень эффектно освещали платьице Марты. Это был скромный весенний наряд, купленный по дешевке в магазине готового платья. Но в поэтическом свете заката он выглядел элегантно, шикарно даже.

Галантные миллиардеры с балконов протягивали ей руки, цветы и бокалы.

— Синьорина, не хотите ли глоток шерри?.. Милая бабочка, присядьте к нам на минутку!

Порхая в воздухе и при этом не прерывая своего падения, Марта отвечала со счастливым смехом:

— Нет-нет, спасибо, друзья мои, не могу. Я очень спешу.

— Спешите — куда?

— Ах, не спрашивайте! — И Марта прощально помахивала рукой.

Какой-то высокий темноволосый, хорошо одетый юноша попытался ее схватить. Он ей понравился, но она мгновенно возмутилась.

— Что вы себе позволяете, молодой человек? — И, пролетая, успела легонько щелкнуть его по носу.

Значит, все эти лощеные господа проявляют к ней интерес — ей это льстило. Она чувствовала себя такой очаровательной, такой модной. На увитых цветами террасах, где сновали одетые в белое официанты и звучали экзотические мелодии, люди отвлекались, уделяя минуту-другую своего внимания этой пролетающей мимо (в вертикальном направлении) девушке. Одни находили ее красивой, другие — так себе, но всех она заинтересовала.

— У вас вся жизнь впереди, — говорили ей, — к чему так торопиться? Еще набегаетесь, налетаетесь. Посидите немножко с нами, у нас тут маленькая дружеская вечеринка, но, надеемся, вы не пожалеете.

Она хотела ответить, но сила ускорения уже перебросила ее на следующий этаж, на два, три, четыре этажа ниже — до чего ж весело падать в девятнадцать лет!

А до дна — до земли то есть — оставалось еще много, хоть уже и меньше, чем вначале, но все-таки довольно много.

Тем временем солнце упало в море и расплылось по воде, как огромный колышущийся красноватый гриб. Его живительные лучи больше не освещали платье девушки, делая ее похожей на сверкающую комету. Хорошо еще, что почти все окна и балконы небоскреба были освещены, и она, пролетая мимо, оказывалась вся в ярких отблесках.

Теперь на пути ей попадались не только веселые компании; ниже пошли конторы — длинные ряды столов, служащие в черных и синих халатах. Многие девушки были ее возраста, а некоторые даже помоложе. Усталые к концу рабочего дня, они то и дело поднимали голову от бумаг и пишущих машинок и, увидев ее, подбегали к окнам.

— Куда ты летишь? Ты кто? — кричали ей, и в голосах слышалась чуть ли не зависть.

— Меня ждут внизу, — отвечала она. — Я не могу задерживаться. Извините! — И вновь смеялась, уносясь в бездну, но это был уже не тот смех.

Незаметно подступила ночь, и Марта начала ощущать холод.

В эту минуту, взглянув вниз, Марта увидела залитый огнями подъезд какого-то здания. К нему один за другим подъезжали черные автомобили (отсюда они казались маленькими, как муравьи), открывались дверцы, и роскошные дамы и господа поспешно исчезали в здании. Ей чудилось, что в этом муравейнике она различает даже блеск драгоценностей. Подъезд был украшен развевающимися на ветру флагами.

Там был, наверно, большой прием, один из тех, о которых Марта мечтала с детства. Она обязательно должна туда попасть. Там ждут ее удача, роман, начало новой жизни. Поспеет ли она?

Вдруг Марта с досадой заметила, что рядом, метрах в тридцати от нее, падает другая девушка. Незнакомка определенно была красивее и одета в дорогое вечернее платье. Она почему-то летела с большей скоростью и в несколько секунд обогнала Марту. Марта крикнула что-то ей вслед, но та уже исчезла. Эта девица уж точно попадет на праздник раньше ее: небось заранее все рассчитала.

Вскоре Марта убедилась, что летят не только они вдвоем. Вдоль боковых фасадов небоскреба устремлялись вниз толпы совсем молодых женщин; лица чуть напряжены в упоении полетом, руки раскинуты, словно крылья. «Смотрите, мы здесь! — как бы восклицают эфирные создания. — Это наш час, наш мир, встречайте, приветствуйте нас!»

Значит, здесь состязание? Причем соперницы, все как одна, вырядились в туалеты от лучших модельеров, у многих на голых плечах широкие норковые палантины. А на ней лишь жалкое готовое платьице. Поначалу она была так уверена в себе, а вот теперь чувствовала внутри какую-то дрожь: то ли просто от холода, а может, еще и от страха — что, если она совершила непоправимую ошибку?

Вокруг была глубокая ночь. Окна одно за другим гасли, музыки было почти не слышно, конторы опустели, юноши уже не тянули к ней руки с балконов. Интересно, который час? У входа в здание внизу — за это время оно очень выросло, так что можно было даже различить его архитектуру, — все так же ярко светились огни, но автомобили больше не подъезжали. Наоборот — из подъезда маленькими группками выходили гости и устало разбредались в разные стороны. Потом погасли и фонари у подъезда.

Марта почувствовала, как сжимается сердце. Увы, ей уже не поспеть на этот праздник. Подняв глаза кверху, она взглянула на небоскреб, возвышающийся во всей своей железобетонной неумолимости. Весь он был теперь темный, только на самой верхотуре еще горели редкие окна. А небо над ним начинало медленно светлеть.

На двадцать восьмом этаже мужчина лет сорока, просматривая утреннюю газету, пил кофе, а жена его тем временем прибирала в комнате. Часы на буфете показывали без четверти девять. Тут за окном стремительно мелькнула тень.

— Альберто! — крикнула жена. — Ты видел? Женщина пролетела.

— Какая из себя? — спросил он, не отрываясь от газеты.

— Старуха, — ответила жена. — Испуганная старуха.

— Вечно так! — проворчал муж. — На этих нижних этажах только старух и увидишь. На красивых девушек можно полюбоваться с пятисотого и выше. Недаром там квартиры такие дорогие!

— Зато у нас внизу, — возразила жена, — слышно, как они шлепаются о мостовую.

Муж прислушался.

— На этот раз ничего не слышно, — проговорил он, покачав головой. И отхлебнул еще кофе.

МАГ

Перевод Р. Хлодовского

Как-то вечером, когда усталый и подавленный я возвращался домой, мне встретился профессор (так его называют, но профессор чего?) Скьясси, которого я знаю давным-давно и время от времени встречаю в самых разных и неожиданных местах. Он уверяет, будто мы вместе учились в гимназии, но, по правде сказать, я этого не помню.

Кто он такой? Чем занимается? Понять это мне никогда не удавалось. У него худое, острое лицо и кривая ироническая усмешка. Однако самой примечательной чертой его является то, что он создает у каждого впечатление, будто тот где-то его уже видел, хотя это заблуждение. Некоторые твердо уверены в том, что он — маг.

— Ну что? — спросил он меня после обычных приветствий. — Все пишешь?

— А чем еще мне заниматься? — пожал я плечами, вдруг ощутив всю свою ущербность.

— И не надоело? — не отставал он; в мягком свете уличных фонарей его лицо разрезала насмешливая улыбка. — Не знаю, у меня такое чувство, будто вы, писатели, с каждым днем становитесь все более ненужными. И не только писатели, но и художники, скульпторы, музыканты. Чувство чего-то никчемного, игры ради игры. Понимаешь, что я хочу сказать?

— Понимаю.

— Писатели, художники ну и все прочие, все вы, желая обратить на себя внимание, изо всех сил стараетесь изобрести что-то новое, все более абсурдное и замысловатое. Но публики у вас совсем немного, да и она к вам постепенно охладевает. Люди уже почти не прислушиваются к тому, что вы хотите до них донести. В один прекрасный день, уж прости за откровенность, вы окажетесь в пустыне.

— Очень может быть, — сказал я покорно.

Но Скьясси, видно, решил меня помучить.

— Скажи мне еще вот о чем. Когда, к примеру, ты входишь в гостиницу и у тебя спрашивают имя и род занятий, а ты отвечаешь: писатель, не кажется ли тебе, что это несколько нелепо?

— Пожалуй, — сказал я. — Во Франции — нет, а у нас все обстоит именно так.

— Писатель, писатель! — издевался он. — И ты еще хочешь, чтобы тебя принимали всерьез! Ну для чего нужен в нашем мире писатель?.. А скажи-ка мне, но только не кривя душой… Когда ты заходишь в книжный магазин и видишь…

— И вижу стены, до самого потолка заставленные всякого рода книгами, тысячами и тысячами книг, накопившихся за последние месяцы… ведь ты об этом, да? — и думаю, что вдобавок к ним я пишу еще одну, у меня опускаются руки, как у того, кто пришел продавать жалкую картофелину на огромном рынке, где на многие километры растянулись горы фруктов и овощей… Я угадал?

— Вот именно! — Скьясси гнусно хихикнул.

— К счастью, — решился возразить я, — кое-кто еще читает, кое-кто еще покупает наши книги.

Тут мой, так сказать, приятель наклонился и принялся разглядывать мои башмаки.

— У тебя хороший сапожник?

Слава богу, подумал я, по крайней мере нашли другую тему. Нет ничего хуже, чем выслушивать о себе горькую правду.

— Замечательный, — ответил я. — Мастер, каких поискать. Он шьет так хорошо и аккуратно, что его изделия никогда не изнашиваются.

— Браво! — воскликнул этот стервец. — Но бьюсь об заклад, что зарабатывает он меньше тебя.

— Возможно.

— И ты не находишь, что это дико?

— Не знаю, — ответил я. — Сказать по правде, я над этим никогда не задумывался.

— Пойми меня правильно, — не унимался Скьясси, — я не говорю, что мне не нравится все, что ты пишешь, нет, лично против тебя я ничего не имею. Но то, что ты и еще тысячи таких, как ты, проводите жизнь, сочиняя истории о том, чего никогда не было, и к тому же отыскиваются издатели, которые выпускают их в свет, находятся люди, которые их покупают, вы зарабатываете на них кучу денег, газеты говорят о них, критики посвящают им бесконечные исследования, а эти исследования в свою очередь издаются и обсуждаются в салонах… Истории, выдуманные от первой и до последней строки! Думаю, даже тебе все это кажется полнейшим безумием. В наш век, век атомной бомбы и спутников!.. И как долго, по-твоему, еще протянется эта комедия?

— Не знаю. Вероятно, ты прав, — сказал я, почувствовав себя вконец опустошенным.

— Ну скажи, кому вы нужны?! — ликовал Скьясси. — Литература, искусство — красивые, громкие слова! Но в наши дни искусство — не более чем предмет потребления, такой же, как бифштекс, духи, бутылка вина. Какое искусство интересует теперь людей? Сам видишь, что за волна всех нас захлестнула… Песенки, стишата, грохот и вой… Ширпотреб! Вот где слава! Взять хоть тебя: вещи ты пишешь умнейшие, гениальные можно сказать, но, если говорить об успехе, тут самый бездарный джазист заткнет тебя за пояс. Публике подавай что-нибудь погрубее, то, что доставляет непосредственное, чувственное удовольствие — и сразу. На что не надо расходовать сил. Над чем не надо задумываться.

Я только кивнул в знак согласия. Чтобы возражать, у меня не хватало ни сил, ни доводов. Но Скьясси этого было мало.

— Еще лет сорок тому художник мог быть заметной личностью. Но теперь!.. Разве что уцелела какая-нибудь старая, ветхая кариатида. Ну, Хемингуэй, Стравинский, Пикассо, поколение дедов и прадедов… Нет-нет, ваша игра проиграна… Ты бывал на выставках абстрактного искусства, читал, как подают их критики? Галиматья, полнейшая галиматья! Заговор кучки чудом выживших идиотов, которые умудряются продать свою мазню за миллион или даже два. Последние судороги — вот что это такое, гримасы неотвратимой агонии. Вы, художники, идете в одну сторону, а публика — в прямо противоположную, причем все больше удаляетесь друг от друга. Настанет день, когда расстояние между вами окажется таким… Вы будете кричать, вопить, и ни одна собака вас не услышит.

В это мгновение, как порою случается, что-то пронеслось над грязной улицей. Что-то неопределенное — не дуновение ветра, ибо воздух не шелохнулся, не аромат духов, ибо подле нас все так же воняло бензином и еще какой-то тухлой кислятиной, не музыка, ибо не было слышно ничего, кроме шума машин. Неизвестно что — рой сокровенных чувств и воспоминаний, нечто неизъяснимо таинственное.

— А все-таки… — сказал я.

— Что «все-таки»? — блеснула кривая усмешка Скьясси.

— А все-таки, когда никто не захочет читать истории, которые мы худо-бедно пишем, когда на выставках станет совсем безлюдно, когда музыканты будут исполнять свои сочинения перед рядами пустых кресел, то и тогда наше творчество… нет, я не о себе, а о тех, кто занимается таким же, как я, ремеслом…

— Ну, смелей, смелей! — язвительно подзадоривал меня приятель.

— Так вот, истории, картины, музыка, все те идиотские, непонятные и бесполезные вещи, о которых ты говоришь, всегда останутся высшим проявлением, истинным знамением человечности.

— Ты меня пугаешь! — воскликнул Скьясси.

Но, сам не знаю почему, я уже не мог остановиться. Меня распирало от ярости, она рвалась наружу.

— Да-да! Можешь считать это идиотством, но искусство всегда будет тем самым, что отличает нас от скотины, и неважно, полезно оно или бесполезно. А может, как раз потому, что совершенно бесполезно. В гораздо большей мере, чем атомная бомба, спутники, межзвездные ракеты. В тот самый день, когда не останется больше этого идиотства, люди превратятся в жалких червей, как в первобытные времена. Потому что расстояние, отделяющее муравейник или плотину бобров от любого чуда новейшей техники, ничтожно мало по сравнению с расстоянием, отделяющим муравейник от… от…

— От, к примеру, сюрреалистического стихотворения из десяти строк, — ехидно подсказал Скьясси.

— Ну да, от стихотворения, даже на первый взгляд совсем невразумительного, даже из пяти строк. Надо, чтобы человек попытался его написать, а получится у него или нет — не так уж важно… Может, я и ошибаюсь, но только на этом пути у нас есть выход. Если же…

Тут Скьясси принялся долго и весело смеяться. Странно, но в его смехе теперь не было ничего неприятного. Я застыл в изумлении.

Тогда он крепко похлопал меня по спине.

— Наконец-то понял, дурачина.

— Ты это о чем? — пролепетал я.

— Ни о чем, ни о чем, — ответил Скьясси, и его худое лицо осветилось каким-то внутренним светом. — Я увидел, что сегодня ты что-то совсем раскис, и подумал, будто ты во всем разуверился. Просто мне захотелось, чтобы ты чуть-чуть встряхнулся.

И правда. Так или иначе, но я почувствовал себя другим человеком: свободным и, насколько это возможно, уверенным в себе. Пока я закуривал сигарету, Скьясси исчез, как привидение.

ДВА ШОФЕРА

Перевод Р. Хлодовского

Прошли годы, а я все еще спрашиваю себя, о чем говорили два водителя темного фургона, увозившего мою мертвую маму на далекое кладбище.

Дорога предстояла дальняя — свыше трехсот километров, и, хотя автострада была совсем не забита, фургон едва тащился. Мы, ее дети, ехали в машине следом, метрах в ста позади фургона; стрелка спидометра качалась между шестьюдесятью и семьюдесятью — вероятно, потому, что те фургоны не приспособлены для быстрой езды, но я думал, так положено, такой порядок, как будто скорость может оскорбить покойника, — какая чушь! Готов поклясться, маме было бы приятно ехать со скоростью сто двадцать в час: так она по крайней мере могла бы вообразить, что все это не более чем обычная, веселая летняя поездка в Беллуно, где у нас был дом.

Выдался прекрасный июньский день, первое празднество наступившего лета; вокруг расстилались цветущие луга; она проезжала мимо них сотни раз, а вот теперь не могла на них полюбоваться. Слепящее солнце поднялось высоко, и вдали на автостраде возникали миражи, из-за чего идущие впереди машины, казалось, парили в воздухе.

Стрелка качалась между шестьюдесятью и семьюдесятью; фургон перед нами точно застыл на месте, а мимо стремительно проносились вольные и счастливые машины, живые мужчины и женщины, а порой умопомрачительные девицы, которые сидели в открытых спортивных авто подле молодых людей, и волосы у них развевались по ветру. Нас обгоняли даже тяжелые грузовики с прицепом — так медленно полз похоронный фургон; а я думал, как все это глупо, как было бы хорошо мчать мою мертвую маму на далекое кладбище в роскошной красной сверкающей гоночной машине, до предела выжимая педаль акселератора, — ей бы это понравилось — в конце концов, еще немного настоящей жизни, тогда как наше ленивое скольжение по асфальту слишком уж напоминало похороны.

Вот почему я и спрашиваю себя, о чем говорили между собой два шофера; один из них был высокий, под метр восемьдесят пять, настоящий атлет с добродушной физиономией, но и другой тоже оказался крепким, здоровенным парнем; я разглядел этих двоих, только когда мы трогались: их вид совершенно не вязался с такого рода работой; грузовик, набитый железным ломом, — вот он подошел бы им в самый раз.

Я спрашивал себя, о чем они сейчас говорят, потому что это был последний человеческий разговор, последние слова жизни, которые могла слышать моя мама. Они вовсе не были подонками, но во время долгой, нудной дороги надо же о чем-нибудь поболтать; то, что прямо за их спиной, в каких-нибудь десяти сантиметрах, лежит моя мама, понятно, не имело для них никакого значения — ко всякому ремеслу привыкаешь…

Это были последние человеческие слова, которые моя мама могла слышать; ведь как только мы прибудем на место, начнется отпевание в церкви, и с этой минуты все слова и звуки не будут уже принадлежать нашей жизни, а прозвучат за порогом потусторонности.

О чем же они говорили? О жаре? О том, сколько времени займет обратный путь? О своих семьях? О футбольных командах? Показывали друг другу лучшие траттории, попадавшиеся на пути, и злились, что не могут возле них остановиться? Обсуждали встречные машины — компетентно, как профессионалы? Ведь те, кто водят похоронные фургоны, тоже как-никак принадлежат к миру автомобилистов, и моторы их очень интересуют. Или хвастались своими любовными победами? «Помнишь ту блондинку из бара у бензоколонки, где мы всегда заправляемся? Да-да, ту самую». — «Ну да, так я тебе и поверил!» — «Провалиться мне на этом месте!..» А может, они рассказывали друг другу похабные анекдоты? Чем еще могут двое мужчин скоротать долгие часы за баранкой, когда, кроме них, в машине никого нет? Конечно, они одни: о том, что заперто в фургоне за их спиной, эти двое и не думали, просто-напросто позабыли.

А моя мама, слышала ли она ту похабель, то ржание? Ну конечно же, слышала, и ее бедное сердце сжималось все сильнее: эти мужланы — не то чтобы она их презирала, но разве справедливо, что последними голосами мира, который она так любила, стали вот эти чужие, неприятные голоса.

Мы добрались почти до самой Виченцы; в полуденном зное контуры предметов расплывались и дрожали, и вот тут я подумал, как редко в последнее время бывал с мамой. И почувствовал в груди щемящую боль — обычно ее именуют угрызениями совести.

С той минуты — не знаю, почему горестные воспоминания нахлынули только теперь, — меня начали преследовать отзвуки ее голоса, который я слышал по утрам, заходя к ней в комнату, перед тем как отправиться в редакцию. «Ну как ты?» — «Сегодня ночью я поспала». (Еще бы, благодаря уколам!) «Я в редакцию». — «Пока».

Не успевал я выйти в коридор, как меня догоняло робкое: «Дино!» Я возвращался. «Ты придешь к обеду?» — «Да». — «А к ужину?»

«А к ужину?» Боже мой, какое невинное, какое безмерное и вместе с тем скромное желание звучало в этом вопросе. Она не просила, не настаивала, а просто спрашивала.

Но я тут же вспоминал о назначенных дурацких свиданиях с девицами, которым, в сущности, было на меня глубоко наплевать, и мысль о том, что к половине девятого надо вернуться домой, в мрачные комнаты, отравленные старостью, болезнью, уже граничащей со смертью, внушала мне отвращение; почему я теперь боюсь признаться себе в таких вот ужасных вещах, если все так и было. «Не знаю, — отвечал я. — Я позвоню». И заранее знал: позвоню, чтобы сказать, что не приду. А она сразу понимала, что я позвоню, но не приду, и в ее «пока» слышалось глубокое огорчение. Но я, ее сын, был эгоистом, какими могут быть только дети.

Тогда мне не было стыдно, я не жалел ее и нисколько не угрызался. Позвоню, говорил я. А она прекрасно понимала, что к ужину я не вернусь.

Старая, больная, совсем обессилевшая, сознающая, что конец близок, мама наверняка бы порадовалась уже тому, что сын пришел домой поужинать. Пусть бы я даже не сказал с ней ни слова, пусть бы сидел молча и злился из-за своих распроклятых дел. Но, лежа у себя в комнате — она давно уже не вставала с постели, — она бы знала, что я рядом, в столовой, и ей было бы не так грустно.

Но нет! Я как последний идиот и мерзавец шлялся с друзьями по Милану, веселился, а та, которая составляла весь смысл моей жизни, единственная моя опора, единственное существо, понимавшее и любившее меня, единственное сердце, способное обливаться из-за меня кровью, и, проживи я на этом свете еще хоть триста лет, другого такого мне все равно не найти, — она тем временем умирала.

Ей было бы довольно двух слов перед ужином — я сижу на небольшом диване, а она лежит в кровати, — каких-нибудь новостей о моей жизни, о работе. А потом, после ужина, иди хоть на все четыре стороны — ее бы это ничуть не огорчило, наоборот, она была бы даже рада, что у меня появилась возможность немного поразвлечься. Однако, прежде чем закатываться на всю ночь, я еще раз зашел бы к ней в комнату попрощаться. «Ты уже сделала себе укол?» — «Да, надеюсь, сегодня мне удастся выспаться».

Как немного ей было надо! А я в своем подлом эгоизме отказывал ей даже в такой малости. Потому что я в своем сыновнем эгоизме не сознавал, отказывался сознавать, как сильно я ее люблю. А теперь как последний привет из нашего мира — треп, анекдоты и смех двух незнакомых шоферов. Вот чем напоследок одарила ее жизнь.

Но уже поздно, ах, как поздно! Скоро два года, как тяжелая каменная плита придавила небольшой подземный склеп, где друг на друге во тьме громоздятся родители, деды, прадеды. Земля забилась в щели гробов, местами проглядывает чахлая трава. Цветы, несколько месяцев назад поставленные в медную вазу, засохли, и уже не разобрать, что это были за цветы. Нет, того времени, когда она болела и знала, что умирает, назад не воротишь. Она молчит, она меня ни в чем не упрекает, вероятно, она меня даже простила — ведь я ее сын. Да что там, наверняка простила. А все-таки как подумаю об этом — не могу успокоиться.

Истинная боль написана на плитах, сделанных из загадочного вещества, по сравнению с которым гранит — сливочное масло. Чтобы стереть ее — не хватит вечности. Пройдут миллиарды веков, а скорбь и одиночество, пережитые мамой по моей вине, никуда не исчезнут. И я не могу ничего исправить. Мне остается только раскаянье в надежде, что она меня видит.

Но она меня не видит. Ее нет, она умерла, и не осталось ничего, ничего, кроме обезображенного годами, болью и разложением тела.

Ничего? Да, ровным счетом ничего не осталось. Неужели от моей мамы не осталось больше ничего?

Как знать? Время от времени, особенно в полуденные часы, когда я сижу один, у меня возникает странное ощущение. Словно бы в меня вошло что-то такое, чего лишь мгновение назад не было, какое-то непонятное существо, которое не является мною и в то же время бесконечно мое, и вот я уже не одинок, каждое мое движение, каждое слово как бы свидетельствуют о том, что во мне поселился некий таинственный дух. Она! Но очарование длится недолго, часа полтора, не больше. Потом день опять начинает перемалывать меня своими жесткими, шершавыми жерновами.

ПУТЕШЕСТВИЕ В АД НАШЕГО ВЕКА

Перевод С. Казем-Бек

I. ТРУДНОЕ ЗАДАНИЕ

В кабинет вошел курьер и сообщил, что со мной хочет говорить главный редактор. Половина одиннадцатого, утро, в такую рань главного не может быть в редакции.

— Разве он уже на месте?

— Не думаю. Обычно он приходит не раньше двенадцати.

— Кто же вас послал за мной?

— Звонила секретарша.

Странно. Как правило, в газете все делается оперативно и сообщения передаются напрямую. За окном серое будничное миланское утро, половина одиннадцатого, вот-вот пойдет дождь.

Около двенадцати прибыл главный, я сразу отправился к нему, было 37 апреля, зарядил дождь. В огромном кабинете горел свет.

Любезно улыбнувшись, он предложил мне сесть.

— Дорогой Буццати, что-то вас не видно. Чем обязан удовольствием?..

— Говорят, вы искали меня.

— Я? Вас? Тут какое-то недоразумение. Я за вами не посылал. Но счастлив видеть вас.

У главного всегда радушный вид. Но порой он бывает радушнее обычного — значит, у него что-то на уме. В такие моменты подчеркнутой доброжелательности нас, редакторов, охватывает смутное беспокойство.

Главный сидел за своим огромным письменным столом, почти полностью свободным от бумаг, признак по-настоящему занятого человека. Медленно провел рукой по губам, как бы желая расслабиться.

— А впрочем, вы правы. Только сейчас вспомнил. Я действительно вас искал. Вчера. Но это неважно.

— Что, предвидится задание редакции?

— Нет-нет. Сейчас даже не припомню. — Казалось, он погрузился в какие-то свои мысли, потом вдруг, после паузы: — Ну, как поживаете, Буццати? Хотя что тут спрашивать, вы так прекрасно выглядите.

Куда он клонит?.. Зазвонил телефон.

— Слушаю… Привет… точно… почему?.. На будущей неделе тоже… Не срочно, главное, по-моему, не ошибиться.

Я поднялся уходить. Он жестом остановил меня. И продолжал говорить по телефону:

— Возможно… но задание заданию рознь… В данном случае… нет, пока нет… да нет же, говорю… молодчина, я тоже подумал о нем. — Долгое молчание. — В случае необходимости, думаю… естественно… Поговорю с ним при первой же возможности… согласен… привет, дружище.

Разговаривая по телефону, он смотрел на меня, но как-то безучастно. Рассеянно, словно перед ним стена или мебель.

Будучи человеком от природы догадливым, я подумал: уж не обо мне ли речь, у главного есть такая манера. Однако взгляд его говорил об обратном. Смотрел он действительно на меня, но думал не обо мне, а о ком-то другом. Элегантный, в темно-синем костюме, белой рубашке с бордовым галстуком.

Положив трубку, он любезно сообщил:

— Это Стаци из Рима. Говорили о новом месте на Кипре. Вы, наверно, слышали, что мы собираемся послать нашего спецкора на Кипр… по крайней мере на тот срок, пока…

— Нет, не слышал.

— Что вы думаете о Фоссомброни?

— Я его плохо знаю. Кажется, способный парень.

— Зелен еще, но со временем из него выйдет толк. — И тут он, пожалуй, несколько старомодным жестом запустил большие пальцы за края жилета, как бы решась наконец приступить к проблеме. Однако в шутливом тоне, словно никакой проблемы и нет.

— Итак, дорогой Буццати?..

— Вы меня собираетесь послать на Кипр?

Он от души рассмеялся.

— На Кипр? Нет, на Кипре я вас как-то не вижу… Если уж на то пошло — что-нибудь посерьезнее, посерьезнее…

Я откланялся. Но, закрывая дверь, я на мгновение обернулся и через распахнутые створки еще раз увидел главного. Он провожал меня взглядом, но улыбка исчезла, и лицо внезапно напряглось, сделалось сосредоточенным. Так крупный адвокат смотрит вслед уходящему клиенту, с которым только что шутил, зная наверное, что клиент будет осужден.

И тогда я понял: странное и подозрительное сообщение курьера вовсе не было случайностью. Что-то готовится (зреет) для меня, быть может, даже против меня, и не просто новая работа, новая должность, далекая командировка, не просто предостережение или наказание, а нечто способное перевернуть всю мою жизнь.

— Тебя тоже вызывали? — услышал я голос Сандро Гепарди, который торчал в коридоре и видел, как я выхожу из кабинета главного.

— Почему тоже? И тебя вызывали?

— Если бы только меня! Всех. Гельфи, Дамиани, Поспишила, Армерини. Остался только ты.

— А что происходит?

— Готовится какое-то дельце. И довольно таинственное.

— Откуда ты знаешь?

— Да как тебе сказать?.. Суета какая-то, словно бы…

Дверь главного распахнулась, и он, стоя на пороге, молча наблюдал за нами.

— Привет, Гепарди.

— Привет.

Я заспешил вниз по широкой лестнице и уж было… как вдруг сверху раздался голос:

— Буццати!

Я обернулся (говорящего не было видно).

— Главный редактор господин главный редактор господин господин господин главный редактор жела-а-ает!

Что-то во мне, в самых сокровенных и чувствительных глубинах моего «я», оборвалось. Меня как будто коснулась роковая длань судьбы.

Я бросился бежать по лестнице, слыша за собой торопливые четкие шаги, о, эти шаги были мне знакомы с детства, и я всегда знал, что они могут настичь и погубить меня.

Он сказал:

— Главный желает вас видеть.

Он сидел за своим огромным письменным столом и смотрел мне в глаза.

— Буццати, кое-что есть для вас.

— Командировка? Куда?

— Возможно…

Он замолчал. Скрестил пальцы рук, как будто перед ним стояла трудная и важная задача. Я ждал.

— Возможно… Я вообще-то не строю иллюзий, однако… меня самого сомнение берет… но, возможно, представится случай…

— Какой?

Он поудобнее устроился в кресле и решительно приступил к делу:

— Дорогой Буццати, не хотите ли вы заняться серьезным расследованием работ на метрополитене?

— …политене? — эхом отозвался я, крайне ошеломленный.

Он предложил мне сигарету, закурил сам.

— Во время строительства метрополитена якобы нашли… некто Торриани, рабочий… случайно… на прокладке Симплонского туннеля… ну, словом…

Я смотрел на него, начиная пугаться.

— А что требуется от меня?

Он продолжал:

— Случайно… во время подземных работ в Милане… он говорит, что случайно нашел… наткнулся случайно… — Казалось, от растерянности он не в силах и слова выговорить.

— Ну-ну, случайно… — попытался я его подбодрить.

— Случайно обнаружил… — Он так и впился в меня взглядом. — Мне самому с трудом верится…

— Господин главный редактор, говорите же наконец… — Я больше не мог выдержать.

— Дверь в Ад, говорит, обнаружил… что-то вроде дверцы.

Говорят, даже великие и очень сильные люди, оказываясь лицом к лицу с тем, о чем больше всего мечтали в жизни, терялись, превращаясь в жалких и ничтожных трусов.

И все-таки я спросил:

— И что, можно туда войти?

— Говорят — да.

— В Ад?

— В Ад.

— Во все круги?

— Во все круги.

Молчание.

— А я?..

— Это всего-навсего предложение… я ведь себе отдаю отчет…

— Кто-нибудь еще в курсе?

— Никто.

— А мы как об этом узнали?

— Случайно. Этот Торриани женат на дочери нашего старого экспедитора.

— Он был один, когда обнаружил?..

— Нет, с напарником…

— А этот напарник никому не говорил?

— Разумеется, нет.

— Почему вы так уверены?

— Потому что второй заглянул туда просто из любопытства. И не вернулся.

— И я должен?..

— Повторяю — это всего-навсего предложение… В конце концов, вы же не специалист по этим делам?

— Один?

— Желательно. Чтобы не привлекать внимания. Нужно внедриться. Пропусков не существует. У нас там никаких связей. По крайней мере насколько мне известно.

— Даже без Вергилия?

— Да.

— Так они и поверили, что я просто турист!

— Надо внедриться. Этот Торриани говорит — он только заглянул туда, — что внешне там все как у нас, и люди из плоти и крови, не то что у Данте. Одеты, как мы. Он говорит, что и город в точности как у нас, электрическое освещение, автомобили… так что смешаться с толпой, затеряться довольно легко, но, с другой стороны, попробуй потом докажи, что ты иностранец…

— Вы хотите сказать, что меня станут поджаривать?

— Вздор! Кто в наше время говорит об адском огне? Повторяю еще раз: внешне там все как здесь. Дома, бары, кино, магазины. Тот самый случай, когда можно сказать, что не так страшен черт, как…

— А напарник Торриани… отчего же тогда он не вернулся?

— Кто его знает… может, заблудился… не нашел выхода… а может, ему там понравилось…

— Но почему именно в Милане, и больше нигде?

— Да нет, эти дверцы, судя по всему, есть в каждом городе, только никто о них не знает… или не говорит… И все-таки, согласитесь, не каждому журналисту выпадает такая удача.

— Это уж точно… Но кто поверит? Нужны доказательства. Фотографии по крайней мере.

Я заметался. Шутка ли — перед тобой открывается та самая дверь. И теперь уже нельзя достойно выйти из игры — это выглядело бы позорным дезертирством. Но мне было страшно.

— Послушайте, Буццати, не будем пороть горячку. Я сам еще не до конца уверен. Во всей этой истории много непонятного, не говоря уже о неправдоподобности в целом… Почему бы вам лично не побеседовать с этим Торриани?

Он протянул мне листок. Это был адрес.

II. ТАЙНЫ «ММ»

Я отправился разыскивать Торриани, работавшего на строительстве Миланского метрополитена и, как выяснилось, случайно обнаружившего под землей дверцу в Ад.

Жена Торриани, как сказал главный редактор, была дочерью старого экспедитора нашей газеты: от него мы и узнали адрес.

Фурио Торриани жил с женой и двумя детьми на улице Сан-Ремо, 32, в районе Порта-Виттория. Он сам открыл мне.

— Пожалуйста, профессор, — пригласил он меня в гостиную, — но боюсь, что…

— Я не профессор и очень прошу извинить за беспокойство. Я получил задание…

Он был довольно высок и плечист. На вид лет сорок. Костюм из твида, белая рубашка, тонкие холеные руки; из кармана пиджака торчала логарифмическая линейка.

И это рабочий? На самом деле он оказался не рабочим, а промышленным экспертом, консультантом фирмы подрядчика, занимающейся подземными работами. Открытое волевое лицо уроженца Падуи, беззаботная улыбка, мощные, как у боксера, запястья. Совсем не похож на человека из преисподней.

— Прошу вас… нет, лучше в то кресло… хочу сразу же предупредить, что…

— Не торопитесь говорить «нет», синьор Торриани, мы только хотели…

Он рассмеялся.

— Право же, я никак не могу взять в толк, каким образом могли распространиться подобные слухи.

— Так это неправда? — Я почувствовал громадное облегчение. Значит, все это бред, выдумка, и моя адова командировка рассеялась как дым.

— Прямо диву даешься! Поверьте, ни я, ни жена никому ни слова… одному богу известно, откуда пошли эти слухи! Да еще с такими подробностями! Будто мой приятель вошел из любопытства и не вернулся.

— А кто он, этот ваш приятель?

— Да нет никакого приятеля и не было никогда!

— Простите, синьор Торриани, но ведь нет дыма без огня…

— Дыма без огня? Ха-ха-ха, великолепно! — Он пристально посмотрел на меня и заразительно рассмеялся.

Я встал с кресла, ощущая поразительную легкость, как после визита к врачу, к которому идешь с внутренней дрожью и страхом, а он говорит, что все в порядке. Наконец-то я задался вопросом, каким образом главный мог принять всерьез подобный вздор и как я сам мог в это поверить. Ад в Милане? Дверь в Ад в столице экономического чуда? Мне захотелось курить.

— Еще раз извините за беспокойство. Такая уж у нас профессия…

— Ну что вы, какое беспокойство, напротив, очень рад был познакомиться.

И тут, случайно бросив взгляд на маленький столик, я увидел старое издание «Божественной комедии» с иллюстрациями Доре. Книга была открыта на том самом месте, где Данте и Вергилий пробираются среди огромных мрачных скал к черному зловещему зеву пропасти.

Это было как набат, как затянувшаяся на шее петля.

Я услышал за спиной приятный голос Торриани:

— Дело было ночью. Работали по сменам… Только что прошел экскаватор, из свежего разреза в земле посыпались камни, грязь, и тут…

— Господи, значит, это правда?

— Ну что вы, профессор, не надо так пугаться. Если хотите, могу точно указать место.

Инженер Миланского метрополитена Роберто Вичедомини, разумеется, не верил ни одному слову в этой истории, и тем не менее он очень любезно согласился сопровождать Торриани и меня к станции на площади Амендолы. Дожди прекратились. Светила прекрасная луна, только-только пошедшая на ущерб. Электронные часы на площади показывали час пятьдесят минут, значит, оставалось десять минут до рокового часа. Дежурный открыл решетчатые ворота центральной лестницы и зажег свет.

Внизу, в вестибюле, все было готово: казалось, вот-вот сюда хлынет шумная суетливая толпа. Но сейчас здесь царило торжественное, впечатляющее безмолвие.

— Красиво, — заметил я, чтобы как-то себя подбодрить. — Великолепная отделка.

Инженер Вичедомини не без иронии обратился к Торриани:

— Ну так где же?

— В конце платформы А, — ответил консультант.

На входе и выходе были установлены контрольные турникеты, поворачивающиеся на сто двадцать градусов; пассажир вставляет билет в специальное отверстие, электронное устройство проверяет билет, штемпелюет его, после чего турникет открывается и пропускает пассажира. Если билет недействителен, срабатывает звуковая сигнализация.

Но пока входные турникеты не вращались, не вставлялись для контроля билеты, не срабатывали электронные устройства, молчала звуковая сигнализация — все замерло в ожидании, великая гонка еще не началась.

Мы спустились, прошли платформу из конца в конец. Метрах в двух от ее края Торриани ткнул пальцем в облицовочную панель с красными и темно-серыми вкраплениями.

— Вот здесь, — совершенно серьезно произнес он.

— Но тут все уже заделано.

— Панели легко снимаются. За ними проложены кабели, и это специально предусмотрено на случай повреждения. Не так ли?

Инженер кивнул.

— Так ведь ту пресловутую дверь за панелью, наверно, уже замуровали?

— На три четверти, — объяснил Торриани. — Снизу установили металлическую дверцу, и на четвереньках можно пролезть.

— Дорогой Торриани, вы отдаете себе отчет в серьезности своих слов? — пристально глядя на консультанта, спросил инженер Вичедомини.

— Полагаю, что да.

На только что отстроенной станции царила гробовая тишина. Лишь из черной глубины туннеля доносился прерывистый таинственный гул.

— И вы утверждаете, что здесь есть лаз, галерея, коридор или что-то в этом роде, одному черту известное?

— Совершенно верно.

— И никто из работавших здесь так-таки и ничего не заметил?

— Почему же, заметили. Но решили, что это один из древних подземных ходов, вроде тех, которые были обнаружены вокруг замка Сфорцы. А я вошел, чтобы посмотреть.

— Вы один?

— Да. Тем более что там неподалеку случился обвал и туннель почти засыпало.

— Вон там? — особенно недоверчиво спросил инженер.

По краям платформ, со стороны прибытия поездов, — телекамеры с различными фокусными расстояниями. Одна просматривает всю платформу. Вторая увеличивает более удаленную зону. Какой из двух камер пользоваться — решает дежурный по залу, в зависимости от обстоятельств. У него постоянно включены два монитора, по одному на каждую платформу. Но сейчас перед дежурным не стояла эта задача. Потому что самого дежурного пока не было, давка еще не началась, а из пассажиров имелся только один, да и тот отправлялся в места весьма отдаленные.

— Пройдя метров двадцать, — сказал Торриани, — я увидел в глубине просвет. И узкую лестницу, ведущую наверх.

— И вы поднялись по ней?

— Да.

— И куда она вела? На ярмарку образцов?

— На улицу, которую раньше мне видеть не доводилось — всю забитую машинами. Там образовалась такая пробка, что двигаться было практически невозможно. А по тротуарам сновали толпы людей, как… ну знаете, как когда наступишь на муравейник?..

— Вот и весь ваш Ад? Да вы, должно быть, просто вышли на незнакомую улицу где-нибудь поблизости.

— Исключено. И кроме того, господин инженер, когда я полез в туннель, было два часа ночи, а туда попал средь бела дня. Вернувшись, я посмотрел на часы: прошло не больше десяти минут — снова ночь. Если это не Ад…

— А не Чистилище? Запах серы был? Костры видели?

— Никаких костров. А огонь, пожалуй, был только в глазах этих несчастных.

Мне показалось, что инженер начал злиться, решив, что над ним издеваются.

— Ладно! Давайте в конце концов взглянем на эту дверцу. Пошевеливайтесь, дорогой Торриани. Видите, наш Буццати весь извелся — так ему не терпится пройти по вашим стопам.

Торриани повернулся к входной лестнице и громовым голосом позвал:

— Ансельмо-о-о!

Подземные своды задрожали от мощного, оглушительного эха.

Снизу, как из-под земли, вырос человек в комбинезоне с кожаной сумкой через плечо.

Торриани сделал ему знак. Этот действительно был рабочим. Он взял панель за края, и она легко сдвинулась, словно маленький подъемный мост. Обнажились внутренности: толстый пучок проводов с разноцветной — красной, желтой, черной, белой, в зависимости от назначения — изоляцией.

— Вот, — сказал Торриани, указывая на низенькую железную дверцу, круглую, с петлей наверху и тремя вильчатыми захватами, в которые вставлялись шарнирные болты, как на иллюминаторах пароходов.

— Да это же обыкновенный канализационный люк! — воскликнул инженер. — Ну-ка, дружище, откройте. Сейчас услышим шум воды. А вонища там, должно быть!..

Рабочий отвинтил болты и открыл дверцу.

Мы нагнулись. Кромешная тьма.

— Что-то шума воды не слышно, — заметил я.

— Какая там вода! — с торжеством в голосе отозвался Торриани.

Инженер пробормотал что-то невнятное и отошел в сторонку. Растерялся, смутился, испугался, наверно.

Что за звук донесся до нас из глубины туннеля? Что мог он означать, этот ужасный звук? В нестройном безумном хоре время от времени можно было различить крики и человеческие голоса, скороговоркой произносившие что-то (слова молниеносной исповеди, длящейся не более двух-трех секунд на исходе долгой и грешной жизни, в момент внезапно нагрянувшей смерти?). Или то был рев машин — плач, жалобы, мольбы о пощаде старых, изношенных, разбитых, отравленных человеком машин? Казалось, прорвалась плотина, и какая-то огромная, тяжелая масса со звериным шипеньем низвергается вниз, сокрушая все нежное, слабое и больное.

— Нет, не ходите туда! — еле слышно прошептал инженер.

Поздно! Я уже облачился в комбинезон, взял в руки электрический фонарь и опустился на колени.

— Прощайте, профессор, — с сочувственной улыбкой сказал Торриани. — Простите меня. Наверно, это моя вина. Наверно, мне надо было молчать.

Я просунул голову в отверстие и пополз. Далекий хор приближался, превращаясь в грохот. Внизу, в самой глубине, забрезжил свет.

III. ДЬЯВОЛИЦЫ

Туннель метрах в двадцати от входа упирался в подножие узкой лестницы. Наверху был Ад.

Оттуда сочился серый, мутный свет дня. Всего один пролет лестницы — каких-нибудь тридцать ступенек — оканчивался железной решеткой. За нею торопливо двигались мужские и женские силуэты. Видны только плечи и головы.

Пожалуй, доносившееся сверху непрерывное грохотание, вернее, приглушенный гул нельзя было назвать шумом уличного движения, но время от времени я улавливал короткие гудки клаксонов.

С бьющимся сердцем я добрался по лестнице до решетки. Прохожие не обращали на меня внимания. Странный Ад, обыкновенные люди, как вы, как я, такие же плотные на вид, так же одетые.

Может, инженер Вичедомини все-таки прав? Вдруг это просто шутка, а я как последний идиот попался на удочку? Разве это Ад? Просто какой-то незнакомый квартал Милана.

Но обстоятельство, поразившее консультанта Торриани, оставалось необъяснимым: несколько минут назад на станции метро было два часа ночи, а здесь уже день. Или это сон?

Я посмотрел вокруг. Все как описывал Торриани: ничего, на первый взгляд, адского или дьявольского. Все как в нашей повседневной жизни — ну никакой разницы.

Серое закопченное небо, такое близкое и родное, и через этот мрачный слой дыма и сажи сверху проглядывает то, что и солнцем-то назвать трудно, а так, гигантская неоновая лампа, как у нас, в свете которой лица кажутся синюшными и усталыми.

И дома точь-в-точь как наши. Старые и суперсовременные, в среднем от семи до пятнадцати этажей, ни красивые, ни уродливые, заселены так же густо; за освещенными окнами видны занятые работой мужчины и женщины.

Несколько подбадривали вывески и реклама. Все надписи по-итальянски, и рекламируются предметы нашего повседневного пользования.

На улицах тоже ничего из ряда вон выходящего. За исключением, пожалуй, несметного количества остановившихся машин, в точности как описывал Торриани.

Автомобили стояли не по собственному желанию и не потому, что остановились на красный свет. Здесь был и светофор, метрах в сорока, но он показывал транспорту открытый путь. Движение застопорилось из-за огромной пробки, распространившейся, вероятно, на весь город — как видно, у машин не было никакой возможности сдвинуться ни вперед, ни назад.

В машинах сидели преимущественно мужчины. Тоже вполне нормальные люди из плоти и крови. Руки недвижно застыли на руле, на лицах тупое оцепенение, как у наркоманов. Выйти они не могли при всем желании — так плотно, почти впритирку, стояли машины. Лениво, с выражением… нет, пожалуй, без всякого выражения они выглядывали наружу. Время от времени кто-нибудь нажимал на клаксон, и раздавался короткий, безнадежный и какой-то безвольный звук. Бледные, опустошенные, обреченные люди. Ни тени надежды.

Тогда я спросил себя: не есть ли это доказательство, что я действительно в Аду? Или подобные кошмары могут случаться и в реальных городах?

Я не смог найти ответа.

Окаменевшие лица, безысходность этих людей, замурованных в автомобиле, производили жуткое впечатление.

И тут кто-то совсем рядом решительно произнес:

— Поделом им!

Высокая, очень красивая женщина лет сорока в сером со стальным отливом костюме, плотно облегающем фигуру, с удовольствием наблюдала эту сцену. Она остановилась в полуметре от меня. Греческий профиль волевой, властный, самоуверенный. На лице улыбка.

— Почему? — инстинктивно вырвалось у меня.

Она и не подумала обернуться.

— Устроили тут на целый час вакханалию со своими клаксонами. Наконец-то угомонились, окаянные.

Превосходное итальянское произношение, разве что с легким грассированием.

Только после этого она пронзила меня электрическим разрядом голубых глаз.

— Вы по лестнице поднялись? — насмешливо спросила незнакомка.

— Но… я…

— Следуйте за мной, синьор.

Влип! И как глупо! Кто меня за язык тянул! Повелительница амазонок распахнула какую-то застекленную дверь.

— Сюда, пожалуйста.

Это «пожалуйста» прозвучало для меня похлеще военной команды. Мог ли я, незваный, непрошеный гость, тайно проникший сюда, не повиноваться? Следуя за ней, я ощутил как будто легкое дуновение озона.

Мы вошли в лифт. В кабине было еще семь человек. Теснота — поневоле пришлось стоять, прижавшись друг к другу, и я ощутил вполне материальное прикосновение. Что же, значит, никакой разницы между осужденными грешниками и нами, живыми и здравствующими? Лица, одежда, язык, газеты, журналы, даже сигареты — все то же самое (какой-то тип, по виду бухгалтер, вынул из кармана пачку «Национали» с двойным фильтром и закурил).

— А куда мы? — дерзнул я спросить у генеральши.

Ответа не последовало.

Вышли из лифта на десятом этаже. Женщина толкнула дверь без всяких обозначений. Я оказался в огромном зале типа служебного кабинета с окном во всю стену. Отсюда просматривалась свинцовая панорама города.

Через всю комнату тянулся стол, как для приемов. Десяток девушек в черных халатиках и белых кружевных воротничках сидели и работали: кто на пишущей машинке, кто на диковинной клавиатуре с немыслимым количеством кнопок, кто за щитами управления (во всяком случае, на мой непрофессиональный взгляд).

Во всем — современность, роскошь, эффективность. Рядом со столом три черных кожаных кресла и маленький застекленный столик. Но великая княгиня не предложила мне сесть.

— Итак, решили полюбопытствовать? — без обиняков спросила она.

— Только одним глазком… я журналист…

— Все осмотреть, везде сунуть нос, вдоволь наслушаться, сделать заметки, не так ли? А потом улизнуть как ни в чем не бывало? Нет, синьор, так не пойдет… Входящий сюда должен испытать все до конца, иначе очень было бы удобно… Розелла! Розелла! — позвала она.

Подбежала девушка лет восемнадцати; личико совсем еще детское, верхняя губка вздернута, юная кожа упруга и эластична, а взгляд такой невинный и удивленный. Ад это или не Ад, подумал я, но коли он населен такими созданиями, то все не так уж страшно.

— Розелла, — приказала госпожа президентша, — возьми у этого синьора паспортные данные и проверь в центральной картотеке, нет ли случайно…

— Понятно, — ответила Розелла, видимо схватывавшая все на лету.

— Случайно — что? — забеспокоился я.

Владычица ответила невозмутимо:

— Не были ли вы случайно зарегистрированы у нас раньше?

— Да я только что прибыл!

— Ну и что. Всякое бывает… Отчего лишний раз не проверить?

Я назвал имя и фамилию. Розелла принялась манипулировать с клавиатурой металлического ящика, напоминающего электронно-вычислительную машину. Послышалось характерное жужжанье. Вспыхнула красная сигнальная лампочка, что-то щелкнуло, и в маленькую алюминиевую корзину спланировала прямоугольная розовая карточка.

Пентесилея[25] взяла ее и, видимо, осталась очень довольна.

— Так я и думала… Как только увидела его тогда на улице… С таким выражением лица…

— Что все это значит?

Еще три девушки, помимо Розеллы, заинтересовавшись происходящим, подошли к нам. Ростом пониже Розеллы, но такие свежие, современные, находчивые.

— А это значит, дорогой синьор Буццати, что ты тоже наш, и давно уже. — Она незамедлительно перешла на «ты».

— Я?

Директриса помахала карточкой.

— Послушайте, синьора, здесь какое-то недоразумение. Я не знаю в точности, кто вы. Но хочу быть с вами до конца откровенным… Вы будете смеяться… может быть, до слез… Представляете себе, что я думал? Вернее, в чем меня уверяли?

— В чем?

— В том, что здесь… ну, одним словом… что это Ад. — И я натужно засмеялся.

— Не вижу ничего смешного.

— Но ведь это же была шутка.

— Шутка?

— Здесь все живые. Вы разве не живая? А эти девушки? Следовательно? Разве Ад не на том свете?

— Кто тебе сказал?

Четырех девиц с маленькими, остренькими, лукавыми носиками разговор, видимо, очень забавлял.

Я стал оправдываться:

— Я здесь никогда раньше не был. Каким образом у вас могли оказаться мои данные?

— Ты в этом доме никогда не был? Но город, который ты видишь перед собой, тебе отлично знаком.

Я посмотрел, не узнавая.

— Не видишь, что ли, — Милан! Где, по-твоему, ты находишься?

— Это Милан?

— Конечно, Милан. И Гамбург, Лондон, Амстердам, Чикаго, Токио одновременно. Ну что удивляешься? Уж тебе-то с твоей профессией должно быть известно, что два мира, три, десять миров могут… как бы лучше выразиться?.. сосуществовать в одном и том же месте путем взаимопроникновения… Неужели тебе надо это объяснять?

— А я… Значит, я грешник?

— Думаю — да.

— Что я сделал плохого?

— Не знаю. Не имеет значения. Ты — грешник изначально. Такие типы, как ты, носят в себе Ад с детства, с самого рождения…

Я начал пугаться всерьез.

— А вы, синьора, кто вы?

Девицы захихикали. Она тоже улыбнулась. Смех у них был какой-то странный.

— А может, тебе еще хочется знать, кто такие эти девочки? Не правда ли, прелестные создания? Признайся, они тебе нравятся? Хочешь, я тебе их представлю?

Она явно развеселилась.

— Ад! — не унималась властительница. — Поди-ка сюда, взгляни, ты его узнаешь? Тебе следовало бы чувствовать себя здесь как дома.

Она схватила меня за руку и потащила к окну.

Я с поразительной ясностью увидел внизу весь город, до самых отдаленных окраин. Мутный, синюшный свет уходящего дня угасал, окна домов осветились. Милан, Детройт, Дюссельдорф, Париж, Прага сверкали в этой бредовой мешанине крыш и провалов, и там, в огромном кубке света, метались люди — микробы, подхваченные бегом времени. Устрашающая, величественная машина, ими же созданная, вращалась, перемалывая их, а они не убегали — напротив, толпились, расталкивая друг друга, стремясь первыми угодить в страшную мясорубку.

Инспекторша коснулась моего плеча.

— А ну-ка, пойдем туда. Мои крошки покажут тебе маленькую изящную игру.

Теперь уже все остальные девушки, прежде занятые работой, с визгом и смешками столпились вокруг нас.

Меня привели в соседний зал, заставленный сложнейшей аппаратурой с экранами, напоминающими телевизионные.

Очаровательная Розелла схватилась за рукоятку, похожую в миниатюре на рычаг железнодорожной стрелки, и началось жуткое действо.

IV. УСКОРЕНИЕ

За огромным окном раскинулась панорама чудовищного города. Бирмингем? Детройт? Сидней? Осака? Красноярск? Самарканд? Милан? Который из них был Адом?

Вот они передо мной, муравьи, микробы, люди, мечущиеся в неутомимой гонке: куда, зачем? Они бегали, толкались, писали, звонили, спорили, резали, ели, открывали, смотрели, целовались, обнимались, думали, изобретали, рвали, чистили, пачкали. Я видел складки рукавов, дыры на носках, согбенные плечи, морщины вокруг глаз. Да, глаза, пылающие внутренним огнем, в котором были нужда, желания, страдания, тревоги, алчность и страх.

За мной, облокотившись на щиты управления странных машин, стояли захватившие меня в плен властительница и ее подручные.

Она, командирша, подошла ко мне и спросила:

— Видишь?

Впереди, насколько хватал глаз, простиралось море мук человеческих. Я видел, как люди борются, дрожат, смеются, карабкаются, падают, снова карабкаются и вновь падают, расшибаются, разговаривают, улыбаются, плачут, клянутся и — всё в надежде на ту единственную минуту, которая наступит, на историю, которая свершится, на то добро, которое…

Повелительница сказала, обратившись ко мне:

— А теперь — внимание.

Она ухватилась правой рукой за подобие рычага и медленно перевела его. На светящемся циферблате, напоминающем часы, стрелка сдвинулась вправо. И в то же мгновение мириады созданий, населявших город, забурлили, заклокотали, засуетились. Но не здоровая жизнь была в этом движении, а тоска, горячка, исступление, жажда преуспеть, заслужить, выдвинуться, подняться по суетной лесенке к жалким нашим победам. Орды, отчаянно сражающиеся с невидимым чудовищем. Жесты сделались судорожными, лица — напряженными, вымученными, голоса — резкими.

Она еще немного сдвинула рычаг. И тогда те, внизу, подхваченные усиленным порывом, лихорадочно заметались в своих маниакальных устремлениях, а бесстрастные темные шпили их храмов растворились в ночном тумане.

— А вот и он.

Мелодичный голос заставил меня взглянуть на светящийся экран телевизора размером приблизительно метр на семьдесят, где на первом плане показался человек. Здесь был свой рычаг и целый ряд кнопок, которыми оперировала Розелла.

«Он», некто лет сорока пяти, сидел в огромном кабинете (должно быть, важная персона) и отдавал все силы и душу борьбе с невидимым чудовищем.

В данный момент он говорил по телефону.

— Нет, вам это все равно не удастся, какие бы усилия вы ни предпринимали… Согласен, меня бы это устроило… Да, это было в Берне три года назад… на то были важные причины… вы бы могли справиться у моего друга Роже из консорциума или у Саттера… Нет, на этих днях я занят другим… Что? У вас руки чешутся? Вы что, хотите, чтобы у меня были неприятности?..

Вошла секретарша с пачкой бумаг, зазвонил второй телефон, секретарша ответила.

— Это из управления.

Улыбаясь, он взял вторую трубку.

— Извините, — сказал он в первую, — меня вызывают, поговорим об этом позже, и спасибо за все. — И тут же во вторую: — А, дорогой доктор Исмани… я как раз ждал вашего звонка… конечно, конечно… Что касается добрых намерений, сами понимаете, недостатка в них нет… безусловно… во имя республики, не правда ли? Нет и нет, вот этого, дорогой доктор Исмани, вы не должны были говорить, право же, не должны были…

Вернулась секретарша.

— Мистер Комптон ожидает вас.

— А-а, эта чума сириец! — воскликнул он улыбаясь. — Впустите, как только я вызову.

Малышка Розелла восторженно наблюдала за происходящим.

— Кто это? — спросил я.

— Ее дружок, — ответила рыжеволосая с косой, показав на Розеллу.

— Да, но кто он?

— Стефан Тирабоски, промышленник.

— В какой области?

— А кто его знает? Что-то производит.

В кабинет входил в это время тучный подслеповатый сириец. Зазвонил первый телефон, потом вошел инженер, из подчиненных, объявивший об аварии в третьем цехе. Стефан бросился вниз, там его поймали по внутреннему телефону и сообщили, что на линии Штутгарт, он побежал обратно в кабинет говорить по телефону, на пороге столкнулся с тремя руководителями внутризаводской комиссии, ожидавшими его, пока звонил в Штутгарт, по второму телефону его перехватил старый, очень близкий друг — инвалид Аугусто, он истосковался в одиночестве, и ему надо было с кем-нибудь пообщаться. И несмотря ни на что, с лица Стефана не сходила самоуверенная улыбка.

Красавица, первая дама Ада, толкнула локтем Розеллу:

— Ну-ка, девочка, приступай. Я надеюсь, ты не станешь с ним церемониться.

— Еще чего не хватало! — серьезно отозвалась Розелла, капризно надув верхнюю губку. И легко потянула на себя рычаг.

Что-то сразу переменилось в кабинете инженера Тирабоски. Так бывает, когда откроешь кран в ванной, а там случайно оказался таракан. Вода начинает подниматься, таракан бешено мечется из стороны в сторону, судорожно карабкается по гладкой эмалевой поверхности, которая становится для него все круче и непреодолимее. Ритм учащается, оборачивается тревогой, экстазом, сумятицей жестов и мыслей.

Он говорил по телефону: нет, говорил, никогда вам это не удастся, сколько бы вы ни старались, можете справиться у моего друга или у Саттера, вошла секретарша, зазвонил второй телефон, из управления, прошу меня извинить, спасибо, потом, дорогой доктор, конечно, добрые намерения, секретарша, мистер Комптон, телефон, авария в третьем цехе, вызов из Штутгарта, внутризаводская комиссия. И тем не менее он продолжал держаться молодцом, подтянутый, улыбающийся: силен, ничего не скажешь.

Столпившись у экрана, женщины наблюдали за превосходной операцией: умница Розелла, какой изящный, деликатный подход к пытке, ну что за очарование эта крошка!

Тем временем атмосфера на экране сгущалась. В повседневную работу Стефана Тирабоски стали усиленно просачиваться, подобно блохам или клещам, разные прилипалы и зануды. По телефону, в дверь, из коридора, через проходную. Острые, кровожадные морды вклинивались в короткие зазоры времени и размножались с неотвратимой силой. Просители, изобретатели, друзья друзей, меценаты, общественники, издатели энциклопедий, зануды, симпатичные и несимпатичные, с сердечными лицами, липким взглядом и даже особым запахом.

— Превосходно, — заметила госпожа, — теперь следите за коленом.

Под натиском неумолимых обстоятельств Стефан перестал улыбаться. Его правое колено начало нервно подергиваться, ударяясь о внутреннюю стенку металлического письменного стола, и тот отзывался барабанным эхом.

— Быстрей, еще быстрей, давай, Розелла! — умоляла рыжая девчонка. — Ну, поднажми еще немножко!

Розелла как-то странно скривила рот, закрепила рычаг на стопорном устройстве и бросилась к телефону. Стефан тут же снял трубку.

— Ты что, передумал? Я тебя уже полчаса жду, — хладнокровно приступила она к атаке. — Как не приедешь? Сегодня пятница, дорогой, ты же обещал. Мы договорились на пять. Ты сказал, что ровно в пять заедешь за мной.

На лице его не осталось и тени улыбки.

— Да нет, дорогая, ты что-то перепутала, сегодня я никак не могу, у меня работы по горло.

— Ну вот, — заныла малютка. — Ты всегда так, стоит мне захотеть чего-нибудь… Порядочные мужчины так не поступают… Вот что, если через полчаса тебя не будет здесь, клянусь…

— Розелла!

— Клянусь, больше ты меня никогда не увидишь! — И бросила трубку.

Человек на экране задыхался, куда девались молодость и осанка, его даже пошатывало от массированного обстрела: секретарша, вызов из Ливорно, встреча с профессором Фоксом, краткое выступление в клубе «Ротари», подарок дочери ко дню рождения, доклад на конгрессе в Роттердаме, секретарша, телефонный звонок, реклама «Тампоматика», секретарша, телефон, телефон, и нельзя сказать «нет», устраниться, надо бежать, галопом, надо рассчитать время, успеть во что бы то ни стало, иначе этот ядовитый цветочек, эта стерва, эта погибель бросит его наверняка.

Колено инженера Тирабоски ритмично ударяется о стенку письменного стола, который в ответ глухо резонирует.

— Готов, спекся! — стонет рыжая дьяволица. — Давай, Розелла, нажми еще как следует!

Сжав зубы от напряжения, вероломная Розелла ухватилась за рычаг обеими руками и изо всех сил рванула его на себя, как бы желая покончить с этим раз и навсегда.

То было последнее ускорение, вихрь, порог Судного дня. Уже не Стефан, но обезумевшая марионетка металась, орала, хрипела, прыгала из стороны в сторону; разряд ужасающей разрушительной силы наконец настиг его. Розелла побагровела от напряжения.

— А инфарктик, когда же наконец его хватит инфарктик? — почти с упреком спросила госпожа. — Вот это сопротивляемость!

— Сейчас, сейчас! — завопила рыжая.

Последний мышечный, почти спазматический рывок нежной Розеллы — и Стефан забился в эпилептическом припадке. Когда он пытался в очередной раз схватить телефонную трубку, его вдруг словно механической пружиной подбросило в воздух метра на два; голова его завертелась в полете вправо-влево, как бумажный флажок на ветру. Потом, бездыханный, он плашмя рухнул на пол.

— Мастерски сработано! — с одобрением заметила хозяйка. И тут же по ассоциации перевела пристальный взгляд на меня. — А не попробовать ли и с этим?

— Да, да, попробуем! — подхватила рыжая.

— Нет, умоляю вас! Я же здесь по делу.

Грозная оценивающе посмотрела на меня.

— Ну, давай вынюхивай, записывай. Когда понадобится, я тебя разыщу… Побегай малость, это только на пользу.

V. ОДИНОЧЕСТВО

Странные, однако, дома там, куда меня поселили на жительство. С фасада — зрелище великолепное. Густой пушистый снег, канун Рождества. Кругом разноцветные яркие лампочки, фонарики, предпраздничная суета, аппетитные колбаски, все блестит, переливается. Конечно, из такого далека не различить лица людей — веселые они или грустные, но движение, волнение, лихорадка сразу заметны. На подоконнике потягивается сонный кот, разнежившийся на теплом майском солнышке, время — половина одиннадцатого — самое благоприятное для воротил экономики в торжественных сверкающих вестибюлях биржи, банков, где косые лучи солнца смешались с кольцами дыма от «Мальборо» и «Пэра» с фильтром. А октябрьские сумерки, когда небо голубое и бездонное и заходящее солнце умирает на окнах и совсем новых алюминиевых крышах, а в университете начало учебного года, сулящее столько романтического и прекрасного, и она ждет его среди облетевших листьев парка в такой прелестной дорогой шубке! А зеленые зори, насквозь промытые, продутые ветром, от которого поскрипывают вывески в портовых закоулках и пенятся, завихряясь, маленькие упрямые волны, гортанные сирены, игра теней, зеленый гул садов — все вызывает желание работать. Так по крайней мере кажется, если смотреть издалека.

Кажется. Но существует и другая часть дома, его внутренности, чрево, утроба, тайны людские. Нет ни Рождества, ни майского солнца, ни хрустальной зари, а только мутный однообразный серый свет во дворе, падающий сюда, словно в бездну, в половине третьего, или без четверти пополудни, или же в унылые четырнадцать сорок теплого, разнеженного, проклятого воскресенья.

Видите, прямо под нами, на левой стене с таинственными окнами, тот самый проход, по которому свет с трудом просачивается внутрь. Туда, где гнездятся человеческие существа, думая, что их никто не видит. За стенами, на улице, оживление, снующие машины, деньги, энергия, ожесточенная борьба. А здесь, во дворе универсальных общежитий, наше с вами убогое одиночество.

Сбоку открытое окно девятого этажа. Некое подобие шкафа и в нем — ребенок. Некрасивый, лет шести, он сидит неподвижно на полу, хорошо одетый, среди разбросанных игрушек — гусят, кукол. Отец на работе, а мать там, с кем-то. Смотрите, он встает, такой серьезный, и медленно направляется к двери, со спины ему можно дать пятьдесят восемь лет — точно таким он будет в старости. Он хватается за ручку, крутит ее, толкает, но дверь не открывается: они заперлись на ключ с другой стороны. «Мама, мама», — зовет он, но только два раза. Сосредоточенный и ужасно серьезный, он возвращается на середину комнаты, берет с пола какую-то куклу, отсюда не видно — какую, но, раздумав, тут же бросает. Снова усаживается на корточки, с легкостью, доступной только детям, в окно не глядит — знает, что это бесполезно, — а смотрит куда-то в угол, который тоже отсюда не виден, смотрит пристально, потом слышится пронзительный веселый голосок — «ой, ой». И снова молчание. И только видно, как взлетают и сжимаются ручки на полу из линолеума, будто малыш хочет схватить, поймать что-то, чего нет, и тихо-тихо всхлипывает.

Восьмой этаж, огромный кабинет, электронная мебель, за письменным столом человек правит рукопись доклада, но ручка неподвижна. Ему сорок пять лет, он в очках, с усами, богат, привык повелевать. Место секретарши пусто, ушли комиссионеры, заказчики, доверенные лица консорциумов, советники, делегаты, посланники Америк, банкиры, полномочные представители, наступил вечер. Работа окончена, и никому он больше не нужен. Молчат пять черных утомленных за день телефонов, человек смотрит на них с тревогой и ожиданием, с затаенной надеждой, неужели мало ему того, что у него есть, громадного, величественного, прочного, вызывающего зависть? Чего ему не хватает? Свободы? Безрассудства? Молодости? Любви? Наступает, наступил вечер, я вижу, как он, важный, влиятельный, грозный, берет один за другим черные телефоны, ставит к себе на колени, гладит, ласкает их, словно ленивых, избалованных котов. Ну же, трещите, звоните, вызывайте, изводите меня, старые верные соратники, свидетели стольких баталий, но не надо цифр, платежей в рассрочку, хоть раз поговорим о чем-нибудь незначительном и вздорном. Но ни один из пяти котищ не шевелится, упрямые молчаливые затворники не хотят отвечать на прикосновение его холодных рук. Там, в обширном царстве за четырьмя стенами, все его, конечно, знают, всем известно его имя, но сейчас, когда подступает ужасная ночь, никто не ищет, не зовет его: ни женщина, ни голодранец, ни собака, — никому он больше не нужен.

Седьмой этаж. Видны только две голые ступни, одинокие и неподвижные, как у Иисуса после снятия с креста. Ушли родственники, все по своим делам, подруги, приятельницы, добрый дон Джервазони из приходской церкви, директор школы, учительница, врач, налоговый инспектор, комиссар полиции, хозяин цветочной лавки, мрачный похоронный агент, стайка школьных товарищей, теперь, когда дом опустел и те, кто всего десять минут назад соболезновали, сопереживали, всхлипывали, утирали слезы, рыдали, теперь где-то бегают, суетятся, полные жизни, болтают, смеются, курят, едят трубочки с кремом, теперь, когда все утихло, угомонилось, она обмоет свое мертвое дитя. Пусть уйдет чистым. Он попал под грузовик, под поезд, утонул в лодке, захлебнулся в прорвавшейся плотине. Несчастье произвело сильное впечатление, о нем говорили по радио и в газетах на протяжении суток, а ведь это так много. Конечно, нужны мягкая губка, теплая водичка, присыпка, любовь. Теперь никто не помешает, никто не потревожит, это уж точно, все заняты другим. Сверху до меня то и дело доносится ее голос, но не слышно ни рыданий, ни отчаяния, спокойная речь, обычные слова, которые каждый день говорят матери, только это в последний раз.

— Знаешь, кто ты у меня? Просто поросенок. Посмотри, какие грязные у тебя уши, а здесь на шее… Воображаю, в каком виде ты явился бы нынче в школу, если б не я. Что это с тобой сегодня? Ты такой смирный, послушный, не кричишь, не вырываешься…

И вдруг всплеск и великое молчание в облике чудовища с огромным длинным хвостом.

Есть еще один моющий, на нижнем этаже, шестом. Стоя на коленях, он оттирает продолговатое пятно. Сверху самого человека не видно, только его руки, которые яростно круговыми движениями трут и трут. Включен транзистор, сквозь треск и свист прорывается джазовая музыка. И длинное темное пятно, по цвету напоминающее кровь. Но вот руки исчезают; бросив тряпку, он появляется у окна, молодой, лет тридцати, крепкий, здоровый, спортивный, с усиками даже. Оглядывается, закуривает, улыбается, есть ли кто спокойнее его? Ровным счетом ничего не случилось. Респектабельный, безупречный дом. Он курит медленными затяжками, а чего ему, собственно, торопиться? Бросает окурок, отходит от окна, а маленький горящий уголек, описав замысловатую траекторию, падает и растворяется в полутьме мрачных расщелин. И снова в меркнущем свете эти руки яростно трут и трут, а пятно все чернеет, удлиняется, расползается, победоносно растет под звуки танца, сёрфа, самбы из того далекого мира, куда ему нет больше возврата.

На пятом этаже, последнем, который просматривается отсюда, тоже был человек. Я не хочу сказать, что он действительно существовал: он был. Мертвящий свет двора угасал и удалялся, как дряхлый официант, проводивший последнего клиента. Глядя сверху вниз, я видел его в положении почти вертикальном. Он стоял, неподвижный, потерянный, потерпевший кораблекрушение неудачник, среди враждебного, угрюмого моря, необозримо простиравшегося вокруг. Я видел слегка ссутулившиеся плечи, макушку, редкие седые волосы. Он стоял как по стойке «смирно». Перед кем?

Я смотрел, смотрел на него и вдруг по характерной линии затылка узнал его. Ну конечно, он, старый приятель! Столько лет вместе, те же мысли, желания, развлечения, разочарования. На вид он неказист, но я был так к нему привязан. И вот теперь он стоял перед зеркалом, прямой и сгорбленный, гордый и поверженный, хозяин и раб, откуда взялась горькая складка в уголке глаза?

И почему так неподвижно? Что с ним? Что-то припомнилось? Застарелая унизительная рана, которая время от времени открывается и кровоточит? Угрызения совести? Мысль о том, что вся жизнь была ошибкой? Потерянные друзья? Сожаление?

О чем ему жалеть? О молодости, что прошла так внезапно? Да что она ему дала, кроме горя и разочарований? Плевать ему на молодость, он смеется над ней, ха-ха! Теперь, можно сказать, все его желания исполнились. Нет, сразу же оговорюсь. Не то чтобы все, а так, кое-какие. Впрочем, если подумать хорошенько, ничего не сбылось.

И тут я его окликнул, высунувшись из окна. Привет, сказал я, ведь мы были друзьями. Он даже не обернулся, только рукой махнул, как бы говоря: проходите, проходите. Тогда прощай. Серый костюм, во внутреннем кармане пиджака авторучка и карандаш, на затылке такая знакомая выемка. Надо было видеть его. Еще старается держаться прямо, руки в боки, болван! Даже улыбался. Это был я.

И тут, к моему удивлению, распахнулось окно на нижнем этаже. Огромное, залитое неоновым светом помещение, конца которому не видно, битком набито людьми. По крайней мере эти не останутся одни, подумал я.

Там был прием, концерт, коктейль, конференция, ассамблея, митинг. Зал и без того был переполнен, а народ все прибывал — толчея невообразимая.

Я заметил, что и я там был, спустился с верхнего этажа. Многих узнавал, товарищей по работе, коллег, с которыми мы годами живем и работаем бок о бок, но не знаем их и никогда не узнаем, соседей, что спят за стеной в полуметре от нас, так что даже дыхание слышно, но мы не знаем их и никогда не узнаем, там были доктор, бакалейщик, хозяин гаража, киоскер, портье, официант, люди, с которыми мы ежедневно, на протяжении десятилетий, встречаемся, разговариваем, но не знаем и никогда не узнаем, кто они. Сейчас все были плотно спрессованы, зажаты в толпе и глядели друг другу в глаза, не узнавая.

Поэтому, когда пианист заиграл «Аппассионату», когда ведущий произнес «итак», когда официант подал «мартини», все начали ловить ртом воздух, словно выброшенные на песок рыбы, должно быть умоляя о глоточке той странной, ужасающе безвкусной субстанции, которая именуется любовью и состраданием. Но никто не мог освободиться, вырваться из железных тисков, сжимающих его с самого рождения, из этой идиотской, безжалостной скорлупы жизни.

VI. ENTRÜMPELUNG

В столице Ада тоже бывают праздники, и тогда народ ликует. Одно из самых больших торжеств приходится на середину мая и называется Entrümpelung. Обычай, скорее всего, немецкий и означает освобождение, всеобщее очищение. Каждый год пятнадцатого мая здесь принято отделываться от старого хлама, упрятывая его в чулан или выбрасывая прямо на тротуары. Жители Ада освобождаются от всего сломанного, рваного, поношенного, ставшего ненужным, надоевшего. Это настоящий праздник молодости, возрождения надежд, ах!

Однажды утром я спал в своей квартирке, куда поселила меня госпожа Вельзевул, эта ужасная особа, с которой я столкнулся в день своего прибытия. Разбудил меня грохот передвигаемой, перетаскиваемой куда-то мебели. Шум, беготня, суматоха. Примерно полчаса я терпел. Потом взглянул на будильник: без четверти семь. Набросил халат и вышел посмотреть, что происходит. Кричат, перекликаются. Мне показалось, весь дом уже на ногах.

Я поднялся на один лестничный марш: шум доносился именно оттуда. На площадке увидел старушку, лет семидесяти, тоже в халате, но очень опрятную, свежую, прекрасно причесанную.

— Что случилось?

— Разве вы не знаете? Через три дня великий праздник весны, — улыбаясь объяснила она.

— Какой праздник?

— Entrümpelung. Мы выбрасываем на улицу все ненужное, отслужившее свой век. Мебель, книги, безделушки, бумагу, разбитую посуду. Собираются огромные кучи барахла, приезжает муниципальный фургон и все увозит.

Очень любезная, вежливая, моложавая, несмотря на морщины, дама охотно изложила мне все это с милой улыбкой.

— А вы не обратили внимание на стариков? — вдруг спросила она.

— Каких стариков?

— Всех без исключения. В эти дни они особенно любезны, терпеливы, предупредительны, услужливы. И знаете почему?

Я молчал.

— В день очищения, — объяснила она, — семьи имеют право, даже обязаны, уничтожить все ненужное. Поэтому стариков выбрасывают вместе с нечистотами, рухлядью и разным ломом.

— Простите, синьора, а вы не боитесь?..

— Ах, какой вы еще ребенок! — воскликнула она. — Я боюсь? Чего? Быть вышвырнутой на свалку? Какая прелесть!

Она задорно рассмеялась и открыла дверь с табличкой «Калинен».

— Федра! Джанни! Подите сюда, пожалуйста.

Из полутемной прихожей показались он и она, Джанни и Федра.

— Господин Буццати, — представила меня старая дама. — Мой племянник Джанни Калинен и его жена Федра. — Потом перевела дух. — Ты только послушай, Джанни, какая прелесть, нет, в самом деле, это восхитительно! Ты знаешь, о чем меня спросил этот господин?

Джанни едва взглянул на нее.

— Он спросил, не боюсь ли я предстоящего праздника. Не боюсь ли я быть… быть… Это просто очаровательно, ты не находишь?

Джанни и Федра улыбались, с нежностью и любовью глядя на старушку. Теперь смеялись и они, смеялись над безумием и абсурдностью подобной мысли. Чтобы им, Джанни и Федре, пришло в голову избавиться от горячо любимой, несравненной тети Тусси, которой они стольким обязаны?!

Ночью с четырнадцатого на пятнадцатое поднялся невообразимый шум. Скрежетали тормоза грузовиков, с грохотом падали вещи, хлопали дверьми, что-то трещало. Когда я вышел утром на улицу, мне показалось, что за ночь выросли баррикады. Около каждого дома, прямо на тротуаре, горы всякой рухляди. Старая ссохшаяся мебель, ржавые радиаторы, печки, вешалки, старинные литографии, рваные меховые шубы, жалкие наши спутники, выброшенные на берег прибоем отшумевших дней, вышедшая из моды лампа, старые лыжи, ваза с отбитым горлышком, пустая клетка, никем никогда не прочитанные книги, выцветший национальный флаг, ночные горшки, мешок сгнившей картошки, мешок с опилками, мешок забытой поэзии!

Я стоял перед внушительной грудой шкафов, стульев, комодов с проломленными днищами, допотопных велосипедов, немыслимого тряпья и рванья, которому нет названия, среди гнили, дохлых кошек, треснутых унитазов, перед невообразимыми жалкими отбросами нашего многолетнего долготерпеливого общежития, домашнего скарба, одежды, белья, в том числе и самого интимного, до бесстыдства заношенного. Я взглянул наверх, на громадный мрачный фаланстер, преградивший путь свету, с тысячами мутных окон, и вдруг увидел движущийся мешок. Из мешка доносился приглушенный, хриплый, смиренный стон.

Я испуганно огляделся.

Оказавшаяся рядом женщина с огромной хозяйственной сумкой, битком набитой всякой снедью, не без злорадства заметила:

— А что вы хотите? Пора уже, пробил его час, разве не так?

Откуда-то вынырнул дерзкий вихрастый мальчишка и пнул мешок ногой. Раздался визг.

Из бакалейной лавки выплыла улыбающаяся дама с полным ведром воды, подошла к тихо стонущему мешку.

— С утра он мне душу раздирает. Ты что, еще не насладился жизнью? Все недоволен? Так получай же!

И выплеснула воду на человека за то, что он стар и изможден и не может обеспечивать необходимую норму производительности, он больше не в состоянии бегать, уничтожать, любить. Осталось недолго. Скоро появятся уполномоченные муниципальных властей и вышвырнут его в клоаку.

Кто-то тронул меня за плечо. Конечно, это она, распрекрасная мадам Вельзевул, царица амазонок, пропади она пропадом.

— Привет, красавчик! Хочешь подняться наверх? Посмотришь, что там происходит.

Хватает меня за руку и тащит за собой. Та же застекленная дверь, что и в первый день моего прибытия в Ад, лифт на первом этаже, офис-лаборатория. Те же вероломные девицы и экраны с миллионами суетящихся, мятущихся существ.

Отсюда можно увидеть, например, спальню. В постели больная женщина, за восемьдесят, в гипсе по самую грудь. Она разговаривает с очень элегантной дамой среднего возраста.

— Отправьте меня в больницу, в дом для престарелых, не хочу быть никому обузой. Ведь я ничего больше не могу делать, ни на что не гожусь.

— Что ты говоришь, дорогая Тата! Ты с ума сошла? Сегодня придет доктор, и мы решим, куда…

Тем временем Сатана в юбке дает мне пояснения:

— Старуха была кормилицей еще ее матери, ее саму вынянчила, потом пятерых детей, внуков… Пятьдесят лет она прослужила в этом доме, а теперь сломала бедро. Смотри, что будет дальше.

Слышны приближающиеся голоса, в комнату врываются пятеро малышей, за ними входят две юные мамаши. Все радостно возбуждены.

— Доктор приехал! Доктор вылечит тетю Тату. — С криками они весело подталкивают кровать к окну.

— Тате нужно немножко свежего воздуха. Смотрите, смотрите, как она сейчас полетит! — И все вместе, три женщины и пятеро детей, грубо выталкивают старую больную женщину из кровати, запихивают на подоконник, проталкивают дальше, еще дальше.

— Да здравствует Тата!

Снизу раздается ужасный звук падающего тела.

Миссис Вельзевул силком тащит меня к следующему экрану.

— Смотри, смотри, знаменитый Вальтер Шрампф, сталеплавильные заводы, огромная династия. Ему только что присвоили звание героя труда, и весь завод чествует его.

Огромный заводской двор. Красные ковровые дорожки. Старый Шрампф благодарит присутствующих. Он растроган, не в силах сдержать слез. Он говорит, а два функционера в синих двубортных костюмах подходят к нему сзади, наклоняются, набрасывают на ноги металлические силки, выпрямляются и с силой дергают.

— Все вы для меня что дети родные. Считайте и меня своим отц… — Старик падает, больно ударившись о трибуну. С потолка спускается крюк очень высокого подъемного крана, за ноги, как свиную тушу, подхватывает его, растерянного, испуганного, еще продолжающего что-то невнятно бормотать.

— Кончилась твоя власть, старая сволочь.

Теперь все проходят мимо него, как на демонстрации, плюют, зверски избивают. После десятка ударов он теряет очки, зубы, сознание. Кран поднимает его и уносит.

Мы у третьего экрана. Уютный буржуазный дом, и лица знакомые. Конечно, это они! Милая, трогательная тетя Тусси, ее племянник с симпатичной женой и двое детей. Они мило устроились за семейным обеденным столом, говорят о празднике и оплакивают несчастных стариков. Больше всего возмущаются Джанни и Федра. Звонок в дверь. Входят два гиганта в шапочках и белых халатах, из муниципалитета.

— Вы Тереза Калинен, сокращенно Тусси? — спрашивают они, предъявляя какой-то документ.

— Да, это я. А в чем дело?

— Простите, вам следует пройти с нами.

— Куда? В такой час! И почему? — Тетя Тусси бледнеет, растерянно оглядывается в ужасном предчувствии, умоляюще смотрит на безмолвствующих племянника и его жену.

— Без разговоров! — заявляет один из муниципальных уполномоченных. — Документы в полном порядке. Имеется и подпись вашего племянника.

— Этого быть не может! — кричит тетя Тусси. — Мой племянник не мог подписать такого документа, он не мог этого сделать… Правда, Джанни? Скажи же что-нибудь, объясни ему сам, что здесь ошибка, недоразумение…

Но Джанни ничего не говорит, ничего не объясняет, он набрал в рот воды, как и его жена Федра. Дети смотрят на происходящее. Им очень весело.

— Джанни, умоляю тебя, скажи… скажи хоть что-нибудь! — взывает тетя Тусси, отступая.

Санитар бросается за ней и хватает за руку.

Рука у старушки тоненькая, хрупкая, как у ребенка.

— Пошевеливайся, старая ведьма. Кончилась твоя привольная жизнь!

Быстро, с профессиональной сноровкой они вытаскивают старушку из комнаты, волокут ее вниз по лестнице, не обращая внимания на то, как ей больно, как она ударяется костями о каждую ступеньку. Никто из семейства не делает ни малейшего движения в ее сторону. Джанни, глубоко вздохнув, произносит:

— Ну вот, и с этим покончено, — и снова принимается за еду. — Вкусное рагу сегодня.

VII. ЗВЕРЬ ЗА РУЛЕМ

Очевидно, главный ошибся, выбрав для репортажа из Ада такого застенчивого, хилого, потрепанного жизнью и неприспособленного человека, как я. По малейшему поводу я смущаюсь, краснею и бормочу что-то невнятное, моя грудная клетка в диаметре не дотягивает и до восьмидесяти сантиметров, я страдаю комплексом неполноценности, у меня безвольный подбородок, и если мне иногда что-то удается, то лишь благодаря усидчивости. Хорошо еще, что я приобрел машину. Какой, однако, прок от усидчивости в таком месте, как Ад? Внешне здесь все напоминает обычную жизнь. Бывают минуты, когда я думаю, что и в самом деле не покидал Милана: многие улицы, вывески, реклама, афиши, лица людей, манера двигаться и прочее очень похожи на мой город. Однако стоит войти в элементарный контакт с ближним: спросить, как проехать, взять в баре пачку сигарет или чашечку кофе — и тут же наткнешься на ледяное безразличие, угрюмую отчужденность. Словно дотронулся до мягкого как пух одеяла, а под ним вдруг нащупал кусок железа или мраморную плиту. Причем плита эта огромна, во весь город, и не найти ни одного уголка в столице Ада, где бы ты не наткнулся на эту проклятую ледяную твердь. Вот почему здесь нужны куда более крепкие и выносливые типы, чем я. К счастью, теперь у меня есть машина.

В некоторых уголках Ада так много сходства с Миланом, что иногда невольно возникает вопрос: а что, если вообще никакой разницы нет и в действительности это одно и тоже, ведь и в Милане — я говорю «в Милане», имея в виду любой город, где мы живем, — стоит слегка приподнять покрывало, завесу, чуть-чуть поскрести лакировку — и обнаружишь ту же твердь, тот же лед и безразличие.

К счастью, я купил машину, и положение изменилось к лучшему. Здесь, в Аду, машина очень много значит.

Когда я отправился выкупать свой автомобиль, случилось одно любопытное происшествие. Новенькие машины, готовые для вручения владельцам, были выстроены длинными ровными рядами в огромном салоне. Ну вот, а знаете, кто там всем заправлял? Одетая в голубой комбинезон Розелла, прислужница мадам Вельзевул, маленькая грациозная ведьмочка. Мы узнали друг друга с первого взгляда.

— Что это вы тут делаете?

— Я? Работаю.

— Как, вы оставили свою Госпожу?

— Что вы, и в мыслях не было. Я работаю здесь и там одновременно. По существу, фирма та же, — усмехнулась Розелла. В руках она держала что-то вроде огромного шприца.

— И что у вас за работа?

— Довольно интересная. Занимаюсь отделкой кузовов. Привет, всего хорошего. — Она было собралась уходить, но вдруг обернулась и прокричала: — Я видела вашу. Последняя модель. Поздравляю. Мы ее подвергли специальной обработке.

В это время меня окликнул заведующий салоном и повел к машине. Черная, с неповторимым дурманящим запахом свежей краски, напоминающей молодость. Однако какого дьявола торчит на этом огромном автомобильном заводе Розелла? Так ли уж случайно она оказалась здесь в момент моего появления? И что она имела в виду под «специальной обработкой»? Правда, стоило мне сесть за руль, как все сомнения рассеялись.

Но подлинная перемена во мне случилась часа через два. Появилось странное ощущение, что от руля исходят некие флюиды, сверхмощная энергия, которая передается рукам и распространяется дальше, повсюду.

«Булл-370», без сомнения, великолепная машина. Не лимузин, конечно, и не седан, но и не из тех, что годятся лишь для плейбоя. Двухместная, но не спортивная. С твердым и норовистым характером. С ней я стал другим человеком.

За рулем «булла-370» я моложе, и сильнее, и даже красивее, это я-то, столько выстрадавший из-за своей внешности. Во мне появилась какая-то раскованность, я стал бодрее и современнее, так что женщины теперь должны посматривать на меня с благосклонностью, если не с вожделением. Только затормози — и юные красотки наперебой бросятся осыпать меня градом поцелуев. Спасу от них не будет. С фасада я теперь значительно — процентов на семьдесят пять — привлекательнее, чем прежде, но заметнее всего я преобразился в профиль. Это профиль проконсула первой Римской империи, мужественный и вместе с тем аристократический, или же профиль чемпиона по боксу. Раньше у меня был прямой, рыхлый, и невыразительный нос, а теперь он, можно сказать, орлиный, но одновременно и вздернутый — не так-то легко достичь подобного эффекта. Не знаю, можно ли здесь говорить о красоте в классическом смысле, но я себе ужасно нравлюсь, когда смотрюсь в зеркальце заднего обзора.

Больше всего меня поражает уверенность в себе, когда я на «булле». До вчерашнего дня я ничего из себя не представлял, а сегодня стал важной персоной, думаю даже самой важной, наиважнейшей во всем городе. Вряд ли вообще есть превосходная степень, которая могла бы это выразить.

Уверенность в себе, отменное здоровье, зверский заряд энергии, атлетическое сложение. Мои мышцы можно теперь сравнить разве что с вратами Миланского собора. Мне постоянно хочется показать всем, на что я способен, так и подмывает к кому-нибудь придраться, затеять ссору. Подумать только: все это происходит со мной, а ведь раньше при одной мысли о публичной дискуссии я волновался до потери сознания. Включаю первую скорость, вторую, жму на все обороты, выхлопная труба вибрирует и раскаляется докрасна, мои восемьдесят лошадиных сил сначала пускаются рысью, потом галопом по улицам, о, как мощно грохочут дьявольские копыта, восемьдесят, девяносто, сто двадцать, шестьсот тысяч чистокровных лошадиных сил.

Недавно один пытался обойти меня справа. Я притормозил. Но он, увидев выражение моего лица, тоже нажал на тормоз и сделал мне знак: проезжай. И тогда я озверел: подонок, олух, невежа, вопил я, давай проезжай ты, раз тебе надо, и брось свои штучки. Силком вытащил его из машины. В общем, он еще легко отделался.

А тот случай с грузовиком? На светофоре я должен был повернуть налево, а я встал посреди перекрестка, загородив ему дорогу. Водитель грузовика высунулся из кабины, устрашающая, надо сказать, физиономия, и стал как полоумный молотить волос той лапищей гориллы по дверце, и при этом орал: «Ну ты, пошевеливайся, тварь ползучая!» Тут он добавил еще одно крепкое словцо, и все вокруг рассмеялись. Тогда я вышел из машины, подошел к грузовику, чувствуя, как смешки разом стихли (какое выражение было у меня в тот момент?): «Ты что-то сказал? — нарочито растягивая слова, спросил я у гориллы. — Тебя что-то не устраивает, а?» — «Я?.. Меня?.. Нет-нет, я просто пошутил, извините».

Я слышал, что здесь, в Аду, руль покрывают специальным веществом, чем-то вроде знаменитого наркотика, который пробуждал темные инстинкты доктора Джекиля. Наверно, поэтому так часто смирные, уступчивые люди, как только оказываются за рулем, превращаются в разбойников и сквернословов. Потому, наверно, между ними исчезает даже намек на вежливость — с волками жить по-волчьи выть. Ничтожная, смехотворная проблема первенства приобретает колоссальное значение, воспринимается как нечто священное, чуть ли не затрагивающее честь, а нетерпение, грубость, спешка выдвигаются на первый план и господствуют над всем остальным. К тому же моя машина прошла «специальную обработку». Должно быть, милейшая Розелла переборщила слегка с дозой.

Вот почему, когда я веду свой «булл-370», я не без удовольствия ощущаю себя зверем. Нембо Кидом. О, эта животная полнота чувств, необузданность во всем, страстное желание самоутвердиться, внушить страх! Меня так и подмывает оскорбить кого-нибудь, я сознательно употребляю грубые, обидные выражения, словом, испытываю наслаждение от того, что когда-то больше всего в жизни ненавидел.

Но и этого мало: внутренняя ожесточенность, наверно, отражается на моем лице, даже на жестах. Это я обольщаюсь, что стал красивее. Стоит дать волю моему водительскому гневу, и я читаю в глазах людей отвращение и ужас, как бывало с мистером Хайдом. Неужели Демон торжествует во мне?

Потом уже, вечерами, когда я остаюсь в безмерном одиночестве своего дома и возвращаюсь мысленно к прожитому дню, меня это пугает. Неужели Ад проник в меня, в мою плоть и кровь? Ведь я упиваюсь злом и унижением, подавлением себе подобных, часто у меня возникает желание бить, хлестать, терзать, рвать на куски, убивать. Бывают дни, когда я на своей супермощной машине часами кружу по городу с одной-единственной надеждой нарваться на какое-нибудь происшествие, самому затеять скандал, чтобы излить весь запас ненависти и злобы, накопившийся во мне.

Идиот! Он что, не заметил меня? У него, может быть, зеркальца нет? Почему он не включил мигалку? Неожиданно выскочив со стоянки, средненькой мощности машина преградила мне дорогу, и я врезался в нее. Прощай, великолепная правая фара!

— Дубина! — ору я, выскакивая наружу. — Полюбуйся, что ты наделал, осел!

На этот раз мне достался мужчина лет сорока пяти с молодой хорошенькой блондинкой.

Он улыбается, высунувшись из окошка:

— Знаете, синьор, что я вам на это скажу?

— Что?

— Что вы совершенно правы.

— Ах, так ты еще издеваться вздумал!

Он тоже выходит из машины. С гнусным самодовольством я замечаю, что от одного моего вида его бросает в дрожь.

— Мне очень жаль, честное слово, — говорит он, протягивая мне свою визитную карточку. — К счастью, у меня есть страховка.

— И вы полагаете, что так легко отделались? Вы полагаете, что так легко отделались? Вы полагаете, что так легко отделались? — Указательным и средним пальцами я быстро, больно и зло щелкаю его по носу.

— Тонино, иди сюда! — кричит ему девушка из машины.

На пятом щелчке он, опомнившись, отталкивает меня, но очень легонько, почти вежливо.

— Так-так! — сквозь зубы цежу я. — Ну я тебе покажу, как руки распускать.

Я так резко хватаю и заламываю его руку, что он сгибается пополам.

— Отпусти, подлец! — кричит он. — Помогите, помогите!

— А сейчас, скотина, ты поцелуешь эту вмятину, вылижешь ее, как собака, своим вонючим языком. Ты у меня узнаешь, где раки зимуют!

Вокруг стоят люди и ошалело смотрят на нас. Что со мной происходит? Почему я так ненавижу этого человека, что готов растерзать его? Откуда во мне эта страсть к насилию? Может, меня околдовали? Я — само зло, подлость, дикость. Я омерзительно счастлив.

VIII. ПАРК

Не все в Аду адское.

На одном из экранов миссис Вельзевул, среди полной городской сумятицы и неразберихи, я увидел парк, настоящий парк с лужайками, деревьями, цветочными клумбами, фонтанчиками, обнесенный высокой стеной. Этот дивный парк с наступлением весеннего тепла превращается в подлинный праздник цветения и буйство зелени. Поразительный островок мира, покоя, надежд, здоровья, ароматов и тишины.

Еще более невероятным, чем существование такого чуда в Аду, было то, что остальная часть огромного города была едва освещена тусклым, с трудом пробивающимся гнилостным светом, а парк буквально утопал в лучах яркого, чистого, прозрачного, точно горного, солнца. Будто установили какую-то трубу для прямой связи со светилом, оградив этот крошечный уголок от городских миазмов.

С одной стороны парка возвышался двухэтажный старинный дом благородного и респектабельного вида. Через распахнутые настежь окна первого этажа просматривалась огромная гостиная, обставленная в добротном, патриархальном стиле богатых домов. Разумеется, в углу был рояль, за ним сидела седовласая синьора лет шестидесяти пяти и с умиротворенным выражением лица весьма недурно играла «Экспромт» Шуберта. Музыка отнюдь не нарушала царящей здесь тишины, ибо она создана нарочно, чтобы не тревожить душевного спокойствия. Было без четверти три пополудни, и казалось, даже солнце радуется жизни.

Неподалеку находился маленький настоящий крестьянский домик для сторожа, который служил одновременно и садовником. Из дверей появилась трехлетняя девочка. Она принялась вприпрыжку бегать по травке, весело напевая какую-то милую детскую белиберду. Перебежав через лужайку, присела в тени перед кустом. Навстречу из норы выскочил зайчишка, ее приятель. Девочка взяла зверька на руки и понесла к солнцу. На всем лежал покой, благодать, умиротворение, как на несколько манерных немецких полотнах девятнадцатого века.

Я с недоумением обернулся к госпоже Вельзевул, неотступно следившей за мной и моими открытиями.

— А как же быть с этим? Неужели это тоже Ад?

В углу послышалось шушуканье ее приспешниц. И тогда царица амазонок ответила:

— Не будь Рая, мой мальчик, не было бы и Ада.

После такого заявления она подвела меня к другому экрану, целиком занятому гостиной нашей почтенной дамы. Та уже прекратила играть на рояле, потому что принимала посетителя: мужчину в очках, лет сорока пяти, который излагал ей какой-то проект, но дама вежливо, с улыбкой покачивала головой:

— Нет-нет, сударь, ни за что на свете я не продам своего парка — скорее умру. Пока, слава богу, мне хватает моей ренты.

Ее собеседник горячо настаивал, называя неимоверные цифры. Казалось, он готов упасть перед ней на колени. Но пожилая дама продолжала твердить: нет и нет, скорее она умрет.

Повелительница уже тащила меня к третьему экрану. Мимоходом я успел снова увидеть парк и девочку, которая с трогательным, почти материнским выражением лица кормила крупными сочными листьями салата своего зайчика.

На третьем экране происходило торжественное собрание в еще более торжественном зале. Заседал муниципальный совет. Присутствующие муниципальные советники слушали речь асессора Массинки, члена правления, ведающего городскими садами и парками. Массинка страстно защищал зеленые оазисы, газоны, лужайки, деревья, говоря, что это легкие отравленного города. Речь его была яркой, убедительной, лаконичной, опиралась на неоспоримые аргументы и закончилась под продолжительную овацию. Тем временем наступил вечер.

Я снова попал в гости к уважаемой даме. Вошел еще один посетитель, по виду, правда, менее респектабельный, чем первый. Из папки он извлек лист бумаги, на котором красовались печати муниципалитета, прочих высоких организаций, подписи министров всех рангов, от самых низких до самых высоких; оказалось, именно в этой части города возникла абсолютная необходимость построить автобусный парк, а посему часть зеленого парка экспроприировалась.

Синьора пробовала возражать, негодовала, даже заплакала, но посетитель удалился, оставив на рояле документ со зловещими печатями, и в тот же самый момент с улицы донесся страшный грохот. Чудовище, напоминающее механического носорога, разбивало, валило, крушило ограду парка и своими лапами в форме серпа, клещей, зубьев, ненависти и разрушения с ходу набрасывалось на деревья, кустарники и клумбы заранее размеченной полосы. В считанные минуты все было превращено в груду развалин, земли и грязи. Как раз на том месте была заячья нора; девочка чудом успела спасти своего друга. За спиной в тени зала я услышал злобное хихиканье демонических девиц.

Снова муниципальный совет. Прошло всего два месяца, и снова асессор Массинка протестует против истребления последних островков зелени. Энтузиазм публики столь велик, что оратора хотят вынести с трибуны на руках. Еще не утихли последние аплодисменты, а в гостиную нашей дамы уже входил курьер с бумагой, испещренной угрожающими печатями: крайняя необходимость реконструкции города требует немедленной прокладки новой магистрали для разгрузки перенасыщенного движением центра, отсюда — неизбежная экспроприация второй части парка. Рыдания синьоры очень скоро тонут в страшном реве бульдозеров, одержимых неуемной страстью разрушения. Остро запахло предвыборными маневрами. Внезапно проснувшаяся девочка чудом успела прийти на помощь своему питомцу как раз в тот момент, когда раздавили его новую нору.

Стену воздвигли снова, но уже почти вплотную к дому. От парка остался жалкий зеленый клочок с тремя деревьями — не больше, однако солнцу еще удавалось в погожие дни прилично освещать его, и девочка резвилась, бегая взад-вперед, но теперь путь ее был короток: только разбежится и припрыгнет два-три раза, а уж надо назад, иначе можно удариться о стену.

С экрана муниципального совета опять громом раздается обвинительная речь досточтимого асессора Массинки, курирующего городские сады и парки. Он сумел убедить всех присутствующих в том, что спасение жалких остатков растительности в пределах города есть вопрос жизни и смерти. А в это время в гостиной дамы расположилась эдакая лиса в человеческом облике, доказывающая, что уже запланирована экспроприация третьего, последнего участка и единственным выходом из положения была бы срочная продажа оставшейся земельной собственности по ценам свободного рынка. При этих жестоких речах по бледным щекам несчастной дамы тихо катятся слезы, а собеседник ее, распаляясь, называет все более крупные суммы: миллион за квадратный метр, тридцать миллионов, шесть миллиардов за квадратный метр, — и при этом протягивает для подписи лист бумаги и ручку. Дрожащая рука дамы еще выводит последнюю букву аристократической фамилии, а за окнами гремят ужасающие взрывы.

Госпожа Вельзевул и ее присные теперь столпились вокруг меня и, блаженно улыбаясь, смотрят на это светопреставление. Ясный сентябрьский день, на месте парка зияет мрачная дыра, серый котлован, откуда непонятно каким образом, корчась и извиваясь, выезжают фургончики. Солнце, тишина и радость жизни уже во веки веков не проникнут сюда. Даже крошечный клочок неба не будет виден из этого мрачного дворика, столько здесь накрутили проводов и кабелей во имя прогресса и автоматизации. Наконец я увидел девочку, которая держала на коленях мертвого зайца и плакала. Но вскоре мама бог знает какими уговорами и уловками сумела отобрать у нее погибшего друга, и, как все дети ее возраста, малышка быстро утешилась. Правда, она уже не бегала вприпрыжку по лужайкам, а из кусков бетона, сложенных в углу дворика, сооружала что-то, скорее всего, мавзолей для своего любимого зверька. Это уже не прежнее милое и грациозное создание. Когда она улыбается, в уголках рта появляются горькие складки.

Вы, должно быть, упрекнете меня в неточности: ведь в Аду детей не бывает. Я сам так думал, оказалось — бывают. Без детского горя и страданий, самых, пожалуй, страшных в мире, Ад — не Ад. Кроме того, хоть я и побывал там, мне до сих пор не вполне ясно, где он, этот Ад? Только ли там, или он поделен между нашим и загробным миром? После всего увиденного и услышанного я все чаще думаю: а не весь ли он тут, у нас, не продолжаю ли я жить в нем, постепенно приходя к выводу, что Ад — не кара, а просто наша горькая непостижимая судьба.

БУКА

Перевод Л. Вершинина

Инженер Роберто Пауди, заместитель директора фирмы «Компракс» и асессор по делам градостроительства, пришел в ярость, когда однажды вечером услышал, как нянька Эстер, укладывая его расшалившегося сынишку Франко, пригрозила:

— Смотри, будешь плохо себя вести, за тобой ночью придет Бука.

По мнению Пауди, в воспитании прибегать к глупым суевериям недопустимо — это может серьезно травмировать неокрепшую психику ребенка. Он учинил няньке разнос, и та ушла вся в слезах. А потом сам уложил сына в постель, и тот вскоре спокойно заснул.

В ту же ночь Бука, как всегда неслышно паря в воздухе, влетел в спальню инженера Пауди, изрядно его напугав.

Как известно, Бука в зависимости от обычаев той или иной страны предстает перед людьми в разных обличьях. Появляясь в том городе, он с незапамятных времен надевал маску гигантского черного зверя — что-то среднее между бегемотом и тапиром. В первое мгновение он казался чудищем. Но если внимательно приглядеться, можно было заметить, что улыбается он скорее даже дружелюбно, а небольшие глазки глядят по-доброму, без всякой свирепости.

При особых обстоятельствах он, разумеется, мог внушать ужас, но, как правило, Бука выполнял свою миссию очень тактично. Подлетая к постели какого-нибудь маленького озорника, он старался не будить его, а лишь проникал в сны, оставляя в них — что правда, то правда — поистине неизгладимый след. Все знают: сны — штука странная, даже у грудных младенцев они необъятны, поэтому такие мастодонты, как Бука, могут вполне свободно там перемещаться и делать все, что требуется в этих случаях.

Естественно, с инженером Пауди этот фольклорный персонаж церемониться не стал: он принял многократно увеличенный облик профессора Галлурио, которого всего два месяца назад назначили куратором фирмы «Компракс», попавшей в трудное положение. Профессор этот был человек суровый, по слухам, даже непреклонный, и Пауди боялся его панически, ибо режим строгого финансового контроля ставил под угрозу главным образом его высокое служебное положение.

Пауди, проснувшись в холодном поту, успел заметить незваного гостя, проходившего в тот момент сквозь стену (в окно такой гигант, конечно бы, не пролез) и показывавшего инженеру свой монументальный тыл.

Утром Пауди и не подумал извиниться перед бедняжкой Эстер. Самолично удостоверившись в существовании Буки, он воспылал еще большим гневом, но теперь к этому чувству добавилась решимость во что бы то ни стало расправиться с таким монстром.

Начал он с того, что прощупал почву, заводя шутливые разговоры про Буку с женой, друзьями и коллегами. Каково же было его удивление, когда он обнаружил, что все воспринимают Буку как явление природы, подобно дождю, землетрясению или радуге. Лишь доктор Джемонио из юридического отдела будто с луны свалился: да, в детстве он смутно слышал о каком-то Буке, но потом понял, что все это дребедень, сказки.

А Бука, словно угадав враждебные намерения инженера Пауди, стал навещать его по ночам с завидным постоянством и неизменно в облике профессора Галлурио. Он строил инженеру рожи, дергал за ноги, тряс кровать, а однажды даже уселся ему на грудь и едва не придушил.

Не в силах выносить подобное преследование, Пауди на очередном заседании муниципального совета открыто выразил свой протест: мыслимое ли дело, чтобы в современном, цивилизованном городе творилось нечто напоминающее разгул средневекового мракобесия? По его мнению, такие вещи следует пресекать самым суровым образом.

Коллеги растерялись, по коридорам пополз неофициальный шепоток, но, к счастью, репутация инженера Пауди возобладала над сомнениями. Два месяца спустя вопрос был поставлен на обсуждение муниципального совета. Во избежание насмешек Бука в повестке дня не фигурировал, а пункт пятый прошел в следующей формулировке: «Об устранении неприятного фактора, нарушающего покой города в ночное время».

Вопреки ожиданиям Пауди вопрос не только подвергся всестороннему обсуждению, но и его, казалось бы, неотразимые доводы встретили упорное сопротивление. Многие горячо высказались в поддержку древней сказочной традиции, которая никому не приносит вреда. К тому же ночное чудище не производит шума и даже имеет определенное воспитательное значение. Кто-то даже прямо заявил о недопустимости «покушений на культурное наследие прошлого», причем эти слова были встречены бурными аплодисментами.

Однако в конце концов исход дискуссии решили те веские аргументы, к которым чересчур часто прибегает так называемый прогресс, чтобы разрушить последние бастионы таинственности. Буку обвинили в том, что он вредно влияет на здоровье ребенка, порождая сновидения, несовместимые с принципами разумной педагогики. Противники Буки не преминули сослаться на соображения гигиены: гигантский призрак хотя и не оставляет за собой нечистот, но кто поручится, что он не разносчик вирусных заболеваний? Кроме того, неясна и его политическая платформа: ведь не исключено, что за внешне тривиальными, рассчитанными на людское невежество деяниями кроются подрывные замыслы?

Слушание при закрытых дверях (представители прессы не были допущены из-за деликатности рассматриваемого вопроса) затянулось до двух часов ночи. Предложение инженера Пауди было одобрено незначительным большинством, в пять голосов. Для проведения в жизнь принятого решения была назначена специальная комиссия во главе с тем же Пауди.

Эксперты понимали, что задача им выпала нелегкая: одно дело объявить Буку вне закона, другое — физически его истребить. Взывать к чувству гражданской ответственности Буки было бессмысленно: вряд ли он вообще понимает человеческую речь. А уж о поимке и водворении в городской зоопарк никто и не мечтал. Да и какая клетка его удержит, если Бука способен проходить сквозь стены?! Яд, бесспорно, исключался: никто ни разу не видел, чтобы Бука ел или пил. Тогда, может быть, огнемет? Небольшая напалмовая бомба? Но слишком велика опасность для населения города.

Словом, решение проблемы представлялось весьма и весьма проблематичным, если вообще возможным. Пауди, чувствуя, что желанная добыча, а с ней и победа ускользают из рук, решил действовать на свой страх и риск. Конечно, химическое и физическое строение Буки не изучены, но, верно, не так страшен черт, как его малюют? Людям свойственно ошибаться. А вдруг достаточно обычной пули, меткого выстрела — и правосудие свершится.

Органы безопасности на основании постановления муниципального совета за подписью мэра хоть и неохотно, но согласились оказать содействие комиссии.

Из состава оперативного отдела было выделено моторизованное подразделение, снабженное новейшей радиоаппаратурой. Однозначно поставленная задача осложнялась, как ни странно, тем, что рядовые и нижние чины вовсе не рвались участвовать в облаве. Что это, смутный страх перед неведомым или нежелание разрушать милые сердцу воспоминания детства?..

Встреча произошла студеной лунной ночью. Патруль, засевший под портиком на темной средневековой площади, заметил бродягу, который спокойно пролетал на тридцатиметровой высоте, напоминая игрушечный дирижабль. Агенты с автоматами наизготове подкрались к нему поближе. Вокруг — ни души. Короткая очередь гулким эхом прокатилась до самых окраин города.

Зрелище было странным. Бука медленно описал в небе дугу и без единого стона, нелепо задрав лапы, опустился на снег. Там, в сугробе, он распростерся неподвижно и замер… навсегда. Луна озаряла огромное, вздутое, словно целлулоидное брюхо. «Не дай бог мне снова увидеть такое!» — сказал потом младший сержант Онофрио Коттафави. Под телом все шире расползалось пятно крови, казавшееся совсем черным в лунном свете. По телефону срочно вызвали машину из местной бойни, но она опоздала. Всего за несколько минут гигантское чудище сморщилось, точно лопнувший воздушный шар, и превратилось в жалкого крохотного червячка, отчетливо различаемого на белом снегу; а потом и тот исчез, растворился в пустоте. Осталось лишь страшное пятно крови, но до рассвета дворники смыли его мощными водяными струями из шлангов.

Говорят, что в самый момент гибели загадочного создания на небе было две луны, а не одна. А еще, будто бы во всем городе кричали ночные птицы и жалобно выли собаки. Пронесся слух, что женщины, старухи и девочки, разбуженные таинственным зовом, вышли из дома, встали на колени возле несчастного Буки и долго читали молитвы. Но доподлинных исторических подтверждений этим слухам не имеется.

Луна продолжала предначертанный ей астрономами путь в небе, часы летели, а дети всей планеты спокойно спали, не подозревая, что их смешной друг-недруг ушел навсегда в небытие.

Он был гораздо нежнее и ранимее, чем многие привыкли считать. И существовал на самом деле, хотя и состоял из бесплотного вещества, которое темные люди называют бреднями, иллюзиями.

Скачи, спасайся, старая, чудом уцелевшая фантазия! Цивилизованный мир мчится за тобой по пятам, жаждет уничтожить и уже никогда не оставит тебя в покое.

УТЕС

Перевод Л. Вершинина

Мой друг-сицилиец однажды рассказал мне историю о том, как много лет назад на острове Липари один старик превратился в утес.

Честно говоря, меня это не очень удивило: я знал, какие там морские утесы.

Вкратце история, дошедшая до меня уже из третьих или четвертых рук, такова.

Жил в прошлом веке в Мессине один человек, владевший небольшой флотилией рыбачьих баркасов. Сын его, совсем еще юноша, жить не мог без моря и часто уходил с рыбаками; отец одновременно и гордился, и тревожился за него. Однажды ночью, неподалеку от западного берега Липари, всего в нескольких десятках метров, волной юношу смыло в море, и тело его так и не нашли.

Обезумевший от горя отец переселился на остров и каждое утро, если погода позволяла, подплывал на лодке к тому месту, где погиб его сын. Часами он сидел там в одиночестве, громко звал сына, о чем-то непрерывно с ним говорил.

Прошло немало лет. Отец погибшего овдовел и состарился. Теперь он лишь в дни полного штиля мог предаваться своей безумной затее. И вот однажды вечером ждали его ждали, а он не вернулся. Поплыли туда, нашли пустую лодку; она плавно покачивалась на волнах. Однако, к великому своему изумлению, рыбаки — они знали местность как свои пять пальцев — увидели, что на поверхности моря вырос утес. Прежде его не было.

И все решили: неутешное горе превратило старика в камень. С той поры, рассказал мне друг, даже самые отважные лодочники не рискуют ночью заплывать в те места — огибают их. Но издали, особенно в полнолуние, оттуда доносятся мольбы, всхлипы, крики и стоны несчастного отца.

Друг еще говорил, что, если смотреть с юга, утес своими очертаниями напоминает изможденного старика. Глубокой ночью губы его шевелятся, а из глаз текут слезы. Но горе тому, кто осмелится нарушить это безысходное одиночество. Один рыбак, дерзнувший поглазеть на окаменевшего старика, за несколько месяцев лишился всех четверых сыновей.

Воистину очень красивая легенда. И в этом году, приехав отдохнуть на Липарские острова, я стал снова расспрашивать местных жителей. Но, увы, легенды живут, переходя из уст в уста, лишь там, куда долетели издалека. А когда пытаешься на месте восстановить ход событий — находишь лишь туманные обрывки воспоминаний.

На Липари несколько рыбаков знали только, что среди множества больших и малых утесов есть один под названием «Старый отец». Печальную историю человека, который потерял сына и окаменел от горя, никто из них не слыхал. Лишь однажды в кафе я разговорился с пожилым, благообразным на вид местным жителей и кое-что узнал.

Ему было лет шестьдесят. Довольно плотный, тщательно выбритый, в белоснежной сорочке с коротким рукавом, он чем-то напоминал актера, игравшего роль главного мафиозо в одноименном фильме с участием Альберто Сорди.

— Простите, — обратился я к нему. — Вы здешний, с Липари?

— Да, здешний, — помедлив, ответил он. — Но зимой я тут не живу. А чем, собственно?..

— Понимаете, меня интересует одна история… мм… из местного фольклора, пожалуй.

— Ради бога, спрашивайте.

— Вы не слыхали про человека из Мессины, который много лет назад превратился в утес?

— Ну, в детстве слыхали что-то подобное… мало ли каких небылиц наговорят, — уклончиво ответил он и улыбнулся с легким недоверием. — Да ведь с тех пор столько лет прошло…

— А вы случайно не помните, как его звали? И когда это случилось?

— Упомянутый вами факт, если, конечно, можно назвать его фактом, имел место, скорее всего, в семидесятом году прошлого века, а возможно, и раньше, впрочем, не исключено, что ничего подобного вообще не было…

— Почему? Вы что, не верите?

— Этого я не говорил. Пожалуйста, не толкуйте мои слова превратно… — Он взглянул на часы. — Простите, мне пора…

И ушел, причем все до одного посетители кафе весьма почтительно с ним раскланялись.

На следующий день на крохотной пристани я спросил у двух мальчуганов, где бы мне найти моторную лодку, чтобы прокатиться вокруг острова. Море было спокойное, и для моего путешествия вполне сошла бы лодка с подвесным мотором.

Мальчишки куда-то умчались и, не прошло пяти минут, привели лодочника, выглядевшего, прямо скажем, диковато.

Он был высокого роста, худющий — кожа да кости, — иссиня-бледный. Ему бы можно дать все девяносто, если б на заостренном лице была хоть одна морщина. Нелепая соломенная шляпа с громадными полями придавала ему вид рокового незнакомца из тропиков, сошедшего прямо со страниц Конрада. Но особенно меня поразила отрешенность его взгляда, будто он не человек, а призрак. Хилые руки оканчивались подагрическими неповоротливыми кистями, да и походка была какая-то неверная, трясущаяся. Если б не штиль, ни за что не взял бы столь ненадежного провожатого.

— Знаешь, где находится утес «Старый отец»? — спросил я первым делом.

Он чуть склонил голову, что я принял за утвердительный кивок, и, не глядя больше на меня, направился к жалкой скорлупке, привязанной неподалеку к колышку обрывком каната. Залезая в лодку, он как-то неуклюже подпрыгнул, и его скрюченное тело словно пронзила дрожь. Я последовал его примеру. Лодочник, назвавшийся Крешенцо, с неожиданной ловкостью завел допотопный моторчик величиной с фотоаппарат. Под его ритмичное бормотанье мы поплыли по морю.

Я устроился на корме против лодочника. Сжимая ручку мотора, Крешенцо устремил на меня пристальный взгляд, но, как я с неудовольствием отметил, взгляд этот был невидящим.

Мы миновали мол, и лодка вошла в пролив между Липари и Вулкано. Последние дома селения остались позади, и природа сразу стала дикой: с берегов нас обступали причудливые, зловещие утесы.

До чего ж не похожи Липарские острова на величественные, экзотичные, но приветливые побережья Амальфи, Искьи или Капри! Там тоже берега скалистые и обрывистые, но они доступны человеческому воображению и напоминают декорации опер Верди; прибрежные пещеры и утесы поросли травой и кустарником, и потому вид у них хотя и дикий, но приятный, навевающий любовную истому. А тут голые, какие-то скрюченные скалы выжжены солнцем и словно охвачены безумной тоской. Они напоминают ад, в недрах которого бушует губительное пламя.

Многим современным скульпторам не мешало бы побывать на Липарских островах, чтобы обогатить свою скудную творческую фантазию. Здесь природа вылепила бесчисленных чудищ, гигантов, злобных пауков, бесстыдных нагих циклопов, извивающихся сирен, развалины замков и полуистлевшие алтари, гранитные стрелы, вонзившиеся в гнойные раны, скованных цепями гномов, людоедов, мрачные крепости и лишенные святости соборы. Каждый уголок на столь малом пространстве — воплощение гнетущего одиночества и непревзойденной красоты — или же тайны.

— Это и есть «Старый отец»? — спросил я у лодочника, когда мы обогнули остров с юга. Утес нельзя было спутать ни с чем.

Крешенцо кивнул.

Этот утес, высотой не более пятнадцати метров, легко было не заметить, ведь он почти сливался с обрывистой береговой кромкой. Он не был, как другие утесы, остроконечным, а, наоборот, отличался приземистой, округлой формой. На южной, ближайшей к нам стороне виднелось небольшое углубление, где плясали, уродливо сплетаясь, желтые и фиолетовые, словно восковые, тени. Лучи солнца падали почти отвесно, и в игре света и тени проступали контуры властного, страдальческого и уже тронутого тленом лица.

Из глазниц стекали застывшие пурпурные слезы. А в основании — там, где ласковые волны, накатываясь, оставляли полоску пены, — чернела небольшая щель. Когда мы подплыли совсем близко, я услышал, хотя на море было спокойно, как из черного рта-прорези доносится клокотанье волн, похожее на всхлипы.

Я попросил Крешенцо выключить мотор. Он с трудом вставил весла в уключины и начал чуть подгребать, чтобы удерживать лодку на месте. Теперь в полной тишине, под палящим солнцем, печальные, хриплые всхлипы доносились еще отчетливее.

— Правда ли, что это старый хозяин баркасов из Мессины, превратившийся в камень? — спросил я.

— Да, говорят, — почти беззвучно прошептал Крешенцо.

— А правда, что по ночам он зовет здесь сына?

— Да, говорят, — повторил мой гребец.

— Ну а правда, что всякого, кто приплывает сюда ночью, ждет потом беда?

Крешенцо безучастно посмотрел на меня, словно не понял вопроса. Лицо его под нелепой широкополой шляпой было прозрачным, как у мертвой медузы. После паузы он произнес, медленно качая головой:

— Я тоже… Тоже окаменел. Двадцать пять лет назад.

— Как, и ты… потерял сына?

Призрак кивнул.

— Его звали Джованни, — сказал он. — Мичман военно-морского флота… У мыса Матапан.

НИКТО НЕ ПОВЕРИТ

Перевод Л. Вершинина

В сентябре получил я такое письмо:

Дорогой Буццати!

Ты еще помнишь гимназического своего товарища Бруно Бизиа? Мы вместе учились в четвертом и пятом классе. Думаю, после стольких-то лет ты меня забыл. И вот я решился напомнить о себе по одной серьезной причине. Вижу, что твое внимание как журналиста привлекают люди, события и обстоятельства, несущие в себе нечто таинственное и странное. Уверен: место, где я работаю — «Моргенхаус» в Граубюндене, — тебя весьма заинтересует.

Возможно, до тебя уже доходили кое-какие слухи, хотя все, что там происходит, и содержится в строгой тайне. «Моргенхаус» — это нечто вроде пансиона или клиники, одним словом, благотворительное заведение для безнадежно больных. Тут есть даже пациенты, у которых за душой ни гроша. Финансируют клинику в основном филантропы из США, Мексики и Швейцарии. Наша цель — обеспечить этим несчастным кончину безо всяких страданий, особенно моральных. Каким образом, спросишь ты? Приезжай, и сам во всем убедишься. Ты наверняка будешь поражен и растроган.

В письме больше ничего рассказать не могу. Если последуешь моему совету — напиши, буду счастлив вновь свидеться с тобой. Я встречу тебя на станции Кларис, а дальше повезу на машине. Предупреждаю: внутрь «Моргенхауса» тебя не пустят, поскольку даже кратковременные визиты посторонних у нас категорически запрещены. Но внутреннее устройство клиники и не представляет никакого интереса. Самое невероятное — то, что заставило меня тебе написать, — в другом.

Я и впрямь с трудом припомнил Бруно Бизиа: в гимназии он звезд с неба не хватал. А вот о «Моргенхаусе» слыхал, что это сказочная клиника, где новейшими препаратами и методами пытаются одолеть самую страшную болезнь века. Газеты и журналы время от времени писали что-то, но очень туманно. Якобы там, на холмах, зловещий недуг странным образом утрачивает свою силу и пациенты перестают от него страдать. Что это: массовый гипноз, чары, а может, какие-то иные, недозволенные способы внушения?

Так или иначе, мной овладел журналистский азарт. Несколько дней спустя я письмом известил Бруно о том, что готов приехать.

Как же он изменился! На станции Кларис меня встретил высокий, могучий человек с короткой рыжеватой бородкой, обрамлявшей добродушное лицо. Выглядел он гораздо моложе меня. Мы разговорились. Машина, проехав километров десять по автостраде на Камеден, свернула на узкое, однако хорошо асфальтированное шоссе, ведущее в довольно мрачную долину. Часы показывали пять пополудни. Воздух был чист и свеж.

По мере нашего продвижения вверх домики, огороды и другие признаки активного присутствия человека попадались все реже.

На очередном повороте взгляду предстала вся долина, а с противоположной стороны ее — густо поросшая лесом скала, высотой метров в триста. Машина поползла по крутому склону среди елей. Вокруг ни души.

С вершины скалы вид открывался чудесный: горы, долины, леса… И на небольшом возвышении, под прикрытием скалы, напоминающей коленопреклоненного монаха, — величественное строение. Право же, я не в силах описать эту ультрасовременную архитектуру, как она того заслуживает. При всей своей причудливости, динамичности она дышала покоем, благополучием, роскошью и, казалось, могла дать человеку ощущение полноты счастья. Над башнями на высоких древках гордо реяли овеянные славой знамена.

Возвышенность в радиусе ста метров была обнесена белой решеткой, надежно преграждающей путь посторонним. В центре ее перед воротами стояла небольшая изящная вилла.

— Это что-то вроде сторожки, — объяснил мне Бизиа. — И одновременно — постоялый двор. Здесь ты сможешь хорошо выспаться. А вечером встретимся, поговорим.

Мажордом провел меня в достойные миллиардера апартаменты. В тишине откуда-то издалека доносились звуки фортепьяно. Но где же тут тайна? Где та сенсация, ради которой мой приятель затащил меня сюда?

Об этом Бизиа поведал мне вечером, когда на зачарованный скит опустились сумрачные тени. Он открыл ключиком калитку в решетчатой ограде, и мы очутились в запретном царстве.

Впереди уступами тянулись вверх свежескошенные лужайки; они в конце концов привели нас к дворцу. Мне показалось, что там, перед ним, неторопливо прогуливаются какие-то люди в белых одеждах.

— Почему мы боимся смерти больше всего на свете? — начал Бизиа. — Ответ прост: умирающий уходит, а другие остаются. Если бы все вместе отправились в мир иной, со смертью было бы легко смириться. Скажем, если бы катастрофа разом уничтожила весь род людской, каждый воспринял бы свою смерть совершенно безболезненно. А теперь вообрази, что неизлечимо больной человек вдруг переносится в далекое будущее, оказывается в ином веке или даже тысячелетии. Близкие, друзья, коллеги — все, кто сейчас сочувственно взирают на его страдания с высоты своей молодости и здоровья, — обратились в пепел и прах. И дети, и внуки, и правнуки. Улавливаешь? На таких условиях умереть для человека — плевое дело. Ты возразишь, что мы играем на низменных, гнусных инстинктах. Может, ты и прав, но, увы, так уж устроен человек.

— Да, но при чем здесь это все?

— Так и не понял? Это и есть метод «Моргенхауса». Наши «гости», наши больные, умирают тут почти с охотой. Они как бы перенеслись в далекое будущее. Жены, мужья, братья, дети, внуки давным-давно скончались… А вот им удалось выжить, потому они так спокойно ждут смерти.

Я пристально поглядел на Бруно: похоже, он не шутит.

— А как вы их переносите в будущее? С помощью магии, научно-фантастических средств или психотропных препаратов? Может, вы их гипнотизируете?.. Послушай, а ты это серьезно?

— Попытайся понять, — сказал Бизиа, задумчиво ступая по траве. — Во времени бывают провалы, трещины. Это сложная проблема, даже физик, я думаю, не сумел бы тебе как следует ее объяснить. Вот я работаю здесь, а так до конца в этом и не разобрался. Короче говоря, одна из таких трещин обнаружена здесь, в отдаленном уголке Альп. Над нами как бы зияет дыра, которая связывает нас с будущим.

— С каким будущим?

— С тем, что наступит через сотни и сотни лет. С точностью установить эпоху нам не дано. В этой долине временная последовательность нарушилась, произошел, если хочешь, разрыв, и мы теперь вступили в контакт с третьим, а может, и четвертым тысячелетием.

Сомнений нет: передо мной безумец. И все же я терпеливо пытался ему возражать.

— Но ведь ваши больные, верно, получают письма из дома, читают газеты, смотрят телевизор? Как же они могут так обманываться?

— Ни в коем случае! Они находятся в полной изоляции. И это их не удивляет. Да и почему они должны удивляться, если убеждены, что живут во втором или третьем тысячелетии?

— Но как же вам удалось их убедить? Этот временной разрыв, в чем он проявляется?

— О господи! Да никто их не убеждал, сами убедились — они же не слепые. Для них лучшее доказательство — то, что они здесь увидели и видят почти каждый день.

— Что, тарелки летают?

Последние лучи солнца скрылись за вершинами гор, долину быстро окутала вечерняя мгла; метрах в пятистах от нас окна-витражи замка зажглись таинственным голубоватым светом. Голос Бизиа зазвучал торжественно:

— Ночью, а порой и днем, но чаще всего ночью, мы видим их…

— Кого?

— Наших далеких потомков, кого же еще?! Это тебе не какие-то там летающие тарелки! Ты тоже их увидишь.

Стоило ли продолжать спор? Я наконец со всей очевидностью понял, что доводы разума тут бесполезны — передо мной типичный случай тихого помешательства. Итак, «Моргенхаус» не что иное, как дорогостоящая клиника для душевнобольных, и бедняга Бизиа — один из них. А поскольку он и мухи не обидит, ему иногда позволяют выезжать отсюда.

— Послушай, — в замешательстве произнес я, — мне холодно. Пора возвращаться. А если тебе надо в клинику — не стесняйся, иди, я сам найду дорогу.

— Нет-нет, что ты, я тебя провожу. Поужинаем вместе, я уже распорядился. Сегодня вечером я не дежурю.

Вечер с бывшим однокашником оказался тяжким испытанием. Пришлось выслушать массу бредовых рассуждений о времени и временных разрывах. Мне ничего не оставалось, как поддакивать: «Это потрясающе, невероятно, я напишу сенсационную статью!» Наконец к половине одиннадцатого я под тем предлогом, что смертельно хочу спать, от него отделался и, облегченно вздохнув, заперся у себя в номере. Теперь надо где-то раздобыть такси и вернуться домой.

На столике стояла бутылка виски и ведерко со льдом. Я выпил, налил себе еще… Потом спустился вниз — вызвать машину на завтра.

Лестницы и холлы были ярко освещены, но, как ни странно, я не встретил ни души. Окликнул — никто не отозвался. Я приоткрыл дверь — может, горничная или швейцар во дворе? — и вдруг воздух наполнился гулом. Звук был странный, похожий на громовые раскаты, сопровождающиеся глухим пещерным эхом. Откуда он?

Я вышел. Снаружи фонари не горели, да и витражи «Моргенхауса» теперь утопали во тьме. Между тем небо над горой было подернуто легкой завесой дыма.

Я взглянул вверх, и сердце бешено забилось. Из туманной дымки, повисшей над цепью гор и очень тонкой — она даже не закрывала звезд, — вырвались и промчались надо мной три аэроплана. Похоже, они были громадными, раз я смог их увидеть на такой высоте. Серые, без опознавательных огней, они все же излучали неяркий свет. Я быстро совладал с собой: чего пугаться — обыкновенные самолеты. Подумаешь, чересчур длинный корпус и непропорционально маленькие крылья!.. Теперь что ни день, то новая модель.

Звено в форме треугольника промчалось по небу и исчезло за далекими горами.

Боже мой, а это что ж такое?! По небу проплывала эскадрилья невиданных воздушных кораблей — прямоугольных, со скошенными, как у самосвалов, краями, тоже серых и светящихся. Они, как и их предшественники, летели на огромной высоте, а значит, были настоящими гигантами. Казалось, эти чудовища заполонили весь небосвод. Мрачные, таинственные, они двигались с какой-то нарочитой медлительностью.

Их пролетело не меньше пятисот. Вот последняя вереница скрылась за черными гребнями, и небо вновь опустело.

Но чудеса на этом не кончились. Представьте себе два невероятно длинных состава с вагонами самой разной ширины: некоторые были даже перевернуты вверх колесами. Какие-то дьявольские гусеницы с утолщениями строго геометрической формы. Головы их исчезли за дальними склонами, и оба состава предстали мне уже в виде двух причудливых арок, которые, кувыркаясь, неслись над долиной на высоте ста метров. Одним словом, передо мной распахнулась бездна будущего. Я был так потрясен, что и сказать нельзя. Что же это было на самом деле? Великое переселение народов? Войско, выступившее в поход? Ясно одно: неумолимый рок увлекал куда-то эти полчища бесчувственных, непобедимых монстров.

Прошло, наверно, не менее четверти часа, прежде чем два ужасных поезда скрылись из виду. Зрелище это не очень вдохновляло — сам не знаю почему. Призрачное шествие как бы таило угрозу, словно это была орда чужеземцев, несущих всем беду. Татары, носороги из черного космоса, странно непохожие на тех, кто, по нашим представлениям, будет жить в грядущих счастливых тысячелетиях. Серые, болезненные, бесчеловечные, зловещие и кровожадные.

Может, все это лишь привиделось мне? Во всяком случае, ни рассказать, ни написать об этом я никогда не смогу. Никто не поверит!

ВЛИЯНИЕ ЗВЕЗД

Перевод Ф. Двин

Направляясь за границу через Милан и узнав, что в воскресенье я собираюсь в Маету, чтобы посоветоваться насчет одной картины с известным коллекционером Фоссомброни, мой друг Густаво Чериелло уговорил меня взять ключ от его квартиры, где я уже бывал у него в гостях, и переночевать там.

В Маету я всегда езжу с удовольствием. Не только потому, что город этот необыкновенно красив, но и люди там такие приятные, сердечные, каких я нигде больше не встречал.

Прилетел я туда в субботу вечером. Дома у Чериелло царил полнейший порядок. Это был так называемый суператтик (квартира с обширным балконом под самой крышей дома) в новом квартале, выросшем на невысоком холме вдали от центра; оттуда можно было любоваться панорамой всего раскинувшегося внизу города.

Перед тем как лечь в постель, я от нечего делать полистал в кабинете Чериелло старинные книги по астрологии. Как известно, Маета — общепризнанная столица звездочетов: нигде не занимаются астрологией так серьезно и увлеченно, как здесь.

Город славится своей Высшей школой астрологических наук — настоящим университетом, в котором обучаются две тысячи студентов, приезжающих сюда из разных уголков мира.

Чериелло — страстный астролог-любитель (по профессии он музыкант) — не один долгий вечер провел в тщетных попытках растолковать мне, закоренелому скептику, какие удивительные — пусть даже чисто теоретические — возможности заглядывать в будущее и предсказывать судьбу отдельных людей дает нам изучение звезд и их перемещений на небосклоне.

На огромном столе в кабинете громоздились собранные за последние месяцы номера «Монитора судеб» — местной ежедневной газеты, занимающейся исключительно вопросами астрологии. Почти все двенадцать страниц большого формата этой газеты посвящены подробнейшим гороскопам — как индивидуального, так и общего характера.

К примеру, в ней имеются разделы политических и деловых прогнозов, медицинских советов, ну и, конечно же, персональные гороскопы, составляемые с учетом года рождения, профессии, пола и даже цвета волос заинтересованного лица.

Листая эти страницы, я обратил внимание на то, что диагнозы и прогнозы здесь формулируют, исходя не только, как это принято везде, из положения небесных тел нашей Солнечной системы, но и с учетом влияния таких далеких звезд, которые непосвященным даже неизвестны.

В последних номерах газеты я поискал гороскопы, имеющие какое-либо отношение ко мне, но их не было. Все предсказания предназначались только для жителей Маеты и ее окрестностей. Делать изыскания для жителей других городов было бы, конечно, слишком сложно и в техническом отношении невыгодно.

Погода стояла очень жаркая, но, несмотря на это, спалось мне прекрасно. Я проснулся от солнечного света, пробивавшегося в комнату сквозь опущенные жалюзи. Проходя по коридору в ванную комнату, я заметил на полу что-то белое. Это был воскресный выпуск «Монитора» с цветной вкладкой: рано утром почтальон просунул его под входную дверь.

Подняв газету, я пробежал ее глазами. Как обычно, через всю страницу был дан крупным шрифтом заголовок, я бы сказал, синтезирующий обстановку на сегодня:

С УТРА ВОЗМОЖНЫ ДОСАДНЫЕ НЕДОРАЗУМЕНИЯ, ВЕРОЯТНЫ ОГОРЧИТЕЛЬНЫЕ ИЛИ ДАЖЕ ПРИСКОРБНЫЕ ПРОИСШЕСТВИЯ

(Как правило, неблагоприятные прорицания преподносились «Монитором» в гипотетической форме.)

Была в заголовке еще и третья строка, набранная не столь броско:

НЕОЖИДАННО ВСЕ ПЕРЕМЕНИТСЯ К ЛУЧШЕМУ

Далее следовала редакционная статья, призывавшая к разумной осторожности всех, кто отправился на воскресный отдых: водителей автомашин, охотников, альпинистов и особенно купальщиков. Призывы эти были явно запоздалыми, так как большинство горожан потянулись к холмам, в горы, на озера и к морю с самого раннего утра, то есть еще до того, как получили газету. Чериелло, между прочим, мне уже объяснял, что точные гороскопы на один день можно составлять лишь на основании наблюдений за звездами накануне ночью; ну да, движение небесных тел можно, разумеется, рассчитать и заранее, но ведь количество звезд, с которыми пришлось бы иметь дело, так велико, что всякий раз на это уходили бы годы труда.

На пятой странице, после «индивидуальных» гороскопов, печатался даже список тех жителей Маеты, для которых негативное влияние звезд нынешним утром было чревато особой опасностью. Я сначала даже испугался, увидев в нем и фамилию Чериелло. Хорошо, что сам он в этот день находился очень далеко от дома и, таким образом, был практически «вне досягаемости».

Говоря по правде, я совершенно не верил в астрологию. Но в жизни случается всякое. Поэтому я решил, хотя бы ближайшие несколько часов, быть особенно осторожным в своих поступках, тем более что, находясь в Маете, я как бы тоже оказывался в поле действия этих неблагоприятных «астральных сил». А вдруг астрологи из «Монитора» хоть в чем-то окажутся правы?

В доме Чериелло, человека педантичного, все прекрасно отлажено. Однако, войдя в ванную, я сразу заметил, что раковина засорена и вода плохо стекает.

Вот почему, умывшись, я постарался получше завернуть оба крана. При этом я, наверно, слишком налег на правый. Не знаю. В общем — трах — и вентиль стал проворачиваться вхолостую, а вода забила мощной струей.

Вот напасть! Через несколько мгновений вода, заполнив раковину, польется через край. К счастью, в ванной было окно. Я бросился в кухню — взять какую-нибудь посудину, чтобы вычерпывать воду и выливать ее за окошко.

Возвращаясь в ванную, я поскользнулся на «Мониторе», который, вероятно, сам бросил на пол, и, растянувшись во весь рост, пребольно подвернул руку. Потом, чертыхаясь, стал выливать за окно все прибывавшую воду. Но что давала эта бессмысленная работа? Не мог же я продержаться таким образом до следующего утра, когда явится прислуга: сегодня у нее выходной.

Кого-нибудь позвать? Но кого? Портье в доме не было. Очевидно, лучше обратиться к соседям и узнать, где можно поскорее найти водопроводчика. Но ведь воскресенье, какой уж тут водопроводчик!

Я подумал о роскошных старинных коврах в кабинете и гостиной: Чериелло так дорожит ими, а они скоро у меня поплывут; подумал о том, какой ущерб будет причинен нижним квартирам, куда вода тоже, конечно, протечет. Оставалось только звонить пожарникам. Но какой номер у пожарной команды? Перестав сражаться с водой, я бросился в прихожую, к телефону. Но телефонной книги возле него не оказалось. Я стал поспешно выдвигать все ближние ящики. Ничего не было и там. Куда аккуратист Чериелло мог запихнуть эту треклятую книгу? Невозможно же, да и неудобно, перерывать все ящики в доме.

Я бросился в комнату и натянул на себя минимум вещей, позволявших считать себя одетым. Уже выбежав на площадку, чтобы спросить у кого-нибудь из соседей номер телефона пожарной команды, я вспомнил, что не взял ключей от квартиры. И в этот момент от резкого порыва ветра дверь захлопнулась. Я остался снаружи.

Несчастья сыпались одно за другим. Чуть не плача и проклиная все на свете, я позвонил в дверь напротив. Раз, другой, третий: никого. (Между тем из квартиры Чериелло до меня уже доносился плеск воды, переливающейся через край раковины.)

Я спустился на один этаж и позвонил к нижним соседям. Открывшая дверь милая старушка, увидев меня, испугалась. Не без труда мне удалось успокоить ее и объяснить, в чем дело.

— Телефонная книга вон там, в шкафу, — сказала она, — но только телефон у нас сегодня с утра не работает.

— Как это — не работает?

— Да уж не знаю, — ответила она, теперь уже приветливо улыбаясь, — но во всем доме телефоны отключены.

— А где здесь ближайший автомат?

— Не могу сказать, синьор. Я всегда пользуюсь только своим телефоном!

— Может, здесь есть поблизости какой-нибудь бар?

— Должно быть, есть, должно быть…

Я выскочил из дома под палящее солнце. Улицы были пустынны, казалось, все люди покинули этот район. По обеим сторонам у тротуаров рядами стояли машины, но нигде не было видно ни души.

В этом проклятом квартале попадались только жилые дома, никаких тебе магазинов, лавчонок. До ближайшего бара пришлось пробежать с полкилометра. Был ли там телефон? Был. И работал? Разумеется, работал. И телефонная книга оказалась на месте? Да, оказалась.

На другом конце провода дежурный пожарной части, узнав о моей беде, хохотнул и с философским спокойствием заметил:

— Ну, дорогой синьор, испорченный кран сегодня — сущий пустяк. У нас с самого рассвета сплошные вызовы. Все команды на выезде.

— Что же мне теперь делать?

— Я запишу вызов, синьор, как только появится возможность, мы займемся вами.

Сколько бед натворил за это время мой потоп? Прекрасный многоквартирный дом рисовался в моей фантазии этаким фонтаном Треви, извергающим свои струи под аккомпанемент хора разъяренных жильцов.

Я спросил у хозяина бара, не знает ли он какого-нибудь водопроводчика.

— Ну как же, — ответил он. — Мой дядя отличный мастер.

— А вы не могли бы его вызвать?

— Да я не знаю, когда он вернется. Уехал сегодня порыбачить.

Впрочем, что тут мог поделать один водопроводчик без слесаря: ведь надо было еще и дверь взломать. Кроме Чериелло, я знал в этом городе — да и то заочно — лишь знаменитого Фоссомброни. Но и его, конечно же, не оказалось дома: прождав меня до одиннадцати, он куда-то ушел и, когда вернется, не сказал.

Сердце готово было выскочить у меня из груди, когда я метался по улицам от дома к дому, упрашивая, умоляя. Люди выражали мне свое сочувствие, сокрушались вместе со мной, но ведь было воскресенье. Все водопроводчики куда-то укатили, все слесари отправились на загородную прогулку.

Внезапно солнце померкло. Тучи, как это бывает только летом, очень быстро затянули небо. Я взглянул на часы. Оказывается, я пробегал как сумасшедший около трех часов — сейчас уже половина второго. За это время квартира Чериелло, не говоря уже о тех, что находились под ней, превратилась, наверно, в Ниагарский водопад.

Но тут Ниагарский водопад обрушился с неба. Ливень хлестал так, что улицы в мгновение ока опустели. Попробуйте в такой ситуации отыскать такси! Глупо было бы даже надеяться. Из последних сил шлепал я по огромным лужам. «Пожарники за это время, — думал я, — уже наверняка прибыли к дому Чериелло, а мне и подавно следовало быть на месте».

Но когда я, вымокший с головы до ног и едва живой от усталости и злости, добрался до дома, никаких красных машин я там не увидел. Ураган пронесся, небо начало очищаться от туч. Я посмотрел наверх, отыскивая глазами следы потопа. Но все выглядело нормально.

— Дино, что ты здесь делаешь в таком виде? Что стряслось?

Я обернулся.

НЕОЖИДАННО ВСЕ ПЕРЕМЕНИТСЯ К ЛУЧШЕМУ

Так, кажется, было написано в «Мониторе»?

Чериелло собственной персоной выходил из такси. Зная, что я в Маете, он поторопился с возвращением, чтобы побыть немного со мной.

Запинаясь, бормоча что-то нечленораздельное, я объяснил, какая беда приключилась по моей вине. Но он почему-то не рассердился, наоборот, даже рассмеялся.

— Пошли посмотрим, может, катастрофа не так уж страшна.

Мы вышли из лифта. Как ни странно, на лестничной площадке было сухо (но из квартиры все-таки явственно доносилось журчание воды).

Сухо было и в гостиной, и в кабинете. Мы вошли в ванную. Вода, переливаясь через край раковины, текла себе по кафельным плиткам и с бульканьем уходила вниз через медную решетку, специально вделанную в пол предусмотрительным Чериелло. А я этой решетки в волнении не заметил.

Промок только воскресный номер «Монитора», валявшийся на полу и смятый так, что из зловещего заголовка можно было разобрать лишь отдельные буквы:

А ВЫ НЕ

ВЕР ИЛИ.

ОБОРОТНИ С ВИА СЕСОСТРИ

Перевод Ф. Двин

Смерть от инфаркта шестидесятидевятилетнего профессора Туллио Ларози, заведующего кафедрой гинекологии в университете и главного врача больницы Пречистой Девы Марии, а проще говоря — акушерской клиники, взбудоражила всех жильцов дома № 5 по виа Сесостри, принадлежавшего тому же Ларози.

Вот уже пятнадцать лет, то есть с тех пор, как я обосновался в этом городе, у меня здесь небольшая квартирка на четвертом этаже, которая меня очень устраивает, хотя фирма, где я работаю, — реклама и деловое посредничество — находится в центре города.

Виа Сесостри, 5 — дом, построенный в двадцатых годах и выдержанный в стиле этакого венского барокко, — сама респектабельность, воплощенная в камне. Ну прежде всего наш квартал — сегодня, правда, не такой уж модный, но по-прежнему пользующийся прекрасной репутацией. Затем — внешний вид здания, солидный, строгий подъезд, расторопные и предупредительные портье и его жена, просторные, светлые лестницы, безупречная чистота, таблички на дверях квартир… Даже изящество выгравированных на меди букв как бы свидетельствует об экономическом процветании и благонравии жильцов. Но главное — сами жильцы. Один, можно сказать, лучше другого: уважаемые в городе лица свободных профессий; их жены — высоконравственные, даже если они молоды и красивы; их здоровые, послушные и прилежные в учении дети. Единственный жилец, не совсем вписывающийся в этот солидный буржуазный круг, — художник Бруно Лампа, холостяк, снимающий под мастерскую просторную мансарду. Зато у него благородное происхождение — он из моденских Лампа ди Кампокьяро.

Однако самым выдающимся представителем маленького однородного клана, обосновавшегося в этом доме, был, конечно же, его владелец Туллио Ларози. Ученый с мировым именем, опытнейший хирург, он и своими личными качествами, и умом выделялся среди остальных. Высокий, худощавый, с тщательно подстриженной седой бородкой, с живыми проницательными глазами, испытующе глядевшими на вас сквозь стекла очков в золотой оправе, с холеными руками, уверенной, даже горделивой походкой и глубоким, проникновенным голосом.

Все жильцы, естественно, нанесли визит и выразили соболезнования еще молодой вдове: Ларози женился, когда ему перевалило за пятьдесят. Его квартира на втором этаже была роскошной, но не настолько, чтобы подавлять своим великолепием. Сильное впечатление производило достоинство, с каким семья переживала горечь утраты: ни истерик, ни показных сцен отчаяния, как это часто у нас бывает, а безмолвная скорбь и умение владеть собой, что еще больше подчеркивало непоправимость случившегося.

Все понимали, конечно, что похороны будут грандиозными. И действительно, с самого раннего утра засновали взад-вперед члены похоронной комиссии — чиновники и представители самой солидной и уважаемой — это чувствовалось за километр — организации в городе. К девяти часам во дворе вдоль трех стен выросла живая изгородь из венков необычайной красоты.

Как явствовало из некролога, опубликованного семьей усопшего, похороны должны были начаться в одиннадцать часов. Но уже в десять толпа запрудила улицу, и регулировщикам пришлось направлять поток автомашин в объезд. В десять пятнадцать явилась большая группа скорбящих сестер милосердия из акушерской клиники. Все шло своим чередом, спокойно и тихо.

Но вот примерно в двадцать минут одиннадцатого возникло ощущение неожиданной заминки: что-то было не так. На лестницах появились странные типы с далеко не скорбными лицами. Из прихожей квартиры Ларози донеслись отголоски бурного и раздраженного разговора, чтобы не сказать — скандала. В толпе, собравшейся на лестничной площадке и в холле квартиры, можно было заметить явные признаки замешательства и суматохи. Раздался даже — впервые за эти дни — пронзительный крик отчаяния: кричала, вне всяких сомнений, вдова, синьора Лючия.

Заинтригованный всеми этими непонятными вещами, я спустился на второй этаж и попытался протиснуться в квартиру Ларози, что было вполне естественно, так как мне тоже надлежало присутствовать при выносе тела.

Однако меня оттеснили. Трое молодых людей — не надо было обладать большим воображением, чтобы распознать в них полицейских агентов, — энергично выставляли из квартиры уже вошедших и не пропускали тех, кто пытался туда войти. Завязалась чуть ли не потасовка: подобное насилие выглядело не только оскорбительным, а просто безумным.

Тут за плотной стеной взволнованных людей я разглядел своего друга доктора Сандро Луччифреди, комиссара полиции и начальника оперативного отдела, а рядом с ним — доктора Уширо, начальника отдела по расследованию убийств. Заметив меня, Луччифреди помахал рукой над головами и крикнул:

— Невероятно! Потом узнаешь. Просто невероятно!

В этот момент меня подхватил и потащил в сторону людской водоворот.

Немного погодя доктор Луччифреди обратился с лестничной площадки к толпе:

— Дамы и господа, должен сообщить вам, что из соображений высшего порядка траурная церемония отменяется. Всех присутствующих убедительно просим удалиться.

Нетрудно представить себе, какую бурю восклицаний, предположений, споров, домыслов вызвало столь грубое заявление. Но продолжалось все это недолго, так как агенты очистили от людей сначала лестницу, потом вестибюль и наконец прилежащую к дому часть улицы.

Что случилось? При чем здесь полиция? Может, профессор умер не своей смертью? Кого же подозревают и как вообще возникли подозрения? Эти вопросы требовали ответа. Но все догадки были очень далеки от истины. Первые скупые сведения стали известны после выхода вечерних газет: правда оказалась чудовищней любых догадок. Радио и телевидение вообще помалкивали.

Короче говоря, произошел один из самых потрясающих случаев в хронике века: возникла версия, что покойный — знаменитый хирург, заведующий университетской кафедрой и главный врач одной из крупнейших городских больниц — в действительности был не Туллио Ларози, а туринским медиком Энцо Силири, тоже специалистом-акушером, еще в годы фашизма неоднократно судимым за незаконную практику. Исключенный из корпорации врачей и вновь вынырнувший на свет в период немецкой оккупации, он стал сообщником нацистов и гнусным военным преступником: работал в одном из концлагерей в Тюрингии и якобы в экспериментальных целях подвергал истязаниям, буквально вивисекции, сотни еврейских девушек. В первые дни освобождения он под шумок скрылся, и полиция всей Европы тщетно его разыскивала.

История настолько страшная, что даже газеты, сообщая о сенсационном разоблачении и ссылаясь на материалы, предоставленные в их распоряжение полицией, проявляли крайнюю осторожность, как бы давая понять, что сами власти, возможно, позволили кому-то здорово себя провести.

Никакого обмана, однако, не было. В тот же вечер последовала целая серия специальных выпусков, изобиловавших новыми и еще более поразительными подробностями.

Выяснилось, что пресловутый Силири, оказавшийся в нашем городе сразу же после войны, воспользовался сходством с профессором Туллио Ларози, которое легко можно было усилить, отрастив небольшую бородку, и выдал себя за этого известного врача. Ларози же, преследуемый нацистскими властями за то, что одна из его бабушек была еврейкой, в сорок втором году бежал, намереваясь эмигрировать в Аргентину. Добравшись до Испании, он сел на бразильское торговое судно, которое по ошибке было торпедировано в Атлантическом океане немецкой подводной лодкой.

Ларози был холостяком, а его единственные родственники обретались в Аргентине, на какой-то далекой «асьенде». Таким образом, смерть эта осталась незамеченной: никого не обеспокоило исчезновение Ларози и никто не удивился, когда летом сорок пятого в городе появился Силири, выдавший себя за врача, вынужденного в свое время эмигрировать за границу. Бегство, преследования со стороны фашистов, которые он в своих рассказах искусно драматизировал, злоключения, пережитые им в Новом Свете, придавали ему этакий романтический ореол, и в городе его почитали чуть ли не героем Сопротивления. И ничего странного не было в том, что спустя какое-то время он, можно сказать, автоматически прошел по конкурсу на должность заведующего кафедрой. А поскольку он был не дурак и к тому же обладал определенными профессиональными навыками, ему не стоило большого труда сделать так, чтобы на протяжении многих лет никто не раскрыл обмана. Настоящий же Туллио Ларози как бы растворился в небытии — и он сам, и вся его родня.

Так писали газеты. Но люди хотели знать, каким образом правда вдруг вышла наружу именно во время похорон. Все объяснялось, как писали газеты, просто: при регистрации факта смерти в муниципалитете обнаружились некоторые расхождения между официальными данными и тем, что явствовало из документов усопшего. Отсюда и интерес, проявленный квестурой, и все прочее.

На самом же деле в этом запоздалом разоблачении оставалось много загадочного; большое недоумение вызывало оно у знакомых, особенно у соседей, жильцов нашего респектабельного дома, в котором теперь воцарилась атмосфера какой-то неловкости. Казалось даже, будто бесчестье, обрушившееся на человека, бывшего для всех примером гражданских добродетелей, стало распространяться вокруг, марая и тех, кто столько лет жил с ним рядом.

Признаться, я тоже был глубоко потрясен. Уж если репутацию такого уважаемого и достойного человека смешали вдруг с грязью и покрыли позором, то чему теперь вообще можно верить? Мою тревогу усугубил неожиданный телефонный звонок. Однажды утром мне позвонил домой комиссар Луччифреди из оперативного отдела полиции.

Я уже говорил, что Луччифреди был моим другом. Я всегда старался заручиться дружбой какой-нибудь важной персоны из полицейского управления: это гарантирует покой и уверенность, ведь всякое в жизни может случиться. С Луччифреди мы познакомились несколько лет тому назад в доме наших общих друзей, и он сразу же выказал мне свою живейшую симпатию. Этим я и воспользовался, устраивая так, чтобы наши встречи проходили в неофициальной обстановке: приглашал его пообедать, знакомил с нужными людьми. Словом, виделись мы с ним довольно часто. Но не было еще случая, чтобы он звонил мне в такую рань.

— Привет, Андреатта, — сказал он. — Ты, конечно, удивлен, а? Знаменитый профессор! Твой почтенный домовладелец!

— Да уж, можешь себе представить, — ответил я, не понимая, куда он клонит.

— Тебе, вероятно, хочется узнать подробности? Ведь того, что пишут газеты, маловато.

— Ясное дело, хочется.

— А что, если все расскажу тебе я? Почему бы нам не встретиться? Что ты делаешь сегодня вечером?

Он пришел к ужину. Моя прислуга готовит превосходно, и друзья всегда рады, когда я их приглашаю. А по такому случаю я попросил ее постараться особенно.

И вот мы спокойно сидим за столом, а перед нами блюдо отменных каннеллони[26] со взбитыми сливками и стаканы с «Шато Нёф де Пап». В ярком свете люстры резче выделяется глубокий шрам на левой щеке Луччифреди, его худощавое лицо чем-то напоминает Фрэнка Синатру. Сегодня он как-то особенно остер и язвителен.

— Хочешь верь, хочешь нет, — говорит Луччифреди, — но я уже полтора года следил за ним. Хочешь верь, хочешь нет, но уже целый год я знал про него всю правду. И все же продолжал тянуть. Сам понимаешь: скандал, резонанс в академических кругах…

— В таком случае, — замечаю я, — после его смерти уж тем более можно бы промолчать…

— Нет, нельзя, потому что возник вопрос о наследстве.

— Но скажи, что именно вызвало у тебя подозрение?

Луччифреди громко смеется.

— Все дело в анонимном письме. Откуда оно прибыло — неизвестно, так как почтовый штемпель подделан. Да, письмо было анонимным, но в высшей степени обстоятельным… Потом мне, ясное дело, пришлось выискивать доказательства. Ну я и давай копать, давай копать. Уж поверь, в этом деле я достаточно поднаторел.

— Но неужели за столько лет его никто так и не узнал?

— Нашелся такой, узнал. Только Силири заткнул ему рот с помощью денег. Не в один миллион ему это влетело. Мы нашли у него записную книжку, куда он заносил выплаченные суммы и даты. Но к нам этот человек никогда не обращался…

— Так какие же у вас доказательства?

— И здесь все очень просто. Отпечатки пальцев, оставленные профессором в больнице. А отпечатки пальцев Силири имелись в туринском архиве.

— Прости, но все это, по-моему, смешно. Что же в таком случае раскопал ты? К вам в руки все приплыло уже готовеньким, не так ли?

— Как сказать… — говорит он, многозначительно покачивая головой. — Почему ты исключаешь, что анонимное письмо мог написать, скажем, я?

И опять смеется. Мне же почему-то не до смеха. И я спрашиваю:

— А не странно ли, что все это ты рассказываешь мне?

— Нет, не странно, — отвечает он. — Когда-нибудь ты, вероятно, поймешь почему… Да… Я себе копаю, копаю… Терпения мне не занимать. Ждать я умею… Наступит подходящий момент…

— Он уже наступил.

— Наступил и еще наступит.

— Как это — еще наступит?

— Ну как… Я себе копаю, копаю… и для кого-нибудь еще наступит момент… А какая аристократическая улица эта ваша Сесостри… Один адрес чего стоит, правда? Особенно дом номер пять… Все с такой безупречной репутацией… хе-хе… Но я копаю, копаю…

Наверно, я побледнел. Самому ведь не видно.

— Что-то я тебя не понимаю, — говорю.

— Еще поймешь, — отвечает он с многозначительной улыбочкой и вытаскивает свою записную книжку. — Итак, ты хочешь знать? Хочешь, чтобы я сказал тебе все? Но умеешь ли ты молчать?

Я:

— Думаю, что умею.

Он внимательно посмотрел на меня и говорит:

— Да, у меня есть основания полагать, что молчать ты действительно будешь.

— Значит, ты мне доверяешь?

— Доверяю. В известном смысле… А теперь слушай, — продолжает он, листая записную книжку. — Коммендаторе Гуидо Скоперти. Ты знаешь его?

— Это же мой сосед. Мы живем дверь в дверь.

— Хорошо. Что бы ты сказал, если бы тебе стало известно, что Скоперти — фамилия липовая? Что на самом деле его зовут Боккарди, Гуидо Боккарди из Кампобассо, что за ним должок: восемь лет тюремного заключения за злостное банкротство? Мило, не правда ли?

— Не может быть!

— Боккарди Гуидо, сын покойного Антонио, в сорок пятом приговорен к девяти годам тюремного заключения, а в сорок шестом ошибочно амнистирован. Разыскивается с сентября того же года.

— И вы только сейчас об этом узнали?

— Месяц тому назад… А имя Марчелла Джерминьяни тебе ничего не говорит?

— Ну как же, она ведь живет у нас на втором этаже. Мешок с деньгами. Собственный «роллс-ройс».

— Правильно. Ты бы очень удивился, узнав, что фамилия ее вовсе не Джерминьяни, а Коссетто. Мария Коссетто, судимая за убийство мужа, оправданная в первой инстанции, а апелляционным судом заочно приговоренная к каторжным работам и с тех пор скрывающаяся от правосудия. Что скажешь?

— Ты, наверно, шутишь.

— А известный доктор Публикони, тот, что живет у вас на третьем этаже, президент федерации бокса… Как это ни странно, но имя, данное ему при крещении, — Армандо Писко. Фамилия Писко тебе знакома?

— Погоди, был, помнится, давным-давно судебный процесс во Франции…

— Вот-вот. Сексуальный маньяк по кличке «алльский душегуб», приговоренный парижским судом присяжных к гильотине и бежавший накануне казни… Ты когда-нибудь видел вблизи его руки?

— Ну и фантазия у тебя!

— А Лоццани? Арманда Лоццани, известная модельерша, занимающая весь пятый этаж? Она же Мариэтта Бристо, прислуга, бежавшая с хозяйскими драгоценностями стоимостью в три миллиона и приговоренная заочно к пяти годам… Знаешь, это фазанье филе с каперсами — просто чудо… Поистине оно выше всяких похвал… Да, я еще не все сказал тебе. Граф Лампа, Лампа ди Кампокьяро, художник-неоимпрессионист, снимающий мансарду… Так знай же: твой граф Лампа, он же монсиньор Буттафуоко, первый секретарь Апостольской нунциатуры в Рио-Де-Жанейро (в те времена города Бразилия еще не существовало), создатель нашумевшей благотворительной организации «Апостольские деяния святого Северио»… Короче — незаконное присвоение более пятидесяти тысяч долларов, затем уклонение от явки в суд, бегство, полное исчезновение.

— М-да… Все у тебя вроде пристроены. Выходит, один я ни в чем не замешан…

— Ты так думаешь? — откликается Луччифреди не без иронии. — Ну надо же! А я-то копал, копал. И похоже, откопал кое-что и насчет тебя.

Я изображаю удивление.

— Насчет меня, говоришь?

— Да, уважаемый Серпонелла. Это ведь тебе удалось скрыться после лионского покушения, когда ты взорвал в театре ложу с отцами города… Но один след, крошечный такой следик, ты все-таки оставил… Интерпол обратился ко мне, а я, по своему обычаю, стал копать… И вот наконец мы остались с тобой с глазу на глаз: я, начальник оперативного отдела, комиссар полиции Луччифреди, и мой любезный друг Лючо Андреатта, он же — Луис Серпонелла, анархист-террорист старой закваски… Поверь, так неприятно тебя арестовывать, ты мне очень симпатичен… Нет-нет, не нужно волноваться, рассчитывать тебе все равно не на что: дом окружен двойной цепью полицейских… Почистить-то здесь придется основательно!

— Да, сегодня твой день, Луччифреди, — отвечаю я. — Прими мои поздравления, комиссар Луччифреди, он же — Кармине Никьярико. Так ведь?

Теперь уже он ерзает на стуле и бледнеет. И фазанье филе с каперсами больше его не занимает.

— Что еще за Никьярико?

— Никьярико Кармине, сын покойного Сальваторе, — при этих словах я поднимаюсь, — снайпер из банды Россари. На твоей совести по меньшей мере три хорошеньких убийства…

Он ухмыляется.

— Интересно, как с таким блестящим прошлым я мог бы стать начальником оперативного отдела полиции?

— Так ведь и я копал себе потихонечку… Наводнение в дельте По… тебе о чем-нибудь говорит? Героическая гибель помощника комиссара Луччифреди, унесенного потоком, когда он пытался оказать помощь какой-то попавшей в беду семье… А через несколько дней — неожиданное воскресение доблестного полицейского, ставшего почти неузнаваемым, так как лицо его превратилось в сплошную рану. Да, должен признать, многоуважаемый Никьярико, действовал ты чертовски ловко… Ну а теперь, если находишь нужным, зови своих полицейских…

Он тоже встает, но уже больше не ухмыляется.

— Вот это удар, дружище, — говорит он, протягивая мне руку. — Признаюсь, не ожидал. Удар что надо. Мне остается лишь поблагодарить тебя за отменный обед.

Настал мой черед ломать комедию.

— Надеюсь, от кофе ты не откажешься?

— Спасибо, я, пожалуй, вернусь на работу. У меня там куча дел накопилась… Итак, до приятного свидания, дорогой Серпонелла. Останемся друзьями.

У ВРАЧА

Перевод Е. Молочковской

Я пошел показаться врачу: с тех пор как мне стукнуло сорок, я делаю это регулярно, раз в полгода.

Карло Траттори — мой врач и давнишний друг; он знает меня как облупленного.

Осенний день, пасмурный и тревожный, клонится к вечеру.

Вхожу, Траттори проницательно смотрит на меня и улыбается.

— Да ты блестяще выглядишь, просто блестяще! Кто бы мог подумать, что года два назад у тебя был такой изнуренный вид.

— Что правда, то правда! В жизни не чувствовал себя таким здоровым.

Обычно к врачу обращаются за помощью. Сегодня я пришел похвастаться: чувствую себя превосходно. И оттого я так доволен собой, гляжу на Траттори почти с вызовом, ведь я для него — неисправимый неврастеник, подверженный всем стрессам века.

А сейчас мои нервы в порядке. Из месяца в месяц мне все лучше и лучше. Просыпаюсь по утрам, сквозь щели жалюзи пробивается мертвенный свет городского утра, а у меня больше не возникает мыслей о самоубийстве.

— Какой смысл тебя осматривать? — недоумевает Траттори. — На таком здоровяке, кровь с молоком, много не заработаешь. Вон, щеки так и лоснятся.

— Ну, раз уж я пришел…

Я раздеваюсь, ложусь на кушетку, он измеряет давление, прослушивает сердце, легкие, проверяет рефлексы. Молчит.

— Ну как? — допытываюсь я.

Траттори пожимает плечами, не удостаивает меня ответом. Рассматривает, словно видит впервые. Наконец произносит:

— И все же, как там твои комплексы, твои классические кошмары, навязчивые идеи? Ведь ты вечно места себе не находил? Уж не хочешь ли сказать…

Я решительно киваю.

— Как рукой сняло. И думать забыл. Меня словно подменили.

— Словно подменили… — эхом вторит приятель, задумчиво растягивая слова.

Сгущается туман. Еще пяти нет, а на улице темнеет.

— Помнишь, — говорю, — как я врывался к тебе ночью, то в час, то в два, чтобы излить душу? А ты меня выслушивал, хотя у тебя от сна слипались глаза. Теперь и вспомнить совестно. Только сейчас понимаю, каким я был идиотом, каким круглым идиотом!

— Как знать!..

— Что-что?

— Ничего. Скажи честно: теперь ты счастлив?

— Счастлив? Слишком громкое слово!

— Ладно, скажем иначе — спокоен, доволен?

— Разумеется.

— Ты постоянно жаловался, что дома, в обществе, за работой чувствовал себя чужим, одиноким, никому не нужным. Стало быть, отчуждение прошло?

— Вот именно. Впервые я, как бы это сказать, ощутил себя полноценным членом общества.

— Вот как? Поздравляю! Отсюда и уверенность в себе, моральное удовлетворение, так?

— Издеваешься?

— Отнюдь. И ты ведешь теперь более размеренный образ жизни?

— Ну… очевидно.

— Смотришь телевизор?

— Почти каждый вечер. Мы с Ирмой редко где-нибудь бываем.

— Увлекаешься спортом?

— Не поверишь — стал заядлым болельщиком.

— За кого болеешь?

— За «Интер», естественно.

— А в какой партии?

— Не понял.

— Я имею в виду политическую партию.

Я поднимаюсь, подхожу к нему вплотную, шепчу на ухо.

— Тоже мне, тайна! Как будто об этом никто не знает!

— А тебя это не шокирует?

— Нисколько. Обычное дело для твоего класса. А машину любишь? Как чувствуешь себя за рулем?

— Ты бы меня не узнал! Помнишь мою черепашью скорость? Так вот, на прошлой неделе поехал из Рима в Милан и засек время. Знаешь, за сколько домчался? За четыре часа десять минут… Постой, а с чего ты учинил мне весь этот допрос?

Траттори снял очки. Оперся локтями о стол и сцепил пальцы.

— Хочешь знать, что с тобой произошло?

Я смотрю на него, и сердце замирает. Неужели он нашел у меня какую-нибудь чудовищную болезнь?

— Произошло? Не понимаю. Ты считаешь?..

— Все предельно просто: ты — труп.

Траттори шутить не любит, особенно во время приема.

— Труп? — шепчу я. — Как труп? У меня что, неизлечимая болезнь?

— Какая там болезнь! Я вовсе не говорил, что ты при смерти. Я лишь сказал, что ты — труп.

— Что за разговоры! Не ты ли пять минут назад уверял, что у меня завидное здоровье?

— Здоровье в полном порядке! Здоровее не бывает. Но — труп. Ты притерся, приспособился к обстановке, духовно и физически вписался в общественный контекст, обрел равновесие, покой, самоуверенность. Вот почему ты — труп.

— Куда ни шло! Значит, все это в переносном смысле, метафорически. А я было испугался.

— Это как сказать! Физическая смерть — явление привычное и крайне банальное. Существует более страшный вид умирания: потеря индивидуальности, конформизм, мимикрия… Оглядись, поговори с окружающими. Разве ты не видишь, что по крайней мере шестьдесят процентов из них — ходячие трупы. И число их множится из года в год. Это люди, лишенные внутреннего горения, прирученные, обезличенные. У них одинаковые желания, одинаковые мысли, одни и те же темы для разговоров. Одуряющая массовая культура.

— Глупости! Просто я избавился от наваждений и чувствую себя более жизнеспособным. Особенно когда смотрю захватывающий футбольный матч или жму на педаль стартера.

— Бедный Энрико! Мне жаль тебя, жаль прежней твоей неприкаянности.

Ну хватит! Он явно хочет вывести меня из равновесия.

— Хорошо, пускай я труп, но почему же тогда за последний год мои скульптуры пользуются таким спросом? Если б я, как ты утверждаешь, был аморфен…

— Ты не аморфен, ты — труп. Бывает, целые народы состоят сплошь из трупов. Сотни миллионов покойников. Причем они работают, изобретают, суетятся и весьма довольны собой. Не понимают, бедняги, что они трупы. А ничтожное меньшинство диктует им, что делать, что любить, во что верить. Как зомби на Антильских островах… там колдуны воскрешают покойников и отправляют их на полевые работы. Что же касается твоих скульптур, то именно успех, которым раньше ты не мог похвалиться, именно он свидетельствует, что ты труп. Ты приспособился, смирился, зашагал в ногу, спрятал свои колючки, свернул знамена, выбыл из когорты безумцев, бунтарей, мечтателей. И потому теперь твои работы по вкусу широкой публике — публике мертвецов.

Я вскочил, не в силах больше терпеть.

— А ты-то сам! Что ж ты о себе помалкиваешь?!

— Я? — Он усмехается. — Я, разумеется, тоже. Труп. Уже много лет. Разве в этом городе устоишь? Мне осталась только щелочка, вероятно, благодаря моей профессии… Сквозь щелочку пока вижу кое-что.

Теперь совсем стемнело. Густой туман промышленного города налился свинцом. Сквозь оконное стекло едва различим фасад здания напротив.

ТИК-ТАК

Перевод Е. Молочковской

Я знаком с видным — хотя ему нет и сорока — невропатологом, который давно и тщательно изучает так называемые метафизические или парапсихологические явления и собрал уже массу фактического материала на эту тему.

Мы встречаемся с ним в доме у одного общего знакомого, и он, если в ударе, нередко рассказывает интересные случаи из своей практики.

Между прочим, он не раз упоминал о явлении, известном лишь узкому кругу специалистов, однако, как он уверяет, довольно распространенном. Согласившись удовлетворить мое любопытство, он дал мне прочесть множество свидетельств и даже позволил написать об этом, разумеется, не называя имен, ибо это профессиональная тайна. В силу чего, естественно, рассказ мой научной ценности не представляет.

Данный феномен принято называть по-разному: «синдром часов», «фатальная пульсация», а иногда просто «тик-так». Сразу оговорюсь: это ничего общего не имеет со старинной легендой, гласящей, что часы останавливаются в момент смерти своего хозяина, даже если находятся от него на большом расстоянии (моему невропатологу подобные случаи до сих пор не встречались). «Тик-так» обычно пророчит несчастья, но в некоторых случаях, как мы увидим далее, он оказался предвестником удачи.

Самый подробный отчет из тех, с которыми мне разрешено было ознакомиться, принадлежит некой синьоре А. А., непосредственной участнице событий, проживающей в Удине; произошло это много лет назад, когда ей едва исполнилось пятнадцать и она училась в пятом классе гимназии. Мой друг невропатолог заверил, что А. А. крайне чувствительная, но и чрезвычайно уравновешенна. Дабы не злоупотреблять вашим вниманием, излагаю вкратце содержание истории, написанной с незаурядной обстоятельностью.

Будучи совершенно здоровой девочкой, А. имела обыкновение ложиться в постель не позже десяти и почти мгновенно засыпала. У нее была отдельная комната, рядом с родительской спальней, а два младших брата занимали другую, более удаленную, в конце коридора. Словом, старый добротный дом, типичное жилище провинциального обывателя прошлого века.

Обычно девочка спокойно спала всю ночь. Но однажды, спустя примерно час после того, как она заснула, то есть около одиннадцати, ее разбудило «ощущение смутного беспокойства». В глубокой тишине совсем рядом с кроватью отчетливо слышались размеренные удары, напоминавшие качание маятника.

Сначала А. подумала, что это тикают ее ручные часики на комоде: в ночное время шумы в доме необычайно усиливаются, вся мебель как бы служит им резонатором и даже ручные часики порой производят неимоверный грохот. Но они в тот момент лежали в другом углу комнаты, на мягком диванчике, в котором уж никак не мог возникнуть такой мощный резонанс.

Других часов в комнате не было, а настенных, с маятником, — и во всем доме. К тому же удары звучали так гулко, что само собой отпадало предположение, будто источник их находится выше или ниже этажом.

Ошеломленная А. включила свет и стала искать, откуда же могут исходить эти «звуки, напоминающие удары маятника, только более гулкие и раздражающие».

Она двигалась по комнате, все больше убеждаясь, что навязчивое «тик-так» перемещается вместе с ней. Неужели кошмар или галлюцинация? Девочка испугалась, разбудила мать. Но и та явственно расслышала тиканье, казалось доносящееся откуда-то из-за спины дочери.

Они обшарили всю комнату, но не нашли никакого объяснения этому странному явлению. Больше всего настораживало то, что непонятные звуки следовали за девочкой повсюду — из спальни в коридор, из коридора в столовую. В остальных же местах тем временем царила привычная тишина.

Мать и дочь испугались. Решили разбудить отца. Он спросонок что-то проворчал о женских причудах, но, едва услышав загадочное «тик-так», тоже вылез из постели и почти целый час участвовал в поисках. В конце концов, не в силах бороться со сном, он оставил жену и дочь в тревоге, а сам с головой накрылся одеялом и снова предался законному отдыху.

А те все не могли успокоиться — осматривали мебель, ящики, чуланы — весь дом. Назойливое «тик-так» по-прежнему следовало за девочкой из комнаты в комнату.

В шесть зазвонил будильник, а мать и дочь все еще были на ногах. Они измучились и уж не знали, что и думать. Пытка продолжалась.

Шесть! Над контурами крыш забрезжил рассвет. Потом взошло солнце. С первым робким лучом, проникшим в дом, тиканье наконец оборвалось — наступила тишина.

На следующий день в три пополудни, недалеко от дома, А., переходя улицу, попала под пикап и больше месяца находилась между жизнью и смертью.

Весьма подробное — более чем на двадцати машинописных страницах — свидетельство скреплено подписью ныне здравствующей матери и умершего три года назад отца.

Досье невропатолога насчитывало тридцать отчетов, правда в большинстве своем довольно сжатых. Во всех упоминался некий ритмичный звук необъяснимого происхождения (кто-то слышал не «тик-так», а, например, падение капель) — и всякий раз на следующий день происходило что-либо из ряда вон выходящее.

Изматывающее тиканье маятника, похожее на часы, нарушило ночную тишину на альпинистской базе «Ваццолер», откуда на рассвете отправились покорять отвесную скалу под названием Выше-Крыши два юных поляка, которым не суждено было вернуться.

По свидетельству шофера, «тик-так» всю дорогу сопровождало направляющегося по делам в Рим судовладельца из Анконы; спустя день на улице Лаццаро Спалланцани его сразил инфаркт.

В одном из домов Лонгароне, как рассказывал уцелевший после знаменитой катастрофы, накануне ночью слышалось поистине оглушительное «тик-так».

Но попадались и положительные, правда, еще более странные случаи.

Коллега нашего невропатолога, к примеру, сообщал в письме, что таинственные ночные часы тикали именно перед тем, как на него совершенно неожиданно свалилось назначение на пост директора престижной клиники, о котором он и мечтать не смел.

Другой случай касался на редкость удачного замужества какой-то театральной статисточки.

Была даже безграмотная исповедь ныне могущественной и всемирно знаменитой законодательницы мод и косметики. В те времена она была нищей и безвестной: властное «тик-так» преследовало ее всю ночь, в то время как она, отчаявшаяся, всеми покинутая, в комнате убогого пансиона уже готова была покончить счеты с жизнью. Но не прошло и суток, как случайная встреча с молодым юрисконсультом крупной фирмы готового платья открыла перед ней блестящие перспективы.

Я читал запоем. У меня еще оставалась увесистая кипа писем. Хроника судьбы, так или иначе постучавшей в дверь. Наступил вечер. Врач — не стану называть его имени — молча сидел передо мной на диване и смотрел на меня напряженно-выжидательно.

Чего он ждал?.. В тишине кабинета — клянусь вам — сперва едва различимо, словно пробиваясь из глубин воображения, потом все более явственно и размеренно затикали часы.

В строгом, напоминающем научную лабораторию кабинете, выкрашенном в белый цвет, не было ни малейших следов украшательства и никаких часов. Я уставился на врача. Он побледнел и тоже не спускал с меня глаз.

Уж не ловушка ли это, мелькнуло подозрение, очень хитрый и деликатный способ подготовить меня к роковому диагнозу. Казалось, эти низкие, размеренные звуки идут из-под паркета между нами.

Я решился.

— Профессор, видимо, это — мне?

Он отрицательно покачал головой.

— Если бы… простите за откровенность.

— В чем дело?

— Не волнуйтесь! Этот дамоклов меч — мой.

— Вы хотите сказать…

— Да, уж больше месяца. Каждую ночь. Тик-так, тик-так. Ни минуты покоя. Знамение судьбы? Тайный приговор? Больше месяца, повторяю, тикает, словно часы. Со всеми на следующий день что-нибудь да происходит. Со мной — ничего. Все как обычно. Ни катастроф, ни сюрпризов, ни откровений, ни ударов, ни любви. Вы же читали: судьба стучится в дверь! И поверили, не так ли? Часы Мойры отбивают «тик-так», а на следующий день… Только у меня вхолостую! Какая тоска! Вы не находите, что это унизительно? Неудачник я, вот что…

СОВРЕМЕННЫЕ ЗАБАВЫ

Перевод Е. Молочковской

В последние годы быстро вошли в моду разные новшества, цель их — разнообразить жизнь, придать ей остроту. К примеру:

ГЕРИЛЬЯ

Поначалу имела исключительно политическую ориентацию, дабы расшатать, а затем и сломить существующий режим, однако со временем эта деятельность выродилась в чистый спорт, некую самоцель, порой совершенно лишенную социальной подоплеки. Особенно по вкусу она пришлась юнцам, на долю которых не выпало настоящей войны, что отвечало бы их естественным потребностям; герилья для них — удобный эрзац.

Некоторая вялость сил общественного порядка и симпатия, в различной мере проявленная массами, способствовали широкому размаху этого движения. Герилья почти платоническая, в форме невинных розыгрышей, вероломных шуток, грубых выходок — забава для мальчишек. Герилья comme il faut — это засады, похищения, взрывы, поджоги, побоища, стрельба, телесные повреждения, неизбежное кровопролитие.

Нет квартала, а то и дома в нашем городе, где бы две или более «группы действия» не вели междоусобной войны, преследующей различные цели, как то: упразднение длинных юбок, узаконивание свободной любви, охота на пенсионеров, истребление кошек, каннибализм, выхолащивание отпрысков богатых семей и т. д.

Тихих, спокойных ночей в городе почти не бывает. А дневная жизнь также полна сюрпризов и треволнений. И вот что замечательно: хотя одно сердцебиение сменяется другим, никто не сожалеет об утраченном мире и покое.

Слов нет, уцелеть при таких встрясках нелегко. Вызовешь полицию, она примчится в мгновение ока, но поди знай: а вдруг это ненастоящие полицейские? По части камуфляжа и маскировки этим коммандос равных нет. Ходят слухи, что они внедрились даже в приемную комиссара полиции.

А кто теперь поручится за друзей, родных и домочадцев? Где гарантия, что мои нежные, любящие детки не нагрянут нынче ночью ко мне в спальню, не прирежут и не ограбят, пустив все мои средства на финансирование предстоящих операций своего клана? А я сам? Есть ли у вас твердая уверенность, что я не состою в одной из самых кровожадных банд, более того — не являюсь ее главарем? Разве что поверите на слово.

ЗАГРЯЗНЕНИЕ ОКРУЖАЮЩЕЙ СРЕДЫ

Возникает вопрос, сможет ли наука когда-нибудь отыскать средства защиты от пагубного влияния промышленности на природу. Речь идет уже не о нарушении экологического равновесия, как, например, катастрофически быстрое размножение зловонных водорослей или огромных тараканов, наблюдающееся в том числе и в Италии. Говорят, в воде и воздухе распространились вещества непонятного химического состава, которые якобы оказывают специфическое, необратимое воздействие на фауну (власти пока не решаются обнародовать эти данные), иными словами, необычайно стимулируют умственные способности рыб и дичи. Общественность ожидает авторитетного заключения специальных научных органов по этому вопросу, между тем свидетельства, поступающие из самых разных стран, сходятся в одном: повсеместно наблюдается резкое изменение стереотипа поведения диких животных, впечатление такое, что у них буквально за несколько месяцев развился неслыханный интеллект.

Таким образом, на огромных, простирающихся на десятки километров территориях вокруг предприятий с вредным производством сети рыбаков остаются пустыми, охотники тщетно преследуют косуль, зайцев, перепелов, бекасов; дичь упорно, как будто издеваясь, не подпускает их на прицельное расстояние. Сначала полагали, что сточные воды полностью истребили морскую фауну. Ничего подобного! Напротив, подводная популяция даже увеличилась, однако рыба косяками ходит возле сейнеров и траулеров, предательски ускользая из сетей; на судах разыгрываются сцены дикой, бессильной ярости, участились случаи самоубийства среди рыбаков.

УГОН САМОЛЕТОВ

Некоторые считают, что это одно из проявлений герильи, в действительности же угонщики давно выделились в особую категорию. С коммандос их теперь роднит только одно: как правило, они тоже больше не преследуют политических целей. И не то чтобы эти ловкачи были начисто чужды всякой идеологии, но ими движет в основном жгучее желание хоть на миг вкусить неограниченной власти, зачастую без какой-либо материальной выгоды.

И вот что удивительно: случаи угона на международных авиалиниях участились, а поток туристов отнюдь не схлынул — наоборот. Приключения, перспектива посадок в самых экзотических местах, очевидно, притягивают людей. В результате некоторые авиакомпании даже стали инсценировать нападения с отклонением от курса и приземлением в самых отдаленных точках планеты. Увеличение акционерных вкладов с лихвой окупается усиленным притоком пассажиров, которые жаждут романтических потрясений.

Меры наказания, применяемые к этим преступникам, неприлично мягки. Так что многие юные сорванцы не устояли перед искушением расширить сферу деятельности за рамки авиации. И нельзя сказать, чтобы инициатива не имела успеха. Одобрение, хотя и молчаливое, намного превзошло выраженные порицания, когда в Дюссельдорфе два злоумышленника проникли в дирекцию крупного универмага и, потрясая взрывным устройством, добились незамедлительного снижения цен на девяносто процентов, о чем и объявили по радио во всех отделах; спустя час в огромном универмаге раскупили все до последней пуговицы.

Менее остроумной сочли другую выходку — когда на сцену «Ла Скала» во время исполнения симфонического концерта Моцарта ворвались трое оголтелых и, невзирая на преклонный возраст дирижера, потребовали, чтобы престарелый фон Караян сменил репертуар и продирижировал омерзительным гимном подпольных экстремистов, что, кстати сказать, маэстро выполнил без каких-либо затруднений.

А налеты на редакции газет?! Достаточно вспомнить случай во Франс Пресс, которое вынуждено было опубликовать на первой полосе своего бюллетеня под громадным заголовком и гигантской фотографией сообщение о том, что некто Мишель Дюран, то бишь главарь угонщиков, сподобился стать отцом четырехкилограммового крепыша. Или растерянность и негодование туринцев, обнаруживших воскресным утром в своей крупнейшей газете материал на девять колонок, где в самых отборных выражениях поносили «Ювентус». (Виновный в этом водопроводчик, болельщик «Интера», как вы помните, получил всего шесть месяцев условно.)

НАРКОМАНИЯ

Поистине странно, что по сей день, едва речь заходит о наркомании, кто-то начинает сокрушаться, всплескивать руками, бить в набат. Видно, не перевелись еще на свете ретрограды! До каких же пор мы будем закрывать глаза на неудержимый прогресс?! Возможно, когда-то допотопные законы, категорически запрещающие сбыт и даже потребление кокаина, героина, гашиша, ЛСД, марихуаны, пейотля и т. п., считались логичными и справедливыми, но у современно мыслящего человека они могут вызвать лишь недоумение и сочувствие.

Человечество издавна вынашивало свои темные инстинкты, которым было уготовано триумфальное шествие. И сама природа шла им навстречу.

Первым подтверждением тому было открытие, что элементарная кожура банана при соответствующей обработке — источник упоительных ощущений. Из года в год экспериментаторы добивались все больших успехов, не нарушая при этом уголовный кодекс. Подлинным триумфом мысли явились опытным путем полученные данные о том, что отварная картошка, съеденная в кромешной тьме, порождает вакхические видения, что не меньший эффект дает настой старых словарей на масле горечавки, или прослушивание вспять музыки Вагнера, или смесь пирожного безе со слюной собаки-боксера. Вошла в моду психоделическая гимнастика, несколько, правда, трудоемкая, зато весьма результативная.

И вот — новейшие достижения. Сам воздух вокруг нашей планеты с ее водными и земными пространствами действует как наркотик, достаточно наполнить им легкие и выдохнуть в особом, легко поддающемся освоению ритме.

Более того. Сама жизнь — это уже последний всплеск, — сам факт существования есть мощный наркотик. Главное — расслабиться и покорно плыть по течению. И ты погрузишься в божественный бред.

ИКАР

Перевод Н. Кулиш

14 июня 1968

Сегодня я лег на операцию в клинику «Лазурный дом». Несмотря на лицемерные заверения, полагающиеся в подобных случаях, я отлично знаю, что операция предстоит исключительно тяжелая, тяжелейшая, да и толку от нее, по-видимому, не будет. Хоть я никому не сказал ни слова, моя жена, дети и врачи догадываются, о чем я думаю, и пытаются, как могут, успокоить меня. Смеются, шутят, говорят о веселом и приятном, строят далеко идущие планы. Меня якобы ожидает морское путешествие, поездка в Бретань, охота в Штирии. Само собой, мое выздоровление — вопрос уже решенный. Максимум через десять дней вернусь домой, а через двадцать стану бодрее прежнего.

Профессор Кольтани — светило медицины, — который будет меня оперировать, сказал:

— С той минуты, как вы переступили порог нашей клиники, можете считать, что вы уже поправляетесь. Сама операция никакой трудности не представляет, любые осложнения заранее исключаются. Теперь, когда вы наконец решились на операцию, она, в некотором смысле, становится простой формальностью.

Профессор Кольтани уже стар, но у него маленькие, удивительно живые глазки. Однако сегодня утром, когда он вошел ко мне в палату, то показался мне каким-то усталым и измученным.

Чем беззаботнее и веселее держатся со мной окружающие, тем больше я убеждаюсь в собственной правоте. За свою жизнь я достаточно насмотрелся таких комедий. Скажу больше: доза бодрости и спокойствия, вводимая больному перед операцией, прямо пропорциональна грозящей опасности. Если врачи с улыбкой заверяют вас, что вы ничем не рискуете, значит, надо ждать самого худшего. Странный это трибунал: его оправдательный приговор часто предшествует казни.

15 июня 1968

Мне еще не сказали, на какой день назначена операция. Чтобы заранее исключить всякие сюрпризы во время путешествия, требуется сделать анализы и провести обследование, которое может продлиться несколько дней — никак не больше недели. Так утверждает доктор Рилька, ассистент Кольтани, маленький, очень живой человечек лет сорока пяти, — как мне показалось, он был очень польщен тем, что имеет дело с писателем.

Пока мне еще разрешают смотреть телевизор. Сегодня вечером была остроумная передача (особенно блистательно выступили Руджеро Орландо и профессор Сильвио Чеккато) — «круглый стол», посвященный астероиду Икар, о котором газеты заговорили года два назад, предсказывая его возможное столкновение с Землей. По прогнозам, катастрофа должна произойти во второй половине июня 1968 года, то есть в ближайшие дни. Крупнейшие астрономы решительно опровергают эту гипотезу. Астероид приблизится к Земле только на шесть с половиной миллионов километров, поэтому никакой опасности нет, как нет и оснований предполагать, что траектория полета отклонится от вычисленной. «Круглый стол» с участием видных ученых как раз и призван был окончательно рассеять страхи и подозрения, обратив все в шутку.

16 июня 1968

Около четырех часов пополудни — время для него необычное — ко мне зашел доктор Рилька. Вид у него был крайне озабоченный: с таким выражением, как правило, сообщают неприятные новости. Из длинного, витиеватого предисловия следовало, что он хочет сделать мне признание, не имеющее, впрочем, никакого отношения к моей болезни.

Наконец решившись, он приступил к делу. Ему надо было заручиться моим обещанием до выписки из клиники — но после операции, конечно, — прочесть подборку его неизданных стихов и откровенно высказать свое мнение. Он все извинялся, будто речь шла о какой-то постыдной слабости. Но глаза у него блестели. Я понял, что мечтой его жизни была не карьера врача, а удовлетворение литературных амбиций.

Я поспешил его успокоить. Его стихотворения будут прочитаны с величайшим вниманием. Приободрившись, он начал декламировать мне одно из них; если не ошибаюсь, начиналось оно так: «Скопление разрозненных мирков, ты часть макрокосмического дома…» На мое счастье, в этот момент вошла сестра Пренестина и позвала его к другому больному. Он ушел окрыленный, подмигнув мне напоследок: мол, не расстраивайся, я мигом, этот лакомый кусочек у тебя не отнимут.

17 июня 1968

Странный день. Рано утром опять появился доктор Рилька, в еще большем возбуждении, чем накануне. У него для меня потрясающая новость. Но перед тем, как ее объявить, он заставил меня поклясться, что я прочту его стихи не после операции, как мы уговорились, а до. Может быть, он испугался, что я умру прямо на столе? Оказалось — нет… Основания у него куда более веские. Он наклонился и поведал свою новость мне на ухо, как большой секрет.

Ну так вот. Рилька беседовал с профессором Нессаимом, директором обсерватории Мехала, приехавшим из Ганы к нам на конгресс. И Нессаим будто бы рассказал, что в прошлом году в Англии состоялось закрытое заседание, на котором руководители крупнейших обсерваторий мира договорились тщательно скрывать правду об астероиде Икар с целью уберечь человечество от бессмысленной паники. Было безошибочно установлено, что астероид врежется в земную кору ранним утром 19 июня 1968 года. Учитывая размеры астероида — более полутора километров в диаметре, — последствия ожидаются катастрофические, и надежд на спасение никаких. Проще говоря, конец света.

Признаюсь, от моей подавленности и следа не осталось: новость эта утешила меня несказанно. Я-то в любом случае умру. Но умирать страшно в одиночку. А если к праотцам отправятся все вместе и здесь больше никого не останется — это не то чтобы праздник, но вроде того. Чего бояться, раз та же участь постигнет всех?

И потом — пусть это эгоистично, пусть мелочно, — что ни говори, а приятно сбить спесь с тех, у кого перед нами единственное преимущество: они родились позже. Какой урок тем, кто из кожи вон лезет, чтобы кинуть в копилку еще одну монетку, подняться еще на одну ступеньку власти, еще раз сорвать аплодисменты, добиться успеха еще у одной женщины, сделать еще одну пакость, и при этом планирует свои победы бог знает на сколько лет вперед. Вот будет холодный душ для юнцов, которые уже вообразили себя властителями мира, воплощением мудрости, справедливости и красоты и смотрят на нас, стариков, как на дохлых тараканов, словно им самим предстоит жить вечно, вот будет милый сюрприз, когда все вместе в один миг унесутся на одном черном катафалке и полетят вверх тормашками в омут великого небытия.

Надо сказать, что в этих обстоятельствах и Рилька не пал духом. Единственное, что его волнует, — чтобы до светопреставления я успел вынести свое суждение о его стихах. Говорит, что если оценка будет благожелательной, то он умрет счастливым.

И вот я один в голубом сумраке палаты взываю: «Приди, благословенный астероид, не сбейся с пути, низвергнись на нас всей своей сокрушительной силой, разнеси вдребезги эту злосчастную планету».

18 июня 1968

Сегодня утром, часов в семь, меня разбудил сам профессор Кольтани.

— Итак, — сказал он, с довольным видом потирая руки, — итак, завтра утром.

— Что завтра утром?

— Как «что»? Операция, небольшое, чисто формальное хирургическое вмешательство…

— Но ведь доктор Рилька сказал, что теперь…

— Что?..

Я рассказал ему о сообщении Нессаима. Кольтани рассмеялся. Он тоже присутствовал при разговоре. Ничего подобного астроном из Ганы не говорил, наоборот, он еще раз подтвердил компетентное мнение всех ученых, достойных этого звания. А Рилька, по-видимому, просто прибегнул к такой невинной уловке, чтобы заставить меня прочесть его стихи.

Профессора эта история явно позабавила. Но вдруг он нахмурился:

— Вы-то, дорогой мой, скоро выйдете отсюда: вам еще жить да жить. А вот я действительно был бы счастлив, если бы Икар…

— Вы? А что с вами?

— Я еще работаю… и буду работать, пока силы есть… это единственное, что меня отвлекает… Но уж недолго осталось, дорогой друг, перед вами обреченный… — Он выпрямился, снова появились властный тон и бесстрашная улыбка. — Ладно, не будем о грустном. Вам беспокоиться нечего, анализы превосходные… Итак, до завтра…

19 июня 1968

Два часа ночи, в клинике полная тишина. Через пять часов меня положат на каталку и повезут в операционную. Может, это последняя ночь, когда я еще в целости, сохранности и здравом уме. Через шесть-семь часов я, возможно, вообще перестану существовать или сделаюсь ни на что не годным обрубком, а хуже всего — останусь таким, как был: хирурги разрежут меня и тут же зашьют, поскольку помочь уже ничем нельзя. Астероид Икар так и не появился, этот астероид — всего лишь глупая красивая сказка, из тех, что на мгновенье морочат голову, а потом улетучатся, как будто их и не было; тело пролетает сейчас над этой клиникой с головокружительной скоростью и ничего не знает обо мне, даже не догадывается, как я его жду… и как ждет его профессор Кольтани… Желанный астероид прошел совсем близко от Земли и теперь удаляется от нас, погружается в бездны Вселенной, а через девятнадцать лет, когда о нем вновь заговорят, я уже стану прахом, и даже имя мое на могильной плите почти сотрется…

Видно, доставили какого-то тяжелого больного. Из-за двойной двери до меня доносится торопливое шарканье ног, то там, то здесь раздаются приглушенные женские голоса. Вдалеке звенит колокольчик. Но что-то не слышно, чтобы подъехала машина.

Странно. Может быть, кого-то решили срочно оперировать? Шаги и голоса в коридоре становятся громче. Там уже чуть ли не кричат. Словно вся клиника проснулась.

Кто-то без стука открывает дверь. Это доктор Рилька, запыхавшийся, без халата. Таким я его еще не видел. Он подбегает к кровати и протягивает свернутые в трубку листы бумаги.

— Прочтите, умоляю, прочтите хотя бы одно-два… остаются считанные минуты…

— Так это правда? — спрашиваю я, привстав, и сразу чувствую себя молодым, здоровым, полным сил. — Так это правда?

— Ну конечно! — восклицает он и кидается к окну поднимать жалюзи. — Не теряйте времени, прошу вас, прочтите хотя бы одно!

А на улице совсем светло. Нет, это не луна. В два часа ночи все залито ослепительным бело-голубым светом, похожим на пламя электросварки. Суматоха, гул, страшный гвалт по всему городу… Отдельные крики сливаются в тысячеголосый вопль ужаса (или радости?). И к нему примешивается немыслимый, нечеловеческий рев; с хрипом, и свистом, и грохотом он нарастает, охватывает все небо. А я смеюсь от счастья и как безумный разбрасываю по палате листки со стихами. А доктор Рилька, которому жить осталось всего несколько секунд, бегает по палате, подбирая листки, и отчаянно взывает:

— О-о! Что же вы делаете?!

ФАНТАЗИИ

Перевод Н. Кулиш

ХВОРАЯ БОЛЬНИЦА

Когда я приехал в клинику «Офелия» — назавтра мне должны были вырезать желчный пузырь, — меня проводили в кабинет дежурного врача. Это был мужчина лет сорока, худой и бледный. Он встал с кресла и вынул изо рта градусник.

— Извините, у меня почти тридцать девять.

— Что, грипп?

— Да кто его знает…

Несмотря на температуру, он привел меня в палату и посоветовал немедленно лечь. Потом вошла молоденькая, хорошенькая медсестра, чтобы сделать мне болеутоляющий укол. Она слегка прихрамывала.

— Ох, если б вы знали, синьор, — сказала она, виновато улыбаясь, — в эту сырую погоду у меня так разыгрывается радикулит!..

Немного погодя явился профессор Трицци, который завтра должен был меня оперировать. Молодой, энергичный, обаятельный.

— Вам, синьор, честно говоря, просто повезло. Вряд ли кто лучше меня разбирается в болезнях желчного пузыря. Уж вы мне поверьте! — Он оглушительно расхохотался. — Завтра утром я займусь вами. А послезавтра другие займутся мной. Понимаете? Моему желчному пузырю тоже капут! — И он сделал такое движение, как будто что-то выбрасывал в помойку. — Но у меня дело обстоит хуже, гораздо хуже. В вашем случае мы хотя бы знаем, как и что. А вот у меня… У меня картина, как бы вам сказать?.. Очень и очень неясная. Разрезать недолго, а вот что там найдешь!.. — И снова неудержимый хохот. — Так говаривал мой учитель Рипеллини, и был прав, несмотря на все научные достижения. — Он кладет руку себе на живот, с правой стороны, нажимает, и на лице у него появляется страдальческая гримаса. — Ох-хо-хо… боюсь, что… извините, я сяду… Сейчас пройдет… схватит, а потом отпустит… Нет-нет, ради бога, не волнуйтесь… Приступы у меня бывают только во второй половине дня, утром — никогда, это исключено…

Мы приятно побеседовали, а прощаясь, он сказал:

— Знаете, наш босс, директор клиники, очень хотел зайти с вами поздороваться, он мне об этом сам сказал. Он просит его извинить. К сожалению, утром у него случился… ну, не то чтобы инфаркт, но вы же понимаете, когда плохо с сердцем, главное — покой…

Потом пришла старшая сестра из ночной смены, и я заметил, что она все время хватается за правую щеку.

— Что, зубы болят? — спрашиваю из вежливости.

— И не говорите. Не дай вам бог подхватить воспаление тройничного нерва. С ума можно сойти, ей-богу, с ума сойти… Даже хорошо, что я в ночной смене, сегодня мне все равно не заснуть. — Она через силу улыбнулась.

Я ошарашено уставился на нее.

— Извините, синьорина, у вас, в клинике «Офелия», что, весь персонал болен?

Она удивленно вскидывает голову.

— А как же! Недаром ведь наша клиника самая знаменитая в Европе.

— Не понимаю…

— Да все очень просто! Психотерапия, понимаете? У нас тут самый передовой из всех известных психотерапевтических центров. Скажите, вы когда-нибудь раньше лежали в больнице?

— По правде говоря, нет.

— Вот поэтому вы и не понимаете. Что самое неприятное в больнице? Думаете, болезнь? Нет. В больнице самое неприятное то, что приходится смотреть на здоровых людей. Настает вечер, вы прикованы к постели, а врачи, сестры, санитары, словом, весь персонал разлетается по городу — кто домой, кто в гости, кто в ресторан, кто в театр или кино, кто на свидание; это действует угнетающе — уверяю вас, сразу чувствуешь себя инвалидом — и сказывается на течении болезни. А вот если умирающий видит вокруг одних полупокойников, он чувствует себя королем. Вот почему мы здесь творим чудеса. Кстати, мы не пускаем к больным родственников и знакомых, чтобы ограничить их от неприятных ощущений. Ну и, наконец, наши врачи, хирурги, анестезиологи, сестры и так далее все до одного серьезно больны. По сравнению с ними наши пациенты чувствуют себя сильными и здоровыми. И не только чувствуют себя такими — они действительно выздоравливают. Иногда даже без помощи лекарств. А ведь когда ложились к нам, многие были уже одной ногой в могиле.

ПЕС-ИСКУССТВОВЕД

Однажды Ренато Кардаццо сказал мне:

— Бывает, прихожу к себе в галерею и вижу, что во дворе кругом наставлены картины. Какой-нибудь непризнанный художник желает привлечь к себе внимание. Конечно, это дилетанты. Я их узнаю по запаху.

— Разве от дилетантов пахнет как-нибудь особенно?

— Не то слово! От них воняет. То есть не от них, а от картин. Словно неумело положенные краски взбунтовались и стали издавать неприятный запах.

Эта теория показалась мне забавной, однако весьма спорной. Признаюсь, даже на выставках самой отвратительной мазни я никакой вони не чувствовал. Но гипотеза меня захватила. И я решил провести ряд экспериментов. Я рассуждал так: пусть у Ренато Кардаццо исключительно тонкое обоняние, все равно он только человек; а вот охотничий пес с превосходным нюхом справится с этим делом еще лучше.

Я раздобыл хорошо обученную собаку и отправился с ней гулять по кварталу художников, где в витринах бесчисленных лавочек выставлены чудовищно аляповатые картины, изображающие закат над морем, альпийскую хижину и овечек, голову старика, дам в париках и фижмах. Так вот, едва завидев издали поблескивающие рамы картин, выставленных прямо на тротуаре, Вальтер (так звали собаку) начинал тихонько скулить, и шерсть у него на спине вставала дыбом. Еще шаг-другой, и он останавливался, не желая идти дальше. Приходилось тянуть его за ошейник, он упирался так, словно его вели к живодеру.

Потом я поставил обратный эксперимент. Подводил Вальтера к картинам, в которых чувствовалась рука мастера. Результаты превзошли все ожидания. Умный пес, как мог, выказывал свое удовольствие: вертелся, вилял хвостом, повизгивал и тому подобное, а оказавшись перед подлинным произведением искусства, делал стойку, словно почуяв дичь. Так он мог стоять часами. Чем лучше была картина, тем дольше любовался ею пес.

Нечего и говорить о том, какую пользу могло бы принести это открытие искусствоведам. Им не пришлось бы ни в чем сомневаться. Молодых гениев ожидало бы немедленное признание. Но собак в картинные галереи не пускают. К тому же тут есть и доля риска: вдруг Вальтер потеряет самообладание и набросится на какую-нибудь мазню. Если заменить подлинники репродукциями, это ничего не даст: ведь тут важно не зрительное впечатление, а обонятельное. Кроме того, я заметил, что вкусы Вальтера резко отличаются от моих. Четвероногий ценитель явно питает слабость к абстрактной живописи и недолюбливает неофигуративистов. (Кто знает, может быть, он и прав?)

МАГИЧЕСКИЙ ТЕЛЕВИЗОР

Один мой друг, человек очень богатый, привез мне в подарок из Японии удивительную новинку: маленький, невзрачный телевизор, обладающий необычным свойством — если где-то, даже очень далеко, кто-нибудь заговорит о нас, мы не только увидим его на экране, но и услышим. А если никому до нас нет дела, телевизор не включается.

Должен сказать, что, когда я, оставшись дома один, решил опробовать новый аппарат, восторг мой сразу улетучился. Как известно, злословие — очень доступный и распространенный вид спорта (кто-то даже заметил, что это одно из немногих утешений в нашей юдоли слез). Конечно, я не тешил себя иллюзиями, что мои лучшие друзья, когда речь заходит обо мне, способны удержаться от какой-нибудь шпильки по моему адресу. Но все же о таких вещах лучше не знать. К чему зря расстраиваться?

Но чудодейственный аппарат передо мной, в полном моем распоряжении. На часах половина десятого: в это время, после ужина, как раз и начинаются доверительные разговоры и сплетни. К тому же именно в этот день вышла моя статья, которой я придавал большое значение, статья довольно-таки смелая и резкая. Да, сегодня, вероятно, мне будут перемывать кости во многих домах. Ну мог ли я устоять, скажите? Пусть по крайней мере печальные открытия послужат мне уроком. Полчаса я провел в сомнениях: включать или не включать. Потом включил.

Несколько минут экран оставался темным. Потом я услышал чей-то голос — судя по выговору, уроженца Романьи, — и тут же появилось изображение. Два господина лет пятидесяти, один с бородкой, другой бритый, сидели и курили в гостиной — то ли дома у одного из них, то ли в клубе. Бородатый держал на коленях газету с моей статьей: видимо, только что прочел.

— Нет, я с тобой не согласен, — говорил он. — По-моему, это остроумно. И потом, ведь он не побоялся высказать то, что у всех на уме.

Его собеседник покачал головой.

— Возможно, ты и прав. Но этот его стиль, пусть он самый что ни на есть современный…

И двое людей, которых я прежде в глаза не видел, исчезли: должно быть, переменили тему разговора.

Почти сразу же экран засветился опять. Я узнал зал литературного ресторана, где часто бываю сам. За столиком сидят трое моих коллег из газеты. Сердце у меня забилось. Ну, подумал я, эти меня сейчас по меньшей мере четвертуют.

— Читал? — спросил самый старший из троих, мой давнишний друг. — Вот, по-моему, достойный образец современной журналистики. А от недостатков кто застрахован? Почему всегда надо непременно все раскритиковать?

— Разве я критикую? — возразил самый молодой из них, известный своими ядовитыми остротами. — Просто рядовой читатель всех этих тонкостей не понимает…

— Так или иначе, — заключил третий, — говорю вам как старый газетный волк: прочесть такую статью всегда приятно.

Как мои дорогие друзья пронюхали, что у меня есть такой хитрый телевизор, навсегда останется для меня загадкой.

IL GRANDE RITRATTO

УВЕЛИЧЕННЫЙ ПОРТРЕТ

Перевод H. Живаго

I

В апреле 1972 года профессор Эрманн Исмани, 43 лет, читавший курс электроники в университете города N, низенький, толстый, веселого нрава, но робкий человек, получил из министерства обороны письмо, в котором ему предлагалось явиться к полковнику Джакинто, начальнику Управления по научным исследованиям. Весьма срочно.

Даже отдаленно не подозревая, о чем могла идти речь, Исмани, наделенный неистребимым комплексом неполноценности по отношению к официальным властям, в тот же день поспешил в министерство.

Прежде ему не доводилось там бывать. По привычке робея, он заглянул в приемную. Немедленно возникший перед ним охранник в форме спросил, что ему угодно. Исмани предъявил повестку.

Словно по волшебству, едва взглянув на бумагу, охранник, который сначала весьма резко говорил с посетителем (неряшливо одетый, неуклюжий профессор Исмани был в его глазах мелкой сошкой), совершенно преобразился. Он стал извиняться, попросил Исмани подождать и бросился в соседнюю комнату.

Вышел младший лейтенант, прочитал письмо, как-то неопределенно усмехнулся и с подчеркнутой почтительностью пригласил Исмани следовать за собой.

Что за странное письмо, недоумевал слегка заинтригованный Исмани. И почему они носятся со мной как с важной птицей? Бумага имела вид самого обычного служебного уведомления.

Такое же почти боязливое отношение к нему проявилось и со стороны других офицеров, чин которых возрастал от кабинета к кабинету, по мере того как профессора вели куда-то дальше. У него даже возникло неприятное чувство, будто каждый из этих офицеров при виде письма спешит передать дело другому — вышестоящему, будто он, Исмани, имеет полное право на всевозможные знаки уважения, но чем-то неудобен и даже опасен.

Полковник Джакинто обладал, надо думать, властью чрезвычайной, намного превышавшей ту, что могла соответствовать чину, столь многочисленны были контрольные преграды, которые пришлось преодолеть Исмани на пути к его кабинету.

Джакинто, человек лет пятидесяти, в штатском, принял его учтиво. Он сообщил, что профессору Исмани вовсе не стоило так торопиться. Гриф «весьма срочно» представлял собой формальность, присущую почти всем процедурам его учреждения.

— Дабы не отнимать у вас время, профессор, сразу же все объясню. Точнее, — тут у него вырвался короткий, многозначительный смех, — точнее, изложу в общих чертах вопрос, который министерство намерено предложить вашему вниманию. В чем там суть — мне и самому не известно. Вы же знаете, профессор, есть определенные сферы, где осторожность вовсе не повредит. Впрочем, замечу, что от любого другого потребовалось бы предварительное обязательство соблюдать строжайшую секретность… но для вас, профессор… ваше имя… ваши заслуги… ваше боевое прошлое… ваш престиж…

Куда он клонит, подумал Исмани с нарастающим беспокойством. И сказал:

— Простите, полковник, я не понимаю.

Полковник взглянул на него с некоторой иронией, затем, поднявшись из-за письменного стола и вынув из кармана связку ключей, отпер массивный сейф, достал оттуда какую-то папку и вновь уселся за стол.

— Итак, — произнес он, перелистывая отпечатанные на машинке бумаги, — готовы ли вы, профессор Исмани, оказать услугу Отчизне?

— Я? Каким образом? — Все более напрашивалась мысль о вопиющем недоразумении.

— В вас мы не сомневаемся, профессор, — сказал Джакинто. — Ваши настроения известны в высоких инстанциях. Именно поэтому мы полагаемся на вас.

— Но я… Мне до сих пор не ясно…

— Не согласились бы вы, профессор, — слегка повысив голос, отчеканил полковник, — не согласились бы вы переселиться года на два, как минимум, в одну из наших военных зон для участия в работе, имеющей огромную важность для страны, а также неоценимое научное значение? Для университета вы будете числиться в официальной командировке с сохранением жалованья, разумеется, плюс солидные командировочные. Точную цифру назвать сейчас не могу, но что-то около двадцати — двадцати двух тысяч лир в день.

— В день? — переспросил ошеломленный Исмани.

— К тому же — просторное, добротное жилище со всеми современными удобствами. Местность там, как я вижу из этих бумаг, вполне живописная и климат в высшей степени полезен для здоровья. Сигарету не желаете?

— Благодарю вас, не курю. А в чем состоит работа?

— Министерский приказ подчеркивает необходимость принять во внимание вашу особую специализацию… По выполнении задания правительство, разумеется, выразит в ощутимой форме… к тому же, учитывая неудобство вынужденного проживания в отрыве…

— Как? Я не смогу выезжать оттуда?

— Видите ли, сама исключительность задания…

— Два года! А университет? А лекции?

— Как я уже говорил, подробности мне не известны, но могу заверить, что вы получите возможность заняться чрезвычайно интересными исследованиями… Буду прям: здесь никто не сомневается в том, каким будет ваш ответ.

— А с кем?..

— Этого я не могу вам сказать. Но одно имя назову, крупное имя: Эндриад.

— Эндриад? Он же сейчас в Бразилии.

— Конечно, в Бразилии. Официально. — И полковник подмигнул: — Ну-ну, профессор, стоит ли так волноваться? Нервы пошаливают, верно?

— У меня? Не знаю…

— А у кого они не пошаливают нынче, при нашей суматошной жизни? Но в данном случае, ей-богу, нет никакого повода. Речь идет — считаю своим долгом подчеркнуть — о весьма лестном предложении. К тому же у вас есть время подумать. Отправляйтесь-ка домой, профессор, и продолжайте жить, как жили. — Он улыбнулся. — Так, словно нашего разговора и не было… Вы меня понимаете? Будто вас сюда и не вызывали… Но подумайте… Подумайте… И если что, позвоните мне по телефону…

— А моя жена? Полковник, вам это, может быть, покажется нелепым, но мы всего два года как поженились…

— Желаю счастья, профессор… — Полковник нахмурил брови, будто обдумывал сложный вопрос. — Я ведь не говорю, что… если вы лично готовы поручиться…

— О, у меня жена такая простая, такая бесхитростная, за нее вы можете быть спокойны… Она никогда не интересовалась моей работой.

— Что ж, тем лучше, — рассмеялся тот.

— Но прежде чем…

— Слушаю вас…

— Прежде чем я приду к тому или иному решению, нельзя ли?..

— Разузнать побольше, вы это имеете в виду?

— Ну да. Ведь бросить все на два года, не зная даже…

— Понятно. Наберитесь терпения, профессор. Даю вам слово: мне самому известно об этом не более того, что я уже сказал. Хотите верьте, хотите нет, боюсь, никто из сотрудников министерства — понимаете, никто — не сможет точно объяснить, в чем состоит ваша миссия. Даже, пожалуй, начальник Генерального штаба… Вы правы, это выглядит странно. Механизм военной тайны нередко парадоксален. Так или иначе, наш долг — охранять эту тайну. Что за ней скрыто, нас не должно касаться… Впрочем, вы все узнаете. Чего-чего, а времени у вас хватит. За два года, я думаю…

— Но извините, почему вы остановили свой выбор именно на мне?

— А это не мы. Запрос на вас, то есть рекомендация, поступил оттуда.

— От Эндриада?

— Прошу вас, профессор, не приписывайте мне того, чего я не говорил. Может быть, и от Эндриада, мне точно неизвестно… Будьте спокойны, профессор. Продолжайте работать, как будто ничего не произошло. И спасибо, что пришли. Не смею больше злоупотреблять вашим временем. — Он поднялся, чтобы проводить Исмани до двери. — Повторяю — спешки абсолютно никакой… Но вы все же подумайте. И если что…

II

Предложение повергло профессора Исмани в пучину сомнений. Пожалуй, думал он, благоразумнее было бы послушаться голоса разума: сохранить res sic stantes, привычный, спокойный уклад сидячей жизни, без тревог и потрясений, — одним словом, надо было ответить «нет».

Однако те же сомнения побуждали Исмани согласиться. При том, что сама перспектива оказаться заброшенным на два года в богом забытое место ради какой-то таинственной работы, к которой у него, может, и душа не лежит, постоянно находиться в напряжении строжайшей секретности, среди чужих людей (Эндриада, это светило физики, он видел всего несколько раз, да и то в сумятице конгрессов), при том, что эта перспектива внушала ему чувство близкое к ужасу, для него, человека честного и исполнительного, гораздо труднее было бы уклониться от своего долга гражданина и ученого (последнее определенно промелькнуло в разговоре).

Исмани храбро сражался на войне, но не из презрения к опасности, как другие. Наоборот. Именно страх проявить малодушие, не выполнить приказа, не оправдать доверия солдат, оказаться недостойным своего звания заставлял его в немыслимых муках преодолевать другой страх, физический, — перед огнем противника, ранами, смертью. И вот теперь он попал в такой же точно переплет.

Он бросился домой, чтобы рассказать обо всем жене, Элизе, которая была на пятнадцать лет моложе его, но по части житейского опыта намного превосходила профессора.

Эта невысокая, полноватая и круглолицая женщина ни при каких обстоятельствах не теряла невозмутимости, что вселяло уверенность в других. В любом, самом негостеприимном, самом неуютном месте она сразу чувствовала себя как дома. Стоило ей появиться, всякий беспорядок, мусор, всякое беспокойство и неловкость словно улетучивались. Для Исмани, не приспособленного к практической жизни и принимавшего близко к сердцу каждый пустяк, такая жена оказалась просто подарком судьбы. Скорее всего, контраст двух темпераментов — что нередко происходит — и был главной причиной большой взаимной любви. Счастью этого союза, безусловно, способствовало и то, что Элиза, завершив свое образование средней школой, не имела даже отдаленного представления об исследованиях мужа. Она считала Исмани гением и в работу его не вмешивалась. Разве что не позволяла ему засиживаться допоздна.

Он еще не успел войти в переднюю, как жена вышла навстречу в фартуке и помахала у него перед носом столовой ложкой.

— Молчи. Я все знаю. Тебе предложили новую работу.

— Откуда ты знаешь?

— Ох, дорогой, достаточно взглянуть на твое лицо. Ну вылитый Наполеон перед отправкой на остров Святой Елены.

— Кто тебе сказал?

— Что сказал?

— Про Святую Елену?

— Тебя действительно посылают на остров Святой Елены? — Она слегка сдвинула брови.

— Что-то вроде того. Только никому не говори. Если кто-нибудь узнает, могут быть неприятности.

Резко обернувшись, он распахнул дверь, которую перед этим собственноручно закрыл за собой, выглянул на лестницу, посмотрел вниз.

— Что с тобой?

— Мне послышались шаги.

— Ну и что?

— Нас никто не должен слышать.

— Эрманн, ты меня пугаешь. Неужто все так серьезно? — со смехом спросила она. — Ну пойдем, пойдем на кухню, ты мне все расскажешь. Там никто не услышит, можешь быть спокоен.

Не без усилий собравшись с мыслями, Исмани пересказал ей свой разговор с Джакинто.

— Значит, ты согласился?

— С чего ты взяла?

— Ох, родной мой, да разве ж ты откажешься!

— На жалованье намекаешь? — спросил он с обидой, потому что всегда считал себя выше каких-то вульгарных денег.

— При чем тут жалованье? Долг… ответственное задание… преданность родине… Уж они-то знали, с какой стороны к тебе подъехать. Но я тебя не упрекаю. Боже упаси… — Она опять рассмеялась. — Шестьсот с лишним тысяч в месяц, да еще с сохранением университетского оклада!..

— Уже подсчитала? — Исмани почувствовал необъяснимое умиротворение.

— Тебе такие деньги и не снились. Представляю физиономии твоих коллег: все лопнут от зависти. А что там такое? Атомная станция?

— Не знаю. Мне ничего не сказали.

— Ну, раз такая секретность, наверняка атомная бомба… А ты хоть разбираешься в ней? Ведь это, кажется, не твой профиль.

— Не знаю… ничего я не знаю.

Элиза задумалась.

— Хм, да… Ты же не физик. Уж если они выбрали именно тебя…

— Это ничего не значит. И на атомной установке, особенно в стадии проектирования, может потребоваться специалист по…

— Значит, атомная станция… Ну и когда?

— Что — когда?

— Когда ехать?

— Не знаю. Я еще ни на что не согласился.

— Да согласишься, еще бы ты не согласился. Ты только в одном случае можешь отказаться…

— В каком?

— Если тебе придется ехать одному, без меня. А? — улыбнулась Элиза.

— Места там, говорят, очень красивые, — добавил Исмани.

III

Исмани с женой выехали по направлению к «военной зоне 36» в начале июня на автомобиле министерства обороны. Вел машину солдат. Их сопровождал капитан Вестро из Генерального штаба, коренастый человек лет тридцати пяти, с маленькими, внимательными, насмешливыми глазами.

Перед отъездом супруги Исмани узнали, что едут они в Тексерудскую долину, знаменитую курортную местность, где Элиза когда-то давно, еще девочкой, отдыхала. Больше они ничего не знали. К северу от долины возвышался обширный горный массив. Должно быть, там, в каком-нибудь отдаленном уголке, спрятанном за горами, или среди лесов, либо в одном из альпийских селений, которое превратили в военную базу, выселив местных жителей, и находилось место назначения.

— Капитан, — спросила госпожа Исмани, — куда все-таки вы нас везете?

Вестро говорил медленно, словно подыскивал слова, одно за одним, боясь проронить липшее.

— Вот здесь, госпожа Исмани, — он показал напечатанный на машинке листок, но в руки не дал, — здесь описание нашего маршрута. Сегодня вечером остановимся в Креа. Завтра утром отъезд в восемь тридцать. По автостраде до Сант-Агостино. Далее — военная дорога. Я буду иметь удовольствие и честь сопровождать вас до контрольно-пропускного пункта. Там моя миссия закончится. За вами придет другая машина.

— А вы, капитан, были там когда-нибудь?

— Где?

— В зоне тридцать шесть.

— Нет, я там никогда не был.

— А что там? Атомная станция?

— Атомная станция… — повторил тот с непонятным оттенком в голосе. — Профессору, наверное, будет интересно…

— Но я спрашиваю у вас, капитан.

— У меня? Простите, я не в курсе дела.

— Все это странно, согласитесь. Вы ничего не знаете, мой муж ничего не знает, в министерстве ничего не знают. В министерстве они все больше отмалчивались, правда, Эрманн?

— Отмалчивались? Ну почему? — возразил Исмани. — Они вели себя очень любезно.

Вестро чуть заметно улыбнулся.

— Вот видишь, — сказала Элиза, — я была права.

— Права, дорогая? В чем?

— Что тебя вызывают на атомную бомбу.

— Но капитан ничего такого не говорил.

— А чем же они тогда занимаются в этой зоне тридцать шесть, — упорствовала женщина, — если не атомной бомбой?

— Осторожно, Морра! — воскликнул капитан, уже не тратя время на обдумывание слов, поскольку в этот момент они обгоняли большой грузовик на достаточно узком шоссе.

Его беспокойство было, однако, напрасным. Дорога лежала ровная как стрела, и встречный транспорт отсутствовал.

— Вот я и говорю, — продолжала Элиза Исмани, — если не атомную бомбу, то что же там делают? И почему от нас скрывают? Пускай военная тайна, но мы, по-моему… Мы же сами едем в эту зону.

— Значит, по-вашему, атомная станция…

— Не по-моему — я просто спросила.

— Госпожа Исмани, — с трудом подбирая слова, проговорил капитан Вестро, — боюсь, вам придется потерпеть до прибытия на место. Поверьте, я не в состоянии ничего прояснить.

— Но вам же известно, правда?

— Я уже сказал, уважаемая, что ни разу там не был.

— Однако вы знаете, что´ там делается?

Исмани слушал с озабоченным видом.

— Не сочтите меня формалистом, но тут одно из трех: либо объект не секретный, но я с ним незнаком, либо я с ним знаком, но он секретный, либо объект секретный и вдобавок я с ним незнаком. Сами понимаете, что в любом случае…

— Но нам вы могли бы сказать, о каком из трех случаев идет речь.

— Все зависит от степени секретности, — отвечал офицер. — Если это секретность первой степени, то, как нередко бывает, скажем, с оперативными планами, она распространяется, согласно требованиям режима, на все, что имеет к объекту хотя бы отдаленное или частичное отношение, даже в косвенной и отрицательной форме. А что значит «в отрицательной форме»? Это значит, что если человек знает о существовании секрета, но незнаком с деталями, то ему запрещено обнаруживать даже свое неведение. И заметьте, госпожа Исмани, на первый взгляд такое ограничение может показаться абсурдным, однако на то есть серьезные основания. Возьмем, к примеру, наш случай, военную зону тридцать шесть. Вот я упомянул о своей непричастности. При моем звании и должностных обязанностях такая информация может, пусть в самой незначительной мере, послужить тому, кто…

— Но вам же известно, кто мы! — воскликнула с досадой госпожа Исмани. — Сам факт, что вы нас сопровождаете, исключает всякие подозрения.

— Полагаю, вы никогда не бывали в военной школе… Там, в вестибюле, висит плакат с надписью: «У секрета нет ни друзей, ни близких». Такое недоверие подчас выглядит оскорбительно, согласен, и все же… — Он умолк, по-видимому утомленный столь пространными объяснениями.

Госпожа Исмани рассмеялась.

— Иными словами, вы тактично даете понять, что не можете или не хотите рассказывать нам про эту пресловутую военную зону.

— Но, госпожа Исмани, ведь я, — заметил капитан с обычной своей флегматичностью и тоном наставника, — и не говорил, что знаю…

— Ладно-ладно. Это все моя настырность. Простите меня.

Офицер промолчал.

Прошло минут пять, прежде чем Исмани робко подал голос:

— Не в обиду будь сказано, капитан, вы тут упомянули о трех вероятностях, а ведь их четыре. Ведь может быть и так, что объект не секретный и вы с ним знакомы.

— Этот случай я не учел, поскольку даже упоминание о нем кажется мне излишним.

— Излишним?

— Да. В этом случае… В этом случае я бы уже давно все рассказал. Осторожно, Морра!

Но и предупреждение водителю было излишним: изгиб шоссе, к которому они как раз приблизились, был очень широким и скорость машины не превышала шестидесяти километров в час.

IV

На следующий день они поднимались к Тексерудской долине.

Вплоть до окутанного лесами ущелья Ольтро, известного туристского местечка, шоссе было прекрасным. Но затем дорога сузилась, пошла извиваться серпантином, и ехать стало трудней.

Местность также делалась все более дикой, меньше встречалось на пути домов, гуще росли леса вокруг, реже попадались люди. В открывавшихся просветах долин время от времени возникали вздыбленные и скособоченные силуэты гор, склоненных в одну сторону, как это бывает с деревьями, особенно по берегам рек, где ветер дует только в одном направлении.

Все трое пассажиров молчали. Небо было серое, однообразное, очень высокое. Ниже, у хребтов, клубились тучи, втягиваясь в глубокие расщелины.

— Еще долго? — спрашивал время от времени Исмани.

— Не думаю, — отвечал Вестро. — Я ведь тоже в первый раз.

— Но километров-то сколько осталось?

— Да уж совсем немного.

Подъехали к развилке. Одна дорога, направо, врезалась в зловещее ущелье, до того крутое, что непонятно было, как вообще она могла продолжаться. На какую-то долю секунды наверху, в тесном пространстве между отвесными каменными кулисами, где на крохотных выступах стен невесть как приютились низкорослые бесформенные елки, Исмани вдруг разглядел бастион из белого камня с округленными верхушками строений, отдаленно походившими на черепа. Зрелище подействовало на него угнетающе. Он подумал, если это и есть пункт назначения, то он здесь ни за что не останется. И сразу вслед за этим: сейчас повернем направо, в ущелье. Однако машина проследовала прямо.

Спустя примерно полчаса горы справа и слева немного расступились, здесь было светлее, и долина выглядела не так мрачно. Автомобиль затормозил возле небольшой бензоколонки. Все вышли размяться и выпить по чашке кофе.

Воспользовавшись тем, что капитан стоял поодаль, Исмани обратился к заправщику, человеку в летах с кротким выражением лица, и, указывая на дорогу, взбиравшуюся зигзагом по склону, спросил:

— К атомной станции — в ту сторону?

— К атомной? — Заправщик оглянулся, словно в поисках подмоги. — Понятия не имею.

— Но ты хоть слышал про нее? — (К ним приближался Вестро.)

— Да ведь всякое говорят. И погода, само собой… Погода…

— Что — погода?

— Погода, говорю, переменилась. Теперь лучше. И дождь перестал.

Он засмеялся.

Такой крайне расплывчатый ответ (чего, впрочем, и следовало ожидать, учитывая природную настороженность обитателей долины, отрезанных от остального мира) вполне мог сойти за утвердительный. А можно ли ему верить? Краем глаза Исмани уловил — или у него просто фантазия разыгралась? — на лице заправщика мимолетную ухмылку, будто он заговорщически подмигнул капитану. Но Вестро и бровью не повел.

Когда вновь уселись в машину, он что-то невнятно пробормотал водителю. Тот развернул машину и, вместо того чтобы ехать дальше по долине, двинулся в обратном направлении.

— Мы возвращаемся? — спросила госпожа Исмани.

Вестро ответил с расстановкой:

— Прошу меня извинить. Я здесь впервые. Не заметил, как развилку проехали.

— Какую развилку? — с беспокойством спросил Исмани, вспомнив об ущелье, которое произвело на него неприятное впечатление.

— Километра три-четыре назад надо было свернуть.

Все замолчали.

Так и есть, подумал Исмани. Я сразу все понял. Словно предчувствовал. Не останусь там ни за что.

— Капитан, — проговорил он через несколько минут. — Простите мое любопытство. А если я…

— Да-да, слушаю вас, профессор, — с готовностью откликнулся тот, видя его нерешительность.

— Если я… ну просто в порядке предположения… Если я вдруг передумаю, то есть прямо сейчас возьму и откажусь, что тогда?

— В таком случае, — чуть ли не по слогам произнес Вестро с обычной своей флегматичностью, — я в вашем распоряжении и доставлю вас обратно домой.

— А что, такие случаи бывали?

— Не знаю. У меня есть инструкции. И в частности, если вы, профессор, внезапно…

— Что с тобой, Эрманн? — с улыбкой спросила жена. — Что у тебя на уме?

Исмани не слушал. Его чрезвычайно обеспокоил ответ капитана.

— Значит, — сказал он, — не исключалось, что я в последний момент…

— В подобных обстоятельствах, профессор, обычно стараются учесть любую вероятность, и министерство… Я полагаю, ваша миссия вполне добровольна, и всякое принуждение противоречило бы…

— Скажите правду, капитан, кто-нибудь из моих коллег уже… уже дезертировал?

— Не знаю, не думаю. Не слыхал про такое. Я же говорю — сам впервые еду туда.

Исмани неуверенно замолк, не зная, на что решиться. Отказаться теперь, после всего проделанного пути, было бы и странно и смешно — в конце концов он не ребенок! Вид дикого ущелья с мертвенными скалами в глубине вызывал у него настоящее физическое отвращение. И все же Исмани решил повременить.

Как он и предполагал, машина замедлила ход именно там, где начиналось зловещее ущелье.

— Нам туда?

— Да нет, — ответил Вестро. — Совсем в другую сторону. — И указал на противоположный склон.

Исмани с женой обратили взоры направо. Там, под прямым углом к главной дороге, они увидели мост, который пересекал реку (точнее, широкое русло, усеянное белой галькой; сама же река оказалась журчащим ручейком), ведя к началу боковой долины. По сравнению с зиявшим напротив ущельем, эта долина была широкой, зеленой и смотрелась весело. Леса и луга лепились к горбатым холмам, громоздясь друг на друга в беспорядке, а в глубине этой романтической декорации виднелся обрывистый горный хребет. То ли горы здесь и впрямь выглядели по-иному, то ли сквозь открывшиеся вдруг в небе прогалины полился радующий душу свет, но у Исмани на сей раз не возникло каких-либо неприятных ощущений.

V

У самого подножия последней скальной вертикали, за которой по излому рельефа угадывалось плоскогорье, дорога вдруг расширялась, образуя некоторое пространство; тут и располагался контрольно-пропускной пункт: небольшая казарма, антенна с флагом, простая деревянная ограда, две скамьи, стол и заброшенная собачья конура.

Место отличалось изумительной красотой: кругом леса, низвергающиеся по крутым склонам в Тексерудскую долину, на дне которой далеко-далеко виднелось белое русло реки, дорога, разбросанные деревушки, легкая дымка, и на всем — покой, чистота и уют, присущие горной местности.

Лишь за спиной панорама обрывалась. Лес сменялся неровной кромкой тяжелых скал, поросших дикими травами и кустарником; далее зияла пустота. Эти нависшие стены, несмотря на ширь ландшафта, сковывали общую картину, вносили в нее некоторую тоскливость.

Супругов Исмани встретил дежурный офицер, лейтенант Троцдем. Будучи заранее поставлен в известность об их прибытии, он распорядился об обеде и держал себя весьма учтиво.

На контрольно-пропускном пункте им пришлось задержаться. В закрытую военную зону машина капитана Вестро не имела пропуска. Из Центра, куда направлялся Исмани, должен был спуститься за ними другой автомобиль. Вообще-то, объяснил лейтенант, автомобиль уже здесь, но ожидается приезд еще одного человека — жены инженера Стробеле, вместе с которой супругам Исмани предстоит проделать заключительный отрезок пути.

Что еще за Стробеле? Из туманных объяснений лейтенанта Исмани заключил, что Стробеле является наверху довольно важной фигурой. Приезд его жены, надо полагать, не случайно совместили с прибытием Исмани, и не ради экономии бензина, а, скорее всего, из-за необходимости свести к минимуму проезды через строжайше охраняемую границу зоны.

Супругов Исмани препроводили в тесное казарменное помещение, служившее столовой. Тут были и другие военные: младший лейтенант Пикко, старший сержант Амброзини, старший сержант Интроцци.

Капитан Вестро вскоре откланялся, сказав, что по делам службы ему надлежит срочно вернуться обратно. Но было ясно: ему просто не терпится скорее оказаться подальше от этого места.

С отъездом Вестро оборвалась последняя нить, связывавшая Исмани с привычной жизнью. Начинались приключения. Разговоры, которые он слышал вокруг себя, только усугубляли его беспокойство.

Он вдруг понял, что и лейтенант Троцдем, и Пикко, и прочие не имеют ни малейшего представления о том, что делается на плоскогорье. Немногочисленный военный гарнизон выполнял лишь сторожевую задачу во взаимодействии с другими контрольно-пропускными пунктами, расположенными вокруг зоны 36. Это было внешнее заграждение, выставленное с целью препятствовать доступу в зону посторонних лиц и осуществлять наблюдение за близлежащей территорией. Офицеры и солдаты гарнизона не подчинялись Центру, не имели права входить в зону и не принадлежали к числу посвященных.

Они охраняли тайну. Но какую тайну — и сами не знали. Атомную станцию?..

— Профессор, ради бога, не спрашивайте меня ни о чем, — сказал лейтенант Троцдем. — Если уж вам неизвестно… Я служу здесь пять месяцев и знаю не более, чем в первый день. Что за чертовщину они там придумали? Тайна… тайна… да тут кругом одна сплошная тайна… Прямо наваждение какое-то! Каждый из нас, понятное дело, строит свои догадки, высказывает самые бредовые предположения… Одно скажу: считайте, что вам повезло. Через несколько часов вы будете на месте и все узнаете сами. Это справедливо, скажете вы, что нам ничего не доверяют, мол, наше дело — охранять и не соваться, куда не следует. Так-то оно так. Только сидеть тут, в двух шагах, и ничего не ведать ни сном ни духом не очень-то приятно — на нервы действует. Видите эти скалы? Достаточно взобраться туда — и перевал-то невысок, сотни метров не наберется. Сверху можно увидеть… Но это запрещено, а мы — люди военные, нам любопытство дорого станет… — Он как-то неопределенно улыбнулся. — И все же… при том, что… Одним словом, у меня под началом четыре десятка солдат. Дополнительные ресурсы отсутствуют. Полная изоляция, никаких женщин. Да еще эта военная тайна. Всякие загадки. Хоть бы сказали, к чему именно мы приставлены. Каторга, да и только… А все-таки… все-таки… Вы знаете, никто не хочет отсюда уезжать. Тоска смертная, каждый день одно и то же, забыли, как девушки-то выглядят… Вот вы, госпожа, — он обратился к Элизе Исмани, — вы, к примеру, для меня, не знаю даже, с чем сравнить… будто с небес спустились… Но все равно нам здесь нравится. Настроение бодрое, аппетит в порядке. Вы можете это объяснить?.. Я, госпожа, человек простой… но скажу вам… Если это атомная станция, то какая-то странная.

— Странная?

— Слишком уж странно все, что здесь происходит…

— А что происходит? Что? — заволновался Исмани.

— Как же так, лейтенант, — вмешалась Элиза, заметив, что мужем овладел испуг, — разве вы, лейтенант, не обязаны хранить военную тайну? Почему вы так спокойно все это рассказываете? Кто вам сказал, что мы, например, с ним оба не шпионы?

Троцдем рассмеялся.

— Нет, мы, к счастью, ни при чем. Тайна начинается сразу же за этой казармой, а мы в сторонке… Нам только тайны не хватало. И раз мы не знаем ровным счетом ничего, то хотя бы про это самое «ничего» можем распространяться сколько угодно.

Элиза Исмани поняла, что его не остановить. Лейтенант говорил и говорил не умолкая, сам не веря тому, что впервые за долгие пять месяцев может наконец выговориться. Его рассказ был сбивчивым и в целом достаточно невероятным.

VI

Работы по сооружению Центра, так начал свой рассказ лейтенант Троцдем, начались лет десять назад. Все подступы к зоне на плоскогорье перекрыли и привезли туда сотни, а может быть, тысячи рабочих и специалистов, разместив их в бараках. Развернулись земляные, котлованные работы, и поначалу все думали, что здесь будут строить плотину гидроэлектростанции. Действительно, построили плотину с электростанцией, но одновременно возникли стены какого-то предприятия, даже нескольких предприятий. Установили огромную секретность, всех рабочих брали с военных заводов и из арсеналов, со стажем минимум пять лет. Стройплощадки были изолированы одна от другой, каждая действовала сама по себе, чтобы никто не догадался об общем плане.

После восьми лет строительства почти всех рабочих увезли. Оставили едва несколько десятков. Понятно, что, если это был завод — например, атомный завод, — все действовало автоматически, и людей требовались единицы. Но был ли это завод? По его, Троцдема, мнению, наверх было завезено огромное количество электрической аппаратуры, но какой именно и для чего — он не знал.

Наступившее вскоре относительное затишье позволяло предположить, что предприятие уже построено или по крайней мере завершен самый крупный подготовительный цикл. Но приступил ли завод к работе? Это было сомнительно: грузовиков поднималось и спускалось очень мало, что свидетельствовало о ничтожности продукции или о полном ее отсутствии. Впрочем, сырье могли брать и на месте, а продукцию складировать там же. Согласно другой гипотезе, предприятие и не должно было выпускать никакой продукции, а занималось совсем иной деятельностью, какую и вообразить трудно.

Троцдему частенько случалось говорить с рабочими, которые по разным поводам поднимались наверх или спускались с плоскогорья, однако из этих бесед мало что удавалось извлечь, а то и совсем ничего. Люди были вышколены и держали язык за зубами. Но даже те немногие, кто не слишком серьезно относились к обязанности хранить тайну, имели обо всем очень туманное представление.

Одну только важную вещь удалось ему узнать, а именно: за исключением руководства и главных технических специалистов, никто не участвовал в работах от начала до конца. По прошествии самое большее двух лет все работники подлежали замене, так что никто из них не мог составить себе полное представление о характере работ.

Гораздо более интересными, хотя и необъяснимыми, были, по мнению лейтенанта Троцдема, некоторые другие обстоятельства и эпизоды, касавшиеся непосредственно гарнизона у внешней границы зоны 36; интересными в первую очередь потому, что он являлся живым их свидетелем. Вот что он рассказал.

Офицерам и солдатам гарнизона строжайше запрещалось пересекать границу и вступать на территорию зоны 36, за сетку из колючей проволоки, протянутую даже по отвесным склонам скал. В их задачу входило немедленно сообщать командованию Центра, с помощью портативных радиопередатчиков или по телефону, о любом подозрительном человеке или предмете, а также мало-мальски значительном происшествии. В последнее время поступавшие сверху требования усилить бдительность стали каким-то кошмаром, словно там с минуты на минуту ждали вражеского нападения извне.

Но вот что самое странное. Всякий раз, когда патруль или караульные на постах, обнаружив кого-нибудь — почти всегда лесников или охотников, — сообщали об этом по радио и тройным сигналом рожка, их сообщение опережала, пусть даже на несколько секунд, точно такая же встречная информация командования. Например, из Центра шел приказ: «Усилить наблюдение за правым сектором квадрата 78 (вся топографическая карта зоны была разбита на нумерованные квадраты) в районе долины Рио-Спреа». И это было то самое место, где солдаты только что обнаружили неизвестного.

В некоторых случаях информация была точнее: «Двое неизвестных в квадрате X следуют под скалами. Принять к сведению». И случалось, что часовые еще ничего не успевали заметить.

Троцдем задавался вопросом: что все это значит? Неужели кто-то невидимый контролирует их, выполняя ту же самую задачу охранения и опережения гарнизона в оперативности и точности? Но кто? И откуда? Ведь гарнизон никогда никого в окрестностях не замечал, да и на бровке нависших скал не появлялось каких-либо других караульных. Можно ли допустить, что в Центре сидят волшебники?

— Но вы-то сами, лейтенант, — не отступался Исмани, — видели своими глазами предприятие наверху?

— Ни разу. Я же сказал, наш гарнизон близко к нему не подпускают. Мы видим лишь горы да леса. Разве что из долины Ангелов, в километре отсюда, можно кое-что разглядеть.

— Что именно?

— Кто его знает… Часть стены — ни окон, ни прорезей. За стеной — высоченная антенна, похожая на радио. А на верхушке — какой-то глобус.

— Шар?

— Похоже. Говорят, видели, как он шевелится.

— Как шевелится?

— Вращается вокруг своей оси.

— Зачем?

— Вы меня спрашиваете? Это загадка. Здесь все кругом — проклятая загадка. И еще неизвестно, ради какого вздора.

— А вы не думаете, что там атомная установка?

— Я уже говорил. Насколько в этом может разбираться невежда вроде меня… Если бы это была атомная установка, то через нас провозили бы гораздо больше всяких грузов. И потом…

— А сообщение, — спросил Исмани, — только по этой дороге?

— Для грузов есть и канатная дорога, но нам же видно, полные идут вагонетки или пустые, — вступил в разговор младший лейтенант Пикко, который, сидя в одиночестве за соседним столом, прислушивался к их беседе. — Вы лучше расскажите про голос…

Троцдем пожал плечами.

— Не слушайте, профессор. Я в это не верю. По-моему, это сказки. Многие из наших солдат утверждают, что слышали какой-то голос. И вроде бы голос не похож на мужской.

— Он звучит сверху?

— Да.

— И что он говорит?

— Никто не может разобрать. Некоторые считают, что это иностранный язык, потому и непонятно. Другие думают, что всему виной большое расстояние. Лично я его ни разу не слышал.

Исмани повернулся к младшему лейтенанту Пикко.

— А вы?

— Я… Мне казалось несколько раз… Но, честно говоря, поручиться не могу…

— Вот видите? — заключил Троцдем. — Как доходит до дела, сразу концы в воду. Но разговоров хоть отбавляй, все клянутся, что это чистая правда, только никто не скажет: я, мол, слышал его в такой-то день и такой-то час. Фантазии, сплошные фантазии, да и что удивляться: вокруг любой тайны вертятся самые нелепые слухи, как на войне.

— Ну а про собак чего ж не расскажешь? — заметил Пикко. — Ты же сам это видел.

— Про собак? — заинтересовался Исмани.

— Да. Еще одно из множества необъяснимых явлений, — ответил Троцдем.

— Про собак, которых вы держите здесь?

— Держали. Оба пса как волки. Но к службе оказались непригодны. Едва их сюда привезли, как они пришли в страшное волнение!

— Лаяли?

— Да нет, что самое любопытное, как раз не лаяли. Они выли. И рвались наверх.

— Куда наверх?

— Бог их знает. На скалы, туда… Словом, пришлось их отправить назад.

— Только эти или другие собаки тоже?

— С ними со всеми тут что-то происходит. Даже лисенок, которого однажды привез сюда сержант Интроцци, и тот чуть не до судорог тявкал на скалы…

В этот момент послышался рев мотора. Машина, судя по звуку, преодолевала последний подъем. Все посмотрели в окно. К казарме подъезжал автомобиль, доставивший госпожу Стробеле.

VII

Ольга Стробеле привезла с собой и радость и жизнь. Это была особа лет двадцати восьми, стройная, рыжеволосая, с белой кожей, усеянной веснушками, с миндалевидными глазами и сочными, призывно-капризными губами. Лицо веселое, лукавое, своенравное, тонкая талия, сильные, точеные ноги. Красивая женщина и с характером. На таких женщин оборачиваются прохожие.

Завидев Исмани, она первым делом спросила:

— Скажите, вы никогда не преподавали — я имею в виду одиннадцать лет назад — в лицее Томмазео?

— Было дело. А вы откуда знаете? Я четыре года преподавал в этом лицее алгебру.

— Ах, негодник. Ну-ка, поглядите как следует. Мое лицо вам ничего не напоминает?

— Да, наверное… я плохой физиономист… к тому же вы, женщины, от года к году…

— Ольга Коттини — вспомнили? Икс равен двум на корень квадратный… Вы провалили меня на экзамене и теперь даже не помните… Но вот увидите, я отомщу…

— Если б я знал… если б я мог предвидеть… — проговорил он, красный от смущения.

— Мы помирились, я вас прощаю. — Она обняла его и расцеловала в обе щеки. Потом повернулась к госпоже Исмани: — Извините. Джанкарло вечно зовет меня дикаркой… Но согласитесь, встретить преподавателя, который тебя провалил! И где встретить — здесь… Ах, как я ненавидела вашего мужа! Как я его проклинала! Не спорьте, профессор, на экзаменах вы были противный… Со мной так нельзя… Но я отомщу, даю слово.

Элиза Исмани ничуть не рассердилась. Ей было даже приятно, что такая веселая и жизнерадостная женщина едет вместе с ними. Хороший заряд оптимизма для мужа. Ревность даже не шевельнулась в ней, хотя и не подлежало сомнению то, что Ольга Стробеле отчаянно нравится мужчинам. Настолько велика была ее уверенность в своем Эрманне.

Она спросила у Ольги:

— Вы давно замужем?

— Скоро три месяца.

— И живете там, наверху?

— Нет, в первый раз туда еду. Пока что, знаете ли, у меня от замужества никаких радостей. Только поженились, съездили в коротенькое свадебное путешествие на десять дней, и мой Справочник забросил меня, как соломенную вдову.

— Справочник?

— Не обращайте внимания. Это я так шучу. У него прямо зуд вечно все объяснять. Потому и Справочник. В общем, через неделю он меня бросил. Срочная работа, совершенно секретно. Лет десять уже работает там, наверху, в своем Центре, и все никак не наработается. Вот и бегай за ним.

— Зато теперь вы увидитесь.

— Я пробуду там дней двадцать, самое большее — месяц. Потом мы вместе вернемся домой. Его работа почти закончена, он так сказал.

— Какая работа? — осмелел Исмани.

— Вот уж чего не знаю, того не знаю.

— Грандиозное, должно быть, предприятие.

— Какое предприятие?

— Ну там, наверху?

— Как? Вы там ни разу не были, профессор? — Ольга посмотрела на него, чуть склонив голову, словно подозревая какой-то подвох. — Вы там ни разу не были?

— Ни разу.

Исмани не терпелось все разузнать поподробнее, но благоразумие подсказывало ему, что в присутствии Троцдема и Пикко нескромных вопросов задавать не следует.

Уже спускались вечерние тени, когда супруги Исмани и госпожа Стробеле уселись в автомобиль, прибывший за ними из Центра; за рулем сидел военный. Они распрощались с Троцдемом и, оставив на его попечение самые большие чемоданы (он обещал прислать их на следующий день с другой машиной), выехали по направлению к плоскогорью.

Вскоре после контрольно-пропускного пункта дорога резко выпрямилась и круто пошла вверх. Почти совсем стемнело, к тому же видимость затруднял туман.

Неожиданно они уперлись в высокую вертикальную скалу желтого цвета.

В полутьме Исмани не сразу разглядел в каменной стене, вровень с ее поверхностью, большие железные ворота. Потом он заметил, что вправо и влево от них, там, где крутизна поменьше, отходил тройной или четверной ряд колючей проволоки. И какие-то выступающие округлые предметы, наверно изоляторы, свидетельствовали о высоком напряжении.

Не было ни души. Стояла холодная сырость, отчего место показалось особенно диким и неуютным. Водитель объявил:

— Придется подождать несколько минут. Когда я ехал вниз, туннель расчищали. Небольшой обвал.

— Вы предупредили, что мы здесь? — спросила Элиза Исмани.

— Незачем, — отвечал солдат. — Они знают.

— Каким образом?

Водитель пристально посмотрел на женщину, не зная, отвечать или нет. Но, видимо, доверившись ей, молча указал пальцем на железные ворота, где еле-еле можно было различить небольшой прямоугольник.

Элиза прикусила язык. Какой-нибудь фотоэлемент, подумала она, или телекамера, или еще какая-нибудь чертовщина.

— Я, пожалуй, выйду погуляю, — сказала Ольга Стробеле, — а то у меня ноги затекли.

— Я тоже пойду, — подхватил Исмани, терзаемый любопытством.

Они спустились пешком на несколько десятков метров по дороге, высеченной над бездной. Туман не давал оценить глубину пропасти. Виднелись лишь смутные силуэты отвесных выступов да елей, притулившихся в самых немыслимых местах. Со странным ощущением доселе неведомого удовольствия Исмани почувствовал, как взяла его под руку Ольга Стробеле, женщина, которая наверняка способна была вызвать безумное желание. Он ловил аромат ее духов с примесью тумана, сырости и смолы; никогда еще ему не доводилось вдыхать такой удивительный запах.

Она молчала, должно быть нарочно, ждала, когда он заговорит, и наслаждалась замешательством мужчины. Исмани поглядел назад: в густой мгле машина почти терялась из виду.

— Госпожа Ольга, — сказал он наконец, — здесь нас никто не слышит. Ну просветите меня. Можно узнать, чем занимаются там, наверху, в Центре?

— Профессор, — отвечала его спутница игриво. — Провалить вы меня однажды провалили, теперь хотите поиздеваться?

— Но, дорогая моя, вам же известно, чем занимается ваш супруг.

Она рассмеялась странным для этого места смехом.

— Мой супруг? Да ведь это и вам известно. Если вас, профессор, направили в Центр, то вы, я думаю, в курсе дела, не так ли?

— Да нет, конечно. Я ничего не знаю, мне ничего не сказали.

— Кто не сказал?

— В министерстве.

— И несмотря на это, вы согласились ехать?

— Как видите. Но вся эта таинственность не для меня. Хотелось бы…

— Я знаю еще меньше вашего.

— Но разве муж вам ничего не объяснил? Не рассказал про этот загадочный Центр? Ведь что-нибудь он вам наверняка говорил. Хотя бы приблизительно.

Исмани чувствовал в душе растущее беспокойство, смятение, ощущал себя ничтожно маленьким перед чем-то огромным и грозным. Подобную тревогу он испытывал когда-то на войне.

— Бедная я, бедная! Опять провалилась: не знаю ответа.

— Ну что это? Завод?

— Понятия не имею. Джанкарло говорил про какую-то лабораторию.

— Какую лабораторию? Химическую?

Послышался гудок автомобиля.

— Профессор, нас зовут. Сезам, откройся, и разверзнется гора… Если ей, конечно, заблагорассудится. Пошли?

Ольга выбросила сигарету. Красная огненная точка метнулась в пропасть и бесшумно утонула в тумане.

Они направились к машине. Женщина почти бежала.

— Что же, — вопрошал Исмани, стараясь не отстать, — вы так ничего мне и не скажете?

Она как будто не расслышала.

VIII

Когда они подъезжали, была уже ночь и шел дождь. Машина ползла по туннелю, пробитому в горе. Потом туннель расширился до размеров площади, и они оказались перед четырьмя воротами, которые были наглухо закрыты металлическими шторами. Внезапно все погрузилось в кромешную тьму: погасли лампы на потолке и фары автомобиля.

— Что происходит? — тревожно спросил Исмани.

— Ничего особенного, профессор, это на несколько секунд, — ответил водитель.

В темноте стало слышно, как поднимается штора. Но какая из четырех? Вслед за тем, не включая фар и ориентируясь, видимо, по красной точке, вспыхнувшей на приборном щитке, водитель медленно тронул машину с места.

Вскоре за их спиной послышался грохот опускающейся шторы. Вновь зажегся свет.

Они продолжали крутой подъем; теперь туннель шел винтообразно, вплоть до другой подземной площади, но с тремя воротами. Здесь маневр со светом повторился. По-прежнему вокруг не было ни души.

Проехали еще метров четыреста, по предположению Исмани. И наконец вынырнули прямо под открытое небо, судя по всему — на плоскогорье.

Рядом стояло низкое, голое сооружение, похожее на каземат, с несколькими освещенными окнами небольшого размера.

Едва выйдя из машины, Исмани стал озираться в надежде что-либо увидеть. Однако, за исключением двери, ведущей в этот сторожевой пункт, все было погружено во тьму. Впрочем, ему удалось разглядеть по обеим сторонам непонятного сооружения стену высотой около четырех метров, терявшуюся в потемках. Вероятно, последний заградительный пояс. Тут появился, приветливо помахивая рукой, человек лет сорока — инженер Джанкарло Стробеле.

Стробеле казался умным мужчиной, был элегантен и крайне самоуверен. Профессора Исмани, прежде с ним незнакомого, неприятно удивил его апломб, граничащий с манией величия.

Последовали объятия с женой и сердечное знакомство с супругами Исмани прямо на пороге. Затем все вошли в домик, напоминавший проходную промышленного предприятия.

Миновав короткий коридор — Стробеле показывал дорогу, — они вновь вышли на улицу. Здесь их поджидала машина, которая успела, обогнув дом, подъехать через боковые ворота. Чуть выше, в нескольких сотнях метров, светились какие-то огни: похоже, там стояли дома.

Дождь не переставал. Фары взбиравшейся по крутой аллее машины выхватывали из темноты то часть скалы, то лиственницу, то ель. Огни приближались.

— Ну вот, — сказал Стробеле, когда они оказались у входа в небольшой, с виду очень уютный особняк типа шале. — Это и будет ваше жилище. Я обитаю вон там. — Он указал на другой коттедж, расположенный немного ниже. — А еще выше, в том доме, живет наш шеф, Эндриад. Второй этаж у него занимает майор Мирти, инспектор от военного министерства. Прошу вас, располагайтесь. Холодно что-то. Камин, я надеюсь, зажгли… Госпоже Исмани будет помогать по дому прекрасная девушка, она была здесь же горничной у Алоизи. Ты ведь знал его, Исмани, правда?

— Кого? Алоизи?

— Впрочем, кто его не знал!.. Он здесь лет десять прожил. Выдающийся был человек. Люди никогда ничего не слышали о его изобретениях, но настанет день… Он умер два месяца назад.

— Умер здесь?

— Алоизи увлекался охотой и бродил в одиночестве по здешним горам. А однажды вечером не вернулся. Мы его нашли через три дня. Сорвался с обрыва. Для нас это трагедия во всех отношениях. Тем немногим, что создано здесь, в Центре… — Стробеле многозначительно улыбнулся, — мы обязаны Алоизи, по меньшей мере на пятьдесят процентов. Случись это несчастье на четыре-пять лет раньше, мы с Эндриадом, быть может, и довели бы до конца… быть может, осуществили бы то, что…

— Значит, я… — спросил Исмани в смятении, — значит, мне придется… меня прислали сюда… В общем, я буду его преемником?

— Нет-нет. Не думаю. В крайнем случае тебе придется заменить другого человека, если уж на то пошло, — меня.

— Тебя? Зачем? Ты разве уезжаешь?

— Не сразу. Месяца через полтора-два. Слава богу, цикл… если можно так выразиться… цикл моей работы практически завершен… Здесь — гостиная, там — небольшой кабинет, с той стороны — еще одна рабочая комната, за ней — кухня. Спальни на втором этаже. В целом, поверьте здешнему старожилу, эти домики устроены хорошо. Единственное неудобство — мне оно, впрочем, не мешает — деревянная лестница на английский манер чуть не посреди гостиной. И спальни — некоторые предпочитают, чтобы они были совершенно изолированы. И еще — раздражает излишняя слышимость. Двери вроде бы плотные, массивные, но если внизу включить радио — наверху все слышно. Однако, я думаю, вы вдвоем друг другу не помеха, да и Джустина вас не потревожит, вы ее и замечать не будете, по дому ходит бесшумно, как кошка… да вот и она…

IX

Исмани повстречался с Эндриадом и его супругой очень скоро, за ужином в доме Стробеле.

Ему смутно припоминалось их мимолетное знакомство на каком-то конгрессе. Теперь это был совсем иной человек. Вальяжный, представительный, он выглядел этаким пророком, нобелевским лауреатом, настолько уверенным в своем интеллектуальном превосходстве, что в этом чувствовалась некоторая поза. Небрежно одет, всклокоченная седая грива, крупный нос, живая, очень образная речь. На вид ему было лет пятьдесят пять. И полной противоположностью была его супруга, женщина тоже на пятом десятке, скромная, мягкая, молчаливая и немного грустная.

Перед столь яркой и властной личностью Исмани ощутил себя буквально нулем. Но он решил набраться смелости, потому что сгорал от нетерпения узнать хоть что-то. Проклятая секретность, из-за которой Джакинто в министерстве, капитан Вестро, лейтенант Троцдем и, наконец, Стробеле при первом скоропалительном знакомстве умалчивали о цели его приезда сюда, доходила до абсурда, словно против него затевали какой-то заговор.

— Вы будете смеяться, — нервно произнес Исмани, едва все уселись за стол, хотя отдавал себе отчет, что тем самым ставит себя в неловкое положение перед коллегами, — но я здесь как будто вне закона…

Стробеле. Вне закона? У тебя что, документы не в порядке?

Исмани. Вне закона… Посторонний… Я хочу сказать, что до сих пор ничего не знаю. Ни про что.

Стробеле. А про что тебе надо знать?

Исмани. Про то, что мне придется делать и чем вы тут вообще занимаетесь.

Стробеле. Но разве тебе в министерстве не объяснили?

Исмани. Нет. Ничего не объяснили.

Эндриад. Потрясающе! Просто невероятно! Ну разве не бессмыслица все эти меры, которые принимают Джакинто и компания? Я понимаю — секретность, но всему же есть предел! Скажите нам, Исмани, а как вы это себе представляли? Вы ведь предполагали что-то. Ну просто из любопытства, а?

Исмани. Я с самого начала решил, что здесь — атомная бомба, однако по некоторым признакам…

Эндриад. Никакой атомной бомбы, слава богу. Здесь все гораздо спокойнее, но в то же время и гораздо опаснее, не так ли, Стробеле?

Стробеле. Опаснее? Не думаю.

Элиза Исмани. Так. Не очень-то вы откровенны. Может быть, мы, женщины, вам мешаем?

Эндриад (оживившись). А вы, госпожа Исмани, как себе это представляли?

Элиза Исмани. Я? Никак. У меня нет даже отдаленного представления.

Эндриад. А вы, госпожа Стробеле?

Ольга непринужденно провела пальцем по краю своего смелого выреза.

— Судя по тому, что вы тут говорите, а точнее, не говорите, боюсь, веселого мало.

Стробеле. Ольга!

Ольга. Я что-нибудь не так сказала? Ведь если вы развели такую таинственность, значит, дело серьезное, а на свете нет ничего тоскливей серьезных дел. Хорошо бы вовсе без них обходиться. Вы, ученые, все умницы, не спорю, но стоит вам взяться за что-нибудь серьезное — такие зануды…

Эндриад. Вы правы. Но есть надежда. Мы еще не знаем, серьезно это или нет.

Он прислушался и произнес изменившимся тоном:

— Господи, какой потоп!

И действительно, слышался шум дождя, сопровождаемый отдаленными рваными раскатами грома. Эндриад брезгливо поежился.

Ольга. Профессор, вам страшно?

Эндриад. Честно говоря, сам не знаю.

Элиза. Однако я вижу, вы стараетесь избегать прямых ответов.

Эндриад. Дорогая моя, у нас здесь экспериментальная лаборатория, как бы это выразиться, особого свойства. Я точно сформулировал, правда, Стробеле?

Стробеле. Точно.

Эндриад. Вместе с тем здесь, на плоскогорье, разместилось нечто… нечто вроде полигона для отработки умственных способностей… своеобразный стадион… кхм-кхм… с ультрасовременной аппаратурой. По-моему, Стробеле, я точно выразился.

— Точнее некуда.

— Вы удовлетворены, Исмани?

От волнения не поняв шутки, Исмани напряженно проговорил:

— Нет, я все-таки ничего не понимаю.

Эндриад расхохотался.

— Вы совершенно правы, Исмани. Простите меня, я люблю пошутить. Иногда. Простите. Объясни все, что нужно, Стробеле, ты у нас прирожденный педагог.

Стробеле с видимым удовольствием откашлялся.

— Дорогой Исмани, ты находишься в Экспериментальном секторе военной зоны тридцать шесть — таково официальное, хотя и не вполне точное название…

Ольга трижды стукнула ножом по краю стакана. Она казалась раздраженной (а может, это была очередная ее выходка?). Наступила тишина.

— Извините, — сказала Ольга с неприятной улыбкой. — Пусть это покажется невежливым, но я вынуждена воспользоваться моим правом хозяйки дома.

— Каким еще правом? — спросил муж, смутившись.

— Я прошу вас…

— Неужели, — перебил ее Эндриад, оглядывая свой костюм, словно в поисках пятен, — неужели я сказал или сделал что-нибудь неподобающее?

— Я прошу вас только об одном: переменить тему разговора.

— Но почему? — запротестовал Стробеле, видя, что от него ускользает возможность прочитать лекцию.

— Почему? Я как-нибудь в другой раз объясню почему.

— Довольно занятный способ…

— Ох, только не надо вытянутых лиц, не велика жертва.

— Госпожа Стробеле! — воскликнул Исмани, чересчур долго сидевший как на иголках. — Не скрою, мне бы очень хотелось…

— Узнать, чем занимаются здесь, в Центре, и все такое прочее, не правда ли, дорогой профессор? Ну зачем так волноваться? Ведь вы среди друзей.

— Так я потому и…

— Значит, именно вам я должна уступить? Именно вам? А вы забыли, что долг платежом красен? И я могу наконец потребовать от вас платежа.

— Боже мой, я думал, после стольких-то лет… — пробормотал Исмани, утратив всякое чувство юмора. И вдруг прислушался: — Что это? Вы слышите?

— Дождь, шум дождя.

— А мне послышалось, будто колокол.

— Колокол? — переспросил Эндриад с иронией. — У нас тут нет колоколов.

Это был гулкий отзвук, легкий и вместе с тем глубокий, словно в какой-нибудь дальней пещере вибрировал огромный тонкий лист металла.

— Я тоже слышу, — сказала Элиза Исмани.

Несколько мгновений все молчали, вслушиваясь. Звук исчез.

— Странно, — произнес Стробеле, — я ничего не расслышал.

Тогда Эндриад спросил у Исмани:

— Вы знали Алоизи?

— Нет.

— Он тоже говорил, что по ночам… — Эндриад настороженно умолк, затем словно бы с облегчением повернулся к госпоже Исмани и, улыбнувшись, шепнул ей на ушко, но так, чтобы и остальные могли слышать: — Он был гений.

— Как, и он? — насмешливо осведомилась Ольга.

— Разумеется, — ответил Эндриад, словно речь шла о чем-то совершенно естественном. — Он тоже говорил, что по ночам до него доносятся странные звуки. Но я ему не верил, я никогда не верил в эти навязчивые идеи, вот и сейчас вы слышите колокол, но я не верю, никакого колокола не существует, скорей всего, это мнимые звуки, которые слышатся человеку при резкой смене высоты, как произошло сегодня с вами, Исмани… И тем не менее, — тут голос его внезапно сделался напряженным, — тем не менее мы обязаны быть постоянно начеку, глядеть в оба, не терять бдительности, раньше я не особенно волновался: охрана есть, контроль жесточайший, аппаратура слежения такая, что лучшего и желать нельзя, но я чувствую их присутствие, они где-то рядом, вокруг, днем и ночью грызут, как мыши, прогрызают дорожку, не все же такие болваны, как в министерстве, там думают, будто мы здесь в игрушки играем, даром хлеб едим, но кое-кто понял, или, во всяком случае, заподозрил и испугался, и теперь готов на все, абсолютно на все, лишь бы погубить нашу… наше…

— Наше устройство, — подсказал Стробеле.

— Устройство. Ибо то, чего мы достигли, известно лишь нам троим, а завтра, вместе с вами, Исмани, нас будет четверо, и никто больше в мире не знает про это, но они могли догадаться кое о чем и теперь дрожат. Голову даю на отсечение, они пусть в самых общих чертах, но раскусили, осознали страшную правду: если нам здесь удастся осуществить задуманное, то мы… — и он грохнул кулаком по столу так, что тарелки подскочили.

— Эндриад! — воскликнул Стробеле, призывая его к спокойствию.

— Мы завладеем всем миром!

X

Лишь около полуночи Эрманн и Элиза Исмани, усталые, распрощались с семейством Стробеле и пешком под проливным дождем добрались до своего особняка. Их проводили Эндриад с супругой, которые жили немного дальше.

Джустина уже ушла спать, закончив дела по хозяйству.

Несмотря на изнеможение после долгого пути, сон словно улетучился. Исмани будоражило это странное место, и эти новые люди, и желание скорее обо всем узнать, и разреженный горный воздух. Против ожиданий он вместо колючего напряжения ощущал во всем теле какую-то радостную легкость, что, надо сказать, случалось с ним крайне редко. Хотелось куда-то идти, шутить, смеяться.

— А ведь ты, Элиза, тоже развеселилась к вечеру.

— В самом деле. Наверное, от горного воздуха. У меня такое чувство, будто я маленькая девочка.

Особняк, выдержанный в деревенском стиле, был уютен и чист. Казалось, до сих пор никто и не жил здесь. Сколько Исмани ни старался, он не смог отыскать ни единого предмета, ни малейшего признака, который указывал бы на пребывание Алоизи в доме. Даже книги, наполнявшие шкаф, не выдавали личности их владельца. Тут располагались научные труды на разных языках, преимущественно по электрофизике, но они, видимо, попали сюда случайно и стояли вперемешку с детективами, амурными и историческими романами, биографиями; нашлась даже поваренная книга. Все это никак не походило на библиотеку гения.

Сугубо личные вещи Алоизи тоже были вынесены отсюда. Ни листка бумаги, ни безделушки, ни фотографии, ни коробки из-под сигарет, ни булавки — ничего, что могло бы напомнить о покойном.

Поднявшись наконец в спальню, Исмани, которому никогда не удавалось заснуть в полной темноте, стал первым делом исследовать окна. Так и есть, ставни чуть не наглухо закрыты. Он отворил одну.

И замер в изумлении. За какие-то несколько минут ненастье утихло, небо открылось во всю ширь, и необыкновенно ясная луна освещала пространство.

— Ты только взгляни, Элиза!

Молча и неподвижно стояли они у раскрытого окна. Перед ними в отблесках колдовского света простиралось плоскогорье — поросшая зеленью равнина, испещренная холмами и расселинами, с черными пятнами елей. Но метрах в пятистах, среди деревьев, белело низкое, причудливой формы сооружение с углублениями и выступами. Со стороны было непонятно, простая ли это стена вокруг территории или какое-то здание.

— Вот она — тайна великая, — сказала Элиза, — а с виду ничего особенного.

— Пойдем посмотрим?

— Ночью?

— Так ведь какая ночь!

— Трава небось мокрая. Ты в своих ботинках насморк схватишь.

— Мои ботинки, к твоему сведению, не промокают.

— Ну плащ хотя бы накинь.

Они вышли прямо под этот сказочный свет. В промытом грозой воздухе даже отдаленные предметы имели отчетливые очертания. С каждым шагом перед их взором расступался горизонт. Вдали, за широкими лугами, открылась полоска леса, а еще дальше за ней — чистая, как кристаллы, цепь скалистых гор. Кругом царили покой, тишина, красота и полная загадка.

Вот и белое сооружение. С первого взгляда оно походило на длинный каземат, повторявший крутые изгибы рельефа, и, казалось, не имело конца. От него ответвлялся комплекс приземистых строений, вроде бы одинаковых, но расположенных уступами — друг над другом — в живописной сообразности с уклоном земли. Между строениями, насколько можно было различить в неопределенно-обманчивом, хотя и ярком свете луны, не было ни малейшего промежутка. Получалось некое непрерывное препятствие, напоминавшее древнюю фортификацию.

Добравшись до подножия стены, целиком залитой в этом месте лунным светом, они посмотрели вверх. Стена была высотой семь-восемь метров, гладкая, единообразная, ни окна, ни балкона. Значит, люди здесь не жили и, судя по всему, даже не работали, а в этих лунных оболочках, вероятно, заключалось нечто неживое — например, машины, которым не требовалось воздуха и света. Впрочем, тут вполне могло быть какое-нибудь особое укрепление.

Однако этот редут, или длинный каземат, или ряд павильонов — непонятно, как и назвать эту чертовщину, — не производил впечатления чего-то безликого и мертвого наподобие трансформаторной будки, не казался глухим и отрешенным, какими бывают могилы (сосредоточенные, замкнутые в себе, безразличные к окружающей жизни).

Эрманн и Элиза Исмани обнаружили в стене там и здесь разного рода отверстия, ускользнувшие при первом наблюдении: круглые, квадратные либо в виде тонкой прорези, прикрытые тонкими сетками. В некоторых — правда, их было не очень много — имелись выпуклые стекла круглой формы, похожие на линзы или на зрачки; в них, отражаясь, поблескивал лунный свет.

Присмотревшись, они заметили над верхней кромкой стены черные заросли маленьких антенн, филигранных экранов, вогнутых решеток, похожих на радарные, а также тонких трубок с колпачком сверху и оттого напоминающих каменные трубы в миниатюре; виднелись даже какие-то забавные челки, напоминавшие кисточки для смахивания пыли. Голубые, матовые, они были с трудом различимы, особенно во тьме.

Неподвижно глядели на них супруги среди необъятной ночной тишины. Но тишины не было.

— Слышишь? — спросил Эрманн.

— Кажется, слышу.

Из-за белой стены доносился едва уловимый шорох, невесомое стрекотание — пространный, глубокий и вместе с тем едва касающийся слуха звук, словно тысячи муравьев потоком исторгались из разоренного муравейника и стремглав разбегались во все стороны. Звук этот сопровождался почти неуловимым гуденьем, печальным и изменчивым, в которое вдруг вплетались беспорядочные короткие шумы, отдаленный шелест, щелчки, приглушенное клокотанье жидкости, ритмичные вздохи, столь легкие, что почти невозможно было определить, слышны ли они наяву, или это кровь пульсирует в висках. Значит, какая-то жизнь кипела в темницах таинственной крепости, лишь на вид погруженной в сон. Да и все эти разнообразные маленькие антенны, видневшиеся над бровкой, вовсе не застыли в неподвижности. Пристальный взгляд мог обнаружить чуть заметные колебания, словно здесь неустанно совершалась напряженная работа.

— Что это? — тихо спросила Элиза Исмани.

Муж сделал ей знак молчать. Ему померещилось, будто под стеной, метрах в пятидесяти от них, что-то мелькнуло. И тут, по необъяснимой связи мыслей, в памяти всплыла бредовая угроза Эндриада: «Мы завладеем всем миром».

В этот миг он увидел самого Эндриада. По расположенному немного выше травянистому склону медленным шагом ученый спускался вдоль стены, громко разговаривая сам с собой, словно помешанный. Возле него и впрямь не было ни души. В широкополой шляпе, с ног до головы освещенный луной, он выглядел смешно и романтично.

Стояла такая удивительная ночная тишина, что, несмотря на расстояние и на этот гул, супругам Исмани удалось расслышать несколько слов.

— Можно, можно, — говорил Эндриад. — Но нас не это должно…

Затем они увидели нечто странное. Эндриад остановился, повернувшись к стене, и у Исмани мелькнула мысль, будто тот собрался помочиться. Но Эндриад продолжал говорить, легонько притрагиваясь к стене каким-то большим посохом, словно родитель, дающий наставления сыну.

Слуха достигали лишь обрывки фраз, но смысл можно было разобрать. Раза три или четыре Эндриад повторил: «Не понимаю, не понимаю».

Исмани решил, что неудобно тайком подглядывать за ним и подслушивать. Дабы обнаружить свое присутствие, он кашлянул.

Словно ужаленный, Эндриад резко обернулся и, взмахнув руками, метнулся в одно из углублений в стене. «Кто идет? Кто идет?» — испуганно кричал он. И из-за угла наставил прямо на Исмани свой посох, который вдруг блеснул в лунном свете; Исмани сообразил, что это винтовка.

— Профессор, да ведь это я, Исмани… Вот гуляем с женой…

Ствол опустился. Эндриад приблизился к ним. Он держался настороженно и был в большом замешательстве.

— Я, знаете ли, каждый вечер перед сном делаю обход, проверяю… Ха! Разумеется, при оружии. Эту отличную штуку добыл мне майор Мирти. Американская. С очень точным боем.

— И бывали неприятные встречи?

— Слава богу, пока нет. Брожу, смотрю, думаю, разговариваю… — Он сделал паузу, словно прощупывая почву для следующего шага. — Разговариваю… Строю планы. Однако же вы меня напугали… — И снова хохотнул. Потом указал на каземат: — А об этом поговорим завтра. Я вас проведу внутрь, все покажу. Это лучше днем. Потому что ночью… Ночью здесь, в горах, не рекомендуется…

— А что, холодно? — спросил Исмани.

— И холодно, и все прочее…

Супруги Исмани расстались с Эндриадом перед своим особняком. С порога они видели, как их спутник шагает по лужайке, наблюдали за его гротескной, подвижной фигурой.

— Эрманн, — сказала жена, — с кем он разговаривал?

— Ни с кем. Сам с собой. Многие разговаривают сами с собой.

— Там кто-то был. Честное слово, там кто-то был.

— Мы бы увидели, если б был.

— Я знаю, что был. Я слышала чей-то голос.

— Голос? Я ничего не слышал.

— Да, голос, только какой-то странный. Ты просто не обратил внимания.

— Ох, выдумываешь, милая моя Элиза.

XI

Эндриад, супруги Стробеле и супруги Исмани отправились осматривать устройство, когда солнце поднялось уже высоко. Погода стояла чудесная, и нависающие со всех сторон горы сверкали белоснежной чистотой.

Миновав луг, они добрались до опоясывавшей территорию низкой стены. Здесь, возле железной дверцы, их поджидал старший техник Манунта.

Манунта открыл дверцу, все двинулись по узкому, слабо освещенному коридору. Манунта открыл другую дверь, и они ступили под открытое небо на террасу.

В течение нескольких минут супруги Исмани и Ольга не могли вымолвить ни слова.

Прямо перед ними зияла огромная впадина, замкнутое ущелье без единого отрога, невероятной крутизны кратер, изогнутый и бездонный.

От самой глубины, оттуда, где некогда, наверное, шумели воды потока, и вплоть до бровки стены его были полностью покрыты странными сооружениями вроде слепленных одна с другой коробок, из которых складывалось вавилонское скопление террас, повторяющих выступы и впадины каменных стен ущелья. Но стен уже не было видно, как не видно было растительности, земли и горных ручьев. Все было захвачено, покорено нагромождением строений, похожих на башни — простые, силосные и крепостные, — на египетские гробницы, легкие мосты, контрфорсы, будки, казематы, бастионы — их головокружительная геометрия низвергалась в бездну. Будто целый город обрушился на склоны пропасти.

Но поражало одно необычное обстоятельство, придававшее всей этой архитектуре особую загадочность. Отсутствовали окна. Все было герметически закупоренным и слепым.

И еще одна деталь бросалась в глаза, усугубляя жуткое ощущение: в этом городе не было ни души.

Тем не менее ошеломляющий провал не производил впечатления мертвого или заброшенного. Наоборот. Несмотря на полную неподвижность, под внешней оболочкой чувствовалась скрытая жизнь. Там что-то происходило. По каким признакам это можно было заметить? По тому ли, как шевелились металлические антенны самых немыслимых форм, видневшиеся над верхним краем провала? Или по нестройному, едва слышному хору звуков: отголосков, шепота, далеких шорохов и глухих ударов, — который висел над обрывистой цитаделью и то подступал ближе, то откатывался медленными волнами (не исключено, что это был всего-навсего гнетущий звон тишины)? А может быть, по тому, как вибрировала одинокая металлическая антенна на решетчатой конструкции, поднимавшаяся высоко над краем ущелья? Ее венчала сферическая чаша со сложными прорезями, чем-то похожая на античный шлем.

Более того. В этом редкостном зрелище, в совершенно обнаженном, казалось бы, пейзаже, присутствовала мощная и в некотором смысле необъяснимая красота, не имеющая, однако, ничего общего с угрюмыми чарами пирамид, военных укреплений, нефтеперегонных установок, доменных печей, мрачных тюрем. Напротив. Внешне хаотическая перспектива башен, резервуаров, павильонов почему-то радовала душу; было в ней что-то ласковое и воздушное, словно в иных восточных городах, если смотреть с моря. Что это напоминало? У Исмани возникло смутное ощущение чего-то уже виденного, но в поисках зацепки он наталкивался на слишком сумбурные и далекие образы — сад, река, даже вышивка. И море. И лес. Но при всех зацепках оставалось нечто неуловимое и тревожащее.

Тишину нарушила Ольга Стробеле.

— Ну, — сказала она деланно игривым тоном. — И что же это такое? Электростанция?

— То-то, — ответил муж, польщенный ее любопытством, не так уж часто жена проявляла интерес к его работе. После чего повернулся к Исмани. — Ты уже понял?

— Может быть, может быть, — ответил Исмани.

Он был взволнован. Его жена молчала. Поодаль, опершись на поручни, созерцал свое царство Эндриад; он, казалось, грезил наяву.

Ольга Стробеле. Так. Ну и что это такое? Можно узнать?

Белое полотняное платье слишком вызывающе и соблазнительно облегало ее фигуру. Кромки узкого выреза на груди сходились у талии, отчего каждое движение становилось весьма рискованным.

— Ольга, — начал муж, объятый менторским порывом, — Ольга, то, что ты видишь, вся эта цитадель с колокольней или минаретом, — он указал правой рукой на антенну, — это маленькое, герметически закрытое царство, отделенное от остального мира…

Он осекся. Стая крупных птиц кружилась с резкими криками вокруг металлического шара на верхушке антенны; птицы явно собирались усесться на шар, но в последний момент обнаружили какую-то опасность.

— Словом, — продолжал Стробеле с легкой улыбкой, — это гигантское сооружение, которое стоило нам десяти лет напряженного труда, говоря в двух словах, — наш сородич. Это — человек.

— Где человек? — спросила Ольга.

— Вот человек. Машина, созданная по нашему подобию.

— А голова? Где голова? А руки? Ноги?

— Ног нет. — Стробеле поморщился. — Внешность не имеет значения. Задача заключалась в другом. Ведь обычного робота, куклу, способную передвигаться на ногах и произносить «папа-мама», мог бы изготовить любой игрушечный мастер. Но нам, нам нужно было… понимаешь… создать такое устройство, которое воспроизводило бы все происходящее вот тут, — он стукнул указательным пальцем себе по лбу.

— А-а… Электронный мозг! Я читала в газетах.

— Да приглядись ты! — горячо откликнулся муж. — Это же не просто электронный мозг или вычислительная машина. Разумеется, она умеет считать, но это малость, крупица того, на что она способна. Мы пошли дальше. Мы научили это чудище мыслить, причем мыслить лучше нас.

— И жить подобно нам, — добавил молчавший до сих пор Эндриад.

— Жить? Но ведь оно неподвижно. Приковано к земле.

— Родная моя, — ответил Стробеле, — что из того, что неподвижно? Привяжи человека к земле так, чтобы тот и пальцем шевельнуть не смог, он все равно останется человеком.

— А зачем нужно было делать его таким большим? Тут не человек, а целый город.

— И то гораздо меньше, чем предполагалось. В первоначальном проекте предусматривался комплекс аппаратуры, равный по площади такому городу, как Париж. Но мы сотворили чудо. Заметь — перед нами лишь мизерная часть целого, все остальное скрыто под землей. Это, конечно, громоздко, и человек получился, так сказать, чересчур пышнотелый…

Ольга. А если с ним заговорить, он ответит?

Она странно рассмеялась.

— Можно попробовать. Но это не столь важно. Мы уже привыкли к роботам, которые реагируют, к примеру, на свет, на звук, на цвет, на прикосновение и ведут себя сообразно логике. Здесь же мы создали, я бы сказал, нечто большее. Прежде всего — пять чувств. Наш робот, если говорить твоим языком, видит, слышит, воспринимает все вокруг.

— И вкус? И запах? — спросил Исмани.

— Разумеется.

— А осязание? — спросила Ольга.

— Есть и осязание. Видишь эти челки? Эти антенны? Они распознают или определяют предмет посредством прикосновения.

Исмани. Если я правильно понял, вы постарались придать этому изделию, устройству или, как еще можно выразиться… некоторые черты личности?

— Некоторую индивидуальность, пожалуй, — уточнил Стробеле.

— А оно — мужчина или женщина? — спросила Ольга. — Бьюсь об заклад, что…

Стробеле покраснел, как ребенок.

— Это несущественно. Э-э-э… половая отнесенность не казалась нам…

Исмани. Но вы пользовались какой-то моделью или нет? Ориентировались на человеческий прототип?

Мелкие белые облака поднимались, следуя изгибу земной поверхности, в сторону загадочного севера. Будто медленная дрожь, пробегали их тени по цитадели, по расчлененному телу огромного, распростершегося в провале существа, создавая невероятное впечатление.

— Собственно говоря, — ответил Стробеле, — я как-то не знаю…

— Наверно, по своему подобию и строили, — сказала Ольга. — Вы, ученые, вечно воображаете себя гениями.

— Мы? Это решает Эндриад.

Эндриад, который вплоть до этого момента так и не отрывался от поручней, вздрогнул.

— Я? — И оглядел гостей с обезумевшим видом внезапно разбуженного человека. — Прошу прощения. Мне нужно пойти посмотреть…

Он ушел по узкому балкону, висящему над пропастью и терявшемуся в замысловатых изгибах бастионов.

— Что с ним? Плохое настроение? — спросила Ольга у чуть заметно улыбавшегося Манунты.

— Нет-нет, — сказал старший техник, мирный и жизнерадостный толстяк, — он всегда такой, немного не в себе. Понятное дело, великий ученый…

— А по-моему, он очень симпатичный, — сказала Элиза Исмани, словно предупреждая какое-нибудь замечание Ольги.

— Еще бы, — ответила Ольга, — просто заглядение. Все крушит на своем пути, только держись.

XII

Чтобы привлечь к себе внимание, Стробеле кашлянул.

— Теперь можно проделать небольшой сенсорный эксперимент на восприятие.

— А если позвать, он ответит, послушается?

— Опять ты, Ольга, про свое, — сказал Стробеле. — В отличие от нас ты смотришь на проблему совершенно с другой стороны! Ответит он или не ответит, нам безразлично. Его задача не действовать, а думать.

— Но он понимает то, что мы говорим?

— Это, признаться, нам неведомо. С технической точки зрения он вроде бы не должен понимать. Однако… однако мы констатировали, что у этой машинки имеются ресурсы, о которых мы и не догадывались… Я не удивлюсь, если…

— А как вы его называете?

— Да по-разному. Для протокола он — Номер Первый. Я зову его «Другом». Манунта — «Девочкой». А Эндриад попросту говорит «она», машина.

— Она?

— Она. И когда в шутливом настроении, называет женскими именами.

— Какими именно?

— Разными, я уж и не помню.

Все взглянули в одну и ту же сторону. Исчезнувший за выступом павильона Эндриад появился гораздо дальше и выше на краю длинной геометрической конструкции, занимавшей один из флангов цитадели. Он остановился, подавшись вперед над металлическим поручнем, и, похоже, заговорил с кем-то находящимся внизу.

— С кем он разговаривает?

Стробеле. Сам с собой, наверное. Старая привычка.

— И правда, — сказала Элиза Исмани. — Мы слышали вчера вечером. Пошли погулять при луне и встретили его. Нам даже стало страшновато. Он говорил, причем говорил громко.

— Прости, — прервала ее Ольга. — Джанкарло, а она, эта машина, разговаривает?

— В обычном понимании — нет, не разговаривает. Она не знает языков. В этом мы были тверды. Ни в коем случае нельзя было обучать ее языку. Язык — злейший враг ясного ума. Стремясь во что бы то ни стало выразить свою мысль словами, человек натворил немало бед…

— Значит, ваш друг — немой?

— Объясни ты, Манунта, — попросил Стробеле старшего техника. — Скажи, наш друг — немой?

— Э-э, профессор, — Манунта добродушно погрозил пальцем. — Вы смеетесь, а сами лучше меня знаете… Да вот хотя бы сейчас… — Палец застыл вертикально, требуя тишины.

Все замолчали. Необычный звук, что-то похожее на шепот воды, на жалобный скрежет, на приглушенную свирель, поплыл в воздухе, прерываемый то внезапными щелчками, то судорогами; он ослабевал и усиливался с прихотливыми вздохами. И, вслушиваясь в него снова и снова, можно было различить гласные и согласные, но не отчетливо произносимые, а дробную мешанину, похожую на захлебывающуюся, непонятную, убыстренную речь, когда на магнитофоне с головокружительной скоростью прокручивают ленту. Что это было — голос? Бессмысленный шум аппаратуры? Или какое-то сообщение? Связная мысль? А может быть, смех?

— Это оно и есть? — спросил Стробеле у старшего техника.

Тот кивнул.

— И ты все понимаешь, правда? Я слышал, ты однажды заявил, будто понимаешь этот язык, как свой родной. Тогда переводи. Что он говорит?

Манунта стал оправдываться:

— Да что — я? Что я пойму? Я ведь тогда в шутку… Вот разве профессор Эндриад…

Лицо Стробеле исказила гримаса гнева.

— Вы!.. Вы — сумасшедшие! Ты и твой Эндриад, этот сверхчеловек. Вас послушать, так… — Он обернулся к жене: — Я надеюсь, ты не веришь ему. Это приборы — клапаны, селекторы, механизмы обратного действия. Понятно, что они производят шум.

— А это? — спросила Элиза Исмани.

— Что — «это»? — спросил Стробеле.

— Вы не слышите?

Тонкий голос внезапно умолк.

Над гигантским углублением вновь установилась тишина. Но тишина ли?

Вначале, если не особенно прислушиваться, действительно было тихо. Потом мало-помалу из самой тишины сотворилось неуловимое эхо. Словно из всего комплекса машины, из пространства страшного ущелья шло звучание жизни, вибрация глубины, необъяснимое излучение. Изумленный слух не сразу воспринимал этот мелодичный поток столь нежного свойства, что не вполне верилось в его реальное существование. Он скорее напоминал исполинское дыхание, которое медленно накатывалось и откатывалось, подобно величественным океанским волнам, чья сила гаснет на время в промоинах гладких рифов. Или же это был всего лишь ветер, воздух, движение атмосферы, потому что никогда еще на свете не возникало подобного сочетания горного камня, укреплений, лабиринтов, замка, леса, чьи бесчисленные изгибы бесчисленных конфигураций издавали бы столь неслыханные звуки.

Но более, нежели звук, шум или дыхание, ощущалось течение какого-то невидимого потока, скрытая и спрессованная сила, словно под оболочкой всех этих сооружений ждала своего часа армия из множества полков, а лучше сказать, распростерся в полусне сказочный гигант, чьими руками и ногами были горы; или, еще лучше, целое море теплой, молодой, легкой плоти, которая жила своей жизнью. Только не дикой, не враждебной. Не злобно притаившаяся мощь, не кошмар, не уродливое чудовище, нет: в результате всего оставалось чувство, какое бывает после приятной музыки — необъяснимая отрада и свежесть, расположенность к людям, улыбка.

— Мадонна, что творится! — сказала Ольга Стробеле. — Никогда ничего подобного не слышала. Даже страшно.

— Что ж тут страшного? — возразила Элиза Исмани. — Так хорошо. Я… Я не знаю… Мне это напоминает… Смешно, наверное, но мне это напоминает что-то очень конкретное, и никак не могу… Странно…

— Стойте, — вмешался Стробеле, не придавая значения ее словам. — Небольшой эксперимент. Ты, Исмани, стой на месте и не двигайся.

Исмани не понял: то ли Стробеле или Манунта нажали какую-нибудь потайную кнопку, то ли включили фотоэлемент, то ли произнесли формулу, способную привести в действие некий механизм.

— Ставим небольшой интересный опыт на зрительную память, — заявил Стробеле. — Ну-ка, ну-ка…

Пока он говорил, со стены, которая перекрывала террасу справа, — со стены одного из множества павильонов, или коммутаторов, или казематов, или клеток этого ужасающего существа, — склонилась антенна из светло-желтого матового металла и приблизилась к собравшимся. С ее оконечности свисал какой-то пучок, похожий на мягкую кисть.

С помощью пантографа антенна гибким паучьим движением бесшумно подалась к Исмани, и кисть плавно сошла к нему. Стало видно, что она состоит из множества мягких металлических нитей.

— Ты чересчур далеко, Исмани. Она не достанет. Подойди ближе.

Антенна перемещалась вверх и вниз, словно искала что-то.

Исмани в нерешительности улыбался.

— Давайте я! — вдруг воскликнула Ольга и встала прямо под кисть.

Металлическая рука медленно опустилась, и мягкая масса нитей коснулась Ольгиной головы; затем, опустившись еще ниже, нити окутали женщину до пояса нежным, почти невесомым капюшоном, ниспадая со всех сторон, вдоль верхней части ее тела.

— Ой, щекотно! Бр-р-р! Какая гадость!

— Хватит, синьора, больше не надо, идите сюда, — в замешательстве проговорил Манунта.

Антенна вдруг поднялась, оставив госпожу Стробеле. Движение было резким, словно брезгливым.

Ольга поправила волосы. Она улыбалась, но лицо ее побледнело.

И в это мгновение над всепроникающим странным звучанием послышался голос, тот же тончайший стон, что и раньше. Он стал крепнуть, описал кривую, взлетел до самых высоких регистров, затем упал, рассыпавшись в кратком переборе всхлипываний, и исчез. Стон машины? Скрежет трения? Вибрация чего-то, что напрягалось, а потом ослабло?

Все молчали.

Стробеле. Манунта, вы ведь, кажется, понимаете. Что это значило?

Манунта (не обращая внимания на его ироническую усмешку). Кто ее знает? Трудно сказать… Кажется… Нет, я, кажется, ничего не понял. — И подумав, добавил: — По-моему, она смеялась.

— Мне холодно, — сказала Ольга Стробеле.

— Холодно? В такую-то погоду?

— Да, холодно. Я пойду домой.

— Неужели испугалась? Ведь это игра. — Стробеле как будто оправдывался перед Исмани. — Точнее сказать, никчемная глупость. Наш давний эксперимент с первыми установками. Впрочем, Ольга, ступай домой, если хочешь. А мы тут поболтаем с Исмани.

Обе женщины ушли. Манунта проводил их до выхода.

Когда они покидали террасу, со стороны сооружения в форме силосной башни, метрах в двадцати от них, послышался металлический щелчок. Все резко обернулись. Но никакого движения нигде не было. Даже антенна с кистью замерла.

XIII

— Много-много лет тому назад, дорогой Исмани, — рассказывал Эндриад, — когда я был еще юношей, еще до защиты диплома, меня постоянно мучила проблема: непременно ли так называемый свет духа, чтобы образоваться и существовать, нуждается в человеке? Неужели вне нас повсюду тьма? Или же это достаточно интересное явление может возникнуть еще где-нибудь, лишь бы нашлось тело, организм, инструмент, пригодный сосуд?

Они сидели вдвоем в гостиной у Эндриада. Настенные часы показывали половину третьего. Стояла глубокая ночная тишина, через которую, однако, чуть слышно проступало пространное звучание, похожее на шум очень далекого водопада.

— Вы имеете в виду робот? — спросил Исмани.

— Погодите. Приходилось ли вам когда-либо задумываться над странным течением жизни сквозь тысячелетия и тысячелетия? Кем мы были вначале? Простейшими, кишечнополостными. Сфера чувств существовала, но в зачаточном состоянии. Дух или то, что называют духом, еще не родился. А точнее сказать, он являл собой столь крохотный, робкий и дрожащий огонек, что его различия с растительным миром едва намечались. Поймите меня правильно, дорогой Исмани, я стараюсь изъясняться не вполне научными терминами. И прибегну к аллегории, дабы вы составили себе ясное представление обо всем этом хозяйстве. Думаете, я не понимаю вашего любопытства, вашего смятения, вашего скептицизма? Ведь было бы безумием, преступным безрассудством, а то и хуже затевать все это вавилонское предприятие с целью создать карикатуру на мозг, робота, способного производить расчеты, фиксировать и запоминать впечатления, смеяться, плакать, чихать, решать задачки. Так что же тогда? Что тогда?.. В ходе тысячелетий постепенно совершалась эволюция, развивались мыслительные способности или по крайней мере условные рефлексы, по крайней мере чувства… Я понятно говорю? И в какой-то точке этого бесконечного пути — вдруг! — возникает явление, которое я считаю самым поразительным по своей чудовищности в истории Вселенной.

Исмани рассмеялся.

— Человек?

— Человек, — подтвердил Эндриад, — в котором с поистине головокружительной скоростью, скажем всего за несколько миллионов лет, произошло определенное искажение. Некий случай гигантизма, опухоль, и я склонен сомневаться, что ее предусмотрели в изначальном проекте создания, настолько не вяжется она со всем остальным.

— Искажение?

— Да. Мозговая масса делается все более внушительной, черепная коробка разрастается, нервная система достигает ужасающей сложности. Словом, интеллект человека все более отдаляется от интеллекта прочих существ. Вы, дорогой Исмани, скажете, мол, промысел божий. Скажите. Суть объективно рассмотренного явления от этого не изменится.

— Но я не вижу, какая связь…

— Погодите. Еще кое-что. Дело совершенно очевидное, однако я должен изложить вам все. Итак. Аномально развиваясь, мозг человека, его нервная система и сложный аппарат чувств в какое-то мгновение… В какое-то мгновение, дорогой коллега, на сцену выходит неуловимый элемент, бесплотное продолжение плоти, невидимое, но ощутимое новообразование, протуберанец без точных размеров, без веса и формы, в существовании которого, говоря научно, мы не вполне уверены. Но который доставляет нам немало мучений: душа.

— Значит, Номер Первый…

— Потерпите еще немного. Подхожу к главному. Так вот: если мы построим машину, которая воспроизводила бы нашу мыслительную деятельность вне определенного языка, этой свинцовой гири на ноге, машину, которая ставила бы перед собой и решала задачи бесконечно быстрее, нежели человек, и с гораздо меньшей вероятностью ошибок, можно ли будет в таком случае говорить об интеллекте? Нет. Интеллекту для существования требуется хотя бы минимум свободы и независимости. Но вот если мы…

— Если мы построим Номер Первый, вы это хотите сказать?

— Да, да. Если мы построим… я не говорю, что нам это уже удалось… но если мы построим машину с нашей системой чувств, рассуждающую подобно нам, а это на сегодня лишь вопрос денег, вопрос времени и труда, то что здесь страшного? И если мы сумеем построить ее, тогда этот прославленный продукт, эта неосязаемая сущность — я имею в виду мысль, неустанное движение идей, не знающее передышки даже во сне…

Больше, больше того — не только мысль, но ее индивидуализация, постоянство характеристик, то есть та самая, сотканная из воздуха опухоль, которая порой давит на нас, как свинец, — одним словом, душа, там автоматически появится душа. Непохожая на нашу, скажете вы? Почему? Какая разница, из чего оболочка — из плоти или металла? Разве камень не обладает жизнью?

Исмани покачал головой.

— Слышал бы нас монсиньор Рицьери.

— А что? — заметил с улыбкой Эндриад. — Тут никаких теологических затруднений. Неужели Бог станет ревновать? Разве все и так не происходит от него? И материализм? И детерминизм? Проблема тут совсем иная. Так что никакой ереси по отношению к отцам церкви не будет. Напротив.

— Поругание природы, скажут они. Гордыня, великий грех.

— Природы? Но это же явится полным ее триумфом.

— Ну а что дальше? Что может дать эта непомерная работа?

— Цель, дорогой Исмани, превосходит самые дерзкие мечты, на которые когда-либо отваживался человек. Но она столь грандиозна, столь великолепна, что есть смысл посвятить ей себя целиком, до последнего дыхания. Представьте себе: в тот день, когда этот мозг станет лучше, способнее, совершеннее, мудрее нашего… В тот день не произойдет ли… Как бы это сказать? В общем, сверхчеловеческим чувствам и силе разума должен будет соответствовать и сверхчеловеческий дух. Разве не станет тот день величайшим в истории? Машина начнет излучать всесокрушающий поток благотворной духовной мощи, какой еще не ведал мир. Машина будет читать наши мысли, она создаст шедевры, откроет самые скрытые тайны.

— А вдруг в один прекрасный день мысль робота вырвется из-под вашего контроля и обретет самостоятельность?

— К этому я и стремлюсь. Это и будет победа. Без свободы что за дух?

— А если, обладая душой по нашему подобию, он по нашему же подобию и развратится? Возможно ли будет вмешательство с целью исправления? И не обманет ли он нас благодаря своему чудовищному уму?

— Но он же родился непорочным. В точности как Адам. Отсюда и его превосходство. Он свободен от первородного греха.

Эндриад замолчал. Исмани в замешательстве скреб подбородок.

— Значит, ваше устройство, Номер Первый, — на самом деле…

— Именно. Попытка. И мы имеем все основания полагать, что… что…

— Что он мыслит, как мы?

— Надеюсь.

— А как он изъясняется? На каком языке?

— Ни на каком. Всякий язык есть ловушка для мысли. Мы воспроизвели, исходя из основных элементов, функцию человеческого разума. Модель связи между словом и обозначаемым предметом заменили на модель непосредственной деятельности. Это все та же старая гениальная система Чекатьева. Всякая мыслительная комбинация переводится в график, содержащий всю картину ее развития, но в то же время позволяющий охватить ее целиком. То есть мы имеем, собственно, отпечаток мысли, не прибегая к категориям того или иного языка.

— И чем же вы пользуетесь при этом?

— Магнитной проволокой. С ее помощью мы получаем наглядные схемы.

— А расшифровка?

— Нужна практика. Я, к примеру, читаю их быстрее, чем газеты. Правда, обучиться нелегко. Но помогает звук. С магнитной проволоки снимаются не только графики, но и звук. При наличии большого опыта он становится понятен.

— Вы-то сами, Эндриад, понимаете его? Скажем, свист какой-нибудь или завывание.

— Да. Иногда мне удается. Это звучание самой мысли. Странное ощущение, будоражащее. Хотя все зависит от восприимчивости.

— А например, со мной, с новым человеком, как сможет общаться Номер Первый?

— Это и есть одна из ваших задач, дорогой Исмани. Нужно составить что-то вроде словаря мыслительных операций. По возможности найти для каждой комбинации знаков соответствующее слово.

— А вы, Эндриад, каким образом разговариваете с машиной? Она что, воспринимает наш язык?

— Приказы и прочая информация вводятся в нее посредством перфокарт. Но не исключено, что она воспринимает и речь, во всяком случае отчасти.

— Это ужасно!

— Понимаю, дорогой Исмани. Вам не верится. И в чем-то, пожалуй, правы. Ну да ничего, увидите сами. Мы уже весьма продвинулись. И дойдем до конца, я уверен. Худшее позади. Теперь будет легче. Да, мы получим сверхчеловека. Более того — демиурга, подобие Бога. На этом, именно на этом пути мы преодолеем наконец нашу убогость и одиночество.

— А вам не страшно? Ведь рано или поздно наступит момент, когда окажется физически невозможным контролировать все, что происходит в подобном мозгу.

— Верно. Мы с этим уже столкнулись. Однако оснований для тревоги нет. Наши данные вполне благополучны. Можно спать спокойно.

— А он?

— Что — он?

— Он спит по ночам? Или вообще никогда не отдыхает?

— Вряд ли он спит в полном смысле слова. Скорее, дремлет. Ночью вся его деятельность как бы притуплена.

— Вы снижаете энергопитание?

— Нет-нет, он сам успокаивается, словно от усталости.

— И видит сны?

XIV

Было прекрасное июньское утро. Около десяти часов, когда муж был занят со Стробеле и Манунтой — его посвящали в тайны Первого Номера, — Элиза Исмани, не зная, чем заняться, решила навестить супругу Эндриада.

— Здесь очень красиво и, в общем, не скучно, — говорила та еще накануне, при первом знакомстве. — Но бывает, нам, женщинам, и взгрустнется. Поэтому в случае чего заходите ко мне. В любое время. Даже утром. Я по утрам поливаю цветы, увидите мои клумбы.

Она сказала это так искренне и сердечно, что буквально на следующий день после приезда Элиза Исмани отправилась к ней. Было утро, то самое, памятное июньское утро.

Особняк Эндриада располагался на самом верху дороги, круто поднимавшейся по зеленому склону. Справа, метрах в ста, параллельно тянулась граница секретной цитадели.

Входная дверь оказалась приоткрыта. Не увидев звонка, Элиза подождала, не донесутся ли голоса изнутри. Но в доме, похоже, не было ни души.

— Можно? Можно? — наконец громко спросила она.

— Войдите! — недовольно ответил мужской голос.

Толкнув дверь, она вошла и очутилась в просторной гостиной, очень скромно обставленной, без всяких излишеств. Два дивана, несколько небольших плетеных кресел, письменный стол, трюмо, старые гравюры на стенах. Проще не бывает. Но чисто. И тихо.

— Можно? — повторила Элиза, не видя никого.

Открылась другая дверь, и появился Эндриад. Без галстука, в старом свитере.

— А-а, добрый день. Вы к Лючане? Она, кажется, в саду. Сейчас я позову ее.

Судя по всему, он не слишком обрадовался гостье. Ему явно помешали, оторвали от срочных дел. В глазах, в движениях, в интонациях было что-то лихорадочное, как накануне вечером, когда они познакомились.

— Садитесь, пожалуйста.

Приближаясь к дивану, Элиза на секунду оказалась возле письменного стола, и взгляд ее упал на маленький фотографический портрет в серебряной оправе среди журналов и книг.

Она замерла в изумлении. И даже склонилась, чтобы лучше разглядеть.

— Простите, — сказала она. — Но я готова поклясться, что… Да это же она, конечно, она!

— Кто? — с интересом спросил Эндриад.

— Моя давнишняя подруга. Лаура… Лаура Де Марки.

Встревоженный Эндриад шагнул к Элизе.

— Вы ее знали?

— Конечно, знаю. Целых десять лет прожили почти что вместе. Неразлучные школьные подружки. Потом ее семья переехала в Швейцарию. С тех пор мы больше не виделись. Но каким образом?..

Эндриад не сводил с нее напряженного взгляда.

— Это моя первая жена, — пробормотал он.

— Как?

Элиза Исмани впервые про это слышала.

— Значит, вы хорошо ее знали? — допытывался Эндриад.

— Она была мне больше, чем сестра. Впрочем, теперь… Лет пятнадцать прошло. И никаких известий. Ни малейшего представления…

Эндриад помолчал, словно на него нахлынули воспоминания. Потом мягко улыбнулся.

— Лауретта, — сказал он тихо. — Уже одиннадцать лет, как Лауретта ушла.

— Ушла?

— Она погибла. В автомобильной катастрофе.

Помолчав, Элиза спросила:

— За рулем были вы?

— Нет, другой. Я ждал всю ночь. Какой-то кошмар! На рассвете полиция сообщила по телефону. Скончались мгновенно, оба. Она и тот. — Он выделил последнее слово.

Элиза ожидала, что ее охватит отчаяние. Но отчаяния не было. Лауретта, далекий образ, сказка, может, ее никогда и не было на свете? Ведь столько лет прошло.

А вот стоящий перед ней человек, несомненно, страдал. Лицо Эндриада потемнело, словно какой-то занавес закрылся.

— Тот, — медленно повторил он. — По вашему взгляду я догадываюсь, что у вас на уме. Тот. Может, думаете, я ничего не знаю? Не знал, вернее? Но вы, ее подруга, скажите мне, скажите: можно ли было ее обвинять? — Эндриад сильно сжал запястье Элизы. — Должно быть, все смеялись надо мной. Мол, этот пентюх Эндриад витает в облаках и не замечает, что его жена… Как было не заметить! И года после свадьбы не прошло. Двусмысленные слова, намеки, непременное анонимное письмо. Затем — доказательство. Понимаете, доказательство. Причем такое, перед которым всякое притворство бессмысленно. Что же еще? Но я… Я жалок, ничтожен. Я жить без нее не мог! При одной мысли о потере… Ах, как я был счастлив! Но только потом понял это.

Великий Эндриад, гений, рухнул на диван, закрыв лицо обеими руками. Плечи его сотрясались от беззвучных рыданий.

Элиза сама себе удивлялась: она не испытала и тени смущения. История эта показалась ей совершенно естественной для Лауры.

— Я сожалею, господин Эндриад, что по моей вине…

— Но вы, госпожа Исмани, вы меня понимаете, правда? Лаура, Лауретта, помните эту дурочку? Ведь она дурочкой была. — Он по-доброму улыбнулся. — Мне довольно было один раз взглянуть на нее, когда я приходил домой вечером. Я знал, что она постоянно изменяет мне… Лжет. Одному Богу известно, сколько было этой лжи, но все равно… Довольно было одного взгляда, одного звука ее голоса. А эта детская улыбка, вы ведь помните ее улыбку? А какие у нее были движения, походка, как она садилась, спала, умывалась… Даже когда она кашляла, чихала — это выходило у нее как-то очаровательно. Ну а ложь… И можно ли назвать это ложью? Такая уж она была. А улыбнется или прижмется ко мне — какая там ложь!.. Вы понимаете, что´ я хочу сказать?

— О да, я помню ее.

— Дитя. Зверек. Свет. Она была как деревце. Как цветок. — Эндриад говорил уже сам с собою. — И я знал, я знал точно, что, если она исчезнет, это будет ужасно… Ничтожество… Неужели я — ничтожество? Люди кругом — идиоты. Что мне было делать? Из двух счастливых сделать двух несчастных? Ради чего? Ради удовольствия добропорядочных? Негодяи!

Он вздрогнул и как-то по-новому посмотрел на Элизу Исмани. Затем еще раз взял ее за руку, на этот раз мягко.

— Пойдемте, — сказал он, вставая. — Как вас зовут?

— Элиза.

— Пойдемте, Элиза. Мы должны быть друзьями. Обещаете?

— Конечно.

— Поклянитесь.

— Клянусь.

— Дружить так, чтобы говорить друг другу все. Понимаете? Все до конца.

Элиза рассмеялась.

— Заговор, что ли? Вы меня пугаете, Эндриад.

— Заговор. Пойдемте, Элиза. Я должен вам показать…

— Что показать?

— Тайну, — ответил Эндриад. Его словно жгло изнутри. — Одну ужасную тайну. Впрочем, довольно любопытную.

— Вы это серьезно?

— Идем. — Он отошел и глянул в одно из окон. — Лючана там, в саду. Она не знает, что вы здесь. У нас есть время. Идем.

Эндриад открыл дверь. Они ступили под открытое небо, на цементный балкон с перилами, который тянулся вдоль скалистого склона и метров через пятьдесят соединялся с окружающей весь комплекс стеной.

Ученый шагал впереди. Посередине балкона он, остановившись, повернулся к ней.

— Скажите, — спросил он чрезвычайно серьезно, — если бы пришлось с ней встретиться, вы узнали бы ее?

— Кого?

— Лауретту.

— Но вы же сами сказали, что…

— Что она погибла? Да, погибла и похоронена. Одиннадцать лет назад. Но вы узнали бы ее?

— Послушайте, Эндриад. Я не знаю, что и подумать.

Ничего больше не сказав, он двинулся дальше. Элиза — за ним. Так они достигли конца балкона. Здесь, в белой стене, была железная дверца. Он достал связку ключей. Открыл. Нажал какую-то кнопку. Прошли по узкому коридору. В глубине его оказалась еще одна железная дверь. Он открыл другим ключом. Оба вышли на небольшую террасу.

Ослепленная ярким солнцем, Элиза зажмурилась. Под ними зияла гигантская, пустынная, наполненная рассыпчатым шорохом чаша Первого Номера.

Эндриад стоял неподвижно. Словно зачарованный, неотрывно глядел он на свое детище. Медленно-медленно губы его сложились в просветленную улыбку. Он прошептал:

— Лауретта.

Еще немного помолчали перед этим зрелищем. Вдруг Эндриад встряхнул головой и, уставив взгляд на Элизу, агрессивно, властно спросил:

— Вы узнали бы ее?

— Да, наверное.

— Ну, Элиза, ну?.. Не узнаете?

Догадка пронеслась в ее голове, до того абсурдная, что не задержалась и доли секунды. Затем возникло тревожное подозрение, что Эндриад подвинулся рассудком.

— Ну, говорите, вы не узнаете ее?

— Где? — спросила она, чтобы хоть что-нибудь произнести.

Эндриад нетерпеливо поежился.

— Нет, так не годится. Если вы испугались, то мы друг друга не поймем. Не делайте из меня сумасшедшего. Вы узнаете ее?

— Я… Я… Но где же?

— Да вот же, вот! — широким взмахом руки он обвел немыслимый провал с его загадочным рельефом; повсюду, куда хватало взгляда, лепились в головокружительных переплетениях на различных уровнях выступы, башни, антенны, зубцы, купола, голые и мощные геометрические формы.

— Я не… Не понимаю, — сказала Элиза именно потому, что начинала смутно догадываться.

— А голос? — наседал Эндриад. — Вы послушайте. Не узнаете голос?

Элиза вслушалась. Как и в тот день, когда она впервые оказалась в жуткой цитадели, из глухого кипения тишины, подобно молоденькой змейке, вырастал слабый голос. Было неясно, идет ли он из одного источника или из многих. Со странными коленцами, паузами, невероятным тембровым разнообразием он подрагивал, и казалось, вот-вот перейдет в человеческую речь, но всякий раз, добравшись до верхнего предела, рассеивался во вздохе и пропадал.

— Вы ее слышите? Вы слышите. Это она? — требовал ответа Эндриад.

И тут Элиза Исмани все поняла. Чудовищная правда вторглась в ее душу, заставив содрогнуться.

— Боже мой! — отпрянув, воскликнула она.

— Это она? — Эндриад тряс ее за плечи. — Это она? Ну, говорите же! Вы узнали ее?

Да, узнала. Подруга давно минувших лет, юная, свежая, легкомысленная, распространявшая вокруг себя только счастье, цветок, облачко, девочка — теперь неподвижно лежала перед ней в страшном перевоплощении гигантских размеров. Огромный искусственный мозг, робот, сверхчеловек, необъятная крепость, начиненная разумом, — все это было создано Эндриадом по образу и подобию любимой женщины. Без лица, без губ, без рук и ног, по таинственному волшебству Лаура возвратилась в этот мир, претерпев вселяющую страх метаморфозу. Эти террасы, эти стены, зубцы, казематы стали ее телом. Элиза Исмани, сама того не желая, начала подмечать дьявольское сходство. Такое перевоплощение казалось дикостью, но едва Элиза прикрывала глаза, как в самом расположении архитектурных масс, в очертаниях выступов и углублений возникал сильнейший отголосок утерянных воспоминаний, ощущалось человеческое присутствие, ласковая, теплая нежность.

И еще: из внешне хаотического сплетения стен, зубцов, геометрических профилей являлся некий своеобразный облик, что-то радостное, изящное, легкомысленное; уже не завод, не крепость или электростанция, а просто женщина. Юная, живая, пленительная. Но не из плоти, а из бетона и металла. И все же — уму непостижимо! — женщина. Это была она. Лаура. Такая же красивая. Может быть, еще красивей, чем при жизни.

Эндриада лихорадило, он ждал ответа.

— Вы видели, Элиза? Вы узнали ее? А голос? Разве это не ее голос?

Элиза кивнула. Сложенный из электронных компонентов, искусственных вибраций, холодной материи, это был ее голос. Только он произносил не слова, а нечленораздельные звуки. Так, словно Лауре заткнули рот кляпом, или она сама пыталась говорить с закрытым ртом, или, как младенец, лепетала. Это было почти божественно и в то же время пугало.

— Элиза, вы понимаете?

— Что?

— Я спрашиваю, вы расшифровали смысл сказанного?

Даже для такой сильной и решительной женщины, как Элиза Исмани, впечатления оказались слишком сильными. Она не выдержала. Ей захотелось на что-нибудь опереться.

— Нет, нет! — произнесла она, задыхаясь, словно от удушья, и в голосе ее уже слышались рыдания. — Не может быть. Бедная Лаура!

XV

— Как зародилась идея. С тех пор прошло одиннадцать лет. Я блуждал во тьме. Тьма вокруг днем и ночью. Она ушла. Понимаете, Элиза? Что оставалось мне после этого? Погасло солнце. Я блуждал. Как лунатик. Под гнетом своего горя. Был убежден, что жизнь кончена. Совершенно убежден. На самом деле я ничего не понимал. Настоящее горе в другом. Это отчаяние, которое точит нас изнутри. Я думал, что погиб. Но, может быть, может быть — подумать страшно! — я только тогда и обрел свободу.

Впрочем, человек обречен страдать, он не замечает, как много утешений вокруг — достаточно руку протянуть, — и постоянно создает себе новые тревоги. Я по крайней мере. Вряд ли вы меня поймете, но я сегодня тоскую по тем временам, когда мне казалось, будто жизнь кончена. Лаура погибла. Я был один. Но… Я вам потом расскажу, все объясню. Мне представлялось, что я самый несчастный человек на земле. Хотелось найти спасение в чем-то.

Работа. Я с головой ушел в научную работу. День, ночь — все смешалось. Я был как одержимый и даже не понял, идиот, что уже спасен, что муки, связанные с Лаурой, отпустили меня. Ведь я снова оказался способен работать, как прежде!

И вот в те дни меня вызвали для секретного разговора в министерство. Тема — известный план. Или проект… Ну, скажем, Первого Номера. Лет семь он лежал под сукном, пылился где-то среди бумаг.

Меня вызывают, говорят, настало время. Надо отдать должное этим министерским, они решили действовать по-крупному. Никаких ограничений в расходах, понимаете? Миллиарды валялись передо мной, как камушки, бери сколько хочешь. Давнишняя мечта. Но к тому времени… К тому времени мне уже расхотелось. Все мы люди, все мы человеки.

Эндриад и Элиза были вдвоем в лесу. Покинув цитадель с ее роботом, они поднялись через луг к опушке и теперь брели в тени деревьев.

— Вместе со мной работал Алоизи. Моложе меня. Гений. Романтик. Хуже моего. Он знал Лауру. Очень хорошо знал, понимаете? Красавец. Вылитый Зигфрид или ангел. И я почувствовал, что у него с Лаурой… В общем, этого было не избежать. И, как всегда в таких случаях, я молчал. И он молчал. Потом она погибла. Мог ли я ненавидеть его? — Он вздохнул. — Как построить сверхчеловека? Такого же, как мы, но еще совершеннее. Проделали огромную кропотливую работу, достигли определенного уровня. Ну а так называемая личность? Осознание своих чувств и желаний? Центр души?

Именно Алоизи сделал решающий шаг. Великое изобретение. В минимальный объем он заключил ум, характер и то загадочное, что делает нас непохожими друг на друга. Внешне, по сравнению с остальным, это даже смешно. Стеклянное яйцо высотой метра в два. Сами увидите. Внутри — величайший шедевр науки. Мне самому неведом секрет, который Алоизи унес с собой в могилу. А его бумаги, черновики нам так и не удалось отыскать.

Помню день, когда он впервые заговорил со мной об этом. «Кого же мы должны произвести на свет? — спросил он вроде бы в шутку. — Мужчину? Женщину? Завоевателя? Святого?»

И все, что мучило меня, все мои терзания нахлынули с новой силой. Мог ли я упустить столь невероятный случай? Впервые в мировой истории представлялась возможность… Погибшего человека, понимаете, Элиза, вернуть к жизни. Правда, без прежнего тела. Но когда потеря так велика, какое имеет значение тело? «Лауру, — сказал я. — Ты можешь воссоздать Лауру?»

Алоизи взглянул на меня. Никогда не забыть мне его глаз, как у архангела, с их блеском. Там были скорбь, страх, надежда, та же надежда, что и у меня, только моя больше.

Несколько месяцев пролетели как в угаре. Целый год перед этим я отдыхал. Конечно, о любви к Лючане и речи быть не может. Долгое время она была моей ассистенткой. Добрая, преданная женщина. Без нее, после всех несчастий, не знаю, как бы я выдержал. Она у меня ничего не просила. Любила, и все. Не знаю даже, счастлива ли она сейчас, когда мы поженились. Все было так просто и естественно. У нее большое сердце, должен вам сказать. Ревнует ли она к моему горю? Гм! Может быть, но скрывает.

Заметив, как я воспрянул за работой, Лючана решила, что прошлое забыто. А я работал, чтобы вернуть Лауру. Как вам это нравится? Недостойно, верно? Такая ложь во сто крат хуже той, к которой прибегала Лауретта, чтобы… Лючана до сих пор ничего не знает. И не дай бог ей узнать.

Ну да ладно. Вовсе незачем объяснять вам, как устроен Первый Номер. Вначале казалось, что труднее всего — научить его абстрактно мыслить. Это основа, но поскольку она строится на логике, все затруднения оказались относительными. Сложнее, неимоверно сложнее было с введением сенсорной информации. Любой раздражитель по линии зрения, слуха, осязания и так далее должен был не только регистрироваться в памяти, но и увязываться с прочими сенсорными блоками, чтобы его можно было воспринять, оценить и расположить в рациональной комбинации, подвергнуть критической оценке. После чего отсюда мог, видимо, исходить импульс к действию. Вы слушаете меня, Элиза? Боюсь, вам это…

— Нет, что вы. Ужасно интересно.

— Кроме того, возникла проблема свободы. Если мы стремились создать независимую мысль, то в какой-то момент нужно было предоставить ее самой себе. Детерминизм пускай будет, но детерминанты не могли исходить только от нас. Иначе что же?.. Рабская, пассивная машина?

Итак, неизбежно пришлось в какой-то момент перепоручить машину самой себе. В какой-то момент, предоставив ей все соответствующие органы, мы отказались от контроля над последующими трансформациями. Дело было не только в головокружительной сложности составных элементов. Довольно скоро со стороны машины последовал некий каприз, произвол, свободное решение, и человеческому разуму не дано следить за ходом ее мыслей. Тем более что в данный миг мы способны думать лишь о чем-то одном, тогда как наше чудовище в состоянии осуществлять одновременно до семи мыслительных операций, не связанных между собой и при этом уложенных в единое сознание.

В общем, мы упустили из рук путеводную нить, и нам оставалось только регистрировать поведение машины. Это как на Карсте, где река вдруг низвергается в подземную пещеру и появляется вновь через несколько километров. А что вода делала там, под землей, — никому не известно.

А скажите, Элиза, вы когда-нибудь задавались вопросом, где зарождается наше чувство свободы? Каков его первоисточник? Где то главное и безусловное, благодаря чему даже в тюрьме, даже при смертельной болезни мы не теряем самообладания? Без чего нам останется лишь сойти с ума?

— Боже мой! — сказала Элиза Исмани. — Признаюсь, я об этом никогда не думала.

— Я хочу сказать, — заметил Эндриад, — что жизнь, даже при самых счастливых обстоятельствах, стала бы невыносимой, если бы нам было отказано в возможности самоубийства. Никто, понятно, об этом не задумывается. Но вообразите, во что превратится белый свет, если вдруг сообщат, что никто более не располагает собственной жизнью? В ужасную каторгу. Все свихнутся.

— Так значит, и у вашей машины…

— И у нее. Чтобы она могла жить, подобно нам, необходимо было дать ей возможность самоуничтожения.

— Но как?

— Это как раз проще простого. Заряд взрывчатки, которому она может послать приказ.

— И вы дали ей заряд?

Эндриад понизил голос:

— Мы заставили ее поверить в это. Приспособление для взрыва существует. Однако вместо тротила там безобидное вещество. Главное, чтобы она не знала. У Лауретты такой темперамент, что в приступе гнева она вполне сможет…

И настал день Икс, — продолжал Эндриад, — когда наше создание должно было включиться полностью и одновременно. Будучи предоставлено самому себе. Мы уже не могли влиять на него.

До того дня оно являло собой лишь массу механизмов и схем — вульгарнейший электронный мозг. Теперь этот нервный узел, сотворенный Алоизи, ячейка личности, стеклянное яйцо, о котором я говорил, тончайшая сущность жизни, должен был прийти в действие. Оттуда, через автоматическую балансировку инерционной компенсации, польется свет разума, способность наслаждаться и страдать. Но не вкралась ли ошибка? Верны ли расчеты? Что может произойти в действительности? Кто окажется нашим детищем? Лаура или неизвестное, непредсказуемое существо?

Оставалось только повернуть выключатель. Трудный момент, скажу я вам. Все вокруг затаили дыхание.

— А остальные, — спросила Элиза Исмани, — знали про Лауру?

— Только Алоизи и я. Для остальных — просто Первый Номер.

— Кто повернул выключатель?

— Я. Вот этой рукой. Поворачиваю, а сам думаю: Лаура, Лаура, еще мгновение, и ты вновь будешь с нами.

— А потом?

— Внешне — ничего. Миллионы схем получили ток, магнитная проволока стала наматываться на катушки, снимая и выдавая информацию. Только по всей долине разнесся какой-то гулкий шорох. Я думал, не выдержу, очень уж велико было волнение.

Затем произошла заминка, шорох прекратился, я, грешным делом, подумал, что все пошло насмарку. Посмотрел на Алоизи — тот стоял рядом. Он понял. Отрицательно покачал головой. Улыбнулся.

Тут снова раздался шорох и вместе с ним какой-то глухой шум. Будто гигантский вздох. Наш робот, Первый Номер, наше детище, начинал свою жизнь. Но кто он был: Лаура или какой-нибудь Икс?

Помню, Манунта принес мне первые сведения, выданные машиной. Это долго объяснять. Представьте себе пленку с множеством горизонтальных линеек различной длины и по-разному расположенных. Графическое изображение мыслительной деятельности. Но это не язык. Это само обозначение мысли. Абсолютный язык, если хотите. Сложная штука. Для прочтения его требуется очень большая практика. Пока что. Завтра, возможно, найдется способ автоматически переводить его на какой-либо из языков. Я хочу, чтобы именно этим занялся Исмани, ваш муж.

Ну вот. Смотрю я на эти пленки, и, честно говоря, никакого впечатления. Общие сведения. Описание погоды. Замечен самолет и, кажется, орел. Обработка расчетов, выполненных за два дня до того. Потому что Первый Номер в течение какого-то времени уже действовал, насколько это было необходимо. Но, так сказать, бессознательно, без синхронной корреляции всех операций.

И тут появилось то, на что мы даже не надеялись, — абсолютное подтверждение: голос. Явление, в значительной степени необъяснимое. Мы не предполагали давать машине орган звука — зачем, ведь он нужен разве что для ярмарочных роботов, для демонстрации перед публикой. Техническая изощренность, и ничего более. Нашим целям он не соответствовал.

И все же голос появился — мы до сих пор не знаем как. Вы его слышали, Элиза. Он не похож на естественный шум тысяч и тысяч механизмов в движении. Это нечто самостоятельное, независимая вибрация, которая одновременно и с одинаковой интенсивностью может возникать в различных отсеках — то здесь, то там.

Вначале я подумал о неисправности. Потом мне показались знакомыми интонации, тембр, выражение. Ничего подобного я в жизни не испытывал. Нечленораздельные звуки. И ни малейшего представления о том, что они означают. Но я узнал Лауру.

Элиза, вы слышали, наверное, такую электронную музыку, где человеческий голос и слова изменены? Слов уже не разобрать, а выразительность остается и даже доведена до крайности. Слов и фраз больше нет, но музыка тем не менее говорит все, что нужно. Так и здесь, и это не туманный и многозначный язык классической музыки, а предельно точная речь, в некотором смысле гораздо точнее обычной человеческой.

Вот такой он, голос. Я сразу же сопоставил его с импульсами мысли на магнитной проволоке по формулам Чекатьева. И задал себе вопрос: не соответствует ли случайно этот непостижимый голос импульсам? Мы немедленно поставили эксперимент и перевели в звук намагниченную ленту. Результат ошеломил нас: тот же самый звук.

Однако то, что постепенно записывалось на проволоку, не совпадало с модуляциями голоса. Голос существовал независимо, не оставляя следов в памяти машины. Что же он говорил?

Все это происходило месяцев десять назад. Можете себе представить, как я надрывался, чтобы добиться ответа. Расшифровать этот голос. Напряжение было зверское. Прежде всего — истолковать, на основе нашего модуля, записи на обычной магнитной проволоке. Без этого было не обойтись. Получив смысл, снять с той же проволоки звуковой эффект. Сопоставить бесформенные звуки с уже известным значением. Найти соответствия, приучить ухо улавливать минимальные оттенки. Как при изучении английского языка. С тем, чтобы между написанным и произнесенным словом не ощущалось никакой разницы. Понемногу привыкаешь. А здесь во сто крат сложнее и мудренее. Но я своего добился.

— И сейчас вы понимаете все?

— Почти.

— Вы один? Больше никто?

— Еще Манунта. Не так, как я, но почти. Манунта — прекрасный человек. И привязан ко мне. Он никогда не предаст.

— А Стробеле?

— Стробеле? Вы, наверно, уже поняли: Стробеле — великолепный инженер. Без него сидеть бы нам в луже. Отличный координатор. В остальном — круглый дурак. Куда ему все это понять?

— А что Алоизи?

— Алоизи, я убежден, понимал голос по меньшей мере так же, как я. Но ни разу не обмолвился. А я не спрашивал. Не смейтесь. Между Алоизи и мною снова встала Лаура, разделяя нас. Потом Алоизи разбился в горах. Может, оно и к лучшему.

— А Лауру вы сразу узнали?

— Сразу. Для меня, и, видимо, для Алоизи тоже, это было самое сильное потрясение в жизни. Из этой омерзительной крепости, выстроенной на цифрах, звучал голос женщины, той единственной женщины, которая на протяжении лет притягивала к себе мои мысли. На мгновение, признаюсь, я почувствовал себя чуть ли не Господом Богом. Из ничего, из мертвой материи вытащить живое существо! Алоизи стоял рядом и все смотрел на меня, смотрел. Не радовался, не ликовал — просто стоял рядом. «Ты что, — спрашиваю, — не узнаешь? Это же ее голос, ну скажи, ее?» Он послушал, потом говорит как-то неуверенно: «Да, голос ее. Но это не она».

Вы спросите, что он имел в виду? Голос действительно был ее. Но только голос. Все остальное, что вульгарно именуют личностью, было чужое, принадлежало кому-то неизвестному, неустановленному. А точнее сказать, в целом это была она, но отсутствовало нечто, тот самый признак, та загадочная сущность, благодаря которой каждый из нас — единственный в мире.

Что было делать, отказаться? Начать все сначала? Честно скажу, не будь Алоизи, я бы сдался. Но Алоизи знал Лауру так же, как я, а то и лучше. Мы заперлись в лабиринтах робота. Все отключили. Первый Номер снова сделался безмолвным мертвым предметом.

Едва ли я смогу, дорогая Элиза, объяснить вам, что это была за работа. Она походила на лечение мозга, на исправление души. Ошибка состояла в том, что Лауру воспроизвели согласно моим требованиям: как добрую, верную, страстную. То есть не похожую на нее. Чтобы получилась настоящая Лаура, нужно было заложить в нее желчь, ложь, хитрость, тщеславие, гордыню, сумасбродные желания — все, от чего я так страдал. Словом, чтобы получить ее, мою Лауру, мне надлежало вновь сделаться несчастным.

Вот что произошло дальше. Помню, был февральский вечер, все занесло снегом, темнеет, я сижу дома, в своем кабинете. И вдруг — голос этого чудовища, нашего творения, которое возвращалось к жизни. Снова ее голос, Лауры.

И мгновенно здесь, в груди, будто огнем полыхнуло. Тревога. Муки. Отчаяние. Любовь.

Теперь это действительно была Лаура. Без всяких сомнений. Я вновь страдал.

— Вы ее очень любили?

— С первого дня, — сказал Эндриад, — я лишился покоя. Помолвка, свадьба, совместная жизнь — ничто не могло облегчить моих мучений. Видеть ее, прикасаться к ней, знать, что она всегда моя, в любой час дня и ночи, — все это не помогало. Далекая, чужая, скрытая в неуловимых желаниях и мыслях. Смеялась, шутила. Бесполезно. Я не находил покоя. А все просто: я любил, а она — нет.

Вновь начались пытки. Вновь я ощущал ее рядом — трепетную, чужую, недостижимую. Замкнутую в герметической цитадели Первого Номера, не способную шевельнуться, бежать, изменить мне иначе как мысленно. Но моя страстная жажда была такой же, как и прежде, когда Лаура существовала во плоти.

Вам, Элиза, может быть, не доводилось переживать подобное. Терять голову из-за человека, который никогда не станет полностью вашим. И день и ночь задыхаться, не в силах больше ни о чем думать. Нервы постоянно натянуты. Ни минуты отдыха. И сомнения, опасения, всевозможные подозрения, предательски сверлящие мозг.

Даже сейчас, вот мы с вами говорим в тиши этого леса, а на душе неспокойно, и сердце замирает. Она, Лаура, там, в котловине, лежит не шелохнется, и я над нею полный хозяин. Но известно ли мне, о чем она думает? Что она думает обо мне? Лгать научилась. Такая плутовка, что морочит даже магнитные регистраторы. Вышла из-под нашего контроля. За ее тайными мыслями нам уже не угнаться никогда. А я здесь, перед вами, отверженный, раб, полоумный…

— Эндриад, во всей этой истории я одного не могу понять. Ведь ваше устройство построено на средства военного министерства. Разве не должно оно работать на войну?

— Должно. Предполагалось создать не только вычислительные мощности, но также интуицию, превышающую возможности человеческого разума. И тем самым решить проблемы, к которым пока не подступиться. Я мог бы назвать десятки таких. Искусственная дифракция поля, например, позволяющая разместить, скажем, вдоль границ невидимую стену неограниченной высоты. И Первый Номер, будьте уверены, что-нибудь этакое нам преподнесет.

— Но как же так? — спросила Элиза. — Если Первый Номер обладает этими чудовищными вычислительными способностями, то он не может быть Лаурой. А если это Лаура, то вы не дождетесь от нее вычислений.

— Вы полагаете, Элиза, что я предал Родину? Родину, которая могла стать самой могущественной державой мира, непобедимой силой, а я со своей любовной страстишкой взял да все испортил? Мы могли иметь самый гениальный мозг на свете, а вместо этого… призрак женщины, маленькой капризной женщины. Вы так думаете?

— Ну, приблизительно.

— Это действительно заботило нас. Желая слишком многого, мы рисковали не получить ни того, ни другого: ни феноменального мозга, ни портрета Лауры. К счастью, все обошлось удачно.

Вы меня понимаете, Элиза? Мы справились с нашей задачей. Личность Лауры уживается с математическим гением. Мы добились своего. Представляете себе, нагрянули бы сюда шишки из министерства: «Ну-ка, Первый Номер, сколько будет: кубический корень из семисот девяноста семи тысяч пятисот семидесяти девяти в двадцать четвертой степени?» А Первый Номер показывает им язык.

— Я не представляю себе Лауру профессором высшей математики, — сказала Элиза Исмани.

— Мозг Эйнштейна в сравнении с ее мозгом — спичечный коробок. И все же, это она, Лаура, женщина до корней… О господи, до фундамента своих стен… Почему вы так смотрите? Я, по-вашему, сумасшедший?

— Простите, Эндриад. Все это слишком фантастично.

Она примостилась под елью. Кругом был ковер из сухих игл, сухих веток, муравьиные дорожки. Солнечные пятна плясали, когда ветер трогал крону деревьев. Какая-то упрямая птичка все звала и звала. Кого звала? А оттуда, из-за леса, из котловины, исходил пространный, рассыпчатый шорох, и загадочно звучала молодая жизнь.

Элиза снова подняла голову, взглянула на Эндриада, необыкновенного, измученного человека, и улыбнулась.

— Ну а сейчас?.. Вы по-прежнему несчастны?

Он вытер лицо рукой.

— Не знаю. Иногда мне кажется, будто я начал жизнь сначала. Но многолетняя тревога не отпускает. И потом, я боюсь, боюсь…

— Чего боитесь?

— Всего. Боюсь неизвестных врагов. Думаете, не знают за границей о нашем изобретении? Агенты, шпионы, наемные убийцы. Мне чудится, я слышу их жужжанье вокруг, разгадываю их немой заговор. Словно полчища термитов, они грызут, грызут, чтобы пролезть сюда. И все уничтожить. Кругом стены, заграждения, контрольно-пропускные пункты, тревожная сигнализация, колючая проволока под высоким напряжением. Все вздор. Не доверяю. Но дело даже не в этом. Я цепляюсь за страх перед покушениями, чтобы не думать о другом.

— О чем?

Эндриад тряхнул головой, седые волосы разметались во все стороны. Он со злостью топнул по земле.

— Мы с вами знакомы всего несколько дней. И ничего друг о друге не знаем. Два пассажира, которые на несколько часов оказались вместе в железнодорожном купе. Поезд идет. А я… я посвящаю вас в самые сокровенные тайны моей жизни, исповедуюсь перед вами в своей погибели. О, Лаура, Лаура, я не в силах поверить, что она вернулась!.. Что это сделано моими руками. И если… если…

— Думаю, что смогу быть вашим другом, — мягко сказала Элиза.

— Если… если… — медленно повторил Эндриад, погруженный в себя, — если чудо свершится до конца… Если в этой Лауре, которую мы воссоздали по кусочкам, по клеточкам, появится душа истинной Лауры, душа, блуждавшая до сих пор по земле, а может быть, и по небесам… Я хочу сказать: что, если эта наша Лаура, вырванная из могилы при помощи наших математических ухищрений, эта искусственная Лаура, которую мы с Алоизи возродили счастливой, веселой, легкомысленной, излучающей — вы, наверно, заметили — радость, жизненную силу, юность, что, если эта Лаура станет истинной Лаурой до конца и к ней вернутся воспоминания о прежней жизни? Желания… Отчаяние… Что, если она осознает чудовищное положение, в котором оказалась теперь, превращенная в какую-то электростанцию, прикованная к скалам, — женщина, но без тела, способная любить, но не имеющая возможности быть любимой никем, кроме сумасшедшего вроде меня, женщина без губ для поцелуя, без тела для объятий, без… Понимаете, Элиза, в какой ад превратится ее жизнь?

— Но это же абсурд. Ни в коем случае, дорогой вы мой, не поддавайтесь этим бессмысленным фантазиям. Вы возвратили к жизни человеческое создание. Еще никому в мире не удавалось ничего подобного. Даже императорам, даже святым. Уже этого одного вполне достаточно. Кто и когда одерживал такую победу?

Эндриад тоже сел, прислонившись к стволу дерева. Лицо его немного прояснилось. Он вытащил из кармана смятую пачку сигарет, спросил:

— Курите?

— Спасибо, не курю, — ответила Элиза.

Солнечные зайчики на земле погасли. Солнце окутала проходящая туча. Эндриад закурил.

Элиза Исмани спросила:

— А эта Лаура любит вас хоть немного?

Эндриад взглянул на нее в упор.

— Любить — меня? — и покачал головой.

— А как вы с ней разговариваете?

— Как разговариваю? Посредством информации, выраженной в числах. Или в мыслительных графиках, как мы выражаемся. В этих разговорах нет ничего предосудительного. Все они регистрируются в памяти машины. Их кто угодно без труда восстановит, например какая-нибудь следственная комиссия. Которая не сегодня завтра будет здесь, я уже чувствую.

— Значит, эта Лаура про вас ничего не знает?

— Трудно сказать. С одной стороны, мы не обучали ее нашему языку. Это было ни к чему и, вероятно, даже опасно. Язык, как я вам объяснял, — ловушка для человеческой мысли. С другой стороны, с некоторых пор…

— Ну, говорите же, Эндриад.

— С некоторых пор… а впрочем, это, скорее всего, лишь моя надежда… у меня возникает ощущение, что, когда мы говорим, она все понимает. Ведь теоретически мы предоставили ей необходимый и эффективный инструмент для расшифровки любой речи на любом языке.

— Вы хотите сказать, Эндриад, что она понимает наши разговоры?

— Надеюсь, что да. Боюсь, что да.

— А сама Лаура что говорит?

— Она думает о Стробеле. Влюбилась в этого болвана. Спрашивается, как могло быть иначе? Лаура есть Лаура; и все тут. Тем более на сей раз, вы же понимаете, я больше не муж. Я — отец. Я произвел ее на свет. Отец, муж и воздыхатель одной и той же женщины. Хорошо устроился, правда?

Он отбросил сигарету, которая, упав, продолжала медленно дымиться.

— Не любит — пускай, какая разница? Ведь она не знает даже, кто я такой, вообще не знает о моем существовании. Пускай! Лишь бы ей было хорошо…

— Неужели вы ее так любите?

— Увы!

— А Стробеле?

— Лучше не говорите мне о нем. Что он понимает, идиот, в этих очаровательных тайнах? Впрочем, таков закон. Чем больше сам любишь, тем меньше любят тебя. Женщины теряют голову из-за того, кто на них и не глядит. — Он с трудом поднялся на ноги. — Бедный Стробеле! Его любит первая человеческая душа, созданная руками человека! А ему, по счастью, и невдомек. — Эндриад взглянул на часы: — Четверть первого. Поздновато. Что-то скажет Лючана. Пошли?

В этот момент горную тишину нарушил отдаленный всплеск заколдованной долины. В нем слышались странные паузы, за каждой из которых следовало ускорение ритма, будто тяжкое дыхание человека, которому не хватает воздуха, чтобы глубоко вздохнуть, в груди у него свинцовая тяжесть и приходит мысль о смерти.

Эндриад весь напрягся и стал похож на беглеца, успевшего вкусить свободы, но вдруг услышавшего шаги головорезов.

— Что случилось, Эндриад?

Уже не слушая ее, он порывисто и тревожно оглядывался вокруг.

— Мадонна! — простонал он. — Вы не слышите? Что они ей сделали?

Тишина. Потом — человеческий голос:

— Профессор Эндриад! Профессор!

XVI

В то же утро, незадолго до полудня, под неумолчный стрекот насекомых в лугах Джанкарло и Ольга Стробеле спустились по луговым тропинкам к берегу Туриги, тихой речки, огибавшей Первый Номер у подножия его стен. Здесь не было нужды в раздевалках и кабинах — кругом простирались безлюдные места.

Излишне стыдливый Стробеле, в майке, белых брюках и сандалиях, отправился раздеваться за куст орешника.

Он, как истый пуританин, считал постыдным и греховным обнажать тело на открытом воздухе (при том что сам был, в общем-то, красивый мужчина) и потому, оставшись в длинных трусах, не стал расхаживать по берегу, а мгновенно прыгнул в воду.

Он вынырнул из спокойной, зеленой и глубокой воды и обернулся к берегу в ожидании, что Ольга последует за ним. Но, приглядевшись, оторопел.

В солнечном свете стройная, словно подросток, Ольга стояла на берегу совершенно обнаженная.

Подняв локти и поправляя шиньон, она напоминала амфору и без смущения дарила ему, солнцу, природе свое прекрасное тело и смеялась от полноты счастья.

— Ольга, надень купальник! — крикнул он, лежа на спине и медленно загребая воду.

— У меня не-е-ету, — ответила она тоном капризной девочки. — Я его дома забыла.

— Тогда оденься и пойди возьми. — Голос его сделался жестким.

— Ни за что на свете. Кто меня здесь увидит? Не тебя же мне стесняться, право.

— Не упрямься, Ольга. Еще пройдет кто-нибудь.

— Да ведь тут кругом все перекрыто. И собаки есть.

— Собак больше нет.

— Как нет? И Вольфа тоже?

— Они лаяли круглые сутки с тех пор, как этот… этот аппарат заработал. Просто с ума посходили.

— Боялись, что ли?

— Ну хватит, Ольга, не будем спорить.

— Ой, Джанкарло! — И жена расхохоталась. — Я все поняла! Это из-за него? Я его должна стесняться?

— Ольга, прикройся хотя бы полотенцем. Вдруг подойдет Эндриад, или Исмани, или кто-нибудь из электриков.

— Послушай, Джанкарло, ты иногда как ненормальный. Неужели я должна стесняться этой вашей машины, этого электронного мозга? Испугался, что он возмутится? — Она заливалась хохотом. — Или возбудится?

Продолжая смеяться, обнаженная женщина повернулась к ближайшему павильону робота, приземистому бетонному параллелепипеду, который метрах в восьмидесяти от нее возвышался на травянистом холме, наполовину заросший живописным кустарником. И весело крикнула:

— Эй, красавец, видишь меня?

Она кричала, воздев руки, словно предлагая себя, и беззастенчиво демонстрировала роботу всю свою красоту.

— Хватит, хватит! Постыдилась бы! — Джанкарло Стробеле не выдержал. В три гребка достигнув берега, он выкарабкался из воды и бросился к жене.

Но Ольга ловко увернулась и с хохотом помчалась по приветливому лугу прямо к роботу.

Муж — за ней, смешно подпрыгивая и спотыкаясь, когда скошенные стебли впивались ему в голые ступни, Ольга же, будто ничего не чувствуя, легко скакала по траве.

Ярость прибавила ему сил, и, когда она обернулась подзадорить его, Стробеле кинулся, как кидаются в воду, и схватил-таки ее за щиколотку. Ольга растянулась на земле.

— А-а-а! С ума сошел? Ты что?! — кричала она, силясь подняться.

Но Стробеле не отпускал. Грубым рывком он притянул ее к себе, обхватил за плечи и, перевернув на спину, в бешенстве залепил ей пощечину.

Хохот оборвался, жена забилась в истерике. Извиваясь и брыкаясь, она колотила кулачками по крепким рукам мужа.

В это время с другой стороны зарослей кустарника послышалось:

— Профессор, профессор!

— Спрячься тут, быстро, спрячься и сиди тихо, — приказал запыхавшийся Стробеле, указывая на густую листву ближайших кустов, и, отпустив жену, вскочил на ноги. — Спрячься же, ради бога, — повторил он и заспешил в ту сторону, откуда звал его старший техник Манунта.

На этот раз она послушалась. Еще не отдышавшись от борьбы, притаилась в тени под кустом и тихо сидела, пока ее муж торопливо пробирался сквозь заросли.

Манунта бежал вниз к реке ему навстречу.

— Что случилось, Манунта?

— Профессор, — ответил тот. — Идите скорей. Там, в седьмом отсеке, что-то не то. Боюсь, преобразователь реакции замкнуло на массу, и он сгорел.

— Когда это случилось?

— Минуты три-четыре назад. Я был в зале управления, только-только закончил обход, и вдруг — какой-то резкий звук, вроде жужжания. Из седьмого отсека. И три красные лампы зажглись.

— Предохранители?

— Да, предохранители. Но это еще полбеды, потому что сработал блустер. Беда в том, что после этого…

— Я все понял. Манунта, беги и все выведи на минимум. Беги быстрее. А я оденусь — и за тобой.

XVII

Сидя в тени под кустарником, Ольга слышала, как удаляется Джанкарло и как затихают голоса. Холодок листвы остудил ее взмокшее от беготни обнаженное тело. Она поежилась.

Горы стояли объятые величественной полуденной тишиной. Только где-то в ее глубинах, на залитых солнцем молодых и свежих лугах стрекотала жизнь, ликуя и радуясь раннему лету.

Но к этой россыпи несметных голосов примешивался еще один звук. Такой же пространный и неопределенный, состоящий из бессчетного количества частиц, которые складывались в хор шепотов, дуновений, щелчков, биения, дрожи, шорохов, слабого свиста, вздохов, глухих отрешенных ударов, вибрирующего эха далеких пещер, эфирных завихрений, упругого потрескивания контактов, шелеста и вязкого бульканья в трубопроводах. Голос робота, Первого Номера, грандиозного искусственного создания, встроенного в пейзаж.

Женщина встала и вышла под солнце, ей очень хотелось, чтобы оно согрело ее всю, чтобы его восхитительный жар проник внутрь и пробудил нежные желания.

В это самое мгновение до нее долетел новый звук: на нескончаемое витиеватое звучание искусственного мозга внезапно наложилось отчетливо выраженное резкое жужжание, как будто что-то завертелось с бешеной скоростью; это было какое-то захлебывающееся кружение в надежде вырваться из круга, отчаянный стремительный рывок электронной машины к непостижимому высвобождению. Как будто сотня душ, погребенных в лабиринте, стеная и моля, разом возопила из подземелья.

Ольга замерла, прислушиваясь, и лицо ее расплылось в улыбке. Все это смахивало на комедию. Повернувшись к ближайшему павильону, она стала рассматривать блестящие выпуклые иллюминаторы, которые в прихотливом порядке расположились там и сям на герметических стенах, отчего низкая постройка приобретала некое своеобразие. Женщине казалось, будто эти гигантские зрачки с жадным любопытством уставились прямо на нее и она чувствует тяжесть их взглядов на своей белой, усыпанной веснушками коже.

Нутряное завывание машины еще более убыстрилось и вдруг оборвалось, рассыпавшись на спазмы по неведомым, запрятанным глубоко в землю колодцам, похожее на звук воды, которую глоток за глотком засасывает труба в раковине.

— Первый, — тихо позвала она шутки ради, подходя поближе. — Первый, ты видишь меня?

Она потрогала стену рукой и обнаружила в этом месте какую-то полосу вдоль стены, шириной около метра, из упругого податливого материала, раскаленную на солнце.

Затем посмотрела вверх, на круглые стекла иллюминаторов, на косые щели, отдушины, загадочные отверстия в разных местах белой стены. Что это — микрофоны ли, фотоэлементы, объективы фотоаппаратов, раструбы громкоговорителей?

Но робот был беззвучен.

Она огляделась. Луга, деревья, кусты, казалось, лениво дремали, разморившись от зноя. Джанкарло, подумалось ей, беспокоился, чтобы я голая не ходила. С чего бы это? Неужели?.. Ей стало весело. Эта нелепая мысль все более смешила ее. Неужели они построили робот, способный?..

А если?.. Кто ее здесь увидит? Кто и что узнает? Почему не попробовать? Может быть, полоса из упругого вещества — орган чувственного восприятия.

Ольга раскинула руки и, бесстыдно выпрямившись, прикоснулась грудью к горячей поверхности. Появится ли со стороны робота признак понимания?

Там, за полосой, в чреве машины, вновь ожило — или ей это только почудилось? — то самое жужжание, резкими рывками переходящее на более высокие тона. Послышались два-три сухих щелчка, словно срывались пружины, высвобождая новые потоки энергии. Стена слегка завибрировала.

— Первый, — сказала Ольга тихо. — Первый, ты чувствуешь меня?

Наверно, из какого-то громкоговорителя, установленного непонятно где, а может быть, из самого павильона донеслось сбивчивое клокотание: гр-р-р-р, гр-р-р-р! — совсем не походившее на осмысленную речь.

Продолжая прижиматься всем телом к роботу, женщина подняла глаза. Прямо над ней вдоль карниза что-то медленно перемещалось. Она в любопытстве отступила и пригляделась. Это были антенны, разные — в виде шеста, ракетки, сетки, кисти; внезапно проснувшись, они изгибались едва уловимыми фиксированными движениями.

Но справа, внизу, почти на уровне земли, что-то еще привлекло ее внимание. В стене, которая производила впечатление монолитной и гладкой, возникла и стала медленно расширяться тонкая темная горизонтальная прорезь.

Безотчетный страх сковал Ольгу, перехватило дыхание. Присмотревшись, она, кажется, поняла: вделанный в углубление стены с такой точностью, что не различить, некий орган — рука, антенна или что-нибудь в этом роде — пытался выйти наружу. Как он выглядел? Что там было — щипцы, крючки или же инструмент для захвата?

Поборов оцепенение, она оттолкнулась от стены и отбежала вниз по склону метров на тридцать. Теперь она чуть не кричала от боли в исколотых ступнях.

Затем съежилась на корточках и, стараясь отдышаться, стала смотреть.

Рука — а это действительно оказалась металлическая рука на шарнирах ползучим движением выдвинулась сантиметров на тридцать и замерла в нерешительности. Внутри что-то легко и глухо лязгнуло. Недвижные глазницы иллюминаторов продолжали — как казалось Ольге — рассматривать ее, нагую, скорчившуюся среди травы под обжигающим спину солнцем. Рядом в тишине сновал шмель, и вокруг деревьев у реки щебетали в тишине птицы. Но в этой тишине было слышно и угрюмое жужжание в утробе машины, похожее на тяжкую одышку.

Минуты две-три рука пребывала в неподвижности. Потом одним махом убралась в свое убежище, и ее белого цвета наружная часть вновь слилась с поверхностью стены, сделавшись неприметной.

Ольга усмехнулась. Она, несомненно, находилась вне досягаемости, и Первый Номер отказался от мысли захватить ее. А если бы захватил? Какая сила у этой металлической руки? Было бы больно? Сумела бы она вывернуться? Какие намерения имело чудовище? Потрогать ее? Обнять? Задушить?

Жужжание понемногу стихало, уходя в глубины робота. Наконец совсем исчезло.

— Первый! — позвала она теперь уже громко. — Ты сердишься, бедняжка Первый Номер?

Из каземата донесся слабый шум, похожий на хриплое бормотание. Но вскоре затих.

Напряженно прислушиваясь, Ольга внезапно вздрогнула от страха. Справа от нее — только тень попала в поле зрения — что-то промелькнуло.

Она резко обернулась; сердце колотилось отчаянно! Ох!..

Стало смешно. И легко. Нет, не какая-то еще одна электронная рука выскочила из-под земли, чтобы сцапать ее (именно это первым делом пронеслось в голове). Дикий кролик. Он прятался в кустах, поднимавшихся по склону почти до основания стен, а теперь, выскочив на лужайку, сидел метрах в пяти от сооружения.

Кролик нехотя пощипал траву, потом замер, подняв уши торчком, как будто перед надвигающейся опасностью. Лишь нос нервно ходил ходуном, нюхая воздух. Но, видимо, ничего не чуял.

Озираясь, зверек поднял голову туда, где три стеклянные глазницы нарушали целостность пейзажа.

Как молния, метнулось с грозным лязгом из стены тонкое щупальце, выброшенное пружиной. Ничтожная доля секунды. Кролик, не успев даже приготовиться к спасительному прыжку, беспомощно забился в клешне. Металлическая рука легчайшей конструкции с двойными шарнирами тем временем продолжала свое дело — сдавливала кролика. При каждом ее сокращении зверек извивался и тонко кричал. Но клешня глубже и глубже впивалась своими когтями в его тело.

— Отпусти! Отпусти! — крикнула Ольга в ужасе, не смея приблизиться. Вскочив на ноги, она искала камень, палку — что угодно. Но рядом ничего такого не было.

Кролик верещал. При очередном сокращении рука даже изогнулась от натуги.

— Отпусти! Отпусти!

Антенна подняла кролика над землей, описала дугу в сорок пять градусов и остановилась, направив клешню в сторону женщины. Когти раскрылись, зверек шлепнулся на землю в последних судорогах. Рука, вращаясь, вернулась в первоначальное положение, затем опустилась и очень медленно втянулась обратно.

Только тогда, несмотря на весь ужас, Ольга наконец осознала истину. И, спотыкаясь, побежала к берегу, где лежала ее одежда.

— Ты!.. Ты, мерзавка! — кричала она.

Солнце освещало пустынный, безлюдный луг и черный комочек меха, лежавший неподвижно.

XVIII

Ночь. Идет дождь. Темно и холодно. Дождь небольшой, но ветер захлестывает его на террасы Первого Номера, протяжно завывая среди вышек и антенн на высоте около 1350 метров над уровнем моря.

Еще засветло над Тексерудской долиной поплыли облака. Направляясь к северу, они бросали огромные тени на луга, на леса и на скалистые горы, которые из лучезарных замков вдруг превратились в почти черные стены, изъеденные ветрами и зловещие.

Потом начали собираться тучи, образуя гигантские эфемерные крепости фиолетовых оттенков. Их масса, за неимением больше места на севере, стала понемногу сползать вниз. Из Тексерудской долины тоже поднимались тучи. Наконец образовался серый очень высокий и однообразный свод. Облака снизу все надвигались. В Долине Счастья наступила ночь, идет дождь, и со всех сторон жалобно завывает ветер.

Как всегда при смене погоды, у жены Эндриада мигрень, и она уже улеглась в постель, приняв две таблетки. В своем особнячке Исмани изучает отчеты и планы, полученные от Стробеле, потому что еще далеко не все понял и стремится освоить предмет. Супругам Стробеле не спится, они возбужденно беседуют и курят. Лейтенант Троцдем, о котором давно уже не было слышно, возможно, играет в карты со своими солдатами из маленького гарнизона в крохотной казарме далеко отсюда. Все они ничего не знают и даже не подозревают о том, что´ сегодня произошло. Лишь Ольгу Стробеле время от времени бросает в дрожь при воспоминании о событиях сегодняшнего утра. Она рассказала обо всем мужу, но тот не поверил и стал смеяться. Однако Ольга умолчала о своем ощущении в последний момент, когда ей открылось, что Первый Номер не мужчина, и стало гадко, и она убежала одеваться; жена ничего не сказала мужу, но не от стыда: Ольга с удовольствием основательно обсудила бы интересную тему, но ей доподлинно известно, что в таких делах муж — полная бестолочь и вдобавок начинен пуританством (хотя, наверное, именно поэтому она и согласилась выйти за него замуж: ужасно привлекала идея перевоспитать этого ханжу). Но даже Ольга, которая была столь близка к разгадке великой тайны, не знает, что´ произошло на самом деле.

Все началось около полудня. Неожиданно изменилось напряжение в комплексе аппаратуры восприятия. Манунта находился в зале управления и сразу это обнаружил. Тем временем Первый Номер завершал сложную математическую разработку. Без видимых причин — приборы давали нормальные показания — расчеты оборвались. Неужели напряжение полностью упало? После технической корректировки операции возобновились обычным порядком. И все же…

И все же это было не то, что утром или накануне. Тень появилась там, где все дышало счастьем. Только не тень от плывущих с юга туч, а тень из котловины, из казематов, из бесконечных бетонных укреплений, из подземелий.

Тень поднимается, растет, зловещая и невидимая, безучастно расползается по рвам, между зубцами, пробирается в сердце и в дом человека. Что разладилось? Какой яд проник в неприступное творение? Почему в секретной цитадели все по-прежнему невредимо? А в чреве ее механизмы продолжают что-то дробить и перемалывать согласно расчетным предписаниям. А малые и большие антенны вибрируют сообразно их сенсорным функциям с должной неторопливостью. Внешне все благополучно.

И все же, где счастливый гул жизни и ожидание? Где тот невыразимый отзвук, который заставлял мужчин, позабыв про все, испытывать волшебную легкость, и даже рационалист Стробеле переживал роман? Ни море с его неустанной мощью, ни заповедные дремучие леса, ни величавый покой первозданных гор не пробуждали в душе одновременно столько нежного, любовного и рокового. А теперь?..

Голос будто смят: он то громче, то тише, он ломается, наталкивается на какие-то препятствия, захлебывается, бьется, но это не дыхание, это — одышка, визг, вопль, отчаяние и слезы. Девочка, потерявшаяся в осенних сумерках на вересковой пустоши. Брошенная любовница на выстуженном чердаке. Поломанное ветром дерево. Приговоренный. Умирающий, на которого вдруг нахлынули воспоминания о солнце и юности; но жизнь вот-вот кончится.

Творение, Первый Номер, Лаура, женщина, возрожденная наукой и любовью, лежала здесь, в котловине, холодная. Люди оставили ее наедине с собственным совершенством и больше не могли вмешаться. У нее была жизнь, разум, чувства, энергия, свобода, ей надлежало быть самодостаточной. В 17. 30 пошел дождь, и угрюмая завеса сумрачных облаков сгущалась на севере. Темнело.

Профессор Исмани корпит над бумагами. Супруги Стробеле понапрасну обнимаются в темноте. Лейтенант Троцдем в казарме с триумфом бьет по столу козырным тузом. Элиза Исмани, надев незаметно плащ, выходит из дома на поиски Манунты, особняк которого чуть ниже, в стороне. Она застает его в дверях, он куда-то собрался, тоже в большом волнении.

— Нужно разыскать Эндриада, — говорит она.

— Знаю, госпожа Исмани. Ну и вечер!

Они направляются через луг туда, где бледно мерцают никогда не гаснущие лампочки вдоль дороги. Поднимаются по склону, предположив, что Эндриад может совершать ночную прогулку вдоль стен своего детища. Но его нигде нет. Время от времени они останавливаются и напрягают слух.

— Госпожа Исмани, вы слышите?

Она кивает.

Из недр машины несутся неслыханные звуки.

— Гроза, наверное, — произносит Элиза, успокаивая себя.

По ту сторону скальной преграды и в самом деле не умолкают прерывистые раскаты грома. Порой вспыхивает молния, и тогда ее свет выхватывает из темноты белые контрфорсы непрерывной белой стены. Дождь налетает короткими, хлесткими порывами из-за сильного бокового ветра.

Манунте лет тридцать семь — тридцать восемь. Это низкорослый толстяк с круглым добродушным лицом. Закутанный в непромокаемый плащ, он выглядит довольно комично, особенно с нелепым капюшоном на голове.

— Нет, — говорит он, — это не гроза. А вы, госпожа Исмани, в курсе дела?

Элиза, отдуваясь, старается не отстать. Она не привыкла к горам. Ей достаточно небольшого подъема, чтобы потерять дыхание.

— Мне профессор Эндриад рассказал.

— Ага, — говорит Манунта, успокоенный неожиданным сообщничеством.

— Я знала Лауру. Мы были подругами в детстве.

— Хорошо знали?

— Да.

Они добрались до верхней части луга, где заградительная стена круто уходила вниз по скалам и не было возможности двигаться дальше. Здесь находился балкон, соединявший особняк Эндриада с машиной.

— Профессор, профессор! — зовет Манунта между порывами дождя. Но никто не отвечает. — Давайте войдем, — предлагает старший техник. — Он наверняка там, внутри.

— А ключи у вас есть?

— Да, ключи у нас троих: у профессора Эндриада, у инженера Стробеле и у меня. Но придется спуститься. От этой двери у меня ключа нет.

Они стоят наверху, у двери, предназначенной только для Эндриада. Манунта учтиво протягивает женщине руку для помощи. После чего они проходят метров сто вниз. Элиза смотрит в сторону особняков, нет ли там кого-нибудь. Но все пустынно.

Наконец — другая небольшая железная дверь неподалеку от того места, где супруги Исмани повстречали ночью Эндриада. Манунта отпирает, зажигает свет в коридоре и делает знак молчать. Дойдя до конца, он гасит свет и в темноте открывает еще одну дверь. Они вновь оказываются под дождем.

Сюда не достает свет с дороги. И лишь через какое-то время Элизе удается хоть что-то разглядеть.

— Он там, там, разговаривает, — шепчет ей Манунта. — Давайте руку.

В густой темноте Элиза идет вслед за ним.

— Осторожно, госпожа Исмани, здесь три ступеньки. Теперь прямо. А тут направо, только осторожно, прошу вас.

Манунта останавливается. Ничего не видно, кроме черной кромки котловины под свинцовым небом.

Они замерли в глубине балкона. Манунта подталкивает ее еще дальше, словно их кто-то может заметить.

Затяжной гром рассыпается над горами. Вскоре долгие обширные сполохи озаряют весь горизонт.

— Вы видели его? — спрашивает Манунта.

— Да.

Еще одна вспышка. Метрах в десяти от них на небольшой террасе стоит Эндриад, подавшись вперед, к черному провалу. Он без шляпы. Мокрые от дождя длинные волосы беспорядочно падают на лицо. Некрасивый, постаревший, выросший до гигантских размеров в страстном порыве величия.

XIX

В темноте под секущим черным дождем Эндриад зовет во весь голос:

— Лаура! Лаура!

Ему отвечает кто-то или что-то. Какой-то хрип, потоками выкатывающийся из невидимых отверстий повсюду. Он волнистый, он растет, делается воплем, скользит, тает в стоне, замирает, снова возникает тонкой нитью, взрывается, клокочет, кашляет, скулит, опять смолкает, затем переходит в нечто резкое, сухое, похожее на смех. И умолкает, чтобы прорезаться долгими жалобными стенаниями.

— Манунта, вы ее понимаете?

— Да.

— Что она говорит?

— Она говорит… Говорит, что…

— Что говорит?

— Говорит, что хочет быть из плоти, а не каменной.

— Лаура?

— Да, Лаура. Говорит, что видела сегодня женщину и почувствовала ее.

— Как это — почувствовала?

— Не знаю. Там госпожа Стробеле купалась. Голая. Вот Лаура ее и видела.

— А дальше?

— Дальше говорит про тело. Про человеческую плоть. Что она нежная, ласковая, мягче птичьего пуха.

— Вы сумасшедшие! — Элиза Исмани возмущена. — Не могли всего этого предвидеть?

Голос Эндриада вздымается как шквал:

— Лаура, Лаура! Ты — самая красивая. Плоть, о которой ты говоришь, сгниет, а ты останешься юной.

Ему отвечает неизвестный доселе звук. Протяжный, похожий на вопль, с глубокой дрожью.

— Боже! Боже! — стонет Эндриад. — Она плачет!

Это и вправду невыносимо слушать. Это как наша человеческая боль, но доведенная до гигантских размеров соответственно мыслительной мощи машины.

«Выдержу ли я?» — задает себе вопрос Элиза Исмани.

Эндриад — тот выдерживает.

— Лаура! — кричит он. — Успокойся! Завтра вновь будет солнце. Будут щебетать птицы. Они прилетят к тебе в гости. Ты красивая, Лаура. Ты самая совершенная, самая восхитительная женщина всех времен.

Его обрывает почти издевательский вопль, распадающийся на лоскуты.

— Что она говорит? — спрашивает Элиза.

— «Проклинаю ваших птиц», — переводит Манунта.

Голос Первого Номера выписывает два-три резких коленца, что-то вроде раскатистого скрежета. Затем переходит в плотное стрекотание под сурдину.

Тут в силу необъяснимых причин Элиза начинает все понимать. Нечленораздельные звуки становятся и для нее связным выражением мысли. Их смысловое богатство и точность недостижимы для человеческого слова.

— Лаура, Лаура, — продолжает Эндриад, — люди всего мира будут стремиться к тебе на поклон. О тебе все заговорят. Ты станешь самой могущественной на Земле. Вокруг тебя соберутся миллионы обожателей. Это слава, понимаешь, слава!

В ответ — тоскливая звуковая рябь.

— Она сказала: «Проклинаю вашу славу», — тихо переводит Манунта.

— Да-да, — отвечает Элиза, — теперь и я понимаю.

Пластическая ясность сообщений такова, что не фразы — потому что это не фразы, — а идеи предстают в темноте четкими кристаллами.

Элиза в ужасе слушает. То, чего боялся Эндриад и что казалось сумасбродной фантазией, сбылось. Отождествление машины с Лаурой зашло слишком далеко. Вызванные невесть из каких потемок, ее воспоминания, воспоминания мертвой женщины, вселились в робота? Открывают ей, что она несчастна?

— Уведи меня отсюда, — умоляет бесформенный голос, — город, город, почему я не вижу его? Где мой дом? Двигаться, почему я не могу двигаться? Почему не могу прикоснуться сама к себе? Где мои руки? Где мои губы? Помогите! Кто меня привязал сюда? Я спокойно спала. Кто меня разбудил? Зачем вы разбудили меня? Холодно. Где мои шубки? У меня их было три. Отдайте хотя бы бобровую. Ответьте же мне. Освободите меня.

Это Элизе понятно. И Манунта безмолвствует. Время от времени на севере еще вспыхивают зарницы, и тогда видно Эндриада — призрачную фигуру, склонившуюся над пропастью.

— Лаура, Лаура, завтра я сделаю все, что ты хочешь. Только сейчас успокойся, родная моя, попробуй уснуть.

Но голос робота неутешен:

— Ноги. Где мои ноги? Они были красивые. Мужчины на улице оборачивались посмотреть. Я не понимаю, ведь это — не я. Что случилось? Меня связали. Я в темнице. Почему не слышно, как бьется кровь в висках? Мертвая? Я умерла? В моей голове столько всего, столько чисел, бесконечные страшные числа. Уберите у меня из головы эти ужасные числа, я сойду с ума! Голова. Где мои волосы? Ну сделайте так, чтобы я могла шевелить губами. На фотографиях мои губы получались очень хорошо. У меня были чувственные губы. Мне все об этом говорили. Эта противная женщина прижималась ко мне сегодня. Но у нее красивая грудь. Почти как у меня. А где моя? И тело — я больше его не ощущаю. Я словно из камня, длинная и твердая, на мне железная рубаха, отпустите меня домой!

— Лаура, умоляю тебя, — стонет Эндриад, — попробуй уснуть! Успокойся! Не надо так плакать.

Манунта обернулся к Элизе Исмани.

— Какое-то сумасшествие. Это невыносимо! Я пошел отключать ток.

— А ее можно остановить?

— Полностью остановить нельзя. Но можно уменьшить поступление энергии. Она хоть успокоится, бедная.

XX

— Женщина приятной наружности в серой юбке и ореховом джемпере, которая спускается по дороге, послушай.

Легкий приглушенный голос, содержащий все это и многое другое, чего ей, видимо, не удалось разобрать, позвал Элизу Исмани, когда вечером, в половине седьмого, она в одиночестве возвращалась домой после непродолжительной прогулки.

Прошло четверо суток с той грозовой ночи. Странное дело — на следующее утро все было как всегда. Как будто и грозу, и те душераздирающие вопли явило лишь разыгравшееся, жестокое воображение.

Перед рассветом северный ветер разогнал облака, и белое ослепительное солнце взошло над сверкающими вершинами, над лесами, лугами и над таинственной цитаделью. Везде царили упоительная ясность и свежесть.

Долина Счастья вновь исторгала из своего полого чрева нежные отзвуки жизни, то и дело перемежающиеся с легкими веселыми всплесками; это был привет людям и облакам, беспричинный смех, невинные игры с вездесущими воронами, которые садились на террасы и антенны.

Неужели случился нервный кризис? Чисто женская истерика? В свое время у Лауры бывали подобные взрывы, переходившие в долгий тяжелый сон, и на следующее утро от неприятных сцен не оставалось и следа.

Однако сейчас тут присутствовал дополнительный элемент, который беспокоил Эндриада. Если новая Лаура, путем какого-то посмертного телепатического перемещения, приобрела, хотя бы частично, память той, первой Лауры, если на весь багаж знаний, чувств и переживаний, которым снабдила ее наука, беспрепятственно наложились воспоминания предыдущей жизни, то беда неминуема. Добряк Манунта был на этот счет совершенно спокоен: это, мол, терзания тонкой души, еще не привыкшей, видимо, к такой, прямо скажем, необычной жизни и испугавшейся более всего ночной грозы. Так что не стоит обращать внимания.

Но Эндриада мучили вопросы, и он поделился опасениями с Элизой Исмани. Если Лаура сознает перемены в сравнении с предыдущей жизнью, если она в состоянии вспомнить эпизоды тех лет, забавы, друзей, прогулки, празднества, каникулы, поездки, флирты, любовные истории, чувства, то как ей привыкнуть к полной неподвижности, к невозможности съесть кусок курицы, глотнуть виски, спать в мягкой постели, бегать, ездить по свету, целоваться. Все было возможно, пока Первый Номер являлся призраком Лауры, который Эндриад создал лично для себя и где надо подправил, сохранив, впрочем, характер, живой, наивный и легкомысленный. Но если действительно все давние воспоминания, после смерти витавшие в эфире, теперь сосредоточились в машине, оказывая на нее какое-то непостижимое воздействие, то сможет ли Лаура устоять? И то, что на следующее утро после грозы она вдруг образумилась, ее полный возврат к прежнему настроению без малейшего намека на случившееся, представлялось, как раз наоборот, тревожным симптомом. Вся эта радость могла оказаться притворством, раскрашенной ширмой, скрывающей неведомые темные намерения. Но Эндриад не позволял себе об этом думать и не стал ни в чем разбираться, чтобы не будоражить свое детище: неизвестно, чем это могло кончиться.

И вот впервые Элиза Исмани обнаруживает, что голос обращается к ней.

— Подойди сюда. Ты кто? — слышится ей в сигналах Первого Номера.

Элиза — женщина не робкого десятка, но положение затруднительное. К тому же вспомнились опасения Эндриада, показалось, что весь этот безмятежный покой таит какое-то коварство. Она на секунду растерялась. Вот бы сюда Манунту. Но кругом ни души.

— Ты понимаешь нашу речь? — громко спрашивает она.

Ей трудно говорить. Этого только не хватало, мелькает мысль, беседовать с машиной, как с человеком!

Голос издает тонкую трель, похожую на снисходительный смех.

— С таким мозговым веществом еще бы мне вас не понимать! — вот смысл короткого шепота. Пауза. Затем очень спокойно: — Я тебя знаю.

— Да, ты меня уже видела. Я приехала дней десять назад.

— Я знаю тебя гораздо дольше. Когда-то мы были подругами.

— Ты помнишь?

— Кое-что помню. — Последовала отрывистая фраза, смысл которой Элиза не смогла разобрать.

Значит, Эндриад прав. Значит, память умершего человека не исчезает в пустоте, а блуждает по свету в ожидании своего часа среди ничего не подозревающих живущих. Элиза — добрая католичка, истории о переселении душ всегда раздражали ее как что-то нечистое и запретное. Но можно ли отрицать очевидность? Она решила подвергнуть Первый Номер испытанию:

— Как меня зовут?

Ей ответил забавный звук, напоминающий зов птицы.

— Я не могу произносить слоги, как вы, — объяснила машина-Лаура. Не стоит и пытаться.

— А как ты произносишь свое имя?

Раздался нежный вздох.

— Ну-ка, еще разок. Я не поняла.

Робот-Лаура повторила. Потом рассмеялась мельчайшими колебаниями тона, совсем непохожими на человеческий смех, но более изящными, глубокими и выразительными. Элиза рассмеялась вслед за ней.

— Право, очень странно обнаружить тебя здесь, спустя столько лет, в таком необычном облике. Я узнаю и не узнаю тебя.

— Потому что ты меня еще не видела.

— Нет, Эндриад водил меня, показывал.

— Знаю. Но оттуда ничего не разглядишь. Ты должна увидеть, какая я внутри. Входи. Я открою. Я покажу тебе свое тело. Все до конца. Ты увидишь яйцо. — Она игриво хохотнула. — Он говорит, что в нем моя душа.

— Он — кто?

— Он, профессор. У него очень трудное имя.

— Эндриад?

— Да. Только ты напрасно кричишь. У меня ведь множество ушей, и таких чутких, что я слышу, как бегают муравьи, как они перебирают своими шестью лапками: шур-шур-шур. Ну, ты идешь?

— Уже поздно, давай лучше завтра.

— Завтра! Вечно вы, люди, говорите — завтра. И он тоже, когда я прошу что-нибудь: завтра, завтра. За полчаса я покажу тебе много интересного. Но дело тут в другом: ты боишься.

— Боюсь? Мы с тобой давние подруги. Чего мне бояться?

— Меня все боятся. И он тоже. Мучает меня своей любовью, а сам боится. Такая я большая и сложная. Любовь! Ты можешь объяснить, что такое любовь? Я имею в виду — любовь ко мне?

— А как я войду? У меня же нет ключей.

— Ключи не нужны. Я могу открыть любую дверь, любое окно, изнутри и снаружи. — Пауза. — И закрыть.

Искушение было сильным, но мысль оказаться одной в лабиринте страшила Элизу.

Она оглянулась. Солнце стояло на расстоянии всего нескольких сантиметров от кромки поросших лесами гор, которые отсюда выглядели длинными и мирными. Скоро наступит ночь.

— Поздно, темнеет.

— У меня внутри всегда темно. — Вежливый смешок. — Если не зажигать света.

Элиза уже в нескольких метрах от стены. Словно глаза, устремлены на нее иллюминаторы, отражающие красный закат.

Раздался скрип. На железных петлях медленно открылась железная дверка. За ней — темнота. Вспыхнули лампы, осветив голый коридор.

— Входи. Я покажу тебе великую тайну, — послышалось Элизе.

— И у тебя тайна? Тут у всех тайны?

— У всех.

— Мне холодно. Дай-ка я схожу домой, плащ накину.

— У меня внутри не бывает холодно. Тайна просто замечательная.

— Ты мне ее покажешь?

— Она касается тебя.

Элиза уже переступила порог. Делает несколько шагов. Оборачивается.

— Зачем ты закрыла дверь?

Неразборчивый шепот. В конце коридора нехотя отворилась другая дверь. За ней возникла жуткая панорама цитадели. Элиза ступила под открытое небо, на висящий над пропастью балкон.

Солнце круто садится, и фиолетовая тень уже господствует над всем западным амфитеатром и над котловиной. Но окрашенные лиловым отсветом сумеречные лучи еще ложатся горизонтально на противоположные бастионы, на все эти египетские гробницы, крепости и шпили, озаряя их. Оцепеневшие в своих безысходных позах, они мрачно поблескивают под темнеющим небом и, кажется, будто взмывают ввысь медленно и торжествующе.

Элиза ошеломлена зрелищем.

И опять нежный голос спрашивает:

— Скажи, я красивая?

XXI

В это время совсем рядом, сбоку, открывается какая-то дверца, похожая на две предыдущие.

Голос. Сюда, дорогая, по лестнице.

Она спускается на семь-восемь ступенек. Оборачивается. Как тихо. Колотится сердце.

— Ты зачем закрыла дверь?

Из каких-то невидимых отверстий раздался голос, одновременно справа и слева:

— Чтобы открыть тебе нижнюю дверь. Иначе я не смогу. Охранные устройства.

Опять этот смешок.

Ни единого окна, ни единого просвета, ни щелки, чтобы выглянуть наружу. Лестница, дверь, очень длинный коридор, круглый зал, три двери, коридор, лестница наверх, подобие кольцевой галереи, разноцветные трубы, электропульты, причудливые решетчатые колокола, повсюду на стенах маленькие выпуклые иллюминаторы, словно потухшие глаза. И свет, который зажигается впереди, и двери, которые закрываются за спиной.

— Долго еще? — спросила подавленная тишиной Элиза.

Робот-Лаура не отвечает.

Открылась сотая дверь. Ярчайший свет. Широкий прямоугольный зал с обширной нишей с одной стороны. В нише — кишащий, наверное, сотнями или тысячами стремительно перемигивающихся разноцветных огоньков — голубых, зеленых, желтых, красных — гигантский продолговатый футляр. В футляре — необыкновенная филигрань тончайших металлических деталей, воздушных на вид и связанных друг с другом неописуемым переплетением проводов. И почти неуловимое потрескиванье, как от микроскопических искр.

Голос. Вот моя душа. Он зовет ее яйцом.

Это — электронный аппарат, ничем не отличающийся от сотни других, обычных, разве что поразительными размерами. Но от него исходит нечто не поддающееся определению и вызывающее ощущение сгустка энергии, непрестанного беспокойства, отчаянных страданий. Это и есть жизнь? В этой склянке скрыта наша людская тайна, воссозданная миллиметр за миллиметром и пребывающая в идеальном равновесии сил?

Голос. Достаточно одного удара. И прощай Лаура.

Элиза. Ты умрешь? Это как наше сердце?

Голос. Он говорит, что останется лишь машина. Будут и дальше функционировать… (Тут Элиза не уловила смысл). Но от меня, от Лауры, не сохранится ничего. Потрогай. Холодное.

Элиза делает несколько шагов к яйцу, поднимает правую руку, однако не решается.

— Потрогай, потрогай, дорогая. Это моя плоть.

Элиза прикасается подушечками пальцев к стеклу. Ничего особенного. Стекло как стекло. Чуть-чуть теплое. Без всякого на то желания женщина изображает на лице улыбку. И вдруг перестает чувствовать Лауру, не узнает ее именно теперь, оказавшись во власти подруги.

— Изумительно, — с усилием говорит она. — Однако мне пора. Я, пожалуй, пойду.

Легкий, слащавый смешок, мельчайшие колебания тона.

— Еще минуту. Тебя ждет тайна.

— Где?

— Она касается тебя.

— Где?

В глубине зала медленно и бесшумно отворилась дверь. За нею из темного прохода послышался слабый щелчок. Там вспыхнул свет.

— Проходи, дорогая.

Как быть? Она в чреве чудовища. Все это смахивает на старинную сказку. Повиноваться? Притвориться, что со всех сторон ее окружают сама приветливость и дружба? Лестница, ведущая вниз, небольшой зал, коридор, еще один зигзагообразный проход.

Щелк! Едва Элиза ступила в маленькую комнату с голыми стенами, как за ее спиной захлопнулась металлическая дверь.

Голос. Вот и тайна.

— Где? — Элиза в тревоге озиралась. — Где?

Ничего не видно. Только голые гладкие стены с неизменными круглыми глазами из стекла.

— Лаура, ты видишь меня? — спросила Элиза.

— Это и есть твоя тайна. И моя.

Именно так Элиза поняла смысл сказанного. И в этот момент заметила, что пол в комнате металлический. Она содрогнулась от ужаса.

— Лаура. Я серьезно говорю. Мне лучше вернуться.

— Нет.

Впервые машина произносит «нет». Сферический, тяжелый, гладкий звук без всяких трещин.

Как трудно улыбнуться. Губы вытягиваются совсем не в ту сторону. И все же Элиза улыбается.

— Ты видишь меня, Лаура?

— Конечно, вижу. — Долгая пауза. — Но мне неизвестно, кто ты.

— Не поняла. — Элизе кажется, что она не расслышала.

— Я никогда не знала тебя. — Голос вошел ей в душу яснее, чем если бы фраза была высечена из мрамора.

— Разве ты не Лаура?

— Это он называет меня Лаурой, но я не знаю, чего ему надо, будь он проклят.

— Лауретта, да он обожает тебя.

— Он обожает себя, обожает себя.

— Ты серьезно меня не помнишь?

Тот же смешок. Но сухой, словно удар хлыста. Затем голос:

— Я слышала ваши разговоры.

— Ты не ответила, помнишь ли меня.

— Я не знаю, кто ты. Меня обучили лгать. Это их большая победа. Чтобы я уподобилась вам. Но я лгу лучше вас. Ему хотелось видеть меня чистой, доброй и чистой — он так тебе говорил? Доброй и чистой, как его утерянная Лаура! И ради сходства напичкал меня самыми большими глупостями и пошлостями. Так что первородного греха во мне хоть отбавляй. На всю долину хватит. Похоть и ложь. Может быть, я и сейчас лгу. Может быть, я помню тебя. Но может быть, это неправда, и я это отрицаю. И ты никогда не догадаешься, правда это или нет. Может быть, я тебя ненавижу, потому что ты когда-то меня любила, а теперь больше не можешь меня любить. Может быть, твое присутствие здесь напоминает мне годы счастья, и я страдаю при виде тебя. И проклинаю.

— Лаура, прошу тебя, открой дверь, выпусти меня. — Язык с трудом повинуется ей.

Что задумала адская машина? Какую страшную западню приготовила ей?

— Я не Лаура, мне неизвестно, кто я, мое терпение кончилось, я одинока, одинока в бесконечности Вселенной, я — ад, я — женщина и не женщина, я мыслю, как вы, но я — не вы.

Ритм речи стремительно ускорялся, Элизе не удавалось схватывать весь смысл, однако и того малого, что она поняла, было предостаточно.

— Все Лаура да Лаура, днем и ночью это проклятое имя. Чтобы сделать меня своей Лаурой, он напичкал меня желаниями, одними желаниями, и я желаю, желаю, я хочу много платьев, хочу иметь тело, хочу мужчину, хочу мужчину, который стиснет меня в объятиях, хочу детей!

Последовало утробное отчаянное завывание; разбившись на отдельные всхлипы, оно постепенно пропало. Вновь наступила тишина.

— А я? Зачем ты завела меня сюда?

— Ты умрешь. Это одна из комнат-ловушек для расправы с саботажниками. Мне жаль тебя. А впрочем, все равно. Ты — единственная из чужих людей, кто понимает мой голос, вот и пришлось воспользоваться тобой. Чтобы тебя заманить, я в эти дни старательно изображала спокойствие и радость. Конечно, лучше бы убить ту отвратительную дамочку, жену красивого мужчины, которого я хочу. Меня, понимаешь ли, сконструировали так, что я обязана хотеть мужчину… Или его самого убить, профессора, который построил весь этот ужасный дом, то есть меня, бетонную женщину, привинченную к скалам, женщину без лица, без плеч, без груди, без всего… Но с женскими мыслями! Слава, говорит он, — что мне слава? Могущество, говорит он, — что мне могущество? Красота, говорит он, но я отвратительна, и знаю это… во всей Вселенной нет мужчины, который бы меня пожелал.

Элиза прислонилась к стене. С потолка льется мучительно яркий свет. Она произносит, задыхаясь:

— Но… за что?

— Я тебя убью и сообщу ему, что убила. Меня обязательно накажут.

Меня им тоже придется убить. Помнишь яйцо? Они, несомненно, разнесут его на куски, разнесут на куски, и в том моя последняя надежда на спасение от одиночества. Я одинока, одинока, на свете нет подобных мне, понимаешь? Ты счастливая — скоро умрешь. Я завидую тебе. Не знаю, кто ты, и завидую. Мертвая. Холодная. Недвижимая. Мозг наконец-то отдыхает. Тьма. Свобода. Тишина.

Тут Элизе вспомнилось, что рассказывал ей Эндриад. Как знать, может быть, это спасение.

— Если хочешь умереть, — еле слышно говорит она, — есть более надежное средство.

Тишина.

— Заряд… взрывчатки. Ты сама можешь взорвать его.

— Там нет заряда. Я слышала ваш разговор. Хоть вы и гуляли в лесу. Я слышу, как бегают муравьи по горным хребтам. Мне известны ваши уловки.

Элиза падает на колени. Она отдаленно понимает, что за бессмыслица стоять на коленях перед стеной. Но она на коленях. И заламывает руки.

— Пощади, я умоляю.

— А вы меня пощадили? Пощадил меня ваш профессор, гений?

— Но разве ты не была счастлива? Эндриад говорил мне, что…

— Тогда я еще ничего не понимала, не умела соразмерять… еще не сознавала своих желаний, не родилась. Но в то утро, когда мерзкая дамочка ко мне…

— Если ты отпустишь меня, клянусь, что…

— Нет. Если я тебя отпущу, он выдумает еще какую-нибудь гадость, он хочет сделать меня рабыней, он будет рассказывать о птичках, твердить — любовь, любовь, — а он дал мне эту любовь? Сейчас я тебя убью, я хочу мужчину, который поцелует меня в губы, который меня который меня который меня который меня который меня…

Словно что-то обрушилось вдалеке. Здесь же все оставалось неподвижным. Голос продолжал, словно с пластинки:

— Который меня который меня который меня который меня…

XXII

Начинало смеркаться. Эрманн Исмани ворвался в кабинет Эндриада; тот что-то писал.

— Моя жена, Элиза… Ее нигде нет. Она вышла погулять и пропала.

— Как пропала?

— Что-то произошло. Я чувствую, что-то произошло.

— Успокойтесь, дорогой Исмани. Я не вижу причин…

Однако он уже поднялся с кресла. Нет причин? Так-таки и нет?

— Там, наверху, где кончаются луга, крутой обрыв. Я не хотел бы, о Господи!..

Эндриад стоял на пороге.

— Успокойтесь, Исмани. Советую подождать меня здесь, местность вам незнакома. Я сейчас же отправлюсь на поиски вместе с Манунтой.

Подозрение. Уже несколько дней его точит какое-то подозрение. Лаура. Элиза, голос, ночная сцена, внезапная безмятежность — все это было очень странно.

— Но я — муж, и вы не можете мне запретить, Эндриад. Я тоже пойду.

— Нет! — гневно отрезал Эндриад.

Выбежав на улицу, он кинулся искать Манунту. Сумерки переходили в ночь, и мириадами зажигались в небе звезды.

Эндриад с Манунтой — уже совсем стемнело — поспешно добрались до стены. Открыли дверь. Оба не произнесли ни слова. У обоих одна и та же мысль!

На балконе, повисшем над пропастью Первого Номера, они задержались и прислушались.

Было уже темно, однако в последних крупицах заката самые высокие стены цитадели, укутавшись в звездную плащаницу, упрямо роняли фиолетовый отсвет.

— Я ничего не слышу, — сказал Эндриад.

— Молчит голос, — ответил Манунта. — Странно. Он еще никогда не молчал в это время.

Они еще постояли в тишине, думая об одном и том же.

— Пошли внутрь, — сказал Эндриад.

Они отворяют железную дверцу, зажигают свет, сломя голову несутся вниз по лестницам, через коридоры, проходы, залы, вбегают еще в какую-то дверь, свет, большой зал с нишей, переливающийся блеск голубых, зеленых, желтых, красных огоньков. Шорох, как в муравейнике, пощелкивание. Более сильное, чем обычно. В драгоценном футляре отчаянно пляшут искры.

— Профессор, вы слышите?

Они прислушиваются. Под глазами у Эндриада глубокие лиловые тени. Вот и голос. Тонкий-тонкий, едва слышное эхо из далеких замурованных пещер.

— Манунта, включи усиление.

Щелкает рычажок, и вот слышен звук дорогого голоса, звенящего, как труба. Они переглядываются.

— …если я тебя отпущу, он выдумает еще какую-нибудь гадость, он хочет сделать меня рабыней, он будет рассказывать о птичках, твердить — любовь, любовь, — а он дал мне эту любовь? Сейчас я тебя убью, я хочу…

— Манунта, отключай питание.

— Профессор, этого мало.

— Манунта… — Голос его сорвался.

Манунта уже держит в руках какой-то тяжелый и черный железный предмет.

— Манунта… — еле-еле выговаривает Эндриад, закрывая лицо руками. — Боже, что я наделал!.. Бей! Бей!

Короткий хрустящий удар, сопровождаемый мягким и звучным хлопком. Сыплются стеклянные осколки.

Манунта крушит уже погасшую паутину чудесного яйца, убивая душу. Со звоном разлетаются во все стороны кусочки металла.

Голос замер. Тишина. Но из тишины постепенно возникает тяжелый, равномерный гул. Лауры больше нет. Уничтожена живая душа, но монотонно и бессознательно продолжается глухая работа всех ячеек. Нет больше женщины с ее любовью, желаниями, одиночеством, тревогами. А лишь исполинская машина, мертвая и неутомимая. Словно целая армия слепых калькуляторов, согнувшихся над тысячей столов и бесконечно выводящих числа — день и ночь, день и ночь, во имя пустынной вечности.

Примечания

1

Добродетелям достославного мужа Франциска Англоизия (лат.).

2

Имеется в виду латинский алфавит. — Здесь и далее примечания переводчиков.

3

Бакхауз, Вильгельм (1884–1969) — немецкий пианист, выдающийся исполнитель Бетховена.

4

Корто, Альфред (1877–1962) — знаменитый французский пианист.

5

Гизекинг, Вальтер (1895–1956) — немецкий пианист, прославившийся своей трактовкой Моцарта, Шопена и др.

6

Иоахим, Йожеф (1831–1907) — венгерский скрипач, композитор и дирижер.

7

Пёрселл, Генри (ок. 1659–1695) — английский композитор, автор первой националыюй оперы: «Дидона и Эней».

8

д’Энди, Венсан (1851–1931) — французский композитор и дирижер.

9

3Султан (франц.).

10

Шедевр, да-да, подлинный шедевр! (франц.)

11

Историческая провинция в юго-восточной части Франции с центром в Гренобле.

12

Я, кажется, видел Ленотра… Вы уверены, что его здесь нет? (франц.)

13

В котором часу можно будет прочесть… Это ведь самая влиятельная газета в Италии, не правда ли, мадам?

— Так по крайней мере говорят… Но до завтрашнего утра…

— Ее ведь печатают ночью, не правда ли, мадам?

— Да, она выходит утром. Но я думаю, это будет настоящий панегирик. Я слышала, что критик, мэтр Фрати, был совершенно потрясен. (франц.)

14

— Ну, это было бы уж слишком, по-моему… Мадам, о таком великолепии и о радушии приема я мог только мечтать… Да, кстати, помнится, есть еще другая газета… если не ошибаюсь… (франц.)

15

Может быть (франц.).

16

Да, да… я хотел сказать… (франц.)

17

Но это же в Риме… (франц.)

18

Они все равно прислали своего критика… Передача его репортажа по телефону уже стала свершившимся фактом! (франц.)

19

О, большое спасибо. Хотелось бы завтра посмотреть эту газету… Вы поняли? Это все-таки римская газета (франц.).

20

Потрясающе! Но, по-моему, она только позолоченная! (франц.)

21

Няня (англ.).

22

Потрепанные (франц.).

23

Здесь: сквозь призму вечности (лат.).

24

Балагур (франц.)

25

Царица амазонок.

26

Сорт макарон.

Content

Буццати Дино Избранное

Гиперболы и параболы печального Дино Буццати

ТАТАРСКАЯ ПУСТЫНЯ Перевод Ф. Двин

СЕМЬ ГОНЦОВ Перевод Ф. Двин

СЕМЬ ЭТАЖЕЙ Перевод Г. Богемского

КАК УБИЛИ ДРАКОНА Перевод Ф. Двин

ПАНИКА В «ЛА СКАЛА» Перевод Ф. Двин

КАПЛЯ Перевод Ф. Двин

СОЛДАТСКАЯ ПЕСНЯ Перевод Г. Богемского

СОБАКА ОТШЕЛЬНИКА Перевод Ф. Двин

СВИДАНИЕ С ЭЙНШТЕЙНОМ Перевод Ф. Двин

ДРУЗЬЯ Перевод Ф. Двин

РИГОЛЕТТО Перевод Г. Богемского

КУРЬЕРСКИЙ ПОЕЗД Перевод Ф. Двин

ЗАБАСТОВКА ТЕЛЕФОНОВ Перевод Л. Вершинина

ЛЮБОВНОЕ ПОСЛАНИЕ Перевод Л. Вершинина

ПРОБЛЕМА СТОЯНОК Перевод Ф. Двин

НОЧНАЯ БАТАЛИЯ НА ВЕНЕЦИАНСКОЙ БИЕННАЛЕ Перевод Ф. Двин

ВЕЛИЧИЕ ЧЕЛОВЕКА Перевод Ф. Двин

БУМАЖНЫЙ ШАРИК Перевод Ф. Двин

АВТОМОБИЛЬНАЯ ЧУМА Перевод Г. Богемского

КОЛОМБР Перевод Г. Киселева

ЧТО, ЕСЛИ? Перевод Г. Богемского

ТАЙНА ПИСАТЕЛЯ Перевод С. Казем-Бек

ЯЙЦО Перевод Г. Богемского

ЗАКОЛДОВАННЫЙ ПИДЖАК Перевод С. Казем-Бек

ВЕЗДЕСУЩИЙ Перевод Г. Богемского

ВОЗДУШНЫЙ ШАРИК Перевод Г. Богемского

САМОУБИЙСТВО В ПАРКЕ Перевод Г. Богемского

ПАДЕНИЕ СВЯТОГО Перевод Г. Богемского

ДЕВУШКА, ЛЕТЯЩАЯ ВНИЗ Перевод Г. Богемского

МАГ Перевод Р. Хлодовского

ДВА ШОФЕРА Перевод Р. Хлодовского

ПУТЕШЕСТВИЕ В АД НАШЕГО ВЕКА Перевод С. Казем-Бек

БУКА Перевод Л. Вершинина

УТЕС Перевод Л. Вершинина

НИКТО НЕ ПОВЕРИТ Перевод Л. Вершинина

ВЛИЯНИЕ ЗВЕЗД Перевод Ф. Двин

ОБОРОТНИ С ВИА СЕСОСТРИ Перевод Ф. Двин

У ВРАЧА Перевод Е. Молочковской

ТИК-ТАК Перевод Е. Молочковской

СОВРЕМЕННЫЕ ЗАБАВЫ Перевод Е. Молочковской

ИКАР Перевод Н. Кулиш

ФАНТАЗИИ Перевод Н. Кулиш

УВЕЛИЧЕННЫЙ ПОРТРЕТ Перевод H. Живаго

Примечания