Иисус глазами очевидцев

Первые дни христианства: живые голоса свидетелей

Моим коллегам,

прошлым и настоящим,

по колледжу святой Марии

при Университете святого Андрея

Предисловие

Часть материала, представленного в данной книге, излагалась мной ранее, в лекционных курсах, прочитанных в трех американских университетах: это четвертые Ежегодные библеистические лекции в Богословском институте Бисон при Университете Сэмфорд в Бирмингеме, штат Алабама (2003 год); Пейтоновские лекции в Фуллеровской богословской семинарии в Пасадене, штат Калифорния (2003 год); лекции в память Дерварда У.Дира в баптистской богословской семинарии «Золотые Ворота» в Милл–Вэлли, штат Калифорния (2004 год). Благодарю эти учебные заведения за предоставленную возможность познакомиться с множеством людей, как преподавателей, так и студентов, общение с которыми доставило мне большое удовольствие, а ценные замечания, сделанные на лекциях, помогли в работе над этой книгой.

Большая часть книги была написана во время длительного периода выздоровления после продолжительной болезни. Думаю, этот труд не появился бы на свет, если бы не молитвы множества друзей, поддерживавших меня в такое трудное время, а также — говоря словами апостола Павла (2 Кор 12:9) — если бы не сила Божья, в немощи совершающаяся.

Ричард Бокэм

Сокращения

AB Anchor Bible

ABD Anchor Bible Dictionary

Adv. Haer. Adversus Haereses (Irenaeus)

AnBib Analectia Biblica

Ant. Antiquities (Josephus)

ASNU Acta Seminarii Neotestamentici Upsaliensis

b. Babylonian Talmud

BeO Bibbia e oriente

BETL Bibliotheca ephemeridum theologicarum lovaniensium

Bib Biblica

BIS Biblical Interpretation Series

BJRL Bulletin of the John Rylands Library

BNTC Black's (Harper's) New Testament Commentaries

BZ Biblische Zeitschrift

BZNW Beihefte zur Zeitschrift fur die neutestamentliche

Wissenschaft

С. Ap. Contra Apionem (Josephus)

C. Cels. Contra Celsum (Origen)

CB[NT] Coniectanea biblica: New Testament Series, Coniectanea neotestamentica

CBQ, Catholic Biblical Quarterly

CCSA Corpus Christianorum Series Apocryphorum

CG Corpus Gnosticum (Nag Hammadi Library)

CGTC Cambridge Greek Testament Commentary

CSCO Corpus Scriptorum Christianorum Orientalium

De vir. ill. De viris illustribus (Jerome)

DJD Discoveries in the Judean Desert

Ер. Epistulae (Pliny, Seneca)

ETL Ephemerides theologicae lovanienses

ExpT Expository Times

FRLANT Forschungen zur Religion und Literatur des Alten und Neuen Testaments

HDR Harvard Dissertations in Religion

Hist. Cotiser. Quomodo historia conscribenda sit (Lucian of Samosata)

Hist. Eccl. Historia ecclesiastica (Eusebius)

HTKNT Herders theologischer Kommentar zum Neuen Testament

HTR Harvard Theological Review

ICC International Critical Commentary

IE] Israel Exploration Journal

Inst. Institutio oratoria (Quintilian)

Int Interpretation

JBL Journal of Biblical Literature

JECS Journal of Early Christian Studies

JEH Journal of Ecclesiastical History

JHS Journal of Hellenic Studies

JJS Journal of Jewish Studies

JR Journal of Religion

JSHJ Journal for the Study of the Historical Jesus

JSJ Journal for the Study of Judaism in the Persian, Hellenistic, and

Roman Periods

JSNT Journal for the Study of the New Testament

JSNTSup Journal for the Study of the New Testament Supplement Series

JSOTSup Journal for the Study of the Old Testament Supplement Series

JSS Journal of Semitic Studies

JTS Journal of Theological Studies m. Mishnah

NICNT New International Commentary on the New Testament

NIGTC New International Greek Testament Commentary

NovT Novum Testamentum

NovTSup Novum Testamentum Supplements

NRSV New Revised Standard Version

NTS New Testament Studies

Pap. Oxy. Oxyrhynchus Papyri/us

PEQ Palestine Exploration Quarterly

RB Revue biblique

SBLDS Society of Biblical Literature Dissertation Series

SC Sources chrétiennes

SNTSMS Society for New Testament Studies Monograph Series

SPAW Sitzungsberichte der Preußischen Akademie der Wissenschaften

ST Studio, Theologica

STAR Studies in Theology and Religion

TSAJ Texte und Studien zum antiken Judentum

TU Texte und Untersuchungen

TynB Tyndale Bulletin

WBC Word Biblical Commentary

WTJ Westminster Theological Journal

WUNT Wissenschaftliche Untersuchungen zum Neuen Testament

y. Jerusalem Talmud

ZAC Zeitschrift für Antikes Christentum

ZNW Zeitschrift für die neutestamentliche Wissenschaft

1. От исторического Иисуса — к Иисусу свидетельств

Как создавали портрет исторического Иисуса • Отличается ли Иисус ученых от Христа верующих • Можно ли узнать из церковных Евангелий о настоящем Иисусе • Евангелия как свидетельства очевидцев · Особенности исторических свидетельств в Древнем мире • Устные свидетельства очевидцев и письменные — Евангелия

Христианская вера и историческое исследование

Уже два столетия ученые заняты поиском исторического Иисуса. Этот поиск начался вместе с современным научно–историческим исследованием Нового Завета. Нередко представляется, что найти исторического Иисуса — важнейшая задача новозаветных штудий. В поиск вовлечены тысячи ученых: их трудами вышли в свет сотни, если не тысячи, книг, как научных, так и популярных. Интерес к поиску исторического Иисуса то затухает, то вспыхивает вновь. Одни называют этот поиск ложным, бесплодным, или же утверждают, что он уже закончен. Другие отвергают результаты, достигнутые их предшественниками, и всецело полагаются на новые подходы и методики, которые, по их расчетам, должны принести успех там, где все остальные потерпели поражение. В различных стадиях поиска Иисуса отражаются целые эпохи культурной и религиозной истории западного мира. Отношение к поиску — положительное, отрицательное или неоднозначное — определяет собой целые богословские школы.

В начале XXI века поиск исторического Иисуса, особенно в Северной Америке, ведется активнее, чем когда бы то ни было. Свою роль играют здесь как беспрецедентный объем новозаветных исследований, так и характерные особенности американских средств массовой информации. Однако куда более значительно то, что фигура Иисуса, в отличие от более секуляризованных обществ Европы, сохраняет для американской культуры первоочередную значимость[1]: вот почему стремление — не столько богословов или духовных вождей, сколько историков — восстановить действительный облик Иисуса находит столь живой отклик в сердцах верующих, полу–верующих, бывших верующих и тех, кто готов поверить в Иисуса согласно религиозным представлениям. Равнозначен ли «исторический Иисус» — то есть Иисус, которого историки могут реконструировать так же, как любую другую часть истории — фигуре, стоящей в центре христианской веры? Вот вопрос, волнующий и тревожащий как самих ученых, так и тех, кто читает их книги.

С самого начала поиска декларируемая задача — создать портрет Иисуса как исторической личности, используя методы чистой науки, без оглядки на веру и догматы, — вызывала у христианских богословов и верующих немало вопросов и сомнений. Что конкретно понимается под «историческим Иисусом»? Ведь у этого выражения не менее трех значений. Оно может означать Иисуса в его земной жизни — в отличие от того Иисуса, который, согласно вере христиан, вознесен на небеса, ныне живет и правит там, но снова явится на землю в конце мировой истории. В этом смысле «исторический Иисус» не равен Иисусу, о котором знают и которому поклоняются христиане: он — лишь часть его; тем не менее в таком значении эта формулировка вопросов не вызывает.

Однако полное представление об Иисусе в его историческом бытии нам, разумеется, недоступно. Целый мир не вместил бы книг, необходимых, чтобы записать все возможные наблюдения и сведения об Иисусе — как гласит заключительный стих Евангелия от Иоанна. Как и любой другой исторический персонаж, Иисус, живший в Палестине в I веке новой эры, известен нам лишь по сохранившимся свидетельствам. Следовательно, выражение «исторический Иисус» может означать не историческое бытие Иисуса в целом, а лишь ту его часть, которая нам доступна. Но здесь мы сталкиваемся с важнейшей методологичской проблемой. Для христианской веры земной Иисус, известный нам — это Иисус канонических Евангелий, тот Иисус, каким изображают его Матфей, Марк, Лука и Иоанн. Разумеется, определенные трудности связаны с тем, что эти четыре рассказа не во всем совпадают; однако нет сомнений, что Иисус, веру в которого пронесла сквозь столетия церковь, — и есть Иисус, о котором рассказывают Евангелия. Это означает, что христианская вера опирается на эти тексты. Христиане утверждают, что в Евангелиях мы имеем дело с изображением реального Иисуса; поэтому трудно понять, как христианская вера и христианское богословие могут сосуществовать с позицией радикального недоверия к евангельским текстам.

Однако все меняется, когда историк начинает подозревать, что евангельские тексты скрывают от нас реального Иисуса: в лучшем случае — поскольку рассматривают его в свете веры первых христиан, в худшем — потому что по большей части выдумывают собственного Иисуса, ориентируясь на потребности и интересы различных общин древней церкви. В этом случае выражение «исторический Иисус» уже означает не Иисуса Евангелий, но якобы реального Иисуса, заслоненного от нас Евангелиями, того Иисуса, которого должен открыть историк, подвергнув Евангелия безжалостному объективному (или претендующему на объективность) анализу. Важно понять, что перед нами не просто отношение к Евангелиям как к историческому источнику. Речь идет о применении ко всем сторонам евангельских свидетельств методологического скептицизма, с тем, чтобы получить результат, достоверный не потому, что о нем свидетельствуют Евангелия, но потому, что он независимо засвидетельствован исторической наукой. Естественно, в результате таких трудов возникает не один, а множество исторических Иисусов. Среди современных Иисусов на выбор — Иисус Доминика Кроссана, Иисус Маркуса Борга, Иисус Н. Т. (Тома) Райта, Иисус Дейла Эллисона, Иисус Герда Тайссена и еще множество других[2]. Одни историки (в т.ч. из вышеперечисленных) ценят евангельские свидетельства чрезвычайно высоко, другие — чрезвычайно низко; но в том и другом случае результатом их усилий становится Иисус, реконструированный историком, созданный в попытке выйти за рамки Евангелия и создать альтернативу евангельскому рассказу об Иисусе.

Наивный исторический позитивизм, проповедуемый (не всегда от чистого сердца) популярными СМИ в отношении этих вопросов, затемняет очень серьезную проблему. Любая история — точнее, любая историография, всякий исторический труд — представляет собой сложное переплетение фактов с их интерпретациями, эмпирически наблюдаемых явлений — с их угадываемыми или конструируемыми значениями. Именно такое переплетение, разумеется, предстает перед нами и в Евангелиях: отсюда главная мотивация поисков исторического Иисуса — желание найти «голые факты», касающиеся Иисуса, очищенные от смыслов евангельского рассказа. Конечно, при скептическом отношении к изучению Евангелий можно извлечь лишь скудное собрание весьма вероятных, но «голых» фактов, особого интереса не представляющих. То, что Иисус был распят, быть может, факт несомненный — однако сам по себе он не более значителен, чем судьбы тысяч людей, вне всякого сомнения распятых в ту же эпоху. Портрет исторического Иисуса, созданный любым из участников поиска, — это не просто совокупность фактов, а цельная многогранная личность. Почему так получается? Если единственное желание ученых — очистить образ Иисуса от интерпретаций, данных ему Евангелиями и древней церковью, откуда же берется новая интерпретация? Очевидно, речь идет не просто о деконструкции Евангелий, но о воссоздании нового Иисуса, притязающего на точное сходство с Иисусом, каким он был в реальности — соперника Иисуса евангельского. Не следует поддаваться иллюзиям: как бы скромно не выглядели результаты поиска, изображаемый в них Иисус — такая же конструкция из фактов и интерпретаций, как и Иисус евангельский. Работа историка по самой своей природе состоит в том, чтобы, складывая два и два, получать пять — а то и двенадцать или семнадцать.

В свете христианской веры и богословия необходимо задаться вопросом: способна ли реконструкция исторического Иисуса за пределами Евангелий — основная цель поиска на всех ее этапах — заменить Евангелия в качестве нашего пути к познанию Иисуса, человека, жившего в Палестине в I веке нашей эры? Нельзя сказать, что историческое исследование Иисуса и Евангелий недопустимо или что оно не способно помочь нам лучше понять Иисуса. Подобная точка зрения, верно отмечает Райт, не что иное, как современный докетизм[3]. Ведь это означает, по сути, отрицание того, что Иисус действительно существовал как историческое лицо — что всегда в той или иной мере поддается исследованию. Нет нужды сомневаться в том, что историческое исследование может внести в наше понимание Иисуса много нового и важного. Сомнительно другое: способно ли воссоздание какого–то иного Иисуса, нежели Иисус Евангелий, иными словами, попытка переделать заново работу евангелистов (пусть и иными методами — методами критического исторического исследования), открыть для нас реальность того Иисуса, о котором, как утверждают христианская вера и богословие, рассказывают нам Евангелия? По сравнению с евангельским, любой Иисус, воссозданный в процессе исторического поиска, для христианской веры и богословия неминуемо будет выглядеть «усеченным».

Отсюда дилемма, которую ставит поиск исторического Иисуса перед христианским богословием. Стоит ли историкам и богословам вступать в спор на этом перекрестке, на очной ставке христианской веры и истории? Не следует ли верующим держаться за Евангелия, оставив историкам конструировать своего исторического Иисуса на основе лишь тех фактов, что они могут проверить критически–историческими методами? Я вижу впереди иной и лучший путь — путь, который позволит истории и богословию не сражаться из–за исторического Иисуса, а протянуть друг другу руку и работать вместе. В этой книге я впервые попытаюсь изложить основы и методы этого пути. Его ключевое понятие — свидетельство.

Свидетельство очевидцев — ключевая категория

На мой взгляд, нам стоит вспомнить и заново осознать, в каком смысле Евангелия представляют собой свидетельство. Это не означает, что они — свидетельство, a не исторический документ. Это значит, что они представляют собой определенную разновидность исторического документа: свидетельство, важнейший признак которого как формы человеческого высказывания — то, что свидетельство просит доверия к себе. Не всегда это означает, что ему нужно доверять, отбросив критику; однако свидетельство нельзя считать достоверным лишь в той степени, в какой его удается проверить по другим источникам. У нас могут быть веские причины доверять или не доверять тому или иному свидетелю: но в любом случае речь идет именно о доверии или недоверии. Доверие к свидетельству — не акт иррациональной веры, отвергающий всякую критическую рациональность: напротив, это рациональный подход к правдивому высказыванию. Евангелия, понимаемые как свидетельство, — вполне приемлемые средства познания исторической реальности Иисуса. Правда, в современной критически–исторической философии и методике преобладает направление, рассматривающее доверие к свидетельствам как препятствие на пути свободного поиска истины, которую историк должен устанавливать и проверять независимо от чьих–то слов. Однако при этом забывают, что вся история, как и вообще все знание, основана именно на свидетельствах. Для некоторых исторических событий это особенно верно, даже очевидно. В последней главе мы обратимся к недавнему знаменательному событию — холокосту, в изучении которого события истории открываются нам именно через свидетельства. Необходимо признать, что для историка свидетельство — уникальное и уникально ценное средство познания исторической реальности.

Отнесение Евангелий к категории свидетельств, на мой взгляд, не только позволяет историку классифицировать их как исторический документ, но и дает богослову возможность расценивать Евангелия как документы, раскрывающие для нас историческую реальность Иисуса. Говоря богословским языком, категория свидетельства позволяет нам читать Евангелия именно как такой текст, который нам нужен, чтобы узнать, как в истории Иисуса раскрывает себя Бог. Воспринимая Евангелия как свидетельство, мы видим в богословском значении истории не произвольные суждения, искусственно привязанные к объективным фактам, а то, как воспринимали историю сами ее свидетели, нить, неразрывно вплетенную в сложное переплетение наблюдаемых событий и воспринимаемых смыслов. Таким образом, свидетельство — категория, позволяющая нам читать Евангелия и как исторический, и как богословский документ. В этом понятии встречаются лицом к лицу богословие и история.

Чтобы начать воспринимать Евангелия как свидетельство, нам необходимо посмотреть свежим взглядом на очевидцев истории Иисуса, на их отношение к евангельской традиции и к самим Евангелиям. Я постараюсь показать, что евангельские тексты связаны с той формой, в которой очевидцы рассказывали свои истории или передавали их из уст в уста, намного теснее, чем принято считать в современной библеистике. Именно это придает Евангелиям характер свидетельств. Они содержат свидетельства очевидцев: разумеется, не без интерпретативной и редакторской работы, однако по сути в форме, очень близкой рассказам самих очевидцев, поскольку авторы Евангелий общались с очевидцами более или менее напрямую: между ними не было длительного процесса анонимной устной передачи преданий. В случае одного из Евангелий — Евангелия от Иоанна — я, в противоположность модным современным воззрениям, полагаю, что очевидец его и написал.

Прямая связь между очевидцами и евангельскими текстами рисует перед нами совсем иную картину передачи евангельских преданий, чем та, которую большинство нынешних ученых и студентов–новозаветников унаследовали от научной школы начала XX века, именуемой «историей форм». Хотя при изучении исторического Иисуса большинством ученых такие методы уже не используются, эта школа оставила важное и очень влиятельное наследство. Например, что предания об Иисусе, его речениях и деяниях, прошли в раннехристианских общинах долгий путь передачи из уст в уста и лишь на поздней стадии этого процесса достигли авторов Евангелий. Каждый историк форм по–своему описывает пути, пройденные (или якобы пройденные) этими устными преданиями на пути к их конечной форме. Их гипотезы мы обсудим позже (см. главу 10). Однако исходное предположение остается неизменным: что бы ни рассказывали свидетели жизни Иисуса, в какой бы форме ни повторяли они его учения — между их свидетельством и Евангелиями лежит долгий, извилистый путь анонимной передачи преданий в среде первых христиан. От первоначальных свидетельств в Евангелиях мало что осталось. Некоторые ученые подчеркивают консерватизм устной традиции и полагают, что свидетельства очевидцев сохранились в ней достаточно полно и неискаженно; другие утверждают, что христианские общины подходили к преданиям творчески, зачастую приспосабливали их к своим потребностям и целям, ради этого сильно изменяли известные им предания и даже выдумывали новые. Но была ли эта устная традиция консервативной или творческой, — предполагается, что очевидцы, положив ей начало, далее не имели с ней ничего общего.

Однако на эту картину есть простое и очевидное возражение — оно часто произносится, но редко воспринимается всерьез. Прекрасная его формулировка дана в 1933 году Винсентом Тейлором, ученым, более всего сделавшим для переноса методов немецкой школы истории форм на почву англоязычной новозаветной библеистики. Вот его знаменитое замечание: «Будь историки форм правы — это означало бы, что все ученики отправились на небеса немедленно после Воскресения»[4]. Далее Тейлор указывает, что многие свидетели и участники событий, о которых рассказано в Евангелиях, «не отошли в вечный покой немедленно: в течение по меньшей мере жизни одного поколения они вращались в первых палестинских общинах, проповедовали, общались с первыми христианами — следовательно, воспоминания их были в распоряжении всякого, кто желал узнать больше»[5]. Уже в наше время Мартин Хенгель, споря с историей форм, настаивал, что «личная связь преданий об Иисусе с конкретными рассказчиками, точнее, с их памятью и проповедью… исторически неопровержима», однако совершенно не замечается школой истории форм, утверждающей, что «традиция циркулировала "анонимно"… в общинах, рассматриваемых как безличные коллективы»[6]. В этой книге я хочу, помимо всего прочего, представить доказательства (многие из которых до сих пор не замечались), позволяющие установить «личную связь преданий об Иисусе с конкретными рассказчиками» в период передачи традиции авторам Евангелий, сделав ее если не «исторически неопровержимой», то как минимум очень вероятной.

Евангелия писались по живым воспоминаниям о тех событиях, которые в них описаны. Евангелие от Марка написано в то время, когда множество очевидцев были еще живы; другие Евангелия — в те годы, когда непосредственных очевидцев осталось уже немного, собственно, в тот момент, когда их свидетельство могло бы погибнуть, не будь оно вовремя записано. Это очень значимый факт, подтверждаемый не какими–то чрезмерно ранними, а общепринятыми датировками Евангелий. Одно из последствий моды на историю форм, с ее представлением об анонимной передаче предания в общине — создавшееся у большинства исследователей некритическое впечатление, что между евангельскими событиями и созданием Евангелий прошло гораздо больше времени, чем могло пройти в реальности. Мы привыкли работать с устной традицией, передаваемой в традиционном обществе от поколения к поколению. Нам кажется, что прежде чем достичь авторов Евангелий, предания об Иисусе должны были пройти через множество умов и уст. Однако на самом деле речь идет о периоде, не превышающем срок одной довольно долгой (для той эпохи) человеческой жизни.

Биргер Герхардссон также отмечает влияние истории форм, в которой восприятие устной традиции, стоящей за Евангелиями, часто строится по образцу восприятия фольклора:

По–видимому, параллели с фольклором — материалом, накапливающимся на протяжении веков и на обширном географическом пространстве, — соблазняют ученых бессознательно растягивать хронологические и географические рамки формирования раннехристианской традиции. Однако здесь необходим более трезвый подход к истории. В новозаветный период христианство было далеко не так распространено, а церковь — далеко не так многочисленна, как мы себе представляем[7].

Если, как я покажу в этой книге, период между «историческим» Иисусом и Евангелиями в действительности заполнен не анонимными коллективными преданиями, а постоянным присутствием и свидетельством очевидцев, которые до самой своей смерти оставались авторитетными источниками традиции, следовательно, обычные методы работы с устными преданиями здесь не применимы. Евангельские предания по большей части не циркулировали анонимно — они атрибутировались определенным очевидцам, от которых и исходили. На всем протяжении жизни очевидцев у христиан не угасал интерес к их рассказам об Иисусе. Поэтому, когда мы пытаемся представить себе, как предания об Иисусе достигли авторов Евангелий, — «моделью» для нас должна быть не устная фольклорная традиция, а свидетельства очевидцев.

Новый подход к пониманию евангельских приданий

Важный вклад в наше понимание очевидцев как важнейших участников передачи евангельских преданий в раннехристианском движении недавно внес шведский ученый Самуэль Бирског. Его книга «Рассказ как история — история как рассказ», опубликованная в 2000 году, имеет поясняющий подзаголовок: «Евангельская традиция в контексте устной истории древнего мира»[8]. Бирског сравнивает работу античных историков с недавно возникшей дисциплиной «устной истории» и обнаруживает, что роль очевидцев/информантов в той и другой очень схожа. Древние историки — Фукидид, Полибий, Иосиф Флавий, Тацит — были убеждены, что хорошее историческое сочинение можно написать, лишь пока описываемые в нем события еще живут в людской памяти, и наиценнейшими своими источниками считали устные рассказы участников описываемых событий. В идеале участником событий, о которых рассказывает, должен быть сам историк — как Ксенофонт, Фукидид или Иосиф Флавий; однако, поскольку не всегда историк может участвовать во всех событиях или побывать во всех местах, о которых ведет речь, ему приходится полагаться на рассказы живых очевидцев, которых он может выслушать и расспросить. «Важнейшим средством проникновения в прошлое было его «вскрытие» [свидетельство очевидцев]»[9].

Разумеется, не все историки соответствовали этому идеалу: большая часть из них дополняла собственные воспоминания о событиях и рассказы других очевидцев иными источниками, устными и письменными. Однако Фукидид и Полибий задали жесткие историографические стандарты, которым другие историки стремились следовать хотя бы на словах. Хороший историк весьма критически относился к тем, кто чересчур полагался на письменные тексты. Некоторые историки даже претендовали на такое знание из первых рук, какого в действительности не имели[10]; это еще одно доказательство того, что необходимым источником исторического труда считались свидетельства очевидцев.

Бирског подчеркивает важную деталь: наилучший очевидец, с точки зрения античного историка, — не бесстрастный наблюдатель, а непосредственный участник, находившийся в гуще событий, способный непосредственно понять их и истолковать их значение. Историки «предпочитали очевидцев, неравнодушных к описываемым событиям или, еще лучше, активно в них участвовавших»[11]. Заинтересованность в происходящем «не считалась препятствием к верному пониманию исторической истины, как воспринимали ее древние историки. Напротив — она была необходима для правильного понимания того, что же именно произошло»[12].

Связь факта и значения, эмпирического рассказа о событии и его интерпретации, не представляла для древних историков проблему. Свидетели были «не только наблюдателями, но и толкователями»[13]. Их рассказы становились важной частью исторических сочинений. В этом подход древних историков близок к современной устной истории. Последняя, с одной стороны, признает, что из голых фактов истории не сложишь и что субъективные стороны воспоминаний и переживаний очевидца сами по себе являются историческим свидетельством, которое историк не должен отбрасывать; и с другой стороны, что «участник событий помнит их лучше незаинтересованного наблюдателя»[14]. Разумеется, роль свидетелей, чьи рассказы о событиях и их значении включали в свои работы античные историки, несравнима с интерпретативной задачей самого историка, от которого требуется отобрать из множества свидетельств необходимые и составить из них связное повествование. В классической практике, которой придерживался, например Полибий, историк ведет интерпретирующее повествование сам, однако «весь его рассказ» строится на «фактологических показаниях очевидцев»[15].

Показав ключевую роль очевидцев и их свидетельств в древней историографии, Бирског затем приводит аргументы в пользу того, что аналогичную роль в формировании евангельских преданий и самих Евангелий должны были играть люди, признанные очевидцами истории Иисуса и квалифицированными информантами о ней. Он пытается идентифицировать в Евангелиях таких очевидцев и их свидетельства, подчеркивая, что здесь, как и в случае с историками и их информантами, речь идет об участниках событий, которые не только помнят факты, но и в процессе их восприятия и воспоминания о них, естественно, дают им свою интерпретацию. «Евангельские повествования… это синтез истории и рассказа, устной истории очевидца — и истолкования и редактуры, производимых автором»[16]. В картине, нарисованной Бирскогом, очевидцы не исчезают в процессе длительной анонимной передачи и формирования преданий в общине, но остаются влиятельными источниками информации, людьми, к которым можно обратиться, которые рассказывают свои истории, чьи устные сообщения недалеко отстоят от текстуальной формы, приданной им Евангелиями.

Связь работы Бирскога с задачей, поставленной мной в этой книге, очевидна. Бирског показывает, что свидетельства — рассказы непосредственных участников событий — не только не были чужды древней историографии, но, напротив, составляли важнейший ее элемент. Устные свидетельства предпочитались письменным источникам, а свидетели, участвовавшие в событиях и способные описать их «изнутри», — посторонним наблюдателям. Такой подход противоречит инстинктам большинства современных историков, поскольку, как кажется, подрывает объективность, отдавая ее на милость людей пристрастных и склонных к тенденциозности; однако многое можно сказать и в защиту античной историографической практики — древние историки понимали, что рассказ очевидца, знающего тему «изнутри», предоставляет такой доступ к истине, какого нигде больше не найдешь. Они доверяли (хотя и не некритически) своим информантам–очевидцам, поскольку видели в них уникальные источники знаний об исторических событиях. В этом отношении, как мы видим, Евангелия стоят намного ближе к целям и методам античной историографии, чем к современной, хотя Бирског справедливо привлекает внимание к развитию современной устной истории, которая не просто черпает из рассказов очевидцев конкретные факты, но и по достоинству оценивает их восприятие и точку зрения[17].

Работа Бирскога представляет собой важнейший вклад в науку о Новом Завете; с ней должны ознакомиться все специалисты, изучающие

Евангелия. Раздаются уже и критические замечания в ее адрес. Некоторые говорят, что Бирског лишь утверждает схожесть Евангелий с практикой устного изложения истории в античной историографии, но не доказывает ее[18]. Еще один обозреватель разочарован тем, что Бирског почти не дает критериев идентификации очевидцев или их свидетельств[19]. Эти важные замечания указывают, по меньшей мере, на то, что работа Бирскога, при всей ее значительности, далеко не закрывает тему; она требует дальнейшей проверки и развития. Этим мы и попытаемся заняться в следующих главах.

2. Папий Иерапольский: первые свидетельства об очевидцах

Первый ключевой свидетель и его утерянные труды • Кто именно передавал предания об Иисусе • Живые голоса свидетелей •Авторитет устных сообщений в древнем мире • Методы работы античных историков •Предания старцев, собранные Папием •·Папий Иерапольский: профан или добросовестный историк?

Папий и его труды

Папий[20] был епископом Иераполя, города в Ликийской долине римской провинции Азия, неподалеку от Лаодикии и Колосса. Основная его работа — «Изложение логий[21] Господних» в пяти книгах, законченная в начале II столетия, — к сожалению, не сохранилась. Это одна из тех потерянных работ, которую историки раннего христианства страстно и тщетно мечтают обрести в какой–нибудь забытой библиотеке или в песках Египта. Находка дала бы ответ на многие наши вопросы о происхождении Евангелий. Однако, увы, на руках у нас всего лишь два десятка ее фрагментов, сохранившихся в цитатах у более поздних авторов[22]. Наиболее известны и интересны для изучения Евангелий фрагменты, сохранившиеся у Евсевия Кесарийского. Евсевий считал Папия не слишком умным человеком («был ума малого», Церковная история, 3.39.12[23][24]), поскольку тот был милленаристом, ожидавшим рая на земле, а кроме того, быть может, потому что Евсевий не соглашался с некоторыми утверждениями Папия относительно происхождения Евангелий. У нас нет причин разделять это предвзятое отношение к Папию, который, по–видимому, имел возможность узнать о происхождении Евангелий некоторые интересные факты. Однако то, что говорит об этом Папий — насколько можно судить по цитатам из Пролога к его книге, тщательно отобранным Евсевием, — плохо согласуется с точкой зрения ученых–новозаветников, господствующей в последние несколько десятилетий. Одно время цитаты из Папия много и оживленно обсуждались; сейчас же их по большей части игнорируют.

Папий принадлежал, грубо говоря, к третьему христианскому поколению — то есть к поколению людей, еще имевших возможность общаться с первым христианским поколением, поколением апостолов. Он был лично знаком с дочерями Филиппа благовестника, одного из семи апостолов (более поздние авторы смешивали его с другим Филиппом, одним из Двенадцати). Последние годы жизни Филипп провел в Иераполе; две его дочери, известные как пророчицы (Деян 21:8–9), и так этот и не вышедшие замуж, жили и умерли там же[25]. Возможно, в детстве Папий знал и самого Филиппа, однако рассказы об апостолах он слышал от его дочерей (Евсевий, Церковная история, 3.39.9).

Мы не знаем в точности, когда Папий написал (или когда закончил) свою книгу. Обычная датировка — 130 год н.э. — основана на не очень достоверном свидетельстве: утверждении автора начала V века Филиппа Сидского, что, якобы по словам Папия, люди, воскрешенные Иисусом из мертвых, дожили до царствования Адриана (117–138 годы н.э.)[26] Верить этому, возможно, не следует[27], поскольку Евсевий приписывает аналогичное высказывание другому автору II века, Кодрату (Евсевий, Церковная история, 4.3.2–3), и Филипп Сидский мог просто спутать двух писателей. (Уильям Шодел замечает, что Филипп Сидский — «путаник, доверять которому не стоит»[28].) Однако Евсевий, судя по тому, в какой момент своего хронологического повествования он переходит к Папию, а также по тому, что связывает его с Климентом Римским и Игнатием Антиохийским (Церковная история, 3.36.1–2), датирует его деятельность царствованием Траяна (98–117 годы н.э.) и, возможно, относит ее ко времени до мученичества Игнатия (около 107 годы н. э.). Поскольку Евсевий стремился дискредитировать Папия, а такой цели могла служить более поздняя, но не более ранняя датировка его работы, данным Евсевия, скорее, следует доверять. Кроме того, нам известно, что Папий цитировал Первое послание Петра и Первое послание Иоанна (Церковная история, 3.39.17) и что он знал Книгу Откровение[29], возможно, как полагают некоторые ученые, и я в том числе[30], Евангелие от Иоанна (см. далее, главу 9) и, весьма вероятно, Евангелие от Луки[31]. Таким образом, его труды не могли быть созданы ранее конца I века н.э., но вполне могли появиться на рубеже столетий. Некоторые ученые приводят аргументы в пользу ПО года н.э. или даже еще ранее[32].

Однако для наших целей гораздо важнее то, что, когда бы ни писал Папий, в рассматриваемом нами отрывке он говорит о раннем периоде своей жизни — том времени, когда он собирал устные рассказы о речениях и деяниях Иисуса. Как мы увидим далее, речь идет приблизительно о 80–х годах н.э. По–видимому, в этот период писались Евангелия от Матфея, Луки и Иоанна. Поэтому данный фрагмент Папия представляет собой драгоценное свидетельство того, как понималась связь евангельских преданий с очевидцами в то самое время, когда составлялось большинство канонических Евангелий. Это свидетельство не оценено по достоинству, поскольку немногие ученые принимают во внимание разницу между годами, когда Папий писал (или заканчивал писать) свое произведение, и годами, о которых он вспоминает в этом фрагменте. Даже Самуэль Бирског, очень серьезно отнесшийся к словам Папия о Евангелии от Марка[33], этому отрывку уделяет мало внимания[34].

Говоря о периоде, которого касается в своем отрывке Папий, стоит отметить также географическое положение Иераполя. Верной Бартлет объясняет:

Иераполь, в котором он стал «епископом» или главой местных священников, находился на пересечении двух больших дорог: одна шла с востока на запад, между Антиохией в Сирии и Эфесом, главным городом «Азии», другая — с северо–запада на юго–восток, между Атталией в Памфилии и Смирной. Место жительства Папия было идеально для сбора сведений, исходящих как непосредственно с родины Евангелий, так и от палестинских [христианских] вождей, обосновавшихся в Азии, крупном центре иудейского Рассеяния[35].

Папий об очевидцах

Интересующее нас сообщение находится в цитате из Пролога к труду Папия. Как и Евангелие от Луки, работа Папия начиналась с посвящения некоему человеку, имя которого, правда, не сохранилось, и в Прологе автор обращался непосредственно к нему:

Не поколеблюсь изложить для тебя в должном порядке все, что в прошлом старательно разузнал от старцев, что тщательно записал, за достоверность чего ручаюсь[36]. Ибо, в отличие от большинства людей, не тем я радовался, кто много и красно говорил, но тем, кто учил истине. И не тем радовался я, кто передавал чьи–либо чужие заповеди, но тем, кто помнил заповеди, данные Господом для верных его и исходящие от самой истины. Так что, если случалось мне встретить кого–либо, посещавшего (parekolouthekôs tis) старцев[37], я расспрашивал его о словах старцев — [то есть о том], что сказал (еiреn), [по словам старцев], Андрей, что Петр, или Филипп, или Фома, или Иаков, или Иоанн, или Матфей, или любой другой из учеников Господних, и что говорили (legousin) Аристион и Иоанн Старший, ученики Господни. Ибо не думаю, что из книг можно почерпнуть столько сведений, сколько дает живой, остающийся в душе голос (Евсевий, Церковная история, 3.39.3–4)[38].

Чтобы правильно понять этот отрывок[39], мы должны для начала разделить упомянутых Папием людей на четыре категории: 1) «посещавшие старцев», то есть те, кто слышал их поучения; 2) сами «старцы»; 3) ученики Господни — Андрей, Петр, Филипп, Фома, Иаков, Иоанн, Матфей и другие; 4) Аристион и Иоанн Старший, также названные «учениками Господними».

В первую очередь, категорию (1), «посещавших старцев», не следует понимать как представителей иного поколения, следующего за старцами. Некоторые полагают, что Папий описывает три поколения: учеников Иисуса, старцев и учеников старцев[40], относя к третьему поколению себя самого. Однако то, что ученики старцев «посещали их» (или, по неверному переводу, «были их последователями»), не означает, что в то время, когда Папий писал свою книгу, старцы уже умерли. Это значит просто, что эти люди до путешествий, приведших их в Иераполь, сидели у ног старцев и слушали их поучения. Сами старцы были еще живы и продолжали учить, когда Папий беседовал с этими людьми, которые недавно слышали старцев и могли передать ему их учение.

Некоторые ученые, в том числе, очевидно, и сам Евсевий (Церковная история, 3.39.7), понимают категории (2) и (3), «старцев» и «учеников Господних», как одну[41]: однако в этом случае трудно понять, почему Папий так подчеркивает слово «старцы» и не называет этих людей просто «учениками Господними». Это различие приобретает смысл, если добавить к тексту слова, в приведенном переводе заключенные в квадратные скобки[42]. Старцы — это люди, которые в то время, когда писал свою книгу Папий, были старшими христианскими учителями в различных городах Азии. Именно так понимал этот термин Ириней, который хорошо знал работу Папия и несколько раз (Против ересей, 2.22.5; 4.28.1; 5.5.1; 5.30.1; 5.36.1–2; 6.33.3) ссылается на предания «старцев», возможно, опираясь на его книгу[43]. Папий, пребывавший в Иераполе, как правило, не имел возможности слушать этих азиатских старцев непосредственно; однако, когда в Иераполь приезжал кто–либо из их учеников, он подробно расспрашивал их о том, чему учат старцы. Особенно интересовали его предания, полученные старцами от учеников Господних: Андрея, Петра и других. Видимая двусмысленность слов Папия связана с тем, что он принимает как само собой разумеющееся особый интерес именно к тем словам старцев, в которых передаются предания Андрея, Петра и других учеников Господних.

Не меньше, чем категории (2) и (3), смущает интерпретаторов категория (4). Почему эти двое, поименованные так же, как и категория (3) — «ученики Господни», отделены от остальных? Многие ученые полагают, что различие между категориями (3) и (4) тесно связано с разными формами глагола «говорить», применяемыми к ним — аористом expert («сказали») и формой настоящего совершенного legousin («говорили»). В то время, о котором рассказывает Папий, люди из категории (3) уже умерли, так что он может узнать со слов старцев лишь то, что они говорили когда–то в прошлом; но Аристион и Иоанн Старший еще живы — хоть и не в Иераполе — и Папий узнает от их учеников то, что они говорят сейчас. Эти двое, непосредственные ученики Иисуса, в то время, о котором говорит Папий, были видными христианскими учителями в провинции Азия. Второго из них он называет «Иоанном Старшим», чтобы отличить его от другого Иоанна, упомянутого в категории (З)[44]. Оба Иоанна были «учениками Господними», но только «Иоанн Старший» стал видным учителем азиатских церквей[45].

Многие ученые не могут поверить, что Аристион и Иоанн Старший лично знали Иисуса: либо потому, что, по их мнению, Папий говорит о времени после смерти «старцев» и, следовательно, намного позднее жизни учеников Иисуса, либо потому, что не проводят четкого различия между временем, о котором пишет Папий, и временем, когда он пишет. Однако если мы признаем, что в то время, о котором пишет Папий, большинство учеников Иисуса уже умерли, однако двое были еще живы и учили в провинции Азия, то увидим, что Папий говорит о конце I столетия. В этом, по меньшей мере, нет ничего невероятного. Сам Папий, без сомнения, был в то время молод. Он принадлежит к следующему поколению; однако вполне вероятно, что его молодость совпала по времени с окончанием жизни некоторых долго проживших учеников — тех, что были молоды во времена Иисуса. Даже если мы принимаем общепринятую дату завершения работы Папия над книгой (130 год н.э.), которая мне кажется слишком поздней — в этом нет ничего невероятного. Предположим, Папию было 20 лет в 90 году, когда еще жили престарелые Аристион и Иоанн — тогда в 130 году, когда он закончил свою книгу (как можно понять, дело всей его жизни), ему исполнилось 60. (Современник Папия Поликарп, епископ Смирнский, погиб мученической смертью в восемьдесят шесть лет — в период от 156 до 167 годов н.э[46]. Значит, в 90 году н.э. ему было от одиннадцати до двадцати лет[47].) Кроме того, Папий, по–видимому, непосредственно общался с дочерьми Филиппа благовестника (см. Деян 21:9), жившими в Иераполе[48]. Если принять, что в 90 году н.э. Папию было двадцать лет, то это также вполне заслуживает доверия. Однако, поскольку датировка его книги 130 годом, как мы уже заметили, сомнительна, то вполне может быть, что Папий родился лет на двадцать раньше[49].

Поскольку ученики Господни Аристион и Иоанн Старший в то время, когда писал Папий, были еще живы и, более того, жили достаточно близко от него (предположительно, в Смирне[50] и Эфесе), Папий мог получить представление о том, чему они учили, посредством всего лишь одного звена — кого–либо из их учеников, побывавших в Иераполе. Поэтому неудивительно, что он особенно ценил их предания, которые часто цитировал в своем труде (Евсевий, Церковная история, 3.39.7). Высказывания других упомянутых им учеников Господних отстояли от него, как минимум, на одно звено далее. Евсевий понял дело так, что Папий сам слышал Аристиона и Иоанна Старшего (Евсевий, Церковная история, 3.39.7), Ириней говорит то же об отношениях Папия с Иоанном (Против ересей, 5.33.4, также у Евсевия, Церковная история, 3.39.1). Можно предположить, что после слов, процитированных Евсевием, Папий писал о том, как отправился в путь и повидал Аристиона и Иоанна Старшего лично. (Если Папий сам слышал их рассказы, то обязательно должен был упомянуть об этом в Прологе, где рассказывал о том, какими источниками пользовался в своей работе.) Но возможно и другое: быть может, Евсевий и Ириней поняли первую процитированную Евсевием фразу из Пролога («все, что старательно разузнал в прошлом от старцев») как свидетельство того, что Папий беседовал с Аристионом и Иоанном Старшим лично. Однако более вероятно, что он получил информацию от старцев так, как объясняет далее — расспрашивая их учеников[51]. Тогда мы должны предположить, что в то время, когда Аристион и Иоанн Старший были еще живы, Папий не имел возможности путешествовать, чтобы их посетить[52], а полагался на рассказы путешественников, приезжавших в Иераполь. Это вполне объясняет то, почему Папий высоко ставит предания этих двух учеников Господних в других местах своей книги.

Как мы уже отмечали, в этом отрывке Папий говорит о прошлом. Устные предания, исходящие от учеников Иисуса, он собирал прежде, чем начал писать книгу. В то время большинство учеников Иисуса уже умерли, но двое, Аристион и Иоанн Старший, были еще живы[53]. Очевидно, речь идет о 80–90–х годах н.э. Большинство ученых полагает, что именно в эти годы были написаны Евангелия от Матфея[54] и от Луки, а чуть позже — от Иоанна. Таким образом, эти слова Папия могут рассматриваться, наряду с замечанием Луки об очевидцах (Лк 1:2), в качестве свидетельства того, как понимались взаимоотношения очевидцев и евангелистов в то время, когда писались евангельские тексты.

Нет никаких причин видеть в этих утверждениях Папия апологетическое преувеличение, поскольку они на удивление скромны. Он говорит, что к преданиям двенадцати апостолов имел доступ самое большее из вторых рук — и, как мы видим, даже не утверждает, что лично слышал Аристиона и Иоанна Старшего, а всего лишь, что узнал их учение еще во время их жизни от людей, слышавших их лично. Следовательно, мы можем доверять важнейшей информации, содержащейся в заявлении Папия: а именно — что устные предания о речениях и деяниях Иисуса были связаны с именами конкретных очевидцев. Это решительно противоречит старому предположению школы критики форм о том, что свидетельство очевидцев, лежащее в основе евангельской традиции, ко времени написания Евангелий якобы давно затерялось в многоголосой анонимной передаче предания. Не только из Лк 1:2, но и еще более из слов Папия мы видим, что это совсем не так. Папий расспрашивал своих информаторов о том, что говорили Андрей, Петр и другие ученики, а также о том, что говорят ныне живущие люди — Аристион и Иоанн Старший[55]. Из этого, быть может, следует заключить, что и другие ученики — те из них, кто прожил долго — до конца жизни повторяли рассказ о событиях, которым стали свидетелями, и, следовательно, не только были зачинателями устных преданий в первые годы существования церкви, но и оставались их авторитетными живыми источниками до самой своей смерти. Устные предания, исходя от них, не развивались далее независимым путем — они оставались связанными с очевидцами, так что люди, подобно Папию, ищущие информацию, интересовались именно тем, что рассказывали очевидцы.

Не следует придавать чрезмерного значения приведенному Папием списку из семи апостолов. Без сомнения, он, как и другие иудейские и раннехристианские авторы, использует число «семь» как символ полноты — список из семи апостолов символизирует их всех (ср. семь учеников в Ин 21:2). Уже не раз отмечалось, что список этот разительно схож со списками апостолов у Иоанна в Ин 1:40–44 и Ин 21:2. Из этого списка Папий пропускает одного ученика — Нафанаила, упоминаемого только у Иоанна, несомненно, для того, чтобы заменить его другим, у Иоанна не упомянутым — Матфеем, важным для Папия, поскольку Матфей широко известен как источник евангельской традиции[56]. Эта зависимость от Иоаннова Евангелия, несомненно, относится ко времени, когда Папий пишет свой Пролог, а не ко времени сбора преданий. Во всем этом отрывке чувствуется дух Иоанна. О Евангелии от Иоанна (который ни разу не употребляет слово «апостолы» в терминологическом смысле) напоминает настойчивое использование вместо «апостолов» слова «ученики»; возможно, впрочем, это связано с желанием подчеркнуть, что обсуждаемые люди были очевидцами речений и деяний Иисуса — что для апостола (напомним, что слово «апостол» в то время в Азии широко применялось к Павлу) не обязательно. Однако во второй фразе отрывка, с ее ссылкой на «истину», под которой явно понимается сам Иисус (ср. Ин 14:6), определенно слышится отзвук Иоанна; такой же отзвук можно предположить и в последней фразе: «живой, остающийся в душе голос» (zoës phones kai menousës). Нет ли в этом аллюзии на заключительное рассуждение Четвертого Евангелия о том, сколь долго «пребудет» (menein; см. также 1 Кор 15:6) любимый Иисусов ученик?

«Живой, остающийся в душе голос»

Замечание Папия о том, что «из книг [нельзя] почерпнуть столько сведений, сколько дает живой, остающийся в душе голос», отмечается многими, но трактуется по большей части неверно. Многие понимают его в том смысле, что Папий вообще предпочитает устную традицию книгам. Однако такое предубеждение против книг в пользу устного слова делает, по меньшей мере, парадоксальным тот факт, что сам Папий записывал собранные им евангельские предания, а впоследствии написал на основе этих преданий собственную книгу. Кроме того, мы знаем, что во время работы над книгой Папию были известны написанные Евангелия (по крайней мере, от Марка и от Матфея) и что он, хотя и сознает некоторую неполноту этих двух Евангелий, ни в коей мере их не отвергает (см. ниже, главу 9).

Чтобы понять, почему Папий предпочитает письменным источникам «живой голос», для начала следует осознать, что перед нами «топос», общее место античного дискурса. Лавдей Александер указывает на близкое сходство этой фразы с отрывком из одного труда античного медика Галена, где тот приводит «поговорку, имеющую широкое хождение среди ремесленников» и гласящую, что «получать сведения из книги — совсем не то, что учиться у живого голоса, так что это даже сравнивать нельзя»[57]. Выражение «у живого голоса» (para zôès phones) — совершенно то же, что у Папия, только Папий добавляет «и остающегося в душе» («пребывающего») (menousès). Известны также два латинских источника того же утверждения — что «живой голос» (лат. viva vox) предпочтительнее книг, причем в обоих случаях это утверждение приводится как расхожая поговорка (Квинтилиан, Наставления оратору, 2.2.8; Плиний Младший, Письма, 2.3)[58]. Очевидно, что Папий также ссылается на пословицу. В контексте научных и технических сочинений (как у Галена) эта пословица отражает ранее известное мнение, что учиться ремеслу у живого мастера, следуя его примеру и указаниям, легче, чем по книге[59]. Однако, даже если эта поговорка возникла в среде ремесленников, ручным трудом она не ограничена. Сенека применяет ее к философии, говоря, что личное общение с учителем приносит больше пользы, чем изучение философии по книгам: «От живого голоса (viva vox), разделяя с наставником его повседневную жизнь, ты получишь больше блага, чем от любого сочинения» (Письма, 6.5)[60]. В обоих случаях текстам предпочитается не длинная цепь устной традиции, а прямое личное общение с учителем. Та же фраза, используемая Квинтилианом (Наставления оратору, 2.2.8) и Плинием (Письма, 2.3) в рассуждениях о риторике, указывает на особую коммуникативную силу устного выступления оратора, которую письменный текст не способен адекватно передать[61].

Александер так подытоживает свое исследование этого топоса:

Мы видим, что поговорка о «живом голосе» имела широкое хождение в общем смысле; однако можно выделить три культурных поля, в которых она применялась в более конкретных значениях. В риторике она подчеркивает центральное значение живого выступления. В среде ремесленников — выражает распространенное ощущение сложности, почти невозможности усвоения практических навыков по книгам, без живого примера. И, наконец, в школе вообще служит напоминанием о приоритете личных наставлений над изучением (или написанием) учебников[62].

Во всех этих случаях поговорка относится к непосредственному опыту говорящего, будь то оратор или учитель, а не к передаче традиции на протяжении поколений. С устной традицией она может быть связана разве что в контексте школы[63]; но и здесь упоминаемый в пословице «живой голос» принадлежит не устной традиции, а конкретному преподавателю, обучающему учеников с помощью устных наставлений. Следовательно, как указывает Гарри Гэмбл, «Папий высоко ставит не устную традицию как таковую, а сведения из первых рук. Он старался получать информацию из первых рук везде, где только мог, и определенно предпочитал такой способ получения информации всем остальным»[64].

Историографию Александер не упоминает, и в сохранившихся до наших дней работах античных историков поговорка о живом голосе не встречается. Есть, однако, другая, равнозначная по смыслу пословица, употребляемая тем же Галеном: он пишет, что «лучше быть очевидцем (autoptês) дел мастера, чем уподобляться тем, кто правит свой путь по книгам»[65]. Эту пословицу, как и поговорку о живом голосе, Гален применяет к обучению ремеслу; однако то же выражение приводит Полибий, историк, писавший за три столетия до Галена, сравнивая историографию с врачебным искусством (12.15d.6). Об этом он говорит в ходе суровой критики историка Тимея, полностью полагавшегося на письменные источники. Стоит отметить, что Полибий вообще любит слово autoptès («очевидец»)[66], характерное, как показывает Александер, для медицинской литературы (как в приведенной цитате из Галена)[67]. Хотя само это слово у историков в целом встречается редко, Полибий использует его для описания центрального в античной историографии понятия: важность непосредственного личного знания описываемого предмета — знания либо самого историка, либо, по крайней мере, его информанта. Продолжая критику Тимея, Полибий пишет, что существуют три типа исторического (как и любого иного) изыскания: один из них основан на зрении и два — на слухе. Исследование путем видения — это непосредственное личное знание историком мест или событий, о которых он пишет: метод, высоко ценимый античными историками, которому Полибий, как и Фукидид и другие, отдавал первое место. Один из путей исследования путем слышания — чтение мемуаров (hypomnèmata) (в древнем мире тексты всегда читались вслух, даже если читатель читал их для себя)[68]; Тимей основывался на этом методе полностью, однако Полибий ставит его на последнее место. Более важна для Полибия другая форма исследования через слышание — расспросы (anakriseis) живых свидетелей (12.27.3).

Как напоминает нам Самуэль Бирског и как мы отмечали в предыдущей главе, античные историки, полагавшие, что полноценному исследованию и воспроизведению поддается лишь новейшая история, сохранившаяся в живой людской памяти, превыше всего ценили непосредственное участие историка в событиях, о которых он писал (то, что Бирског называет свидетельством); вторым по достоверности источником считались воспоминания живых очевидцев, которых историк мог лично расспросить (то, что Бирског называет косвенным свидетельством)[69]. В некоторых случаях этот источник мог расширяться и включать в себя беседы историка с людьми, расспрашивавшими очевидцев; однако общим принципом оставался личный контакт с очевидцами — и, следовательно, этот принцип нельзя понимать как общую декларацию превосходства устной традиции над письменными источниками. Разумеется, не мешал он историкам и писать собственные книги — ведь их целью, среди всего прочего, было именно зафиксировать воспоминания, в противном случае неизбежно исчезающие из памяти общества, сделать их, говоря знаменитыми словами Фукидида, «общим достоянием на все времена» (1.22.4)[70].

Именно в этот историографический контекст лучше всего укладываются слова Папия о «живом голосе». Эту поговорку, употребляемую, как мы видели, в различных контекстах, нетрудно применить и к известному предпочтению свидетельств очевидцев перед письменными источниками, свойственному лучшим историкам. К этой ситуации поговорка подходит не хуже, чем к непосредственному обучению у мастеров–ремесленников или философов. В историографическом контексте Папий предпочитает книгам не устную традицию как таковую, а доступ к живым людям, бывшим свидетелями и участниками исторических событий, — в его случае «учеников Господних». Он описывает свое исследование по образцу исторических изысканий, обращаясь к «наилучшему методу» историографов (хотя на практике, бесспорно, многие историки пользовались письменными источниками намного шире, чем предписывала им теория)[71]. То, что он сам записал собранные им предания — вовсе не парадоксально, как полагают некоторые ученые. Именно так и действовали историки. Что бы ни говорил о его глупости явно предубежденный против него Евсевий, Папий был образованным человеком[72] и, весьма вероятно, читал Полибия. Строгие историографические принципы Полибия и Фукидида стали для позднейших историков своего рода идеалом, которого надлежало придерживаться, по крайней мере, на словах. Александер полагает, что Иосиф Флавий также зависит от Полибия, когда утверждает, что писать историю Иудейской войны позволяет ему статус очевидца (autoptès) и участника событий[73].

То, что Папий оценивает свои действия как историческое исследование, возможно, подтверждает и использование им слова anakrinein в описании того, как он расспрашивал учеников старцев, приезжавших в Иераполь, о словах старцев: «Я расспрашивал (anekrinon) его о словах старцев». Этот глагол и однокоренное с ним существительное anakrisis чаще всего использовались в юридическом контексте, в значении допроса судьей участников процесса. Однако мы уже видели, что Полибий употребляет это слово, описывая, как историк расспрашивает очевидцев (12.27.3). В другом месте, критикуя Тимея, Полибий называет anakriseis важнейшей частью работы историка (12.4с.З). Дальнейшие его слова показывают, что речь снова идет о расспросах очевидцев (то есть тех, кто своими глазами видел описываемые места или события):

Так как события совершаются единовременно во многих местах, а одному лицу невозможно присутствовать разом в нескольких пунктах, далее, так как одному человеку не по силам изучить путем собственных наблюдений все страны мира и особенности каждой из них, то остается собирать сведения у возможно большего числа лиц, давать веру надежным свидетелям и умело оценивать случайно притекающие известия (12.4с.4–5). [В переводе Ф. Г. Мищенко. — Прим. пер.]

Глагол anakrinein встречается и в совете Лукиана Самосатского, обращенном к историку. Контекст сходен:

Что же до самих фактов — [историку] не следует собирать их как попало, но лишь после тщательного и трудоемкого исследования (peri tôn autôn anakrinanta). Лучше всего, если он сам был очевидцем (paronta kai ephorônta); если же нет — следует выслушать тех, кто наиболее беспристрастно излагает суть дела…

(Как надо писать историю, 47).

Предположение, что Папий сознательно использует историографическую терминологию, подтверждается и первой фразой обсуждаемого отрывка. Обычно ее переводят так:

Не поколеблюсь изложить для тебя, вместе с собственными истолкованиями (synkatataxai tais hermêneiais), все, что в прошлом старательно разузнал от старцев, что тщательно запомнил (emnëmoneusa), за достоверность чего ручаюсь[74].

В пользу такого понимания говорит то, что именно так Руфин перевел греческий текст Евсевия на латынь. Однако Кюрцингер предлагает другой — и очень привлекательный перевод[75]. Я включил предложения Кюрцингера в перевод, приведенный мною выше, так что первая фраза отрывка прозвучала таким образом:

Не поколеблюсь изложить для тебя в должном порядке (synkatataxai tais hermëneias) все, что в прошлом старательно разузнал от старцев, что тщательно записал (emnëmoneusa), за достоверность чего ручаюсь.

Согласно такой интерпретации, Папий описывает стадии работы историка — так же и в том же порядке, как перечисляет их в своем руководстве по историографии Лукиан (сразу после процитированного нами отрывка):

Собрав же все или большинство фактов, пусть он сперва запишет их в виде собрания заметок (hypomnëma), сырого материала, лишенного пока что и связности, и красоты. Затем, приведя их в порядок (epitheis tên taxin), пусть придаст им красоту, украсит их яркими выражениями, фигурами речи и ритмом

(Как надо писать историю, 48).

В такой интерпретации слово mnëmoneuein у Папия означает не «запомнить», а «записать» — создать собрание заметок для памяти (hypomnëmato), часто упоминаемых как подспорье в работе античных историков[76]. Заметки составляли черновик: чтобы создать литературное произведение, их требовалось упорядочить и обработать. Эту стадию труда историографа Папий, если следовать нашей интерпретации, описывает словами synkatataxai (или syntaxai — чтение, предпочитаемое Кюрцингером) tais hermêneiais (что обычно переводится «изложить вместе с собственными истолкованиями»)[77]. В пользу такого понимания приведенной фразы Папия говорит многое. Его заверение в истинности того, что он рассказывает — разумеется, тоже элемент обычной историографической практики (см. Лукиан, Как надо писать историю, 39–40, 42).

Таким образом, Пролог Папия можно понимать так, что в своей работе он следовал строгому историографическому методу: провел тщательные изыскания, собрал свидетельства очевидцев, записал их в виде сырых заметок и, наконец, обработал эти заметки, придав им литературную форму. Следовательно, его предпочтение свидетельских «показаний», полученных из вторых или третьих рук, — это предпочтение историка, которому, раз уж прямое свидетельство невозможно (то есть историк не присутствовал при описываемых им событиях) — необходимы свидетельства косвенные.

Для наших целей сейчас важнее всего то, что «живой, остающийся в душе голос» — не метафора устной традиции, как считают многие ученые. Папий говорит о буквальном голосе информанта — живого человека, обладателя личных воспоминаний о речениях и деяниях Иисуса. Даже если отвергнуть предположение о том, что Папий следует методике классической историографии — смысл его слов от этого не меняется. Как мы уже видели, поговорка о превосходстве «живого голоса» над письменным источником подразумевает не превосходство устной традиции над письменной, но предпочтительность личного общения с наставником, информантом или оратором по сравнению с чтением текстов[78]. Однако Папий уникальным образом расширяет стандартное клише «живой голос», добавляя к нему «остающийся»[79] и, таким образом, подчиняя его своему контексту: речь идет о тех немногих, кто знал Иисуса, но во время исследований Папия еще «остается» среди живых.

Стоит отметить, что Иероним, в своем кратком жизнеописании Папия переведший эту часть Пролога на латынь, очевидно, понял выражение «живой голос» так же, как мы. Вся фраза целиком звучит у него так:

Ибо книги читаемые не столь мне полезны, сколь живой голос, даже и до сего дня звучащий в устах тех, кому он принадлежит (viva vox et usque hodie in suis auctoribus personans)

(О знаменитых мужах, 18).

Иероним здесь, по–видимому, понимает Папия в том смысле, что тот предпочитал личные беседы со свидетелями записям их свидетельств в Евангелиях.

В целом заключительное предложение отрывка из Папия, в том числе «живой, остающийся в душе голос», по–видимому, лучше всего подходит к словам, непосредственно ему предшествующим: «И что говорили Аристион и Иоанн Старший, ученики Господни». Наиболее ценны для Папия слова этих живых свидетелей. Он собирал и то, что старцы сообщали о словах уже почивших учеников; однако, как ни прославленны были эти ученики, дополнительное расстояние от прямого контакта с живыми очевидцами делало эти предания менее ценными, чем сообщения о том, что рассказывают еще живущие свидетели. Таким образом, рассказывая о том, о чем он расспрашивал путешественников, приезжающих в Иераполь, Папий перечисляет учеников, которых к тому времени уже не было в живых, однако приберегает к концу источники самой ценной информации. Это — те два ученика, которые к тому времени были еще живы и доступны для путешественников, посещающих Иераполь, которые могли сидеть у их ног и затем подробно рассказывать о том, что от них услышали. Очень возможно, впрочем, что и здесь, как и в случае с семью учениками, названными по именам, числу придается символическое значение. Два свидетеля — минимальное число, подтверждающее достоверность сообщаемых сведений. Хотя живых учеников осталось всего двое — Аристион и Иоанн Старший, — их свидетельство полноценно и достоверно.

Таким образом, использование Папием слова menein («оставаться, выживать») в выражении «живой и остающийся голос» (zôês phones kai menousès) можно сравнить с употреблением того же слова Павлом, который пишет, что из более чем пятисот человек, видевших Господа, «большая часть доныне в живых (menousin heôs arti), а некоторые и почили» (1 Кор 15:6); или же, как мы уже предположили, со словами Иисуса о любимом ученике в конце Евангелия от Иоанна: «Если Я хочу, чтобы он пребывал (menein), пока не приду…» (Ин 21:22, 23). В этих текстах говорится о том, что люди, видевшие Господа, остаются в живых. Если, как я уже показывал в другом месте[80], а в этой книге покажу ниже, в главе 16, Папий считает любимым учеником и автором четвертого Евангелия Иоанна Старшего, то сходство с Ин 21:22, 23 здесь особенно уместно, и вполне возможна сознательная аллюзия. Однако ничто в нашей аргументации не зависит от этой возможности.

И снова отметим ключевую мысль Папия: он вовсе не считает, что в евангельских преданиях отражены сведения, давно потерявшие живую связь с изначальными рассказами очевидцев. Ведь если устная традиция независима от очевидцев — какая разница, живы они или нет? Однако Папий полагает, что ценность устных преданий прямо связана с их происхождением от живых очевидцев, повторяющих свое свидетельство и способных его подтвердить[81]. Правда, свидетельства из вторых рук о том, что говорили уже умершие очевидцы, также имеют ценность; однако все утверждение Папия в целом подразумевает, что ценность устного свидетельства уменьшается по мере отдаления от непосредственных очевидцев событий. То время, о котором пишет Папий — когда он собирал предания, — было последним периодом, когда такая работа была еще возможна; именно поэтому Папий занялся сбором преданий, записал их и впоследствии составил из них книгу. Разумеется, не случайно, что в этот же период были написаны Евангелия от Матфея, Луки и Иоанна.

Из тех преданий о речениях и деяниях Иисуса, что собрал Папий, до нас дошли в сохранившихся фрагментах его труда очень немногие. Из замечаний Евсевия ясно, что Папий записал множество евангельских преданий, в особенности исходящих от Аристиона и Иоанна Старшего, и что многие из них не имели параллелей в наших канонических Евангелиях (Евсевий, Церковная история, 3.39.7, 12, 14). Однако можно предположить, что в большинстве своем это были варианты рассказов и изречений Иисуса, известных нам по Евангелиям, из которых во время составления книги Папий знал как минимум Евангелия от Матфея, Марка и Иоанна. (Возможно, книга Папия состояла из собрания евангельских преданий с комментариями. В этом случае она принадлежала к хорошо знакомому нам античному жанру авторитетного текста [зачастую — записанного устного учения] с комментариями, которые, как считалось, необходимы учащимся, чтобы полностью понять и оценить текст. Папий, по всей видимости, предлагал читателю не столько свои собственные комментарии [по крайней мере, их сохранилось ничтожное количество], сколько комментарии столь почитаемых им старцев.)

Этот отрывок из Пролога Папия полезно сравнить с Прологом к Евангелию от Луки, возможно, написанным примерно в то же время, когда Папий занимался сбором преданий, описанным в этом отрывке. В своих взаимоотношениях с очевидцами Лука подобен тем, кого Папий именует «старцами» (хотя, возможно, сам этот термин употреблялся только в Азии). Иными словами, Лука слышит предания непосредственно от очевидцев. Как пишет Мартин Хенгель:

Подчеркнутое «как передали нам» [Лк 1:2] показывает, что между Иисусом и древнейшими «литературными источниками» о нем (включая и самого автора — Луку) стояли лишь те, кто с самого начала своими глазами видели его деятельность… Лука писал в конце второго поколения[82].

Особенно важно, что Лука пишет об очевидцах, о тех, кого Папий именует «учениками Господними», как о «бывших с самого начала очевидцами (autoptaï) и служителями Слова»[83]. Речь идет, разумеется, об одной группе людей, а не о двух[84]. Это ученики, которые сопровождали Иисуса на протяжении его служения (ср. Деян 1:21), а затем стали видными учителями древней церкви. Разумеется, к ним относятся двенадцать апостолов (ср. Деян 6:4) — но также и другие, поскольку Евангелие от Луки и Деяния особенно ясно говорят о том, что у Иисуса было много учеников и помимо Двенадцати (Лк 6:17; 8:1–3; 10:1–20; 19:37; 23:27; 24:9,33, Деян 1:15, 21–23), и возможность того, что в число информантов Луки входили эти ученики, необходимо рассматривать серьезно. То, что эти информанты — будь то Двенадцать или другие ученики — были не только свидетелями, но и видными учителями и лидерами раннехристианского движения, подтверждает то, что мы узнали от Папия: они не просто положили начало традиции, а затем исчезли из поля зрения — напротив, долгие годы они оставались живыми источниками, гарантирующими достоверность рассказов о речениях и деяниях Иисуса. Как и Папий, Лука расспрашивал о том, что говорили (или что говорят) Петр, Клеопа, Иоанн, Иаков и другие.

Устное придание как исторический источник

Рассмотренный нами отрывок из Папия, как правило, используют, чтобы показать, что ранние христиане ценили устную традицию выше записанных евангельских преданий и что такое предпочтение сохранялось даже после того, как были составлены и вошли в широкое употребление Евангелия. Проведя собственное исследование этого отрывка, мы должны подчеркнуть, во–первых, что из него никак не следует превосходство устной традиции над уже составленными и широко известными Евангелиями. Вполне возможно, Папий говорит о том времени, когда Евангелия от Матфея, Луки и Иоанна еще не были написаны или были ему недоступны. Нет ничего парадоксального в том, что сам Папий записал собрание евангельских преданий, составленное им в изустной передаче. Его предпочтение устного материала относится лишь к тому периоду, когда он сам собирал предания. Затем он записал все, что слышал, поскольку понимал, что уже очень скоро, со смертью последних очевидцев, ценность устных преданий резко упадет.

Во–вторых, необходимо спросить себя, правильно ли мы понимаем, о какой «устной традиции» идет речь в этом тексте. Иен Венсайна в своем авторитетном исследовании устной традиции как исторического источника проводит четкое разграничение между устной традицией и устной историей. О первой он говорит, что «отличительной характеристикой устной традиции для историка является ее передача из уст в уста на протяжении времени, большего, чем жизнь современного ему поколения»[85]. Он подчеркивает, что «не все устные источники представляют собой устную традицию. Для традиции необходима изустная передача в течение жизни по меньшей мере одного поколения. Как видим, сюда не включаются источники устной истории»[86]. Причина такого резкого разграничения — в том, что с устной традицией и устной историей историк обращается по–разному:

Источники историков, опирающихся на устные материалы, — это воспоминания, слухи или сообщения очевидцев о событиях современных, то есть произошедших во время жизни информантов. От устной традиции они отличаются тем, что устная традиция повествует о событиях прошлого. Она передается из уст в уста, от поколения к поколению. Как правило, эти ситуации очень различаются как по методам сбора материала, так и по его анализу: обычно историки, работающие с устной передачей информации, расспрашивают своих информантов о недавних, даже свежих событиях, часто — драматического характера; они собирают материал в то время, когда историческая память о происшедшем в обществе еще не устоялась[87].

Прямой контакт с участниками событий, как мы уже видели, считался наилучшим методом работы античного историка. Папий, явно вдохновляемый примерами историков, хотя и не имел возможности беседовать непосредственно с участниками, первоочередную значимость придавал сообщениям людей, недавно общавшихся с очевидцами событий, которые еще живы и продолжают свидетельствовать о происшедшем. Евангелисты, писавшие Евангелия примерно в то же время, о котором говорит Папий, возможно, были в лучшем положении и имели больше возможностей для работы над тем, что Венсайна называет устной историей.

Папий описывает два пути, которыми доходили до него предания об Иисусе; эти пути различаются не только конкретными источниками–очевидцами, но и числом ступеней между источником–очевидцем и Папием:

Вторая схема соответствует определению устной истории. Необходимо подчеркнуть, что ступени передачи здесь не столько временные, сколько географические. Временной зазор между двумя учениками, свидетельствующими об Иисусе, и Папием, получающим их свидетельство, крайне мал — это время, необходимое тем, кто слушал учеников, чтобы проехать сто двадцать миль из Смирны или Эфеса в Иераполь. Многие ученые упускают это из виду, поскольку, читая Папия, держат в голове модель не устной истории, а устной традиции.

Однако Папий пишет о периоде, когда устная история становилась невозможной. Единственные два свидетеля, оставшиеся в живых, были уже очень стары. Все более известные ученики Иисуса уже умерли. Предания, дошедшие до Папия путем, показанным в первой схеме, превратились в устную традицию, поскольку вышли за пределы жизни информантов. О числе ступеней передачи здесь точно судить невозможно; однако можно с уверенностью сказать, что Папий, вдохновляемый примером историков, должен был особенно ценить предания старцев, исходившие непосредственно от известных по именам учеников Иисуса. Старцы, руководители азиатских церквей, жили в больших городах, соединенных столбовыми дорогами. Вполне возможно, что ученики Иисуса, путешествуя, бывали в этих городах и учили там. Поликрат, ставший епископом Эфеса столетие спустя, в возрасте шестидесяти пяти лет рассказывал, что «пребывал в сношениях с братьями во всей вселенной» (Евсевий, Церковная история, 5.24.7); это, по–видимому, связано с расположением Эфеса — однако, учитывая мобильность руководителей древней церкви[88], легко предположить, что некоторые старцы много путешествовали. Мелитон, епископ Сардийский и современник Поликрата, бывал в Иерусалиме; еще более вероятно, что иудеохристианские лидеры провинции Азия до 70 года совершали паломничество в Иерусалим и встречались там с оставшимися учениками Иисуса, составившими Иерусалимскую церковь. Эти вполне возможные личные контакты, как правило, остаются за пределами ученых дискуссий о передаче евангельских преданий, поскольку ученые ориентируются на модель устной традиции, предполагающую не индивидуальную, а коллективную устную передачу, и принимающую как данность, что источник традиции на много ступеней отстоит от форм, принятых традицией в конце первого столетия. Однако эта модель пренебрегает тем, что само собой разумеется для Папия — значимостью индивидуальных лидеров, часто очень мобильных, чье служение в христианской общине порой исчислялось десятилетиями и среди которых особое место занимали свидетели служения Иисуса.

Очевидно, что ни при описании второй, ни даже первой схемы Папий не говорит о преданиях, принадлежащих христианской общине в целом, передающихся коллективно и анонимно. Старцы — видные лидеры и учителя. Аристиона и Иоанна Старшего Папий называет по именам, видимо, потому что они были прямыми учениками Иисуса; однако имена остальных также были ему, как и всем христианам в провинции Азия, хорошо известны. Папий мог бы перечислить по именам и их учеников — своих непосредственных информантов, тех, что бывали в Иераполе и кого он знал лично. Для него не было бы ценным то, как передавали старцы слова Андрея, Петра или Фомы, будь эти предания всего лишь коллективной памятью церквей, к которым принадлежали старцы. Папий ожидал, что эти предания старцев авторизованы личными контактами.

Устная традиция, как правило, коллективна:

Корпус информации больше, чем вмещает память конкретного человека, поскольку информация — это память; иначе говоря, она идет не только от одного человека к другому. Выступления проходят не перед одним–единственным слушателем, а перед целыми аудиториями, а историческая сплетня распространяется так же, как любая другая. Так что на практике корпус представляет собой то, что известно общине или обществу — определение, аналогичное определению культуры[89].

В этом смысле в раннехристианских общинах, разумеется, имелась коллективная традиция. Однако существование коллективной памяти, сформированной частым воспоминанием и повторением преданий в контексте общины, отнюдь не исключает роли отдельных личностей, особенно компетентных в традиции. Роль личностей и их взаимоотношения с общинными традициями отличаются в разных сообществах[90]. Эти более общие вопросы, связанные с передачей евангельских преданий, мы обсудим в главах 10–12. Здесь же мы просто подвергнем сомнению утверждение, что коллективная память якобы исключала индивидуальных, известных по именам информантов, гарантирующих достоверность преданий об Иисусе, или занимала их место.

Папий, очевидно, стремился не к воспроизведению коллективной памяти как таковой. Его явно не интересовала запись евангельских преданий в том виде, как они регулярно воспроизводились в его собственной церковной общине. Даже в Иераполе он ориентировался на собственный личный контакт с дочерьми Филиппа. Папия, как собирателя и будущего описателя евангельских преданий, интересовали живые свидетели — и доступ к ним через короткую и легко проверяемую цепочку известных по именам информантов. Естественно предположить, что авторы Евангелий (наших канонических Евангелий), проводившие работу одновременно с Папием, смотрели на свою задачу так же — что, собственно, и подтверждает предисловие к Евангелию от Луки. Записывая евангельские предания, евангелисты должны были обращаться либо к самим очевидцам, либо к надежным источникам, связанным с очевидцами непосредственной личной связью. Коллективная традиция как таковая хорошим источником не считалась[91].

Такова же была традиция, с которой работали христианские авторы второго столетия: не анонимная циркуляция в кругу общины, какую воображают себе многие современные исследователи Евангелий — а передача информации от одного конкретного человека к другому. По удачному совпадению, лучшее свидетельство этого исходит из той же области, где жил и работал Папий — провинции Азия. Ближе к концу II века Ириней, проведший там детство и юность, часто и с теплотой (но и не без цели) вспоминал современника Папия, Поликарпа, епископа Смирнского (умершего в середине II века в возрасте восьмидесяти шести лет) и его рассказы о евангельских преданиях:

Я помню тогдашние события лучше недавних (узнанное в детстве срастается с душой). Я могу показать, где сидел и разговаривал блаженный Поликарп, могу рассказать о его уходах и приходах, особенностях его жизни, его внешнем виде, о беседах, какие он вел с народом, о том, как он говорил о своих встречах с Иоанном [я считаю, что здесь речь идет о том самом Иоанне Старшем, которого упоминает Папий[92]] и с теми остальными, кто своими глазами видел Господа, о том, как припоминал он слова их, что он слышал от них о Господе, о чудесах Его и Его учении. Поликарп и возвещал то, что принял от видевших (autoptôn) Слово жизни, это согласно с Писанием

(Ириней, Послание к Флорину, по: Евсевий, Церковная история, 5.20.6)[93]

Учитывая ту роль, которую играет это замечание в полемике Иринея с еретиком Флорином, многие ученые не склонны ему доверять: однако перед этим Ириней упоминает, что и сам Флорин был членом того же Поликарпова кружка — следовательно, не было смысла приводить ему такой аргумент, если бы за ним не стояли действительные факты. Впрочем, нас здесь интересует не сам факт, а та модель передачи евангельских преданий, что у Иринея столь очевидна. Ту же модель использовали и гностические учителя II века, утверждавшие, что передают эзотерическое учение Иисуса, дошедшее к ним через конкретных и известных по именам посредников от конкретных и известных по именам апостолов. (Так, например, Василид утверждал, что его учил Главкий, ученик и переводчик Петра.)[94]

То, что Папий работает с моделью передачи евангельских преданий, характерной для II века, заставляет многих ученых относиться к его словам с подозрением. Но почему эта модель не могла распространяться и на более ранний период? С какой стати утверждать, что авторы II века неверно судили о передаче традиции? Ученые–новозаветники XX века отвергли эту модель в пользу коллективной и анонимной передачи преданий потому, что школа критики форм применяла к Евангелиям именно эту модель и соответствующим образом читала евангельские свидетельства. К методам и находкам школы критики форм мы вернемся в главе 10. Сейчас же обратимся к самим Евангелиям. Применимы ли к ним те заключения, что мы вывели из слов Папия? Мы вправе спросить: если евангельские предания восходили к определенным известным очевидцам — почему же они не связаны с именами этих очевидцев в самих Евангелиях? Однако, может быть, и связаны. Нам стоит внимательнее вглядеться в имена, упоминаемые в Евангелиях, и подойти к ним с новыми вопросами. Этот подход мы применим в следующих главах.

Сейчас же необходимо сделать последнее замечание о различии между устной традицией и устной историей. Термин «традиция» мы используем в его современном значении — так, как понимают его новейшие исследователи, изучающие устную традицию и устную историю. В античности слово «традиция», или «предание» (греч. paradosis), имело иной смысл. Разберемся в этом на примере двух отрывков из сочинений иудейского историка Иосифа Флавия[95]. В «Иудейской войне» Флавий стремится соответствовать античному идеалу историографии современности: рассказ ведется непосредственным участником событий, получающим, кроме того, информацию из первых рук от других участников событий. Его работа — устная история, а не продукт устной традиции в упомянутом нами смысле (сохраняемой в коллективной памяти поколений). Заверяя читателя в точности и истинности своей истории, Флавий указывает на свое активное участие в иудейском сопротивлении, а затем, после пленения его римлянами — на близость к римским полководцам во время осады Иерусалима. В это время, продолжает Флавий, он постоянно

вел подробные записи, и только я понимал то, что рассказывали перебежчики. Затем в Риме, когда все материалы были у меня уже подготовлены, употребив на это часы досуга, я… составил последовательное изложение событий (epoiêsamën tôn praxeôn tên paradosin). Я был настолько убежден в достоверности написанного, что прежде всего призвал подтвердить истинность моих слов Веспасиана и Тита, которые были главнокомандующими в этой войне

(Против Апиона, 1.49–50). (Перевод Я.И. Израэльсона и Г.Г. Генкеля. — Прим. пер.)

Далее Флавий рассказывает о том, как первые читатели его книги подтвердили ее достоверность. Для нас здесь интересно то, что он называет свои записи «преданием». Фраза, которую Теккерей в издании Лоэба переводит как «составил подробное изложение событий», буквально переводится так: «Я занялся [написанием] предания о деяниях». «Предание» (paradosis) здесь не имеет никакого отношения к передаче через многих посредников. Речь идет о свидетельстве самого Флавия, совпадающем с воспоминаниями тех, кому он презентовал свою книгу, записанном, чтобы и другие могли его прочитать.

В другом, очень схожем отрывке, где Флавий также защищает достоверность своей истории, он снова использует слово paradosis:

Эти тома я представил самим императорам, когда события еще едва скрылись из виду, не сомневаясь, что сохранил истинную историю (tetërëkoti tên tes alëthëias paradosin). Я ожидал получить удостоверение моей точности — и не был разочарован

(Жизнь, 361).

И здесь ключевая фраза буквально переводится так: «Я сохранил предание истины». Слово tèreôy означающее «сохранять», «охранять», «оставлять нетронутым», принадлежит, как и paradosis, к стереотипной фразеологии, описывающей «традицию», и говорит о точной ее передаче (ср. использование синонимичных глаголов в 1 Кор 11:2, 2 Фес 2:15)[96]; однако здесь речь идет не о передаче традиции через цепь информантов, а просто о том, что Флавий верно воспроизвел воспоминания — свои собственные и чужие — собрав их в своей работе, которую мы сейчас назвали бы устной историей.

Таким образом, встречая стереотипную фразеологию «традиции» в Новом Завете, не следует поддаваться укоренившимся в нас представлениям о коллективной и долговременной природе устной традиции. Павел, например, ясно указывает, что между очевидцами (особенно Петром: ср. Гал 1:18) и коринфянами стоит всего один посредник: «Ибо я… преподал вам, что и сам принял» (1 Кор 15:3), и даже, совершенно как Иосиф, ссылается в подтверждение своих слов на множество других свидетелей: «Более нежели пятистам братии… из которых большая часть доныне в живых, а некоторые почили» (1 Кор 15:6), показывая, что эти события по сей день хранятся в памяти людей, с которыми можно связаться и проверить его слова. От Флавия мы узнаем также, что язык традиции не требует обязательной устной передачи рассказа. Речь может идти и о записанных воспоминаниях. Поэтому, когда Лука в прологе пишет: «Как передали (paredosan) нам [предание о событиях] бывшие с самого начала очевидцами и служителями Слова» (Лк 1:2) — возможно, речь идет в том числе и о письменных сообщениях очевидцев. Язык традиции, используемый в Новом Завете и связанной с ним литературе, не предполагает ни передачи из поколения в поколение, ни даже обязательного устного характера источников.

3. Имена в евангельских преданиях

Загадка безымянных персонажей Евангелий • Значение деталей в евангельских повествованиях • Зачем безымянным очевидцам Иисуса давали имена в поздних неканонических Евангелиях • Почему евангелисты сознательно опускали или приводили имена некоторых персонажей • Все безымянные и названные по именам персонажи четырех канонических Евангелий

Имена в Евангелиях

В Евангелиях есть фен1омен, до сих пор не получивший удовлетворительного объяснения. Он связан с именами. Многие персонажи в Евангелиях остаются безымянными, но другие названы по имени. В этой главе я хочу рассмотреть предположение, что многие из поименованных персонажей были очевидцами, причем не только положили начало преданиям, связанным с их именами, но и продолжали рассказывать свои истории и авторитетно подтверждать их истинность. Вполне возможно, что с некоторыми из них евангелисты были знакомы.

В таблицах 1–4 мы показываем сравнительное число безымянных и поименованных персонажей во всех четырех Евангелиях. (Из списка исключены персонажи Ветхого Завета и нечеловеческие персонажи, а также предки Иисуса из двух его генеалогий и Феофил, которому посвящает свой труд Лука. Также исключены многочисленные упоминания анонимных групп — «фарисеи», «книжники», «первосвященники», «стражники», «ученики Иоанна» и т.д.) Во всех Евангелиях число поименованных и безымянных персонажей более или менее одинаково.

Легко заметить, что существуют определенные категории людей, попадающие, по большей части, в ту или иную группу. Общественно значимые персоны — те, кто был известен читателям и помимо истории об Иисусе (Иоанн Креститель, Ирод, Иродиада, Каиафа, Пилат, по–видимому, Варавва) — обычно называются по именам. Те, кого Иисус исцелял или из кого изгонял бесов, обычно остаются безымянными.

Безымянны и те, кто вступает с Иисусом в разговор, однако не становится его учениками. Некоторые из безымянных лиц играют в повествовании столь незначительную роль, что мы и не ждем от автора их имен[97]. Ученики Иисуса, в том числе двенадцать апостолов, обычно называются по именам. Эти категории не вызывают вопросов. Вполне естественно ожидать, что предание сохранило имена учеников Иисуса и что публичные персоны появляются в повествовании под собственными именами — в то время как имена людей, исцеленных Иисусом или имевших с ним одну–единственную встречу, могли быть даже не известны тому, кто первым об этом рассказал; да и не было особых причин узнавать их и запоминать.

Поэтому стоит обратить внимание на исключения из этих правил. Матфей и Иоанн называют первосвященника Каиафой — у Марка и Луки он остается безымянным[98]. Ученики (кроме случаев, когда они выступают как группа неопределенной численности) обычно называются по именам, но иногда — нет. Почему один ученик на дороге в Эммаус (Клеопа) назван по имени, а другой остается безымянным? Почему, хотя большинство людей, над которыми Иисус творит чудеса исцеления и воскрешения, остаются без имен — Марк и Лука называют по имени Иаира (отца воскрешенной девочки), Марк — Вартимея, Лука — Лазаря? Люди, встречавшиеся с Иисусом всего один раз, обычно не называются по имени; почему же получает имя фарисей, беседующий с Иисусом за ужином в Лк 7 (Симон: 7:40)? Зачем назван по имени Симон Киринеянин? Встречаются и случаи, когда один и тот же человек в одном Евангелии появляется анонимно, а в другом — под своим именем. Например, только Иоанн называет женщину, помазавшую миром ноги Иисуса, Марией из Вифании, ученика, отсекшего ухо рабу первосвященника — Петром, а самого раба — Малхом.

Некоторые из этих вопросов требуют отдельного обсуждения. В главе 5 мы обсудим имена двенадцати апостолов, а в главе 8 — случаи, когда отсутствие имен (особенно это касается Марка) странно и, по всей видимости, требует пояснений. Здесь же мы сосредоточимся на именах не апостолов и не публичных персон, а остальных евангельских персонажей. В таблице 5 приведены сами эти имена и сравнение частоты их появления в четырех Евангелиях. Обсудим эти имена, сверяясь с данными, приведенными в этой таблице.

Феномен, отображенный в таблице 5, прежде обсуждался по большей части лишь в одном контексте — значения деталей в евангельских повествованиях. Например, Рудольф Бультман полагал, что по мере своего развития устная традиция обрастает подробностями. Личные имена (в том числе большинство перечисленных выше) он считал, как и другие детали, поздними добавлениями к преданиям. По его мнению, это пример «романического интереса» к персонажам, стремление индивидуализировать их различными способами, включая придание имен[99]. Однако в некоторых случаях аргументация применения этого принципа не совсем оправданна. Например, Бультману приходится предположить, что Матфей и Лука знали вариант текста Мк 10:46, в котором отсутствовало имя Вартимея, хотя у нас нет никаких свидетельств, что такой текст вообще существовал[100]. В другом случае ему приходится утверждать, что имя Иаира в Мк 5:22 изначально отсутствовало — это якобы позднейшее добавление, перенесенное туда из Лк 8:41[101]. Здесь некоторая текстуальная поддержка (D и пять старолатинских манускриптов) того, что в Мк 5:22 первоначально не было имени Иаира, имеется[102]; однако современные исследователи склоняются к тому, чтобы считать эти слова Луки оригинальными[103], а Джозеф Фицмайер даже называет предположение Бультмана «нелепым»![104]

С такой же уверенностью Генри Кэдбери утверждал противоположную тенденцию, говоря (об устной передаче повествований), что «место, время, личность, если только они не связаны с сутью рассказа, стираются со временем»[105]; и далее, касаясь уже евангельских рассказов о чудесах: «При многократном повторении в конце концов исчезают даже имена и названия мест»[106]. Однако Кэдбери признавал, что имеются (например, в апокрифических Евангелиях) свидетельства позднейшего изобретения имен — именно из романического интереса. Это означает, что «тенденция к исчезновению имен сталкивается здесь с противоположной тенденцией… что ставит достоверность имен собственных под большое сомнение»[107]. Э.П. Сандерс в главе о «возрастающей детализации как возможном направлении развития традиции» привлекает в свидетельство этого предполагаемого развития не только синоптические Евангелия, но и неканонические тексты[108]. К сожалению (для наших целей), он не выделяет феномены, описанные нами в таблице 5, в отдельную группу; таким образом, его заключения не связаны непосредственно со случаями, когда какое–то лицо называется по имени в одном Евангелии и не называется в другом.

Таблица 5 позволяет нам сделать и дальнейшие наблюдения. Если мы принимаем первенство Марка (то есть считаем, что параллельный материал Марка, Матфея и Луки зависит от Марка), то видим, что там, где материал Марка используют и Лука, и Матфей, оба они в четырех случаях сохраняют имена (Симон Киринеянин, Иосиф Аримафейский, Мария Магдалина, Мария — мать Иакова и Иосии)[109]; в одном случае Лука сохраняет имя, а Матфей его меняет (Левий)[110]; в одном случае Лука сохраняет имя, а Матфей его опускает (Иаир); наконец, в четырех случаях оба опускают имена (Вартимей, Александр, Руф[111] и Саломия). Персонажи, не названные по именам у Марка, ни в одном случае не получают имя у Матфея или Луки. В одном случае (не отраженном в данных таблицы 5) два ученика, которых Марк оставляет безымянными (Мк 14:13)[112], у Луки названы Петром и Иоанном (Лк 22:8); однако эту идентификацию персонажей, чьи имена у Марка упоминаются в других местах, не следует путать с появлением имен у тех, кто у Марка оставался безымянным. Таким образом, общий материал синоптических Евангелий демонстрирует явную тенденцию к исчезновению имен — что опровергает теорию Бультмана, если, разумеется, мы признаем первенство Марка (а Бультман его признавал).

Не стоит удивляться тому, что материал Q_ (то есть материал, общий у Матфея и Луки, но не восходящий к Марку) не дает нам новых имен — он состоит в основном из речений Иисуса. Материал, присущий только Матфею, новых имен также не содержит, кроме имени отца Иисуса — Иосифа, появляющегося также независимо у Луки и Иоанна[113]. Напротив, оригинальный материал Луки добавляет к нашему списку одиннадцать поименованных персонажей (в том числе Марфу и Марию, появляющихся также у Иоанна) в дополнение к тем, что заимствованы у Марка. Это не противоречит тенденции к исчезновению имен, поскольку нет никаких оснований полагать, что Лука добавил эти имена к преданиям, в которых их прежде не было.

Наконец, Иоанн вводит четырех поименованных героев, вообще не появляющихся у синоптиков (Нафанаил, Никодим, Лазарь, Мария Клеопова) и дает имя еще одному персонажу, в других Евангелиях безымянному — рабу первосвященника Малху. Даже если мы добавим к этому, что Иоанн идентифицирует ученика, отсекшего Малху ухо, у синоптиков безымянного, как Петра, а женщину, помазавшую Иисуса миром, в других Евангелиях также безымянную, как Марию из Вифании (12:3) — все это еще не составляет убедительного свидетельства в пользу противоположной тенденции: склонности придумывать имена персонажам, на ранних стадиях развития традиции безымянным. В конце концов, многие персонажи у Иоанна также остаются безымянными. Совершенно непонятно, почему романическое желание придумывать имена повлияло на него в случае с Малхом, но не повлияло в случаях с самарянкой, расслабленным, слепорожденным — несомненно, более значительными персонажами, чем Малх?

Склонность давать имена прежде безымянным героям ярче проявляется в неканонических Евангелиях и преданиях, хотя и здесь в ранних текстах свидетельства ее очень скудны. Так, в Евангелии от Петра сотник, охраняющий могилу Иисуса (ср. Мф 27:65), по–видимому, идентифицированный с сотником у креста (Мф 27:54, Мк 15:39, Лк 23:47), назван Петронием (8:31). Текст Евангелия от Луки, сохранившийся на Папирусе Бодмера XVII (Р75) (около 200 года), называет богача из притчи (Лк 16:19) Невесом — видимо, под влиянием того, что второй герой этой притчи назван по имени. Ориген (Против Цельса, 2.62) называет анонимного спутника Клеопы в Лк 24 Симоном — первая из многочисленных попыток идентифицировать этого ученика[114]. Однако это, по–видимому, единственные примеры изобретения имен евангельским персонажам вплоть до IV столетия. В двух средневековых рукописях Евангелия назореев кровоточивая женщина (Мф 9:20, Мк 5:25. Лк 8:43) названа Мариосой, а в одном из них человек с сухой рукой (Мф 12:10, Мк 3:1, Лк 6:6) носит имя Малх[115], однако эти имена невозможно атрибутировать Евангелию, которым пользовались назореи в первые века христианской эры[116]. За другими примерами необходимо обратиться к «Гомилиям Климента» (IV век), «Деяниям Пилата» (V или VI век), Евангелию от Варфоломея (V или VI век?) и другой позднейшей литературе, а также к рукописям старолатинской версии Евангелий начиная с VI века и далее[117]. Манера давать вымышленные имена персонажам, безымянным в канонических Евангелиях, распространилась начиная с ГУ века — однако в более ранних текстах таких примеров очень немного[118].

У иудеев обычным делом было, пересказывая или комментируя библейские повествования, давать имена фигурирующим там безымянным персонажам. Так, например, в псевдо–Филоновых «Библейских древностях» — книге, созданной в Палестине в I веке н.э. и представляющей собой пример «пересказа Библии», встречаются имена жены Каина, матери Сисеры, дочери Иеффая, матери Самсона, Эндорской волшебницы[119]. Неудивительно было бы, если бы и христиане с самых ранних времен делали с евангельскими повествованиями то же самое.

Однако мы видим, что этого не происходило[120]. У нас нет причин предполагать, что это произошло в процессе передачи евангельских преданий до и во время составления синоптических Евангелий.

Отсюда можно заключить, что большинство имен, приведенных в таблице 5, изначально были частью евангельских преданий, в которых мы их встречаем. Из приведенных свидетельств невозможно сделать вывод о том, имелись ли в изначальном предании еще какие–то имена, в наших Евангелиях не сохранившиеся, — поскольку склонность Матфея и Луки опускать имена, упоминающиеся у Марка, наводит на мысль, что и Марк мог опускать какие–то имена, содержащиеся в его предании, а Матфей и Лука — имена, имевшиеся в их оригинальных преданиях. Однако сейчас нам необходимо объяснить, почему некоторые евангельские персонажи поименованы, а другие из тех же категорий остаются безымянными — а также, почему Матфей и Лука, редактируя Марка, склонны опускать имена персонажей.

Феномен, описанный в таблице 5, в целом никогда не получал удовлетворительного объяснения; однако объяснение, подходящее ко всем именам, кроме имени Иосифа, отца Иисуса, и персонажей рассказа о рождестве и детстве Иисуса у Луки, гласит, что все эти люди присоединились к раннехристианскому движению и были хорошо известны, по крайней мере, в тех кругах, где изначально передавались эти предания. Такое объяснение время от времени предлагалось для некоторых имен — Вартимея[121], Симона Киринеянина и его сыновей[122], Иосифа Арима–фейского[123] — хотя, как ни странно, не для Иаира[124]. То же мнение (без особой аргументации) принято для некоторых евангельских героинь — Марии Магдалины, сестер Марфы и Марии. Такое эпизодическое использование этой гипотезы позволяет дополнить ее, предположив, что она подходит вообще для всех или большинства евангельских имен. Нам известно, что четверо братьев Иисуса (названные по именам в Мф 13:55, Мк 6:3) были видными лидерами раннехристианского движения (1 Кор 9:5, Гал 1:19) и что, когда Лука в Деян 1:14 упоминает о том, что вместе с двенадцатью апостолами и братьями Иисуса были женщины, он, возможно, хочет показать читателю, что среди первых членов Иерусалимской церкви были, по крайней мере, женщины, названные по именам в Лк 24:10. Нетрудно предположить, что и другие люди, чьи имена мы встречаем в Евангелиях, были членами либо Иерусалимской церкви, либо других ранних общин в Иудее и Галилее.

В сущности, описанные нами группы людей вполне совпадают с теми, кто мог бы стать древнейшими христианами: это люди, исцеленные Иисусом (Вартимей, женщины из Лк 8:2–3, возможно, Малх[125]), некоторые спутники Иисуса в его проповеднических странствиях (их, несомненно, было больше двенадцати — сюда входят также названные по именам женщины, Левий, Нафанаил и Клеопа), некоторые родственники Иисуса (его мать и братья, дядя Клеопа (Клопа) и тетка Мария), а также некоторые жители Иерусалима и его окрестностей, поддерживавшие движение Иисуса или симпатизировавшие ему (Никодим, Иосиф Аримафейский, Симон Прокаженный, Лазарь, Марфа и Мария). Поразительно, сколько евангельских героев живут вблизи Иерусалима (в том числе в Иерихоне): помимо шести названных, это же может относиться к Вартимею, Малху, Симону Киринеянину и его сыновьям, Закхею, а также (после воскресения) Иисусову брату Иакову и другим его родственникам. Вполне возможно, что они были известны в Иерусалимской церкви, где изначально сложились предания о них.

Склонность Матфея и Луки опускать имена, употребляемые Марком, может объясняться тем, что ко времени работы Матфея и Луки представления об этих людях были уже очень туманны — поэтому, стремясь сократить Марка, Матфей и Лука выбрасывали их имена как неважные. Стоит также отметить, что из всех событийных деталей хуже всего запоминаются именно личные имена[126] — так что не стоит удивляться, что в более поздних вариантах преданий они опущены. Напротив: если имена в евангельских преданиях связаны с реальными воспоминаниями, нужно объяснить, почему именно эти имена сохранились в памяти. Предположение, что речь идет о людях, известных в раннехристианской церкви, объясняет это хотя бы отчасти: однако у этой гипотезы есть и следующее измерение.

Если эти имена принадлежали людям, хорошо известным в христианских общинах — разумно предположить, что многие из них были очевидцами: именно они сами впервые рассказали и в дальнейшем, несомненно, продолжали повторять истории, в которых они действуют и с которыми связаны их имена. Хороший пример этого — Клеопа (Лк 24:18): история о нем не требует называть его по имени[127], и его спутник остается безымянным[128]. Непонятно, зачем было указывать его имя, если только он не был источником этого предания. Возможно, это тот же Клеопа, чья жена Мария[129] появляется вместе с другими женщинами у креста в Ин 19:25[130]. В греческом тексте он именуется

«Клопа»: это очень редкая семитская форма греческого имени Клеопа — столь редкая, что мы можем не сомневаться: перед нами тот самый Клопа, который, согласно Игесиппу, был братом Иосифа, отца Иисуса, и отцом Симона, унаследовавшего от своего двоюродного брата Иакова епископство Иерусалимской церкви (по Евсевий, Церковная история, 3.11; 4.22.4). Клеопа/Клопа — несомненно, один из родственников Иисуса, игравших видную роль в раннем иудеохристианском движении в Палестине[131]. В основе того, что рассказывает о нем Лука, весьма вероятно, лежит рассказ самого Клеопы о его встрече с воскресшим Иисусом. Возможно, это одно из многих преданий Иерусалимской церкви, которые включил в свой труд Лука.

Очень показательны и три других случая: женщины у креста и у гробницы, Симон Киринеянин и его сыновья, люди, чудесно исцеленные Иисусом. Первый случай я подробно обсуждаю в другой книге[132]; однако он столь важен для нашей аргументации, что я повторю ключевые пункты своего рассуждения.

Женщины у креста и у гробницы — названные по именам свидетельницы

В синоптических Евангелиях критически важна роль женщин как свидетельниц: они видели, как умер Иисус, видели, как его тело положили в гробницу, они нашли гробницу пустой. Некоторые женщины присутствовали при всех трех событиях — и, следовательно, могли подтвердить, что Иисуса положили в гробницу мертвым и что именно та гробница, где его похоронили, оказалась пустой. Во всех трех синоптических Евангелиях роль женщин постоянно описывается глаголом «видеть»: они «видели» событие смерти Иисуса (Мф 27:55, Мк 15:40, Лк 23:49), «видели», как его положили в гробницу (Мк 15:47, Лк 23:55), пришли на следующий день, чтобы «посмотреть» гробницу (Мф 28:1), «взглянув, видят», что камень от гробницы отвален (Мк 16:4), «увидели» юношу, сидящего с правой стороны (Мк 16:5); ангел приглашает их «увидеть» пустое место, где лежало тело Иисуса (Мф 28:6, Мк 16:6). Едва ли можно четче выразить ту мысль, что Евангелие обращается к их роли свидетельниц[133].

Первостепенная роль зрения (выраженная в известном изречении Гераклита: «Глаза — свидетели надежнее ушей»[134]) характерна для древнегреческой теории познания[135]; с ней хорошо согласуется внимание к свидетельствам очевидцев у историков: «С прошлым они связаны визуально», отмечает Самуэль Бирског[136]. Разумеется, это не означает, что из воспоминаний и свидетельств очевидцев исключаются все прочие чувственные восприятия: однако первостепенная роль зрения подчеркивает, сколь важно действительно присутствовать при событии, а не просто слышать чей–то рассказ о нем. Женщины у креста и у гробницы важны в первую очередь тем, что они видели, — но также и тем, что слышали весть ангела (ангелов).

Эти женщины — не анонимная группа: во всех Евангелиях называются имена некоторых из них, причем утверждается или подразумевается, что вместе с этими женщинами были и другие (Мф 27:55; 28:1,5, Мк 15:41,47; 16:6, Лк 24:10, Ин 20:2). Значение этих перечислений, а также вариаций в списке имен пока не получило должной оценки. Бирског предполагает, что имена называются, «возможно, потому, что женщины–свидетельницы априорно вызывали недоверие»[137]. Однако трудно понять, почему недоверие к свидетельнице–женщине должно рассеяться от того, что ее назовут по имени. Скорее, имена отражают значимость для церкви тех событий, которым эти женщины стали единственными свидетельницами — ведь все синоптические Евангелия согласны в том, что никто из мужчин–учеников не видел ни погребения, ни пустой гробницы.

В Евангелиях различаются списки имен, хотя во всех упоминается Мария Магдалина, а у синоптиков — Мария, мать Иакова:

У креста

Погребение

У пустой гробницы

Марк

Мария Магдалина

Мария Магдалина

Мария Магдалина

Мария, мать Иакова меньшего и Иосии

Мария, (мать) Иосии

Мария, (мать) Иакова

Саломия

Саломия

Матфей

Мария Магдалина

Мария Магдалина

Мария Магдалина

Мария, (мать) Иакова и Иосифа

Другая Мария

Другая Мария

Мать сыновей Зеведеевых

Лука

Мария Магдалина

Иоанна

Мария, (мать) Иакова

Расхождения между этими списками намного более интересны и значительны, чем обычно полагают. Возможно, в них играет определенную роль требование двух или трех свидетелей, зафиксированное в Торе (Втор 19:15). Как верно указывает Биргер Герхардссон, это законодательное установление выходило далеко за пределы суда и распространялось на все житейские ситуации, в которых требовались свидетели происшедшего[138]. Поэтому четко стоит отметить, что всякий раз, говоря о событиях страстей и воскресения, которым женщины были свидетельницами, синоптики упоминают двух или трех женщин. Однако, разумеется, требование двух или трех свидетелей не объясняет, почему в Евангелиях приводятся разные имена.

Расхождение между списками часто трактуется как знак того, что перечисление этих свидетельниц не стоит принимать всерьез. Однако в действительности дело обстоит ровно наоборот: эти списки, если правильно их понимать, демонстрируют скрупулезную заботу авторов Евангелий о том, чтобы внушить читателю доверие к этим женщинам как свидетельницам. Марк называет трех женщин у креста и этих же женщин — у гробницы, однако погребение Иисуса видят лишь две из них[139]. Вероятно, это связано с тем, что третья, Саломия, при погребении не присутствовала. Еще более очевидно это у Матфея. По всей видимости, он не знает Саломию как известную свидетельницу и потому просто убирает ее из своих списков[140]. У креста Матфей заменяет ее матерью сыновей Зеведеевых — уникальной героиней этого Евангелия, появляющейся также в Мф 20:20. Однако ни во время погребения, ни у гробницы автор Евангелия не добавляет ее к двум Мариям — возможно, потому, что мать сыновей Зеведеевых не была известна как свидетельница этих событий[141]. Матфей с легкостью мог бы сделать ее дополнительной свидетельницей — однако вместо этого он скрупулезно соблюдает точность повествования и довольствуется лишь теми двумя свидетельницами, что были ему известны. Лука, перечисляющий женщин лишь в конце своего рассказа о посещении гробницы[142], помимо общей для всех Марии Магдалины, называет Иоанну, героиню только этого Евангелия, ранее появлявшуюся в Лк 8:3, и Марию, мать Иакова. Это последнее имя — возможно, единственное заимствование Луки у Марка в рассказе о пустой гробнице. Как и Матфей, Лука опускает Саломию, однако не просто воспроизводит список последовательниц Иисуса, приведенный им ранее (8:2–3: Мария Магдалина, Иоанна, Сусанна). Очевидно, он знал, что Мария Магдалина и Иоанна видели пустую гробницу, а Сусанна — нет. Таким образом, мое предположение, что евангелисты тщательно перечисляли имена женщин, известных им как свидетельницы ключевых событий в истории возникновения христианства, объясняет эти отличия в списках лучше, чем какая–либо иная гипотеза.

Вполне естественно предположить, что эти женщины не один–единственный раз рассказали свою историю: они оставались доступными и авторитетными источниками этих преданий на протяжении всей своей жизни. Какие из них были известны каждому евангелисту — зависело, возможно, от того, в каких кругах этот евангелист собирал предания и в каких кругах вращались сами эти женщины на протяжении своей жизни. Различия между евангельскими повествованиями о посещении гробницы, вполне возможно, прямо восходят к различиям в рассказах об этом у разных женщин. В то время, когда синоптики писали свои Евангелия, эти женщины вовсе не были какими–то загадочными фигурами. Пропуск Саломии у Матфея и Луки показывает, что евангелисты не сохраняли имен женщин, им неизвестных. Те же, кого евангелисты называют по именам — оставались, как и их рассказы, свежи в памяти информантов (а может быть, и самих евангелистов).

Симон киринеянин и его сыновья — очевидец и его дети

Второй наш пример, в свете первого, намного более понятен. В этом случае разница между Евангелиями в том, что Марк называет не только Симона, но и его сыновей Александра и Руфа (15:21), а Матфей (27:32) и Лука (23:26) имена сыновей опускают. Предположение Мартина Дибелиуса, что Симон Киринеянин упомянут Марком как очевидец[143], Бирског мгновенно отметает на том основании, что это, мол, «чисто спекулятивная догадка»[144]. Однако, рассмотрев этот вопрос внимательно, мы видим, что догадка имеет под собой основания. Во–первых, читатели Марка, задававшиеся вопросом, откуда он брал сведения, скорее всего, приходили к выводу — из круга двенадцати апостолов, почти единственных учеников Иисуса, которых упоминает Марк до появления женщин в 15:40; они участвуют почти во всех событиях, пока наконец (кроме Петра) не покидают повествование Марка в 14:50, чтобы больше уже не появляться в качестве отдельных персонажей. Как мы увидим далее, читатели склонны были предполагать, что больше всего сведений Марк черпал из рассказов Петра. Но после 14:72 из повествования исчезает и Петр. Мы уже видели, что Марк старательно изображает женщин свидетельницами событий, при которых Петр и другие апостолы из числа двенадцати не присутствовали. Однако еще до того, как в 15:40 читатели впервые услышат о женщинах, в 15:21 появляется другой очевидец — Симон Киринеянин.

Во–вторых, описание Симона у Марка — «Симон Киринеянин, отец Александра и Руфа» — требует объяснений. Этот случай не аналогичен случаю Марии, которая названа матерью Иакова меньшего и Иосии (15:40) с целью отличить ее от других Марий; хотя Симон — также имя очень распространенное, данный Симон уже вполне идентифицирован по месту его рождения — «из Кирины». Именно поэтому Матфей и Лука опускают имена его сыновей. Трудно предположить и то, что Марк называет по именам сыновей Симона только потому, что его читателям они были знакомы. Марк вообще не разбрасывается именами. Ссылка на Александра и Руфа, несомненно, означает (как полагают почти все комментаторы), что, как полагал Марк, эти люди были его читателям известны — лично либо заочно; однако это не объясняет полностью, зачем же он их упомянул. Трудно предположить иную причину, кроме следующей: Марк обращается к свидетельству Симона как очевидца, известному в раннехристианском движении не от самого Симона, но через его сыновей. Возможно, сам Симон, в отличие от его сыновей, не присоединился к движению, или, может быть, рано умер — а сыновья его получили известность[145], рассказывая с отцовских слов о распятии Иисуса. Матфей же и Лука, возможно, опустили их имена потому, что во время написания их Евангелий Александра и Руфа уже не было в живых.

Имена исцеленных

Третий пример — люди, исцеленные Иисусом. Лишь в трех историях об исцелении, изгнании бесов и воскрешении «бенефициары чудес» (или их родственники — как Иаир, отец девочки, воскрешенной Иисусом) названы по именам: это Иаир, Вартимей и Лазарь. Кроме того, о трех женщинах в Лк 8:2–3 — Марии Магдалине, Иоанне и Сусанне — говорится, что «он исцелил их от злых духов и болезней», а из одной,

Марии Магдалины, даже изгнал семь бесов[146] — хотя подробно об этом не рассказывается. Возможно, сюда же стоит отнести Симона прокаженного. Поскольку он принимал гостей у себя в доме, то, очевидно, излечился от проказы — и, вполне возможно, был исцелен Иисусом[147]. Эти люди, о которых говорится, что они были исцелены Иисусом, однако истории их исцелений не рассказываются, и сами они упоминаются в Евангелиях по другим причинам, помогают нам понять, почему исцеленные столь редко называются по именам. Очевидно, что евангельский жанр рассказа о чуде не предполагает имени бенефициара чуда[148]. Так что необходимо объяснить, почему же некоторые исцеленные все–таки наделяются именами.

Иаир и Вартимей — новые примеры того, как Марк называет своих персонажей по именам (возможно, потому, что они были хорошо известны в раннехристианском движении), однако один или оба позднейших синоптика эти имена опускают (Иаир назван по имени только у Луки) — быть может, потому, что в их эпоху или в их краях эти люди были уже неизвестны. Эти свидетельства любопытно перекликаются с приведенной Евсевием цитатой из апологета начала II века Кодрата:

Дела нашего Спасителя всегда были очевидны, ибо были действительными: людей, которых Он исцелил, которых воскресил, видели не только в минуту их исцеления или воскрешения; они все время были на глазах не только когда Спаситель пребывал на земле, но и жили достаточно долго и после Его Воскресения, некоторые дожили и до наших времен

(Евсевий, Церковная история, 4.3.2).

Кодрат в своей работе обращался к императору Адриану и, следовательно, писал около 117 года н.э. или позже; однако под «нашими временами» он, скорее всего, имеет в виду не время составления своей книги, а более ранние годы своей жизни. Очевидно, он принадлежал к тому же поколению, что и Папий. Временной период, о котором он говорит, что люди, исцеленные Иисусом, в то время были еще живы — скорее всего, тот же конец I века, когда Папий собирал предания, в том числе — от двух еще живых учеников Иисуса. В это же время писали свои Евангелия Матфей и Лука. Однако важнее всего в словах Кодрата — не то, что некоторые люди, исцеленные Иисусом, дожили до его дней. Более важно его прямое указание на то, что на всем протяжении своей жизни, иногда много лет, люди, получившие от Иисуса исцеление или воскрешение, выполняли функцию очевидцев. В этом смысле он смотрит на исцеленных так же, как Папий — на учеников Иисуса; они связаны не только с возникновением евангельских преданий, но и с их передачей и деятельностью в раннехристианском движении. Как слова Папия относятся к тому времени, когда он собирал предания — так же, по–видимому, и слова Кодрата следует отнести не к тому времени, когда он писал свою книгу, но к более раннему периоду его жизни, когда он, без сомнения, слышал, что некоторые люди, над которыми Иисус творил чудеса, еще живы. В этом случае он говорит о том периоде, когда составляли свои Евангелия Матфей, Лука и Иоанн.

Скудость имен в рассказах об исцелениях даже у Марка заставляет предположить, что функцию очевидцев выполняли намного меньше исцеленных, чем полагает Кодрат; впрочем, весьма вероятно, что какие–то имена уже у Марка опущены. Однако Кодрат дает весьма вероятное объяснение некоторых имен, встречающихся во всех четырех канонических Евангелиях. Марк мог ожидать, что его читатели знают Вартимея — своего рода ходячее чудо, благодаря которому исцеление, совершенное Иисусом, было очевидно для всех, кто встречался с этим человеком, хорошо известным в церквах Иерусалима и Иудеи. Однако после его смерти и разрушения Иерусалима, когда палестинские иудео–христиане исчезли из поля зрения христиан вне Палестины, слава Вартимея, по всей видимости, рассеялась — и Матфей и Лука уже не видели необходимости упоминать его имя.

Яркие детали евангельских рассказов — литературный прием или реальные воспоминания?

От истории, рассказанной очевидцем, можно ожидать ярких визуальных или звуковых подробностей, не столь необходимых для сюжета. Разумеется, подобные детали не гарантируют, что мы имеем дело с рассказом очевидца — и порой из выразительных деталей в повествовании Марка ученые делали слишком далеко идущие выводы (особенно рассуждая об очевидце–Петре). Талантливый рассказчик с богатым воображением также способен украшать свое повествование живыми подробностями — и это может говорить лишь о писательском даре Марка. Вместе с тем свидетельство очевидца не обязательно содержит яркие детали. Независимо от того, исходят ли такие детали у Марка от его информантов — стоит обратить внимание на то, с какой готовностью выбрасывают их, стремясь сократить повествование Марка, Матфей и Лука. Это означает, выразительные подробности, переданные очевидцем и вставленные автором письменного текста в его работу, уже на следующем шаге с легкостью исчезали. Таким образом, подобные детали не представляют собой аргумента ни за, ни против свидетельства очевидцев. (Подробнее, со ссылками на исследования психологов, мы обсудим этот вопрос в главе 13.)

Тем не менее любопытно, что наиболее яркой детализацией отличаются некоторые истории, связанные с поименованными персонажами. Это воскрешение дочери Иаира (Мк 5:22–24а, 35–43), исцеление Вартимея (Мк 10:46–52), история Закхея (Лк 19:1–10), история Клеопы и его спутника (Лк 24:13–35). Последние три из этих четырех, несомненно, рассказаны с точки зрения поименованных персонажей. Если детали этих рассказов действительно представляют собой воспоминания, а не плод фантазии рассказчика — не приходится сомневаться, что это именно воспоминания Вартимея, Закхея и Клеопы (или его безымянного спутника). Воспоминания о воскрешении дочери Иаира, если они лежат в основе этой истории, могут с равной вероятностью принадлежать Петру, Иакову, Иоанну или матери девочки — но и самому Иаиру.

Таблица 1. Безымянные и названные по именам персонажи у Марка

Безымянные (34)

Связанные с персонажами, названными по именам (5+)

Названные по именам (33)

1:4

Иоанн Креститель

1:9

Иисус

1:16

Симон (Петр)

Андрей

1:19

Иаков

Иоанн

1:20

Зеведей

1:23

Одержимый

1:30

Теща Петра

1:40

Прокаженный

2:3

Расслабленный и четверо его друзей

2:14

Левий, сын Алфеев

3:1

Человек с сухой рукой

3:18

Филипп

Варфоломей

Матфей

Фома

Иаков, сын Алфеев

Фаддей

Симон Кананеянин

3:19

Иуда Искариот

5:2

Одержимый

5:22

Иаир

5:23

Дочь Иаира

5:25

Женщина, страдающая кровотечением

6:3

Сестры Иисуса

Мария, Иоанн, Иосия, Иуда, Симон

6:14

Ирод

6:17

Иродиада

Филипп (сын Ирода)

6:22

Дочь Ирода

7:25

Сирофиникиянка и ее дочь

7:32

Человек слепой и немой

8:22

Слепой

9:17

Мальчик–эпилептик и его отец

10:17

Богач

10:46

Вартимей

11:1

Два ученика

12:38

Писец

12:42

Бедная вдова

14:3

Женщина, помазавшая Иисуса миром

14:13

Два ученика

14:14

Хозяин дома

Человек с кувшином

14:47

Человек, извлекший меч

Раб первосвященника

14:51

Юноша, убежавший нагим

14:54

Первосвященник

14:66

Служанка

15:1

Пилат

15:7

Варавва

15:21

Симон Киринеянин, отец Александра и Руфа

15:27

Два разбойника

15:39

Сотник

15:40

Мария Магдалина

Мария, мать Иакова и Иосии

Саломия

15:43

Иосиф Аримафейский

Таблица 2. Безымянные и названные по именам персонажи у Луки

Безымянные (54)

Связанные с персонажами, названными по именам (5+)

Названные по именам (44)

1:5

Ирод (Великий)

Захария

Елизавета

1:27

Иосиф

Мария

1:63

Иоанн (Креститель)

2:1

Август

2:2

Квириний

2:21

Иисус

2:25

Симеон

2:36

Анна, дочь Фануила

3:1

Тиберий

Понтий Пилат

Ирод (Антипа)

Филипп (сын Ирода)

Писаний

3:2

Анна

Каиафа

3:19

Брат Ирода

Иродиада

4:33

Бесноватый

4:38

Теща Симона

Симон (Петр)

5:10

Иаков

Иоанн

5:12

Прокаженный

5:18

Расслабленный

5:27

Левий

6:6

Человек с сухой рукой

6:14

Андрей

Филипп

Варфоломей

6:15

Матфей

Фома

Иаков Алфеев

Симон Зилот

Иуда Искариот

7:2

Сотник

Раб сотника

7:12

Вдова и ее сын

7:37

Женщина, помазавшая Иисуса миром

7:40

Симон фарисей

8:2

Мария Магдалина

8:3

Иоанна, жена Хузы

Сусанна

8:19

Братья Иисуса

8:27

Бесноватый

8:41

Иаир

8:42

Дочь Иаира

8:43

Женщина, страдающая кровотечением

9:38

Мальчик–эпилептик и его отец

9:57

Будущий ученик

9:59

Будущий ученик

9:61

Будущий ученик

10:25

Законник

10:38

Марфа

10:39

Ее сестра Мария

11:14

Немой

11:27

Женщина из толпы

11:37

Фарисей

11:45

Законник

12:13

Некто из народа

13:11

Скорченная женщина

13:14

Начальник синагоги

13:23

Некто

14:1

Начальник фарисеев

14:15

Один из гостей

17:12

Десять прокаженных

18:18

Богатый управитель

18:35

Слепой

19:2

Закхей

19:29

Два ученика

21:2

Бедная вдова

22:10

Человек с кувшином

22:11

Хозяин дома

22:50

Человек, ударивший мечом

22:50

Раб первосвященника

22:54

Первосвященник[149]

22:56

Служанка

22:58

Еще кто–то

22:59

Еще кто–то

23:18

Варавва

23:26

Симон Киринеянин

23:32

Два преступника

23:47

Сотник

23:50

Иосиф Аримафейский

24:10

Мария, мать Иакова

24:18

Спутник Клеопы

Клеопа

Таблица 3. Безымянные и названные по именам персонажи у Матфея

Безымянные (36)

Связанные с персонажами, названными по именам (6+)

Названные по именам (33)

1:16

Иосиф

Мария

Иисус

2:3

Ирод (Великий)

2:22

Архелай

3:1

Иоанн (Креститель)

4:18

Симон (Петр)

Андрей

4:21

Иаков

Иоанн

Зеведей

8:2

Прокаженный

8:5

Сотник

Слуга сотника

8:14

Теща Петра

8:19

Писец

8:21

Ученик

8:28

Двое бесноватых

9:2

Расслабленный

9:9

Матфей

9:18

Начальник синагоги

Его дочь

9:20

Женщина, страдающая кровотечением

9:27

Двое слепых

9:32

Немой бесноватый

10:3

Филипп

Варфоломей

Фома

Иаков Алфеев

Фаддей

Симон Кананеянин

Иуда Искариот

12:10

Человек с сухой рукой

12:22

Слепой и немой бесноватый

13:55

Иаков, Иосиф, Симон, Иуда

13:56

Сестры Иисуса

14:1

Ирод (Антипа)

14:3

Иродиада

Филипп (сын Ирода)

14:6

Дочь Ирода

15:22

Хананеянка и ее дочь

17:15

Мальчик–эпилептик и его отец

19:16

Богатый юноша

20:20

Мать сыновей Зеведеевых

20:30

Двое слепых

21:1

Два ученика

26:3

Каиафа

26:6

Симон прокаженный

26:7

Женщина, помазавшая Иисуса миром

26:18

Хозяин дома

26:51

Человек, доставший меч

Раб первосвященника

26:60

Два лжесвидетеля

26:69

Служанка

26:71

Вторая служанка

27:2

Пилат

27:16

Варавва

27:19

Жена Пилата

27:32

Симон Киринеянин

27:38

Два разбойника

27:54

Сотник

27:56

Мария Магдалина

Мария, мать Иакова и Иосии

Таблица 4. Безымянные и названные по именам персонажи у Иоанна

Безымянные (15)

Связанные с персонажами, названными по именам (6+)

Названные по именам (20)

1:15

Иоанн (Креститель)

1:40

Ученик[150]

Андрей

1:42

Симон (Петр), сын Иоаннов

1:43

Филипп

1:45

Нафанаил

2:3

Мать Иисуса

2:8

Распорядитель пира

2:12

Братья Иисуса

3:1

Никодим

4:7

Самарянка

4:46

Царский слуга

Его сын

5:5

Расслабленный

6:9

Мальчик с едой

6:71

Иуда, сын Симона, Искариот

9:1

Слепой

9:18

Его родители

11:1

Лазарь

Мария

Марфа

11:16

Фома

11:49

Каиафа

14:22

Иуда (не Искариот)

18:10

Малх

18:13

Анна

18:15

Другой ученик

18:16

Привратница

18:26

Родственник Малха

18:28

Пилат

18:40

Варавва

19:18

Двое распятых с Иисусом

19:23

Четверо солдат

19:25

Мария Клеопова

Мария Магдалина

19:38

Иосиф Аримафейский

21:2

Сыновья Зеведеевы

Таблица 5. Имена в четырех Евангелиях (кроме Иисуса, персонажей Ветхого Завета, нечеловеческих персонажей, имен из двух генеалогий иисуса, общественно значимых фигур и двенадцати апостолов)

Имена у Марка

Марк

Матфей

Лука

Иоанн

Левий

2:14

[9:9 Матфей]

5:27

Сын Алфеев

2:14

Иаир

5:22

[9:18

8:41

без имени]

Мария (мать Иисуса)

6:3

13:55

Ср. 1:27 и далее

Иаков

6:3

13:55

Иосия

6:3

13:55 (Иосиф)

Иуда

6:3

13:55

Симон

6:3

13:55

Вартимей

10:46

[20:30 двое без имен]

[18:35 без имени]

Сын Тимея

10:46

[20:30 без имени]

[18:35 без имени]

Симон прокаженный

14:3

26:6

(ср. 7:40, 43, 44)[151]

Симон Киринеянин

15:21

27:32

23:26

Александр

15:21

Руф

15:21

Иосиф Аримафейский

15:43

27:57

23:50

19:38

Мария Магдалина

15:40, 47; 16:1

27:56, 61; 28:1

8:2; 24:10

19:25 и далее

Мария

15:40, 47; 16:1

27:56, 61; 28:1

24:10

Мать Иакова

15:40; 16:1

27:56

24:10

и Иосии

15:40, 47

27:56 (Иосифа)

Саломия

15:40; 16:1

Дополнительные имена у Матфея

Иосиф

1:18 и далее

1:27 и далее

6:42

(отец Иисуса)

Дополнительные имена у Луки

Захария

1:5 и далее

Елизавета

1:5 и далее

Симеон

2:25

Анна

2:36

Дочь Фануила

2:36

Симон фарисей

(ср. 14:3)

(ср. 26:6)

7:40, 43, 46[152]

Иоанна, жена Хузы

8:3

Сусанна

8:3

Марфа

10:38, 40–41

11:1 и далее

Мария

10:39, 42

11:1 и далее

Закхей

19:2, 5, 8

Клеопа

24:18

(ср. 19:25)[153]

Имена у Иоанна[154]

Нафанаил

1:45 и далее

Hикодим

3:1 и далее

Иосиф

1:18 и далее

1:27 и далее

6:42

Лазарь

11:1 и далее

Мария

10:39, 42

11:1 и далее

Марфа

10:38, 40–41

11:1 и далее

Малх

[14:47 без имени]

[26:51 без имени]

[22:50 без имени]

18:10

Мария Магдалина

15:40, 47; 16:1

27:56, 61; 28:1

8:2; 24:10

19:25 и далее

Мария Клеопова

19:25

Иосиф Аримафейский

15:43

27:57

23:50

19:38

4. Имена палестинских иудеев

Какие имена носили палестинские иудеи во времена Иисуса •Самые популярные и редкие имена • Происхождение евангельских имен • Как различали людей с одинаковыми именами

Новый источник для изучения Евангелий

В этой главе мы на время отвлечемся от поиска очевидцев евангельских событий и обратимся к предмету, который может помочь нам в этом поиске. Это изучение имен, которые носили палестинские иудеи в эпоху Иисуса и раннехристианской церкви.

Имена — ценный источник для историков Древнего мира, однако исследователи Евангелий этим ресурсом почти не пользуются. Поскольку имена сохранились не только в литературных произведениях, но и, в огромном количестве, в эпиграфике (например, надгробных надписях) и нелитературных папирусах (например, юридических документах), — у нас на руках имеется множество упоминаний людей, о которых мы, за исключением имен, мест и дат (порой весьма приблизительных) жизни, практически ничего не знаем. Верно это, среди всех прочих, и для палестинских иудеев. Такого рода свидетельства сообщают нам о том, какие имена были наиболее распространены, как они употреблялись и т.д. — а это, в свою очередь, может пролить некоторый дополнительный свет на известных по именам персонажей литературных произведений, в частности, Евангелий.

Однако, чтобы успешно использовать этот источник, необходима база данных. Такую базу — бесценную для исследователей Нового Завета — составила недавно израильская специалистка Таль Илан: ее работа опубликована в 2002 году под заглавием: «Лексикон иудейских имен поздней античности: часть I — Палестина, 330 год до н. э. — 200 год н.э.»[155] По словам исследовательницы, ее работа — «одновременно словарь имен и биографический словарь. Словарь имен — поскольку в нем содержатся все дошедшие до наших дней имена иудеев Палестины [между 330 годом до н. э. и 200 годом н. э.] Биографический словарь — поскольку в нем даются сведения не только об именах, но и о людях, носивших эти имена. В этом отношении он несколько напоминает современную телефонную книгу»[156]. Хронологический период, покрываемый лексиконом, — от эллинистического завоевания Палестины до конца периода Мишны. Среди источников — труды Иосифа Флавия, Новый Завет, тексты из Иудейской пустыни и из Масады, надписи на черепках из Иерусалима, древнейшие (танахические) раввинистические источники. Для изучения Евангелий период длиной в пять веков, возможно, слишком обширен; однако это мнимое неудобство собрания Илан для ученых–новозаветников искупается, во–первых, тем, что практика наречения имен за этот период, по–видимому, изменялась мало, и, во–вторых, обилием данных, относящихся именно к первому и началу II века н.э. (до 135 года) — просто потому, что от этого периода сохранилось намного больше источников, чем от других.

Многие читатели, возможно, удивятся тому, что, судя по «Лексикону» Илан, нам известны имена более трех тысяч палестинских иудеев, живших в эти пять веков. В большинстве случаев нам известно о человеке что–то еще, кроме имени — хотя бы его родственные отношения с другими лицами, также названными по именам. Этот материал, несомненно, представляет собой богатейший источник по истории иудейской Палестины — в том числе по истории древнейшего периода христианства. Благодаря «Лексикону», предоставляющему эту информацию всем интересующимся в систематизированной и легкой для восприятия форме, этим источником стало намного легче пользоваться.

О подсчете имен

Для начала объясню, как на основе данных Илан была выведена статистика, представленная в таблицах 6–9 в конце этой главы. Преклоняясь перед трудом Илан, я, однако, несколько расхожусь с ней в оценке критериев для статистических подсчетов. Объяснения в этом разделе чисто технические, однако необходимые для тех, кто захочет провести на основе труда Илан свои вычисления.

В своем «Лексиконе» Таль Илан распределяет имена по следующим категориям: «библейские», «мужские», «латинские», «женские». Для каждой категории она перечисляет все имена, зафиксированные в источниках (то есть принадлежавшие людям, жившим в этом периоде), и под каждым именем приводит описание — сведения о человеке, который его носил. Однако некоторые из этих имен статистически незначимы. Это означает, что, составляя статистику количества людей в каталоге, Илан их не учитывает. На статистическую незначимость того или иного человека указывает примечание в разделе Ε описания. В таких примечаниях указывается, что данный человек вымышлен, или, возможно, не был иудеем, или родился не в Палестине, или был самарянином, или был обращен в иудаизм и сохранил старое (языческое) имя, или же — что перед нами второе имя, родовое имя или прозвище. В последних трех случаях у этого человека имеется и другое, «настоящее», имя, приведенное (если оно известно) в другом месте. Исключение этих имен из статистики гарантирует, что ни один человек в каталоге не посчитан дважды.

За вычетом людей и имен, отмеченных в разделе Ε как статистически незначимые, Илан насчитывает в своем каталоге 2 826 человек (2 509 мужчин, 317 женщин) и 831 различное имя (721 мужское, 110 женских)[157]. Однако эти цифры вводят читателя в серьезное заблуждение, поскольку, если при подсчете количества людей (2 826) используются только статистически значимые данные, то при подсчете имен (831) — вообще все имена в каталоге, включая и принадлежащие статистически незначимым людям. Таким образом, неверно думать, что 2 826 человек носили 831 имя: в реальности имен у них было гораздо меньше.

Составляя таблицы 6–9, я использовал данные Илан, однако статистическую значимость ее данных оценивал иначе. Я не исключал из подсчетов вторые имена в случаях, когда человек действительно носил два имени (как правило, одно — семитское, второе — греческое или латинское), а не имя в сочетании с прозвищем, полученным вследствие каких–то обстоятельств, или родовой «фамилией»[158]. Так, в моей статистике новозаветный персонаж Иоанн Марк упоминается и под еврейским именем Иоанн (Иоханан), и под латинским Марк (Маркус); Илан же вводит в свою статистику только его имя «Иоанн», а имя «Марк» отвергает как второе. Иначе говоря, Илан считает людей, а я — случаи появления имен. Это более полезно для наших целей, включающих в себя, среди прочего, оценку популярности каждого имени. Если мы хотим узнать, какой популярностью пользовалось имя Марк среди палестинских иудеев, нам необходимо понять, сколько человек его носили — безотносительно к тому, пользовались ли они одновременно какими–либо другими именами.

Другие причины, приводимые Илан для исключения тех или иных имен из статистики (то есть другие замечания в разделе Ε каждой главы) я принимаю, однако не соглашаюсь с ее суждениями в нескольких конкретных случаях. Некоторых людей, которых она считает вымышленными, я считаю историческими личностями — и наоборот. Не всегда легко сказать, не был ли человек, живший в Палестине, рожден в Рассеянии (в таком случае его имя не отражает практику наречения именами, характерную для палестинских иудеев); так, я исключаю из своих подсчетов имена семи апостолов из Деян 6:5, поскольку, весьма вероятно (хотя и невозможно доказать), что все они родились в Рассеянии, — а Илан включает их в список. Часто, хотя и не во всех случаях, я отмечаю наши с ней расхождения в примечаниях к таблицам 6–7.

Ранее мы уже отметили, что Илан исключает статистически незначимые случаи при подсчете людей, но учитывает их при подсчете имен. Следовательно, приводя таблицы двадцати популярнейших мужских и десяти популярнейших женских имен[159], она не исключает статистически незначимые случаи. Таким образом, в эти цифры включены, например, имена персонажей христианской апокрифической литературы IV века и еще более поздней, относящейся к I веку н. э. Ясно, что именам вымышленных персонажей из позднейшей литературы не место в вычислениях популярности тех или иных имен в реальности. В своих таблицах 6 и 7 я располагаю имена в порядке убывания популярности, основываясь на тех данных Илан, которые признаю статистически значимыми, используя ее собственные критерии, кроме исключения вторых имен[160]. Различия в наших вычислениях можно увидеть на примере следующих мужских имен, первых по популярности в наших списках:

Бокэм

Илан

Симон

243

Симон

257

Иосиф

218

Иосиф

231

Элеазар

166

Иуда

179

Иуда

164

Элеазар

177

Иоханан

122

Иоханан

128

Иошуа

99

Иошуа

103

Мои вычисления дают следующие цифры: 521 имя появляется в общей сложности 2 953 раза, из них 447 мужских имен — 2 625 раз, и 74 женских имени — 328 раз.

Сделав эти пояснения, перейдем теперь к наблюдениям над данными, сгруппированными мною в таблицах 6 и 7, где имена расположены в порядке убывания популярности.

Относительная популярность палестинских имен

Легко заметить, что иудеи этого периода использовали небольшое число очень распространенных имен и гораздо большее число имен редких. Разумеется, частое повторение одного имени более значимо, чем повторения редкие и случайные. Можно не сомневаться в том, что очень популярны были Симон (243 раза) и Иосиф (218 раз); однако едва ли можно делать вывод, что Гиллель (Ц раз) был популярнее Зеведея (5 раз). В точности вычислений, касающихся относительной популярности наиболее часто встречающихся имен, можно удостовериться, сравнивая общие числовые значения с цифрами из конкретных источников: Нового Завета, сочинений Иосифа Флавия, надгробных надписей, текстов из Иудейской пустыни (эти цифры в таблицах 6 и 7 приведены в последних четырех колонках). (Эти четыре источника дополняют друг друга, поскольку представляют собой разные виды текстов: литературные, эпиграфические и документальные.) Так, можно заметить, что наиболее популярные имена во всех четырех источниках — Симон и Иосиф, причем в трех из них Симон популярнее Иосифа. Аналогично, наиболее популярные женские имена в четырех источниках — Мария и Саломея, причем во всех из них более популярна Мария. В четырех источниках соотношения цифр по всем девяти наиболее популярным именам очень близки к соотношениям в целом. Некоторые аномалии (например, в Новом Завете Элеазар [Лазарь] встречается всего один раз) неудивительны, поскольку во всех четырех источниках мы имеем дело с довольно малым количеством имен. Однако эти факты могут подкрепить нашу уверенность в том, что относительную популярность имен мы определяем более или менее точно.

Некоторые указания на относительную популярность имен можно извлечь из следующих цифр:

15,6% мужчин носили одно из двух наиболее популярных мужских имен: Симон или Иосиф;

41,5% мужчин носили одно из девяти наиболее популярных мужских имен;

7,9% мужчин носили имя, зафиксированное в наших источниках только однажды;

28,6 % женщин носили одно из двух наиболее популярных женских имен: Мария или Саломея;

49,7% женщин носили одно из девяти наиболее популярных женских имен;

9,6% женщин носили имя, зафиксированное в наших источниках только однажды.

Можем сравнить эти общие цифры с цифрами для Евангелий и Деяний (которые, разумеется, входят в общую статистику):

18,2% мужчин носили одно из двух наиболее популярных мужских имен: Симон или Иосиф;

40,3% мужчин носили одно из девяти наиболее популярных мужских имен;

3,9% мужчин носили имя, зафиксированное в наших источниках только однажды[161];

38,9 % женщин носили одно из двух наиболее популярных женских имен: Мария или Саломея;

61,1% женщин носили одно из девяти наиболее популярных женских имен;

2,5% женщин носили имя, зафиксированное в наших источниках только однажды[162].

Процентные соотношения мужских имен в Новом Завете тесно коррелируют с соотношениями в популяции в целом. Соотношения для женщин не столь строго совпадают с соотношениями в популяции, что неудивительно: статистическая база женских имен, как в Новом Завете, так и в целом значительно меньше.

Интересна также пропорция греческих имен в популяции[163]. Этот вопрос намного сложнее предыдущего: весьма вероятно, что семитские и греческие имена одновременно носили гораздо больше людей, чем известно нам из наших источников. Как правило, в быту использовалось одно имя — и, следовательно, именно оно упоминается в источниках. (Например: очень вероятно, что двенадцать иудеев, именуемых в наших источниках Иасонами, имели и еврейские имена, сходные по звучанию — Иошуа или Иосиф. Некоторые из двадцати четырех иудеев, именуемых Александрами, могли зваться также Вениаминами, поскольку греческое «Александр» считалось эквивалентом еврейского «Вениамин».) Стоит также отметить, что самое популярное имя — Симеон / Симон — также существует в двух формах, как еврейское имя Симеон и греческое Симон, причем последнее представляет собой попросту запись еврейского имени греческими буквами. Если мы считаем это имя семитским, то пропорция греческих мужских имен в популяции (по моей статистике) составляет 12,3%. Среди палестинских иудеев в Новом Завете пропорция греческих мужских имен — 22%. Пропорция греческих женских имен в женской популяции в целом — 18,2%, соответствующая пропорция в Новом Завете — 16,7%. В этом случае цифры для женщин ближе, чем для мужчин. Тот факт, что среди наиболее популярных имен (15 мужских и 6 женских) нет ни одного греческого, и даже среди умеренно популярных имен греческих очень мало, делает статистику по греческим именам менее надежной, чем статистика в целом.

Стоит отметить, что результаты для иудейских имен в Рассеянии несколько отличаются от палестинских. Хотя базы данных по именам в Рассеянии, подобной «Лексикону» Илан для Палестины, пока не существует, даже из имеющихся свидетельств ясно, что практика наречения имен в Рассеянии была иной[164]. Так, наиболее популярные имена на иудейских надгробиях греко–римского Египта — Элеазар / Лазарь (11 раз), Саббатай и его варианты (10 раз), Иосиф (6 раз), Досифей (5 раз), Папп и его варианты (5 раз), Птолемей (4 раза) и Самуил (4 раза)[165]. Различия между египетской и палестинской ономастическими практиками можно показать в таблице:

Имя

Египет

Палестина

Новый Завет

тина

Число

Место

Число

Место

Число

Элеазар

11

1

166

3

1

Саббатай

10

2

5

68=

2 (Варсава)

Иосиф

6

3

218

2

6

Досифей

5

4=

27

16

0

Папп

5

4=

8

39=

0

Птолемей

4

6=

7

50=

1 (Варфоломей)

Самуил

4

6=

20

23

0

Как видим, имена палестинских иудеев в Евангелиях и Деяниях соответствуют распределению имен в иудейской Палестине того периода, но не в иудейском Рассеянии. Поэтому представляется крайне маловероятным утверждение, что евангельские имена — всего лишь позднейшие дополнения к преданию. Авторы, живущие вне Палестины, просто не смогли бы правильно подобрать имена. Даже в Палестине странно было бы, если бы случайная подборка имен в вымышленной истории столь точно отражала общие закономерности распространенности имен в популяции. В Палестине можно было бы ожидать частого использования таких популярных имен, как Иосиф, Иуда, Ионафан, Маттафия и т.д. — но не редких, как Закхей, Иаир, Нафанаил, Малх, Клеопа или Никодим: здесь мы перечисляем имена, которые чаще всего называют позднейшими дополнениями к изначальной традиции.

Почему некоторые имена были так популярны

Почему же наиболее распространенные имена пользовались такой популярностью? Хотя этот вопрос выходит за пределы нашего исследования, постараемся вкратце на него ответить. Шесть из девяти наиболее популярных мужских имен принадлежат семье Хасмонеев (Маттафия и пятеро его сыновей — Иоанн, Симон, Иуда, Элеазар и Ионафан); три наиболее популярных женских имени — Мария (Мариам), Саломея и Шеламсион (более длинная форма имени Саломея) также принадлежали членам царского рода Хасмонеев. Именно Хасмонеи во II веке до н.э. отвоевали для иудеев независимость и были последними правителями самостоятельного иудейского государства, так что выбор имен для детей в их честь в годы римского владычества, несомненно, указывает на патриотические чувства[166]. Однако, как ни парадоксально, сверхпопулярность имени Симон, возможно, связана с тем, что еврейское имя Симеон было почти идентично греческому. Перед нами — прекрасный пример действий иудеев, стремившихся адаптироваться к греко–римскому миру путем использования семитского имени, похожего на греческое. В случае Симеона/Симона сходство доходит до тождества: в сущности, «Симон» — просто еврейское имя Симеон, написанное по–гречески[167].

Популярность имен Хасмонеев иллюстрирует тот факт, что, хотя палестинские иудеи этого периода широко использовали библейские имена, эти имена едва ли давались в честь соответствующих библейских героев (мотив, по–видимому, гораздо более распространенный в Рассеянии). Все имена Хасмонеев — библейского происхождения, два из них (Симон и Иуда)[168] — имена патриархов; однако популярность они приобрели потому, что их использовали Хасмонеи[169]. Возможны исключения: так, одиннадцатое по популярности мужское имя — Иаков[170]. Однако самое любопытное то, что второе по популярности мужское имя, очень близкое к Симону — Иосиф, а шестое — Иошуа (Иисус). Илан полагает, что, помимо пяти братьев Хасмонеев, известных нам из 1 Мак, был и шестой брат — Иосиф, упомянутый в 2 Мак 8:22[171], хотя большинство ученых считает его имя ошибкой и полагает, что здесь имелся в виду Иоанн[172]. Предположение привлекательное — из него следует, что Хасмонеям принадлежат все пять наиболее популярных имен; однако Илан не объясняет популярности имен Иошуа и Анания, стоящих на шестом и седьмом месте, перед следующими двумя Хасмонейскими именами — Ионафаном и Маттафией.

Распространенность имени Иошуа, по–видимому, также объясняется патриотическими чувствами: называя ребенка в честь знаменитого библейского Иисуса Навина, покорившего землю обетованную, его родители выражали надежду на освобождение этой земли из–под римского владычества. Однако на популярность имени мог влиять и тот факт, что это имя теофорично, то есть в его состав входит имя Бога (что особенно заметно в его полной форме Иегошуа). Имя Иосиф, изначально не теофоричное, в этот период часто произносилось как Иегосеф, что делало его теофоричным; в имени Иуда (Иехуда), возможно, также видели божественное имя YHWH[173]. По–видимому, именно то, что это единственные из имен патриархов, в состав которых включено имя Божье, придало им популярности. Более того: в именах Иоанн (Иегоханан, Иоханан) и Ионафан (Иегонатан, Ионатан) имя Божье имеется изначально. Получается, что пять из восьми наиболее распространенных мужских имен начинаются с имени Бога: Иосиф (второе место), Иуда (четвертое), Иоанн (пятое), Иошуа (шестое), Ионафан (восьмое). Возможно даже, что имена Иаков (одиннадцатое) и Измаил (тринадцатое) обязаны своей популярностью тому, что оба они начинаются с «йод»[174].

Некоторые имена, очевидно, были популярны в первую очередь из–за их значения. Такова группа из трех очень популярных имен: Иоанн (пятое место), Анания (седьмое), и Анан — сокращенная форма Анании (двенадцатое). Иоанн (Иегоханан), одно из имен Хасмонеев, означает то же, что и Анания. Оба эти имени имеют значение «Яхве милостив» и различаются лишь тем, в начале или в конце имени стоит элемент YH. Анан («он милостив») означает то же самое, но без прямой отсылки к Богу. Такие имена могли иметь личный смысл — выражение благодарности родителей Богу за рождение сына. Однако в них могло проявляться и более широкое и общее чувство — надежда на то, что милосердный к своему народу Бог рано или поздно, согласно своим обетованиям, изгонит языческих завоевателей и восстановит Израиль. Стоит отметить, что имена с этим значением (Анания, Ананиил, Анна) часто встречаются в Книге Товита, где они символизируют надежду на милость Бога к изгнанникам и на их возвращение в Израиль[175].

Имя Измаил («услышал Бог»)[176], стоящее в списке популярности на тринадцатом месте, также может иметь как личный (Бог услышал наши молитвы о ребенке), так и более широкий, национальный смысл. Однако в случае Менахема («утешителя»), стоящего на десятом месте, вывода о мессианском, эсхатологическом значении этого имени избежать невозможно. Глагол «утешать» в этот период четко ассоциировался с восстановлением Израиля, особенно в связи с тем, что это слово открывает собой Ис 40 и часто повторяется в дальнейших пророчествах (Ис 49:13; 51:3, 12; 52:9; 61:2; 66:13, ср. Иер 31:13, Зах. 1:17); поэтому вполне возможно, что имя Менахем, как и хасмонейские имена и имя Иошуа, выражает надежду иудеев на вмешательство Бога и освобождение народа его из–под власти язычников. Едва ли стоит считать случайностью, что самый знаменитый Менахем этого периода[177] — претендент на мессианство, сын Иуды Галилейского, который в 66 году н. э., в начале иудейского восстания, во главе армии сикариев занял Иерусалим (Иосиф Флавий, Иудейская война, 2.433–434.) Не имя ли вдохновляло его самого и его последователей считать его Мессией?[178]

Таким образом, достаточно очевидно, что не только имена Хасмонеев, но и некоторые другие из наиболее популярных мужских имен пользовались такой любовью из–за их связи с националистическими религиозными ожиданиями освобождения и восстановления Израиля. Разумеется, это не означает, что об этой связи думали все родители, выбирая имена своим детям. Став популярным по той или иной причине, имя затем продолжает оставаться популярным просто потому, что часто встречается. Кроме того, в семьях, особенно аристократических, часто существуют традиции передачи имен из поколения в поколение. Однако эти вторичные факторы не нивелируют причин, по которым чрезвычайную популярность в Палестине приобрело сравнительно небольшое количество имен.

В большинстве случаев, как мы уже видели, популярность имен никак не связана с носившими их библейскими героями. Большая часть распространенных имен — библейские, однако популярность они завоевали независимо от своих библейских носителей. Исключениями кажутся только Иаков и Иошуа. Однако стоит отметить, что некоторые знаменитые библейские имена — такие, как Моисей[179], Давид и Илия[180] — вообще не использовались палестинскими иудеями этого периода. Нежелание называть младенцев этими именами может быть также связано с эсхатологическими надеждами, а именно, с представлением о том, что грядущую теократию возглавят три эсхатологические фигуры: грядущий Мессия (сын Давидов), первосвященник (возвратившийся Илья) и пророк, подобный Моисею. Возможно, считалось, что называть этими именами своих детей означает тщеславно пророчить им судьбу эсхатологических освободителей Израиля. Так что неиспользование этих имен, быть может, является негативным свидетельством мессианских надежд этого периода.

Как отличить одного Симона от другого

То, что почти половина населения иудейской Палестины звалась всего дюжиной имен, привело к интересному результату. Чтобы опознать человека, недостаточно было назвать его по имени. Друзьям, знакомым, порой даже родственникам требовались какие–то иные признаки, чтобы отличить его от других людей, носящих то же имя. Для этого использовались различные приемы, как правило, характерные лишь для иудеев Палестины, но не для Рассеяния[181].

Почти все способы различения людей, носящих одно и то же имя, можно продемонстрировать на примерах из Евангелий и Деяний. Далее я приведу подобные иллюстрации, однако без ссылок на двенадцать апостолов: они представляют собой особый случай, которым мы займемся в следующей главе.

(1) Различит формы имени. Многие имена имели несколько форм, которые иногда использовались, чтобы отличить одного носителя имени от другого. Так, Иосифа, брата Иисуса (Мф 13:55), по–видимому, называли сокращенной формой имени Иосия (греч. loses; Мк 6:3) — очевидно, для того, чтобы отличать его от Иосифа, отца семейства. Так бывает и в современных семьях, где отец и сын носят одно имя: например, отца называют Джеймсом, а сына Джимом. Возможно, Закхей (Лк 19:2; то есть Заккай — уменьшительная форма имени Захария) поначалу звался так для того, чтобы родные могли отличать его от отца, дяди или деда, носившего имя Захария[182].

(2) Добавление патронимов («отчеств»). Простой и очень распространенный способ — добавить к имени человека патроним, то есть отсылку к имени его отца: «X, сын (арамейское бар или еврейское бен) Y». Примеров множество. В Новом Завете это Левий, сын Алфеев (Мк 2:14), Иоанн, сын Захарии (Лк 3:2), Иисус, сын Иосифа (Ин 1:45). Патронимы использовались и для женщин[183], но реже, поскольку замужняя женщина чаще определялась как «жена такого–то», а не «дочь такого–то».

(3) Употребление патронимов вместо имен. Патроним мог занять место личного имени. Такое встречалось достаточно часто[184]. Например, на черепках Масады мы находим упоминания Бар Симона, Бар Хильгая, Бар Иешуа, Бар Кеса, Бар Хануна, Бар Харша, Бар Бенайю, Бар Хаггая, Бар Халафта, Бар Иасона, Бар Пинхи, Бар Левия и других[185]. Стоит отметить, что во многих подобных случаях (хотя, разумеется, не во всех) имя отца оказывается необычным или даже редким. В таких случаях, особенно когда собственное имя субъекта достаточно обычно (и особенно — если рядом не упоминаются его братья), патроним более эффективен для идентификации этого человека.

В Евангелиях мы встречаемся с этим феноменом в случаях Вараввы (= сын Аввы) и Вартимея (= сын Тимея). Последнее имя Марк объясняет для своих грекоязычных читателей: «Вартимей, сын Тимея» (Мк 10:46). Это именно пояснение — разумеется, его никогда не называли «Вартимей, сын Тимея» (= Вартимей Вартимей!) Тимей — греческое имя; это единственный случай, когда мы встречаем его в контексте иудейской Палестины[186]. У нас нет причин подвергать сомнению аутентичность этого имени или считать его прозвищем, поскольку случаев единичного использования греческих имен среди палестинских иудеев достаточно много. В этом случае, по–видимому, именно редкость имени стала причиной того, что сына Тимея окружающие называли не собственным именем, а патронимом.

Варавва и Вартимей — примеры того, что Илан называет «уникальной новозаветной транслитерацией», в которой арамейское «бар» или «вар» (сын) становится частью имени[187]. Другие примеры — Варфоломей, Вариисус, Вариона, Варсава. По–видимому, эта форма используется в случаях, когда патроним (будь то настоящий патроним или прозвище, как в случаях Варнавы и Варсавы) функционирует как личное имя и используется для идентификации субъекта самостоятельно, независимо от его личного имени. В других случаях арамейское «бар» переводится. Перед нами убедительный пример близости имен в Евангелиях и Деяниях к ономастическим формам, принятым у палестинских иудеев.

(4) Добавление имен мужа или сыновей. К имени замужней женщины или вдовы могла добавляться отсылка к ее мужу[188] или сыновьям[189]. В греческом тексте Нового Завета мы встречаем сокращенную форму: «Мария Клеопова» (Ин 19:25) и «Мария Иаковлева» (Лк 24:10); здесь опущены указания на характер родственных отношений (в первом случае, по–видимому, жена, во втором — определенно мать), очевидный для тех, кто этих женщин знал. Одна из евангельских героинь известна нам только по своему отношению к мужу и сыновьям: «мать сыновей Зеведеевых» (Мф 20:20; 27:56). Сходным образом, некоторые женщины оставались безымянными даже на надгробиях[190].

(5) Добавление прозвища. Прозвища бывали очень разнообразны. Иногда это были ласковые наименования, иногда — указания на какие–то физические характеристики или дефекты. Вот евангельские примеры прозвищ вместе с именами: «Иаков меньший (tou mikrou)» (Мк 15:40), «Симон прокаженный» (Мф 26:6, Мк 14:3), «Иоанн Креститель». Прозвище Иакова часто понимается в сравнительном смысле — то есть что он был меньше или младше какого–то другого Иакова, и многие переводы следуют этой неверной интерпретации. На самом деле речь, возможно, идет всего лишь о том, что он был невысок ростом. Современная параллель этому прозвищу — надпись на надгробии греческими буквами Salôna katana: первое — форма очень распространенного женского имени Саломея, второе — транслитерация еврейского слова «маленький»[191]. Еще одна надгробная надпись, сделанная еврейским алфавитом, относится к «Гаю маленькому»: «маленький» здесь — возможно, вариант греческого слова nanos, то есть «карлик»[192]. Более поздние примеры — «Иосе маленький» [греч. «ho mikkos» (sic!)] и «Домника маленькая (греч. hë mikra) из Бет–Шеарим»[193]. (Возможно, прозвище «маленький» иногда носили и очень высокие люди — как Маленький Джон в легендах о Робин Гуде.)

«Симон прокаженный», по всей видимости, страдал кожным заболеванием, а затем от него исцелился — может быть, с помощью Иисуса. Если бы он страдал проказой[194] в то время, о котором рассказывает Марк, то не мог бы принимать у себя в доме гостей. По–видимому, определение «прокаженный» прилипло к нему и стало прозвищем; возможно, впрочем, что он никогда и не болел кожной болезнью, а просто был чем–то похож на прокаженного. Сравним с прозвищами двоих предков Иосифа Флавия: «Симон заика» и «Матфий горбун» (видимо, называемый так с целью отличить его от отца, тоже Матфия; см. Жизнь, 3.4).

Прозвища могут напоминать патронимы[195]. В Деяниях два героя имеют второе имя «Варсава»: «Иосиф, называемый Варсавою, который прозван Пустом» (Деян 1:23) и «Иуда, прозываемый Варсавою» (15:22). Это может быть и патроним, отсылающий к отцу по имени Савва[196], или прозвище, означающее «сын старика» (Sabba — арам, «престарелый») и данное младшему сыну, зачатому отцом уже в пожилом возрасте; или же это прозвище может означать «сын шаббата»[197] и относиться к ребенку, рожденному в субботу. Более четко маркировано как прозвище «Варнава» — о нем говорится, что это прозвище, данное апостолами Иосифу Кипрскому (Деян 4:36); о его происхождении идут споры[198].

(6) Прозвище вместо имени. Прозвища, как и патронимы, могут использоваться независимо, без имени собственного. Так, Иосиф Варнава обычно именуется просто Варнавой, а Симон Петр — Кифой или Петром, то есть арамейской или греческой версией прозвища, данного ему Иисусом.

(7) Добавление места рождения или проживания. Евангельские примеры: Иисус Назареянин (=из Назарета), Иисус Галилеянин (Мф 26:69), Мария Магдалина (=из Магдалы), Симон Киринеянин (=из Кирены), Иосиф Аримафейский, Нафанаил из Каны (Ин 21:2). Разумеется, идентифицировать человека таким способом можно лишь вдали от места, о котором идет речь. Вот почему о Нафанаиле говорится, что он «из Каны Галилейской», в Ин 21:2, но не в Ин 1:45. Иосиф Аримафейский, очевидно, владел землей близ города Аримафея (Раматаим), однако постоянно жил в Иерусалиме, где и был известен как Иосиф из Раматаима. Подобные определения были очень распространены. Примеры с надгробий и черепков: Филон Киринеянин, Гиллель Киринеянин[199], Сара Птолемейская (из Птолемаиды Киренской)[200], Никанор Александрийский[201], Симон Вавилонский[202], Саломея Галилейская[203], Иехоезер Эзовитянин (из Бет–Эзова)[204]. Самый известный пример — мятежник из труда Иосифа Флавия Иуда Галилеянин (Иудейские древности, 18.23 и далее): очевидно, что так его называли вне Галилеи. В Галилее же его могли называть «Иудой Гавлонитским» или «человеком из Голана» (ср. Иудейские древности, 18.4).

(8) Место рождения или проживания — вместо имени. Как правило, человека не называли просто по месту рождения — однако иногда такое встречается. Одна арамейская надгробная надпись гласит: «Имма, дочь Анании, мать Сохита» (то есть человека из Сохо)[205]. Известного пророка, уведшего своих последователей в пустыню, называли просто «египтянином» (Деян 21:38; Флавий, Иудейские древности, 20.171–172).

(9) Семейное имя («фамилия»). Насколько нам известно, лишь некоторые семьи, принадлежавшие к высшим слоям общества, обладали фамилиями — то есть семейными именами: это были прозвища, переходившие от предка к потомкам, или «патронимы», отсылающие не собственно к отцу, а к основателю рода[206]. Часто такое семейное имя изначально было прозвищем. Так стало фамилией прозвище «Голиаф», изначально данное основателю одной иерихонской семьи из–за его огромного роста[207]. Известный пример из Евангелий — первосвященник Каиафа, чье личное имя, как мы знаем от Флавия (Иудейские древности, 18.35), а также из надписи на надгробии, возможно ему принадлежащем, было очень обыкновенным — Иосиф. На надгробии он назван Иосифом бар Каиафа (Иехосеф бар Каийафа, или Кафа)[208]. Новый Завет называет его только семейным именем: не «бар Каиафа», а просто «Каиафа». Само слово «Каиафа» видимо, было прозвищем его предка (по–арамейски оно означает «осадок, взвесь»)[209].

(10) Два имени на двух языках. Довольно распространенной практикой у палестинских иудеев было наличие двух имен — семитского и греческого (или, реже, латинского). Людей с очень распространенными именами можно было идентифицировать, называя их двумя именами сразу. Так, две Саломеи, фигурирующие в юридических документах архива Бабаты, именуются Саломея Грапта и Саломея Комаиса, а домоправитель Симона Бар Кохбы носил имя Симон Досифей. Однако два имени могли использоваться и как альтернативные — в различных контекстах. Сила, известный в Иерусалимской церкви (Деян 15:22), в путешествиях пользовался латинским именем Сильван — так называет его в своих письмах Павел. Иосиф Варсава, помимо прозвища или патронима, призванного отличить его от других Иосифов, имел латинское имя Иуст, однако использовал его не вместе с семитским именем, а поочередно. В обоих случаях семитское и несемитское имя сходны друг с другом по звучанию (Сила — Сильван, Иосиф — Иуст). Можно заподозрить, что иудей с очень редким греческим именем Андрей (греч. Andreas), встречающимся в нашей базе данных лишь трижды, имел и какое–нибудь очень распространенное семитское имя, но, по прагматическим соображениям, предпочитал представляться необычным греческим именем. В сущности, большинство греческих и латинских имен, которыми пользовались палестинские иудеи, были в их окружении достаточно редкими.

(11) Род занятий. Иногда род занятий человека также использовался для его идентификации, становясь чем–то вроде прозвища. Впрочем, когда профессия или род занятий человека указывается на надгробных надписях, трудно сказать, идет ли речь о прижизненном прозвище или о посмертном перечне заслуг. Однако в таких случаях, как «Иосиф, сын Анании писца» или «Шеламсион, дочь Симеона священника»[210], ясно, что профессия упоминается с целью отличить отца погребенного от других людей с таким же именем. На некоторых черепках из Масады род занятий отца упоминается даже без его имени: «Иуда, сын аптекаря», или даже просто «сын пекаря», «сын строителя» (хотя здесь возможно чтение «сын Бенайи»)[211]. Пример из Нового Завета — Симон кожевник (Деян 9:43; 10:6); этот носитель самого распространенного в Палестине имени называется здесь по профессии, чтобы отличить его от его гостя, «Симона, называемого Петром» (Деян 10:5–6).

Заключение

Ономастика (изучение имен) — ценный источник, многое сообщающий нам о происхождении евангельской традиции. В этой главе показано, что сравнительная частота появления различных имен в Евангелиях вполне соответствует сравнительной частоте их употребления, которая выявлена на материале базы данных, включающей в себя три тысячи случаев появления имен в палестинских иудейских источниках этого периода. Такое совпадение крайне маловероятно, если принять гипотезу позднейшего добавления имен в предания — даже внутри палестинского иудеохристианства; и совсем невероятно, если имена добавлялись вне иудейской Палестины, поскольку в Рассеянии частота употребления различных имен была совершенно иной. Кроме того, использование в Евангелиях патронимов, двойных имен и прозвищ совпадает с тем, как применяли эти средства идентификации жители иудейской Палестины того времени, носившие распространенные имена. Эти черты Нового Завета также трудно объяснить как результат случайного сочинения имен внутри палестинского иудеохристианства и совершенно невозможно — как результат того же вне иудейской Палестины. Таким образом, все указывает на то, что личные имена в Евангелиях в основном аутентичны. Это доказывает вероятность предположения о значении личных имен, высказанного в главе третьей — а именно, что они указывают на очевидцев описываемых событий.

Таблица 6. Наиболее популярные мужские имена иудеев Палестины в период 330 год до н. э. — 200 год н. э[212].

Номер по степени распространенности

Новозаветная форма

Форма у Илан

Частота упоминаний

Частота упоминаний в Евангелиях и Деяниях

Частота упоминаний у Иосифа Флавия

Частота упоминаний на надгробиях

Частота упоминаний в текстах Иудейской пустыни

1

Симон/Симеон

Симон

243

8[213]

29

59

72

2

Иосиф / Иосия

Иосиф

218

6

21

45

78

3

Лазарь

Элеазар

166

1[214]

20

29

52

4

Иуда (Judas)

Иуда (Judah)

164

5[215]

14

44

35

5

Иоанн

Иоханан

122

5[216]

13

25

40

6

Иисус

Иошуа

99[217]

2[218]

14

22

38

7

Анания

Ханания

82

2[219]

10

18

13

8

Ионафан

Ионафан

71[220]

(1)[221]

14[222]

14

21

9

Матфей / Матфий

Маттафия

62

2

12

17

15

10

Манаил

Менахем

42

1

2

4

23

11

Иаков

Иаков

40

5[223]

4

5

10

12

Анна

Ханан

35

1

5[224]

6

12

13

Измаил

30[225]

3

8

9

14=

Саул

29[226]

2

9

9

14=

Хони

29

6

5

8

16

Досифей

27

3

6

4

17=

Захария /Закхей

Захария

25

2

4

5

4

17=

Левий

Леви

25

1

4[227]

5

6

19=

Йоэзер

24

3

14

1

19=

Александр

Александр

24

2

14

4

3

21=

Эзекия

21

4

6

5

21=

Варавва

Авва

21

1

1

5

23

Самуил

20

3

2

8

24=

Финеас

14

3

2

1

24=

Ирод

Ирод

14

3

11

26

Манассия

13[228]

2

1

6

27=

Антипатр

12

11

27=

Иасон

12

5

2

29=

Акуб

11

2

2

29=

Техина

11

5

2

29=

Гиркан

11

5

1

32=

Абшалом

10

4

1

2

32=

Бенайя

10

1

1

1

34=

Исайя

9

1

1

34=

Дорофей

9

1

3

3

3

34=

Февда

Феодор

9

3

2

34=

Гамалиил

Гамалиил

9

1

3

1

34=

Аристобул

9

8

39=

Иаир

Яир

8

1

4

39=

Фаддей

Фаддай

8

1

3

3

39=

Хелкия

8

4

1

39=

Товия

8

1

1

39=

Нафан

8

2

39=

Азария

8

1

4

39=

Рувим

8

2

1

39=

Папп

8

1

3

39=

Халафта

8

1

39=

Равва

8

1

5

39=

Агриппа

Агриппа

8

1

6

50=

Гиллель

7

3

50=

Исаак

7

3

1

50=

Яким

7

2

1

1

50=

Нафанаил

Нафанель

7

1

1

3

1

50=

Эвтолм

7

1

1

50=

Феодот

7

2

3

50=

Варфоломей

Птолемей

7

1

2

1

50=

Малх

Малка

7

1

2

4

50=

Елисей

7

1

2

50=

Гурия

7

З[229]

50=

Ахи

7

3

1

61=

Неемия

6

2

61=

Шемайя

6

2

61=

Трифон

6

1

2

61=

Филипп

Филипп

6

2[230]

4

61=

Меир

6

2

2

1

61=

Алфей

Халфай

6

2[231]

1

61=

Иуст

Иуст

6

1[232]

3

68=

Баби

5

1

68=

Вениамин

5

1

68=

Хагай

5

3

1

68=

Шамоа

5

3

68=

Аристон

5

1

2

68=

Клеопа / Клопа

Клеопа

5[233]

1

1

2

68=

Нехония

5

68=

Сила

Шейла

5

1

3

68=

Фазаил

5

3

2

68=

Марк

Маркус

5

1[234]

68=

Зеведей

Зебедия

5

1

1

68=

Варсава

Савва

5

2

3

1

80=

Иона

Йона

4

1[235]

2

80=

Йитра

4

3

1

80=

Наум

4

1

80=

Ездра

4

2

80=

Шаби

4

2

1

80=

Шламия

4

1

1

80=

Архелай

Архелай

4

1

3

80=

Эрот

4

4

80=

Зенон

4

1

80=

Никодим

Никодим

4[236]

1

3

80=

Сосипатр

4

3

80=

Гай

4

2

1

80=

Ади[237]

4

1

80=

Марион

4

1

1

80=

Антигон

4

2

80=

Юлий

4

2

80=

Петр=

Петрус

4

1

1

80=

Варух

4

1

1

80=

Хараша

4

1

80=

Мешулам

4

2

1

Имен, встречающихся только трижды: 34.

Имен, встречающихся только дважды: 80.

Имен, встречающихся только один раз: 234[238].

Общее число имен: 447.

Общее число учтенных случаев: 2625.

Таблица 7. Наиболее популярные женские имена иудеев Палестины в период 330 год до н. э. — 200 год н. э[239].

Номер по степени распространенности

Новозаветная форма

Форма у Илан

Частота упоминаний

Частота упоминаний в Евангелиях и Деяниях

Частота упоминаний у Иосифа Флавия

Частота упоминаний на надгробиях

Частота упоминаний в текстах Иудейской пустыни

1

Мария

Мариам

70

6

7

42

9

2

Саломея (Саломия)

Саломея

58

1

3

41

8

3

Шеламсион

24

1

19

3

4

Марфа

Марфа

20

1

17

5=

Иоанна

Иоанна

12

1

7

3

5=

Сапфира

Шифра

12

1

9

1

7

Вереника

Вереника

8

1

3

1

8

Имма

7

6

8=

Мара[240]

7

5

10=

Ципрус

6

6

10=

Сара

6

3

1

10=

Александра

6

5

1

13=

Анна

Ханна

4

1

2

13=

Иродиада

Иродиада

4

1

1

13=

Юлия

4

3

1

16=

Юдифь

3

3

16=

Лия

3

2

16=

Ревекка

3

16=

Сирия

3

3

16=

Сусанна

Сусанна

3

1

2

21=

Елизавета

Элишева

2

1

1

21=

Антигона

2

2

21=

Демархия

2

2

21=

Елена

2

1

1

21=

Эротарион

2

2

21=

Эра

2

2

21=

Ида

2

2

21=

Клеопатра

2

1

1

21=

Веруция

2

2

21=

Тавифа

Тавифа

2

1

21=

Доркас

Доркас

2

1

1

Имен, встречающихся только один раз: 43.

Общее число имен: 74.

Общее число учтенных случаев: 328.

Общее число имен, мужских и женских: 521.

Общее число учтенных случаев, мужчин и женщин: 2953.

Таблица 8. Список палестинских иудейских мужских имен в Евангелиях и Деяниях

Имя

Частота употребления в Евангелиях и Деяниях

Номер в списке (таблица 6)

Эней

1

Нет номера (всего 3 раза)

Агав

1

Нет номера (всего 1 раз)

Агриппа

1

39=

Александр

2

19=

Алфей

2

61=

Анания

2

7

Андрей

1

Нет номера (всего 3 раза)

Анна

1

12

Архелай

1

80=

Варавва

1

22=

Варсава

2

68=

Варфоломей

1

50=

Вартимей

1

Нет номера (всего 1 раз)

Каиафа

1

Нет номера (всего 1 раз)

Клеопа / Клопа

1

68=

Гамалиил

1

34=

Ирод

3

24=

Иаир

1

39=

Иаков

5

11

Иисус

2

6

Иоанн

5

5

Иона

1

68=

Ионафан

(1)

8

Иосиф / Иосия

6

2

Иуда

5

4

Иуст

1

61=

Лазарь

1

3

Левий

1

17=

Малх

1

50=

Манаил

1

10

Марк

1

68=

Матфей / Матфий

2

9

Нафанаил

1

50=

Никодим

1

80=

Петр

1

80=

Филипп

2

61=

Руф

1

Нет номера (всего 2 раза)

Сила

1

68=

Симеон/Симон

8

1

Фаддей

1

39=

Февда

1

34=

Фома

1

Нет номера (всего 2 раза)

Тимей

1

Нет номера (всего один раз)

Зеведей

1

68=

Захария/Закхей

2

17=

Таблица 9. Список палестинских иудейских женских имен в Евангелиях и Деяниях

Имя

Частота употребления в Евангелиях и Деяниях

Номер в списке (таблица 7)

Анна

13=

Вереника

1

7

Друзилла

1

Нет номера (всего 1 раз)

Елизавета

1

21=

Иродиада

1

13=

Иоанна

1

Марфа

1

4

Мария

6

1

Рода

1

Нет номера (всего 1 раз)

Саломия

1

2

Сапфира

1

5=

Сусанна

1

16=

Тавифа

1

21=

5. Двенадцать апостолов

Конкретные люди, стоящие за Евангелиями • Почему апостолов было именно двенадцать • Кто на самом деле входил в состав Двенадцати • Все об именах двенадцати апостолов

Значение Двенадцати

В этой книге я стремлюсь показать, что вплоть до создания Евангелий евангельские предания были связаны с конкретными, известными по именам людьми — свидетелями, слышавшими учение Иисуса из его собственных уст, очевидцами его служения, смерти и воскресения, тех, чьи рассказы стали основой преданий. Эти свидетели не просто «запустили» процесс устной передачи преданий, который затем шел своим ходом без какой–либо связи с ними. На протяжении всей своей жизни очевидцы продолжали рассказывать свои истории, являясь их источниками и — в той или иной степени, в зависимости от их известности — гарантами их истинности.

В результате работы «критики форм»[241], направления, модного среди исследователей Евангелий с начала XX века, эта роль конкретных личностей в создании и передаче преданий о речениях и делах Иисуса в целом затуманилась как в обыденном, так и в научном сознании. Переход от критики форм к критике редакций, а затем — литературной и социологической критике не исправил ситуацию. Как отмечает Биргер Герхардссон:

Критики форм не особенно интересовались той информацией, которую сообщает нам древняя церковь о конкретных людях, стоящих за Евангелиями, и даже о личностях, упоминаемых в Новом Завете. Концепция «творчества общины» сделала вопрос о конкретных передатчиках информации малоинтересным. Этой деперсонализацией изучение Евангелий заражено до сего дня. Мы слышим, как исследователи рассуждают о «произведениях церкви» (Gemeindebildungen)[242] или «преданиях, циркулировавших в общине» — ни словом не уточняя, кто же создавал, перерабатывал и передавал тот или иной конкретный текст[243].

Стремясь восстановить наше представление о конкретных, известных по именам людях, ответственных за создание и передачу преданий, сам Герхардссон сосредотачивается почти исключительно на двенадцати апостолах, которые, как он верно полагает, в течение нескольких лет на заре истории церкви составляли в Иерусалиме «авторитетную коллегию»[244]. Далее я покажу, что, на мой взгляд, представление о Двенадцати как единственных «хранителях традиции» чрезмерно сгущает краски[245]. Несомненно, имелись и другие свидетели, создававшие и распространявшие традицию — так же, как делали это, поодиночке и вместе, двенадцать апостолов. Именно об этом сообщает свидетельство Папия, рассмотренное нами в главе 2. Однако эти уточнения не снижают значения Двенадцати как «авторитетной коллегии». Если эти люди, как утверждают Евангелия, сопровождали Иисуса в его служении, а затем (с чем согласно большинство ученых) стали первыми лидерами матери–церкви в Иерусалиме, руководили первыми шагами христианской миссии, естественно ожидать, что именно они были авторитетными источниками преданий об Иисусе и имели своего рода официальный статус хранителей этих преданий.

То, что сам Иисус отвел двенадцати своим ученикам особую роль в своей миссии обновления или восстановления народа Израилева, многие ученые (в основном следуя за Рудольфом Бультманом) подвергают сомнению; они считают, что предание о Двенадцати возникло позже[246]. Однако большинство современных ученых принимает эту концепцию, главным образом потому, что она прекрасно согласуется с сегодняшним стремлением понимать Иисуса в терминах иудаизма[247]. Подробную и развернутую защиту историчности Двенадцати как группы, созданной самим Иисусом, мы находим в недавней работе Джона Мейера[248], и здесь нет необходимости повторять его аргументы. Значение этой группы, несомненно, связано с идеальным составом Израиля, включающего в себя все двенадцать колен, и с иудейскими надеждами на восстановление двенадцати колен в мессианскую эру. Хотя двенадцать учеников, избранных Иисусом, не соответствовали двенадцати коленам буквально (среди них, например, были две пары братьев) — вполне возможно, что символически они соотносились с двенадцатью князьями колен Израилевых в пустыне (Числ 1:4–1 б)[249]. Рождение Израиля в пустыне рассматривалось как прототип обновления Израиля в мессианскую эру. Призвание Иисусом двенадцати учеников выражало ту мысль, что в его собственном служении, как в зачатке, начинается мессианское возрождение Израиля[250]. По мнению некоторых ученых, призвание Двенадцати представляло собой пророческий знак того, что сотворил Бог в Иисусе и его учении[251].

Такой статус двенадцати апостолов объясняет их высокий авторитет в древней церкви. Однако для нашей цели важно также отметить, что Двенадцать были прежде всего учениками своего учителя Иисуса, призванными в первую очередь «с ним быть» (Мк 3:14) и впитывать в себя как его слова, так и опыт общения с ним и участия в событиях его жизни, дабы потом продолжить его миссию. Не только они путешествовали вместе с Иисусом — то же самое делали, например, женщины (Лк 8:1–3) — но, по–видимому, именно они были его постоянными и близкими спутниками. Нетрудно заключить, что их роль в древнейшей церкви включала в себя права и обязанности авторитетных хранителей речений Иисуса и авторитетных очевидцев событий его жизни. Если какая–то группа в древнейшей церкви в той или иной степени несла ответственность за формирование и авторизацию комплекса преданий об Иисусе — вероятнее всего, это были двенадцать апостолов.

Евангельские списки двенадцати апостолов

Подтверждение гипотезы, что двенадцать апостолов составляли своего рода официальный «корпус очевидцев», можно найти в списках Двенадцати, имеющихся во всех синоптических Евангелиях (однако у Иоанна их нет — факт, имеющий особое значение, который мы рассмотрим позже). Эти три списка находятся в Мф 10:2–4, Мк 3:16–19 и Лк 6:13–16. Четвертый список мы видим в Деян 1:13. Разумеется, верно, что Двенадцать играют важную роль в евангельских повествованиях, особенно у Матфея и Марка, и их списки можно рассматривать просто как знакомство читателя с главными героями. То, что списки призваны отразить состав группы ближайших последователей Иисуса во время его служения, доказывается тем, что во всех них фигурирует Иуда Искариот; однако в каждом из списков Иуда отнесен в конец, с примечанием, что именно он предал Иисуса властям, — и это указывает на то, что перед нами ретроспективный взгляд на эту группу уже после смерти Иисуса. Таким образом, по–видимому, списки созданы с целью показать непрерывное существование этой группы, как во время служения Иисуса, так и в эпоху древнейшей христианской общины. Как отмечают Дэвис и Эллисон, список апостолов в главе 10 Евангелия от Матфея резко отличается от родословия Иисуса в начале того же Евангелия:

В отличие от родословия, имена в котором связывают повествование с прошлым, список учеников связывает его с будущим. В нашем Евангелии родословие в 1:2–17 показывает, что предыстория Иисуса — это история Израиля, потомков Авраамовых, а список учеников в главе 10 — что история Иисуса находит себе продолжение в истории церкви, глава которой — Петр[252].

Если бы списки представляли собой лишь способ знакомства читателя с главными героями — нельзя было бы не подивиться тому, что семеро из перечисленных затем не появляются как самостоятельные фигуры и даже ни разу не упоминаются в Евангелиях от Марка и от Луки; то же верно для шестерых в Евангелии от Матфея. В главе 2 мы уже поставили вопрос, почему при множестве анонимных персонажей (в том числе анонимных учеников) в Евангелиях некоторые евангельские герои все же названы по именам. На этот вопрос мы ответили, выдвинув гипотезу, что люди, названные по именам, — очевидцы событий, с именами которых были связаны предания об этих событиях. Такое объяснение в приведенной форме едва ли подходит к тем членам списков Двенадцати, которые названы по имени лишь один раз. Однако вполне возможно, что они перечислены как члены некоей официальной «коллегии» очевидцев, формирующей и утверждающей своим авторитетом весь корпус преданий, представленных в синоптических Евангелиях. Они названы по именам не как источники того или иного конкретного предания, но как люди, ответственные за историю Иисуса в целом и за большинство преданий, которые в нее включаются. Как мы увидим в главе 8, есть веские основания полагать, что большая часть Маркова повествования о страстях сложилась из набора преданий в цельный рассказ благодаря двенадцати апостолам. Поскольку Двенадцати не принадлежат какие–либо конкретные предания, они выступают не как личности, а как группа. Однако эта группа, очевидно, играет в передаче евангельских преданий такую важную роль, что синоптики ни одного из ее членов не оставляют анонимным, но тщательно перечисляют их имена, подчеркивая, что именно эти люди были ближайшими последователями и спутниками Иисуса во время его служения. Лука в своем списке перечисляет по именам ту группу «очевидцев и служителей Слова», которых называет источниками своего повествования в Прологе (Лк 1:2)[253]. Та же цель, хотя и в более имплицитной форме, прослеживается у Матфея и Марка.

Различия в списках Двенадцати

Верно ли, что имена двенадцати апостолов сохранены в этих списках точно? Многие ученые полагают, что — нет, и указывают на разногласия в списках как на свидетельство о том, что, по крайней мере, к моменту написания Евангелий точный состав Двенадцати уже начал стираться из людской памяти. Если это так — это служило бы аргументом против гипотезы, что Двенадцать — это авторитетные источники и гаранты евангельских преданий не только при их зарождении, но и позже, на протяжении всей своей жизни.

Списки Двенадцати представлены далее, в таблице 10. Прежде всего, отметим, что различия не так уж велики. В каждом списке имена собраны в три группы по четыре имени (кроме списка Деяний, из которого исключен Иуда Искариот), и первые имена каждой группы во всех списках одинаковы: первую группу всегда возглавляет Симон Петр, вторую — Филипп, третью — Иаков Aлфеев. Порядок остальных трех имен варьируется, во всех четырех списках здесь имеются разногласия, хотя Иуда Искариот во всех трех списках, где он есть, стоит на последнем месте. Различия в порядке имен во второй и третьей группах, возможно, объясняются вариациями в том, как воспроизводился список в устной передаче, или как запомнил его евангелист. Вполне понятно, что такого рода список мнемонически делился на три группы, причем первое имя в каждой группе было фиксировано, но порядок остальных варьировался. Нетрудно понять и то, почему Иуда Искариот во всех списках учеников Иисуса стоит на последнем месте.

Что касается первой группы из четырех имен — возможно, стандартный список (две пары братьев — Петр и Андрей, Иаков и Иоанн) приводят Матфей и Лука, в то время, как у Марка и в Деяниях он изменен при редактировании. Марк считает нужным перечислить первыми тех учеников, которым Иисус дал прозвища: Симона, которого он прозвал Петром, и сыновей Зеведеевых, которым дал имя Боанергес[254]. В других местах Евангелия от Марка (5:37; 9:2; 14:33) эти трое также характеризуются как ближайшие среди Двенадцати сподвижники Иисуса. Два параллельных придаточных предложения, в которых Марк сообщает о данных Иисусом прозвищах, с грамматической точки зрения представляют собой неуклюжие вставки в структуру списка; возможно, Марк воспользовался уже готовым списком Двенадцати, в котором заменил этим добавлением более простую фразу о прозвище Симона, сохранившуюся у Матфея. Стоит отметить, что до этого момента Марк именует Симона Петра только Симоном, но далее — только Петром. По–видимому, он стремился заменить простое утверждение, что Симон носил прозвище Петр, какое мы встречаем у Матфея, указанием на то, что это прозвище было дано Симону Иисусом в определенный момент. Что же касается вариаций в порядке перечисления имен первой группы, встречаемых нами в Деяниях, — они, очевидно, объясняются тем, что лидерами Двенадцати в первых главах Деяний (3:1–4:31; 8:14–25) предстают Петр и Иоанн. В Деяниях описано мученичество Иакова (12:2), однако Андрей в этой книге вообще не появляется. Таким образом, по всей видимости, Марк варьировал порядок имен таким образом, чтобы подчеркнуть значимость трех апостолов, находящихся на первом плане в его повествовании, а автор Деяний — так, чтобы подчеркнуть значимость своих «главных героев».

Еще одну вариацию в списках также можно понять как редакторское творчество евангелиста. Только Матфей в своем списке называет Матфея «мытарем» (10:3). Очевидно, это упоминание должно напомнить читателям о призвании мытаря в предыдущей главе (9:9), где мытарь, призванный Иисусом, назван Матфеем — а не Левием, как у Марка и Луки. (Вопрос, один ли это человек или разные, мы обсудим дальше; однако заметим, что у читателей Евангелий от Марка или от Луки не было никаких причин считать Матфея и Левия одним человеком.)

Пока что мы не встретили между списками разногласий, заставляющих подозревать, что традиция сохранила несколько списков Двенадцати: однако осталось одно разногласие, казалось бы, говорящее именно об этом. В последней группе из четырех имен Марк и Матфей называют Фаддея, а Лука и Деяния — Иуду Иаковлева. Это единственное очевидное разногласие между списками, касающееся их состава[255].

На него указывают обычно, желая доказать, что доверять этим спискам не стоит. Например, согласно Джозефу Фицмайеру, это различие показывает, что «к тому времени, когда писали свои Евангелия Лука и Матфей, имена двенадцати апостолов помнились в древней церкви уже нетвердо, и что Двенадцать, формально оставаясь авторитетной группой, в действительности утратили значение до такой степени, что люди уже не помнили, кто же составлял эту группу»[256]. Довольно смелый вывод из разночтения всего в одном имени: и тем не менее это разночтение ставит под сомнение нашу гипотезу, что предание сохранило имена Двенадцати, поскольку они были официальными очевидцами и гарантами истинности традиции. Если их имена запомнились по этой причине — мы вправе ожидать, что все они запомнились точно.

Существуют два возможных объяснения тому, что Фаддей из одного списка в другом списке заменен Иудой Иаковлевым. Первое: вероятно, Фаддей еще во время служения Иисуса по каким–то причинам выбыл из списка, а Иуда Иаковлев его заменил[257]. Однако странно, что член группы Двенадцати, выбывший еще при жизни Иисуса, сохранился в стандартном списке Двенадцати, приведенном у Марка. Параллель с Иудой Искариотом здесь не работает: Иуда — один из важнейших персонажей Маркова повествования, и его «дефектность» в списке ясно обозначена.

Второе объяснение — то, что Фаддей и Иуда Иаковлев — одно лицо. Не следует отвергать его с порога, как делает Мейер, лишь потому, что оно «отдает гармонизацией»[258]. Гармонизация не всегда плоха; а возможность для одного человека носить два имени подтверждается тем, что нам известно об употреблении имен среди палестинских иудеев того времени. Имя Фаддей (греч. Thaddaios) — греческое (искаженное Феодосий, Феодот или Феодор); вначале оно было сокращено и семитизировано, отчего начало звучать как «Таддай»[259], затем вновь эллинизировалось как «Фаддайос»[260]. Помимо нашего Фаддея, семь человек, живших в эту эпоху, носили то же имя в такой же сокращенной семитской форме[261]. Греческие имена Феодосии, Феодот и Феодор (сокращаемые так же, как Февда) были популярны в иудейской среде из–за их теофорического характера — то есть из–за того, что включали в себя греческое слово theos — «бог», напоминая этим многие еврейские имена, также включающие в себя El или YHWH[262]. Как мы уже отмечали в предыдущей главе, палестинские иудеи иногда, даже довольно часто, носили два имени — еврейское и греческое. Так, например, на надгробиях мы встречаем два имени: Иегуда (Иуда) и Ясон (Иасон)[263], Мара (женское имя, по–видимому, сокращение от арамейского «Марфа»[264]) и Алекса[265], Иуда и Симон[266], Сорра (Сара) и Аристобула[267], а также, по–видимому, Нафанаил и Феодот (эквивалентные по значению)[268]. Вполне можно допустить, что один человек носил имена Иуда (Иегуда) и Фаддей (Таддай). Эти имена могли восприниматься по звучанию[269] — так же, как имена Иосиф (или Иисус) и Иуст, Рувим и Руф, Иисус и Иасон, Савл (евр. Sha'ul) и Павел (лат. Paulus)[270].

Члена группы Двенадцати по имени Иуда, несомненно, нужно было как–то отличать от другого носителя того же имени, Иуды Искариота. В Ин 14:22 он так и назван: «Иуда — не Искариот»; однако едва ли такая оговорка делалась каждый раз. Чтобы отличить этого Иуду от его тезки, можно было использовать патроним (Иуда Иаковлев — «Иегуда бар Ияаков») — или звать его вторым, греческим, именем Фаддей (Таддай). По–видимому, использовались оба приема: один из них отразился в списках у Марка и Матфея, другой — у Луки и в Деяниях. По–видимому, как полагает Иеремиас, после предательства Иуды Искариота его тезку, оставшегося в числе Двенадцати, начали называть Фаддеем[271]. Возможно, его именование у Луки — «Иуда Иаковлев» — отражает официальный, письменный список; Фаддеем же его чаще звали в неформальной обстановке[272].

Имена и эпитеты двенадцати апостолов

Таким образом, разночтение между Фаддеем и Иудой Иаковлевым не должно служить аргументом против предположения, что списки Двенадцати тщательно сохранены и воспроизведены во всех трех синоптических Евангелиях. Это подтверждает и другая поразительная черта списка во всех его формах. Речь идет о том факте, что буквально все эпитеты, добавленные к их именам (патронимы, прозвища и иные формы второго имени) или заменяющие их личные имена, призваны помочь отличить одних членов группы Двенадцати от других.

Прежде всего стоит отметить, что, как и следовало ожидать, многие апостолы носят достаточно популярные имена[273]: Симон (самое распространенное из еврейских мужских имен; 243 упоминания), Иуда (четвертое по распространенности; 164 упоминания), Иоанн (пятое по распросграненности; 122 упоминания), Матфей (девятое по распространенности; 62 упоминания)[274] и Иаков (одиннадцатое по распространенности; 40 упоминаний). Другие имена гораздо менее популярны: это Фаддей (тридцать девятое по распространенности; 8 упоминаний), Филипп (шестьдесят первое по распространенности; 7 упоминаний), Андрей (3 упоминания)[275] и Фома (2 упоминания). Патроним Варфоломей уникален, хотя само имя Птолемей (Птолемайос) занимает пятидесятое место по распространенности и встречается 7 раз. Смесь очень распространенных, относительно распространенных, редких и почти уникальных имен совсем не удивительна, учитывая все, что мы знаем об ономастиконе палестинских иудеев, в котором небольшое число очень распространенных имен сочеталось с большим количеством имен редких.

Однако эпитеты, добавленные в списке к именам Двенадцати, призваны отличить носителей наиболее популярных имен не от их многочисленных тезок и даже не от других апостолов (не из числа Двенадцати). Для этой цели члена группы всегда можно назвать просто «одним из Двенадцати» (см. Мк 14:10, Ин 20:24)[276]. Эти же эпитеты, напротив, построены так, чтобы отличать одних членов группы Двенадцати от других — и, следовательно, могли возникнуть внутри самого круга Двенадцати. Им необходимо было отличать друг от друга двух Симонов, двух Иаковов, двух Иуд (если следовать списку Луки). Были, как мы увидим далее, и другие, не столь очевидные случаи.

В предыдущей главе я перечислил способы, которыми палестинские иудеи отличали друг от друга людей с одинаковыми именами, и привел примеры. Стоит отметить, что большую часть этих способов мы встречаем в списке Двенадцати. Далее перечислю эти способы вместе с номерами, которые я дал им в предыдущей главе.

(2) Добавление патронимов. Этот самый простой и распространенный способ различения людей с одинаковыми именами в списке Двенадцати используется трижды: Иаков Зеведеев, Иаков Алфеев, Иуда Иаковлев.

(3) Патронимы, вместо имен. Как мы уже видели, замена имени патронимом — тоже достаточно обычная практика. Во всех списках Двенадцати Варфоломей (Bartholomaios) назван только по патрониму. Библейское имя Фалмай (Talmai) (2 Цар 3:3; 13:37, 1 Пар 3:2) и греческое Птолемей (Ptolemaios), популярное, по скольку его носили эллинистические правители Египта, по–видимому, воспринимались как эквивалентные: по–арамейски Варфоломея могли называть Бар Толмай[277]. Поскольку патроним здесь функционирует как имя, евангелисты не переводят частицу «вар», как в других патронимах Двенадцати, но транслитерируют ее как часть имени — так же, как в случаях Вартимея, Вараввы, Варионы (Мф 16:17) [в Синодальном переводе «сын Ионин». — Прим. пер.], Вариисуса (Деян 13:6), Варнавы и Варсавы.

Хотя патронимы такого типа использовались и как фамилии, и в этом случае указывали не на отца, а на предка, давшего имя всей семье, подобное использование, по–видимому, предполагало обязательную постановку перед «фамилией» личного имени. Одной фамилии было недостаточно для того, чтобы успешно отличать этого человека от других. Поэтому можно предположить, что патроним Варфоломея относится к его реальному отцу. По–видимому, он был известен только по патрониму еще до встречи с Иисусом; но вполне вероятно и то, что его личное имя совпадало с именем кого–то из Двенадцати (Симона, Иуды, Иакова или, возможно, Иоанна) или самого Иисуса — поэтому в кругу Двенадцати, чтобы отличить его от тезок, его начали именовать патронимом.

Имя отца Варфоломея достаточно необычно (пятидесятое место по распространенности, 7 упоминаний) — как часто (хотя и не всегда) в случаях, когда патроним употреблялся без личного имени. Соответственно, можно ожидать, что личное имя, замененное патронимом, было достаточно популярным. Поэтому крайне маловероятно, что Варфоломей — одно лицо с Нафанаилом, учеником, отсутствующим у синоптиков, но упоминаемым у Иоанна (Ин 1:45–48; 21:2). Имя Нафанаил — не более распространенное, чем Толмай / Птолемей (пятидесятое место, 7 упоминаний).

(5) Добавление прозвища. Обычную практику добавления к личному имени прозвища в списке Двенадцати мы встречаем в случаях Симона Петра и Симона Кананита/Зилота. В случае Симона Петра прозвище (арамейское Kepha\ в списках переведенное на греческий — Petros[278]) дал ему Иисус. По–видимому, до того его отличали от других благодаря патрониму — сын Иоанна (Ин 1:42) или сын Ионы (Мф 16:17). Разночтение в вопросе об отце Петра не относится напрямую к нашим рассуждениям о списке Двенадцати, однако эту загадку легко разъяснить. В Мф 16:17 Иисус называет Петра «сын Ионин» (Bariôna) в греческой транслитерации. Возможно, имеется в виду оригинальное арамейское «Бар Иохана» (Bar Yôhana\ где «Иохана» может означать не «Иона» (Иона — Yônâb), а «Иехоханан» (Yèhôhànan) — арамеизированная форма имени Иоанн[279]. Возможно, другие знакомые продолжали называть Петра «сыном Иоанна», но в кругу учеников Иисуса (а затем — в древней церкви) он был известен под прозвищем Петр.

В случае Симона Кананита/Зилота списки Двенадцати у Марка и у Матфея дают греческую транскрипцию (ho Kananaios) арамейского термина («канана», qanäna); Лука же переводит его греческим словом «зелот» — «ревнитель» (ho zëlôtës). (Это различие, вместе с разночтением между Фаддеем и Иудой Иаковлевым, может свидетельствовать о том, что Лука следовал иной традиционной версии списка Двенадцати, чем Марк; хотя возможно и то, что Лука, не любивший использовать семитские термины[280], сам перевел это слово как ho zëlôtës). В наше время все признают, что, поскольку политическая партия «зелотов» не упоминается в источниках вплоть до начала иудейского восстания в 66 году н.э., в применении к Симону этот термин должен был иметь более общий смысл, характерный для более раннего периода — «ревнитель закона» (см. Деян 21:20; 22:3, 19), что часто подразумевало, что этот человек готов пресекать явные нарушения Торы, в числе прочего, насильственными методами. Как правило, такое насилие было направлено не столько против римлян, сколько против единоверцев–иудеев[281]. Можно предположить, что это прозвище Симон носил еще до встречи с Иисусом. Мейер указывает, что «единственный случай ношения израильтянином дополнительного имени «Зелот» в эпоху до–раввинистического иудаизма мы встречаем в 4 Мак 18:12, где Финеас (внук Аарона) называется «Зелот Финеас» (ton zëlôtën Phinees)»[282]. Однако, хотя для иудеев этого периода Финеас был архетипом зелота, в 4 Мак 18:12 это слово используется скорее как определение, чем как прозвище в точном смысле слова. Еще одна параллель, до сих пор не замеченная, — имя хозяина каменного сосуда из Масады, написанное на сосуде. Эти два слова (yhwsp qny) можно перевести либо как «Иосиф зелот» (qannay), либо как «Иосиф златокузнец» (qônay)[283].

(6) Прозвище вместо имени. Как и патроним, прозвище могло использоваться самостоятельно, заменяя личное имя. В списке Двенадцати, возможно, именно так произошло с Фомой. Фома — арамейское слово, означающее «близнец» (te`oma); на это указывает Иоанн, приводя греческий перевод того же слова — Didymos (Дидим) (11:16; 20:24; 21:2). Слово «Дидим» употреблялось как имя; однако о том, что слово «Фома» использовалось как имя у палестинских иудеев, свидетельств практически нет. Впрочем, дискуссия об имени «Фома» в Новом Завете будет неполной, если мы не упомянем, что недавно нам стал известен палестинский иудей начала II столетия, носивший имя Tômah[284]. Это слово может означать также «простота», «чеснок» и «оборка» — но все эти значения не слишком подходят для личного имени. Скорее всего, оно означает именно «близнец» — однако, как и в случае новозаветного Фомы, весьма вероятно, что это не личное имя, а прозвище. Оба эти человека родились в парах близнецов — и эта характеристика позволила наделить их прозвищем, подходящим для того, чтобы отличать их от других людей, носящих то же имя. В случае евангельского Фомы нам нет нужды гадать о том, чьим близнецом он был — как будто такое прозвище могло возникнуть, только если его брат–близнец был намного более известным, чем он (например, как сам Иисус). Вполне возможно, что его брат не имел ничего общего с христианским движением и что Фома получил такое прозвище задолго до того, как стал учеником Иисуса.

Тот факт, что «Фома» — прозвище и что у этого ученика должно было быть и другое, настоящее имя, признавался восточно–сирийской христианской традицией, где он носил имя Иуда Фома. В сирийской версии Ин 14:22 он назван «Иудой Фомой», «Деяния Фомы» именуют его «Иуда, также Фома», а «Евангелие от Фомы» — «Дидим Иуда Фома». Возможно, в этой традиции сохранилось его реальное имя. Если его звали Иудой — вполне понятно, что в кругу Двенадцати, где, кроме него, Иуд было еще двое, его предпочитали называть по прозвищу. Разумеется, мог он носить и какое–то иное имя, также одинаковое с кем–то из Двенадцати, имеющим отличительный эпитет (Симон, Иаков, возможно, Иоанн), или с Варфоломеем. Наконец, его могли звать Иисусом. Это тоже было весьма популярное имя (шестое по распространенности, 99 упоминаний), и не было бы ничего удивительного в том, что его носил кто–то из Двенадцати.

(7) Добавление к имени места рождения или проживания, a также (9) фамилии. Здесь необходимо рассмотреть случай Иуды Искариота. Второму имени Иуды подыскивалось много объяснений, но самым правдоподобным выглядит истолкование его как еврейского словосочетания 'îsh qeriyyôt, «иш керийот», — «человек из Кериота»: либо города с таким названием (само это слово — множественное число от qiryäh, «кирийя», — «город»), либо Иерусалима[285]. Существуют раввинистические параллели, в которых это еврейское выражение также используется как второе имя, указывающее на место рождения[286]. Если мы серьезно отнесемся к именованию Иуды у Иоанна «Иудой, сыном Симона Искариота» (Ин 6:71; 13:2, 26) [в Синодальном переводе «Иуда Симонов Искариот». — Прим. пер.], то отсылка к месту рождения будет наиболее приемлемым объяснением. Второе имя «человек из Кериота», очевидно, перешло от Симона к его сыну Иуде, совместив в себе, таким образом, указание на место рождения с фамилией. Такое наследование прозвища имело смысл только в одном случае: если эти люди переселились в другое место, однако продолжали идентифицировать себя как выходцы из Кериота. (Если бы это прозвание носил только Иуда — можно было бы предположить, что он взял его, покинув родные места и отправившись странствовать с Иисусом, хотя в этом случае естественно было бы, если бы прозвище звучало по–арамейски, а не по–еврейски. Однако, поскольку его отец также был известен под именем «Искариот», логично предположить, что вся семья покинула Кериот и обосновалась где–то в другом месте.) Многочисленные параллели с надгробий и других источников эпохи Второго храма, в которых указание на место рождения также используется в качестве второго имени, все относятся к месту, которое индивид (или целая семья) покинул и переехал куда–то еще[287]. В одном случае три поколения одной семьи, чьи имена зафиксированы на надгробии и на молитвенном сосуде из Иерихона, названы «иерусалимскими»[288]. Таким образом, семья Иуды вполне могла жить в Галилее; указание на место рождения не обязательно предполагает, как думают многие[289], что сам он происходил откуда–то еще. Использование фамилии могло указывать на высокое социальное положение его семьи, хотя определенно это утверждать невозможно.

(10) Два имени на двух языках. В списке Двенадцати мы не встречаем примеров использования обоих имен (семитского — и латинского или греческого) вместе; однако я полагаю, что имя Фаддей в списках у Марка и Матфея — не что иное, как греческое имя апостола, в списке у Луки названного Иудой Иаковлевым. Лука отличает его от Иуды Искариота, добавляя патроним, Матфей и Марк — используя его греческое имя. Есть в списке и еще два греческих имени (не считая Симона): Филипп и Андрей. Вполне возможно, что эти люди также носили распространенные семитские имена и поэтому предпочитали называть себя более редкими греческими. Филипп — редкое имя (шестьдесят первое по распространенности, 6 упоминаний), Андрей — очень редкое (всего 3 упоминания).

(11) Род занятий. Только в списке Евангелия от Матфея к имени Матфея добавлена его профессия: «мытарь» (bo telônès). Как мы уже отмечали, скорее всего, это примечание редактора, призванное связать упоминание о Матфее с Мф 9:9, однако этой гипотезе не противоречит предположение, что, как было известно редактору, эпитет «мытарь» добавлялся к имени Матфея постоянно. В таком случае это не столько указание на род занятий в прямом смысле, сколько прозвище, связанное с тем, что он был мытарем когда–то в прошлом. Разумеется, во время служения Иисуса у Двенадцати не было необходимости отличать его от каких–то других Матфеев, однако ситуация изменилась, когда на замену Иуде Искариоту был выбран Матфий (Деян 1:23–26); оба эти имени — сокращенные формы имени Маттафия. Форма «Матфий» [греческое Maththias (Деян 1:23) или, чаще, Matthias или Mathias, по–арамейски / еврейски обычно Mattiya или Mattiyah][290] — самая распространенная форма имени (32 упоминания); Матфей (Mattaios, Mattai) относительно редкая (7 упоминаний из 62). Вполне возможно, что эти различные формы воспринимались как разные имена. Однако нельзя отрицать и того, что прозвище по роду занятий «мытарь» могло употребляться порой, дабы избежать путаницы.

Исследовав эпитеты в списках Двенадцати, мы можем заключить, что в этих списках тщательно сохранялись не только личные имена, но и эпитеты, позволявшие отличать членов группы Двенадцати друг от друга и от других людей из их круга[291]. Эти списки демонстрируют не безразличие к тому, кто в действительности был членом группы Двенадцати, а прямо обратное: огромное внимание к точному воспроизведению не только имен, но и того, как называли их в их собственной среде во время служения Иисуса и позднее, в древней церкви. Трудно объяснить этот феномен какой–либо иной гипотезой, кроме той, что Двенадцать были официальными очевидцами и гарантами истинности евангельских преданий. Неверно, что многие из них были забыты: предание запомнило их всех, поскольку каждый из них был важен как свидетель.

Примечание о Матфее и Левин

Я уже показал, что в свете имеющихся ономастических данных отождествление Фаддея с Иудой Иаковлевым выглядит весьма вероятным. Однако идентификацию Матфея с Левием Алфеевым[292] — традиционную гармонизацию, связанную с параллельными отрывками Мф 9:9 (о Матфее) и Мк 2:14 (о Левин), — основываясь на тех же ономастических данных, следует признать невозможной.

Историю призвания Левия, сына Алфея, Марк рассказывает в 2:14 (Лука воспроизводит этот рассказ в 5:27, называя этого человека просто Левием), а Матфея, без всяких уточнений, упоминает в списке Двенадцати. Ясно, что сам Марк не считал этих двоих одним и тем же человеком. Учитывая другие детали, упомянутые Марком в списке Двенадцати, он обязательно уточнил бы, что Матфей и Левий — одно лицо, если бы так думал[293]. Однако это еще не решает вопрос окончательно: ведь Марк мог извлечь рассказ о Левин и список Двенадцати из разных источников и не знать, что Левий и Матфей — одно лицо.

Но, если бы Левий и Матфей были одним лицом, мы столкнулись бы с не имеющим параллелей феноменом: палестинским иудеем, носившим два популярных семитских имени (Матфей: девятое по распространенности, 62 упоминания; Левий: семнадцатое по распространенности, 25 упоминаний). Подобный случай резко отличается как от одновременного ношения семитского и греческого / латинского имен, так и от одновременного использования имени и прозвища или фамилии[294].

Среди палестинских иудеев этого периода единственные примеры, в которых можно заподозрить одновременное употребление двух семитских имен, следующие: (1) на одном черепке из Масады — Симон (Simô[295] еврейским алфавитом) с дополнительным именем Бенайя[296]; (2) в юридическом документе из архива Бабаты — Иосиф с дополнительным именем Забуд (Zaboudo[u] греческим алфавитом)[297]; (3) у Епифания (Панарион, 42) лидер иудейской секты носит имя Иуда с дополнительным именем Аддан или Аннан[298]; (4) храмовый служитель в списке служителей в «Мишне» (Шекалим, 5:1) называется «Петахия, также Мордекай»; (5) Техина, сын Периши, в «Сифре Второзакония», 240 назван тем же человеком, что и Элеазар бен Динай[299]. По поводу этих примеров необходимо заметить, прежде всего, что во всех них, кроме одного, очень распространенное семитское имя (Симон, Иосиф, Иуда или Элеазар) сочетается с относительно необычным (если только в третьем случае мы не читаем вместо «Аддан» — «Аннан»). Именно этого и следовало ожидать в случае, если такой феномен вообще возможен: редкое второе имя помогает отличить своего носителя от его тезок по первому, распространенному имени. В этом отношении приведенные случаи резко отличаются от случая человека с двумя популярными семитскими именами — Матфей и Левий.

Однако все пять приведенных примеров довольно сомнительны. (3) и (5) исходят из поздних и недостоверных источников. Список храмовых служителей в «Мишне», откуда взят пример (4), сам по себе кажется вполне надежным, однако информация, что Петахию звали также Мордекаем, содержится в приписке, в которой поясняется, что имя Петахия (очень редкое) является прозвищем. Поэтому данный пример трудно считать надежным. В примере (2) имя Забуд, несомненно, семитское и упоминаемое в Библии [Езд 8:8 (в Синодальном переводе Зевадия. — Прим. пер.)], было популярно и у других семитских народов: оно встречается в Пальмире, Идумее, Набатее, Египте. В этом случае (второе имя деда первого мужа Бабаты) оно могло восприниматься как набатейское, а не еврейское, и еврей, живущий в Набатее, мог взять его себе таким же образом, как другие евреи принимали вторые греческие или латинские имена. Наконец, в (1) сочетание bпу` может означать не имя Бенайя, а прозвище, данное Симону по роду занятий: «строитель»[300]. Или же это могло быть прозвище, данное в честь знаменитого военачальника царя Давида.

Можно сделать вывод: имеющиеся данные делают крайне маловероятным предположение, что ученик Иисуса мог одновременно носить имена Матфей и Левий, сын Алфея[301]. Если мы признаем, что Евангелие от Марка написано ранее Евангелия от Матфея — спрашивается, зачем автору последнего изменять имя персонажа истории, которую он почерпнул у Марка? Обе истории, очень краткие, совпадают почти дословно — не считая имен. Дэвис и Эллисон перечисляют возможные объяснения (кроме одного, которое мы только что опровергли)[302]. Предполагают, что автор Евангелия от Матфея стремился сократить число учеников Иисуса до двенадцати и, следовательно, должен был сделать этого ученика одним из Двенадцати[303]; или что имя Матфей было выбрано благодаря созвучию со словом math3t3s («ученик»), которое в последующих стихах (Мф 9:10–11) встречается дважды, и словом mathëtê («учиться») в стихе 13, чтобы подчеркнуть тему ученичества[304]. Однако обе эти идеи неубедительны, поскольку не учитывают связь между появлением имени Матфея и именованием Евангелия «по Матфею».

Разумеется, замена «Левия Алфеева» у Марка на «Матфея» в этом Евангелии и добавление к имени Матфея в списке Двенадцати определения «мытарь» каким–то образом связаны с заглавием Евангелия, которое, как все евангельские заглавия, было дано ему, возможно, во время распространения первых копий[305]. Маловероятно, что именно эти две ссылки на апостола Матфея в Евангелии привели к тому, что впоследствии Евангелие было приписано Матфею. По замечанию Дж. Д. Килпатрика «даже после изменений в Мф 9:9 и 10:3 евангельский Матфей остается малозначительной фигурой по сравнению с Петром, и, исходя из содержания книги, следовало бы ожидать, что этому Евангелию будет присвоено имя Петра. Однако этого не случилось — и это говорит против того, что название книги следовало за ее содержанием и основывалось на Мф 9:9 и 10:3»[306].

Наиболее правдоподобное объяснение появления Матфея в Мф 9:9 — следующее: автор Евангелия знал, что Матфей был мытарем, хотел рассказать историю призвания Матфея в Евангелии, связанном с его именем, однако, не зная, как именно был призван Матфей, перенес на него историю о призвании Левия. В сущности, этот рассказ настолько краток и звучит так обобщенно, что, возможно, казался применимым к любому мытарю, ставшему учеником Иисуса. Одна особенность текста Матфея делает это предположение очень вероятным. У Марка за историей призвания Левия следует сцена, где Иисус ужинает вместе с мытарями (Мк 2:15–17). Марк располагает эту сцену «в доме его»; некоторые ученые понимают это как дом Иисуса, но на самом деле, конечно, имеется в виду дом Левия. В Евангелии от Матфея за призванием Матфея следует та же сцена, однако происходит она просто «в доме» (Мф 9:10). Таким образом, этот евангелист переделал историю призвания Левия, сделав из нее историю призвания Матфея, однако не стал перерабатывать текст дальше, помещая следующую сцену в дом Матфея. Он использовал имя Матфея только там, где ему это было необходимо.

Если такое объяснение появления имени Матфея в Мф 9:9 верно, то из него вытекает важное следствие: автор Евангелия от Матфея стремился связать это Евангелие с апостолом Матфеем, но сам Матфеем не был. Самому Матфею не составило бы труда описать собственное призвание, не пользуясь для этого рассказом о призвании Левия.

Таблица 10. Имена двенадцати апостолов

Матфей

Марк

Лука

Деяния

Первый Симон, называемый Петром,

[поставил] Симона, нарекши ему имя Петр,

[избрал…] Симона, которого и назвал Петром,

Петр

и Андрей, брат его,

Иакова Зеведеева

и Андрея, брата его,

и Иаков,

Иаков Зеведеев

и Иоанна, брата Иакова, нарекши им имена Воанергес, то есть «сыны Громовы»,

Иакова

Иоанн

и Иоанн, брат его,

Андрея,

и Иоанна,

и Андрей,

Филипп

Филиппа,

Филиппа

Филипп

и Варфоломей,

Варфоломея,

и Варфоломея,

и Фома,

Фома

Матфея,

Матфея

Варфоломей

и Матфей мытарь,

Фому,

и Фому,

и Матфей,

Иаков Алфеев

Иакова Алфеева,

Иакова Алфеева

Иаков Алфеев

и Фаддей

Фаддея,

и Симона, прозываемого Зилотом,

и Симон Зилот,

[в Син. пер: Леввей, прозванный Фаддеем. Прим. пер.],

Симон Кананит

Симона Кананита

Иуду Иаковлева

и Иуда, брат Иакова

и Иуда Искариот, который и предал Его.

и Иуду Искариотского, который и предал Его.

и Иуду

Искариота,

который

потом

сделался

предателем.

6. Очевидцы «с самого начала»

Свидетельства тех, кто был с Иисусом с самого начала его служения • Что указывает на то, что канонические Евангелия — это запись свидетельств •·По каким правилам создавалось Евангелие от Куки •·Кто был главным источником информации для автора Евангелия от Марка и как об этом сообщает само Евангелие • Чье свидетельство приведено в Евангелии от Иоанна •·Намеки и недосказанности Четвертого Евангелия • Загадка анонимного Любимого Ученика • Свидетельства очевидцев в популярных античных биографиях

«С САМОГО НАЧАЛА»

Если в Евангелиях содержатся свидетельства очевидцев, то можно предположить, что, по крайней мере, некоторые очевидцы могли засвидетельствовать не только отдельные эпизоды или речения Иисуса, но и весь его жизненный путь. В целом все четыре Евангелия излагают историю его жизни сходным образом: начинается она с Иоанна Крестителя, заканчивается явлениями после воскресения. (Рассказы Матфея и Луки о рождении и детстве Иисуса, как и пролог Иоанна, представляют собой прологи к традиционному рассказу об Иисусе; Евангелие от Марка не рассказывает о явлениях после воскресения, однако заканчивается тем, что ученики ожидают их.)

Важную отсылку к этой общепризнанной канве жизни Иисуса мы встречаем в первой главе Деяний Апостолов. Апостолы выбирают еще одного члена группы Двенадцати, который должен занять место Иуды Искариота. По словам Петра, эту «вакансию» должен занять

…один из тех, что находились с нами [то есть с одиннадцатью оставшимися из Двенадцати] во все время, когда пребывал и обращался с нами Господь Иисус[307], начиная (arxamenos) от крещения Иоаннова[308] до того дня, в который Он вознесся от нас — был вместе с нами свидетелем (martyra) воскресения Его

(Деян 1:21–22).

Очевидно, эти условия необходимы для того, чтобы член Двенадцати мог выполнять свою задачу — свидетельствовать об Иисусе; в той же главе чуть раньше (Деян 1:8) указывается, что именно такова миссия апостолов в будущем. Хотя в данном случае понятие свидетельства относится, прежде всего, к воскресению («был вместе с нами свидетелем воскресения Его») — от члена группы Двенадцати требовалось знать Иисуса с самого начала его служения. Стоит отметить, что в рассказе о замещении Иуды на вакантное место предлагаются два ученика (1:23). Очевидно, перечисленным условиям отвечали не только известные нам Двенадцать. Однако в той картине древней церкви, которую изображает нам Лука, Двенадцать, несомненно, обладают особым авторитетом.

Далее в Деяниях Лука рассказывает о том, как Петр проповедует Евангелие — он излагает вкратце историю Иисуса в описанных нами параметрах, с отсылкой к свидетелям явлений после воскресения:

Он [Бог] послал сынам Израилевым слово, благовествуя мир чрез Иисуса Христа; Сей есть Господь всех. Вы знаете происходившее по всей Иудее, начиная (arxamenos) от Галилеи, после крещения, проповеданного Иоанном; как Бог Духом Святым и силою помазал Иисуса из Назарета, и Он ходил, благотворя и исцеляя всех, обладаемых диаволом, потому что Бог был с Ним. И мы свидетели всего, что он сделал в стране Иудейской и в Иерусалиме и что наконец Его убили, повесив на древе. Сего Бог воскресил в третий день и дал Ему являться не всему народу, но свидетелям, предызбранным от Бога, нам, которые с Ним ели и пили, по воскресении Его из мертвых. И Он повелел нам проповедовать людям и свидетельствовать, что Он есть определенный от Бога Судия живых и мертвых

(Деян 10:36~42).

И здесь снова возникает понятие «начала» (arxamenos), на этот раз применительно к проповеди Иисуса, которая началась в Галилее после крещения, проповеданного Иоанном (10:37). В других местах Лука использует тот же глагол (archein) для привлечения внимания к началу галилейского служения Иисуса (Лк 3:23; 23:5, Деян 1:1).

Это представление об учениках Иисуса как о людях, способных достоверно изложить его историю, поскольку они сами участвовали в ней от начала до конца, свойственно не только Луке. Хотя до сих пор ученые практически не обращали на это внимания[309], поразительную параллель к этому мы находим в Евангелии от Иоанна. В прощальной беседе после Тайной вечери Иисус говорит своим ученикам (на этот раз не только Двенадцати):

Когда же приидет Утешитель, Которого Я пошлю вам от Отца, Дух Истины, Который от Отца исходит, Он будет свидетельствовать о Мне; а также и вы будете свидетельствовать, потому что вы сначала (ар' arches) со Мною

(Ин 15:26–27).

Метафора суда характерна для Евангелия от Иоанна. Через все это Евангелие проходит мотив судебного разбирательства. Однако здесь понятие «свидетельства» у него вполне аналогично по смыслу тому же понятию у Луки. Лука и Иоанн согласны: для того, чтобы свидетельствовать об Иисусе, необходимо быть с ним «с начала» его служения. (Отметим в примечании, что в Евангелии от Иоанна к «свидетельству» призваны не все верующие христиане, как часто полагают; это специфическая задача непосредственных учеников Иисуса, бывших с ним «сначала». Это мы обсудим далее, в главе 15.) Ин 15:27, возможно, перекликается с началом служения Иисуса, как оно описано у Иоанна. Рассказав о чуде в Кане, Иоанн замечает:

Так положил Иисус начало (archên) чудесам в Кане Галилейской и явил славу Свою; и уверовали в Него ученики Его

(Ин 2:11).

По всей видимости, та идея, с которой здесь согласны друг с другом Лука и Иоанн, не ограничивалась лишь этими двумя авторами, а была широко распространена в раннехристианском движении. По–видимому, здесь особое значение придавалось свидетельствам учеников, которые были очевидцами служения Иисуса с самого начала, с крещения Иоанна, и до явлений Иисуса по воскресении. Это считалось необходимым для Двенадцати; однако были и другие ученики, отвечавшие этому условию, чье свидетельство поэтому обладало особой ценностью. Попробуем найти в самих Евангелиях указания на то, что в них содержатся свидетельства учеников, удовлетворявших этому максимальному условию. Легче всего (по крайней мере, отчасти) найти такие свидетельства в Евангелии от Луки.

Пролог Евангелия от Луки

Евангелие от Луки — единственное из всех Евангелий — имеет пролог, где автор обращается к человеку, которому посвящает свою работу:

Как уже многие начали составлять повествования о совершенно известных между нами событиях, как передали нам то бывшие с самого начала очевидцами и служителями Слова (kathôs paredosan hêmin hoi ар' arches autoptai kai hupêretai genomenoi tou logou), то рассудилось и мне, по тщательном исследовании (parëkolouthêkoti) всего сначала (anôthen)[310], по порядку описать тебе, достопочтенный Феофил, чтобы ты узнал твердое основание того учения, в котором был наставлен

(Лк 1:1–4).

Этот пролог уже многие годы является объектом пристального внимания и обширных дискуссий среди ученых–новозаветников. Мы здесь ограничимся вопросами, важными для нашего исследования — об очевидцах, чьи свидетельства служили источниками преданий Луки, и о нашем отношении к этим очевидцам.

Стоит отметить, что греческое слово, используемое в 1:2 в значении «очевидцы» (autoptai), не имеет судебно–криминалистического значения, характерного для этого слова в английском языке; поэтому не стоит воспринимать его как метафору суда. Autoptai — это просто люди, непосредственно наблюдавшие то или иное событие, знающие о нем из первых рук. (Лавдей Александер предлагает перевод: «те, кто имеет личный опыт в этой области; те, кто знает обсуждаемый предмет из первых рук»[311].) Однако в словах «бывшие с самого начала очевидцами» ясно выражена та же мысль, что в Деян 1:21–22 и в Ин 15:27; даже выражение ap` arches у Луки и Иоанна общее. Более того: появление этого выражения в прологе Луки позволяет нам разглядеть исторический бэкграунд его труда, который мы обсудим далее.

Большинство ученых полагают, что пролог Луки в целом принадлежит к традиции греческой историографии: для первых читателей он служил указателем на то, что им предстоит прочесть своего рода историческое сочинение. Однако Лавдей Александер бросила этой гипотезе серьезный вызов: тщательно изучив прологи в древнегреческой литературе, она пришла к выводу, что по своей форме и риторике пролог Луки гораздо больше напоминает предисловия к техническим и профессиональным трактатам[312] (например, к учебникам по медицине, математике, инженерному делу или риторике), чем к историческим трудам. (Она не отрицает, что по содержанию Евангелие от Луки и Деяния следует классифицировать как своего рода историографию, но утверждает, что сами по себе прологи к Луке и Деяниям на это не указывают[313].) Другие ученые, отвечая Александер, признают, что приведенные ею свидетельства и аргументы сообщают нам нечто новое о социо–культурном уровне и контексте трудов Луки, однако не считают, что ее аргументы опровергают параллели с терминологией и концепциями греческой историографии[314].

Дэвид Луни верно отмечает, что «лишь малая доля греческих исторических трудов дошла до наших дней», и «из тех, что дошли до нас, большинство написано авторами такого социального положения, к какому Лука не мог даже приблизиться — поэтому нельзя ожидать, что он стал бы подражать их изысканному стилю»[315]. Он приводит некоторые, хотя и немногочисленные, свидетельства того, что в своем прологе Лука мог ориентироваться не на лучшие образцы эллинистической историографии (единственные, дошедшие до наших дней), а на «сотни посредственных исторических сочинений, ныне утерянных»[316]. Кроме того, замечает он, «представляется все более вероятным, что различие между историческими и научными [техническими или профессиональными] рrооiтiа [прологами] — в сущности, ложная дихотомия»[317]. Дэрил Шмидт, в очередной раз пересматривая риторику эллинистической историографии, отмечает, что «рамки эллинистической историографии включали в себя широкий круг повествований, отличавшихся и уровнем достоверности, и стилем», и приходит к выводу, что пролог Луки носит в себе явные следы влияния риторических условностей эллинистической историографии. Это делает Луку автором «исторического» сочинения, хотя и не обязательно историком в точном смысле слова. Евангелие от Луки и Деяния входят в широкий спектр «эллинистической историографии»[318].

Для наших целей важно, прежде всего, историографическое значение выражения «очевидцы от начала» (ар` arches autoptai). Александер, без сомнения, удалось показать, что термин autoptês употреблялся отнюдь не только в историографии; среди историографов, чьи труды сохранились до наших дней, лишь Полибий (3.4.3) и Иосиф Флавий (Против Апиона, 1.55) используют его в предисловии или иных методологических пассажах[319] в связи с личным наблюдением событий, описанных в повествовании. Далее она заявляет, что «нам вообще нет нужды обращаться к историкам», поскольку в предисловиях к сочинениям технического или профессионального характера можно найти куда более близкие параллели с использованием этого термина в прологе Луки[320]. Однако это утверждение убедительно лишь в общем контексте ее рассуждений, предлагающих «развести» пролог Луки с его историографическими параллелями; если же взглянуть на пролог в целом по–другому — напротив, наиболее уместными параллелями могут стать Полибий и Иосиф. Самуэль Бирског критикует Александер за узкую сосредоточенность на группе слов, однокоренных к autoptein, настаивая, что само понятие, о котором говорят Полибий и Иосиф, было намного более распространено в античной историографии, чем термин autoptein для его описания[321] Более того: если Иосиф Флавий мог (как предполагает Александер[322] в использовании слова autoptës подражать Полибию — то же самое могли делать и другие историки. Полибий пользовался широкой популярностью и большим уважением, в его труде видели наивысшее воплощение принципов эллинистической историографии — так что для позднейших авторов, желавших написать историческое сочинение, вполне естественно было бы подражать его терминологии, независимо от того, удавалось ли им приблизиться к Полибию во всех прочих отношениях. В любом случае: независимо от того, считать ли autoptai в прологе Евангелия от Луки техническим или историографическим термином — из всего контекста Евангелия от Луки и Деяний не приходится сомневаться, что он имеет историографическое значение: речь идет о людях, видевших события евангельской истории, рассказанной Лукой, своими глазами.

Особый интерес, однако, представляет то, что выражение «от начала» (αρ' arches) теперь тоже может рассматриваться в контексте того же комплекса историографических понятий. Это не отзвук (как иногда полагают) свойственного эллинистической культуре уважения к древности и не отсылка к авторитетным древним источникам устной традиции[323] — это утверждение, гласящее, что очевидцы были свидетелями событий на всем протяжении рассказанной автором истории.

Существует еще один пример использования этого выражения в общем значении в историографическом труде, современном Евангелию от Луки; Филон Библосский пишет: «Санхуниатон, человек поистине великой учености и любознательности, стремившийся у всех узнавать о том, что происходило, с самого начала (ex arches)… весьма внимательно изучил труды Тааута»[324]. Однако ближе к Луке стоит пример, приведенный Дэвидом Ауни. Это пролог к сочинению Плутарха «Пир семи мудрецов», подписанному псевдонимом. Автор его якобы присутствовал на знаменитом собрании семи мудрецов в VI веке до н. э. и теперь предлагает своему адресату правдивый отчет об этом событии. Разумеется, этот отчет — вымысел от начала до конца: однако это не умаляет его ценности для наших целей, поскольку, составляя этот пролог, Плутарх, несомненно, руководствовался правилами историографии своего времени. Ауни отмечает серию параллелей как с прологом Луки, так и с прологами к техническим трактатам[325], и на этом основывает предположение, что предисловия к популярным историческим сочинениям могли больше напоминать предисловия к техническим трактатам, чем предисловия к историческим трудам более высокого уровня, которые единственно и дошли до нас[326]. В этом псевдэпиграфическом прологе нас интересует последняя фраза. В ней автор сообщает своему адресату, что все остальные отчеты об этом событии недостоверны, поскольку их авторы, в отличие от него самого, на собрании не присутствовали. Далее он заключает: «Поскольку времени у меня теперь достаточно, а преклонный возраст не позволяет надолго откладывать мой рассказ, поведаю все с самого начала (αρ' arches hapanta diëgësomai), раз уж тебе не терпится послушать»[327]. Выражение «с самого начала» здесь говорит о том, что автор, будучи очевидцем, способен дать о событии полный отчет — в отличие от других рассказчиков, которые лишь что–то слышали о происшедшем, и потому их сведения неизбежно неполны.

Функционально это утверждение эквивалентно утверждению Иосифа Флавия, когда тот, противопоставляя свою историю иудейской войны сочинениям других авторов, слышавших об этой войне лишь из вторых рук, отмечает, что его история — подлинная, поскольку он сам присутствовал при всех событиях: «Я же, напротив, составил о войне достоверный отчет, связный и подробный, поскольку лично при всем этом присутствовал» (Против Апиона, 1:47). Отправив экземпляр своего труда царю Агриппе, Иосиф получил от него письмо, в котором, поздравляя историка с успехом, царь отмечал, в частности, что Иосиф рассказывает читателям все «с начала» (archëten) (Жизнь, 366)[328].

Важной задачей историка считалось выбрать для своего рассказа как верную начальную точку, так и верное заключение. Полибий в начале своей «Истории» точно определяет, с чего намерен начать, и объясняет, почему выбрал именно такую отправную точку (archèn) (1.3.1–5; 1.5.1; 1.12.5). Дионисий Галикарнасский, писавший в I веке до н.э., критикует по этому поводу не кого–нибудь, а самого Фукидида:

Некоторые критики усматривают также ошибки в построении этой истории, замечая, что он не сумел выбрать для нее ни верного начала (archèn), ни подходящего окончания. По их словам, немаловажная сторона работы состоит в том, чтобы начать (агспêп) свой труд в том пункте, где невозможно представить себе, чтобы что–то предшествовало рассказу, и закончить там, где уже не о чем спрашивать[329].

Любопытно, что Полибий, выбрав для своей истории наиболее естественную отправную точку, при этом счел необходимым рассказать и о некоторых предшествовавших событиях, дабы полностью прояснить некоторые стороны своего повествования:

Таков был первый выход римлян из Италии с войском, совершившийся в это время по изложенным выше причинам. Нам он показался наилучшим началом (archên) всего повествования, почему с него мы и начали, обратившись, впрочем, немного назад, дабы при изъяснении причин не оставалось никаких сомнений. …Рассказать это мы считали необходимым для тех, которые пожелают надлежаще постигнуть нынешнюю меру могущества римлян (1.12.5—7)[330]. [перевод Ф. Г. Мищенко. — Прим. пер]

Это можно сравнить с тем фактом, что рассказ Луки, основанный на отчетах очевидцев «от начала», начинается, строго говоря, со служения Иоанна Крестителя — однако и у него имеется своего рода исторический пролог, повествующий о рождении и юности Иоанна и Иисуса. Невозможно всерьез считать (хотя подобные предположения высказываются[331]), что «начало» у Луки относится к событиям первой и второй глав, а под «очевидцами» подразумеваются персонажи этого вступительного рассказа. Отправной точкой своего повествования Лука считает момент жизни Иисуса, который был засвидетельствован устными показаниями очевидцев и с которого традиционно начинался рассказ о его служении; однако считает нужным рассказать и о предшествующих событиях, дабы создать для своего повествования должный бэкграунд и контекст.

Нечто подобное делает в «Иудейской войне» Иосиф Флавий. В предисловии он объясняет, что для создания адекватного контекста к современным событиям ему нет нужды углубляться в ранний период истории своего народа — она достаточно полно описана в иудейских Писаниях и у других иудейских авторов. Однако необходимо продолжить историю иудеев с того места, на котором эти источники останавливаются. Поэтому он дает краткий обзор событий, предшествующих его жизни, но подробное и красочное изложение начинает с событий, непосредственно приведших к войне, и с самой войны. Стоит отметить: такое различие он оправдывал не только тем, что его книга посвящена войне, но и тем, что в этих событиях, в отличие от предыдущих, он сам участвовал:

Мой рассказ я хочу начать (archën) с того, на чем остановились те историки и наши пророки. Но и здесь я имею в виду более обстоятельно и со всевозможной точностью рассказать собственно о той войне, которую лично пережил, а событиям предшествовавших мне времен сделать лишь сжатый и беглый обзор.

(Иудейская война, 1:18)

Мысль, что основными очевидцами жизни, смерти и воскресения Иисуса должны выступать те, кто был с ним «от начала», — мысль, которую разделяют, по меньшей мере, Лука и Иоанн и которая, следовательно, скорее всего, принадлежит раннехристианской традиции, стоящей за этими авторами, — изначально, быть может, была порождена не историографической практикой, а здравым смыслом. Однако Лука, несомненно, оценил ее совпадение с историографическим принципом выбора верной отправной точки и с важностью в историографии «свидетельства» тех, кому описываемые события известны по личным впечатлениям. Поэтому основными источниками своей работы он назвал очевидцев, способных дать полный отчет о событиях «от начала».

Фраза Луки в целом — «бывшие с самого начала очевидцами и служителями Слова» (1:2) — почти несомненно, указывает на одну группу людей, а не на две[332]. Возможно, не стоит «насиловать» эту фразу, выводя из нее, что те, кто был очевидцами с самого начала, впоследствии стали служителями Слова[333] — хотя возможен и такой перевод (если genomenoi мы отнесем только к hupëretai и переведем как «стали»). Во всяком случае, ясно, что «с самого начала» относится только к очевидцам — и приходится предположить, что служителями Слова эти очевидцы стали позже. Вся фраза в целом почти дословно совпадает с Деян 1:21–22, где говорится об учениках, которые, будучи очевидцами всего служения Иисуса, поэтому способны впоследствии стать служителями Слова (в тех же выражениях Лука говорит о служении Двенадцати в Деян 6:4), проповедовать Благую весть, включающую в себя всю историю Иисуса. То, что Эванс называет «странным сочетанием» очевидцев и служителей Слова[334], вполне объясняется в Деян 1:21–22: в случае этих очевидцев то, что они видели, не просто передается историку, но становится неотъемлемой частью христианской вести, которую они несут миру. В прологе Луки, возможно, речь идет не только о Двенадцати — к этому вопросу мы еще вернемся — но, несомненно, Двенадцать имеются в виду в первую очередь.

Прежде чем проститься с прологом Луки, рассмотрим вкратце еще одно выражение, в переводе переданное так: «по тщательном исследовании (parëkolouthëkoti) всего сначала (anôthen)» (1:3). Значение слова parëkolouthëkoti (буквально «следующий») много обсуждается[335]; однако недавно Дэвид Мейсснер привел очень подробные и убедительные аргументы в пользу того, что здесь (как и в «Против Апиона» Иосифа Флавия, 1:53, что часто приводится как параллель) это слово означает не «исследование» или «расследование» (по его словам, такое значение не засвидетельствовано), а «следование за мыслью»[336]. Лука хочет сказать, что прекрасно понимает все, что передали ему очевидцы. Его «знакомство с предметом» (по выражению Мейсснера) — необходимое условие для написания истории, основанной на отчетах очевидцев, а также, возможно, для того, чтобы справиться с этой задачей успешнее его предшественников.

Что же касается anôthen — слова, которое могло означать просто «тщательно»[337] — оно здесь, очевидно, употребляется во временном значении: «изначально», в параллель к «с самого начала» (αρ' arches). Сам Лука в другом месте (Деян 26:4–5) использует эти выражения как синонимы[338]. В обоих случаях использование то одного, то другого выражения объясняется стилистическими причинами. Смысл этой фразы в том, что объем свидетельских «показаний» покрывает всю историю, которую намерен рассказать Лука в своем Евангелии («сначала») — и столь же всеобъемлюще знакомство Луки с этими свидетельствами и их понимание. Лука способен рассказать историю «сначала», поскольку внимательно ознакомился с преданиями тех, кто «с самого начала» видел все своими глазами. Судя по всему, необходимость свидетельства очевидцев, видевших все «с начала», была важным принципом передачи и понимания преданий об Иисусе в раннем христианстве.

Указание на свидетелей жизни Иисуса у Марка

Теперь, установив, насколько важна была для составителей и читателей Евангелий способность очевидца рассказать по личным впечатлениям всю евангельскую историю, мы можем обнаружить в Евангелиях специфический литературный прием, ускользающий от внимания большинства современных ученых, — прием, призванный указать именно на это свойство очевидца–источника информации. Впервые мы находим его в Евангелии от Марка.

Первый ученик, названный у Марка по имени, немедленно вслед за рассказом о начале служения Иисуса, — Петр (точнее, Симон, как Марк постоянно его называет, пока Иисус в 3:16 не дает ему новое имя):

Проходя же близ моря Галилейского, увидел Симона и Андрея, брата Симонова[339], закидывающих сети в море, ибо они были рыболовы. И сказал им Иисус: идите за Мною, и Я сделаю, что вы будете ловцами человеков. И они тотчас, оставив свои сети, последовали за Ним

(Мк 1:16—18).

Имя Симона явно подчеркнуто[340]. Марк мог бы написать «Симона и его брата Андрея»[341] — так же, как в следующем стихе: «Иакова Зеведеева и Иоанна, брата его» (1:19). В другом месте, однако, Марк говорит: «Иакова и Иоанна, брата Иакова» (5:37; ср. 3:17), так что повторение имени первого брата кажется просто особенностью его стиля. Однако он не всегда следует этому правилу, и в 1:16 повторение имени Симона явно используется для того, чтобы придать ему особое значение.

В повествовании Марка все ученики–мужчины покидают Иисуса в Гефсимании, после чего Петр отрекается от него. Таким образом, никто из Двенадцати не видит своими глазами событий после приведения Иисуса к Пилату; однако Петр снова упоминается в самом конце Евангелия, когда женщины у пустой гробницы слышат повеление «сказать ученикам Его и Петру, что Он предваряет вас в Галилее» (16:7). Это отдельное упоминание Петра, достаточно странное (в конце концов, Петр — тоже ученик Иисуса)[342], ясно указывает на то, что в дальнейшем Иисус явится Петру лично. И Павел (1 Кор 15:5), и Лука (Лк 24:34) упоминают об этом явлении, что доказывает его известность уже в очень ранней традиции — однако странно, что никто о нем не рассказывает. Упоминание об этом в «краткой» версии Евангелия от Марка[343], указывающее за пределы повествования, явно рассчитано на то, чтобы, подобно тому, как рассказ начался с Петра, — Петром его и завершить. Эти два упоминания образуют inclusio всей истории, давая понять, что Петр — тот свидетель, чье свидетельство объемлет историю в целом[344]. Перед нами — разительное подтверждение спорного свидетельства Папия (о нем см. ниже, в главе 9) о том, что источником преданий Евангелия от Марка был апостол Петр.

Если inclusio свидетельствует о том, что Петр — основной очевидец, стоящий за Евангелием от Марка, то с этим хорошо согласуется относительная частота (см. таблицу 11) упоминаний его имени у Марка[345]. Имя Симон в отношении к Петру встречается семь раз[346], имя Петр — девятнадцать раз[347]. При сопоставлении с длиной Евангелия такая частота оказывается намного выше, чем в других Евангелиях. В намного более длинном Евангелии от Матфея имя Симон (применительно к Петру) упоминается пять раз, имя Петр — двадцать четыре раза. У Луки имя Симон встречается (применительно к Петру) двенадцать раз, а имя Петр — восемнадцать раз. Иоанн упоминает имя Симон (применительно к Петру) двадцать два раза, а имя Петр — тридцать четыре раза; однако столь высокие цифры объясняются тем, что Иоанн намного чаще других евангелистов употребляет сочетание «Симон Петр» (семнадцать раз, в то время как у Марка это двойное имя не появляется ни разу, а у Матфея и у Луки — всего по одному разу). Однако даже если принять это во внимание и не считать двойное имя «Симон Петр» за два упоминания — Евангелие от Иоанна остается первым по частоте упоминаний Петра (одно на каждые 395 слов); за ним идет Марк (одно на 432 слов), Матфей (одно на 654 слова) и Лука (одно на 670 слов). Поскольку автор Евангелия от Матфея особенно интересуется Петром (см. Мф 14:28–29; 16:17–18), особенно стоит отметить, что у Марка Петр упоминается намного чаще, чем у Матфея. Более того — и это прямой аргумент в пользу нашей гипотезы, что в Евангелии от Марка Петр предстает основным очевидцем событий — он присутствует на сцене во время большей части действия (с 1:16 до 14:72, исключая отрывки 6:14–29; 10:35–40; 14:1–2, 10–11, 55–65). Определенно, нельзя согласиться с Джоэлом Маркусом в том, что, «если бы не Папий — никому бы и в голову не пришло, что Второе Евангелие имеет какую–то особую связь с Петром»[348].

Сильный аргумент в пользу того, что упоминания о Петре в начале и в конце Евангелия от Марка представляют собой inclusio, мы находим в Евангелии от Луки. Лука, используя Марка наряду с другими источниками, не сохраняет эти упоминания в тех местах, где они встречаются у Марка. Рассказ о призвании Петра идет у Луки позже (Лк 5:1–11), уже после того, как Петр появляется в повествовании (4:38); тем не менее Лука заботится о том, чтобы Петр стал первым из учеников, названных в его рассказе по имени. Более того: при первом появлении Петра он, аналогично Марку, делает особый акцент на имени Симон: «Выйдя из синагоги, он вошел в дом Симона; теща же Симонова была одержима сильною горячкою…» (4:38)[349]. Также и в конце своей истории Лука, в отличие от Марка, не вкладывает имя Петра в уста ангелов у пустой гробницы (Лк 24:6–7). Поскольку у Луки повествование продолжается рассказом о явлениях воскресшего Иисуса, такое упоминание Петра не сделало бы его последним упомянутым по имени учеником в рассказе. Вместо этого Лука ретроспективно ссылается на явление Иисуса Петру. Когда два ученика возвращаются в Эммаус из Иерусалима, другие говорят им, «что Господь истинно воскрес и явился Симону» (Лк 24:34). Благодаря этому упоминанию имя «Симон» становится последним (не считая Иисуса и Моисея) личным именем в этом Евангелии. Вводя, таким образом, inclusio свидетельства очевидца по отношению к Петру, Лука свидетельствует о том, сколь многим обязан его труд свидетельству Петра, запечатленному в Евангелии от Марка.

Указание на свидетелей жизни Иисуса у Иоанна

На мой взгляд, автор Евангелия от Иоанна хорошо знал Евангелие от Марка и рассчитывал, что его знают и многие читатели[350] — хотя это не равнозначно утверждению, что он использовал Евангелие от Марка как источник. Интересно взглянуть на то, что в Четвертом Евангелии соответствует Марковым упоминаниям Петра в начале и в конце повествования. У Иоанна первые ученики Иисуса, вначале появляющиеся на сцене как ученики Иоанна Крестителя (1:35), — двое, которые остаются безымянными, пока в 1:40 один из них не называется Андреем. Однако спутником Андрея оказывается вовсе не Петр, как мы могли бы ожидать, вспоминая рассказ Марка о призвании первых учеников: дальше мы читаем о том, что Андрей идет за своим братом и знакомит его с Иисусом (1:41–42). Для читателей, знающих Марка, это должно было выглядеть так, словно Иоанн лишает Петра первенства, которое отводил ему Марк — «старше» него оказывается не только Андрей, но и другой первый ученик, который так и остается безымянным и впоследствии исчезает из повествования. Часто полагают, что этот анонимный ученик — сам Иоанн, в другом месте названный «учеником, которого любил Иисус»[351]. В Евангелии этот ученик также ни разу не называется по имени; и, разумеется, невозможно было назвать его «учеником, которого любил Иисус», при первом же знакомстве с Иисусом. Однако, на мой взгляд, существует никем не замеченный, но очень убедительный аргумент в пользу того, что безымянный ученик из главы 1 и Любимый Ученик — одно лицо. Любимый Ученик изображен в Четвертом Евангелии как идеальный свидетель Иисуса. Именно его свидетельство заключено в этом Евангелии (21:24). Однако в таком случае он должен полностью отвечать требованию, которое предъявляет к свидетелям само это Евангелие: «А также и вы будете свидетельствовать, потому что вы сначала со Мною» (15:27). В соответствии с этим условием Любимый Ученик появляется в повествовании с самого начала: с одной стороны, скромно — без имени, так что его можно не только не узнать, но и не заметить; но с другой стороны, не так уж скромно — ведь он отодвигает Петра с его первого места.

Помимо этого, автор Евангелия от Иоанна делает и другие намеки на тождество одного из первых учеников тому ученику, которого больше всех любил Иисус. О двух учениках, первыми «пошедших» (1:37) за Иисусом, в повествовании говорится: «Иисус же, обратившись и увидев их идущих, говорит им…» (1:38). А в конце Евангелия последнее появление Любимого Ученика описано так: «Петр же, обратившись, видит идущего за ним ученика, которого любил Иисус…» (21:20). В обоих случаях герои «идут за Иисусом» буквально, однако имеется и дополнительное символическое значение — они следуют за ним как его ученики. Однако параллель не кончается на том, что Любимый Ученик «идет за» Иисусом: кроме этого, он «пребывает». Первые слова двух первых учеников, обращенные к Иисусу: «Равви, где живешь (menas — букв, «пребываешь»)?» (1:38) В ответ он приглашает их «пойти и увидеть». Рассказ продолжается: «Они пошли и увидели, где Он живет (menei), и пробыли (етегпап) у Него день тот» (1:39) В конце же Евангелия от Иоанна, в ответ на вопрос Петра о Любимом Ученике: «Господи! А он что?» — Иисус отвечает: «Если Я хочу, чтобы он пребыл (menein), пока не приду, что тебе до того?» (21:22). Повторение этих слов в следующем стихе составляет последнее речение Иисуса в этом Евангелии. (Подробнее об этом абзаце см. далее, в главе 15.)

В последующих главах Евангелия, после вторичного появления Любимого Ученика в 13:23, между Любимым Учеником и Петром намечается нечто вроде соперничества. Вспомним, например, сцену, когда, услышав, что гробница Иисуса пуста, два ученика бросаются бежать к гробнице. Любимый Ученик прибегает первым, но не входит внутрь. Первым должен войти Петр; однако именно Любимый Ученик первым понимает значение того, что они там видят. Он, а не Петр, «увидел и уверовал» (20:3–8). На мой взгляд, это не полемическое соперничество, призванное очернить Петра. Скорее, это некая «товарищеская конкуренция», однако имеющая серьезную цель — показать, что Любимый Ученик более всех прочих способен быть свидетелем Иисуса[352]. Петр, как мы узнаем в главе 21 (то, что она — неотъемлемая часть этого Евангелия, мы покажем в главе 14), должен стать главным пастырем Иисусовых овец и отдать свою жизнь за Иисуса, но Любимому Ученику отведена иная роль: он — идеальный свидетель, особенно чуткий и восприимчивый. Об этом сообщает Евангелие от Иоанна в то время, как Евангелие от Марка представляет точку зрения Петра — вождя Двенадцати, виднейшего ученика, известного и уважаемого во всех христианских церквах. Однако, как подразумевается в Четвертом Евангелии, последнего, самого глубокого слова об Иисусе Петр не сказал. У Любимого Ученика — не столь известного, хотя он также много лет служил церкви — есть собственное свидетельство. Его близость с Иисусом требует, чтобы к его свидетельству прислушались. Вот почему и в начале истории он появляется, «отодвинув» Петра, и в конце — вместе с Петром и так, что именно ему посвящены последние в этом Евангелии слова Иисуса. Хотя он и не должен, как неверно поняли некоторые (21:23), дожить до второго пришествия, — ему определенно предстоит пережить Петра, поскольку его роль — в том, чтобы оставаться свидетелем и продолжать нести свое свидетельство и после Петра. Он открыл повествование — он же его и закрывает: «Сей ученик и свидетельствует о сем, и написал сие» (21:24). (К вопросу авторства этого Евангелия мы вернемся далее, в главах 14–16.)

Таким образом, в Евангелии от Иоанна inclusio очевидца используется с целью вынести на первый план свидетельство Любимого Ученика, содержащееся в этом Евангелии. Поэтому автор не отказывается от inclusio Петра, сделанного Марком, но обрамляет его inclusio Любимого Ученика. В главе 1 безымянный ученик вместе с другим учеником появляется непосредственно перед Петром, чье значение затем подчеркивается рассказом о наречении ему имени Кифа (1:41–42). В главе 21 Иисус обращается к Любимому Ученику (21:22–23) немедленно после беседы с Петром, в которой назначает Петра главным пастырем своих овец и предсказывает, что Петр отдаст жизнь за Иисуса и овец его (21:15–19). Наречение именем Кифа (если предположить, что оно указывает на роль Петра после вознесения Иисуса, как в Мф 16:18–19) и назначение на роль главного пастыря, без сомнения, соответствует значению inclusio Петра и подкрепляет его. Близость начала и конца inclusio Любимого Ученика к началу и концу inclusio Петра служит указанием на то, что своеобразное содержание этого Евангелия основано на свидетельстве Ученика, а не на сообщениях Петра. Однако в то же время это Евангелие признает важность свидетельства Петра, изложенного в Евангелии от Марка, и во многом параллельно ему, хотя во многом с ним и расходится. (Роль приема inclusio в Евангелии от Иоанна мы рассмотрим позже, в главе 15.)

Указание на свидетелей–женщин у Луки

Отличительная черта истории Иисуса у Луки — сделанный им акцент на том, что странствующих учеников было намного больше Двенадцати (Лк 6:17; 8:1–3; 10:1–20; 19:37; 23:49; 24:9, 33; Деян 1:15, 21–23); многие из них путешествовали вместе с Иисусом по Галилее, многие были вместе с ним в Иерусалиме и присутствовали при его торжественном въезде в город, распятии и явлениях по воскресении. Напротив, о Двенадцати Лука упоминает почти исключительно в связи с материалами, заимствованными у Марка (немногие исключения — 8:1; 24:9, 10, 33). Это стоит отметить в связи с особым вниманием к роли Двенадцати в первых главах Деяний. Из учеников–мужчин, не входящих в круг Двенадцати, в Евангелии назван по имени только один — Клеопа (очень вероятно — одно лицо с Клопой, дядей Иисуса), хотя, как мы уже отмечали, в Деяниях появляются и другие: Матфий и Иосиф Варсава (1:23), возможно, Аполлос (18:24–25), возможно, Мнасон (21:16)[353]. Однако, говоря об упоминаниях других учеников у Луки, нельзя не отметить одну черту, которая сразу бросается в глаза: в начале рассказа о Галилейском служении Иисуса Лука вводит трех героинь–женщин, которых — в отличие от других учениц Иисуса — называет по именам (Лк 8:2–3). Марк указывает, что женщины, видевшие распятие Иисуса, следовали за ним уже в Галилее (Мк 15:40), однако до рассказа о Страстях вообще о них не упоминает. Матфей сообщает о них лишь то, что женщины, в том числе мать сыновей Зеведеевых (Мф 20:20) — героиня, появляющаяся только в этом Евангелии — следовали за Иисусом в Иерусалим из Галилеи (Мф 27:55–56).

Таким образом, Лука единственный из всех евангелистов упоминает женщин уже в рассказе о галилейском служении Иисуса, причем две из этих учениц (Иоанна и Сусанна, 8:3) только в его Евангелии названы по именам. Однако упоминание о женщинах в рассказе о галилейском служении интересно и значимо еще в одном отношении. Рассказывая о приходе двух женщин к пустой гробнице, Лука описывает, как встреченные ими ангелы обращаются к ним с призывом: «Вспомните, как Он говорил вам, когда был еще в Галилее, сказывая, что Сыну Человеческому надлежит быть предану в руки человеков грешников, и быть распяту, и в третий день воскреснуть» (24:6–7). Эти слова указывают на то, что эти женщины, вместе с другими учениками, слушали те поучения Иисуса в Галилее, которые предназначались «для немногих» (ср. 9:18, 43)[354].

Однако все значение приемов, с помощью которых Лука делает женщин–учениц важной частью истории Иисуса, выявляется в следующем. Лука впервые упоминает о женщинах, называя трех из них (Марию Магдалину, Иоанну, Сусанну) по именам, в 8:2–3. В отличие от Матфея, Марка и Иоанна, он не называет их имен, когда описывает стояние у креста (23:49). Имена он приберегает для окончания истории о посещении женщинами пустой гробницы: «То были Магдалина Мария, и Иоанна, и Мария, мать Иакова, и другие с ними, которые сказали о сем Апостолам» (24:10). Снова названы по именам три женщины, однако Сусанна заменена Марией, матерью Иакова. Эти два отрывка, в которых имена женщин стоят рядом с именами членов группы Двенадцати (8:1–3 и 24:10), представляют собой литературное inclusio, охватывающее всю историю Иисуса, кроме самого начала его служения. Быть может, женщины в рассказе Луки не отвечают идеалу свидетелей–мужчин, следовавших за Иисусом со времени его крещения и видевших его после воскресения, — но приближаются к этому идеалу. Вслед за Марком Лука делает Петра первым и последним учеником, названным в Евангелии по имени (4:38; 24:34), показывая тем самым, что включает в свою работу свидетельство Петра, сохраненное Марком. Но внутрь inclusio Петра он помещает inclusio женщин, хотя и охватывающее меньший срок, чем у Петра; и, несомненно, имеет значение напоминание Луки незадолго до конца этого inclusio о том, что ученицы слушали проповедь Иисуса почти с самого начала его служения начиная с inclusio 8:2–3. Это, несомненно, указывает на то, что некоторые независимые предания Луки восходят к одной (скорее всего, к Иоанне) или к нескольким из этих женщин[355].

Как видим, три из четырех авторов Евангелий вполне сознательно работают с идеей, что Евангелие, поскольку оно охватывает всю историю Иисуса, должно включать в себя показания свидетелей, участвовавших в этой истории с начала до конца — от служения Иоанна Крестителя до явлений Иисуса по воскресении. Все три евангелиста используют для указания на главный источник своей истории прием inclusio. Разумеется, это — как мы увидим далее — не исключает использования материала от других свидетелей.

Евангелие от Матфея, по–видимому, не следует принципу опоры на очевидцев, присутствовавших от начала до конца. Как именно оно связано с Матфеем — остается загадкой; однако, по всей видимости, Матфей не играет в нем той же роли, что Петр — в Евангелии от Марка или Любимый Ученик — в Евангелии от Иоанна. Матфей, несомненно, появляется в конце Евангелия, носящего его имя, — в числе тех одиннадцати учеников, перед которыми Иисус появляется и произносит прощальную речь (28:16–17). Однако там он никак не выделен среди остальных (подобно Петру в Мк 16:7). Более того: Матфей появляется в числе учеников только в девятой главе Евангелия, после многих других событий (в том числе Нагорной проповеди). В целом представляется, что это Евангелие, в отличие от остальных, не опирается на авторитет какого–либо конкретного очевидца. [С этим хорошо согласуется черта, отмеченная в таблице 5: Матфей не добавляет новых имен (кроме имени Иосифа, отца Иисуса, и нескольких имен «публичных фигур»), отсутствующих у Марка, — наоборот, опускает некоторые имена, упомянутые Марком.]

«Александр» Лукиана как свидетельство очевидца

Вполне возможно, что литературный прием, названный мной «inclusio свидетельства очевидцев» был изобретен Марком, а затем заимствован у него Лукой и Иоанном. Однако весьма вероятно и то, что Марк заимствовал этот прием из популярных биографий, с которыми Евангелия сходны по жанру. К сожалению, очень немногие из подобных сочинений, несомненно, весьма распространенных в I—II веках н.э., дошли до наших дней. Таких сохранившихся биографий, в которых возможно inclusio очевидца — то есть жизнеописаний недавно умершего человека, базирующихся в основном на рассказах одного свидетеля, лично его знавшего — еще меньше. Однако имеются по меньшей мере две греческие биографии, в которых можно заметить inclusio очевидца. Обе они написаны значительно позже Евангелий, однако похожи на них в том отношении, что описывают жизнь значительных религиозных деятелей (хотя и разного рода).

Первый из этих трудов — жизнеописание Александра из Абонотиха, написанное Лукианом Самосатским и имеющее заглавие: «Александр, или Лжепророк» (Alexandros ê Pseudomantis»). Лукиан (родился между 115 и 125 годами н.э.) был сатириком и большую часть жизни зарабатывал себе на хлеб как странствующий профессиональный оратор, мастер сатирических диалогов. Жизнеописание Александра — последняя из его многочисленных работ, написанная в 180–х годах, по–видимому, примерно через десять лет после смерти Александра (до 175 года). Это биография человека, которого сам Лукиан считал негодяем, написанная с целью изобличить его как шарлатана и носителя множества пороков. Очевидно, она была заказана неким эпикурейцем по имени Цельс, которому Лукиан адресует и посвящает свою книгу; однако, несмотря на это, он чувствовал необходимость объяснить, почему тратит свой литературный дар на «человека, заслужившего не того, чтобы приличные люди читали о нем книги, но, скорее, того, чтобы грубая толпа в огромном амфитеатре смотрела, как обезьяны или лисы рвут его на куски» (§2)[356]. В качестве прецедента такого рода он приводит составленное Аррианом жизнеописание разбойника Тиллороба, по сравнению с которым Александр — «злодей куда более свирепый», «всю Римскую империю… наполнивший своими злодеяниями» (§2). Неудивительно, что Лукиан не говорит о своем герое ровно ничего хорошего — не считая упоминания о его импозантной внешности и употребленных во зло способностях.

Александр учредил в своем родном городе Абонотихе, на черноморском берегу Пафлагонии, культ и оракул бога–змея Гликона, которого считали реинкарнацией Асклепия. Сам Александр пропагандировал этот культ, отправлял священнодействия, а кроме того, действовал как пророк (толкователь) Гликона — передавал и истолковывал ответы оракула, данные в ответ на вопросы людей к Гликону (по примеру древних и почитаемых оракулов эллинистического мира). Слава нового оракула быстро распространилась по всему римскому миру, и Александр стал влиятельной фигурой: поклонники его культа имелись даже при императорском дворе и среди римской сенаторской аристократии. Абонотих сделался процветающим новым религиозным центром. Несомненно, такой культ должен был особенно раздражать людей рационалистического склада ума, как у Лукиана: такие люди полагали, что видят его насквозь, и считали своим долгом разоблачить его как шарлатана и обманщика.

По замечанию Барри Болдуина, «немногое Лукиан любил так, как строить инвективу»[357]. Однако в этой, так сказать, антибиографии мы встречаем не только инвективу. По всей видимости, Лукиан до некоторой степени пародирует энкомиастические биографии, прославлявшие подобных религиозных лидеров, в которых рассказывалось об их происхождении, чудесах и пророческих изречениях — все в целях рекламы самого лидера и учрежденного им культа. Вполне возможно, что к тому времени была написана популярная хвалебная биография самого Александра (а может быть, и не одна) — и Лукиан создавал ей скептическую и пародийную альтернативу[358]. По крайней мере, по форме эти биографии могли не очень сильно отличаться от Евангелия от Марка — хотя пародия на Александра, несомненно, находится на более высоком литературном уровне.

Критика Лукиана состоит в том, что он приписывает Александру низменные мотивы, а все якобы сверхъестественные свойства культа и оракула изображает в виде изобретательного жульничества. Например, сам бог Гликон — не что иное, как ручная змея (привезенная Александром из Пеллы — места, славного своими ручными змеями), на голову которой насажена искусственная голова и хитроумное устройство, создающее впечатление, что Гликон разговаривает. Вопросы божеству подавались на запечатанных свитках и возвращались нераспечатанными; это объясняется тем, что Александр умел взламывать печати и затем восстанавливать их, не оставляя следов. Таким образом, Лукиан описывает обычные для энкомиастических биографий «чудеса» и «магию», одновременно разоблачая их. Кроме того, он приписывает Александру самые низменные мотивы и обвиняет его во множестве преступлений и пороков — мошенничестве, прелюбодеянии, разврате с мальчиками и даже в попытке убийства.

Историческое существование Александра и суть культа Гликона в Абонотихе подтверждены независимыми свидетельствами и сомнений не вызывают[359]. Степень точности рассказа Лукиана вызывает споры[360], однако большая часть его сведений хорошо соотносится с тем, что нам известно о социальном и религиозном контексте того времени, и выглядит вполне правдоподобно[361]. Непристойный рассказ о молодости Александра — скорее всего, выдумка, и маловероятно, чтобы приводимые Лукианом рационалистические объяснения чудес были известны ему как достоверные факты. Скорее всего, это по большей части его гипотезы; некоторые его объяснения совпадают с тем, как объясняли производство шарлатанских «чудес» другие античные авторы. Что касается мотивов Александра и его пороков — едва ли стоит доверять в этом вопросе биографу, столь озабоченному изображением своего героя в самом дурном свете. Однако в целом, за исключением этих аспектов, изложение карьеры Александра вполне может быть исторически достоверным. Учитывая, что Александр и его дела были еще живы в людской памяти — вряд ли целям Лукиана могла бы служить чистая выдумка.

Лукиан пишет, что сам видел своими глазами лишь малую часть истории — хотя в его изложении именно эта часть выглядит кульминацией Александровых злодеяний. Около 165 года Лукиан побывал в Абонотихе: здесь Александр сначала гостеприимно принимал его и демонстрировал ему свои чудеса, однако затем покусился на его жизнь, так что Лукиан едва ушел от него живым. Однако из какого источника (или источников) получил Лукиан всю остальную информацию об Александре? Разумеется, многое он мог услышать от посетителей святилища, не говоря уж о том, что некоторые прорицания Александра были широко известны (как приведенное в § 36, о котором Лукиан говорит, что его «можно увидеть повсюду над дверями как заклинание от чумы»). В одном месте Лукиан рассказывает о диалоге между богом Гликоном и Сакердотом, «человеком из Тия», говоря, что видел позолоченную надпись с пересказом этого диалога в доме у самого Сакердота (§43).

Однако имеется очевидный кандидат на роль основного источника Лукиана: римский аристократ Рутилиан. Публий Муммий Сисенна Рутилиан — известный исторический персонаж: в 146 году он был консулом[362]. Этот человек был усердным и очень влиятельным пропагандистом Александра (§§40–41) и в возрасте шестидесяти лет по указанию одного из Александровых оракулов (§35) женился на Александровой дочери (матерью которой якобы была богиня луны Селена). Лукиан пишет, что лично знал Рутилиана и отговаривал его от этого брака (§54), и в этом нет оснований ему не верить[363]. Он написал свою книгу вскоре после смерти Рутилиана, так что не мог бы заявлять о своем знакомстве с ним, будь это неправдой (другие члены семьи были еще живы и могли бы его опровергнуть) — однако теперь мог честно высказать свое мнение о Рутилиане, которого, очевидно, считал легковерным глупцом, попавшимся на удочку суеверия (§§30–31), а Александра откровенно назвать мошенником, не опасаясь неприятностей от Рутилиана — человека очень влиятельного[364].

Лукиан пишет, что читал письмо Александра к Рутилиану, в котором Александр сравнивает себя с Пифагором (§4; судя по другим неопифагорейским сторонам культа Александра, это вполне правдоподобно), и цитирует три ответа оракула, данные Рутилиану по его личным делам (§§33–35). Ниже, в таблице 12, показано, сколько раз встречается в книге имя Рутилиана и как расположены эти упоминания. Рутилиана Лукиан упоминает чаще, чем какого–либо другого героя книги, не считая самого Александра. Подобно Петру в Евангелии от Марка, Рутилиан упоминается в книге первым (опять–таки, не считая самого Александра) и последним. Особенно интересно первое упоминание его имени. Фактически Рутилиан не фигурирует в истории, пока слава Александра не достигает Рима (§30) — что происходит в середине книги. Однако Лукиан ухитряется упомянуть его имя первым, не считая имени Александра, предпослав своей истории письмо Александра к нему в связи с рассказом о природных способностях Александра (§4). Что же касается последнего упоминания Рутилиана — вся история Александра, вслед за рассказом о его страшной смерти (§59), заканчивается так:

Неизбежны были и погребальные игры, достойные его жизненного пути–борьба за святилище. Виднейший из соучастников его обмана и плутовства обратился к Рутилиану с просьбой решить, кому из них принадлежит первенство, кто должен унаследовать повязку жреца и пророка. Одним из них был Пет — по ремеслу врач, уже седобородый, однако человек такого поведения и образа жизни, какой ни старику, ни врачу не приличен. Однако арбитр их, Рутилиан, отослал их всех назад без жреческих повязок, объявив, что место это могло принадлежать одному лишь их господину и после его кончины останется пустым (§60).

Был ли Лукиан в самом деле настолько близок к Рутилиану, чтобы отговаривать его от брака, для нас неважно; в любом случае, композицией своего повествования он показывает, что Рутилиан — его основной источник. Возможно, при этом он играет с литературным приемом, поскольку Рутилиана в его изображении едва ли можно назвать надежным свидетелем. Описав его суеверность, Лукиан затем так рассказывает о его первом впечатлении от Александра:

Услышав толки об этом оракуле, он [Рутилиан] готов был уже бросить все вверенные ему дела и устремиться в Абонотих. Он слал туда одного гонца за другим — а посланцы его, простые неграмотные слуги, легко обманывались и, возвратившись, рассказывали ему за достоверное не только то, что сами видели, но и то, что слышали от других, да еще и щедро расцвечивали и разукрашивали свои рассказы, надеясь тем выиграть расположение своего господина. Так они воспламенили ум бедного старика и совершенно свели его с ума. Он только и знал, что пересказывал их истории своим влиятельным друзьям, да еще и немало от себя прибавлял (§§30—31).

Вполне возможно, что энкомиастическая биография Александра, которую высмеивает Лукиан, основывалась на показаниях Рутилиана как основного очевидца и что Лукиан, основывая свой рассказ на том же источнике, одновременно иронически демонстрирует ненадежность Рутилиана как свидетеля. Сам он — историк скептического склада и не принимает всерьез рассказов своего легковерного информанта, которого цитирует лишь затем, чтобы выставить его глупцом.

Выводить из пародии свойства пародируемого произведения всегда несколько рискованно. Однако сходство между тем, как появляется в повествовании Лукиана Рутилиан, самый видный поклонник Александра, и в Евангелии от Марка — Петр, самый видный ученик Иисуса, указывает на то, что здесь, возможно, наличествует литературный прием — inclusio показаний очевидца, — характерный для жанра популярной биографии пророка или харизматического проповедника. Возможно, Марк заимствовал этот прием из популярных сочинений, не дошедших до наших дней, которые Лукиан затем спародировал. Если речь идет об известном литературном приеме, становится более понятно, почему Лука и Иоанн распознали его у Марка и использовали в своих Евангелиях.

«Жизнь Плотина» Порфирия как свидетельство очевидна

Второй пример этого литературного приема мы встречаем в древнейшей сохранившейся до наших дней — после Ксенофонтовых «Воспоминаний» о Сократе — биографии философа, написанной его учеником. Философ–неоплатоник Порфирий приблизительно через тридцать лет после смерти своего учителя Плотина, основателя школы неоплатонизма (204–270 годы н. э.), то есть в начале IV века н. э., написал его биографию[365]. (Этот временной промежуток сопоставим с дистанцией между смертью Иисуса и написанием Евангелия от Марка.) Труд Порфирия построен как введение к отредактированным и изданным им сочинениям Плотина (полное название «О жизни Плотина и порядке его книг»): этим объясняется особое внимание Порфирия к обстоятельствам написания сочинений Плотина и тем периодам его жизни, в которые они писались (см. особенно §§3–6), а также к собственной роли ученика, которому учитель доверил редактировать свои труды. Ричард Валантазис указывает, что из биографии остается непонятным, чему же именно Плотин учил своих учеников, и что композиция ее указывает на книги — сочинения Плотина, истолкованные и отредактированные Порфирием[366] — как на истинный источник духовного руководства, которого ищет читатель[367].

В последний период жизни Плотина, когда он осел в Риме и написал все дошедшие до нас работы, он основал школу, без сомнения, устроенную по образцу школы Аммония Сакка, его собственного александрийского учителя. Это была группа его близких друзей и учеников[368], часто с ним встречавшихся, бывавших в его доме и присутствовавших на его «собеседованиях» — семинарах, где он развивал свои идеи. Порфирий называет пятнадцать таких учеников — двенадцать мужчин[369] и трех женщин[370]. Мужчины — Амелий Гентилиан Этруск; Павлин, врач из Скифополя; Евстохий, врач из Александрии; Зотик, поэт и литературный критик; аравиец Зет (Заид), врач и политик (Плотин обычно проводил лето на вилле Зета в Кампании, где и умер); Кастриций Фирм, политик; Марцелл, Оронтий[371] и Сабинилл, римские сенаторы; Рогациан, тоже сенатор, отказавшийся от политической карьеры, чтобы вести жизнь философа; Серапион, ритор и финансист из Александрии; и, наконец, сам Порфирий, философ из Тира (§7). Из этих двоих «профессиональными» философами, посвятившими жизнь философии, были только Амелий и Порфирий. Три женщины–ученицы — Гемина, владелица дома, в котором жил Плотин, ее дочь, также по имени Гемина, и Амфиклея, невестка неоплатонического философа Ямвлиха. Все три были «всей душой преданы философии» (§ 9). Эти два списка учеников весьма напоминают Евангелия, в которых также приводится список двенадцати учеников–мужчин и называются имена трех учениц–женщин (Мф 26:56, Мк 15:40; 16:1, Лк 8:2–3; 24:10; Ин 19:25). О том, случайна или сознательна такая параллель со стороны Порфирия, мы скажем вкратце.

В большинстве случаев Порфирий не сообщает, как долго эти лица принадлежали к школе Плотина, хотя отмечает, что Павлин, Зотик и Зеф умерли раньше Плотина (и, следовательно, не могли служить источниками сведений для биографии, написанной Порфирием), а Евстохий общался с Плотином только в самом конце его жизни (§7). Однако еще до того, как привести список учеников, возглавляемый Амелием[372], Порфирий объясняет, что Амелий провел в обществе Плотина двадцать четыре года: он присоединился к группе учеников всего через два года после приезда Плотина в Рим, в 245 году, когда Плотину было тридцать лет (§ 3). По всей видимости, он оставался близок к Плотину до 269 года, предшествовавшего году его смерти[373]. Таким образом, Порфирий явно дает понять, что Амелий может служить очевидцем, чьи показания объемлют почти весь последний этап жизни Плотина, когда он был руководителем школы. Никаких указаний на то, что какой–либо иной ученик Плотина мог бы выполнять ту же роль, в тексте нет.

Несомненно, Порфирий считает Амелия и себя наиболее видными учениками Плотина — как оно в действительности и было. То, что в списке учеников–мужчин он отводит себе последнее место, связано не со скромностью[374], которой он в своем труде совершенно не проявляет, а с желанием подчеркнуть свое имя. Это позволяет ему завершить список сообщением о том, что именно ему Плотин поручил редактировать свои труды — привилегия, которую Порфирий считает важнейшим «знаком отличия» для ученика. Однако это не подрывает заслуженного первого места Амелия, первенство которого Порфирий подчеркивает и в других местах: говоря о том, что Плотин дал ему прозвище, что Кастриций Фирм не только почитал Плотина, но и был юридическим поверенным Амелия (а также близким другом самого Порфирия: см. §7). Именно Амелий активнее всех защищал взгляды своего учителя письменно (§18). Иногда Порфирий соединяет себя с Амелием, говоря «Амелий и я» (§5) или «мы» (§§10, 16), указывая тем самым, что они делили друг с другом место ближайших учеников Плотина, а также имели на него наибольшее влияние (§§5, 18). Однако при всем этом из тех 26 лет, что Плотин провел в Риме (244–270 годы), Порфирий может претендовать лишь на пять или шесть лет, проведенных в его обществе (март 262 года — сентябрь 268 года): он познакомился с ним, когда Плотину было уже пятьдесят девять лет — Амелий же провел в его кругу восемнадцать лет (§§4–5).

Автор «Жизни Плотина» не забывает указывать источники своей информации и скрупулезно следит за тем, к какому периоду жизни Плотина относятся те или иные сообщения. Работа начинается рассказом о том, как Амелий, несмотря на нежелание Плотина, сумел сделать его портрет (§1). К этому неожиданному вступлению мы еще вернемся. Однако далее Порфирий переходит к смертельной болезни Плотина и его смерти, в полном соответствии с убеждением платоников, что цель жизни — подготовить душу к посмертному освобождению от тела. Во время смерти Плотина в Кампании, на вилле его покойного ученика Зета, с ним был лишь врач Евстохий. Сам Порфирий, как он открыто признается, в то время находился в Лилибее в Сицилии (свое отсутствие он объясняет в §11), Амелий — в Апамее, Кастриций — в Риме. (Хотел ли он этим показать, что они трое и Евстохий — единственные, кто остался из числа двенадцати учеников?) Разумеется, для того, чтобы рассказ Порфирия о последних словах и смерти Плотина был достоверен, необходимо сослаться на очевидца. Вот почему не меньше трех раз в этом коротком рассказе Порфирий упоминает о том, что знает об этом от Евстохия. Однако Евстохий выступает как заслуживающий доверия свидетель лишь в данном случае, поскольку он присоединился к школе Плотина незадолго до его смерти (§7).

Продолжает Порфирий рассказом о молодости Плотина и его обучении у Аммония Сакка, добавляя, что эти сведения исходят от самого Плотина, которому «случалось рассказывать нам [по–видимому, всем ученикам вкупе, включая и Порфирия] об этом в беседах»[375]. Однако, переходя к следующему периоду жизни Плотина в Александрии, Порфирий не забывает отметить, что здесь его информация исходит от Амелия, и поясняет по этому поводу, что Амелий присоединился к Плотину через два года после того, как тот покинул Александрию и переехал в Рим, и оставался с ним двадцать четыре года (§3). Безусловно, такое уточнение призвано показать, что с этого момента основным источником–очевидцем информации о жизни Плотина становится Амелий — не считая тех сведений, за достоверность которых Порфирий готов поручиться сам. Это единственное упоминание об Амелии как источнике информации — но другие Порфирию и не нужны. Порфирий опирается и на собственные воспоминания о Плотине (см. особенно §§3, 11, 13, 15, 18), и не всегда легко различить, где он говорит о собственных воспоминаниях, а где — о сведениях, полученных от Амелия. Однако немало приведенных сведений однозначно восходит к Амелию (см. §§1, 3, 8, 9, 10, 11, 12, 14)[376].

Роль Амелия как основного очевидца подчеркивается, кроме того, использованием приема inclusio. Амелий появляется, без всяких предисловий, практически в третьей фразе книги. Из всех учеников Плотина он назван по имени и первым, и (не считая самого Порфирия) последним. Как мы увидим в таблице 13, его композиционная роль аналогична роли Петра в Евангелии от Марка[377] и Рутилиана в Лукиановой биографии Александра. (Отметим также, что Амелий, как и Петр в синоптических Евангелиях, возглавляет список двенадцати учеников.) Имя Амелия появляется в книге тридцать восемь раз — чаще, чем какие–либо иные имена (кроме имени самого Плотина); даже имя самого Порфирия встречается всего двадцать пять раз[378]. Амелий не просто занимает в сюжете наиболее видное место после Плотина и самого Порфирия — его образом заканчивается эта история; в последних частях повествования имя Амелия не менее восьми раз идет вслед за именем кого–либо из современников (кроме, опять–таки, Плотина и самого

Порфирия). Как и Рутилиан в Лукиановом жизнеописании Александра, Амелий в последний раз является на сцену уже после смерти главного героя. Он назван в числе тех, кто спрашивал у оракула Аполлона, куда отправилась душа Плотина (§22). [Полученное прорицание, вместе с подробным истолкованием его Порфирием (§§22–23), составляет последнюю часть «Жизни Плотина», перед приложением (§§ 24–26), в котором Порфирий объясняет порядок расположения «Эннеад» Плотина в отредактированном им собрании.]

Таким образом, inclusio свидетельства очевидца, призванное показать, что Амелий владел непосредственной информацией практически обо всей карьере Плотина, хорошо согласуется с тем, что еще можно извлечь из книги относительно значимости фигуры Амелия как очевидца.

Несмотря на важное место, которое отводит Амелию в своей работе Порфирий, мы можем различить и тень соперничества. Порфирий, по–видимому, рассматривает себя как одного из претендентов на наследование учителю. По–видимому, ко времени написания биографии Евстохий уже издал работы Порфирия в своей редакции[379] — и именно с мыслью об этом Порфирий, восхваляя врача Евстохия за то, что тот «занимался только Плотиновыми предметами и вид имел истинного философа», при этом не забывает упомянуть, что он сошелся с Плотином лишь в конце его жизни (§7). Однако Амелий, известный философ, бывший учеником Плотина на протяжении двадцати четырех лет, оказался не менее серьезным соперником. Согласно Марку Эдвардсу, «не Порфирия, а Амелия воспринимали как «преемника» Плотина»[380]. Поэтому, отмечая первенство Амелия, Порфирию приходилось балансировать между двумя взаимодополняющими стратегиями: подчеркивать собственную значимость в качестве ученика Плотина — и в то же время избегать очернения Амелия.

Порфириий подчеркивает собственную роль в этой истории, что выражается и в том, как именно он говорит о себе. Он говорит о себе в первом лице, однако, дабы читатели или слушатели не забыли, о ком идет речь, девятнадцать раз пишет «я, Порфирий», сочетая личное местоимение (egô) с упоминанием собственного имени. Самопревозношение автора проявляется в этой книге и другими способами. Так, на одном семинаре, где Порфирий декламирует сочиненное им стихотворение, Плотин, по свидетельству самого Порфирия, говорит: «Ты проявил себя в равной степени как поэт, философ и иерофант» (§ 15). Порфирий заявляет даже, что однажды пережил мистический опыт соединения с Единым; Плотин, по его словам, в период их общения переживал подобный опыт четырежды (§23).

Особенно подчеркивает Порфирий свою роль в отношении сочинений Плотина. Хотя до знакомства с Порфирием Плотин написал уже двадцать одну книгу, Порфирий отмечает, что стал одним из немногих владельцев копий этих книг (§4)[381]. Следующие двадцать четыре книги Плотин написал в период, когда Порфирий входил в его круг. Основой для них послужили рассуждения на семинарах, которые Порфирий и Амелий уговорили Плотина записать (§5). Еще девять книг Плотин написал в последний период своей жизни, после того, как Порфирий переехал на Сицилию. Первые пять он отослал Порфирию, последние четыре — нет. Порфирий замечает, что первые книги Плотина, написанные в период до знакомства с Порфирием, незрелы, а в последних, написанных после того, как Порфирий уехал на Сицилию, чувствуется, что болезнь подкосила его гений. И только двадцать четыре книги, написанные в период, когда Порфирий был рядом, демонстрируют «силу, достигшую расцвета» (§6)! В это время, получив работы Плотина для редактирования и последующего издания (§7), Порфирий уговорил учителя подробнее изложить свое учение в письменном виде (§18). Забыв о своем более раннем утверждении, что Амелий также уговаривал Плотина писать (§5), Порфирий пишет здесь, что он и Амелия побуждал к писанию (§18).

В начале Порфириевой «Жизни Плотина» мы читаем:

Плотин, философ нашего времени, казалось, всегда испытывал стыд от того, что жил в телесном облике, и из–за такого своего настроения всегда избегал рассказывать и о происхождении своем, и о родителях, и о родине. А позировать живописцу или скульптору было для него так противно, что однажды он сказал Амелию, когда тот попросил его дать снять с себя портрет: «Разве мало тебе этого подобия, в которое одела меня природа, что ты еще хочешь сделать подобие подобия и оставить его на долгие годы, словно в нем есть на что глядеть?» Так он и отказался, не пожелав по такой причине сидеть перед художником; но у Амелия был друг Картерий, лучший живописец нашего времени, и Амелий попросил его почаще бывать у них на занятиях (где бывать дозволялось всякому желающему), чтобы внимательно всматриваться и запоминать все самое выразительное, что он видел. И по образу, оставшемуся у него в памяти, Картерий написал изображение Плотина, а сам Амелий внес в него последние поправки для сходства: вот как искусством Картерия создан был очень похожий портрет Плотина без всякого его ведома. (§1)[382].

Главное действующее лицо этой истории — Амелий, однако она складывается не вполне в его пользу. Эдварде называет действия Амелия «глупой идолопоклоннической попыткой украсть черты учителя и запечатлеть их в мертвой материи портрета»[383]. Порфирий использует этот случай как иллюстрацию вводной сентенции, что «Плотин как будто стыдился того, что имеет тело», и поэтому никогда не говорил о своем происхождении и детских годах — темах, с которых обычно начинаются биографии. Однако, по замечанию Эдвардса, эта история намекает также на то, что Порфирий намерен представить читателям более верный портрет Плотина, чем сделанный Амелием против воли учителя. По Эдвардсу, это намек и на противопоставление Амелиевых конспектов, не авторизованных Плотином, его собственному изданию работ Плотина, сделать которое поручил ему сам учитель (§§3, 7)[384].

Если история о портрете, помещенная в начале книги, содержит в себе имплицитную критику Амелия, то упоминания Амелия в последней части (§20) и первой части (§21) — одни из последних упоминаний Амелия в книге — единственные во всей книге, носят откровенно негативный характер. Здесь Порфирий цитирует и обсуждает критические замечания Лонгина в адрес оригинальных философских сочинений Амелия, не забывая добавить, что его собственные работы такой критики не вызвали: «Он справедливо отмечает, что Амелиевой обстоятельности я старался избегать, считая ее недостойной философа, и когда писал, то всеми силами следовал Плотину» (§21). [После этой ссылки на Амелия мы встречаем лишь одно упоминание о нем — там, где говорится, что он в числе прочих вопросил оракул Аполлона о судьбе Плотина после смерти последнего (§21).] Здесь Порфирий претендует на звание не только доверенного ученика, которому Плотин завещал издание своих работ, но и продолжателя Плотина в своих собственных философских сочинениях. По–видимому, признавая значение Амелия как очевидца внешних фактов жизни Плотина, Порфирий в то же время подразумевает, что Амелий не понимал своего учителя по–настоящему — в отличие от самого Порфирия, который испытал тот же мистический опыт соединения с Единым, что и сам Плотин, и стал истинным продолжателем его философии.

Все это очень напоминает роли Петра и Любимого Ученика в Евангелии от Иоанна. И Любимый Ученик, и Порфирий изображают себя более глубоко вникшими в суть учения их учителей, чем «общепризнанные» главные ученики и свидетели — соответственно, Петр и Амелий. Оба пишут, что учителя поручили им распоряжаться после своей смерти их наследством: Порфирию — как редактору и издателю сочинений Плотина, Любимому Ученику — как свидетелю, который должен изложить учение Иисуса письменно. Возможно даже, что, как в Евангелии от Иоанна, inclusio Петра обрамлено другим inclusio, относящимся к Любимому Ученику, — так и в «Жизни Плотина» Порфирий обрамляет inclusio, указывающее на важную роль Амелия, упоминаниями о самом себе. Последнее «я, Порфирий» появляется у него в §23 в связи с тем, что он, как и Плотин, переживал опыт соединения с Единым. Это единственное появление его имени вслед за последним упоминанием имени Амелия в §22, и связано оно с истолкованием Аполлонова прорицания, полученного Амелием. Амелий получил прорицание — но только Порфирий правильно его понял! Однако, что касается первого упоминания имени Порфирия, идущего перед именем Амелия — за таковое приходится признать имя автора на титульном листе. Возможно, так оно и есть, однако это требует проверки. Практика помещения заглавия книги в начале свитка — достаточно позднее изобретение[385].

Марк Эдварде полагает, что «Жизнь Плотина» «задумана как языческое евангелие, в герое которого, как в Христе Четвертого Евангелия, обитает божество»[386]. Иными словами, Порфирий, примерно в одно время с «Жизнью Плотина» написавший пятнадцать книг «Против христиан», сознательно изобразил Плотина как языческую альтернативу воплощенному богу христианства. Его Плотин — не просто богоподобный философ, но бог, обитавший во плоти среди людей, подобно Христу у Иоанна[387]. Христианство, с которым он борется, становилось все более серьезным противником для такой философии, в какую Порфирий (даже более, чем сам Плотин) старался превратить платонизм. Еще одна книга того же времени, написанная Соссианом Гиероклом, противопоставляла деяниям Иисуса Христа деяния Аполлония Тианского и вызвала ответ со стороны христианского богослова и историка Евсевия Кесарийского[388]. Товарищ Порфирия по философским занятиям Амелий восторженно отзывался о прологе к Евангелию от Иоанна, видимо, давая ему неоплатоническую интерпретацию (Евсевий, Praeparatio Evangelica, 11.19.1; Августин, Civitas Dei 10.29). Порфирий вряд ли был с ним согласен — однако не мог не знать Евангелия; к тому же он писал в то время, когда «стало как никогда модно подавать жизнеописания мыслителей в апологетических или полемических тонах»[389].

Вполне возможно, что указанные нами параллели между «Жизнью Плотина» и Евангелиями введены Порфирием сознательно[390]. Верно ли, что свое inclusio очевидца он также ввел по образцу Евангелий? Мы не можем быть в этом уверены: однако, если это так — это подтверждает наше мнение, что Порфирий заметил эту черту Евангелий. А последнее более вероятно, если этот литературный прием часто использовался при составлении биографий и был ему известен.

Заключение

Ученые часто высказывают мнение, что авторы Евангелий не могли придавать большое значение свидетельствам очевидцев, поскольку не указывают имена очевидцев в связи с теми или иными преданиями. В предыдущих главах мы показали, что присутствие в евангельских рассказах некоторых личных имен указывает на очевидцев, имена которых предание связывало с той или иной историей. Кроме того, мы привели аргументы в пользу того, что список двенадцати апостолов, тщательно сохраненный и воспроизведенный во всех синоптических Евангелиях, представляет собой перечисление официальной «коллегии» очевидцев, формирующей и распространяющей основной корпус евангельских преданий, из которого и взята большая часть содержания Евангелий.

В этой главе мы показали, что три из четырех Евангелий — от Марка, от Луки и от Иоанна — используют историографический принцип, согласно которому, наиболее авторитетным очевидцем является тот, кто присутствовал при описываемых событиях с начала и до конца и, следовательно, может поручиться за достоверность как общей последовательности событий, так и ключевых моментов. Этот принцип объясняет особое значение Двенадцати, а также других учеников, бывших с Иисусом на протяжении большей части его служения. В соответствии с этим, в этих трех Евангелиях используется литературный прием, названный нами «inclusio свидетельства очевидца». Такой же прием встречается в двух позднейших греческих жизнеописаниях, у Лукиана и Порфирия, что придает дополнительный вес идентификации inclusio очевидца в трех Евангелиях. Эти два произведения, хотя и более поздние, чем

Евангелия, свидетельствуют, однако, о том, что этот литературный прием входил в традицию греческих биографий, большая часть которых, более или менее современная Евангелиям, не дошла до наших дней. Однако, какое бы значение не имели эти неевангельские свидетельства, данных в самих Евангелиях достаточно для того, чтобы говорить о сознательном использовании евангелистами этого приема. Особенно важно в идентификации inclusio очевидца у евангелистов то, каким образом Лука и Иоанн сохраняют inclusio, введенное Марком, однако приспосабливают его к своим собственным повествованиям и целям.

Использование этого приема у Марка подчеркивает роль Петра как наиболее компетентного источника–очевидца евангельской традиции. И Лука, и Иоанн признают роль Петра, используя тот же прием аналогично Марку. Лука признает, что использовал Евангелие от Марка — построенное в основном на свидетельствах Петра — как композиционно, так и заимствуя оттуда содержание. В прологе к Евангелию Лука ссылается на людей, бывших очевидцами событий «с начала». К ним, безусловно, относится Петр, поскольку Лука считает Евангелие от Марка основанном на свидетельствах Петра. Возможно, важными свидетельницами для Луки были и женщины–ученицы: на это указывает их собственное inclusio, менее вместительное, чем inclusio Петра, однако охватывающее значительный отрезок повествования (от галилейского служения до пустой гробницы). Иоанн использует inclusio Петра намного более тонко. Создав inclusio Любимого Ученика, которое, хоть и совсем ненамного, «перекрывает» inclusio Петра, Иоанн признает особую важность свидетельства Петра, запечатленного в Евангелии от Марка, из которого его читатели почерпнули свои основные знания об Иисусе — однако утверждает, что свидетельство Любимого Ученика, запечатленное в его собственном Евангелии, в некоторых отношениях его превосходит.

Таким образом, несмотря на первое впечатление, которым довольствуется большинство исследователей–новозаветников, в Евангелиях используются литературные приемы, указывающие на очевидцев–источников информации. На вопрос о том, почему источники не указаны более открытым и очевидным образом, можно ответить, что древние читатели и слушатели этих книг, в отличие от ученых XX–XXI веков, ожидали, что у этих повествований будут источники–очевидцы, интересовались личностями этих очевидцев и потому были более внимательны к евангельским указаниям на них.

Таблица 11. Упоминание имен персонажей в Евангелии от Марка (исключая Иисуса, публичных персон и ветхозаветных персонажей)

Петр

Сыновья Зеведеевы

Другие из числа Двенадцати

Другие не из числа Двенадцати

1:16

Симон (2)

Андрей

1:19

Иаков

Зеведеев, Иоанн

1:20

Зеведей

1:29

Симон

Иаков, Иоанн

Андрей

1:30

Симон

1:36

Симон

2:14

Левий Алфеев

3:16–19

Симон/ Петр

Иаков

Список из 9

Зеведеев, Иоанн, брат Иакова

апостолов

5:22

Иаир

5:37

Петр

Иаков, Иоанн, брат Иакова

6:3

Мария, Иаков, Иосия, Иуда, Симон

8:29

Петр

8:32

Петр

8:33

Петр

9:2

Петр

Иаков, Иоанн

9:5

Петр

9:38

Иоанн

10:28

Петр

10:35

Иаков и Иоанн, сыновья Зеведеевы

10:41

Иаков, Иоанн

10:46

Вартимей, сын Тимея

11:21

Петр

13:3

Петр

Иаков, Иоанн

Андрей

14:3

Симон прокаженный

14:10

Иуда Искариот

14:29

Петр

14:33

Петр

Иаков, Иоанн

14:37

Симон, Петр

14:43

Иуда (Искариот)

14:54

Петр

14:66

Петр

14:67

Петр

14:70

Петр

14:72

Петр

15:21

Симон Киринеянин, отец Александра и Руфа

15:40

Мария Магдалина,

Мария, мать Иакова меньшего и Иосии,

Саломея

15:43

Иосиф Аримафейский

15:45

Иосиф (Аримафейский)

15:46

Иосиф (Аримафейский)

15:47

Мария Магдалина,

Мария, мать Иосии

16:1

Мария Магдалина,

Мария, мать Иакова,

Саломея

16:7

Петр

Таблица 12. Упоминание имен персонажей в «Александре» Лукиана (кроме самого Лукиана, его адресата Цельса, Александра, исторических и мифологических героев, а также лиц, вымышленных александром)

Рутилиан

Другие

Современники, упомянутые, но не участвующие в действии

§4

Рутилиан

§6

Коккона

§9

Коккона

§10

Коккона

§25

Лепид

§27

Севериан

Осрой

§30

Рутилиан

§33

Рутилиан (2)

§34

Рутилиан

§35

Рутилиан

§39

Рутилиан

Рутилия

§43

Сакердот (3),

Лепид (2)

§45

Демострат

§48

Рутилиан

Император Марк

§54

Рутилиан (2)

§55

Рутилиан

§56

Ксенофонт

§57

Рутилиан

Авит

Царь Евпатор,

Тимократ

§60

Рутилиан (2)

Пет

Таблица 13. Упоминание имен персонажей в «Жизни Плотина» Порфирия (кроме самого Плотина, исторических и мифологических героев, а также императоров, названных исключительно в целях датировки)

Амелий

Порфирий

Другие

Современники, упомянутые, но не участвующие в действии

§1

Амелий (3)

Картерий

§2

Амелий (2)

Я, Порфирий

Картерий, Евстохий (4, 3*), 3ет(2), Кастриций (2)

§3

Амелий (2, 1*)

Кастриций, Евстохий,

Аммоний (Сакк) (6),

император Гордиан (III) (2),

Эренний (3)

Ориген (2),

Лисимах,

Гостилиан Исихий

§4

Амелий

Я, Порфирий (3), Порфирий (1)

Антоний

5

Амелий

Порфирий (1), я, Порфирий (1)

§7

Амелий (3)

Я, Порфирий (2)

Павлин, Евстохий, Зотик, Зет, Феодосии, Аммоний (Сакк), Кастриций Фирм

§9

Я, Порфирий

Гемина

(старшая),

Гемина

(младшая),

Амфиклея,

Аристон, сын

Ямвлиха

§10 §11

Амелий

Я, Порфирий

Потамон, Олимпий (3),

Аммоний Хиона, Полемон

§12 §13

Я, Порфирий (1), Порфирий (2)

Проб,

император Галлиен (111), Салонина

Тавмасий

§14

Аммоний

(Сакк), Лонгин (2),

Ориген (2)

§15

Порфирий (1), я, Порфирий (2)

Диофан (2), Евбул

§16

Амелий

Я, Порфирий

Адельфий, Аквилин

§17

Амелий (4)

Я, Порфирий (2)

Трифон, Лонгин, Клеодам

§18

Амелий (5)

Я, Порфирий (2), Порфирий (1)

§19

Амелий (2)

Лонгин

§20

Амелий (5), Гентилиан Амелий (4)

Марцелл, Аммоний, Ориген (2), Евбул (2)

Евклид (2),

Демокрит (2), Проклин (2), Фемистокл, Фебион (2), Анний (2), Медий (2), Гелиодор (2), Феодот, Термин, Лисимах, Афиней, Музоний, Аммоний (Перипатетик) (2), Птолемей

§21

Амелий (3)

Я, Порфирий (2)

§22

Амелий

§23

Я, Порфирий

Звездочкой (*) отмечены случаи, когда автор прямо указывает на поименованного персонажа как на источник информации.

7. Чьи свидетельства легли в основу самого древнего евангелия

Евангелие от Марка о своем источнике информации • Устные рассказы апостола Петра и самое древнее Евангелие •·Психологический портрет апостола Петра • Евангелие от Марка — история Иисуса с позиции Петра, его личные воспоминания

Мы уже видели, что в Евангелии от Марка чаще, чем во всех остальных Евангелиях, упоминается Петр, a inclusio очевидца в этом Евангелии указывает на Петра как на главный источник информации. Можем ли мы пойти дальше — и, опираясь на собственные свидетельства этого Евангелия, обнаружить в нем какие–либо черты, связывающие его с Петром? Есть ли в нем истории, рассказанные с точки зрения Петра? Представлен ли в этом повествовании индивидуальный образ Петра — или Петр выступает всего лишь как «типичный ученик Иисуса»? Некоторые ученые старой школы, стремясь найти подтверждения свидетельству Папия в том, что Евангелие от Марка основано на проповеди Петра, искали и находили, по крайней мере в отдельных частях этого Евангелия, специфические Петровы черты[391]. Однако современные ученые, склонные не придавать свидетельству Папия никакого значения, в большинстве своем отрицают присутствие в этом Евангелии каких–либо черт, связанных с передачей традиции через Петра[392]. Из научной литературы легко сделать вывод, что все предположения о связи Евангелия от Марка с Петром последовательно опровергнуты. А поскольку отрицание связи Евангелия с Петром, как правило, идет бок о бок с отрицанием достоверности рассказа Папия о происхождении этого Евангелия, столь же легко создается впечатление, что мысль о каких–либо Петровых чертах в этом Евангелии может быть внушена только чтением Папия. Свежий взгляд на свидетельство Папия об этом Евангелии мы представим в главе 9. Здесь же предложим аргументы, основанные исключительно на собственных свидетельствах Евангелия от Марка. Само использование inclusio очевидца в этом Евангелии заставляет нас искать и другие признаки его особой связи с Петром. Данные, которые мы представим в этой главе, покажут, что гипотезу о такой связи необходимо вновь принять к рассмотрению — и рассмотреть очень серьезно.

Литературный прием «от множественного к единственному»

В статье, опубликованной в 1925 году и сейчас почти забытой, Катберт Тернер утверждал: в композиции Маркова повествования имеются указания на то, что рассказ ведется с точки зрения одного из Двенадцати — и это, по–видимому, связано с тем, что Марк воспроизводит «близко к тексту» рассказ Петра[393]. Большинство английских ученых–новозаветников середины XX века были впечатлены его аргументацией: Томас Мэнсон в целом принял его точку зрения, однако предположил, что в Евангелии от Марка необходимо различать слои повествования, восходящие к Петру и к другим источникам[394]; Винсент Тейлор, отчасти критикуя Тернера, замечал при этом: «Справедливо будет сказать, что, судя по этим литературным характеристикам, Марк стоит ближе к изначальному свидетельству, чем Матфей или Лука»[395]. Я не уверен, что в дальнейшем аргументы Тернера подвергались подробному анализу[396]; так или иначе, стоит рассмотреть их еще раз.

Тернер привлекает внимание к двадцати одному отрывку из Евангелия от Марка, где за глаголом (одним или несколькими) во множественном числе, не имеющем явно выраженного подлежащего[397] и описывающем передвижения Иисуса и его учеников, немедленно следует глагол или местоимение в единственном числе, относящееся к одному Иисусу. Этот литературный прием мы назовем «от множественного к единственному». Список Тернера я воспроизвожу в таблице 14, с некоторыми изменениями: я добавил один случай, пропущенный Тернером (Мк 9:9), и убрал один, где текстуальные свидетельства множественного числа очень слабы (11:11). Приведем для иллюстрации несколько примеров:

И пришли на другой берег моря, в страну Гадаринскую. И когда вышел Он из лодки…

(Мк 5:1–2).

Приходят в Вифсаиду; и приводят к Нему слепого…

(Мк 8:22).

На другой день, когда они вышли из Вифании, Он взалкал

(Мк 11:12)

Пришли в селение, называемое Гефсимания; и Он сказал ученикам Своим…

(Мк 14:32)

Все глаголы во всех этих отрывках, кроме трех, — глаголы движения (исключения представлены в 14:18, 22, 26а)[398]. Таким образом, в подавляющем большинстве случаев этот прием используется при описании передвижения Иисуса и его учеников с места на место. Речь идет о странствующей группе, состоящей из Иисуса и ближайших учеников, путешествовавших вместе с ним. В дальнейшем мы охарактеризуем состав группы точнее.

Эта характерная черта повествования Марка особенно привлекает внимание, если мы сравним приведенные отрывки с параллельными отрывками у Матфея и Луки (см. таблицу 14). В некоторых случаях параллелей нет вообще, или же придаточное предложение, содержащее глагол(ы) во множественном числе, у Матфея и / или Луки опущено. Там, где параллель есть, у Матфея множественное число сохраняется в девяти случаях, у Луки — только дважды. В шести случаях Матфей заменяет множественное число единственным, относящимся к одному Иисусу; Лука поступает так же в шести случаях (хотя и несколько иных, чем Матфей). Таким образом, Матфей и Лука, очевидно, предпочитают единственное число множественному, охватывающему и Иисуса, и учеников. Более того: поразительным образом, та же тенденция проявляется и в вариантных чтениях Марка. Не менее чем в одиннадцати случаях существуют вариантные чтения (более или менее подтвержденные), в которых множественное число глагола заменяется единственным. (Во всех этих случаях как Тернер, так и авторы критических изданий греческого Нового Завета справедливо считают аутентичным множественное число, поскольку этот вариант и более необычен, и больше соответствует стилю Марка во всех этих отрывках[399].) Поскольку переписчики стремились к гармонизации Евангелий, можно было бы предположить, что это результат их желания сблизить текст Марка с текстами Матфея и Луки; однако данные таблицы 14 заставляют отвергнуть такое предположение, поскольку мы видим, что в пяти из этих случаев им нет параллелей ни у Луки, ни у Матфея (Мк 8:22; 9:33; 11:15, 19–21, 27). Возможно, на переписчиков влияли те же причины, что побудили Матфея и Луку выбрать единственное число. Дополнительное свидетельство этого, не замеченное Тернером, можно найти в вариантных чтениях Матфея и Луки. В трех случаях, когда Матфей сохраняет множественное число Марка, и в двух, когда то же делает Лука, существуют чтения, где множественное число заменено единственным. Не заметил Тернер и того, что дважды Лука использует прием «от множественного к единственному» самостоятельно, без каких–либо параллелей с Марком. (Таким образом, Лука этот прием применяет четыре раза.) И в одном из этих случаев также имеется вариантное чтение, предлагающее единственное число. Однако, хотя независимое использование этого приема Лукой весьма любопытно, оно не опровергает того, что прием «от множественного к единственному» составляет характерную отличительную черту Евангелия от Марка.

Стоит отметить, что в некоторых случаях различия между Марком и другими двумя синоптиками можно объяснить просто привычкой Матфея и Луки сокращать повествование Марка. Однако это явно не относится ко всем случаям и не раскрывает причину появления вариантов. Тернер полагал, что

естественное и очевидное объяснение этому — то, что перед нами воспоминания ученика и апостола, который рассказывает свою историю с точки зрения спутника и очевидца, находившегося в обществе Учителя… Матфей и Лука, как христианские историки, дальше отстоят от событий и сосредотачивают свой рассказ на центральной фигуре[400].

Тернер полагал, что третье лицо множественного числа глаголов у Марка — модификация первого лица множественного числа, использованного очевидцем, «для которого употребление множественного числа было приемлемо, поскольку сам он был одним из участников событий, о которых рассказывал»[401]. Если заменить в этих отрывках «они» на «мы», «они» начинают звучать более естественно. Тернер отметил, что один отрывок, по–гречески звучащий довольно коряво, становится более осмысленным, если восстановить в нем подлежащее «мы». Это 1:29, где «они» едва ли включает в себя кого–либо, кроме Иисуса, Симона, Андрея, Иакова и Иоанна, поскольку эти четверо были на тот момент единственными его учениками (см. 1:21):

В особенности в одном отрывке, 1:29: «Выйдя вскоре из синагоги, пришли в дом Симона и Андрея, с Иаковом и Иоанном», гипотеза, что множественное число третьего лица у Марка заменяет собой множественное число первого лица у Петра, превращает корявую и малопонятную фразу во вполне грамотную и осмысленную. «Мы вышли из синагоги и пришли в наш дом вместе с другими учениками, Иаковом и Иоанном. Моя теща лежала в горячке, и ему сказали о ней…»[402]

Прежде чем оценить аргументы Тернера, нам необходимо точнее выяснить, из кого же состояла группа, которую имеет в виду Марк. Иногда это вполне ясно из контекста (см., например, Мк 11:11–12), иногда нам приходится домысливать. Во всех случаях очевидно, что речь идет об Иисусе и ком–то из его учеников. Иногда ученики названы по именам: Петр и Андрей, Иаков и Иоанн (Мк 1:21, 29), или же Петр, Иаков и Иоанн (5:38; 9:9, 14–15) — те, кто в этом Евангелии показаны как ближайшие к Иисусу из числа Двенадцати (см. также 14:33). В других случаях — уже после прибытия в Иерусалим — ясно, что речь идет обо всех Двенадцати (11:12, 15, 19–21, 27; 14:18, 22, 26–27, 32). В остальных случаях перед нами встает общий вопрос, включает ли Марк, когда говорит об учениках Иисуса, в число учеников кого–либо, кроме Двенадцати. В некоторых случаях он однозначно говорит об учениках, не входящих в их число (2:14–15; 4:10; 10:32; 15:40–41)[403]. Я склонен полагать, что Марк старался сосредоточить внимание читателя на двенадцати учениках, позволяя остальным выпадать из поля зрения[404]. Кроме того, я склонен думать, что во всех остальных случаях использования «от множественного к единственному» у Марка имеются в виду именно Иисус и Двенадцать, а не неопределенное множество учеников.

Показателен один из этих отрывков:

Когда были они на пути, восходя в Иерусалим, Иисус шел впереди их, а они ужасались и, следуя за Ним, были в страхе. Подозвав двенадцать, Он опять начал им говорить о том, что будет с Ним

(10:32).

Здесь, очевидно, проведено различие между теми, кто «ужасались», и теми, кто «следуя за Ним, были в страхе» [в Синодальном переводе этого различия нет. — Прим. пер.]; первая из этих групп — по всей видимости, те же ученики, что «были на пути» в начале этой фразы. Поскольку Марк не выделяет из числа учеников никаких иных групп, кроме Двенадцати, логично предположить, что именно Двенадцать — вначале вместе с Иисусом, затем без Иисуса — являются в этой фразе субъектами. Остальные ученики — это те, что, «следуя за Ним, были в страхе»[405]. Введя в рассказ эту группу, Марк затем отделяет от нее Двенадцать, которых Иисус отводит в сторону и преподает им учение, не предназначенное для широкой публики. Интересен этот отрывок и тем, что в нем — как обычно в подобных отрывках у Марка — Иисус и его ученики вначале изображаются как единая группа, но далее сообщается, что Иисус шел впереди — таким образом, он визуально отделяется от остальных. Разумеется, на то есть причина. Марк наглядно изображает непонятную для учеников решимость Иисуса идти в Иерусалим — крайне опасное для него и для них всех место. Такое изображение Иисуса и его учеников «на пути», по контрасту, подчеркивает то, что чаще Марк предпочитает изображать Иисуса и учеников как единую группу — не иерархическое, но, скорее, дружеское сообщество. «На пути» роль Иисуса как Учителя не очевидна; однако, стоит им куда–либо прийти — и то, что там происходит, неизбежно подчеркивает роль Иисуса и сосредоточивает на нем внимание читателя.

Прием «от множественного к единственному» появляется не везде, где Марк описывает передвижение Иисуса и его учеников. Иные случаи можно разделить на две большие категории: те, где упоминается, что ученики (все или некоторые) сопровождают Иисуса, однако прием «от множественного к единственному» не употребляется,[406] — и те, где об Иисусе говорится так, как будто он путешествует один[407]. В каждой категории — около двенадцати случаев (напомним, что случаев использования приема «от множественного к единственному» — двадцать один). Почти во всех случаях, относящихся к первой категории (с открытым упоминанием Иисуса и учеников), можно догадаться, почему в этом случае Марк предпочел не использовать «от множественного к единственному». (Например, в 3:7 Марк хочет отделить учеников от толпы народа, но в то же время показать, что с Иисусом были и те, и другие.) То же самое можно сказать о некоторых случаях второй категории (где Иисус один) — но далеко не обо всех. Эти два способа построения фразы обычно используют, рассказывая о передвижениях Иисуса, Матфей и Лука.

Таким образом, «от множественного к единственному» — характерный (но не единственный) прием Марка, используемый при описании прихода Иисуса в новое место. Другим двум синоптикам, а также переписчикам, копировавшим Евангелие, этот способ выражения, по всей видимости, во многих случаях представлялся неестественным. Иногда он кажется просто привычным для рассказчика, но во многих случаях ведет к тому, что читатель ощущает себя внутри группы учеников, собравшейся вокруг Иисуса, и наблюдает за дальнейшими событиями — как правило, за какими–либо деяниями Иисуса — с точки зрения учеников, пришедших вместе с ним. Тернер прав, когда называет этот прием принятием «точки зрения» группы учеников или одного из них. Попытавшись восстановить эту точку зрения на основании всех аналогичных отрывков, мы видим, что рассказчик — кто–то из внутреннего круга учеников, Петр, Иаков или Иоанн: в некоторых случаях субъектами глагола во множественном числе являются только Иисус и они трое. Использование Марком этого приема хорошо согласуется с другими свидетельствами (в том числе, приводимыми Тернером), говорящими о том, что, в отличие от Матфея или Луки, уделявших большое внимание народу, Марк писал «Евангелие учеников» или даже, точнее, «Евангелие Двенадцати». Так, Тернер показывает, что Марк неизменно старается выделить учеников, особенно Двенадцать, из числа слушателей Иисуса в целом[408]. Предположение, что точка зрения евангельского рассказа исходит из внутреннего круга Двенадцати, согласуется и с упоминаниями о Петре в этом Евангелии. Как мы уже отмечали в главе 6, Петр — первый и последний человек, названный в Евангелии по имени: он присутствует во время всего служения Иисуса. Кроме того, Петр упоминается у Марка чаще всех прочих учеников — и намного чаще, чем в других Евангелиях.

Стоит отметить также, что Марк использует прием «от множественного к единственному» в первый (1:21) и в последний (14:32) раз, когда Иисус идет куда–либо вместе с учениками. Это заставляет предположить, что прием «от множественного к единственному» — хотя в других местах повествования он и выглядит случайным — используется Марком сознательно, с желанием сделать отраженную в нем точку зрения господствующей (хотя и не единственной) для читателя. Это inclusio очень напоминает аналогичное inclusio с именем Петра. За первым (двойным) упоминанием Петра (1:16) немедленно следует первое использование приема «от множественного к единственному» (1:21); следующая пара отсылок к Петру сопровождается вторым появлением того же приема (1:29–30). В последний раз этот прием используется в рассказе о последнем совместном путешествии Двенадцати и Иисуса (14:32) — однако далее следует еще множество упоминаний о Петре (14:33, 37, 54, 66, 67, 70, 72). В истории об отречении Петра (14:66–72) точка зрения Двенадцати сужается до точки зрения одного Петра.

Таблица 15 позволяет нам с первого взгляда увидеть, что как при первых, так и при последних появлениях приема «от множественного к единственному» имеется особый акцент на имени Петра. Inclusio Петра шире, чем inclusio «от множественного к единственному»; тем не менее их крайние точки тесно связаны между собой. Кроме того, как появления приема «от множественного к единственному», так и упоминания Петра сосредоточены в центральной части повествования (8:22–9:33). Это позволяет предположить, что между этими двумя особенностями Маркова повествования имеется связь. Если точка зрения, представляемая приемом «от множественного к единственному», исходит не просто из группы Двенадцати, но из «внутреннего круга» ближайших к Иисусу учеников, то корреляции с упоминанием Петра легко находят свое объяснение.

Тернер писал задолго до того, как представление о «точке зрения» (или «фокализации») вошло в обычный набор приемов анализа литературных произведений; еще больше времени отделяло его от первого применения этого понятия к повествованию Марка[409]. Исследователи верно отмечают, что в Евангелии от Марка имеется «всеведущий» повествователь, который создает идейное содержание книги в целом, сообщает нам информацию, неочевидную для персонажей (см., например, 5:3–5), способен проникать в мысли и чувства любого персонажа (см., например, 1:41; 2:6–8; 3:5) и показывать нам сцену одновременно с нескольких точек в пространстве (2:2–5). Однако внутри этой совокупности точек зрения значительное место отводится тому, что носит более точное название «внутренней фокализации». Внутренняя фокализация позволяет читателю следить за происходящим с точки зрения — пространственной и (иногда) психологической — одного из персонажей книги. (Внешняя фокализация — это точка зрения повествователя, не входящего в число персонажей.) Внутренняя фокализация может исходить от персонажа, показанного лишь внешним образом, — в этом случае она ограничивается пространственными, визуальными, слуховыми характеристиками; или же от персонажа, чей внутренний мир показан читателю, — тогда происходящее описывается через его мысли и чувства[410]. Эти категории при анализе текста дополняют представление о «всеведущем» повествователе. Именно всеведущий повествователь описывает словами точку зрения того или иного персонажа и переносит внутреннюю фокализацию от одного персонажа к другому[411]. Прием «от множественного к единственному», применяемый Марком, отвечает проверке на внутреннюю фокализацию (примененной и Тернером): эти отрывки можно переписать, заменяя формы первого лица на формы третьего лица, отсылающие к фокализирующему персонажу (персонажам)[412].

Исследования точек зрения в повествовании Марка до сих пор не принимали во внимание прием «от множественного к единственному», характерный для этого Евангелия[413]. Между тем это именно внутренняя фокализация, позволяющая читателю увидеть ту или иную сцену с точки зрения учеников Иисуса, вместе с ним пришедших на место действия. В некоторых случаях эта точка зрения быстро сменяется другой (см., например, 11:15–18), однако чаще всего сохраняется, по крайней мере, на протяжении эпизода, открытого этим приемом, хотя во многих других случаях, когда этот прием не используется, внутренняя фокализация на протяжении одного эпизода смещается, порой — неоднократно (см., например, 2:2–12; 3:1–6, 20–34; 5:21–43; 6:1–6а, 47–52; 9:14–29). Такие смещения фокализации обычны для многих типов повествования: они обладают своей ценностью и не свидетельствуют о композиционной неумелости автора[414]. Однако то, что в отрывках, начинающихся приемом «от множественного к единственному», фокализация не смещается — еще одно доказательство того, что Марк использует этот прием сознательно, как средство внутренней фокализации.

В большинстве отрывков, вводимых приемом «от множественного к единственному», позиция учеников выражается чисто внешне. Читатели или слушатели как бы приходят на место действия вместе с учениками, смотрят им через плечо и видят все происходящее с их точки зрения. Лишь в нескольких случаях читателю/слушателю позволяется проникнуть в сознание учеников, разделить их мысли и чувства (9:34; 10:32, 34; 14:19). Внутренний мир учеников у Марка вообще изображается не очень часто (4:41; 6:49, 51–52; 8:16; 9:6, 10, 32; 10:26, 41). Напомним, что почти во всех случаях, где используется прием «от множественного к единственному», речь идет о глаголах движения. Этот прием призван в первую очередь помочь читателю найти для себя «место в пространстве» описываемой сцены.

Очевидно, что этот прием используется Марком сознательно и расчетливо. Это не просто, как заключает Тернер, остаточный след устных рассказов Петра. Однако, если так — стоит ли вообще связывать его с какими–либо устными источниками? Быть может, достаточно сказать, что это просто литературный прием, характерный для Марка?

Здесь следует отметить два момента. Во–первых, этот литературный прием необычен: вне связи с Марком он встречается у других синоптиков только дважды, и во многих случаях мы видим, как авторы других Евангелий или переписчики Марка избавляются от этого приема, очевидно, не понимая его и считая неуместным. Переход «от множественного к единственному» представляет собой нечто необычное и требующее объяснения. Во–вторых, стоит вспомнить, что этот прием образует inclusio, похожее на inclusio свидетельства очевидцев, и охватывает все время служения Иисуса, а также о его тесной связи с упоминаниями Петра. Inclusio Петра у Марка показывает, что именно Петр — основной очевидец, чьи рассказы легли в основу этого Евангелия, а прием «от множественного к единственному» делает доминирующей точкой зрения (внутренней фокализацией) в этом Евангелии точку зрения Петра и других ближайших учеников. Он дает читателям возможность смотреть на события, о которых рассказал Петр, с позиции очевидцев. Разумеется, всеведущий повествователь свободен менять точку зрения — поэтому далеко не все это Евангелие написано с позиции Петра. Однако точка зрения Петра то и дело восстанавливается и в конечном счете становится основной — так же, как и множество упоминаний о Петре в этом Евангелии не позволяют читателю усомниться в его особой роли.

Таким образом, мы видим, что Марк сознательно воспроизводит в своем Евангелии точку зрения «первого лица», из которой, естественным образом, исходил в своих рассказах Петр.

Роль апостола Петра у Марка

Теперь, с учетом нашего заключения о роли приема «от множественного к единственному» в Евангелии от Марка, необходимо пристальнее взглянуть на фигуру самого Петра, какой она предстает в этом Евангелии. Мы уже отметили частоту упоминаний здесь его имени, а также связь упоминаний с приемом «от множественного к единственному», позволяющим читателю смотреть на происходящее с точки зрения группы учеников. Мы видели, что в некоторых местах Евангелия эти две особенности встречаются очень часто. Отметим также, что из двенадцати эпизодов, в которых Петр является действующим лицом, в четырех (1:29–31; 11:19–25; 14:26–31, 32–42) используется этот прием, но в остальных восьми (1:16–20, 35–39; 5:35–37; 8:27–30, 31–33; 9:2–8; 10:23–31; 14:[54], 66–72) этот прием не применяется[415]. Стоит еще раз отметить, что эпизоды, в которых проявляются обе эти особенности, встречаются ближе к началу и к концу повествования: 1:29–31 — второй отрывок, введенный приемом «от множественного к единственному», 14:32–42 — последний, открывающийся таким образом. Таким образом, в начале и в конце повествования эти приемы взаимосвязаны друг с другом. Но что сказать о тех эпизодах, в которых не используется прием «от множественного к единственному», но действует Петр? Позволяет ли появление Петра в качестве действующего лица взглянуть на происходящее с его точки зрения?

В исследованиях Евангелия от Марка обычно можно прочесть, что Петр появляется в этом Евангелии не как самостоятельное действующее лицо, но как представитель группы учеников — будь то все Двенадцать или «внутренний круг» из трех–четырех человек (Петр, Иаков, Иоанн, иногда Андрей). Тимоти Виарда, аргументированно возражая против этого мнения[416], указывает на то, что характеристика Петра как «представителя учеников» используется в двух совершенно разных смыслах. В одном смысле — Петр в повествовательном пространстве Евангелия сознательно действует как представитель учеников, выступая от их имени; в другом — он представляет собой «типичного ученика», воплощающего в себе характерные черты этой группы действующих лиц, для читателя или слушателя Евангелия[417].

Во втором случае Петр — просто «один из учеников», которого евангелист решает назвать по имени. В 14:37–38, когда Иисус в Гефсимании находит Петра, Иакова и Иоанна спящими, он впервые обращается к Петру в отдельности («Симон! Ты спишь? Не мог ты бодрствовать один час?») — но далее снова идет обращение ко всем трем («Бодрствуйте и молитесь…») Очевидно, Петр здесь — типичный представитель трех учеников[418]. Если спросить, почему Петр здесь выделен, — видимо, это будет связано с предсказанием Иисуса, что Петр отречется от него (14:30). Сон Петра в Гефсимании, хоть и типичный для учеников, особенно любопытен в его случае, в связи с пламенными заверениями Петра о его верности Иисусу (14:31), — и подготавливает почву для эпизода, когда неверность Петра Иисусу выйдет за пределы «типичного», когда он отречется от учителя (14:54, 66–72)[419]. Еще один пример, в котором Петр предстает «типичным учеником», мы встречаем в 11:21: нет причин считать, что Петр здесь сознательно выступает от имени всех учеников, однако то, что он говорит, мог бы сказать любой из них[420]. Поэтому и ответ Иисуса (11:21–25) адресован им всем. В 1:36–37, где субъектами глаголов во множественном числе являются «Симон и бывшие с ним» (по всей видимости, Иаков, Иоанн и Андрей), Петр явно выступает как типичный представитель группы, однако особое упоминание имени Петра (Симона), возможно, указывает на то, что он играет в группе ведущую роль[421].

В 9:5–6 неразумное предложение Петра объясняется так: «Ибо не знал, что сказать: потому что они были в страхе» (9:6). Здесь Петр разделяет с другими двумя учениками их страх и, по всей видимости, непонимание того, что они видят. В таком смысле Петр типичен: это подчеркивается тем, что глас с неба обращается ко всем трем ученикам (9:7). Однако предложение Петра — несомненно, его собственная мысль. Он не говорит за других, не озвучивает их мысли, но сам проявляет инициативу. Здесь его роль выходит за пределы образа «типичного ученика», однако и в категорию «представителя учеников», говорящего от их имени, не попадает[422].

8:29 — эпизод, в котором, как часто считают, Петр говорит от имени группы[423]. Вопрос Иисуса («А вы за кого почитаете Меня?») обращен здесь ко всем ученикам, однако именно Петр исповедует Иисуса Мессией. Трудно сказать, до какой степени Петр выражает мнение всех учеников. Возможно, он здесь — не столько «представитель учеников», сколько «интеллектуальный лидер»[424]. На предыдущий вопрос в стихе 28 отвечают все ученики — поэтому то, что именно Петр исповедует Иисуса Мессией, требует объяснений. Возможно, это собственное прозрение Петра — которое Иисус встретил одобрительно, и потому с тех пор это мнение разделяли все ученики. В любом случае слова Петра прозвучали в ходе беседы Иисуса со всеми учениками о его миссии (8:30–31). Затем, когда Петр отзывает Иисуса в сторону, чтобы с ним поспорить (стих 32) — можно подумать, что сцена меняется, и перед нами частный разговор Иисуса с Петром. Однако ответ Иисуса Петру изображается так: «Он же, обратившись и взглянув на учеников Своих, воспретил Петру». Очевидно, Иисус полагает, что остальные ученики, как и Петр, заслуживают упрека. Таким образом, позиция Петра до некоторой степени типична для учеников. Возможно, только у него хватило смелости ее высказать — и он отвел Иисуса в сторону, чтобы не ставить его в неловкое положение перед всеми. Однако нет причин полагать, что он говорил по поручению остальных. И здесь роль Петра выходит за пределы «типичного ученика», однако не превращается в «представителя учеников». Скорее, мы имеем дело, как и в стихе 29, с индивидуальными проявлениями его личности.

Нечто похожее мы встречаем в стихах 14:27–31. Иисус предсказывает, что все двенадцать учеников его покинут. Петр возражает: «Если и все соблазнятся, но не я» (стих 29) — предполагая, что может стать исключением из группы. Иисус предсказывает его отречение, но Петр снова возражает: «Хотя бы мне и надлежало умереть с Тобою, не отрекусь от Тебя». И другие с ним соглашаются: «То же и все говорили» (14:31). Здесь возникает тонкий переход от Петра как «типичного представителя» к Петру–личности. Как и 8:29, этот эпизод подтверждает его роль, сформулированную Виарда, — «интеллектуальный лидер»[425]. Петр индивидуально, по собственной инициативе клянется в верности Иисусу и обещает быть ему верным до конца, даже если всем остальным это окажется не под силу. Но остальные поддерживают его в этом решении.

Только в одном случае Петр говорит от лица остальных: в 10:28 он обращается к Иисусу в первом лице множественного числа, от имени всех учеников. Так что приходится согласиться с Виарда — в качестве «представителя учеников» Петр выступает очень редко[426]. Виарда отмечает, что во многих евангельских отрывках, где можно было бы использовать «представителя», вместо этого высказывания исходят от учеников в целом («они сказали»). В одном случае роль «представителя» играет Иоанн (9:38)[427]. Петр часто играет — по крайней мере, до некоторой степени — роль «типичного ученика»: это подчеркнуто тем, что лишь однажды Иисус обращается исключительно к нему одному (предсказывая его отречение, 14:30). Даже призывая Петра к себе в ученики, Иисус обращается также и к его брату Андрею (1:17). И в других случаях, обращаясь лично к Петру, он при этом оглядывается на остальных учеников, как бы включая их в число собеседников (8:33; 14:37). Бывает и такое, что слова Петра, обращенные к Иисусу, вызывают ответ Иисуса не лично Петру, но всем ученикам (8:30; 11:22). Можно сказать, что Петр всегда связан с другими учениками — как их типичный представитель или как их лидер. Даже до рассказа о трех отречениях Петру уделяется в Евангелии заметно больше внимания, чем другим ученикам — но его личность всегда изображается в контексте группы.

Это важное заключение, тесно связанное с тем, к чему мы уже пришли в обсуждении функции приема «от множественного к единственному» у Марка. Этот прием позволяет читателям смотреть на события изнутри круга учеников, иногда — даже точнее: из «внутреннего круга» Петра, Иакова и Иоанна. Если считать, что это точка зрения Петра, ее можно назвать точкой зрения «мы» — Петра (в отличие от индивидуальной точки зрения «я» — Петра), подчеркивая, что это точка зрения Петра как члена группы. Это хорошо согласуется с тем фактом, что, называя Петра по имени, Марк неизменно связывает его с другими и что индивидуальные свойства его личности всегда проявляются в контексте группы. Марк выделяет его среди других учеников, но в то же время идентифицирует с ними. Петр берет на себя инициативу, предводительствует другими учениками, говорит, когда они молчат, даже декларирует большую верность Иисусу, чем остальные, — но никогда не общается с Иисусом индивидуально, вне группы учеников.

В этом смысле действия Петра–личности композиционно функционируют, так сказать, как средство дальнейшей фокализации — продолжая то, что начато приемом «от множественного к единственному». Прием «от множественного к единственному» позволяет читателю или слушателю взглянуть на происходящее с точки зрения группы учеников, большой или малой. Читатели или слушатели как будто бы путешествуют вместе с Иисусом и его учениками, вместе с ними приходят в какое–то место и там, глазами учеников, наблюдают за тем, что делает Иисус. Когда Петр начинает действовать индивидуально, читатели или слушатели принимают его точку зрения. Теперь они смотрят на происходящее не просто с точки зрения учеников, но с точки зрения одного ученика, в этот момент отделенного от остальных. Глазами Петра они смотрят не только на Иисуса, но и на других учеников. Это особенно заметно в 8:27–33 и 14:27–31 (два случая в этом Евангелии, когда Иисус обращается лично к Петру), в 9:5–6 (где объясняется внутренняя мотивация Петра) и, разумеется, в истории об отречениях Петра — единственном эпизоде, где читатели или слушатели вместе с Петром физически отделяются от остальных учеников (14:54, 66–72).

До сих пор мы видели, что Петр часто представляет собой «типичного ученика», редко выступает от имени учеников, но достаточно часто выступает как типичный и даже «более чем типичный» представитель их группы. Сосредоточившись на этом сочетании типичности и индивидуальности, мы сможем прояснить композиционную роль Петра в этом Евангелии. Изображение учеников–мужчин (особенно Двенадцати) в Евангелии от Марка вращается вокруг двух тем: понимание / непонимание / неверное понимание Иисуса — и верность / отступничество[428]. В обоих случаях ученики колеблются между двумя возможностями, но чаще склоняются к отрицательному полюсу — непониманию и отступничеству: в результате в целом они изображаются как дурные, непонятливые ученики, чье непонимание необходимости страстей и смерти Иисуса приводит их к неспособности остаться ему верными, когда страсти начинаются. (Здесь они противопоставлены ученицам: женщины остаются верны Иисусу, когда все ученики–мужчины его покидают, хотя мы и не встречаем никаких указаний на то, что женщины лучше мужчин понимали его мессианское предназначение.)

В отношении обеих этих тем Петр проявляет типичные для учеников черты и, более того, выходит за пределы типичного — как в хорошую, так и в дурную сторону. Это очевидно в двух основных эпизодах, связанных с фигурой Петра.

Первый из них (8:27–9:13) посвящен теме понимания–непонимания. Петр первым осознает, что Иисус — Мессия; это поворотный пункт Евангелия (8:29); однако он же не понимает, что это значит — и настолько, что принимается спорить с Иисусом, который за это называет его «сатаной» (8:32–33). Здесь он превосходит других учеников и в понимании, и в непонимании. И затем, в 9:5–6, разделяя с Иаковом и Иоанном их страх и непонимание происходящего, именно Петр выступает с удивительно неуместным предложением.

Следующий эпизод — от Тайной вечери до отречения Петра — посвящен теме отступничества. Когда Иисус предсказывает, что все ученики покинут его, а Петр от него отречется, тот уверяет, что его верность Иисусу сильнее, чем остальных учеников (14:29) — те, однако, вместе с ним обещают скорее умереть, чем покинуть Иисуса (стих 31). В Гефсимании Петр уже начинает отпадать от Иисуса, хотя пока не более и не менее остальных (стихи 37–38). Однако, когда остальные ученики покидают Иисуса (стих 50), Петр в самом деле превосходит их в верности: он следует за Иисусом, хотя осторожно и на расстоянии, до дома первосвященника (стих 54). Но затем эта потрясающая верность сменяется неверностью: именно Петр, единственный из учеников, прямо отрекается от Иисуса, заявляя, что не имеет с ним ничего общего (стих 66–72). Как его непонимание Иисуса приняло экстремальную форму — он принялся спорить с Иисусом (8:32), так и неспособность быть рядом с Иисусом в беде принимает экстремальную форму — он отрекается от Иисуса. (Отступничество Петра подчеркнуто тем, что в стихе 14:71 Петр клянется, что не знает его[429].) Таким образом, история отречения Петра — не исключение из правила, согласно которому Петр всегда так или иначе связан с другими учениками. Он покидает Иисуса в беде — как и все они; однако превосходит их в том, как именно это делает[430].

Можно было бы предположить, что двенадцать учеников в целом и Петр в частности так и остались отступниками, неспособными понять истинную природу Иисуса, — однако упоминание «учеников и Петра» в словах ангела у гробницы (16:7) указывает на грядущее воссоединение, в котором они, несомненно, познают истинную природу Иисуса и будут прощены за отступничество[431]. В этом нуждаются все ученики, но Петр — более всех. Вот с чем связано это, казалось бы, излишнее упоминание Петра наряду со всеми «учениками» (16:7). Петр — первый и последний из учеников: не только по упоминаниям о нем в Евангелии (1:16; 16:7), но и потому, что лучше их всех понимает Иисуса, более их всех верен ему — и в то же время тяжелее их всех согрешает против понимания и верности. Таким образом, эти роли Петра в Евангелии тесно связаны с двумя главными темами этого Евангелия: природой личности и миссии Иисуса — и сущностью и задачами ученичества. (Разумеется, эти темы тесно связаны между собой.)

Вспомнив, каким образом упоминания о Петре в начале и в конце Евангелия создают inclusio свидетельства очевидца (см. главу 6), мы видим, как Марк использовал свой основной источник информации в интересах главных тем своей книги. Как и в случае с приемом «от множественного к единственному», необходимо признать: роль Петра в Евангелии от Марка не ограничивается отражением того, как сам Петр рассказывал свою историю. Слишком хорошо она встроена в общее содержание Евангелия, в его изысканную композицию, подчиненную авторским смысловым задачам. Однако это не отрицает ни того, что Петр был для Марка основным источником информации, ни того, что именно таким образом объясняется особая роль Петра в этом Евангелии. Это означает просто, что Марк прекрасно умел работать с источниками.

Сравнивая Евангелие от Марка с другими Евангелиями, мы сразу обращаем внимание на то, что в нем не освещена роль Петра в раннехристианской общине после Воскресения (см. Мф 16:13–19, Лк 22:31–32, Ин 21:4–19). Кроме того, стоит отметить различия в описании призвания Петра и трех других рыбаков у Марка и у Луки. У Марка обещание Иисуса: «Я сделаю вас ловцами человеков» (1:17), по–видимому, предсказывающее будущую миссионерскую работу учеников после Воскресения, обращено к Петру и Андрею, а затем, возможно, повторено Иакову и Иоанну (1:20). У Луки, связывающего этот призыв с чудесным уловом рыбы, символизирующим будущие миссионерские успехи, повествование сосредоточено на Петре (5:4–10), и обещание Иисуса адресовано лично ему (5:10). Уже в этом эпизоде Лука показывает, что в дальнейшем Петру будет отведена особая роль среди проповедников христианства.

Отсутствие такой темы у Марка[432] можно объяснить тем, что его очень короткое Евангелие всецело посвящено одной цели: показать истинную мессианскую сущность Иисуса и объяснить, какого ученичества требует такой Учитель. Вопрос лидерства в общине учеников у Марка почти не поднимается: мы встречаемся с ним лишь в утверждении Иисуса, что истинное лидерство состоит в служении — в полном соответствии с его собственной мессианской задачей служения и страдания (9:33–35; 10:35–45). Разрабатывая такую тему, Марк обращается не к фигуре Петра, но к Иакову и Иоанну (10:35–45): это наиболее яркий евангельский эпизод, в котором участвуют, помимо Петра, другие ученики (ср. 1:19–20; 2:14–15; 9:38–41). Возможно, следует сделать вывод, что в известных Марку преданиях этот мотив был связан не с Петром, а с Иаковом и Иоанном. Отсутствие у Марка каких–либо намеков на первенствующую роль Петра в раннехристианской общине имеет одно важное следствие: особая роль Петра в этом Евангелии не связана с тем значением, которое он приобрел впоследствии для христианской общины и христианской миссии.

Чем же обусловлено особое место Петра в Евангелии от Марка? Очевидно, частотой случаев, когда читатель или слушатель становится на точку зрения «мы» — Петра (прием «от множественного к единственному») или «я» — Петра (когда Петр в повествовании действует индивидуально). То и другое вместе приводит к тому, что в большей части Евангелия от Марка история Иисуса описывается «глазами Петра». Объяснение этого должно иметь две стороны: связь с источником преданий — и то, каким образом Марк использовал данные предания для своих композиционных целей.

Что касается источников Марка — имеющиеся у нас свидетельства, по меньшей мере, сочетаются (а в сущности, убедительно подтверждают) ту гипотезу, что основным источником Марка был корпус преданий, сформированный двенадцатью учениками в Иерусалиме и известный ему в той форме, в которой он распространялся Петром. Едва ли возможно вычленить черты преданий, принадлежавшие именно Петровой версии, — нет сомнения, что во всех преданиях, авторизованных двенадцатью апостолами, он играл значительную роль. Однако здесь необходимо ответить на возражение, часто звучащее против гипотезы, что Евангелие от Марка основано на проповеди Петра: почему же в этом Евангелии так мало личных воспоминаний Петра? Хотя Петр здесь — заметная фигура, он постоянно ассоциируется с учениками, никогда не остается с Иисусом наедине, Иисус почти не обращается к нему лично: не свидетельствует ли все это против того, что сам Петр — источник «Петрова материала» в этом Евангелии? Отчасти ответить на это возражение можно, спросив, каких именно «личных воспоминаний» мы ждали. Вряд ли стоило ожидать, что престарелый апостол стал бы пускаться в пространные воспоминания с самим собой в главной роли: скорее всего, он исполнял свою задачу проповеди и наставления верующих, в очередной раз пересказывая известные предания в их устоявшейся, отточенной, удобной для передачи и поучения форме.

Далее, не следует пренебрегать ролью самого Марка как создателя Евангелия. Судя по огромному количеству преданий об Иисусе, засвидетельствованных в других канонических Евангелиях, не говоря уж о неканонических, Марк подходил к составлению своего краткого Евангелия очень строго и разборчиво. Трудно вообразить, например, что Марк не знал никаких речений Иисуса, кроме приведенных в его Евангелии, — их там очень немного, что особенно обращает на себя внимание в сопоставлении с тем, как подчеркнута роль Иисус–учителя. Трудно сказать, какие любопытные воспоминания Петра Марк мог «оставить за кадром» своей книги, посвященной строго определенным темам и задачам.

Характер апостола Петра у Марка

Мы описали роль Петра в повествовании Марка: но что сказать о его характере? Рука об руку со склонностью ученых видеть в евангельском Петре только «типичного ученика» идет другая тенденция: воспринимать его характер, изображенный в этом Евангелии, как «типичный характер ученика». Например, Клифтон Блэк пишет: «Смесь привлекательных и непривлекательных черт Петра не принадлежит ему одному — она воплощает в себе добродетели и слабости Двенадцати»[433]. Мы уже видели, что Петр — отнюдь не только «типичный ученик»: он — личность, пусть и изображенная на фоне коллектива учеников и в связи с ним. Здесь мы следуем выводам Тимоти Виарды. Однако Виарда указывает не только на индивидуальную роль Петра в повествовании (в этом Петр не уникален — индивидуальные роли и у Вартимея, Пилата и многих других), но и на то, что Петр обладает индивидуальным характером[434].

Виарда верно отмечает, что возражения, связанные как с социологической картиной античного средиземноморского общества, ориентированного на коллектив, так и с литературоведческим мнением, что античная литература знала лишь типы, но не индивидуальные характеры, несостоятельны[435]. На первое возражение необходимо ответить, что, во–первых, в эллинистическом мире существовало намного более четкое представление о личности, чем допускают стандартные социологические схемы «коллективно ориентированного» средиземноморского общества[436]; но, даже независимо от этого, «коллективно–ориентированное» общество предполагает лишь, что индивидуум понимает себя и воспринимается другими как член определенной группы (или нескольких групп) — как «диадическая» или, точнее, «полиадическая»[437] и «укорененная в обществе» личность[438]. Мы уже показали, что Петр у Марка предстает как индивидуальная личность, однако личность, тесно связанная с группой апостолов. Это, разумеется, предполагает, что он разделяет некоторые общие характеристики, атрибутируемые Марком апостолам в целом (верность и неверность, понимание и непонимание)[439] — однако не исключает и других характеристик, выделяющих его из группы как отдельную личность[440].

Что же касается склонности античной литературы изображать «типы» — ее легко преувеличить. Разумеется, у древних не было нашего современного представления об уникальности и психологической сложности личности — это отчасти связано с тем, что характеры в древности изображались не столько через психологическую интроспекцию, сколько через действия[441]. Кристофер Пеллинг пишет о греческой драме:

Драматурги придают своим героям набор естественно сочетающихся черт, не стремясь к уникальным или парадоксальным комбинациям: в этом смысле они далеко отстоят от того, что мы привыкли встречать в современной литературе. Но это само по себе еще не превращает характеры в «типы»: энергичный ум Эдипа в «Эдипе–царе» естественно сочетается с другими чертами его характера, так же, как у Аякса — строгая приверженность гомеровской этике, доведенной до ригоризма, у Антигоны — фанатичная суровость к сестре. Все они не сводятся к единому типу «софокловского героя»: в каждом случае новая черта гармонично сочетается со старыми. Перед нами не уникальный характер–микст, а нечто такое, к повторению чего в реальном человеке или в другом сценическом персонаже мы вполне готовы: однако в каждом случае перед нами — личность, воспринятая и понятая как самостоятельный характер, обладающий собственной, отличной от других индивидуальностью[442].

Кроме того, важно понимать, что описание характера у древних авторов может «колебаться между типом и индивидуальностью»[443], даже если речь идет об одном и том же герое. Фред Бернетт отмечает, что поэтому

представляется разумным понимать характер, по крайней мере, в любом библейском тексте, как континуум. Для таких повествований, как евангельские, это означает, что не следует воспринимать характер героев как преимущественно типический — вместо этого стоит следить за степенью характеризации[444].

Вот почему вполне правомерно утверждение, что Петр в Евангелии от Марка — не просто «типичный ученик», но и индивидуальный персонаж, чей характер показан нам наиболее полно, не считая характера самого Иисуса[445].

Характеризация Петра у Марка, как и следовало ожидать, достигается не путем прямого описания его характера, а путем изображения его слов и действий. Петр — человек инициативный (1:36?) и самоуверенный, говорит, когда другие молчат (8:29, 32; 10:28), иногда проницателен (8:29), порой чересчур импульсивен (8:32; 9:5, 6). Однако даже в последних случаях, не понимая Иисуса, Петр демонстрирует любовь к нему и желает добра. Он самоуверенно полагает, что в энтузиастической верности Иисусу ему нет равных (14:29–31). И действительно, в верности Иисусу он демонстрирует больше мужества, чем остальные (14:50, 54), однако дальше его верность вступает в притиворечие со страхом. Испугавшись за себя, он не просто оставляет Иисуса, как другие, но и открыто отрекается от него (14:68–71). Однако верность и любовь к Иисусу одерживают в нем верх и заставляют горько сожалеть о случившемся (14:72)[446]. Этот момент самопознания, когда иллюзорная самоуверенность Петра разлетается в прах, ясно показывает, что Петр — не статический характер, что его психологический портрет подвергается глубоким внутренним переменам, вызванным тяжким опытом и ведущим к новому представлению о себе.

Некоторые ученые полагают, что изображение Петра у Марка, с его яркими негативными чертами, полемично по отношению к Петру[447]; по той же причине полемичным считают и изображение Двенадцати (или учеников в целом)[448]. Ошибочность этой теории подтверждается заботой Марка о том, чтобы поддержать в своих читателях или слушателях симпатию к Петру. В своем рассказе о Петре он определенно не скрывает негативных моментов: предполагается, что слушатели и читатели будут разочарованы и недовольны поведением Петра как в тех двух случаях, когда он заслуживает от Иисуса суровую отповедь (8:33; 14:37–38), так и тогда, когда он заявляет, что не имеет с Иисусом ничего общего, и даже клянется в этом (14:66–72). Сами по себе эти сцены могли бы отдалить читателей и слушателей от Петра, заставить их не сопереживать ему[449]. Однако, как отмечает Томас Бумершайн, Марк прилагает особые усилия, чтобы сохранить и восстановить их симпатии к Петру. В случае, когда Петр неверно понимает мессианство Иисуса (8:32) и слышит от него суровый ответ (8:33), непосредственно перед этим он исповедует Иисуса Мессией (8:29) — из чего читатели и слушатели делают вывод, что Петр хочет добра, а ошибается лишь из–за горячности, «не подумав». Более того: вскоре после этой серьезной ошибки Петра рассказ о Преображении вновь напоминает о нем читателям и слушателям и пробуждает к нему симпатию. Петр делает неуместное предложение построить хижины для Иисуса и его небесных гостей — и Марк тут же поясняет: «Ибо не знал он, что сказать, потому что они были в страхе» (Мк 9:6). Такое проникновение в мысли и чувства Петра «предлагает нам отождествить себя с Петром, чьи чувства изображены как естественные для любого, оказавшегося в такой компании»[450].

Подобные же симпатизирующие ноты объяснения и оправдания звучат у Марка в рассказе о том, как Петр и другие ученики засыпают в Гефсимании. Прежде всего, сам Иисус говорит: «Дух бодр, плоть же немощна» (14:38), подразумевая, что намерения у них были благие. Далее и сам автор замечает: «Глаза у них отяжелели, и они не знали, что Ему отвечать» (14:40). Бумершайн предполагает, что первая часть этой фразы могла напоминать читателям и слушателям об обильной и щедро сдобренной вином, по обычаю, пасхальной трапезе, и продолжает:

Описание их неспособности что–то сказать «изнутри» конкретизирует охвативший их стыд. Что может сказать тот, кто покинул любимого друга в час величайшей нужды — пусть даже и был не в силах ему помочь? Комментарии рассказчика объясняют ситуацию, в которой оказались ученики, и их чувства. Эти комментарии ни в коем случае не оправдывают учеников, не преуменьшают их слабость. Однако их нарративная функция — в том, чтобы помочь слушателям понять их неспособность к бодрствованию и ей посочувствовать. Таким образом, этот эпизод дает слушателям возможность отождествить себя с героями и предотвращает негативное отношение или отчуждение от них[451].

Что же касается рассказа об отречении Петра, представляющего собой кульминационную точку отчуждения от Петра читателей и слушателей — он заканчивается тем, что Бумершайн называет «самым ярким и пронзительным описанием душевной жизни во всей книге»[452]. Вместе с Петром читатели и слушатели внезапно понимают, что он наделал, переживают его стыд и скорбь. Они чувствуют, что зрелище собственного падения потрясло Петра и преобразило его душу.

Таким образом, в целом, со всеми нюансами характеризация Петра побуждает читателей и слушателей симпатизировать ему и отождествлять себя с ним[453], поощряя его индивидуализацию и выделение из массы учеников.

Отличительная черта такой характеризации Петра — та, что она остается неизменной во всех четырех канонических Евангелиях. Связанный с Петром, но не параллельный Марку материал других Евангелий демонстрирует те же черты Петра: порывистость, самоуверенность, открытость, глубокую преданность Иисусу (Мф 14: 28–33, Лк 5:8; 22:33, Ин 6:68–69; 13:6–10; 20:2–10; 21:7, 15–19). Следует ли объяснить это тем, что в различных традициях независимо друг от друга сохранился образ реального Петра? Или влиянием портрета Петра у Марка на остальные Евангелия? Или же определенным стереотипным представлением о Петре, возникшем в раннехристианском движении и повлиявшем на все предания? Ученые–новозаветники до сих пор не касались этого вопроса, который, безусловно, заслуживает рассмотрения и обсуждения — но не в этой книге.

Уже довольно долго идут споры о том, может ли Марков нелицеприятный портрет Петра как неразумного и самонадеянного ученика, не понимающего Иисуса и отрекающегося от него, вытекать из самохарактеристик самого Петра[454]. С одной стороны, можно сказать, что никто в древней церкви, кроме самого Петра, не осмелился, да и не захотел бы описывать слабости и падения всеми почитаемого апостола с такой беспощадной ясностью, какая отражена у Марка[455]. С другой стороны, Фема Перкинс считает, что «нелицеприятные подробности, связанные с именем Петра у Марка, едва ли могли основываться на свидетельстве самого Петра»[456], а Джоэл Маркус развивает эту мысль, указывая, что, поскольку Петр в древней церкви участвовал в некоторых жарких спорах, он «едва ли стал бы… ослаблять свои позиции, рассказывая о себе то, что выставляло его в дурном свете»[457].

Здесь можно сделать три замечания. Во–первых, несмотря на многочисленные попытки ученых изобразить Петра «неоднозначной» фигурой в древней церкви, действительность этого не подтверждает[458]. Единственный случай осуждения действий Петра у Павла мы находим в Гал 2:11–14. В других местах Павел говорит о Петре исключительно с уважением. 1 Кор 11:12 не имеет отношения к спорам с участием Петра — здесь говорится лишь о том, что одна из фракций верующих, желая поднять свой социальный престиж в Коринфской церкви, начала называть своим покровителем наиболее «респектабельного», по их мнению, апостола. Похоже, что фигура Петра пользовалась уважением во всех течениях раннехристианского движения. Во–вторых, если история отречения Петра имеет под собой историческую основу[459], только Петр мог рассказать ее и ввести в повествование о Страстях[460]. Наконец, в–третьих, перед нами редкий случай эпизода, имеющего параллели во всех четырех канонических Евангелиях, — что заставляет думать, что ни авторы, ни читатели не усматривали в этом рассказе исключительно дискредитацию и очернение Петра.

Вообще дискуссия о том, мог ли рассказать эту историю сам Петр, слишком сосредоточена на ее чисто негативной стороне, на изображении слабости Петра, без внимания к преображающему характеру этого опыта и к его следствию — самопознанию Петра, необходимому для его будущего ученичества. Поскольку все читатели и слушатели Евангелия от Марка знали, что за этим падением последовало восстановление, на что указывает и сам Марк (16:7), горькое раскаяние Петра в 14:72 понималось не в чисто негативном смысле, но как очищение Петра от ложной самонадеянности, приуготовляющее путь к более правильной вере в Иисуса распятого и воскресшего. В этом смысле необходимо согласиться с бумершайновским определением истории Петра как «исповедания» — это следующий шаг на пути к преображению, начатому исповеданием веры в 8:29. Только оказавшись плохим учеником, Петр смог понять, почему Мессия должен был пройти свой путь через крестные муки и смерть. В более широком контексте историю отречения Петра можно сравнить с открытым признанием Павла в том, что он преследовал церковь, прежде чем сам был призван в апостолы Христовы (Гал 1:13; 1 Кор 15:9; ср. 1 Тим 1:12–14). В контексте рассказа о призвании Павла этот эпизод свидетельствует о силе благодати Божьей (1 Кор 15:9–10). Вот почему нетрудно представить себе, что Петр сам рассказывал историю о своем падении — видимо, сопровождая ее историей своего раскаяния и восстановления (ср. Ин 21:15–19).

Заключение

Евангелие от Марка не только передает с помощью inclusio свидетельства очевидца, что основным его источником был Петр: оно рассказывает свою историю прежде всего (хотя, разумеется, не исключительно) с позиции Петра, которая выстроена сознательно, тщательно и тонко. Евангелие от Марка — не стенограмма Петровой проповеди, и позиция Петра в нем — не просто необработанные «следы» его устных рассказов. Эта особенность соответствует устным рассказам Петра; однако Марк строит композицию своего Евангелия таким образом, чтобы точка зрения Петра входила в него и выглядела в нем естественно. Для того чтобы поставить читателя или слушателя на «точку зрения» (внутреннюю фокализацию) Петра — обычно пространственную, визуальную и аудиальную, но иногда и внутренне–психологическую, — используется одновременно несколько литературных приемов. Это литературное построение «точки зрения Петра» в исследованиях Евангелия до сих пор оставалось незамеченным. Марк не только сознательно выстраивает позицию Петра, но и подчиняет ее общим задачам и целям своего Евангелия — его основной теме — сущности Иисуса и сути ученичества. Таким образом, сохраняя на протяжении большей части Евангелия точку зрения очевидца, Марк, тем не менее, становится реальным автором — создает свое Евангелие на основе преданий, услышанных от Петра (и, возможно, кого–то еще).

Петр постоянно показывается в группе учеников, не только Двенадцати в целом, но и во «внутреннем круге» из трех или четырех человек. Точка зрения «мы» — Петра, Петра как члена группы учеников, используется чаще, чем точка зрения «я» — Петра, действующего индивидуально и без отсылок к остальным. (Лишь в рассказе об отречении Петра точка зрения «мы» сужается до «я», — но и Петр не выходит из своей композиционной роли «одного из учеников».) Поэтому здесь нет «личных» воспоминаний об Иисусе, каких могли бы ожидать от книги, основанной на свидетельстве Петра, современные читатели. Подобные ожидания неверны — в основе Евангелия лежат не личные воспоминания Петра, но его учение. В Евангелии отражается проповедь Благой вести, предпринятая Петром, то, каким образом он сообщал людям корпус преданий, отобранных и сформированных двенадцатью апостолами, в том числе и им самим. Даже рассказ об отречении Петра — хотя он, очевидно, исходил от самого Петра — был частью этой «официальной» традиции. Без сомнения, Петр варьировал элементы традиции, приспосабливал их к аудитории, мог что–то сокращать или добавлять, опираясь на собственные воспоминания, — но не превращал проповедь в автобиографию. Чисто личные воспоминания об Иисусе — даже если Петр сообщал их в частных беседах — были бы неуместны в публичной апостольской проповеди Петра, на которой основано Евангелие от Марка.

В Евангелии от Марка Петр всегда так или иначе связан с другими учениками. Однако он — не просто «типичный ученик» или их представитель. В своей композиционной роли он одновременно типичен и более–чем–типичен как ученик. Не выходя из рамок своей общности с другими, он предстает как отдельная личность — наиболее полно изображенный у Марка характер, не считая самого Иисуса: вполне вероятно, что именно такой характер Петра отражался в его собственной проповеди. Последовательность событий, в которых наиболее ярко проявляется индивидуальность Петра и отражается его собственная история — история Петра как ученика Иисуса — начинается его заверениями в верности на Тайной Вечери и кончается горем и стыдом после отречения. Как в верности, так и в неверности Петр превосходит остальных учеников. Этот рассказ не служит цели очернить Петра — будь то враждебная критика каких–то антипетровских фракций или его собственное самоуничижение — но, скорее, готовит его к предстоящей ему апостольской задаче. Эта история преображения личности через падение, самопознание и восстановление (о последнем Марк не рассказывает, но указывает на него), драматический пример встречи со значением креста, через которую у Марка должен пройти каждый ученик. Вот почему вполне вероятно, что эту историю рассказывал о себе сам Петр — и понятно, почему она стала важным эпизодом Евангелия от Марка.

Таблица 14. Прием «от множественного к единственному» в синоптических Евангелиях

Марк

ВЧ

Матфей

Лука

(вариантные чтения)

1:21*

Нет параллелей

Единственное

1:29–30*

Единственное

Единственное

Единственное

5:1–2

Единственное

Единственное

Множественное (в ВЧ единственное)

5:38**

Единственное

Единственное

Единственное

6:53–54

Множественное

Нет параллелей

8:22

Единственное

Нет параллелей

Нет параллелей

9:9**

Множественное**

Нет параллелей

9:14–15**

Единственное

Множественное** (ВЧ единственное)

Множественное** (ВЧ единственное)

9:30

Множественное

Нет параллелей

9:33

Единственное

Нет параллелей

Нет параллелей

10:32

Единственное

Нет параллелей

10:46

Множественное (ВЧ единственное)

Единственное

11:1

Единственное

Множественное (ВЧ единственное)

Единственное

11:12

Единственное

Единственное

Нет параллелей

11:15

Единственное

Нет параллелей

Нет параллелей

11:19–21

Единственное (стих 19)

Нет параллелей

Нет параллелей

11:27

Единственное

Нет параллелей

Нет параллелей

14:18

Множественное

Нет параллелей

14:22

Множественное

Нет параллелей

14:26–27

Множественное

Нет параллелей

14:32

Единственное

Единственное

Лука

9:56–57

10:38

Единственное

Примечание: колонки 2, 3 и 4 относятся к тому глаголу, который в отрывке, указанном в колонке 1, стоит во множественном числе.

(*) В этих случаях множественное число относится к Иисусу, Симону, Андрею, Иакову и Иоанну.

(**) В этих случаях множественное число относится к Иисусу, Петру, Иакову и Иоанну.

Таблица 15. Прием «от множественного к единственному» и упоминания Петра в Евангелии от Марка

От множественного к единственному

Петр

1:16 (дважды)

1:21*

1:29–30*

1:29–30 (дважды)

1:36

3:16

5:1–2

5:37

5:38**

6:53–54

8:22

8:29

8:32–33 (дважды)

9:2

9:5

9:9**

9:14–15**

9:30

9:33

10:28

10:32

10:46

11:1

11:12

11:15

11:19–21

11:21

11:27

13:3

14:18

14:22

14:26–27

14:29

14:32

14:33

14:37 (дважды)

14:54

14:66

14:67

14:70

14:72

16:7

(*) В этих случаях множественное число относится к Иисусу, Симону, Андрею, Иакову и Иоанну.

(**) В этих случаях множественное число относится к Иисусу, Петру, Иакову и Иоанну.

8. Безымянные персонажи в рассказе Марка о страстях Иисуса

Странная безымянность некоторых персонажей Евангелия от Марка • Анонимные сторонники Иисуса •·Атмосфера опасности и конспирации как указание на историчность евангельских событий·• Загадка безымянного нагого юноши из рассказа об аресте Иисуса

Многие ученые полагают, что рассказ о Страстях в Евангелии от Марка основан на некоем более раннем источнике[461], представлявшем собой связный рассказ о событиях, предшествовавших смерти Иисуса и за ней последовавших. В самом деле, подобная гипотеза необходима, если мы считаем, что большая часть евангельского материала принадлежит традиции, а не просто выдумана Марком. В то время как большая часть Евангелия от Марка состоит из отдельных «единиц» — деяний и речений, предания о которых вполне могли рассказываться независимо друг от друга — многие события в рассказе о Страстях представляют собой эпизоды связного повествования, которые нельзя опустить без ущерба для целого. Разумеется, Марк вполне мог работать над композицией повествования и самостоятельно создавать переходы от одного эпизода к другому: однако трудно предположить, что в своей работе он не пользовался уже известным рассказом, состоящим из цепи эпизодов и имеющим хождение в устной либо письменной форме.

В вопросе о происхождении и объеме этого до–Маркова рассказа о Страстях ученые сильно расходятся. Логично считать, что начинается он с входа Иисуса в Иерусалим (Мк 11:1–11), хотя некоторые из них относят начало к более раннему времени, а многие — к более позднему. В любом случае не обязательно полагать, что весь Марков рассказ о Страстях основан на одном этом источнике (мне кажется, например, что о главах 12–13 этого сказать нельзя). Мы не будем пытаться различить источники или отделить источник от редакции — тем более, что эти изыскания очень спекулятивны. Укажем лишь на высокую вероятность того, что главы 11 и 14–16 Евангелия от Марка до некоторой степени зависят от до–Маркова рассказа о Страстях, не пытаясь точнее определить объем и содержание этого источника.

Совсем недавно важный вклад в дискуссию о до–Марковом источнике повествования о Страстях сделал Герд Тайссен, опубликовав статью «Крупная нарративная единица (Рассказ о Страстях) в Иерусалимской общине в 40–50–е годов н. э.»[462] Тайссен высказывает предположение, что различные подробности в повествовании Марка о Страстях отражают ситуацию в Иерусалимской церкви около 40–50–х годов. Некоторые из таких деталей связаны с поименованными и безымянными героями этой истории. Здесь мы рассмотрим его рассуждение о безымянных персонажах.

До сих пор я писал о том, что присутствие безымянных персонажей в Евангелиях вполне нормально, и спрашивать следует не о том, почему многие персонажи не имеют имен, а о том, почему некоторые названы по имени. Вместе с тем я указывал, что вплоть до рассказа о Страстях имена героев, кроме Иисуса и Двенадцати, у Марка редки, однако в главах 15 и 16 имена начинают появляться гораздо чаще: возможно, это связано с тем, что в этой части повествования, когда Петра или Двенадцати нет на сцене, это люди выступают как очевидцы — источники информации. Учитывая эти аргументы, может показаться, что изучать безымянных персонажей в Евангелии от Марка излишне. Однако в этом Евангелии, особенно в главе 14, есть персонажи, чья анонимность несколько отличается от той евангельской анонимности, к которой мы привыкли, и выглядит странно. Они заслуживают более пристального внимания.

Герд Тайссен о защитной анонимности

Начнем с аргументов Тайссена[463]. Как и многие другие комментаторы, Тайссен указывает, что из рассказа Марка об аресте Иисуса в Гефсимании (14:43–52) трудно понять, были ли два безымянных героя этого эпизода — человек, отрубивший ухо рабу первосвященника, и юноша, убежавший нагим, — учениками Иисуса или нет[464]. Что касается первого — очень маловероятно, что это один из стражников, ранивший своего товарища по ошибке; тогда не было бы особого смысла включать

в повествование данный эпизод. Но странно говорить «один же из стоявших тут» об одном из Двенадцати, которые, по Марку, сопровождали Иисуса с Тайной вечери в Гефсиманию. Используя похожее выражение в другом месте — «некоторые из стоявших тут» (tines tôn parestëkotôn, Мк 15:35), — Марк имеет в виду собравшихся у креста (см. также 14:69–70). Но в рассказе о Гефсимании можно ли ожидать, что рядом находились какие–то люди — не ученики Иисуса, а просто посторонние, оказавшиеся там случайно? И зачем постороннему человеку вдруг поднимать меч на раба первосвященника? Одним словом, трудно предположить, что Марк имеет в виду кого–то не из числа Двенадцати, но упоминание об этом человеке звучит очень туманно.

О том, что упоминание этого человека у Марка звучит странно, можно судить и по тому, что Матфей и Лука считают нужным его прояснить. Матфей говорит об «одном из бывших с Иисусом» (heis tôn meta lèsou) (26:51), Лука — об «одном из них» (heis tis ex autan, 22:50), то есть из «бывших с ним» (hoi peri auton, 22:49). Эти выражения однозначно указывают на учеников Иисуса.

И Матфей, и Лука хранят молчание о втором безымянном герое этой сцены у Марка — юноше, который убежал нагим. То, что он «следовал» (synëkolouthei) за Иисусом, означает ли, что он был его учеником — или просто любопытным прохожим? Следовал ли он за Иисусом и тогда, когда «все» бежали (Мк 14:50), или же Марк рассказывает о нем как о примере бегства учеников, хотя до сих пор из его слов можно было заключить, что лишь Двенадцать сопровождали Иисуса в Гефсимании? Рассказ о юноше порождает и много других вопросов, вызывающих широкую дискуссию, которые нам, однако, нет нужды здесь обсуждать. Тайссен подчеркивает, что загадочно не только само присутствие в этой сцене безымянных персонажей — нарочито затемнена и их связь с Иисусом.

Предлагая объяснение анонимности двух безымянных персонажей в Гефсимании, Тайссен объясняет не только, почему они остались безымянными, но и почему не были прямо названы учениками Иисуса:

Мне кажется, что о причинах этой анонимности нетрудно догадаться: ведь оба они скрывались от закона. Человек, извлекший меч, отрубил рабу первосвященника ухо — дело достаточно серьезное: скользни оружие чуть по–иному, и он нанес бы удар в голову или в горло[465] Таким образом, перед нами нападение с возможным смертельным исходом. Неизвестный юноша также сопротивлялся властям. В борьбе стража разорвала на нем одежду, так что ему пришлось убегать голышом. Опасность для этих людей после казни Иисуса не исчезла. Пока жив был раб первосвященника (и виден шрам от удара) -невозможно было назвать их имена и неразумно признаваться в том, что это были члены раннехристианской общины. Анонимность служит им средством защиты, а их связь с Иисусом затемнена из осторожности. Несомненно, и рассказчик, и слушатели знали об этих людях больше[466].

Из этого Тайссен выводит заключение о до–Марковом рассказе о Страстях:

Если мы правы в нашей гипотезе защитной анонимности, то из этого безошибочно вытекает локализация предания о Страстях. Только в Иерусалиме имело смысл охранять завесой тайны личности последователей Иисуса, своими действиями навлекших на себя опасность. Можно установить и дату: по крайней мере, отчасти рассказы о Страстях создавались при жизни очевидцев и их современников, то есть между 30 и 60 годами н. э[467].

Это заключение поддерживается и другими аргументами, которые мы не будем здесь воспроизводить, кроме одного, пjскольку он касается еще одного случая анонимности[468]. Хотя Марк называет по имени Пилата (15:1) и, очевидно, ожидает от читателей понимания того, что Пилат был римским правителем — он не называет по имени Каиафу, а упоминает о нем просто как о «первосвященнике» (14:53). Другие евангелисты называют его по имени (Мф 26:57, Лк 3:2, Ин 18:13–14, 24), хотя Лука в самом рассказе о Страстях этого не делает (22:54), так что читателям Луки может быть трудно понять, кто из первосвященников — Анна или Каиафа — вершит суд над Иисусом.

Каиафа приходился Анне зятем; некоторые другие члены влиятельного семейства Анны также были первосвященниками в последующие десятилетия. Они занимали эту должность почти непрерывно вплоть до 42 года н.э., да и потом семья оставалась очень влиятельной. По всей видимости, именно семейство первосвященника в первую очередь преследовало последователей Иисуса, Иерусалимскую христианскую общину, в последующий период[469]. Сын Анны Анан II был ответствен за казнь Иакова, брата Иисуса и главы Иерусалимской церкви, в 62 году. Власть дома Анны и его враждебность к христианам, возможно, требовала от христианской традиции, формировавшейся в Иерусалиме в этот период, из дипломатических соображений не упоминать открыто имя Каиафы в рассказе о смерти Иисуса. Пилат же — совсем другое дело. Он в 37 году потерял должность, оставив по себе дурную славу, и ничто не мешало христианам открыто винить его в смерти Иисуса, так же, как винили его местные жители и во многих других злоупотреблениях властью[470].

Анонимные сторонники Иисуса

Далее в этой главе мы рассмотрим дальнейший ход рассуждений Тайссена о защитной анонимности и выдвинем предположение, что в Марковом рассказе о Страстях имеется еще по меньшей мере один значимый персонаж, чье имя не упомянуто по той же причине.

Однако прежде чем перейти к этому персонажу, я хотел бы привлечь внимание читателя к атмосфере опасности и конспирации, витающей в рассказе Марка о Страстях и особенно ярко проявляющейся в двух странных эпизодах, в каждом из которых Иисус посылает двух учеников с определенным заданием: добыть осла, на котором он въедет в Иерусалим (Мк 11:1–7) и подготовить пасхальную трапезу (14:12–16). Что демонстрирует Иисус в этих историях: чудесное предвидение будущего — или просто предусмотрительность и способности организатора? Обе истории очень похожи, так что, скорее всего, в обоих случаях ответ будет один. Вторая история кажется бессмысленной, если не предположить, что Иисус заранее договорился с хозяином дома о том, что он с учениками отпразднует Пасху у него в комнате для гостей. Первую историю можно понять в том смысле, что царь имеет право реквизировать вещи для своей необходимости; однако требует объяснения, почему же «некоторые из стоявших там» (еще одно странно «обтекаемое» выражение, как и в 14:47) позволили каким–то неизвестным людям увести осла только потому, что те передали им слова Иисуса. Возможно, перед нами «пароль», о котором Иисус договорился заранее и по которому можно было опознать его учеников как людей, имеющих право одолжить осла. Однако следует ожидать, что такая договоренность была заключена с хозяином (или хозяевами) осла. Откуда же знали пароль какие–то неизвестные люди, всего навсего «стоявшие там»? И почему Иисус не приказал ученикам просто сходить к такому–то человеку (например, к Симону, сыну Досифея) и попросить у него взаймы осла? Отсутствие всяких упоминаний о владельце осла производит очень странное впечатление.

И снова странность истории подтверждается тем, как обходятся с ней Матфей и Лука. Матфей резко сокращает этот эпизод, изменяет слова Иисуса к ученикам и не приводит никаких подробностей того, как они выполнили его приказ (Мф 21:3, 6), однако Лука, лишь слегка сократив рассказ Марка, заменяет Марковых «стоявших там» — «его хозяевами» (то есть владельцами осла) (Лк 19:33). Такого определения мы ожидали от Марка, и пояснение Луки подчеркивает странность того, что у Марка этого определения нет.

Рассказ Марка о въезде Иисуса в Иерусалим (11:7–10) явно несет на себе меньше черт открытого мессианства, чем параллельные рассказы в других Евангелиях. Марк не цитирует Зах 9:9 (как Матфей и Иоанн); и в восклицаниях толпы, хотя и, безусловно, мессианских по смыслу, у Марка не звучит прямое именование Иисуса царем–Мессией, сыном Давидовым, как у других евангелистов. Тем не менее нет сомнений, что Марк изображает этот инцидент как публичное заявление Иисуса о его мессианской роли. Следовательно, это первый эпизод в череде тех, что заставили храмовые власти увидеть в Иисусе опасного смутьяна и дали возможность приговорить его к смерти за именование себя «царем иудейским». Владелец осла, очевидно, заранее приготовивший его для Иисуса, мог рассматриваться как соучастник его подрывной деятельности. Вполне возможно, что Иисус в рассказе Марка, учитывая риск, организует дело таким образом, что хозяину осла не приходится встречаться с ним и передавать осла ему непосредственно. Эпизодом, из которого старательно исключены любые упоминания о хозяине осла, Марк показывает слушателям и читателям, что с этого момента Иисус вступает в опасную зону, где ему приходится соблюдать особую осторожность.

Не менее странна и вторая история. Человек с кувшином воды — несомненно, заранее оговоренный знак (даже если его встречу с учениками в назначенное время Иисус предвидел); знак, который невозможно было не заметить, поскольку воду обычно носили женщины. Но почему Иисус заставляет учеников искать нужный дом таким сложным способом? Очевидно, он хотел, чтобы его намерение праздновать Пасху в определенном доме оставалось тайной: читатели Марка понимают это, потому что к этому моменту Марк уже сообщил о заговоре с целью арестовать Иисуса. Но почему Иисус не приказывает ученикам просто пойти в дом такого–то человека (например, священника Менахема), никому об этом не говоря, чтобы сохранить место в тайне? Нечто подобное он и говорит в сокращенном параллельном варианте у Матфея: «Пойдите в город к такому–то и скажите ему: Учитель говорит…» (Мф 26:18). Греческое ton deina означает здесь именно «такой–то». Иисус называет определенное имя, которое Матфей знает, но нам не сообщает. Словом, у Матфея Иисус ведет себя так, как можно было ожидать. К чему же эти сложные и таинственные приготовления у Марка? Возможно, дело вот в чем: Иисус уже знает, что Иуда собирается предать его первосвященникам, но Двенадцать об этом не знают. Чтобы сохранить место, где он собирается праздновать Пасху, в тайне от Иуды, Иисус должен сохранить его в тайне и от Двенадцати. Поэтому все рассчитано так, что даже два ученика, которым поручено подготовить комнату к празднованию, не знают, где она находится, пока не приходят туда. Снова в повествовании Марка сгущается атмосфера опасности и необходимости конспирации — теперь тем более напряженная, так как уже подготовлен заговор с целью схватить Иисуса и Иуде уже предложено его выдать. Разумеется, Иисус ожидает ареста, однако не хочет, чтобы это случилось до того, как он разделит с учениками пасхальную трапезу. Вот почему место трапезы необходимо тщательно хранить в тайне.

Я не говорю, что следовало бы непременно ожидать от Марка сообщения имен владельца осла и хозяина комнаты, если бы не те меры конспиративной предосторожности, которые он подразумевает в этих двух историях. В соответствии с политикой Марка в других местах книги, можно было бы ожидать, что он назовет их по именам, только если они стали членами раннехристианской общины и были известны по именам, по крайней мере, некоторым из его читателей. Эти двое, по всей видимости, были довольно тесно связаны с Иисусом, так что можно ожидать, что впоследствии они вошли в раннехристианское движение и стали членами Иерусалимской церкви. Однако невозможно быть уверенными, что они были хорошо известны по именам, а роль их в повествовании не такова, чтобы они могли много сообщить как очевидцы. Так что высказанное предположение, что во времена формирования этого предания в Иерусалимской церкви анонимный рассказ защищал их, как и два анонимных персонажа в Гефсимании, является только предположением, одной из возможностей. Так или иначе, эти две истории передают чувство опасности, угрожающей в Иерусалиме не только Иисусу, но и тем, кто с ним близок, и вытекающей из этого необходимости принимать меры предосторожности. Для некоторых из тех, кто был в то время близок к Иисусу и мог быть сочтен соучастником событий, приведших к его аресту и осуждению на смерть, опасность, несомненно, сохранялась многие годы, если они принадлежали к Иерусалимской раннехристианской общине или ее окружению.

Женщина, помазавшая Мессию

Одна из них — женщина, помазавшая Иисуса (Мк 14:3–9). Как и два безымянных персонажа в Гефсимании, она подчеркнуто лишена всяких примет. Нет не только имени, но и хоть каких–то указаний на то, кто она. Ее появление в стихе 3 описано сверхкратко и ничего не объясняет: «Пришла женщина». Живет ли она в этом доме (может быть, она родственница Симона прокаженного?), присутствует ли как гостья или просто вошла с улицы, как женщина в Лк 7:37, каковы ее мотивы, как она связана с Иисусом, — остается неясным. Можно сказать: это потому, что евангелиста интересует то, как истолковывает ее действия Иисус; но именно это делает ее безымянностm явлением экстраординарным, никак не сравнимым со многими случаями незначительных безымянных персонажей в Евангелии. «Везде, где будет проповедано Евангелие, сказано будет о том, что она сделала, в память ее» — и все же ее имя остается неизвестным. Сказать, что в этом «есть какое–то противоречие»[471], — значит еще очень мягко выразиться. Комментаторы регулярно отмечают эту проблему, но не находят ей решения.

Бен Уитерингтон предлагает жанровое объяснение: перед нами хрия, биографический анекдот, все внимание в котором сосредоточено на герое биографии — то есть на Иисусе. Соответственно, «для биографии важно не то, кто эта женщина, но то, что она сделала для Иисуса, освещенного биографическим прожектором»[472]. Но это не вполне убедительно: в биографических хриях достаточно часто появляются имена второстепенных персон[473]. Важнее другое: Иисус в этой истории говорит не просто: «То, что сделала эта женщина, запомнят», но утверждает, что об этом будут рассказывать «в память ее». Эта «память» не предполагает отделения ее действия от ее личности[474].

Эту аномалию в тексте Марка (воспроизведенную и Матфеем) объясняет все тот же принцип «защитной анонимности», сформулированный Тайссеном. В то время, когда в ранней Иерусалимской церкви формировалось данное предание, эта женщина оказалась бы под ударом, если бы в ней заподозрили соучастницу подрывных притязаний Иисуса на мессианское царство. Возможно, ей пришлось бы даже хуже, чем человеку, напавшему на раба первосвященника, — ведь именно она помазала Иисуса как Мессию.

Многие ученые считают, что это помазание связано с самим понятием «Мессия» (букв. «Помазанный»), и сравнивают его с ветхозаветным помазанием царей[475]. Женщина публично признает Иисуса царственным Мессией — или даже совершает обряд, подтверждающий его мессианство. Эванс верно отмечает, что «помазание, по всей видимости, понималось как знак мессианства», однако непонятно, из чего он делает вывод, что «действия женщины были экспромтом и не имели какого–либо официального значения»[476]. Из текста не видно, почему она не могла запланировать помазание заранее, совместно с другими, которые, быть может, желали застичь Иисуса врасплох и тем побудить принять на себя мессианскую роль, к которой он, как им казалось, относился очень амбивалентно. В любом случае мотивация самой женщины для нас не так важна, как то, что в напряженной атмосфере тогдашнего Иерусалима, где, разумеется, повсюду раздавался вопрос, верно ли, что Иисус — Мессия, сын Давидов, действия женщины легко могли быть восприняты другими как имеющие мессианский смысл. Добавим: естественно, немало удивления должно было вызвать то, что Мессию помазала на царство женщина — однако, возможно, она видела себя пророчицей, подобной Самуилу, которую Бог вдохновил найти и призвать на царство Помазанника Своего (ср. 1 Цар 16:1–13)[477].

Не все ученые из числа признающих, что действие женщины в своем изначальном историческом контексте имело мессианский смысл, согласны, что тот же смысл сохраняется в повествовании Марка[478]; и не все ученые, признающие, что у Марка помазание имеет мессианский смысл, согласны, что так оно воспринималось изначально[479]. Причины отрицания того, что помазание (в действительности или в повествовании Марка) имело мессианское значение, следующие: (1) помазание головы маслом в ходе праздничного ужина не предназначалось только для царей[480] — это был обычный элемент праздника; (2) в тексте Марка нет прямых указаний на мессианское значение этого жеста[481]; (3) повествование Марка «интерпретирует этот праздничный жест, скорее, в терминах смерти и погребения, чем в терминах призвания к мессианству»[482].

Первый пункт справедливо указывает на то, что мессианское значение этого эпизода не очевидно, но зависит от контекста, в том числе от широкого контекста Маркова рассказа о Страстях в целом. В повествовании Марка те, кто возражает против траты масла, по–видимому, не видят в помазании мессианского смысла. На второй пункт можно ответить, указав на рассказ Марка о въезде Иисуса на осле в Иерусалим. Как мы уже отмечали, мессианское значение и здесь не упоминается напрямую — однако трудно сомневаться, что оно здесь есть. История о помазании очень на него похожа. Третий пункт предлагает нам ложную альтернативу. Иисус в рассказе Марка принимает мессианское значение помазания, однако интерпретирует его в соответствии с собственным пониманием мессианского призвания — включающим в себя страдание и смерть. Так же, как читатели Марка знают, что въезд Иисуса в Иерусалим на осле знаменует собой не триумф всенародно чаемого царя, но начало пути смертного, также и мессианское помазание Иисус «переадресует» своему погребению, в полном соответствии с характерным для Марка (хотя, разумеется, не только для Марка) соединением понятий мессианства и креста.

Пока еще не признано значение композиционного места этого эпизода — между сообщениями о том, что иудейские старейшины устроили заговор с целью арестовать и убить Иисуса (14:1–2), и о том, что Иуда явился к первосвященникам, чтобы предложить им предать Иисуса (14:10–11). Это типичная для Марка конструкция «сэндвича» — такая же, как, например, размещение выступления Иисуса в храме (11:15–19) между двумя частями истории о бесплодной смоковнице (11:12–14, 20–25). «Сэндвич» предполагает тесную смысловую связь между обеими частями «внешнего» эпизода и эпизодом, помещенным между ними. Одно из предположений об этой связи в данном случае — то, что «евангелист создает живой контраст, между, с одной стороны, верой и преданностью безымянной женщины — и, с другой стороны, неверностью и предательством названного по имени ученика, Иуды Искариота»[483]. Однако есть и более очевидная связь, притом лучше объясняющая, почему рассказ о помазании помещен между обеими частями рассказа о заговоре против Иисуса. Надо понимать, что Иуда сообщает об эпизоде с помазанием первосвященникам, для которых это — по всей видимости, неоспоримое свидетельство того, что в самом скором времени Иисус планирует мессианское восстание. Быть может, стоит заподозрить даже, что именно этот инцидент — и выраженное в нем настойчивое желание Иисуса принять мессианскую роль лишь на своих условиях, как призвание к смерти — привел Иуду к отпадению. Таким образом, помазание объясняет, почему первосвященники решили действовать против Иисуса как можно скорее, и одновременно придает новые очертания предложению Иуды.

О том, что помазание связано с действиями первосвященников и Иуды, не сказано напрямую, однако и серьезных возражений против этого не имеется. Аналогично, выступление в храме не связано напрямую с историей бесплодной смоковницы — однако большинство комментаторов полагают, что благодаря конструкции «сэндвича» последняя служит комментарием к выступлению и действиям Иисуса в храме. Однако стоит отметить и то, с какой продуманной сдержанностью высказывается Марк о причинах, побудивших первосвященников как действовать против Иисуса немедля, так и представить его действия Пилату в виде политической угрозы для Рима. В повествовании Марка на мотивацию священников влияют три эпизода: въезд Иисуса в Иерусалим, его выступление в храме и помазание. Однако во всех трех случаях мессианское значение действий Иисуса звучит приглушенно, лишь подразумевается. Автор, по–видимому, опасается открыто освещать те аспекты происшедшего, которые могут быть восприняты как подтверждение справедливости обвинений, приведших Иисуса к смерти, — а именно, того, что он объявил себя мессианским «царем иудеев» и готовил восстание.

Мессианское значение всех трех событий первым читателям или слушателям Евангелия от Марка должно было быть очевидно; однако то, что он не говорит об этом прямо, а предоставляет им самим делать выводы, как нельзя лучше сочетается со стратегией «защитной анонимности» по отношению к некоторым лицам в том же рассказе. Во времена древнейшей христианской общины в Иерусалиме эти люди находились в опасности, поскольку их могли счесть соучастниками «бунтовщика» Иисуса. Более того — вся христианская община рисковала попасть под удар из–за своей связи с человеком, казненным за подготовку мятежа. Легко понять, почему до–Марков рассказ о Страстях защищает не только конкретных людей, не называя их имен, но и всю общину, затушевывая мессианское значение событий, составивших для первосвященников «состав преступления», давший им повод обращаться с Иисусом как с опасным преступником. Так же, как члены Иерусалимской церкви, впервые услышав эту историю, понимали, кого подразумевают под безымянными персонажами — так же они с первого слова улавливали намеки о мессианстве.

Поэтому представляется вполне возможным, что атмосфера опасности и конспирации, пронизывающая главы 11 и 14 Маркова повествования, характеризует как сами исторические события для Иисуса и его учеников, так и контекст, в котором они впервые рассказывались — для первых последователей Иисуса в ранней Иерусалимской церкви. Последние находились в той же опасности, что и Иисус — в дни перед арестом. Осмотрительность героев рассказа перекликалась с осторожностью в построении его композиции. Все это логично для раннего периода Иерусалимской церкви; в то время, когда Марк записал этот рассказ, такой стиль повествования, по–видимому, стал традицией.

Безымянные персонажи у Марка, названные по именам у Иоанна

Теперь мы можем разобраться в том, почему некоторые персонажи, оставленные безымянными у Марка, у Иоанна получают имена — например:

Женщина, помазавшая Иисуса

Мария, сестра Марфы (Ин 12:3)

Человек, извлекший меч

Симон Петр (Ин 18:10)

Слуга первосвященника

Малх (Ин 18:10)

Эти случаи не следует рассматривать как выражение некоей поздней тенденции расцвечивать повествование именами. Как мы уже видели в главе 3, почти никаких свидетельств существования подобной тенденции до IV века не имеется. Более того, такое объяснение пренебрегает спецификой этих случаев и повествования о Страстях в целом. Как мы уже заметили, чтобы оставить неизвестными имена этих персонажей, Марк мог иметь очень веские причины. Мы видели, что женщина, помазавшая Иисуса, и мужчина, выхвативший меч, у Марка не только остаются безымянными — тщательно затемнены любые указания на их личности, отношения с Иисусом и его учениками. С другой стороны, имена у Иоанна служат определенным целям. Рассмотрим вначале сцену в Гефсиманском саду. Идентификация человека, извлекшего меч, с Петром, несомненно, служит цели изображения этого персонажа[484]. Это действие как нельзя лучше подходит характеру Петра — порывистого, преданного Иисусу, готового отдать за него жизнь, но часто не понимающего его призвания и намерений — характеру, подробно обрисованному Иоанном в 1:36–38. Возможно, отождествление гефсиманского мятежника с Петром — вдохновенная догадка апостола. Однако не столь понятно появление имени Малха.

Стоит отметить, что во всех четырех Евангелиях упоминанию этого персонажа («раб первосвященника») предшествует определенный артикль (Мф 26:51, Мк 14:47, Лк 22:50, Ин 18:10). Рабов и слуг у первосвященника было, несомненно, много; и, согласно Ин 18:26, в аресте Иисуса участвовали несколько из них. Так что комментаторам приходится искать этому определенному артиклю какое–то объяснение. Возможно, смысл его в том, что этот раб первосвященника был командиром отряда, пришедшего арестовать Иисуса. Он был в этом отряде самым главным человеком; однако имя его могло запомниться в ранней Иерусалимской церкви не только поэтому, но и потому, что нанесенное ему ранение так и осталось нераскрытым преступлением, а Петр — ненайденным преступником. Малх был влиятельным лицом в окружении первосвященника — и у него имелся на апостолов личный «зуб».

Только в Евангелии от Иоанна он упоминается дважды — второй раз в эпизоде третьего отречения Петра (Ин 18:26). Петр у Иоанна боится, что его опознают не только как ученика Иисуса, но и как человека, напавшего на слугу первосвященника. Так у Иоанна возникает связь между отождествлением Петра с человеком, извлекшим меч, и его постыдным отречением. Связь эта исторически вполне возможна — хотя, конечно, может быть и изобретением опытного писателя, каким, несомненно, был Иоанн. Однако, учитывая наши предшествующие рассуждения, нельзя сделать вывод, что исторически такая связь маловероятна, поскольку упоминается только в Евангелии от Иоанна. Ее невозможно было провести в до–Марковом рассказе о Страстях (на который опирался в этом вопросе не только Марк, но и остальные синоптики), поскольку тогда пришлось бы прямо сказать, что человек, отрубивший ухо слуге первосвященника, — Петр. Страх, вызвавший отречение Петра, невозможно было объяснить, не раскрыв его инкогнито. И наоборот, указав на Петра как на человека, оказавшего вооруженное сопротивление аресту, Иоанн полнее объяснил причины его столь жалкого падения.

Разумеется, Иоанн писал в то время (после смерти Петра), когда в защитной анонимности Петр уже не нуждался. В отличие от Матфея и Луки, у Иоанна имелся независимый доступ к ранней иерусалимской традиции, в которой было прекрасно известно, что за человек поднял меч на слугу первосвященника, хотя имя его и не называлось вслух. Что касается имени Малха (18:10, но не в 18:26) — возможно, оно используется, чтобы подчеркнуть опасность, которой подвергся в результате своих действий Петр. По–видимому, имя человека, на которого он напал, было общеизвестно.

Учитывая указанные нами причины анонимности женщины, помазавшей Иисуса у Марка, а также независимый доступ Иоанна к преданиям Иерусалимской церкви, нетрудно понять, каким образом безымянная женщина у Иоанна становится Марией, сестрой Марфы и Лазаря. Однако если мы признаем, что Иоанн идентифицировал ее верно, из этого вытекает еще одно интересное следствие. В рассказе Иоанна о Страстях есть персонаж, которому «защитная анонимность» в до–Марковом повествовании требовалась не менее или даже более, чем женщине, помазавшей Иисуса: ее брат Лазарь. В Евангелии от Иоанна прямо говорится, что «первосвященники положили убить и Лазаря», как Иисуса (12:10). Защитить Лазаря, рассказав его историю, но не называя его имени, в ранний период Иерусалимской церкви было невозможно. Его история была слишком известна в этих краях и прямо указывала на него. Для Лазаря «защитная анонимность» приняла форму полного умолчания о его истории в публичной проповеди.

Самое сильное возражение против историчности Иоаннова повествования о Лазаре — или, по крайней мере, существования для него какой–то исторической базы — состоит в том, что этого рассказа нет у синоптиков. Разумеется, существуют истории о чудесах Иисуса, включенные в один корпус евангельских преданий и не включенные в другой. Например, есть такие истории в собственном материале Луки: среди них — воскрешение сына наинской вдовы, ближайшая параллель с рассказом о Лазаре, которую, однако, мы не находим у Марка. Нельзя ожидать, что в каждом сборнике преданий будут упоминаться все известные события без исключения, и то, что какой–то из них появляется лишь в одном сборнике — не аргумент против его историчности. Однако воскрешение Лазаря — чрезвычайный случай: в Евангелии от Иоанна эта история имеет особую важность, не только богословскую, но и практическую — это важное звено в цепи событий, приведших к смерти Иисуса. В Иоанновом Евангелии именно из–за воскрешения Лазаря и того воздействия, которое оказало это событие на народ, иудейские власти решили предать Иисуса смерти (11:45–53). По этой причине, согласно Иоанну, еще за неделю до смерти, прибыв в Вифанию, Иисус находился в смертельной опасности. Если воскрешение Лазаря было не просто примечательным событием, но событием ключевым, приведшим к смерти Иисуса, то его отсутствие у Марка — и, следовательно, в до–Марковом повествовании о Страстях — заставляет задуматься. Однако эта трудность рассеивается, если мы сообразим, что для Лазаря «защитная анонимность» в ранней Иерусалимской церкви могла состоять только в полном изъятии его истории из публичной проповеди.

Еще один аспект различий между Марком и Иоанном подкрепляет наше мнение о том, что Иоанн имел независимый доступ к информации об этих политических событиях. Помазание Иисуса Марией Иоанн датирует началом Страстной недели (12:1–8), до въезда в Иерусалим (12:12–19), в то время как Марк, как мы видели, помещает его на манер «сэндвича» между сообщением о заговоре иудейских старейшин, за два дня до Пасхи (Мк 14:1), и приходе к ним Иуды (14:10–11). Такая последовательность у Марка, по всей видимости, определяется желанием поставить помазание в определенный контекст, а не традиционной датировкой этого события. К исторически точной дате помазания, возможно, более близок Иоанн[485]. Иисус был помазан как Мессия в Вифании, а на следующий день как Мессия въехал в Иерусалим. Хотя Иоанн в своем рассказе о помазании затемняет его смысл еще сильнее, чем Марк — у него женщина помазывает Иисусу ноги, а не голову (12:3) — в то же время он сохраняет его мессианское значение, поставив его в правильную контекстуальную связь с въездом в Иерусалим.

ОПЯТЬ НАГОЙ ЮНОША

Наконец, можно вернуться к второму из анонимных персонажей в рассказе Марка об аресте Иисуса в Гефсимании. Юноша, убежавший нагим, в других Евангелиях даже не упомянут. Однако стоит отметить один интересный момент, с ним связанный. Если этот эпизод основан на реальном событии, а не является вымышленным украшением

повествования, то информация о нем может исходить лишь от одного человека — самого юноши. (Другие ученики, судя по всему, этого не видели, и маловероятно, чтобы об этом стали рассказывать стражники.) Перед нами пример свидетельства очевидца, исходящего от непосредственного участника событий. Другие такие очевидцы, особенно в рассказе о Страстях, у Марка названы по именам. Как мы уже отмечали, это главная причина, по которой некоторые персонажи у Марка имеют имена, а многие другие остаются безымянными. Однако юноша в этой истории — исключение, подтверждающее правило. Как очевидец, нуждающийся в «защитной анонимности», в до–Марковом рассказе о Страстях он не мог быть назван по имени — хотя рассказчики, несомненно, прекрасно знали, кто он. Но почему тогда Марк (или, если уж на то пошло, более ранние рассказчики) вообще сообщает об этом случае?

Загадочность этого эпизода с давних пор занимала умы ученых и вела к созданию множества более или менее спекулятивных интерпретаций — от сугубо символических до более приземленных попыток понять, что же стоит за данным инцидентом, и идентифицировать юношу[486]. Понимание этой истории как чисто аллегорической или символической идет вразрез со стилем и характером Маркова повествования в целом, а кроме того, исключает ее непосредственную связь с предшествующими событиями ареста Иисуса в Гефсимании[487]. Она, несомненно, прямо связана с тем фактом, что все бывшие с Иисусом «покинули его и бежали» (Мк 14:50) и, возможно, показывает, что юноша поначалу представлял собой исключение из общего рассеяния учеников. Он попытался последовать за Иисусом, которого уводила храмовая стража, однако когда стражники хотели схватить и его — скрылся.

Говард Джексон собрал полезную подборку параллельных эпизодов из греческой литературы, в которых кто–либо бежал нагим, оставляя в руках противников свою одежду. Он указывает, что такое могло произойти с легкостью:

Античные плащи и накидки того же типа, что sindôn юноши, как правило, представляли собой… очень простые (то есть без рукавов) прямоугольники ткани, которые просто оборачивались определенным образом вокруг тела, без каких–либо поясов или застежек; следовательно, даже в обыденной жизни такой одежде ничего не стоило соскользнуть при движении. При насильственных же действиях, особенно с участием рук или ног, такая одежда была практически обречена на то, чтобы покинуть своего хозяина[488].

Таким образом, то, что произошло с юношей, в древности не было чем–то необычным и не требовало сложных символических объяснений:

Выдуман ли этот эпизод Марком или получен из более ранних источников и, возможно, имеет под собой историческую основу (что мне представляется более вероятным) - для описания соскользнувшей одежды и юноши, бежавшего нагим, ему было достаточно повседневного опыта. Изображенная им яркая картина панического ужаса и позорной наготы при малодушном бегстве восхитительно подкрепляет сцену, господствующее настроение которой — отчаянное желание спасти собственную шкуру: «Каждый за себя!» Используя этот мотив, Марк придает теме бегства учеников поразительную кульминацию, мощный визуальный образ которой сильно воздействует на чувства каждого читателя[489].

Таким образом, возможно, что Марк включил этот эпизод в свой рассказ с единственной целью — усилить впечатление от стиха 50. Однако, поскольку это легко могло произойти в реальности, вполне возможно, что Марк сообщает о действительном историческом инциденте, желая привлечь внимание к тому, что юноша находился в Гефсимании. В наше время очень привлекательна для многих идея, что этот юноша — сам Иоанн Марк, который считается автором Евангелия. По словам Теодора Цана, «в углу холста Марк изобразил в миниатюре собственный портрет»[490]. (Это не просто яркая метафора: Цан сравнивает этот прием с практикой европейских художников. Джон Пейнтер предлагает более современную аналогию: «Как мимолетное появление Альфреда Хичкока в его фильмах»[491]. Подобные сравнения звучат убедительно, однако не заменяют собой свидетельств об использовании такого приема в античной литературе. Свидетельств же таких, по всей видимости, пока не найдено.)

Это предположение — что юноша был не кем иным, как автором Евангелия — мы должны сразу отделить от зачастую идущих с ним в паре сложных сценариев, призванных связать одеяние юноши с тем, что он был в постели и одевался второпях[492]. Обычно мужчины носили два предмета одежды — тунику и плащ — однако вовсе не считалось неприличным или неуместным выйти на улицу в чем–то одном. Марк указывает, что юноша был в одном плаще (несомненно, вполне прилично обернутом вокруг тела) — поэтому, когда плащ соскользнул, юноша оказался в крайне неловком и постыдном положении (возможно, впрочем, что набедренная повязка на нем была)[493]. Поэтому одеяние юноши не противоречит тому, что он пришел вместе с Иисусом и учениками из дома, где происходила Тайная вечеря, или же, быть может, оказался на склоне Масличной горы по какой–то иной причине — например, ночевал там как паломник[494]. Первое более вероятно: едва ли юноша стал бы следовать за Иисусом и стражей после того, как все остальные разбежались, из чистого любопытства. Более того: стражники попытались схватить и его, очевидно считая, что он на стороне Иисуса. Нет причин не считать его сторонником Иисуса, пришедшим в Гефсиманию вместе с другими учениками. Из того, что Марк обычно интересуется лишь двенадцатью апостолами, а других упоминает редко и от случая к случаю, не следует заключать, что только Двенадцать участвовали в Тайной вечере.

Если безымянность этого юноши связана, как предполагаю я вслед за Тайссеном, с «защитной анонимностью», то предположение, что Иоанн Марк анонимно изобразил здесь себя, выглядит излишним. Более того: Папий, который, как мы уже видели, заслуживает доверия гораздо больше, чем полагают многие современные ученые, утверждает, что Марк никогда не видел Иисуса и не был его учеником (Евсевий, Церковная история, 3.39.15). Еще одно предположение о личности юноши, вполне укладывающееся в нашу концепцию «защитной анонимности», — отождествление его с Лазарем[495]. То, что Лазаря разыскивали, объясняет и попытку его арестовать, и его безымянность у Марка. Следующее предположение Майкла Херена, что плащ юноши — не что иное, как пелена Лазаря, ветхая от того, что демонстрировалась в Иерусалиме как доказательство его воскрешения[496], недоказуемо и ненужно (мы уже видели, что наряд юноши не требует никаких специальных объяснений), да к тому же противоречит идее, что Лазарь опасался за свою жизнь. Однако само определение юноши как Лазаря может быть верно. Быть может, до–Марково повествование о Страстях, в силу принципа «защитной анонимности» не имея возможности объяснить, чем был знаменит Лазарь, отдало ему должное, позволив на миг безымянным явиться перед слушателями в Гефсимании. К сожалению, эту гипотезу невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть[497].

Барбара Сондерсон полагает, что юноша — очевидец–информатор не только о собственном бегстве, но и о предшествующих событиях в Гефсимании. Для стихов 43–50 Мк 14 не требуется иных источников, кроме Двенадцати, особенно Петра; однако рассказ Марка о молитве Иисуса в Гефсимании (14:32–42) — другое дело. Здесь очевидная проблема: мало того, что Иисус отошел от учеников (как минимум, всех, кроме ближайших трех), так что они не могли его услышать — но они еще и заснули, поэтому никак не могли подслушать его молитву. Проблему можно смягчить, указав, что нельзя понимать Марка совершенно буквально: мол, все три раза ученики засыпали сразу же и не просыпались, пока Иисус их не будил. Несомненно, какое–то время они бодрствовали и могли расслышать общий дух и смысл его молитвы — о котором, собственно, и сообщает нам Марк. Однако Барбара Сондерсон полагает, что юноша, убежавший нагим, — «недостающий свидетель»[498], который мог подслушать Иисуса, пока Петр, Иаков и Иоанн крепко спали неподалеку. Разумеется, мы уже писали, что информаторы–очевидцы, источники тех или иных евангельских преданий, как правило, названы по именам; однако, возможно, этот юноша — особый случай. Необходимость «защитной анонимности» могла быть важнее соблюдения обычного правила об именах очевидцев. Возможно, предположение Сондерсон верно — однако об этом тоже трудно что–либо сказать с определенностью.

9. Папий Иерапольский о Марке и Матфее

И снова свидетельства Папия Иерапольского •·Подробный анализ сообщения Папия об апостоле Петре и евангелисте Марке •·О чем вспоминал Петр и как это записал Марк •· Отличительные особенности Евангелия от Марка • Подробный анализ сообщения Папия о евангелисте Матфее • Почему Папий превыше всего ценил Евангелие от Иоанна • Структура Евангелия от Марка

В главе 2 мы обсуждали сохраненную церковным историком Евсевием выдержку из Пролога к «Объяснению логий[499] Господних» Папия Иерапольского — и обнаружили причины весьма серьезно отнестись к тому, что сообщает Папий о соотношении евангельских преданий с рассказами очевидцев. В этом отрывке Папий говорит только об устной информации, однако дальше в своем Прологе[500], по–видимому, обсуждает и известные ему письменные Евангелия. Евсевий, который, несмотря на свои сомнения в догматической надежности Папия, по всей видимости, высоко оценил, по крайней мере, то, что писал последний о происхождении Евангелий, цитирует два отрывка, относящихся к Евангелиям от Марка и от Матфея. Сообщения о Марке Папий приписывает «Старцу» — возможно, Старцу Иоанну, ученику–долгожителю, упоминание о котором у Папия мы уже обсуждали в главе 2. От него ли исходят и замечания о Евангелии от Матфея — трудно сказать с определенностью, однако судя по расположению этих отрывков у Евсевия, это вполне возможно[501]. Вот эти отрывки вместе с вводными фразами Евсевия:

Теперь к его [Папия] утверждениям, процитированным выше, мы должны добавить предание о Марке, написавшем Евангелие, изложенное в таких словах:

Старец рассказывал: Марк, будучи переводчиком (hermêneutês) Петра, аккуратно записал все, что он [Петр?] мог припомнить — хотя и не по порядку (ou mentoi taxei) - о том, что говорил и делал Господь. Ибо он [Марк] не слышал Господа и не сопровождал[502] Его — но позже, как я сказал, [слышал и сопровождал] Петра, который преподавал свое учение в форме хрий, не стремясь составлять упорядоченное собрание (suntaxin) логий Господних. Следовательно, Марк ничего дурного не сделал, когда записал некоторые отдельные рассказы в точности так, как он [Петр?] их извлекал из памяти. Ибо единственная его забота была о том, чтобы ничего не опустить и не исказить из слышанного.

Вот что рассказывает Папий о Марке. О Матфее же говорится следующее:

Итак, Матфей расположил логии по порядку (sunetaxato) на еврейском языке (hebraidi dialectô), а дальше каждый их переводил, как мог

(Евсевий, Церковная история, 3.39.14–16)[503].

Слова Папия — древнейшее прямое заявление о том, что за Евангелием от Марка стоит учение Петра. Неудивительно, что в течение первых 100–150 лет научного изучения Евангелий этот отрывок подвергался внимательнейшему изучению и анализу. Некоторые ученые до сего дня относятся к нему очень серьезно и полагают, что перед нами важное свидетельство о происхождении Евангелия от Марка[504]; однако в целом в XX веке возобладало мнение, что это свидетельство не имеет никакой исторической ценности. Согласно такому широко распространенному взгляду, Евангелие, конечно, может быть связано с каким–то Марком — однако нет никаких причин полагать, что подразумевается новозаветный Иоанн Марк (из Деяний и Посланий), поскольку это латинское имя (Marcus) было широко распространено как среди римлян, так и среди греков (Markos). Мы знаем от Евсевия, что Папий цитировал Первое послание Петра (Церковная история, 3.39.17), по всей видимости, как доказательство тесной связи Петра с Марком, известным из Нового Завета. Предполагается, что Папий, желая придать апостольский авторитет Евангелию, написанному каким–то неизвестным Марком, использовал 1 Петр 5:13 для отождествления этого Марка с другом Петра, а затем придумал связь между Евангелием и Петром[505].

Однако есть причины, по которым стоит рассмотреть рассказ Папия о Марке более внимательно. Прежде всего, в главе 6 мы показали, что само Евангелие от Марка, с помощью литературного приема «inclusio очевидца», указывает на Петра как на основного информатора–очевидца при создании этой книги, и что Лука и Иоанн, по всей видимости, распознали данный прием и поняли его значение. Это, пожалуй, самое серьезное основание вернуться к словам Папия. Однако вдобавок мы привели в главе 7 дополнительные текстуальные свидетельства, указывающие, что повествователь в этом Евангелии часто принимает точку зрения Петра. Более того: мы обнаружили, что информация Папия, приведенная в предыдущем отрывке у Евсевия и рассмотренная нами в главе 2, вполне достоверна и соответствует другим свидетельствам, в том числе свидетельствам самих Евангелий.

Наконец, Папий утверждает, что приводит не собственное мнение о происхождении Евангелия от Марка, а передает то, что «рассказывал Старец». Если (как можно полагать) имеется в виду Старец Иоанн, ученик Иисуса, известный нам по предыдущему сообщению Папия, то о создании Евангелия от Марка он едва ли мог рассказывать позднее 100 года н.э. Если Папий верно передает сказанное, то перед нами — свидетельство относительно ранней датировки, исходящее от человека, который по своему положению вполне мог знать, как Евангелие от Марка соотносится с устным учением Петра. Разумеется, не стоит уповать на то, что Папий цитирует слова Старца буквально. Он ведь ссылается не на какие–то конкретные слова, сказанные по определенному случаю, а на то, что Старец вообще «рассказывал» на эту тему. Некоторые ученые пытаются вычленить в словах Папия цитату из Старца, а все остальное представить как собственный комментарий Папия к этой цитате. Однако нелегко делить материал таким образом[506]. Скорее всего, Папий дает собственный парафраз слов Старца, отложившихся у него в памяти. Мы не можем сказать, где кончается сообщение Старца и начинаются глоссы самого Папия; однако ясно, что (если Папий все это не выдумал) Старец говорил о том, что в Евангелии от Марка отражено учение Петра. В этом случае едва ли основой для предположения, что автор Евангелия от Марка был связан с Петром, стал 1 Петр 5:13. Тогда Папий цитировал бы этот стих, а не пересказывал бы слова Старца. Мысль, что слова Старца попросту вымышлены Папием, дабы поддержать его собственную идею, что Евангелие от Марка связано с учением Петра, обличает безудержный скептицизм. Почему же, спрашивает Клифтон Блэк, если сама эта мысль возникла у Папия исключительно на основе 1 Петр 5:13, «он приписал это предание не самому Петру — прославленному апостолу и предполагаемому автору послания, а какому–то малоизвестному пресвитеру Иоанну?»[507] Для сомнения в том, что Папий узнал о связи Петра с этим Евангелием от Старца Иоанна, нужны более веские основания.

Евангелист Марк как переводчик апостола Петра

Точный смысл сообщения Папия о происхождении Евангелия от Марка обсуждался в нескольких различных аспектах. Первый вопрос, требующий прояснения, — что значит, что Марк был «переводчиком Петра»? Греческое существительное hermêneutês родственно глаголу hermèneuô, который Папий использует позже, в сообщении о Евангелии от Матфея («каждый переводил, как мог»). Оба слова могут иметь два значения: (1) перевод с одного языка на другой; (2) объяснение и истолкование. Что имел в виду Папий (или Старец, чьи слова он пересказывает) — переводил ли Марк слова Петра или же разъяснял его учение? Хотя многие ученые склоняются ко второй версии, то, о чем говорит Папий дальше, делает это предположение маловероятным. Весь абзац посвящен утверждению, что Марк точно воспроизвел в своем Евангелии то, что слышал от Петра. Таким образом Папий оправдывает то, что иначе стало бы серьезным недостатком этого Евангелия — отсутствие «порядка». Марк всего лишь записал то, что рассказывал Петр — и не претендовал на большее. Акцент на этом гораздо более естественно сочетается с наименованием Марка «переводчиком», чем с предположением, что он был свободен истолковывать учение Петра, как ему вздумается.

Требовался ли Петру переводчик? Многие ученые полагают, что нет, поскольку Петр наверняка говорил по–гречески. Напоминая, что юность Петр провел в Вифсаиде, в преимущественно языческом окружении, Маркус Бокмюэл пишет: «Весьма вероятно, что Петр, выросший в среде иудейского меньшинства, прекрасно говорил на обоих языках»[508]. Более того, Петр легко мог улучшить свой греческий в ходе проповеднического служения. Однако, несмотря на это, возможно, он предпочитал учить с помощью переводчика, способного передать его слова на более правильном и естественном греческом языке; и таким переводчиком вполне мог стать Иоанн Марк, происходивший из Рассеяния и, по–видимому, получивший образование в Иерусалиме[509].

Другое предположение — что Марк мог сопровождать Петра в Риме и переводить его проповедь на латынь — не столь правдоподобно, поскольку греческий язык в Риме был широко распространен и оставался языком римской христианской общины на протяжении всего II века. Итак, Марк переводил слова Петра с арамейского на греческий: это может означать, что он занимался этим всякий раз, когда Петр проповедовал в грекоязычном контексте — или же, что он перевел слова Петра только однажды, когда их записывал. Возможно, Папий имеет в виду именно последнее. Можно предположить, что в устной проповеди Петра удовлетворял его грубоватый греческий — однако, когда дошло до записи, он предпочел говорить на родном арамейском и позволить Марку перевести свой рассказ на более точный и легко читаемый греческий язык. Стоит вспомнить, что даже иудейский историк Иосиф Флавий, без сомнения, хорошо владевший греческим языком, пользовался в работе услугами секретарей, помогавших ему писать на прекрасном литературном греческом (Против Anuona, 1.50). Греческий язык у Марка совсем не литературен — однако вполне возможно, что он намного лучше греческого языка Петра, так что при записи учения Петра Марк оказал апостолу большую услугу.

Если именно так понимал ситуацию Папий, это открывает перед нами картину, несколько отличную от той, которую часто видят в словах Петра ученые. В этом случае не следует считать, что Марк «работал» у Петра устным переводчиком, а затем, уже по собственной инициативе (до или после смерти Петра — неизвестно), сел и записал все, что запомнил из его рассказов (неизвестно, сопровождая или не сопровождая их своими дополнениями). Скорее, Папий полагал, что Петр и Марк однажды вместе занялись записью речений и деяний Иисуса, о которых Петр обычно рассказывал[510]. Петр диктовал, а Марк переводил и записывал[511]. (Как мы. увидим далее, если это верно, то Папий говорит о нескольких или даже многих случаях, когда Петр передавал какие–то предания об Иисусе, а Марк записывал их в переводе на греческий; поэтому за то, в каком порядке эти предания расположены в Евангелии, несет ответственность Марк, а не Петр.)

Однако, прежде чем проследить мысль Папия дальше, упомянем о третьем возможном понимании термина hermëneutês. Как мы уже видели, это слово может обозначать либо переводчика, либо толкователя, того, кто разъясняет чужие слова. Однако Иозеф Кюрцингер полагает, что в этом случае оно означает всего–навсего посредника, сообщающего чужие слова: Марк передавал то, чему учил Петр. В своем понимании он опирается на значение глагола hermèneuô в терминологии риторов[512]. Основное достижение Кюрцингера — выдвинутая им гипотеза, что в процитированных Евсевием отрывках Папий использует терминологию античного литературоведения и риторики. В главе 2 мы уже приняли его предположения относительно того отрывка, который разбирали там. Далее мы увидим, что гипотеза Кюрцингера оправдывает себя и по отношению к дальнейшим словам Папия о Марке. Однако в этом конкретном случае предположение Кюрцингера трудно принять. Оно, безусловно, соответствует общему смыслу слов Папия — тому, что Марк точно воспроизвел сказанное Петром. В этом отношении предположение Кюрцингера укладывается в контекст не хуже, чем значение «переводчик». Более того: в рассуждениях о композиции литературного произведения глагол hermèneuô действительно использовался в значении «передавать» или «выражать»; теми же значениями обладали прилагательное hermëneuticos и существительное hermêneia (см., например, Лукиан, Как надо писать историю, 24, 34, 43). Однако в этих случаях все эти слова «относились к внутреннему процессу, посредством которого человек выражает свои мысли в словах»[513], а не к передаче одним лицом слов другого лица. Еще более важно, что у нас нет свидетельств об употреблении слова hermêneutês в значении «передающий чье–либо чужое учение». Значение же «переводчик» не только обычно и общеизвестно, но и выглядит в этом контексте намного более естественным.

Вполне сочетается с ролью Марка как простого переводчика сообщение Папия, что «единственная его забота была о том, чтобы ничего не опустить и не исказить из слышанного». Перед нами вариант обычной формулы, при помощи которой автор заверяет, что ничего не упустил и ничего лишнего не добавил[514]. Это клише особенно часто употреблялось в историографии. Оно могло описывать наиболее надежные показания очевидцев (Лукиан, Как надо писать историю, 47), верность историка своим источникам (Дионисий Галикарнасский, De Veterum Censura, 5) или его стремление припомнить все важные детали, касающиеся описываемых событий, однако не добавлять ничего излишнего (там же, 8). Но важно отметить, что та же формула могла применяться и к работе переводчика.

Так, например, Филон, описывая работу греческих переводчиков Пятикнижия (в составе Септуагинты), отмечает: они ясно сознавали, что должны «ничего не опускать, ничего не прибавлять, ничего не изменять, но точно сохранить изначальную форму и образ» (Филон, Жизнь Моисея, 2.34)[515]. Латинский автор, писавший под именем Корнелия Непота, заявляет:

Будучи по делам в Афинах, я обнаружил там историю Дария Фригийца, написанную его собственной рукой. Она мне чрезвычайно понравилась, и я перевел ее строка за строкой. Я считал, что не следует ничего опускать и ничего добавлять, чтобы история не выглядела как моя собственная[516].

Здесь переводчик стремится убедить читателей, что они могут положиться на его воспроизведение источника. Выйдя за пределы своей переводческой задачи, он поставил бы между описываемой реальностью и читателями дополнительный слой искажений и помех.

Именно об этом говорит Папий: он хвалит работу Марка за то, что его подход позволяет читателям напрямую соприкоснуться с устным учением Петра. Марк не создает вторичный источник, отдаляющий читателей от описываемых событий, а дает им возможность прикоснуться к первичному источнику — словам Петра. То, что Папий изменяет обычную формулу и говорит, что Марк ничего не опустил и не исказил, едва ли следует понимать в том смысле, что Марк что–то прибавил. Папию, очевидно, нравится варьировать стандартные клише — то же мы видели во фрагменте, обсуждаемом в главе 2, когда обычное выражение «живой голос» Папий заменил на уникальное «живой и пребывающий голос». Однако эти вариации — не только вопрос литературного стиля. В данном случае Папий изменяет привычное выражение, чтобы подчеркнуть то, что хочет сказать. Переводчик, прибавляющий к переводимому тексту что–то «от себя», искажает текст. Папий говорит не о дополнительных преданиях, услышанных Марком не от Петра, а из какого–то иного источника, но о том, что Марк мог бы исказить предания Петра, выйдя за пределы своей переводческой задачи и начав разукрашивать их собственными дополнениями.

Переводчики в древности не всегда стремились к точности перевода. Приведем знаменательный, но далеко не исключительный пример[517]: Иосиф Флавий называет свою историю еврейского народа — «Иудейские древности» — не более и не менее чем переводом иудейских Писаний (Иудейские древности, 1.5, 14; 4.196). Приведем пример, аналогичный цитированному выше пассажу из псевдо–Непота:

Но пусть никто не упрекнет меня за то, что я описываю в своем труде все эти события так, как рассказывается о них в древних книгах, ибо с самого начала моей Истории я обезопасил себя от тех, кто готов искать в моем рассказе недостатки или пороки, и сказал, что я лишь перекладываю (metaphrazein) книги евреев на греческую речь, и пообещал передать их содержание, ничего от себя не прибавляя к рассказу и ничего из него не упуская

(Иудейские древности, 10.218; см. также 1.17; 6.196; 14.1; 20.260–263)[518].

Разумеется, это далеко от буквальной истины. По сравнению с Еврейской Библией, Флавий регулярно и пропускает целые эпизоды, и расцвечивает повествование разнообразными деталями. В таких пассажах, как процитированный, он просто повторяет общие места историографии, которые не принимает всерьез[519]. Кроме того, Иосиф использует слова (здесь — metaphrazô, в 1.5 — methermëneuô), которые, как и Папиев hermêneutës применительно к Марку, предоставляют «переводчику» право парафраза. Возможно, Папий оставляет такое право и за Марком. Однако, как и Иосиф, Папий подчеркивает, что «переводчик» не вносит в текст существенных изменений. И кажется, в отличие от Иосифа, относится к своим словам серьезно.

Причина этого открывается нам, едва мы вспоминаем фрагмент Пролога Папия, рассмотренный нами в главе 2. Там Папий, объясняет, почему он собирал Евангелия в их устной форме, и свой интерес к ним так: «Я понимал, что книги не принесут мне столько пользы, сколько живой, остающийся в душе голос» (Евсевий, Церковная история, 3.39.4). Мы показали, что здесь не имеется в виду какое–либо принципиальное превосходство устных источников над письменными. Скорее, речь идет об историографической практике, согласно которой хороший историк пользуется в своей работе непосредственными свидетельствами очевидцев. Для Папия предпочтителен «живой, остающийся в душе» голос, то есть устные беседы с живыми свидетелями событий. Подобное свидетельство очевидцев, даже если Папий получил его из вторых или третьих рук, предпочтительнее письменных источников, поскольку последние могут быть искажены или подделаны (то есть лживо приписаны очевидцу)[520]. Пока очевидцы живы, пока можно расспросить и их самих, и вторых лиц, передающих их слова, — такое предпочтение осмысленно; однако оно теряет смысл, когда никого из очевидцев не остается в живых (как и было к тому времени, когда Папий писал свой Пролог). Поэтому в Прологе Папию необходимо было объяснить, до какой степени письменные Евангелия являются адекватной заменой устных рассказов очевидцев. В случае с Марком, хотя сам Марк не был очевидцем, он передавал свидетельство Петра точно так, как Петр рассказывал. Папий изображает Марка всего лишь переводчиком, со скрупулезной точностью передающим устное свидетельство Петра, поскольку в этом случае его Евангелие свободно от искажений, вносимых «переводчиками», также претендующими на передачу свидетельства очевидцев. Евангелие от Марка в изображении Петра — это почти что текст, написанный очевидцем, и, следовательно, наилучший исторический источник, на какой можно рассчитывать в период, когда никого из очевидцев уже нет в живых.

Все, что запомнил Петр

Итак, я полагаю, что Папий называет Марка переводчиком Петра не в том смысле, что он постоянно переводил его устную проповедь, но в том, что Марк выполнял работу переводчика, когда они вместе с Петром записывали его учение. Подтверждение или опровержение этой гипотезы отчасти зависит от значения двух других фраз в сообщении Папия. Согласно вышеприведенному переводу, Марк «аккуратно записал все, что он мог припомните (emnëmoneusen)» и «записал отдельные рассказы в точности так, как он извлекал их из памяти (apemnèmoneusen)». Кроме того, в переводе я предположил, что субъектом обоих этих действий — «мог припомнить» и «извлекал из памяти» — может быть Петр. Однако это спорно: многие исследователи полагают, что припоминающий — Марк. Грамматически возможно и то, и другое. Эти две фразы очень похожи, так что логично предположить, что в обеих имеется в виду одно и то же действующее лицо. В первом случае порядок слов в предположении помогает отождествить это лицо с Петром. Однако, что еще более важно, если это не Петр, то фраза теряет желательный для Папия смысл — она больше не означает, что Марк записал учение Петра. Более того: как мы уже видели, все предложение имеет целью подчеркнуть, что Марк записал именно то, что говорил Петр. Фраза «Марк записал то, что помнил Петр» передает эту мысль намного лучше, чем «Марк записал то, что запомнил из слов Петра»[521]. Как показывает последняя фраза отрывка, задача Марка состояла в том, чтобы записать все, что он слышал. Через весь отрывок проходят взаимодополняющие роли Петра и Марка: Петр вспоминал — Марк слушал и записывал. Далее, стоит отметить, что Папий использует две формы глагола «вспоминать»: в первом случае — mnèmoneuô, во втором — намного более редкую форму с приставкой аро: apomnêmoneuô. Вполне возможно, что они используются как взаимозаменяемые и оба относятся к тому, что вспоминал Марк; однако значение второго ближе к «рассказывать по памяти». Бессмысленно говорить, что Марк «записал отдельные рассказы в точности так, как он, Марк, рассказывал их по памяти»[522] — однако фраза становится вполне осмысленной, если предположить, что «Марк записал отдельные рассказы в точности так, как Петр рассказывал их по памяти»[523].

В этом случае аористные формы как глаголов письма (egrapsen, grapsas), так и глаголов воспоминания (етпêтопешеп, аретêзтопеиъеп) указывают на неоднократные случаи, когда Петр припоминал и рассказывал о том, что помнил, а Марк слушал, переводил и записывал. Эти аористы контрастируют с имперфектом epoieito («Петр преподавал свое учение в форме хрий»), указывающим на обычную методику проповеди Петра. Поскольку таким образом Петр обычно преподавал свое учение о речениях и деяниях Иисуса, естественно, что так же он рассказывал о них Марку, когда Марк хотел это записать.

Если верно, что глагол apomnêmoneuô Папий использует в смысле «рассказывать по памяти», и субъектом этого действия является Петр, то здесь стоит сделать терминологическое замечание. От этого глагола происходит существительное apomnëmoneumata, означающее «воспоминания» или «мемуары». Это слово используется в названиях литературных произведений, самое известное из которых — «Воспоминания» Ксенофонта о Сократе[524]. Как правило, это мемуары, написанные знакомым какого–либо знаменитого человека, чаще всего философа[525]. Стоит процитировать введение Ксенофонта к основной части его труда: «Я хочу показать, как обогащал Сократ своих спутников своими словами и делами, и для этого расскажу о стольких из них, сколько запомнил (diamnemoneusô)» (Восп. 1.3.1). Перед нами яркая параллель (не столько лексическая, сколько смысловая) с замечанием Папия обо «всем, что [Петр] мог припомнить… о том, что говорил и делал Господь». Безусловно, это не прямая реминисценция из Ксенофонта, а, скорее, стандартное клише, обычное для такого рода произведений. Однако оно означает, что, используя глагол apomnêmoneuô, Папий мог воспринимать воспоминания Петра, записанные Марком, как apomnëmoneumata Петра об Иисусе[526]. Возможно, перед нами еще один пример использования Папием технической или близкой к технической терминологии из области риторики и античного литературоведения.

Однако самое замечательное совпадение — почти буквальное повторение Папиева apomnêmoneuô по отношению к Петру в замечании Иустина Мученика (около середины II века) о том, что Евангелие от Марка представляет собой apomnëmoneumata Петра (Диалог, 106.3)[527]. Это единственный случай, когда Иустин называет конкретное Евангелие воспоминаниями конкретного очевидца; однако он часто называет Евангелия в целом «apomnëmoneumata апостолов» (1 Апология, 66.3; 67.3; а также тринадцать раз в «Диалоге» 107–117). Такое наименование обращает на себя внимание, поскольку обычно слово apomnëmoneumata употребляется в сочетании с их «главным героем», а не с автором (например: Ксенофонт написал «apomnëmoneumata Сократа»). Однако это необычное лексическое сочетание понятно. Иустин думал о Евангелиях как о «воспоминаниях» апостолов–очевидцев, в случае Евангелия от Марка — как о «воспоминаниях» Петра. Маловероятно, что он заимствовал это определение из разбираемого нами отрывка Папия, где использование слова apomnêmoneuô выглядит слишком случайным, чтобы создать такое определение[528]. Принято считать, что определение Евангелий как apomnëmoneumata у Иустина связано с той значимостью, которую имели для него Ксенофонтовы apomnëmoneumata о Сократе[529]; однако, хотя Иустин один раз ссылается на труд Ксенофонта (2 Апология, 11.2–3) и, очевидно, высоко оценивает Сократа, он ни разу не упоминает книгу Ксенофонта по названию. Возможно, она оказала определенное влияние на то, как Иустин воспринимал Евангелия; однако, по всей видимости, использование слова apomnêmoneuô у Иустина, как и у Папия, связано с его устоявшимся употреблением.

В одном случае Иустин упоминает apomnëmoneumata, «составленные (syntetachthai) его апостолами и теми, кто сопровождал их» (Диалог, 103.8; ср. слова Папия о том, что Марк «сопровождал» Петра). Возможно, в этих словах звучит отзвук Пролога к Евангелию от Луки (Лк 1:1, 3). Полагал ли Иустин, что одни Евангелия составлены апостолами (Матфей и Иоанн?), а другие — их спутниками (Марк и Лука)? Или же он считал, что Евангелие от Марка составлено апостолом (Петром?), как и Евангелие от Матфея?[530] Или что это Евангелие составлено двумя людьми — апостолом (Петром) и его последователем (Марком)? Скорее всего — поскольку Евангелие от Марка, по всей видимости, всегда носило название, приписывающее его авторство Марку[531] — он, как и Папий, полагал, что Евангелие от Марка содержит в себе воспоминания Петра, записанные Марком. Однако, если Иустин сознательно употребил глагол syntetachthai (syntassô, буквально — «приводить в порядок»), то, значит, он не разделял мнения Папия (которое мы обсудим далее), что Евангелию от Марка недостает композиционной упорядоченности (syntaxis).

Биографические «анекдоты» Петра

В переводе замечания Папия о Марке в начале этой главы сказано, что Петр «преподавал свое учение в форме хрий, не стремясь составлять упорядоченное собрание (syntaxin) логий Господних». Здесь необходимо коснуться двух проблем перевода. Часто обсуждается использование Папием термина «логии» — как здесь, так и в замечании о Матфее, и в названии его собственного труда («Объяснение логий Господних»). Однако контекст замечаний о Марке однозначно подсказывает нам, что в данном случае имеются в виду не «речения Господа»[532], «пророчества Господа»[533] или «пророчества о Господе», но, скорее, что–то вроде «кратких сообщений о том, что говорил и делал Господь»[534]. Дело в том, что «логии Господни» здесь — явно параллель с более ранним выражением «то, что говорил и делал Господь». Сведения, не расположенные Петром по порядку — очевидно, те же, которые он вспоминал, а Марк записывал.

Вторая проблема более значима. Выражение, которое я выше перевел как «в форме хрий» (pros tas chreias), обычно переводится как «сообразно необходимости». Слова Папия понимают так, что Петр «адаптировал свое учение»[535] или «применял свои поучения к нуждам [слушателей]»[536]. Прочитанные таким образом, слова Папия удивительно соответствует научному подходу к изучению Евангелий, известному как критика форм[537]. Они подтверждают, что евангельские предания передавались устно в контексте (Sitze im Leben) жизни церкви и могли изменяться или даже создаваться вновь в соответствии с потребностями, вытекающими из различных контекстов. Сами критики форм, однако, слишком убеждены в малоценности сообщения Папия о создании Евангелия от Марка, чтобы заметить такое блистательное подтверждение своих взглядов.

Однако в наше время перевод «pros tas chreias» как «сообразно необходимости» все чаще отвергается в пользу гипотезы, что chreia у Папия — литературоведческий термин, описывающий форму, в которой Петр преподавал свое учение об Иисусе. Впервые эту точку зрения высказал Тейлор в 1946 году. Он отметил, что хрия — риторическая форма, описанная в античных учебниках риторики, в том числе элементарных (школьных). Он цитирует определение Элия Теона: «Хрия — немногословный и увлекательный рассказ о каком–либо изречении или поступке, приписываемом конкретному лицу» (Элий Теон, Progymnasmata, 3. 2–3). Тейлор замечает также, «что определение в точности соответствует отдельным эпизодам, составляющим большинство книги Марка и, в сущности, характерным для первых трех Евангелий»[538]. Интерпретацию Тейлора принял Роберт Грант[539]. Затем, без ссылок на Тейлора, то же толкование фразы Папия принимает Кюрцингер[540], у которого оно становится частью аргументации, касающейся использования риторической терминологии во фрагментах Папия, сохраненных Евсевием. С тех пор эта гипотеза распространяется все шире[541].

Если учесть, что Папий широко использует риторические термины в других местах, такая интерпретация представляется весьма вероятной, особенно учитывая, что краткие эпизоды, на которые распадается Евангелие от Марка, действительно похожи на собрание хрий. Верно ли, что Марк слышал от Петра именно и только хрии — отдельный вопрос, который мы обсудим позже; сейчас же стоит подчеркнуть, что под термин «хрия» подпадают материалы самого разного содержания. Основываясь на примерах Теона, хрии можно классифицировать так: краткие рассказы об изречениях; краткие рассказы о действиях; смешанный тип, в котором говорится и о словах, и о действиях[542]. Лучше всего этот термин переводится словом «анекдот» в его старинном значении — короткий рассказ о каком–либо человеке, посвященный его высказыванию, или действию, или тому и другому вместе. Однако необходимо отметить, что Теон относит к хриям и чистые изречения — то есть высказывания исторических лиц, сопровождаемые исключительно словами: «…сказал такой–то» и т.п.[543] Кроме того, точность определения[544] затуманена использованием других терминов — apophthegma и apomnêmoneuma, которые, вероятно, перекрывают значение термина «хрия», а сами являются синонимами[545]. Так, например, apomnëmoneuma, по всей видимости, рассматривается как текст более обширный, чем хрия, или же как общий термин, частным случаем которого является хрия, отличающаяся краткостью[546]. Хрия коротка — это ее основное свойство; тем не менее риторы обучали своих учеников и сокращать, и разворачивать хрии[547]. Многие эпизоды Марка, пожалуй, слишком длинны для того, чтобы считать их хриями; однако этот термин, судя по всему, достаточно гибок, так что Папий мог в порядке очень широкого обобщения считать, что Евангелие от Марка состоит из хрии.

Можно ли верить тому, что Петр передавал речения и деяния Иисуса в форме хрий? С хриями жители античного мира сталкивались на любой стадии классического греческого образования начиная с начальной школы, когда с помощью хрий детей учили читать и писать[548]. Поскольку Папий, очевидно, полагал, что для перевода с арамейского на приличный греческий Петру требовалась помощь Марка — едва ли он мог считать, что Петр получил начальное греческое образование. Однако необходимо помнить, что грамматические определения и классификации, как у Теона, не только предписывали, но и описывали. По сути, в первую очередь они описывали биографические анекдоты, рассказываемые разными людьми, образованными и не очень. В преимущественно устной культуре каждый был знаком с различными формами коротких рассказов или изречений, передаваемых из уст в уста, и мог понять и принять эти литературные формы без необходимости в какой–то специальной рефлексии. В сущности, вообще сложно рассказать краткий анекдот, который не подходил бы ни под одну из разновидностей хрии у Теона. Образование просто повышало уровень рефлексии над анекдотами, рассказываемыми повсеместно в быту, и учило людей эффективно использовать анекдоты для аргументации и убеждения оппонентов[549].

В школах риторов люди учились использовать анекдоты в аргументации, в целях убеждения. Теон предписывает ученикам восемь упражнений с хриями: заучивание наизусть, различные грамматические упражнения, комментирование, подтверждение и опровержение — все с конечной целью использования хрий в речах, направленных на убеждение аудитории[550]. Для того чтобы передавать речения и деяния Иисуса в форме кратких анекдотов, Петру, разумеется, не нужно было учиться риторике. Мы попросту не знаем, как Петр использовал эти анекдоты в своей проповеди (если верно, что именно это подразумевает Папий). Критики форм полагают, что евангельские предания функционировали в гомилетическом контексте, причем содержание их менялось в зависимости от потребностей аудитории; однако, судя по всему, что нам известно, Петр вполне мог просто воспроизводить имеющиеся предания. В Евангелии от Марка эти предания, безусловно, являются частью повествования, а не ораторского выступления. Разумеется, Евангелие ставит своей целью убедить — однако так, как убеждает рассказчик, а не оратор. Таким образом, на мой взгляд, было бы ошибкой применять упражнения с хриями, принятые в риторических школах, к анализу хрий в Евангелиях[551]. Нет причин полагать, что многие хрии у Марка не могут восходить к устным преданиям о речениях и делах Иисуса, сохраненным и переданным Петром.

«Неупорядоченность» Евангелия от Марка

Согласно Папию, Петр рассказывал свои хрии об Иисусе по отдельности и в случайном порядке. Он не составлял из них упорядоченное целое (syntaxis). Следовательно, и Марк, переводя и записывая эти истории (по–видимому, в ходе нескольких рабочих встреч с Петром), сохранял их в точности, но без какого–либо упорядочивания (taxis). Будучи простым переводчиком, он ничего не добавлял к материалу — ни содержательно, ни композиционно. По мнению Папия, Марк поступил совершенно правильно: ценность его работы именно в том, что он записал учение Петра точно так, как Петр преподавал его устно. Однако, очевидно, Папий считает также, что композиционная беспорядочность может рассматриваться как серьезный недостаток с историографической точки зрения. Сравним его слова о Марке с тем, что он пишет в Прологе о собственной книге:

Не поколеблюсь изложить для тебя в должном порядке (synkatataxai tais hermeneiais) все, что в прошлом старательно разузнал от старцев, что тщательно записал (emnëmoneusa), за достоверность чего ручаюсь

(Евсевий, Церковная история, 3.39.3)[552].

Как мы уже отмечали в главе 2, Папий демонстрирует следование классической историографической практике. Хорошее историческое сочинение должно было обладать двумя важнейшими чертами — верностью истине и литературной композицией: Папий претендует на то и другое. Вначале он собрал устные сообщения тех, кто разговаривал с очевидцами. Затем тщательно их записал. На следующей стадии работы — придал им правильную литературную форму. Сравнивая этот отрывок с замечаниями Папия о Марке, мы видим, что, по мнению Папия, Марк прекрасно выполнил первую часть работы — верно записал все, что рассказывал Петр. Однако больше он ничего не сделал — и в результате Евангелие осталось беспорядочным собранием хрий. С точки зрения Папия, это не настоящее историческое сочинение, а, скорее, черновые заметки, какими пользуются историки в работе над книгой.

Taxis и syntaxis — еще один пример часто употребляемых Папием риторических терминов. Какой «порядок» мог бы придать Марк своему труду, если бы работал как настоящий историк? Греческие и римские биографии достаточно часто представляют собой собрания хрий. Некоторые даже представляются столь же композиционно беспорядочными, каково, по мнению Папия, Евангелие от Марка. Так, Лукианов «Демонакс», «жизнь» (bios) философа–киника, имеет начало и конец, составляющие хронологическую рамку содержания книги. (Впрочем, даже Папий согласился бы, что такая минимальная хронологическая структура имеется и у Марка.) Но в остальном книга Лукиана, по всей видимости, представляет собой случайное собрание хрий и более обширных рассказов о Демонаксе[553]. Эти рассказы просто располагаются бок о бок, без малейших попыток хотя бы имитировать какую–то связь между ними. Поскольку другие биографии, принадлежащие Лукиану (как биографии Перегрина и Александра из Абонотиха) написаны совершенно иначе и имеют связную и последовательную хронологическую структуру, принято считать, что в «Демонаксе» Лукиан сознательно выбрал литературный метод, соответствующий киническому содержанию книги[554]. Стоит отметить еще одну черту этого труда, параллельную замечанию Папия о Марке. В конце своего сочинения Лукиан приносит обычные извинения за его краткость: «Это очень немногое из того, что я мог бы извлечь из памяти (apemnëmoneusa)» (Демонакс, 67). Папий также отмечает, что Евангелие от Марка невелико. Оно состоит не просто из разрозненных, но и из очень немногих анекдотов: «Марк записал некоторые отдельные рассказы в точности так, как Петр извлекал их из памяти (enia grapsa hôs apemnëmoneusen)»[555]. Очевидно, здесь подразумевается противопоставление другим, более полным Евангелиям; однако Папий не ставит неполноту компиляции Марку в вину, поскольку тот «не упустил ничего, что слышал» от Петра. И снова то, что могло бы выглядеть недостатком, оправдывается тем фактом, что Марк всего лишь перевел и записал поучения Петра, существовавшие в форме хрий. (Возможно, неполнота Евангелия от Марка в глазах Папия — не отдельный недостаток наряду с отсутствием литературной композиции, но лишь один из аспектов этого отсутствия[556].)

Сам Лукиан, по–видимому, не считал своего «Демонакса» историческим сочинением — не из–за несоответствия реальности, а из–за недостатка литературной композиции (taxis). В своих советах по написанию истории последней стадией работы историка он называет придание собранному материалу эстетически приятной формы (Как надо писать историю, 48, 51). Он решительно осуждает отсутствие композиционной целостности и стройности — например, собрание разрозненных анекдотов, какое представляют собой Евангелие от Марка и его собственный «Демонакс»:

История — это, по существу, просто долгий рассказ. Так пусть будет она украшена всеми добродетелями рассказа: пусть движется плавно, связно и последовательно, без провалов и скачков. Пусть кристальная ясность ее достигается, как я уже сказал, и выбором слов, и сопряжением тем. У хорошего историка все определено и закончено: покончив с одной темой, он вводит следующую, прилепляется к ней и как бы приковывает себя к ней цепью, дабы избежать разрывов и распада книги на несколько не связанных друг с другом повествований; нет, первая и вторая тема не должны просто соседствовать в книге — они должны пересекаться и иметь друг с другом нечто общее

(Как надо писать историю, 55)[557].

Очевидно, Лукиан говорит здесь о тематическом, а не о хронологическом порядке. Другие полагали, что историю лучше всего составлять в строгом соответствии с хронологией событий, как пишет Дионисий Галикарнасский в своей критической заметке о Фукидиде: «История должна представлять собой непрерывную последовательность событий» (De Veterum Censura, 9).

От биографии (bioi) читатели не обязательно ждали того же, что и от историографии. Это были разные жанры, однако некоторые биографы более приближались к историографической практике, чем другие[558]. Различаются эти два жанра, в числе прочего, и по тому, какой принцип подачи материала в них главенствует — хронологический, тематический, или же соблюдается равновесие между обоими[559]. Как правило, в биографии имеются хотя бы минимальные хронологические рамки: вначале — рождение и первые годы жизни, в конце — смерть[560]. (Берридж высказывает мнение, что «Воспоминания» (apomnèmoneumata) Ксенофонта — не настоящий bios, поскольку, хотя анекдоты о Сократе у Ксенофонта тщательно собраны по темам, какая–либо хронологическая канва отсутствует[561].) Кроме того, биографии различаются по тому, представляют ли они собой просто набор анекдотов или же сплетают свой материал в единое «бесшовное» повествование: «Чем искуснее писатель, тем обычно менее заметны швы между отдельными историями и единицами традиции, составляющими книгу»[562].

Как верно отмечали некоторые исследователи, taxis и syntaxis в замечаниях Папия о Марке относятся не к хронологической последовательности как таковой, а к упорядочению материала в рамках создания литературной композиции[563]. Противоположен им не иной, нехронологический порядок, а отсутствие порядка как такового. Однако это не исключает той возможности, что Папий (или же Старец Иоанн) наилучшим таксисом для Евангелия считал таксис хронологический. Папий, по–видимому, озабочен следованием историографическим стандартам, именно им старается придерживаться сам в своей работе о речениях и деяниях Иисуса — и, вполне возможно, ожидает и от bios Иисуса соответствия историографическим канонам. Возможно также, он согласен с Дионисием Галикарнасским в том, что наилучший способ расположения исторического материала — хронологический. Хронологический порядок предпочитал и знаменитый современник Папия Плутарх в своей обширной серии «Параллельных жизнеописаний», и римский историк Тацит, написавший в 98 году н. э. биографию Агриколы.

То, что, говоря о недостатке taxis в Евангелии от Марка, Папий имел в виду хронологический порядок, ясно из того, как он объясняет эту неупорядоченность: «Ибо он не слышал Господа и не сопровождал Его — но [слышал и сопровождал] Петра». Поскольку сам Марк не был очевидцем истории Иисуса, он не может придать своему материалу должного порядка, который не придал ему Петр. Трудно объяснить, почему он, даже не будучи очевидцем, не смог бы сгруппировать рассказы об Иисусе по темам[564]. Тот «порядок», который Марк мог бы придать хриям Петра, будь он очевидцем — предположительно, порядок хронологический[565].

Подытожим: Папий не находит в Евангелии от Марка эстетического оформления (taxis, syntaxis) отдельных хрий, записанных Марком, а также каких–либо попыток слить их в единое повествование (что, возможно, подразумевает термин syntaxis). Будь евангелист очевидцем событий, Папий ожидал бы от него рассказа в хронологической последовательности. Однако Евангелие от Марка ценно в глазах Папия тем, что представляет собой буквальную запись свидетельства Петра, и Марка не следует критиковать за то, что он ограничился максимально точным и полным переводом и записью Петрова учения. Он правильно поступил, не пытаясь упорядочить материал, поскольку, не будучи очевидцем, не сумел бы справиться с этой задачей.

Насколько верно понимает и оценивает Папий Евангелие от Марка — мы обсудим позже, а вначале посмотрим, как оценивает он в сравнении с Марком другие Евангелия.

Марк, Матфей и Иоанн

Вслед за вставкой самого Евсевия следует новая цитата из Папия — на этот раз гораздо короче предыдущей, касающаяся Евангелия от Матфея:

Итак, Матфей изложил логии в определенном порядке (synetaxato) на еврейском языке (hebraidi dialectô), но каждый (hecastos) переводил (hërmêneusen) их, как мог

(Евсевий, Церковная история, 3.39.16).

Мы не знаем, следовало ли это сообщение в тексте Папия непосредственно за сообщением о Евангелии от Марка, или же между ними был еще какой–то материал, опущенный Евсевием. Последнее кажется более вероятным — «итак» (oun) в начале сообщения о Матфее заставляет предположить, что этим словам предшествовало что–то еще, если только не считать, вместе с Робертом Гандри, что, согласно Папию, Матфей упорядочил собрание логин, созданное Марком[566]. В таком случае в этом древнейшем свидетельстве о создании Евангелий находится доказательство первичности Марка в сравнении с Матфеем. Однако кажется более вероятным, что Евсевий что–то пропустил — возможно, сообщение о том, что Матфей, в отличие от Марка, был ближайшим учеником Иисуса. Эта информация могла показаться Евсевию очевидной и потому излишней. Или же, быть может, Евсевий опустил нечто такое, с чем был не согласен. У него были свои представления о происхождении Евангелий и различиях между ними (см. Церковная история, 3.24.5–16), и он вполне мог оставить «за бортом» те суждения Папия, которые не совпадали с его собственными.

Кюрцингер предложил новую интерпретацию этой фразы Папия. По его мнению, hebraidi dialectô означает не «на еврейском языке», а (если понимать dialectos как технический риторический термин), «семитским стилем»; «каждый» (hecastos) он понимает в смысле «и Марк, и Матфей», a hermeneuô — в соответствии со своим толкованием слова hermeneutës в применении к Марку — как «сообщать» или «передавать»[567]. В результате он переводит эту фразу так: «Итак, Матфей изложил логии в литературной форме, в еврейском стиле. Каждый из них [то есть и Марк, и Матфей] передал логии так, как мог, сообразно своему положению»[568]. Согласно этому переводу, Папий пишет не о еврейском или арамейском сочинении Матфея, впоследствии переведенном на греческий, а о греческом Евангелии от Матфея, составленном по–гречески, однако в стиле, характерном для иудейской литературы. Вторая половина фразы не имеет отношения ни к переводу, ни к истолкованию еврейского сочинения Матфея, а подытоживает все рассуждение о Марке и Матфее, говоря, что каждый из них передал логии так, как мог: Марк — в форме учения Петра без какой–либо литературной обработки, Матфей — в виде литературного произведения, написанного в семитском стиле.

Однако этот перевод — пожалуй, наименее убедительный из всех новых интерпретаций Кюрцингера[569]. Присутствие в одном предложении слов hebraidi dialectô и hermêneusen практически однозначно говорит о том, что Папий имел в виду не стиль и не передачу, а именно перевод с одного языка на другой.

Как вышеописанная интерпретация сообщения Папия о Марке, так и традиционное понимание его сообщения о Матфее подтверждается параллельными и контрастными элементами в том, что, согласно этим интерпретациям, говорит Папий о каждом из этих Евангелий:

Марк

Матфей

Петр, очевидец

Матфей, очевидец

передал логии (хрии) об Иисусе

изложил логии об Иисусе

устно

письменно

по–арамейски

по–арамейски (еврейски)

без литературной обработки

с литературной обработкой

Марк, не будучи очевидцем, перевел учение Петра и записал его точно, ничего не упуская

Каждый, не будучи очевидцем, переводил логии Матфея как мог

В каждом случае работа над книгой состоит из двух стадий: первая выполняется очевидцем, вторая — одним или многими не–очевидцами. В случае с Евангелием от Марка Петр говорил по–арамейски, а Марк переводил его слова и записывал их по–гречески. В случае с Евангелием от Матфея сам Матфей писал по–арамейски или по–еврейски (hebraidi dialectô может означать и то, и другое), а другие переводили его текст на греческий. Евангелие от Марка «беспорядочно», поскольку Петр излагал свои xpuu вне какого–либо порядка, а сам Марк, не будучи очевидцем, не решился «приводить их в порядок» — и правильно сделал. Матфей, напротив, был очевидцем и потому смог упорядочить логии в своем собственном Евангелии, однако этот порядок был нарушен теми, кто переводил его книгу на греческий. Таким образом, в каждом Евангелии Папия интересуют два аспекта — его происхождение от очевидцев и вопрос «порядка». В обоих случаях он старается объяснить, почему Евангелию, исходящему от очевидцев, «порядка» недостает.

Очевидно, Папий полагал, что работа Матфея не раз переводилась на греческий. Возможно, он что–то знал о греческих Евангелиях, приписываемых Матфею и связанных с нашим каноническим Евангелием от Матфея (Евангелие назореев и Евангелие евионитов[570]), имевших хождение среди иудео–христиан в Палестине и в Сирии. Он знал, что они заметно отличаются от Евангелия от Матфея, использовавшегося в его родной Иерапольской церкви и соседних церквах. На эти–то разнообразные греческие «евангелия от Матфея», а также на то, которым пользовался сам, Папий и ссылается, желая показать, что ни одно из них не сохранило в точности «порядок» или «строй» (syntaxis) изначального, еврейского или арамейского Евангелия от Матфея. Вполне вероятно, что за пределами цитаты, приведенной Евсевием, Папий продолжает это рассуждение и более подробно объясняет, как именно изначальный «порядок», приданный этой работе Матфеем, пострадал при переводе. В отличие от Марка, скрупулезно записавшего именно то, что говорил Петр, не более и не менее, переводчики Матфея внесли в текст апостола серьезные изменения. (Возможно, Евсевий не одобрял эту точку зрения и именно поэтому оборвал цитату.)

Такая точка зрения, разумеется, предполагает, что «перевод», о котором идет речь — это не просто перевод на другой язык. Мысль Папия, что переводчики Матфея сильно изменили текст, не содержит в себе ничего невероятного. «Гибкая концепция перевода» была в античном мире общепринятой[571]. Переводчики часто чувствовали себя вправе улучшать перевод, по–иному располагая материал или дополняя его материалом из других источников. Мы уже отмечали притязание Иосифа Флавия на то, что его «Иудейские древности» — не более и не менее, чем перевод еврейских Писаний (Иудейские древности, 1.5,17; 4.196; 10.218)[572]. На самом деле, разумеется, Флавий полностью переписал библейские повествования, внес композиционные изменения, кое–что опустил, а кое–где сделал важные дополнения[573]. Папий вполне мог предположить, что и переводчики Матфея поступали так же и, следовательно, нарушили тот «порядок», который придал своей работе сам Матфей. Однако такое понимание слов Папия необходимо отличать от часто предпринимаемых попыток идентифицировать логии, записанные Матфеем по–еврейски или по–арамейски, с гипотетическим евангельским источником Q[574]. Поскольку Q почти полностью состоит из речений Иисуса, такое предположение обычно подразумевает, что под логиями Господними Папий подразумевает именно речения Иисуса. Однако мы уже показали, что в этом рассуждении под логиями понимаются краткие сообщения о том, что говорил и делал Иисус[575]. Из известного ему греческого Евангелия от Матфея (по всей видимости, нашего канонического Матфея) Папий видел, что «кирпичи», из которых сложено это Евангелие, по большей части представляют собой такие же короткие единицы (хрии), из которых состоит Евангелие от Марка — и едва ли полагал, что само это свойство следует приписать редакторам–переводчикам. Редакторов–переводчиков он винил только в искажении композиции, в которой изначально расположил эти эпизоды Марк.

Некоторые ученые полагают, что Папий сравнивает Евангелие от Марка с Евангелием от Матфея не в пользу первого[576]. Безусловно, Папий мог считать, что Евангелие от Матфея в известной ему греческой версии обладает большими литературными достоинствами, чем Евангелие от Марка: начинается оно с рассказа о рождении Иисуса, чего мы вправе ожидать от биографии, а большая часть учения Иисуса изложена в нем в виде нескольких пространных рассуждений. Однако если, как мы полагаем, отмечая «недостаток порядка» у Марка, Папий имеет в виду, прежде всего, порядок хронологический, то Матфей немногим отличается от него в этом отношении: его повествование в основном придерживается той же последовательности кратких эпизодов. Если мы серьезно отнесемся к предположению, что изначальная композиция Евангелия от Матфея была испорчена переводчиками, то вполне логично будет предположить, что Папий сравнивает неупорядоченность, свойственную и Марку, и Матфею, с упорядоченностью другого Евангелия — от Иоанна[577].

В том, что Папий знал Евангелие от Иоанна, сомневаться не приходится[578]. В главе 2 мы уже отмечали, что список из семи учеников, приводимый Папием (Евсевий, Церковная история, 3.39.4) — несомненно, «иоанновский»: шестеро из них появляются в нем в том же порядке, как и в Евангелии от Иоанна (Ин 1:40–44; 21:2; Андрей, Петр, Филипп, Фома, Иаков, Иоанн)[579]. Из Иоаннова списка опущен только Нафанаил — несомненно, потому, что Папий хотел сохранить символическое число семь и при этом вставить в список Матфея, не упомянутого у Иоанна, однако важного как автор Евангелия. Кроме того, можно отметить, что Ириней (Против ересей, 5.36.1–2) приписывает «старцам» пассаж, включающий цитату из Ин 14:2 и, возможно, заимствованный у Папия[580]. (Существует также армянская ссылка на Папия, по–видимому, связанная с его замечанием на Ин 19:39[581], хотя достоверность этого свидетельства не вполне надежна.) Евсевий, без сомнения, имел свои причины не цитировать то, что писал Папий о Евангелии от Иоанна — особенно если, как я полагаю, Папий приписывал это Евангелие не Иоанну Зеведееву, а другому ученику Иисуса, которого он называет Старцем Иоанном[582]. Однако у Евсевия были и свои представления относительно хронологической последовательности в Евангелиях — он полагал, что в этом отношении между ними нет противоречий (Евсевий, Церковная история, 3.24.5–16)[583]. Он цитирует Папия, чтобы установить апостольское происхождение Евангелий; взгляды Папия на отсутствие в них «порядка» для него не имеют значения. Однако самого Папия, по–видимому, интересовало не столько происхождение Евангелий от апостолов, сколько объяснение того, почему Евангелия, по общему убеждению, восходящие к апостолам, столь различаются по своей «упорядоченности».

Почему Папий считал, что и Евангелию от Марка, и Евангелию от Матфея не свойствен «порядок», которого мы вправе ожидать, если речь идет о воспоминаниях очевидцев? Вероятно, потому, что ему было известно еще одно Евангелие, также восходящее к очевидцу, хронологическая последовательность событий в котором явно отличалась от хронологии Марка и Матфея и «порядок» которого казался ему более верным. Из позднейших святоотеческих рассуждений о различиях между Евангелиями мы узнаем, что различия между синоптиками не были для древних читателей особенно существенными, в отличие от очевидных хронологических расхождений между синоптиками и Иоанном, особенно в начале этих Евангелий (Ориген, Комментарии к Иоанну, 10.2,6,14–15; Епифаний, Панарион, 51.4.5–10, 17.11–18.1, 18.6, 21.15–16, 22.1–2, 28.6, 30.14[584]; ср. Канон Муратори, стихи 16–26; Тертуллиан, Против Маркиона, 4.2.2). Создание «Диатессарона», в котором Татиан искусно сплел повествования четырех канонических Евангелий в одно, тоже, без сомнений, было вызвано, скорее, хронологическими разногласиями между Евангелиями, чем различиями в параллельных эпизодах. Татиан не всегда предпочитает хронологический порядок Иоанна, однако склонен принимать авторитет Иоанна в отношении точности указаний на время действия[585].

Папий, разумеется, заявлял, что свое собрание логий Господних, почерпнутое из устных источников, представил в строгом и правильном порядке (synkatataxai, Евсевий, Церковная история, 3.39.3)[586]. Однако, поскольку в своем замечании о Марке он выразил убеждение, что лишь очевидец способен придать биографическим материалам правильный порядок, то, по всей видимости, порядок его собственного труда был заимствован им у кого–то из очевидцев. К сожалению, мы не знаем, расположил ли Папий евангельские предания в тематическом порядке или согласно хронологической структуре, известной ему из Евангелия от Иоанна: однако, скорее всего, он последовал одному из этих двух методов упорядочения материала.

Евангелие от Иоанна предлагает намного более разработанную и более точную хронологическую структуру, чем любое из синоптических Евангелий; читая его, не приходится сомневаться в том, в какой из четко датированных периодов служения Иисуса произошло то или иное событие. К тому же оно практически лишено характерной для синоптиков формы «собрания анекдотов». Сюжетные эпизоды и речи у Иоанна, как правило, довольно обширны и зачастую тесно связаны между собой. Несомненно, Евангелие от Иоанна должно было казаться Папию куда лучшим образцом исторического сочинения, чем Евангелия от Марка и от Матфея. В нем не только имеется хронологичеекая последовательность — оно близко к идеалу единого «бесшовного» повествования, характерного для лучших исторических трудов (Лукиан, Как надо писать историю, 55).

Подытожим сказанное: мы видим, что Папий противопоставляет недостаток упорядоченности в Евангелиях от Марка и от Матфея тому порядку, который можно найти в Евангелии от Иоанна[587]. То, что все три Евангелия исходят от очевидцев, он принимает как само собой разумеющееся; однако, в то время как Евангелие от Иоанна действительно написано очевидцем, Евангелия от Марка и от Матфея (в известных Папию формах) отстоят на одну ступень передачи от непосредственного сообщения очевидца. В случае с Евангелием от Марка устное свидетельство Петра было переведено и записано Марком, чем и объясняется недостаток в нем «порядка», то есть литературной обработки — под коей Папий, учитывая обычную историографическую практику, имеет в виду связную хронологическую последовательность и датировку событий. Самого Марка, по его мнению, следует не критиковать, а, скорее, хвалить за то, что он сознательно ограничил себя записью показаний Петра, не более и не менее, и не стал приводить этот материал в порядок, который, не будучи сам очевидцем, не сумел бы правильно соблюсти. Таким образом, Евангелие от Марка в глазах Папия представляет собой незавершенный исторический труд: Марк выполнил первую часть задачи историка — записал свидетельство очевидца, однако не мог закончить работу — правильно скомпоновать материал[588]. С учетом этого ограничения, Папий высоко ценит Евангелие от Марка за точную запись хрий, переданных Петром. Евангелие от Матфея в известной Папию греческой форме он тоже противопоставляет Евангелию от Иоанна, также указывая на недостаток в нем порядка, но по иной причине. В изначальном еврейском или арамейском сочинении, написанном самим очевидцем Матфеем, порядок был, поскольку Матфей способен был его соблюсти; однако, по мнению Папия, затем этот порядок был нарушен переводчиками, которые при переводе Евангелия на греческий позволяли себе менять его композицию. Такие оценки Евангелий от Марка и от Матфея прекрасно укладываются в предположение, что превыше всего Папий ценил Евангелие от Иоанна, написанное очевидцем и предлагающее точную хронологическую последовательность событий. Именно в сравнении с Евангелием от Иоанна Евангелия от Марка и от Матфея кажутся Папию неупорядоченными; однако, не желая отвергать эти Евангелия, он находит объяснение тому, почему они лишены порядка, но тем не менее ценны своей близостью к свидетельствам очевидцев.

Теперь мы можем расширить таблицу параллелей и контрастов, которые видит Папий между Евангелиями от Марка и от Матфея, включив в нее имплицитно подразумеваемое Евангелие от Иоанна:

Иоанн

Марк

Матфей

Иоанн, очевидец,

Петр, очевидец,

Матфей, очевидец,

изложил логии об Иисусе

передал логии (хрии) об Иисусе

изложил логии об Иисусе

письменно

устно

письменно

по–гречески

по–арамейски

по–арамейски (еврейски)

с литературной обработкой

без литературной обработки

с литературной обработкой

Марк, не будучи очевидцем, перевел учение Петра и записал его

Каждый, не будучи очевидцем, переводил логии Матфея

Точно, ничего не упуская

Как мог

Защищал ли Папий Марка и Матфея от критиков, принижавших их Евангелия из–за отсутствия в них литературной композиции, или, напротив, отстаивал Евангелие от Иоанна от тех, кто придавал ему меньшую ценность в сравнении с Марком и Матфеем? Возможно и то, и другое; однако, чтобы понять, о чем говорит Папий, нам нет нужды ставить его слова в полемический контекст. По–видимому, он просто объясняет замеченные им различия в Евангелиях. Быть может, Папий полагал, что эти разногласия могут создать проблему для серьезного читателя (как и случилось, согласно имеющимся данным, в конце II века), и хотел заранее разрешить любые недоумения. Гипотеза, что он отвечал на конкретные критические замечания, возможна, но не необходима.

А как быть с тем, что Папий излагает мнения Старца: точно — в случае с Марком, и возможно — в случае с Матфеем? Мы уже отмечали, что он, скорее всего, не цитирует Старца дословно, а предлагает читателям некую выжимку из его высказываний. Легко предположить, что часть рассуждений Папия, а именно риторическая терминология, принадлежит не Старцу, а ему самому. Однако вполне вероятно, что основные положения восходят именно к Старцу, который, если мы отождествляем его со Старцем Иоанном, непосредственным учеником Иисуса, едва ли мог чему–либо учить намного позже 90 года н. э. Весьма вероятно, что, так сказать, «первая публикация» Евангелия от Иоанна потребовала пояснений об очевидных различиях между ним и Евангелиями от Марка и от Матфея, которые уже получили известность как основанные на свидетельствах очевидцев — Матфея и Петра. Старец, не желая отвергать эти притязания, тем не менее отдал первенство Евангелию от Иоанна, указав, что оно содержит хронологическую последовательность событий, восходящую прямо к очевидцу. Если, как я полагаю[589], автор Евангелия от Иоанна — Старец Иоанн, значит, именно так он объяснял разницу между своим Евангелием и остальными. В главе 15 мы рассмотрим, каким образом само Евангелие от Иоанна утверждает претензию его автора на свидетельство очевидца, дополняющее и в некоторых отношениях превосходящее свидетельство намного более известного очевидца — Петра, содержащееся в Евангелии от Марка.

Действительно ли в Евангелии от Марка «нет порядка»?

Только теперь, поняв, что именно говорит Папий о Евангелии от Марка, мы можем рассмотреть вопрос, насколько соответствуют его слова тому, что наблюдаем мы сами. Верно ли то, что Евангелие от Марка состоит исключительно из хрий, расположенных в случайном порядке?

Разумеется, верно, что это Евангелие состоит по большей части из отдельных эпизодов, часто соединенных между собой только союзом «и» (kai). Однако столь же очевидно, что их взаимное расположение не случайно. Среди них есть, например, тематические собрания (рассказы о спорах в 2:1–3:6 и 11:27–12:40; притчи в главе 4). Существуют общие хронологические рамки: повествование начинается переходом от служения Иоанна Крестителя к служению Иисуса (1:4–15) и заканчивается смертью и погребением Иисуса и пустой гробницей. Есть элементы построения сюжета — одна тема ведет к другой: рассказы о спорах в 2:1–3:6 готовят почву для решения фарисеев уничтожить Иисуса (3:6), а вопрос Иакова и Иоанна (10:35–40) приводит к конфликту и поучению Иисуса о лидерстве как служении (10;41–45). В повествовании о Страстях многие эпизоды невозможно изъять из хронологического или причинно–следственного строя рассказа. Имеются отсылки как к будущему, так и к прошлому — например, предчувствие Иисусом своей смерти уже в 2:20 или три предсказания о Страстях. Для структурирования повествования и связи эпизодов Марк часто использует время и место (например, время: 1:32, 35; 2:1; 4:35; 6:47; 9:2; 11:12, 20; 14:1, 12, 17; 15:1, 25, 33, 42; 16:1; место: 1:14, 16, 21, 39; 2:1, 13; 3:7; 4:1; 5:1; 6:1, 32, 45, 53; 7:24, 31; 8:10, 22, 27; 9:30, 33; 10:1, 32, 46; 11:1, 12, 15, 27; 13:1; 14:3, 32; 15:22; 16:7). Применяется inclusio — например, два перекликающихся исцеления слепых в 8:22–26 и 10:46–52, обрамляющие раздел, в котором почти не происходит чудес, но развивается тема страдания. Это известная Маркова техника «сэндвича», когда один эпизод «вклинивается» между двумя частями другого (например, 5:21–43; 11:12–25), форма хиазма или концентрической композиции. Я перечислил лишь самые очевидные черты из многих, приведших большинство современных исследователей к заключению, что книга Марка имеет сложную и тщательно продуманную композицию, так что целое (повествование в целом) здесь оказывается намного больше суммы его частей (отдельных эпизодов)[590].

Убеждение Папия, что Марк всего лишь скрупулезно записал рассказанные Петром хрии и не сделал ничего более, ошибочно[591]. Однако необходимо помнить, что Папий смотрит на Евангелие от Марка с точки зрения собственных идеалов историографической композиции. Здесь важны два аспекта такой точки зрения. Прежде всего, нужно попытаться поместить Евангелие от Марка в литературный спектр греческих и римских биографий. Большинство подобных сочинений зависят от определенных источников, устных или письменных, и единиц традиции, подобных отдельным эпизодам у Марка. Однако они значительно различаются между собой по литературному мастерству, с которым из этих источников сплетается целостное повествование. Кристофер Брайан, отметив это, затем переходит к тому месту, которое занимает в этом спектре Евангелие от Марка:

Как правило, чем искуснее автор, тем менее заметны «швы» между различными источниками и единицами традиции, составляющими его книгу. Так, повествования Тацита и Плутарха обычно представляют собой изящное и последовательное целое. В «Жизни Секунда»[592], напротив, четыре части [то есть четыре отдельных литературных произведения — роман, рассказ о страстях, диатриба и диалог] просто стоят бок о бок, границы между ними ясно видны. Впрочем, даже такой искусный писатель, как Лукиан, мог строить композицию своего произведения очень просто: «Демонакс» — в сущности, собрание анекдотов, нанизанных на нить повествования в рамках биографии.

Марка в вопросе о методе использования источников я бы расположил где–то посредине между Плутархом и Тацитом, с одной стороны, и «Демонаксом» и «Секундом», с другой… Марк не сплавляет свои материалы в единое целое, хотя бы отдаленно напоминающее изящество Тацита и Плутарха, однако, несомненно, предпринимает в этом направлении больше усилий, чем автор «Секунда»[593]

Здесь необходимо вспомнить, что Папий, по всей видимости, ожидает от жизнеописания Иисуса Христа соответствия высочайшим стандартам современной ему историографии. Следовательно, в литературном отношении он ориентировался, скорее, на часть спектра, представленную «Параллельными жизнеописаниями» Плутарха, чем на ту, к которой относятся столь разные, но равно неструктурированные «Жизнь Секунда» и Лукианов «Демонакс». Читая Евангелие от Марка, он больше поражался его сходством с последними, почти неструктурированными собраниями анекдотов, чем отмечал структурные элементы, характеризующие это Евангелие. Хотя Брайан и пишет, имея в виду весь спектр биографий, что «повествование Марка не требует ни извинений, ни объяснений»[594] — для Папия оно, безусловно, требовало и извинений, и объяснений, каковые он и предоставляет, сообщая, что Марк просто записал отдельные рассказы Петра. Он сравнивает это Евангелие с высочайшими образцами литературной историографии — и в этом контексте оно, конечно, проигрывает Евангелию от Иоанна, которое, хотя ему и недостает стилистического мастерства Плутарха, намного точнее хронологически и представляет собой намного более очевидное композиционное единство, чем Евангелие от Марка[595].

Во–вторых, однако, необходимо отметить, что способы структурирования повествования у Марка характерны в первую очередь для устного творчества. Этот вопрос блестяще осветила в своей серии статей Джоанна Дьюи[596]. Приведем ее аргументацию, связанную с интерпретацией слов Папия, которая у Дьюи точно совпадает с нашей:

Евангелие от Марка отлично смотрится как устное произведение. Объем его вполне подходит для устного выступления. Его можно выучить, просто один раз выслушав. Как я и другие показывали в других местах, композиция его состоит из приемов устной словесности. Говоря вкратце, эта история состоит из происшествий, которые легко встают перед глазами и так же легко ложатся на память. Она состоит из коротких эпизодов, соединенных друг с другом паратактически [то есть одним только союзом «и», благодаря чему эпизоды располагаются бок о бок, не подчиняясь друг другу]. Повествование аддитивно и аггрегативно [короткие повествования не образуют линейного сюжета, а просто «накапливаются», следуя друг за другом]. Учение не собрано в пространные рассуждения, объединенные общими темами, а рассеяно по коротким рассказам: именно так сохраняются поучения в устных культурах. Думаю, именно этот недостаток литературного хронологического и тематического строя имел в виду Папий, когда говорил об «отсутствии порядка» у Марка… Он использует устные композиционные процедуры, а не правильные риторические формы.

Как сюжет, так и стиль типичен для устного произведения. Нет линейного сюжета: заговор с целью убить Иисуса впервые возникает в Мк 3:6, но затем исчезает из поля зрения до главы 11, а настоящую роль в повествовании начинает играть только в главе 14. Структура произведения представляет собой не линейный сюжет, а набор повторов, серий из трех параллельных эпизодов, концентрических и хиастических структур. Такие структуры характерны для устной литературы: они помогают исполнителю, слушателям и новым исполнителям запоминать материал и передавать его дальше. Из того, что нам известно об устной литературе, можно заключить, что Евангелие вполне могло быть создано и передаваться в устной форме[597].

Как отмечает сама Дьюи, ничто из этого не дает нам возможности заключить, было ли Евангелие от Марка изначально создано в устной форме, или же было записано с использованием устных техник искусного рассказчика. Она считает более вероятным, что Евангелие было «отделано на письме»; об этом, по ее мнению, свидетельствуют композиционные элементы, отстоящие в тексте довольно далеко друг от друга[598]. Однако Евангелие могло зависеть от уже существующего устного повествования (принадлежащего самому Марку или же кому–то другому), так что письменное Евангелие стало своего рода письменным «исполнением» устного произведения. Возможен и другой вариант: Марк создал письменное повествование, используя при этом устные техники, поскольку предназначал свой труд для устного исполнения. В любом случае, кажется очевидным, что это Евангелие было создано для устного исполнения, и что использованные в нем устные композиционные техники должны способствовать устному произнесению и восприятию на слух[599].

Для нашей цели, то есть для объяснения того, почему Папий не нашел в Евангелии от Марка «порядка», важно отметить, что Папий, человек ученый и книжный, скорее всего, не воспринимал устные методы структурирования повествования как настоящий «порядок». Он с легкостью мог просто проглядеть свидетельства того, что Марк не ограничил себя записью отдельных хрий так, как излагал их Петр. Папий не интересовался теми методами, которые использовал Марк для организации своего произведения, и не замечал их.

Таким образом, понятно, что Папию было легко преувеличить «неупорядоченность» Евангелия от Марка. Однако это преувеличение также служило его цели. Папий стремился объяснить различия между Евангелиями от Иоанна и от Марка, отдав предпочтение Иоанну, но не очерняя Марка. Если бы он признал за Евангелием от Марка структурированность, ее пришлось бы либо приписать Петру, таким образом признав серьезные разногласия между двумя очевидцами (Петром и Иоанном), либо обвинить Марка в том, что тот внес в свою книгу порядок, в котором, не будучи очевидцем, сделал много ошибок. Решение проблемы разночтений между Иоанном и Марком пришло к Папию легко, поскольку совпадало с его собственными взглядами на задачу историка, насколько мы можем их понять из выдержки, приведенной Евсевием. С одной стороны, лучшими источниками для историка Папий считал источники устные и не слишком удаленные от очевидцев; с другой — собирание этих устных сообщений полагал лишь первой задачей историка. Марк поступил правильно, ограничив себя этой задачей — он не имел ресурсов для выхода за ее пределы. Евангелие от Марка имеет огромную ценность, поскольку точно сохранило для нас свидетельство Петра — однако порядка ему недостает. За порядком, считал Папий, нужно обращаться к Евангелию от Иоанна, которое соответствовало его критериям завершенного исторического труда. Иоанн, будучи очевидцем, смог расположить материал в правильном хронологическом порядке — и сделал это в лучших традициях историографической практики, превратив свой материал в литературное целое, украсив его не только хронологической и географической точностью, но и единым, правильно развивающимся сюжетом с кульминацией и развязкой.

Если даже Папий не просто вложил эти слова в уста Старца Иоанна, но постарался дать читателю представление о том, что действительно говорил Старец, то литературно–критический аспект его замечаний вполне можно приписать самому Папию. Старец, возможно, говорил: различие в порядке изложения событий между Евангелиями от Марка и от Иоанна объясняется тем, что первое написано в правильном хронологическом порядке, в то время как Марк, опиравшийся только на проповедь Петра, соблюсти такой порядок не мог. Пока что все сходится. Но как быть с умелым использованием Марком композиционных приемов устной словесности? Трудно сказать, какую композиционную работу проделал Марк над этим повествованием, прежде чем его записать. По крайней мере, часть его — рассказ о Страстях — как принято считать, попала к Марку уже в структурированном виде; в одной из предыдущих глав мы показали, что это вполне возможно. Композицию Маркова рассказа о Страстях смело можно атрибутировать Петру, поскольку, как мы предположили ранее, этот рассказ представляет собой не что иное, как Петрову личную версию официального свидетельства очевидцев, сформулированного двенадцатью апостолами. Сыграл ли Петр какую–то роль в композиционном оформлении остальных частей Евангелия — мы, быть может, никогда не узнаем. Однако эта неопределенность не мешает нам принять основное сообщение Старца — о том, что устное свидетельство Петра является непосредственным источником Евангелия от Марка. Разумеется, есть причины, заставляющие многих не верить этому заявлению — и к ним мы вскоре вернемся, но вначале рассмотрим вкратце другие внешние свидетельства, казалось бы, этому противоречащие.

Евангелие от Марка как проповедь Петра

Мы уже упоминали о том, что Иустин Мученик называл Евангелие от Марка «воспоминаниями» (apomnëmoneumata) Петра (Диалог, 106.3), и отмечали связь этого описания со словами Папия, что Марк «записал отдельные рассказы так, как Петр извлекал их из памяти (apemnëmoneusen)». Поскольку Иустин регулярно называет Евангелия в целом «воспоминаниями апостолов» и у Папия это слово в применении к Евангелию от Марка также не выглядит чем–то необычным, не стоит предполагать, что Иустин в своей характеристике этого Евангелия как воспоминаний Петра зависит от Папия. Более вероятно, что к тому времени, когда Папий писал свою книгу, это Евангелие уже называли «воспоминаниями Петра», и в словах Папия звучит отзвук этого определения.

Более поздние определения Евангелия от Марка как записи проповедей Петра — в «Каноне Муратори»[600], у Иринея Лионского, Климента Александрийского, в так называемом антимаркионитском Прологе к Марку — возможно, отражают точку зрения Папия и не являются независимыми свидетельствами о широко распространенной традиции. Однако есть два любопытных примера, в которых, возможно, такие свидетельства содержатся. Мы в этом не уверены — однако эти примеры стоит обсудить, поскольку они, как правило, в этой связи не упоминаются.

Один из них — речение 13 из Евангелия от Фомы:

Сказал Иисус своим ученикам: «Сравните Меня с кем–нибудь и скажите, кому Я подобен».Симон Петр сказал Ему: «Ты подобен праведному ангелу».

Матфей сказал Ему: «Ты подобен мудрому философу».

Фома сказал Ему: «Учитель, уста мои не в силах вымолвить, кому Ты подобен».

Иисус сказал ему: «Я — не учитель тебе, ибо ты пил из того же источника, из которого я черпаю».

И Он отвел его в сторону и сказал ему три слова.

И когда вернулся Фома к своим товарищам, они спросили: «Что сказал тебе Иисус?»

Фома сказал им: «Если я скажу вам одно из тех слов, что Он сказал мне, вы схватите камни и бросите их в меня. И выйдет огонь из камней и попалит вас»[601].

В этом отрывке характеристики Иисуса, данные Петром и Матфеем, явно сравниваются с признанием невыразимой природы Иисуса, сделанным Фомой, причем первые обличаются за заблуждение и недостаток проницательности. Но почему на эти роли выбраны Петр и Матфей? Появление Петра легко объяснить тем, что он был среди апостолов ведущей фигурой, непререкаемым авторитетом для «ортодоксальных» христиан, от которых аудитория Евангелия от Фомы стремилась отделиться. Но почему Матфей? Матфей был бы одним из самых малоизвестных апостолов, если бы не его Евангелие. Речение Евангелия от Фомы, по всей видимости, указывает на существование Евангелия от Матфея и его атрибуцию Матфею. Однако, приводя мнение Матфея об Иисусе, оно, несомненно, стремится принизить значение его Евангелия и утвердить превосходство Евангелия от Фомы, речения которого исходят от Фомы. Это подтверждается тем, что сравнение Иисуса с «мудрым философом» вполне уместно как ссылка на Евангелие от Матфея. Ни в одном другом Евангелии нравственное учение Иисуса не отражено так подробно, как у Матфея. Этика в Древнем мире считалась достоянием философов, и такой учитель нравственности, как Иисус у Матфея, мог быть назван «мудрым философом». Автор самого же Евангелия от Фомы крайне мало озабочен этикой.

Если Матфей в этом эпизоде олицетворяет Евангелие от Матфея, то очень вероятно, что Петр олицетворяет Евангелие от Марка. Утверждение Петра, что Иисус «подобен праведному ангелу», здесь, по–видимому, сознательно подставлено на место исповедания Петра в Мк 8:29 («Ты Мессия»), поскольку автор Евангелия от Фомы не интересуется ни Еврейской Библией, ни иудейскими мессианскими чаяниями. Выражение «праведный ангел» может попросту отражать ярко выраженную сверхъестественную природу Иисуса у Марка. Или же, быть может, это неверное истолкование библейской цитаты, с которой начинается Евангелие от Марка: «Вот, я посылаю Ангела Моего пред Лицем Твоим» (1:2), где «ангел» означает просто «вестник» (angelos). Возможно, автор речения 13 из Евангелия от Фомы ошибочно отнес эти слова не к Иоанну Крестителю, а к самому Иисусу.

То, что большинство ученых не замечает этих ссылок на Евангелия от Матфея и от Марка в речении 13 Евангелия от Фомы[602], возможно, отчасти связано с убеждением многих исследователей, что Евангелие от Фомы не зависит от канонических Евангелий. Не будем здесь вступать в дискуссию по этому вопросу; отметим только, что, каковы бы ни были в большинстве случаев источники речений Иисуса в Евангелии от Фомы, данное речение очень похоже на сочиненное специально для этого произведения с целью возвысить его над «ортодоксальными» Евангелиями от Матфея и от Марка. Оно демонстрирует всего лишь, что последний редактор Евангелия от Фомы эти Евангелия знал.

К сожалению, специалисты продолжают ожесточенно спорить о датировке Евангелия от Фомы в известном нам виде (а также о датировке гипотетических ранних версий), и, следовательно, остается очень трудно определить дату создания этого речения. Многие ученые полагают, что это произведение современно книге Папия или даже старше ее — в таком случае перед нами независимое от Папия свидетельство ранних представлений о тесной связи Петра с Евангелием от Матфея. Однако, учитывая нынешнее состояние изучения Евангелия от Фомы, этот вопрос вряд ли удастся однозначно разрешить.

Вторая, возможно независимая от Папия, ссылка на Евангелие от Марка как на проповедь Петра — очень косвенная. Согласно Клименту Александрийскому (Строматы, 7.106.4), писавшему около 200 года н.э., египетский гностический учитель Василид утверждал, что его учил некий Главкий, «переводчик (hermênea) Петра». Такая параллель к замечанию Папия о Марке как переводчике (hermêneutës) Петра едва ли случайна. Словом «переводчик» здесь обозначаются хотя и разные (hermëneus, hermêneutës), но близко родственные и синонимичные термины.

Поскольку Климент знал и цитировал работы Василида, мы можем быть уверены, что сообщение о Главкий восходит к самому Василиду. Что касается датировки — Климент расплывчато сообщает, что Василид учил в царствования Адриана и Антонина Пия (117–161 годы н.э.); однако очевидное стремление Климента показать, что он не мог учиться у ученика Петра, может означать, что эта датировка смещена вперед. Евсевий в своем «Хрониконе» называет в связи с Василидом точную дату — 132–133 годы; однако невозможно сказать, к какому событию в его жизни эта дата относится[603]. По–видимому, Василид утверждал, что был учеником Главкия, переводчика Петра, примерно в то же время, когда Папий писал свою книгу, или несколько позже.

Ученые, полагающие, что замечания Папия о Евангелиях вызваны антигностической апологетикой[604], иногда видят в его определении Марка как переводчика Петра полемический ответ на заявление Василида, который будто бы учился у Главкия, переводчика Петра. Однако нет никаких свидетельств того, что Папий мог заниматься антигностической апологетикой, так что мало кто разделяет эту идею[605]. Намного вероятнее, что Василид в своем утверждении подражал Папию, назвавшему Марка переводчиком Петра. Он стремился доказать, что его эзотерическая традиция исходит из устного учения Петра, и для этого создал конструкцию, параллельную утверждению, что учение Петра содержится в Евангелии от Марка. Последнее могло быть ему известно прямо из книги Папия[606] либо косвенно, через его влияние; однако хронология заставляет предполагать, что это предание о Евангелии от Марка он узнал независимо от Папия. В пользу этой точки зрения говорит и связь как Марка, так и этого Евангелия с Александрией, где у Василида была философская школа. Клименту Александрийскому эта связь была известна (см. Евсевий, Церковная история, 2.16.1)[607]. Вполне возможно, что Марк как «переводчик Петра», со ссылкой на его Евангелие, был известен в Египте уже в очень ранние времена. Как и в случае с Евангелием от Фомы, мы не можем быть уверены, что это свидетельство связи Петра с Евангелием от Марка независимо от Папия, однако есть много причин считать это весьма вероятным.

Евангелие Петра?

Курт Нидервиммер в своей нашумевшей статье[608] предлагает три аргумента против исторической достоверности сообщения Папия о Евангелии от Марка. Первый состоит в том, что скудные и зачастую ошибочные данные о географии Галилеи, содержащиеся в этом Евангелии, не позволяют считать автора иудеем из Палестины, каковым был новозаветный Иоанн Марк[609]. Второй — то, что ссылки на иудейские ритуалы в Евангелии (Мк 7:1–5) демонстрируют незнание иудейских обычаев и доказывают, что автор, несомненно, был язычником[610]. Эти два аргумента направлены против атрибуции Евангелия Иоанну Марку из Иерусалима (и в принципе не противоречат тому, что Евангелие написал некий другой, не столь известный Марк, переводчик Петра). Третий аргумент направлен против утверждения, что источником содержания Евангелия был Петр. По мнению Нидервиммера, этому противоречат открытия критики форм и критики редакций, показавшие, что евангельские предания являются плодом долгой и сложной истории традиции[611].

На первые два аргумента уже прекрасно ответили другие исследователи[612] (в том числе Джоэл Маркус, не считающий сообщение Папия о Марке исторически достоверным), и нет нужды повторять здесь их возражения. Однако можно отметить некоторые свидетельства, указывающие в противоположном направлении. Автор Евангелия от Марка, по всей видимости, двуязычен, владеет и греческим, и арамейским — что характерно для палестинцев и в первую очередь — для иерусалимских иудеев. Мартин Хенгель указывает на большое количество сохраненных в Евангелии арамейских слов и выражений: «Я не знаю ни одного другого греческого текста, на узком пространстве которого теснилось бы столько арамейских слов и формул»[613]. Не так давно Морис Кейси показал, что, по меньшей мере, значительная часть этого Евангелия является переводом с арамейского[614].

Третий аргумент Нидервиммера открывает перед нами обширный вопрос о сущности евангельских преданий, их передаче в древнейшей христианской церкви и их соотношению с очевидцами. Этот вопрос мы обсудим в следующих главах.

10. Модели устной традиции

Путь устного предания от очевидцев к евангелистам •·Три основные модели устной традиции в современной библеистике •·Перспективы для нашего понимания процессов передачи предания об Иисусе в древней церкви

Основная мысль моей книги — та, что наши канонические Евангелия близки к свидетельствам очевидцев о речениях и деяниях Иисуса — идет вразрез почти со всей современной новозаветной библеистикой. Как мы упоминали уже несколько раз, большинство ученых сейчас полагают, что между словами очевидцев (что бы они ни говорили) и преданиями об Иисусе, вошедшими в Евангелия, стоит долгий период устной передачи этих преданий в пределах церкви. Процесс передачи устной традиции, без сомнения, был начат очевидцами — однако эта традиция прошла через множество пересказов, новых формулировок, добавлений, прежде чем дошла до евангелистов, которые тоже провели над ней редакторскую работу.

О том, насколько консервативной или творческой была эта традиция, и, следовательно, до какой степени в Евангелиях сохранилось то, что действительно говорил и делал Иисус, ученые придерживаются самых разных мнений. Неверно думать, что такой взгляд на передачу преданий об Иисусе в древней церкви неизбежно ведет к историческому скептицизму относительно надежности евангельских сообщений. Многие ученые считают, что христианские общины бережно хранили эти предания — разумеется, интерпретируя их и адаптируя к своим нуждам, однако стремясь сохранить в той форме, в какой их получили. Как мы увидим далее в этой главе, устная традиция вполне способна верно воспроизводить предания на протяжении куда более долгого времени, чем то, что прошло между жизнью Иисуса и написанием Евангелий; так что у ученых есть причины полагать, что передача преданий об Иисусе у первых христиан была достаточно консервативным процессом. Однако другие ученые, придерживаясь мнения, что предания об Иисусе рассказывают нам, в первую очередь, о том, как проходило их распространение в христианских общинах, приходят к выводу, что об этих общинах они сообщают нам гораздо больше, чем об Иисусе. По их мнению, предания не только адаптировались, но часто и сочинялись христианами в целях проповеди или поучения. Процесс передачи преданий был преимущественно творческим. Евангелия — ненадежные источники, повествующие о жизни Иисуса, не только из–за слабости человеческой памяти, но и, в первую очередь, потому что христианские общины не стремились сохранять предания о прошлом: они создавали предания об Иисусе с совсем иной целью — свидетельства о нынешнем, живом Господе Иисусе.

Основная цель этой и следующей главы — показать, что происходит, когда мы возвращаем в такую схему очевидцев: не только как изначальные источники евангельских преданий, но и как тех, кто оставался источниками традиции и авторитетными гарантами ее верности на всем промежутке между жизнью Иисуса и написанием Евангелий. При этом нам не обойтись без освещения ключевых тем, фигурирующих в гипотезах и спорах о передаче традиции об Иисусе в древней церкви. Та роль, которую мы атрибутируем очевидцам, будет достоверной, только если мы поставим ее в более широкий контекст и коснемся в этой связи ряда вопросов, уже много лет составляющих предмет ученой дискуссии. Чтобы не отходить слишком далеко от темы, нам нужно сосредоточиться на проблеме очевидцев; однако, чтобы подкрепить нашу точку зрения аргументами и показать, к каким изменениям приводит появление очевидцев во всей схеме, нужно коснуться и некоторых смежных тем. Впрочем, мы ограничим свои рассуждения синоптическими Евангелиями, поскольку всеми признается, что Евангелие от Иоанна — «особый случай» (как бы ни понимать эту особость), и проблема передачи преданий в этом случае должна решаться по–другому. Об этом Евангелии мы подробно поговорим в главах 14–16.

В этой главе мы обсудим три основные модели устной традиции, используемые для понимания передачи евангельских преданий в древней церкви. Они связаны с именами Рудольфа Бультмана, Биргера Герхардссона и Кеннета Бейли.

Критика форм

Господствующее в современной науке представление о передаче преданий об Иисусе в раннехристианской церкви сложилось около восьмидесяти пяти лет назад, в рамках методологии изучения Евангелий, в англоязычной традиции, известной как «критика форм» — не вполне точный перевод немецкого Formgeschichte («история форм»)[615]. Любопытно отметить, что почти все построения ранних критиков форм в наше время убедительно опровергнуты; однако общая картина устной передачи преданий, сформированная критиками форм, по сей день властвует над умами большинства ученых–новозаветников.

Основателями новозаветной критики форм стали три немецких ученых в своих известнейших и оказавших огромное влияние работах: Карл Людвиг Шмидт — «Der Rahmen der Geschichte Jesu» (1919)[616], Мартин Дибелиус — «От предания к Евангелию» (1919)[617] и Рудольф Бультман — «История синоптической традиции» (1921)[618]. Шмидта, как правило, включают в число основателей направления, поскольку его аргументация легла в основу этого подхода в целом. Шмидт привлек внимание к тому, что Евангелие от Марка состоит из небольших повествовательных единиц — коротких рассказов об Иисусе и речений Иисуса — и предположил, что обрамляющая их рамка, объединяющая эти рассказы в одно целое, вторична и создана самим евангелистом. Собственно рассказы (перикопы) предшествовали Евангелиям как отдельные предания, передававшиеся из уст в уста: Марк первым записал их и соединил их «нитью повествования», на которую нанизал их, как бусины. Следовательно, общая сюжетная канва Евангелия в большой мере искусственна: порядок, в котором Марк расположил перикопы, определяется тематическими, а не историческими соображениями. Вывод, ставший отправной точкой для критики форм, состоял в том, что Евангелие от Марка, как и другие синоптические Евангелия, распадается на короткие рассказы, которые в устной традиции вполне могли существовать независимо друг от друга. Евангелие от Марка рассматривается как род устного творчества: оно включает устные предания, по большей части в той форме, в какой они передавались из уст в уста. Это прозрение открыло путь для серьезного изучения устной фазы существования евангельских преданий. Исследование этой устной фазы и ставит своей целью критика форм.

То, что отдельные рассказы синоптических Евангелий прежде существовали в устных формах и, передаваясь из уст в уста, не обязательно образовывали единое повествование, подобное евангельскому — на мой взгляд, важнейшее и неопровержимое открытие критики форм. Мы уже видели, что Папий, по сути, согласен с такой характеристикой Евангелия от Марка. Разумеется, даже сами критики форм признавали исключения из своей теории. Так, евангельский рассказ о Страстях, если он существовал в устной форме до Марка, несомненно, должен был представлять собой связное повествование (многие ученые разделяют взгляд, изложенный нами в главе 8, — что он восходит к Иерусалимской церкви, самое позднее, 40–х годов). Некоторые другие части Евангелия от Марка — набор речений Иисуса, собрание притчей, собрание рассказов о спорах — весьма вероятно, и до Марка имели хождение в виде собраний евангельских преданий[619]. Также легко оспорить утверждение Шмидта, что хронологическая и географическая канва Евангелия от Марка — изобретение Марка и не имеет отношения к исторической реальности. Самые общие очертания этой истории Марк мог усвоить из «керигматической проповеди», какую мы встречаем в речах Петра и Павла в Деяниях и которая, на мой взгляд, существовала в раннехристианской традиции как особый жанр, отличный от самих евангельских преданий, то есть отдельных рассказов и речений[620]. Если принять мои аргументы, изложенные в этой книге и касающиеся тесной связи Евангелия от Марка с устным свидетельством Петра, можно предположить даже, что Марк, располагая в определенном порядке отдельные предания, услышанные от Петра, использовал полученные от него же представления об общем ходе и последовательности служения Иисуса. Однако это не исключает многих искусственных — то есть не воспроизводящих хронологическую последовательность жизни Иисуса — элементов в композиции Евангелия от Марка[621]. Очевидно, по большей части Марк сам устанавливал последовательность рассказов, которые, возможно, даже Петр не излагал в хронологическом порядке. В большой степени, по–видимому, им двигали соображения хорошего рассказчика, стремящегося к тому, чтобы читателям/слушателям было легче воспринимать его повествование. Глубоким и важным прозрением стала гипотеза, что отдельные перикопы во всех трех синоптических Евангелиях, в большинстве своем, сохранили примерно ту же форму, в какой имели хождение в устной традиции.

Однако это — лишь отправная точка критики форм. Она позволила исследователям классифицировать Евангелия как фольклорную литературу, близкую к своим устным источникам, и заняться исследованием «формы» (Gattung) каждого отдельного рассказа. Они разработали типологию различных форм, различающихся в основном композиционно, хотя значительную роль в этой классификации играло и содержание повествований. На деталях классификации мы сейчас останавливаться не будем, однако для примера перечислим пять форм евангельских повествований, идентифицированных Дибелиусом. Вот они: парадигма (Бультман предпочитал термин «апофтегма», а Винсент Тейлор изобрел термин, ставший общепринятым в англоязычной науке — pronouncement story, «рассказ об изречении»), сказка, легенда, рассказ о Страстях, миф. Такие очертания предания приняли в раннехристианской церкви, где каждая форма определялась своим Sitz im Lehen («местом в жизни») церкви и имела свои функции. Sitz im Lehen – это типичная ситуация, в которой произносилось предание: проповедь, молитва, катехизация, апологетика. Критики форм претендовали на знание того, как использовалась каждая из евангельских перикоп в своей устной форме в жизни общины.

Именно в этом смысле говорится, что евангельские предания рассказывают нам, скорее, о жизни древней церкви, чем об исторической жизни Иисуса. Следующий шаг — предположение, что предания не только адаптировались для нужд церкви, но часто для этих нужд и создавались. Впрочем, следует сказать, что ученые более умеренных взглядов, особенно англоязычные[622], критически воспринимающие немецкую критику форм, часто замечали: из того, что традиция определенным образом использовалась в жизни церкви, никак не следует, что она там и возникла и не восходит к Sitz im Leben Jesu. Однако само предположение, что евангельские предания могли быть созданы в общине, вызвало к жизни целую дискуссию о критериях аутентичности речений Иисуса. Эти критерии аутентичности (то есть действительной принадлежности тех или иных слов Иисусу), через которые «просеиваются» слова Иисуса в Евангелиях, выросли из притязания критики форм на способность найти каждому преданию место в жизни древней церкви и таким образом объяснить происхождение неаутентичных речений.

Критику форм как метод, позволяющий проследить происхождение и историю евангельских преданий, использовал, прежде всего, Бультман. Он считал это возможным по многим причинам. Одна из них — то, что большинство перикоп, какими мы их знаем из Евангелий, не представляют собой чистые образцы своей формы: они либо демонстрируют развитие и усложнение чистой формы, либо не могут быть безоговорочно отнесены к той или иной форме и должны классифицироваться как смешанные типы. Бультман полагал, что каждое предание изначально существовало в чистой форме, а отклонения от образца — свидетельства той истории, которую оно прошло между своим возникновением и включением в евангельский текст. Кроме того, Бультман пытался установить законы передачи традиции, повлиявшие на все формы. Особенно отмечал он те изменения, которым подверглись перикопы Марка при переходе к Матфею и Луке, полагая, что в этом литературном взаимодействии продолжали действовать те же законы, что и в предшествующей устной передаче. Кроме того, законы передачи традиции можно было обнаружить в изучении народных сказок, песен и популярных анекдотов, которые Бультман относил к тому же роду устной литературы, что и Евангелия. Целью своих исследований он ставил возможность различать более ранние и более поздние предания, а также восстанавливать предшествующую форму предания, не дошедшую до наших дней.

Хотя при идентификации форм евангельских преданий критики форм использовали параллели из эллинистической и раввинистической литературы, их понимание евангельской традиции базировалось в основном на аналогии с фольклором, изучаемым фольклористами того времени. Аксиомой для критиков форм было то, что устная литература анонимна, то есть ее авторство принадлежит не какому–либо конкретному лицу (тем более, известному по имени), а всей общине. Кроме того, Бультман полагал, что в подобном контексте предания должны были свободно изменяться и даже сочиняться для нужд общины. Общины такого типа, считал он, не интересуются прошлым и не склонны сохранять историческую информацию ради ее исторической ценности.

Это мнение основано не только на предполагаемой аналогии с фольклором — имеет оно и богословскую сторону. По мнению Бультмана, для раннехристианских общин, особенно «эллинистических» (в противоположность палестинским), был значимым не исторический Иисус, а Господь Иисус, воскресший, вознесенный и находящийся в непосредственном общении с верующими. Этот живой Иисус обращался к общине через христианских пророков, слова которых часто включались в евангельские предания, а затем, в письменных Евангелиях, приписывались допасхальному Иисусу. У общин не было исторического сознания, которое побудило бы их делать различие между до–пасхальным и послепасхальным Иисусом. Это буквально аксиоматическое утверждение об отсутствии у ранних христиан интереса к реальному прошлому и реальному учению Иисуса — центральный пункт скептических воззрений Бультмана на историческую ценность преданий в целом. По той же причине он считал, что древнейшие христиане не придавали никакого значения очевидцам и не обращались к ним для проверки информации, даже если те были доступны. Если очевидцы и играли какую–то роль, то лишь при зарождении христианского движения в Палестине — но не в эллинистических общинах, где сложились и приняли известную нам форму Евангелия.

Критика критики форм

В наше время буквально каждый элемент этой конструкции ставится под сомнение или прямо отвергается некоторыми учеными или даже их большинством. Многие возражения основаны на том, что сейчас мы гораздо больше знаем о том, что происходит с устными преданиями в преимущественно устных культурах.

1) Предположение Бультмана, что предание возникает в своей чистой форме, сейчас подвергается большому сомнению: нет причин, по которым предание не могло бы с самого начала существовать в модифицированной или смешанной форме[623]. Тот факт, что очень немногие из евангельских перикоп укладываются в чистые формы, постулированные критиками форм, указывает лишь на то, что к описанию форм следует подходить более тщательно и дифференцированно.

2) Между формой и Sitz im Leben нет жесткой корреляции. Часто одни и те же предания в разных контекстах выполняют различные функции, а в одном и том же контексте могут использоваться самые разные формы[624].

3) В целом критики формы очень преувеличили эффект «гомеостаза» (термин введен антропологом Джеком Гуди), то есть точного соответствия между преданием и тем, как оно используется и для каких целей сохраняется в обществе. Ян Венсайна пишет об устных преданиях в целом, что «между содержанием и актуальностью, безусловно, есть некоторое соотношение, но не полное… Присутствие в самых различных преданиях архаизмов опровергает теорию гомеостаза»[625]. Другими словами, историческая информация в преданиях может сохраняться, даже если не имеет прямого отношения к сегодняшней жизни общины. Далее Венсайна делает замечание, очень важное в связи с нашим следующим вопросом — насколько первые христиане интересовались историей: «Теории гомеостаза не могут объяснить, почему в одних сообществах история ценится больше, чем в других»[626]. Здесь вступают в действие специфические культурные особенности.

4) Согласно общепринятому мнению, Э. П. Сандерс в своем труде показал, что не существует единых законов передачи устной традиции, действовавших на всем протяжении истории евангельских преданий. Исследовав рукописные варианты и апокрифические евангелия (то есть постканоническую традицию, о которой сохранилось относительно много свидетельств), он пришел к выводу, что «традиция развивается — по всем параметрам — в противоположных направлениях»[627], хотя в случаях некоторых критериев, используемых для определения относительного возраста предания, наблюдается более или менее выраженная тенденция развития в определенном направлении[628]. (Сандерс следует предположению Бультмана о том, что развитие устной и литературной традиций во многом схоже.)

Эти четыре возражения разрушают практически все здание истории евангельских преданий, возведенное на фундаменте критики форм. Как выясняется, критика форм может работать только с формами — она не в силах ни описывать происхождение преданий, ни определять их сравнительный возраст[629]. Поскольку эти четыре пункта широко признаны — казалось бы, этого достаточно, чтобы прийти к выводу, что критика форм неспособна показать нам, что происходило с евангельскими преданиями в промежутке между очевидцами и текстами Евангелий. Однако есть и кое–что еще.

5) Предположение о сходстве евангельских преданий с изменчивым фольклорным произведением, которое каждый исполнитель практически создает заново, можно подвергнуть сомнению по нескольким причинам. Во–первых, от служения Иисуса до написания Евангелий прошел гораздо меньший срок, чем те сроки существования преданий, с которыми имеют дело фольклористы. Более того — различна и сущность этих преданий[630]. Если продолжать аналогию с устными преданиями в традиционных сообществах — необходима более тщательная дифференциация самих этих преданий и видов их функционирования.

6) Сами фольклористы уже отказались от «романтической» идеи, что творцом «народной литературы» является непосредственно народ: сейчас говорят об отдельных личностях, обладающих авторитетом в общине и работающих в тесном взаимодействии с общиной[631].

7) Критики форм исходили из предвзятых представлений о раннем христианстве — таково, например, резкое противопоставление палестинских и эллинистических общин у Бультмана[632]. Их история традиции не столько вытекает из исследования евангельских преданий, сколько подстраивается под заданную конструкцию.

8) То, что евангельские предания передавались устно в течение нескольких десятков лет — скорее априорная аксиома, чем доказанное утверждение. Мир раннехристианских общин не был чисто устным — это было преимущественно устное сообщество, письменные тексты в котором занимали место, близкое к устным[633]. Возможность существования некоей письменной традиции, предшествовавшей Евангелиям, мы вкратце обсудим в следующей главе.

9) Верной Роббинс[634], Джеймс Данн[635] и Вернер Келбер[636] подвергли критике склонность критиков форм, особенно Бультмана, использовать для понимания процесса устной передачи литературную модель. Данн пишет:

…Больше всего это бросается в глаза в [бультмановском] представлении о «нескольких слоях» традиции об Иисусе[637]. Описывается воображаемый процесс: один слой традиции накладывается на другой. Бультману так нравился этот образ, помимо всего прочего, потому что он считал, что может легко снять более поздний слой (эллинистический) и обнаружить под ним более ранний (палестинский). Однако сам образ заимствован из процесса литературного редактирования, где каждая следующая редакция (слой) является отредактированной версией… предыдущей редакции (слоя). Но насколько верна такая картина для устных пересказов традиционного материала?[638]

Ответ Дннна — неверна. Бесспорно, каждое исполнение устного материала отличается от предыдущего — но не в том смысле, что оно «наслаивается» на предыдущее. В устной традиции не существует линейного развития слой за слоем. К модели устной традиции у Данна мы еще вернемся, пока же отметим ее следствие: реконструкция истории традиции, проведенная Бультманом, выстроена на песке. Как говорит Данн: «Множество неизвестных факторов и вариаций, столь характерных для устной традиции, делают историю этой традиции — точнее, историю ее исполнения — для нас непостижимой»[639].

Любых двух–трех из этих пунктов достаточно, чтобы подорвать все здание критики форм. Нет никаких причин полагать, что устная передача преданий об Иисусе в древней церкви строилась так, как описывает Бультман[640]. Стоит отметить, что эта модель истории традиции редко опровергается впрямую — хотя, если приглядеться, легко заметить, что многие современные исследователи Евангелий просто игнорируют критику форм в ее классической форме. Однако критика форм сумела оставить по себе внушительное наследие в виде априорного, некритического впечатления, разделяемого и по сей день многими учеными и еще большим количеством студентов: евангельские предания, прежде чем принять письменную форму и войти в состав Евангелий, прошли долгий путь устной передачи и творческого развития. Обосновать такое впечатление невозможно — аргументы критики форм давно потеряли свою силу: оно держится лишь на том, что его принимают как должное, не раздумывая над ним и не подвергая сомнению.

Скандинавская альтернатива

В 1961 году шведский ученый Биргер Герхардссон опубликовал свою книгу «Память и рукопись»[641], в которой развил прозрения своего учителя Харальда Ризенфельда и предложил радикальную альтернативу тому пониманию устной передачи традиции об Иисусе, которое сложилось в школе критики форм. Он провел серьезное исследование устных преданий в раввинистическом иудаизме и предположил, что раннее христианство должно было заимствовать те же методы и практики. Таким образом, в отличие от критики форм, он выбрал определенную модель устной традиции, существующую в конкретном историческом контексте, и презентовал ее как ближайшую доступную параллель к традиции преданий об Иисусе. От учеников раввина требовалось запоминать слова учителя, и особое значение при этом придавалось точному воспроизведению его слов. Чтобы минимизировать отклонения от оригинала, использовались мнемонические техники и другие методы контроля. Все Евангелия подчеркивают, что Иисус был для учеников учителем — следовательно, ожидал, что они будут запоминать его слова. В древней Иерусалимской церкви двенадцать апостолов функционировали как своего рода раввинат — они формировали, контролировали и передавали предания об Иисусе. Из этого следует, что традиция сохранялась намного тщательнее и оставалась намного ближе к оригиналу, чем предполагали критики форм.

Герхардссон допускал развитие преданий и их изменения — подобные тем, какие встречаются и в раввинистической традиции: однако эти сознательные расширения и изменения–истолкования преданий проводились не всей общиной в порыве свободного творчества, как постулировал Бультман, а авторитетными хранителями традиции — и, следовательно, носили достаточно ограниченный характер. Герхардссон подчеркивает роль известных нам апостолов как людей, формировавших (после самого Иисуса) и контролировавших традицию, и противопоставляет эту концепцию идее анонимного коллективного творчества, отстаиваемой критиками форм. Наконец, важно отметить еще одно отличие: если критики форм, как правило, полагали, что предания передавались и развивались в ходе их практического использования общиной для различных целей, Герхардссон отличает передачу традиций от их использования. По его мнению, предания передавались не в ходе их использования, а по особому «каналу передачи», независимому от каких–либо практических целей. Это важный пункт, к которому мы еще вернемся.

К сожалению, Герхардссон опубликовал свой труд как раз в то время, когда ученые начали очень настороженно относиться к использованию раввинистической традиции как источника сведений об иудаизме до 70 года н.э. Преемственность между фарисеями до 70 года и раввинами Мишны уже не принималась как нечто само собой разумеющееся. Более того: палестинский иудаизм I века больше не воспринимался как преимущественно «фарисейский», но считался намного более разнообразным феноменом. Поэтому Герхардссона, использующего практики раввинистической традиции как модель для понимания раннего христианства, легко было обвинить в анахронизме[642]. Это не вполне справедливо: хотя Герхардссон, быть может, слишком тесно увязывает фарисейство с раввинистическим иудаизмом и слишком легко предполагает, что существовал фарисейский метод передачи традиции, ставший для первых христиан ближайшим и непосредственным образцом, — ценность его аналогии не обязательно зависит от этих предположений. Раввинистический иудаизм может быть полезной параллелью, даже если он сложился позже новозаветного периода. Более того: методы устной передачи информации, принятые у раввинов, не были чем–то уникальным — это, в сущности, обычный в Древнем мире способ обучения, особенно на элементарном уровне. С особенной ясностью это показано в работе Райнера Ризнера[643].

Помимо обвинения в анахронизме, выдвигаются две причины, по которым доводы Герхардссона не убеждают большинство ученых: (1) модель запоминания и передачи материала слово в слово слишком жесткая и не объясняет ту вариативность преданий об Иисусе, какую мы наблюдаем в Евангелиях[644]; и (2) у нас недостаточно свидетельств для принятия гипотезы Герхардссона, что апостольская коллегия в Иерусалиме контролировала традицию так широко и так строго, как он предполагает[645]. Иными словами, передача преданий шла свободнее и контролировалась не так жестко. Надо заметить, что позицию Герхардссона по обоим этим вопросам легко преувеличить, и, кажется, многие ученые впадали в искушение представить критиков формы и Герхардссона полярными противоположностями: те, мол, постулируют абсолютно неформальный и неконтролируемый процесс, в котором возможно любое развитие и творчество, этот — абсолютно жесткий, заорганизованный процесс, в котором традиция передается буквально слово в слово. Что касается первого пункта — Герхардссон признает, что изменения происходили даже в раввинистической Галахе[646], и допускает определенную степень изменения и развития евангельских преданий[647]. Что касается второго пункта — в более поздней книге Герхардссон смягчает свою позицию по двенадцати апостолам и допускает, что существовали и другие линии передачи традиции, так что «ни один евангелист не работал с преданиями, взятыми лишь из одного источника»[648].

Можно упомянуть еще одно критическое замечание. Герхардссон, как и критики формы, полагает, что до создания Евангелий предания об Иисусе существовали только в устной форме и не записывались[649]. Здесь он, возможно, введен в заблуждение поздним раввинистическим принципом исключительно устной передачи «устной Торы»[650] (выраженным в б. Гиттин, 60а: «Слова, переданные устно, не записывай»). Этот принцип, по–видимому, возник только в аморрейский период (то есть начиная с III века)[651]: его не следует проецировать на I век. У нас нет никаких свидетельств того, что фарисеи отказывались записывать свои «предания отцов»[652]. Еще меньше причин полагать, что принцип превосходства устной передачи разделяли другие иудейские религиозные группы–современницы Иисуса, например, высокообразованная и весьма книжно–ориентированная кумранская община[653]. Впрочем, неверно считать, что Герхардссон полностью пренебрегает ролью письменных материалов: он пишет, что, как раввины и их ученики использовали личные заметки, так же и в раннехристианских кругах до создания Евангелий записи могли использоваться как подсобное средство для заучивания. Такие заметки — небольшие собрания речений Иисуса или рассказов об Иисусе — могли предшествовать более полным собраниям, таким, как Евангелие от Марка[654].

Срединный путь?

В 1991 году Кеннет Бейли, ученый–новозаветник, более тридцати лет проработавший на Ближнем Востоке, опубликовал важную статью о Евангелиях и устной традиции[655], которая, однако, не сразу привлекла внимание специалистов, поскольку была напечатана в одном из тех журналов, к которым специалисты не слишком часто обращаются. Однако в наше время и Н.Т.Райт[656], и Джеймс Данн[657] принимают предложенную Бейли форму устной традиции как модель того, как передавались в древней церкви предания об Иисусе.

Свою модель Бейли основывает на собственном обширном опыте ближневосточной сельской жизни и непосредственном наблюдении над тем, как в недавнем прошлом работала в таких условиях устная традиция. Из своих наблюдений он выводит типологию устной передачи преданий, выделяя три ее формы: неформальную и неконтролируемую традицию, неформальную и контролируемую традицию, формальную и контролируемую традицию. Первая модель — та, с которой работала критика форм. Бультман, пишет Бейли,

не отрицает, что непосредственно от Иисуса исходила некая традиция, однако полагает, что в дальнейшем эта традиция по большей части выветрилась. Община, по его мнению, не заинтересована ни в сохранении традиции, ни в контроле над ней. Более того: традиция всегда открыта для новых идей, которые мгновенно приписываются основателю общины. Она неформальна в том смысле, что невозможно определить учителя, ученика или форму, в которой материал передается от одного к другому. Все текуче, пластично, открыто для новых форм и новых дополнений[658].

В этой модели традиция неконтролируема — то есть не существует пределов ее изменения и развития, — и неформальна — то есть нет структуры, включающей определенных людей, в обязанности которых входит сохранение и передача традиции.

Интересно, что, по свидетельству Бейли, на современном Ближнем Востоке такая традиция существует:

Неформальную и неконтролируемую устную традицию можно определить как «передачу слухов». Под эту категорию подпадают разные трагические и ужасные истории: едва где–то происходят трагедия или гражданские беспорядки — тут же распространяются слухи об этом. С 1975 по 1984 год, живя в Бейруте (Ливан), автор буквально купался в подобных слухах, доходящих со всех сторон. Так, история о том, как три человека в очереди за хлебом у дверей булочной были убиты случайным снарядом, в устах разгневанных соотечественников убитых превратилась в повесть о трехстах жертвах хладнокровной резни[659].

Именно этот тип передачи информации обычно имеют в виду на Западе, когда говорят, что устная традиция крайне ненадежна. Однако стоит отметить: ненадежность проявляется в случаях, когда кто–то весьма заинтересован в искажении традиции, а механизмов контроля над ней нет. Признав, что традиция может сохраняться в более или менее первозданном виде, мы сможем понять, с помощью каких механизмов контроля преимущественно устное общество способно сохранять традиции более или менее неизменными на протяжении долгого времени.

Раввинистическую традицию и, по аналогии с ней, традицию передачи преданий об Иисусе в раннем христианстве, какими изображает их Герхардссон, Бейли классифицирует как формалвную и контролируемую:

Она формальна в том смысле, что имеется четко идентифицируемый учитель, четко идентифицируемый ученик и четко идентифицируемый объем традиционного материала, передаваемый от одного к другому. Она контролируема в том смысле, что материал заучивается наизусть (и/или записывается), идентифицируется как «традиция» и остается в неприкосновенности[660].

И такой тип традиции также существует на Ближнем Востоке в наше время. «Наиболее известные его проявления — заучивание наизусть всего Корана мусульманскими шейхами, а также заучивание продолжительных церковных служб в Православной церкви»[661]. Заучивание Корана и других мусульманских текстов[662], быть может, не вполне сравнимо с примером Герхардссона. Возможно, письменный текст Корана в этой традиции не рассматривается как «независимое средство выражения» — однако, несомненно, имеет в культуре мусульманской учености свое определенное место наряду с устной традицией. Именно полный текст Корана, письменный документ, заучивается слово в слово — не допускаются даже малейшие отклонения. Сомнительно, что запоминание слово в слово такого обширного текста было бы возможно, не будь под рукой подспорья в виде письменного Корана. В повседневной жизни используется устный текст, заученный наизусть — но подспорьем для памяти служит текст письменный. Это выходит за пределы аналогии с раввинизмом: здесь перед нами традиция, средством контроля над которой служит не только ситуация взаимодействия учителей и учеников, но и текст.

Однако важно то, что говорит Бейли о роли устной традиции в такого рода обучении и о применении этой модели к другим ситуациям, в частности к раннему христианству: «Передача выученной наизусть традиции дает возможность перейти к истолкованию и обсуждению ее смысла, чего не позволяет холодная и безжизненная книга»[663].

Об этих двух формах традиции, принимаемых за образец, соответственно, критиками формы и скандинавами, Бейли говорит, что они

обе живы по сей день и чрезвычайно распространены на Ближнем Востоке. Первая связана с естественными человеческими слабостями; вторая представляет собой не что иное, как тщательно разработанную методологию великой античности, до сих пор практикуемую и весьма уважаемую как христианами, так и мусульманами[664].

Бейли не исключает возможности, что вторая форма может быть частично аналогична передаче преданий об Иисусе[665]; однако более полезной для понимания последней он считает аналогию с той формой устной традиции современной (или недавней) ближневосточной деревни, которую относит к категории неформальной и контролируемой устной традиции. Он справедливо отмечает, что предоставляет «новые данные»[666], хотя и верно, что его информация носит, скорее, «случайный характер»[667], чем характер систематического собрания данных, проведенного с использованием антропологических научных методов.

Вот как он описывает этот процесс:

Традиционная сцена действия — вечернее собрание односельчан, рассказывающих разные истории или декламирующих наизусть стихи. Эти собрания имеют название: хафлат самар. Арабское самар родственно древнееврейскому шамар, что означает «сохранять». Община сохраняет свое собрание преданий. Под неформальным мы подразумеваем, что здесь нет четко определенных фигур учителя и ученика. В рассказывании историй, декламации стихов и воспроизведении других материалов традиции теоретически может принять участие любой. На деле же это, как правило, занимаются старшие, наиболее одаренные, имеющие видное положение в общине. Роль рассказчика переходит от одного к другому… Часто случалось, что при мне в кругу собрания цитировали часть какой–то истории. Я не знал ее и спрашивал, о чем речь. Кто–нибудь говорил: «Эту историю знает старик Такой–то». И этот видный человек начинал с гордостью рассказывать свою историю. От воспроизведения формальной и контролируемой устной традиции этот способ отличается тем, что в последнем имеются четко определенные фигуры ученика и учителя[668].

В хафлат самаре нет официального рассказчика — в воспроизведении традиции могут принять участие многие, однако не все. Этой роли достоин лишь тот, кто вырос в этой деревне и с детства знаком с ее преданиями[669].

В данной модели точное воспроизведение традиций контролирует община. В зависимости от типа предания, в его воспроизведении допустима большая или меньшая гибкость. Бейли разделяет воспроизводимый материал на типы: пословицы, анекдоты, стихи, притчи или рассказы, исторические повествования (о важных фигурах в истории общины). Очень важно, что он отмечает допустимую в каждом случае степень гибкости. Пословицы и стихи требуется воспроизводить дословно. Стоит декламатору ошибиться хотя бы в одном слове — слушатели немедленно и с жаром его поправляют, а если он запинается, вся группа помогает ему, опираясь на свою «коллективную память». Напротив, в притчах и исторических рассказах о людях и событиях, «важных для общины», допустима некоторая гибкость[670]. Однако она сочетается с контролем над верностью воспроизведения. Бейли приводит пример истории, состоящей из трех основных эпизодов и завершающейся пословицей. При ее воспроизведении необходимо следующее:

Пословица, повторяющаяся в истории (заключение), должна была воспроизводиться дословно. Ни одну из трех основных сцен нельзя было выкидывать — однако две последние рассказчик мог менять местами, не вызывая неприятия слушателей. Общий сюжет и развязка должны были оставаться неизменными. Нельзя было менять имена. Совершенно нерушимым был финал — «мораль» истории. Однако рассказчик мог по своему усмотрению менять степень эмоциональных реакций персонажей друг на друга, и в диалогах на протяжении истории в любой момент мог отразиться личный стиль и интересы данного рассказчика. Таким образом, рассказчик пользовался определенной свободой рассказывать историю так, как считает нужным, если основа ее оставалась неизменной[671].

Ни одна из пяти перечисленных Бейли категорий материала не пересказывается совершенно свободно, то есть без всяких ограничений. Полная свобода допустима лишь для такого материала, как «обычные повседневные новости». Контроль отсутствует, когда материал «не имеет значения для идентичности общины и не рассматривается как мудрый или ценный». Такой материал «не входит в традицию и вскоре забывается или изменяется до неузнаваемости». Трудно предположить, что предания о речениях и деяниях Иисуса встречали именно такое отношение к себе в общинах первых христиан.

Из этой модели, как показал Данн (хотя Бейли прямо об этом не писал), следует решительное опровержение теории критики форм, согласно которой традиция формируется «слоями», причем один «слой» накладывается на другой:

Парадигма литературного редактирования показала свою совершеннейшую неприемлемость: в устной традиции человек, рассказывающий историю, ни в коей мере не «редактирует» предыдущего рассказчика — напротив, каждый пересказ имеет дело с одним и тем же предметом и темой, однако сами пересказы различны; каждый пересказ — исполнение самой традиции, а не какая–то ее первая, или третья, или двадцать третья «редакция». Соответственно, и от устной передачи традиции об Иисусе нам следует ожидать такой же последовательности пересказов: каждый отталкивается от одного и того же запаса событий и речений, хранящихся в коллективной памяти общины, — и каждый в различных контекстах сплетает из этих элементов различные узоры[672].

Проблемы тройной типологии

Джеймс Данн, как и Н. Т. Райт, считает модель Бейли наиболее подходящей для понимания евангельской традиции в древней церкви. Основная причина этого, по–видимому, в том, что такая модель, представляя собой «золотую середину» между подходами Бультмана и Герхардссона, объясняет и ту стабильность, и ту изменчивость, которые мы встречаем в Евангелиях[673]. Ни совершенно неконтролируемый, ни абсолютно жесткий процесс передачи преданий не объясняет возникновения евангельских традиций, какими мы их знаем. Очень подробно, на множестве примеров из Евангелий Данн показывает, что параллельные евангельские тексты более всего похожи на вариации в исполнении традиционного материала — вариации в тех же пределах, которые описывает для современной ближневосточной деревни Бейли[674].

Однако в этом принятии модели неформальной контролируемой традиции как модели, средней между Бультманом и Герхардссоном, кроется серьезная проблема. Данн, по–видимому, признает, что описанное Бейли равновесие между стабильностью и гибкостью представляет собой функцию от неформальности процесса передачи традиции, то есть от того факта, что поддержание традиции контролируют не какие–то официальные учителя и т.д., а община в целом. Однако стоит отметить, что здесь необходимо различать два вопроса. Первый: кто контролирует традицию — община или определенные люди? Этот вопрос касается разницы между «формальной» и «неформальной» традицией в терминологии Бейли. Второй вопрос: как осуществляется контроль? Иными словами, в каких отношениях и до какой степени допускается гибкость при воспроизведении традиции? Непонятно, почему то равновесие между стабильностью и гибкостью, о котором рассказывает Бейли, невозможно не только в неформальной контролируемой традиции, но и в формальной. В этом отношении тройная типология может вводить в заблуждение исследователей, полагающих, что лучшая аналогия для евангельской традиции — это неформальная контролируемая традиция Бейли. Поскольку Герхардссона чаще всего критикуют за то, что его раввинистическая аналогия не объясняет той вариативности, которую мы наблюдаем в евангельских традициях, то предполагаемая негибкость начала ассоциироваться с моделью формальной контролируемой традиции так, словно представляет собой ее неотъемлемое свойство. На самом деле эта модель как таковая не требует негибкости: однако в тройной типологии традиции различаются лишь по двум признакам: формальная — неформальная, контролируемая — неконтролируемая. В действительности существует и третий признак: гибкая — негибкая. Равновесие, описанное Бейли, может быть характеристикой как неформальной, так и формальной традиции. Однако тройная типология вводит читателей в заблуждение, давая им понять, что последний вариант невозможен.

Тройная типология недостаточно тонко разработана, чтобы дать нам точное представление о том, каким образом осуществлялась в древней церкви передача преданий об Иисусе. Необходимо задаться следующими вопросами:

1. Контролировалась ли традиция? (1а) Почему носители традиции могли считать, что над ней необходим контроль?

2. Если традиция контролировалась — каковы были механизмы контроля?

3. Верно ли, что для различных форм или аспектов традиции допускалась различная степень гибкости? (За) Каков был относительный баланс стабильности и гибкости в различных формах или аспектах традиции?

4. Как соотносятся с устной традицией Евангелия?

Очевидно, если на вопрос (1) мы отвечаем «нет», то остальные ответа не требуют. Так было бы, если бы критики форм были правы. Однако мы уже нашли достаточно причин согласиться с Бейли, Данном и многими другими современными учеными в том, что модель критики форм не заслуживает доверия. Впрочем, мы еще не исследовали вопрос (1а) — промежуточный, но достаточно важный. Критики форм полагали, что у первых христианских общин не было причин желать точного сохранения традиции, поскольку они были лишены исторического сознания и не интересовались жизнью и деяниями Иисуса в их историческом виде, в отрыве от Христа воскресшего и вознесшегося. Если критики форм ошибались — нам необходимо ответить на вопрос, какие причины побуждали ранних христиан придавать значение неизменности традиции. Мы знаем, что устные сообщества вообще склонны при помощи различных механизмов сохранять традиции в более или менее неизменном виде. Но в случае первых христиан нужно понять, каковы были причины для этого.

Каковы бы ни были достоинства модели Бейли, нельзя сказать, что она отвечает на вопрос (2). Бейли показывает, что неформальный контроль со стороны общины в целом может быть эффективен — то есть удерживать традицию в относительно стабильном состоянии. Но это не единственный способ контроля, известный преимущественно устным сообществам, — во многих из них за сохранение традиции отвечают конкретные люди. Большое значение очевидцев в раннехристианском движении, которую мы постарались аргументировать и осветить в этой книге, заставляет полагать, что именно они могли играть важную роль в контроле над преданиями о речениях и деяниях Иисуса. Таким образом, вопрос о механизмах контроля оказывается ключевым для проблематики нашей книги.

В отношении вопросов (3) и (За) модель Бейли представляет собой хорошую аналогию для евангельской традиции. В рамках нашей книги мы не станем вдаваться в подробности при обсуждении преданий, содержащихся в Евангелиях. В этом отношении очень полезна работа Данна — хотя, несомненно, он и сам согласился бы с тем, что сделал лишь первый шаг по пути обновления взгляда на евангельские предания, необходимого, если мы хотим внимательно исследовать на примере Евангелия феномен стабильности и вариативности в различных формах устных традиций. Разумеется, неполна будет такая дискуссия и без привлечения неканонических источников.

Существует, однако, один, чрезвычайно важный для наших целей пункт, в рассмотрении которого я буду придерживаться исследования устной традиции у Данна, хотя он и не выражает эту мысль открыто.

Как мы уже видели, опровергая представление критиков форм об устной традиции как о серии «редакций» литературного текста, Данн настаивает на том, что каждое исполнение традиции обращается к традиции как таковой, а не развивает некие «результаты», полученные во время предыдущего исполнения. Не существует слоев традиции — лишь множество исполнений, различающихся в определенных пределах[675]. Следовательно, по–видимому, нет причин предполагать, что вариаций преданий было больше, чем мы находим в самих Евангелиях. Нет таких законов передачи преданий, которые могли бы привести нас к более ранним формам и показать, как те версии преданий, которые мы встречаем в Евангелиях, развились из чего–то иного. Исполнение преданий придает им именно ту стабильность и одновременно гибкость, которые мы наблюдаем в Евангелиях — в случае, если встречаемся там с несколькими версиями одного и того же предания. Если же у нас в руках только одна версия, мы имеем право предположить, что в исполнении она отличалась той же степенью стабильности и вариативности, что и другие предания, дошедшие до нас в нескольких вариантах, — но вряд ли была намного более гибкой.

Вопрос (4) возвращает нас к основной мысли этой книги: рассказы очевидцев не отделены от Евангелия несколькими «слоями» пересказов, но стоят непосредственно за евангельскими текстами. К этому вопросу мы сможем вернуться, предварительно обсудив вопросы (1), (1а) и (2), в следующей главе — которую целиком посвятим тому, чтобы вернуть фигуры очевидцев в наши представления как об устной передаче евангельских традиций, так и о создании письменных Евангелий.

Бейли и Данн об очевидцах

Наш рассказ о модели Бейли мог создать впечатление, что роль очевидцев отвергается в ней так же решительно, как и в критике форм. Однако такое впечатление не совсем верно. Вспомним: описывая хафлат самар, Бейли подчеркивает, что профессиональных рассказчиков не существует, и передавать деревенские предания может любой желающий — однако при одном определяющем условии: он должен вырасти на этих преданиях. Бейли приводит пример шестидесятилетнего человека, который не мог излагать предания, поскольку прожил в этой деревне всего тридцать семь лет[676]. Кроме того, Бейли отмечает, что чаще других в роли рассказчиков выступают «старейшины» — старшие, особенно одаренные, занимающие видное положение в общине. В своем описании хафлат самар он не делает различия между преданиями о событиях, произошедших на памяти присутствующих или относящихся к более раннему времени, и потому не касается роли очевидцев. Однако, перейдя (пусть и слишком кратко) к сравнению с новозаветными преданиями, он, очевидно, заключает, что в раннехристианских общинах право исполнять предания во время общественных мероприятий предоставлялось очевидцам.

В доказательство того, что исполнители преданий об Иисусе были очевидцами, Бейли ссылается на слова из пролога Луки об «очевидцах и служителях Слова» (Лк 1:2). Далее у Бейли следует пассаж, одна фраза которого может ввести в заблуждение — поэтому процитируем его полностью, а затем дадим свои комментарии:

На мой взгляд, вплоть до начала иудейско–римской войны в палестинских деревнях функционировала неформальная контролируемая устная традиция. Те, кто приняли нового учителя как ожидаемого Мессию, записывали и передавали сведения о нем, рассматривая их как источник своей идентичности. Затем, в 70 году н.э. многие палестинские деревни были разрушены, а жители их рассеялись по свету. Иудейско–римская война подорвала те социальные структуры, в которых действовала неформальная контролируемая устная традиция. Но аутентичным исполнителем этой традиции мог быть всякий, кому в этом году исполнилось двадцать лет или больше. Возможно, древнейшая церковь отточила и усовершенствовала методологию, сложившуюся естественным путем. Не всякому, кто жил в деревенской общине и слышал рассказы об Иисусе, дозволялось воспроизводить традицию. Чтобы стать huperetes tou logou [служителем Слова], свидетель должен был видеть исторического Иисуса своими глазами (ср. Лк 1:2). Таким образом, самое позднее к концу I столетия аутентичность традиции в общине сохранялась при посредстве специально отобранных авторитетных свидетелей[677].

Мы видим, что пятое предложение («Но аутентичным исполнителем этой традиции мог быть всякий, кому в год войны исполнилось двадцать лет или больше…») вступает в явное противоречие со всем последующим. Человек, которому в 70 году исполнилось двадцать лет, никак не мог своими глазами видеть Иисуса — а дальше Бейли пишет, что воспроизводить традицию имели право только очевидцы. (Более того: далее он ясно говорит, что Павел не мог «воспроизводить неформальную контролируемую традицию».) Приходится предположить, что в этом отрывке что–то не так — возможно, что–то пропущено. Может быть, пятое предложение относится к тем, кому было двадцать лет или более не в 70 году, а в год распятия Иисуса?[678] Иными словами, Бейли полагает, что на собраниях местных христианских общин в Палестине до 70 года воспроизводить традицию могли только очевидцы. Вероятно, он считает, что их было много, так что такие сцены напоминали описываемый им хафлат самар, где роль рассказчиков обычно достается старейшинам.

Это подтверждает одну из сторон свидетельства очевидцев, которую мы обсуждали в предыдущих главах. Мы предположили, что те евангельские повествования, в которых встречаются имена героев (в сюжетном отношении второстепенных), изначально передавались именно этими людьми. Возможно, они были очевидцами лишь малой части евангельских событий; однако в условиях, описанных Бейли, мы вполне можем представить, как Иаир рассказывает о воскрешении своей дочери, Вартимей — о собственном исцелении, и так далее. Однако Бейли не отличает этих «меньших» свидетелей, которых, очевидно, было очень много (включая и тех 500 человек, о которых говорится в 1 Кор 15:6), от тех, кто был очевидцами «с начала» — учеников Иисуса, способных подробно и связно рассказать обо всем его служении и о том, что было дальше. Более того: в изображенной им картине существования палестинских христианских общин не учитывается особый авторитет матери–церкви в Иерусалиме — а он, несомненно, существовал, и, в частности, благодаря Петру и Двенадцати, «очевидцам с начала». Некоторые очевидцы, безусловно, играли более важную роль, чем та роль авторитетных хранителей традиции, которую допускает модель Бейли.

Бейли, по–видимому, полагает, что после того, как иудейско–римская война свела на нет социальную базу для неформальной контролируемой традиции в палестинских селениях, традиция стала более контролируемой. Именно в этот момент главные очевидцы получили права «авторитетных очевидцев». То, что они приняли новую роль на достаточно поздней стадии (самым молодым из них было в то время около пятидесяти), более вероятно, чем то, что они контролировали традицию с самого начала. Трудности, с которыми сталкивается Бейли, пытаясь отдать должное роли очевидцев, заставляют предположить, что его модель чисто общинного контроля над преданиями не вполне соответствует истине.

Данну также трудно найти в модели, заимствованной у Бейли, место для очевидцев. Он подчеркивает, что контроль осуществлялся общиной, однако, в отличие от Бейли, кажется, считает, что исполнять предания могли все члены общины, а не одни только очевидцы. Об очевидцах он пишет:

Сосредоточившись на общинном характере передачи традиции на ранних его стадиях, не следует упускать из виду и более «традиционный» акцент на индивидуальной фигуре, уважаемой за связь с Иисусом в дни его служения[679].

В своем отклике на книгу Данна Самуэль Бирског так откомментировал эту фразу:

Остается неясным, какова же их [очевидцев] «постоянная роль» в изображенной Данном картине того, как группа находит свою самоидентификацию путем коллективного воспоминания традиции[680].

На это Данн ответил довольно пространно[681]. Во многом он придерживается картины, сформированной критикой форм, в которой очевидцы представляют собой лишь отправную точку развития устной традиции. Воспоминания непосредственных учеников Иисуса дошли до авторов Евангелий в основном потому, что эти ученики сделали свой вклад в традицию на ранней стадии ее формирования. Ученики не могли присутствовать в каждой христианской общине. Однако

Я, впрочем, не вижу особых противоречий между восприятием устной традиции как общинной — и признанием важности отдельных лиц в деле создания, формирования и, возможно, до некоторой степени контроля над истолкованием этой традиции[682].

Это несомненный прогресс. Мы продолжим эту тему в двух следующих главах.

11. Передача преданий об Иисусе

Передача предания в терминах раннехристианских авторов •·От кого получал предание апостол Павел •·Причины, сохранения предания об Иисусе • Правила передачи сведений о прошлом в устных сообществах •·Евангелия как биографии Иисуса • Особенности передачи рассказов об Иисусе •·Заучивание наизусть в Древнем мире • Почему предание об Иисусе вариантивно • Как контролировалась устная передача предания

В этой и следующей главе мы опишем процесс передачи преданий об Иисусе как формальную контролируемую традицию, важную роль в которой играли очевидцы.

Свидетельства о формальной передаче приданий у апостола Павла

В посланиях апостола Павла мы встречаем однозначные свидетельства того, что в раннехристианском движении практиковалась формальная передача традиции. Под «формальной» я понимаю использование специальных процедур, удостоверяющих, что традиция верно передана от одного квалифицированного хранителя традиции к другому[683]. К таким свидетельствам относятся используемые Павлом специальные термины, связанные с передачей традиции (paradidômi, 1 Кор 11:2, 23, соответствует еврейскому mäsar) и ее получением (paralambanô, 1 Кор 15:1, 3, Гал 1:9, Кол 2:6, 1 Фес 2:13; 4:1, 2 Фес 3:6, соответствует еврейскому qibbël)[684]. Такими греческими словами описывали формальную передачу традиции в греческих школах, и в этом смысле они должны были быть хорошо знакомы читателям Павла из язычников. Встречаются они и в еврейской грекоязычной литературе (Флавий, Иудейские древности, 13.297; Против Аниона, 1.60; Мк 7:4, 13; Деян 6:14), где значение их совпадает с тем, что мы находим в позднейших раввинистических текстах (например, м. Авот 1.1). Кроме того, Павел говорит о верном сохранении или соблюдении предания [katechô, 1 Кор 11:2; 15:2; krateô, 2 Фес 2:15 — в еврейской литературе встречается также в Мк 7:3, 4, 8, соответствует еврейскому 'ähaz] — и, разумеется, использует сам термин «предание» (paradosis, 1 Кор 11:2. 2 Фес 3:6; — в еврейской литературе встречается также в Мф 15:2, Мк 7:5, Гал 1:14; Флавий, Иудейские древности, 13.297).

С помощью этих терминов Павел описывает различные типы преданий, которые сообщал созданным им церквам. Разумеется, сюда входят «керигматические проповеди», суммирующие евангельскую историю и месседж (лучший пример — 1 Кор 15:1–8), нравственные наставления, наставления по организации общины и проведению богослужений, а также предания об Иисусе (лучший пример — 1 Кор 11:23–25)[685]. Очевидно, со специальными терминами, относящимися к передаче традиции, Павел был знаком по своему фарисейскому опыту. Однако важно отметить, что и помимо Павла в раннехристианской литературе мы встречаем немало примеров употребления этих терминов — что доказывает, что Павел был в этом не одинок и что другие авторы использовали эти термины независимо от него (Иуд 3, Лк 1:2, Деян 16:4, Дидахэ, 4:13, Варавва 19:11). Терминология здесь достаточно важна: «передать» предание — не то же самое, что просто его рассказать, а «получить» — не то же самое, что выслушать. Передача предания «означает, что один передает другому нечто такое, чем тот теперь владеет»; получить предание «означает получить нечто в свое владение»[686]. Это не обязательно означает заучивание слово в слово, но всегда предполагает процесс обучения и закрепления в памяти. Более того: очевидно, что предания, о которых говорит Павел, должны были передаваться авторитетным и уполномоченным на это лицом — таким, как он сам. В одном случае, говоря о преданиях, Павел ясно показывает, что его право на передачу, по крайней мере, некоторых из них не вытекает из апостольского статуса как такового, но связано с тем, что сам он получил их из авторитетных и компетентных источников (1 Кор 15:3). Таким образом, он является одним из «передаточных звеньев» в этой цепи[687].

От кого получал предания Павел? В 1 Кор 15:3 он сообщает, что получил те предания (в том числе список явлений по Воскресении), которые воспроизводит в стихах 3–7[688]; некоторые ученые полагают, что источником этих преданий должна была быть «эллинистическая» церковь в Дамаске, а не иерусалимские апостолы[689]. Эта точка зрения призвана подтвердить теорию жесткого разделения христианства «эллинистического еврейства», к которому будто бы принадлежал Павел, и палестинского иудео–христианства Иерусалимской церкви. Однако такое разделение едва ли совместимо с той ролью, которую отводит Павел Иерусалимской церкви тут же — в 1 Кор 15:5, 7. Более того: когда Павел настаивает на своем апостольстве, несмотря на его необычность (стихи 9–11), то подчеркивает единодушие между собой и другими апостолами в ключевых вопросах, которые только что повторил (стих 11). Это единодушие существовало, потому что он получил эту традицию от иерусалимских апостолов[690].

Важно отметить, что в Послании к Галатам, даже в контексте сильных утверждений Павла о независимости его апостольского призвания от Иерусалима, он признает, что через три года после своего призвания побывал в Иерусалиме и провел две недели с Петром (Гал 1:18)[691]. Две недели общения с Петром (он говорит, что не видел больше никого из апостолов, кроме Иакова — стих 19[692]) — это очень много. По меткому замечанию Ч.Г. Додда, «уж наверное, не о погоде они все это время говорили»[693]. Резонно предположить, что Павел получил исчерпывающее представление о традиции, сформированной двенадцатью апостолами, от самого лидера Двенадцати — Петра. Это не противоречит утверждению Павла, что проповедуемую им Благую весть он принял не от человеков, но через откровение Иисуса Христа в момент своего апостольского призвания (стихи 11–12). Именно благодаря силе этого откровения Павел проповедовал Благую весть, пользуясь полным апостольским авторитетом, до посещения Петра в Иерусалиме (стихи 15–17). Однако ему не хватало подробных сведений о речениях и деяниях Иисуса, и во время проповеди в Набатее (Аравия, стих 17) он ощутил необходимость в этой информации[694]. По словам Джеймса Данна, «необходимо допустить, что его ранние встречи с теми, кто присоединился к движению раньше него, носили характер в основном «обмена информацией», поправок и дополнений к той картине, которая сложилась у него, когда он был преследователем христианства»[695]. На самом деле ссылки на предания об Иисусе в писаниях Павла намного более многочисленны, чем допускают приверженцы прежних стереотипных представлений о Павле[696].

В другом случае, открыто говоря, что «получил» традицию, Павел так же открыто называет и ее источник: «Получил от Господа то, что передал вам» (1 Кор 11:23). Имеется в виду предание о словах Иисуса на Тайной вечере (стихи 23–25), которые он цитирует как основу для дальнейших своих рассуждений о теле и крови Господа в связи с празднованием Вечери Господней в Коринфе (11:26–32). Разумеется, Павел не имеет в виду, что он услышал это предание непосредственно от Господа во время явления ему. Этот эпизод был известен Павлу как элемент традиции предания об Иисусе, возможно, часть рассказа о Страстях; это единственное подобное предание, которое Павел цитирует открыто и полностью. Он приводит его в форме, близкой к версии Луки (Лк 22:19–20)[697] — и, как и Лука, сильно расходится с версиями Марка и Матфея (Мк 14: 22–24, Мф 26:26–28). Версия Павла текстуально так близка к Луке, что, поскольку литературная зависимость как в ту, так и в другую сторону крайне маловероятна, следует предположить, что Павел здесь зависит от письменного текста либо, что более вероятно, от устного текста, заученного наизусть[698]. Обе версии — как ПавловоЛукианская, так и Марко–Матфеевская — могли испытать влияние христианской евхаристической практики[699], однако маловероятно, чтобы они являлись богослужебными текстами, произносимыми во время Евхаристии[700]. Павел цитирует предание об Иисусе, а не литургический текст и тем самым дает нам, возможно, древнейшее свидетельство о том, что рассказы об Иисусе передавались из уст в уста если не дословно, то, по крайней мере, очень близко к «тексту».

Утверждение Павла, что он принял это предание «от Господа», можно сравнить с его ссылками на некоторые речения «Господни» в 1 Кор 7: 10–16 и 9:14. Первый текст, 7:10–16, особенно показателен тем, что демонстрирует резкое различие между тем, что Павел считает словами Иисуса (стихи 10–11), и его собственными наставлениями (стихи 12–16), предназначенными для ситуации, о которой Иисус не учил. Собственные наставления Павла даются не просто как личное мнение, но осеняются апостольским авторитетом. Однако они четко отделены от слов Иисуса: важный факт, демонстрирующий ошибочность мнения критиков форм о том, что новые речения Иисуса якобы с готовностью сочинялись и приписывались ему в церквах. Так же как при цитировании Иисуса в 7:10–11 и 9:14, введение Павла к преданию о Тайной вечери в 11:23 («Я получил от Господа») сосредоточено на источнике слов Иисуса, являющихся предметом повествования, и утверждает, что они действительно исходят от Иисуса. Павел говорит о цепи традиции, которая была начата именно Иисусом и затем через посредников перешла к самому Павлу, который, в свою очередь, передал ее коринфянам, когда основал их церковь. Посредники — разумеется, иерусалимские апостолы, и эта часть преданий о Страстях становится частью того, чему Павел научился (в самом строгом смысле слова — изучение традиции, чтобы потом иметь возможность ее воспроизводить) от Петра во время их двухнедельного общения в Иерусалиме. Учитывая убеждение Павла, что традиция исходит от самого Господа Иисуса, и заботу о ее достоверности, трудно предположить, что он удовлетворился бы косвенными источниками. Быть может, Павел не хотел привлекать внимание к этому факту, поскольку вопрос об отношениях с иерусалимскими апостолами был для него чувствителен — однако в данном отношении он зависел от них. Павел мог настаивать на том, что его апостольский авторитет, позволяющий воспроизводить и передавать традицию, получен им непосредственно от Господа; однако аутентичность передаваемой им традиции зависела от иерусалимских апостолов. Можно отметить: утверждение, что он, как и иерусалимские апостолы, имеет право на материальную помощь от обращенных (1 Кор 9:3–6), Павел основывает на множестве аргументов, однако завершающим и самым сильным становится речение исторического Иисуса (9:14).

Мы рассмотрели, от кого Павел получил предания; но кому он их передавал? Всякий раз, говоря о передаче преданий, Павел обращается к своим адресатам — той или иной христианской общине, которой он пишет, в целом. То же самое происходит и в двух рассмотренных нами примерах (1 Кор 11:23; 15:1–3). Никогда Павел не говорит о передаче традиции каким–то конкретным людям в общине, обладающим авторитетом, способным быть хранителями и преподавателями традиции. Сохранение традиции всегда предстает как общая задача и общая обязанность всех читателей Павла (1 Кор 11:2; 15:2, 2 Фес 2:15). Следовательно, можно предположить, что, каким бы образом Павел не передавал традицию вновь основанным церквам, с этого момента контроль над ней становился обязанностью общины в целом. Здесь можно вспомнить модель ближневосточной деревни Бейли, описанную в предыдущей главе, хотя сам Бейли применяет эту модель к палестинским иудео–христианским общинам[701]. Согласно этой модели, процессы сохранения и преподавания традиции происходят, но в рамках всей общины, не являясь обязанностью каких–то конкретных людей.

Однако мы знаем, что в основанных Павлом церквах (Рим 12:7, 1 Кор 12:28–29, Гал 6:6, Еф 4:11), как и в других частях христианского движения (Деян 13:1, Евр 5:12, Иак 3:1, Дидахэ, 15:1–2), были люди, занимающие особую позицию — учителя. Джеймс Данн, хотя в целом и принимает модель Бейли, подчеркивает их значение как знатоков традиции[702]. Не игнорировал ли Павел при передаче традиции особую роль учителей?

Приведем примечательную параллель из Иосифа Флавия, касающуюся фарисеев:

Хочу объяснить: фарисеи передавали (paredosan) народу (to demo) от череды отцов (ек paterôn diadochës) некоторые установления, не записанные в законах Моисеевых. Вот почему партия саддукеев отвергает эти установления, полагая, что необходимы только установления письменные, а те, что из предания отцов (ек paradoseôs tôn paterôn), соблюдать не нужно

(Иудейские древности, 13.297)[703].

Стив Мейсон, опираясь на общие особенности словоупотребления Иосифа, полагает, что выражение «от череды отцов» он заимствовал у самих фарисеев[704]. Термин «череда» или «последовательность» (diadochê обычно использовали применительно к эллинистическим философским школам: «Платон, Аристотель, Эпикур и Зенон дали начало школам своих «последователей», считавших своей задачей сохранение и изложение изначальной философии учителя»[705]. Очевидно, те «отцы», от которых получали свои предания фарисеи — это не народ в целом, а цепочка конкретных учителей. Мы можем представить себе нечто вроде цепочки, описанной позднее в Пирке Авот: «Моисей получил закон на Синае и передал его Иошуа, Иошуа — старцам, старцы — пророкам; а пророки передали его мужам Великой Синагоги», и далее следует список мудрецов (Симеон Праведник, Антигон из Соко и т.д.), которые передали его от мужей Великой Синагоги Гиллелю и Шаммаю (м. Авот, 1:2–12).

Для наших целей важно, что Иосиф использует риторику «передачи» традиции применительно как к передаче от одного учителя к другому, так и от фарисеев к народу. Тот факт, что фарисеи учили преданиям народ в целом, не противоречит тому, что фарисейские учителя получили эти предания от более ранних учителей и преподавали их ученикам, которые, в свою очередь, становились следующим передаточным звеном этой цепочки. Аналогично, то, что Павел передавал традицию каждой христианской общине в целом и от каждой общины ожидал ее знания, не противоречит тому, что он мог передавать традицию нескольким специально избранным людям в каждой общине, людям, обладающим необходимыми для хранения традиции навыками и способностями, которые становились «источниками» традиции для общины в целом. Таким образом, даже внутри Павловых общин можно выделить авторитетных гарантов традиции и, следовательно, более формальный процесс сохранения и передачи традиции, чем описывает модель Бейли. Важно отметить, что учителя в Павловых общинах узнавали традицию всего через два передаточных звена между собой и самим Иисусом: Павла и иерусалимских апостолов.

Таким образом, в посланиях Павла мы находим множество свидетельств существования в раннехристианском движении формальной передачи преданий, а также более конкретные свидетельства формальной передачи преданий о речениях и деяниях Иисуса. Сам Павел усвоил эти предания от Петра в результате формального процесса обучения и, возможно, передавал их далее путем такого же формального процесса — не только основанным им общинам в целом, но и особым учителям в каждой общине, с которыми работал отдельно и особенно внимательно. Наконец, нужно помнить, что Павел вел миссионерскую работу не в одиночку, а с коллегами, и некоторые из них — Варнава, Марк, Сильван (=Сила в Деяниях)[706] — до того были видными членами Иерусалимской церкви. У них, безусловно, было намного больше возможностей познакомиться в Иерусалимской церкви с преданиями об Иисусе, и вполне возможно, что именно они отвечали за передачу этих преданий церквам, которые основывали вместе с Павлом. (В основании Коринфской церкви они, таким образом, не участвовали.) Особенно Варнава мог обогатить познания Павла в области традиции.

Воспоминания о прошлом Иисуса

Прежде чем продолжить разговор о методах контроля первых христиан над традицией передачи преданий об Иисусе, полезно будет поговорить о том, по каким причинам они стремились сохранять предания о речениях, произнесенных Иисусом во время его служения, и о событиях, произошедших с ним в его земной жизни, в неизменности. Без сомнения, устные сообщества вообще и, в частности, те устные сообщества, в которых развивалось раннехристианское движение, имели свои средства защиты преданий от серьезных искажений в ходе их передачи. Однако, станет ли то или иное устное сообщество предпринимать меры защиты той или иной традиции от искажений — зависит от его отношения к этой традиции.

Важно вспомнить одну черту, подмеченную Бейли в его наблюдениях за передачей преданий в ближневосточной деревне: к преданиям различных типов относятся по–разному. Это верно для устных сообществ вообще[707]. Ян Венсайна в своем исследовании устных традиций приходит к выводу, что единых правил не существует. Стремится ли общество к точному сохранению традиции, и если да, то с какой степенью точности — необходимо устанавливать для каждого типа традиции в каждом конкретном обществе; то же касается средств сохранения традиции и степени достигаемого при этом успеха[708]. Это чрезвычайно важный принцип, который необходимо усвоить и запомнить — он перечеркивает множество теорий о передаче традиции в древней церкви, построенных на основе того, что, мол, «обычно» традиция всегда передается так–то и так–то.

Столь же важно наблюдение Венсайны, что устные общества часто отличают сказки и легенды от сообщений об исторических событиях. Сказки и легенды «рассматриваются как вымысел»[709].

Каждое исполнение воспринимается слушателями как своего рода премьера. Публике нравится слышать знакомые истории в новом одеянии. Это напоминает постановку оперы: публика приветствует изменения в сценической обстановке, декорациях, костюмах, манере пения и актерской игры, других деталях — но едва ли оценит искажение текста или музыки. Слушатели сказки ожидают точного повторения сюжета, но вместе с тем новых средств его выражения. С течением времени сказки меняются намного сильнее, чем исторические рассказы, и меняются по–другому… К сказкам относятся и исторические легенды. От исторических сообщений они отличаются тем, что рассказываются ради развлечения и являются предметами вымысла. Имена и обстоятельства в них могут меняться по воле рассказчика[710].

Итак, некоторые исторические «легенды» считаются вымышленными и не рассматриваются как равные с теми, которые Венсайна называет «историческими сообщениями»: эти последние считаются правдивыми сведениями об историческом прошлом и воспринимаются соответственно. Это не значит, что они не меняются — но они меняются по–другому, главным образом, в результате включения в корпус соответствующих преданий общины: «В целом они склонны сокращаться и превращаться в «исторические анекдоты»… Весь корпус информации, известной группе, претерпевает медленные и незаметные, но постоянные изменения»[711]. Сообщения, воспринимаемые как исторические, меняются медленнее и в меньшей степени, чем сказки и легенды:

Зачастую далеко не так выражена вариативность. Наблюдается заметное единообразие в сюжете, обстановке, персонажах, даже в последовательности эпизодов… Большую роль здесь играет временная продолжительность традиции. Если она невелика, мы можем услышать сообщение, пересказываемое современниками со слов очевидцев, сплавленных со слухами. Но чаще мы имеем дело с сообщением, стабилизировавшимся на протяжении следующего поколения[712].

Здесь необходимо помнить (как мы уже указывали в главе 2), что устную традицию Венсайна определяет, как традицию, передающуюся из уст в уста на протяжении времени, превышающего жизнь одного поколения. Пока живы очевидцы — мы имеем дело, по его терминологии, не с устной традицией, а с устной историей. В только что процитированном нами отрывке он говорит о том, что происходит, когда воспоминания очевидцев включаются в корпус преданий общины и вследствие этого начинают медленно изменяться. К вопросу, что привносят в эту картину очевидцы, мы вернемся позже. Здесь отметим только, что, даже говоря о небольших изменениях в исторических сообщениях, вошедших в состав традиции, Венсайна имеет в виду большие периоды времени, чем тот, что прошел между историей Иисуса и Евангелиями. Тем не менее для наших нынешних целей важно, что в устных сообществах легенды и исторические сообщения воспринимаются по–разному и сохраняются более точно. В последнем случае имеется желание сохранить рассказ в его первоначальном виде, которое в первом случае отсутствует[713].

Различие между сказками и историческими сообщениями опровергает все построения ученых–новозаветников, начиная с критиков форм, возведенные на идее, что ранние христиане при передаче преданий об Иисусе якобы не делали разницы между прошлым истории Иисуса и собственным настоящим, поскольку в устных обществах и их преданиях такой разницы вообще нет[714]. Это не так. Более того: Венсайна не согласен с антропологом Джеком Гуди в том, что между обществом и его традициями существует полный «гомеостаз», так что традиции изменяются вместе с изменениями общества и не могут соответствовать ушедшей реальности[715]. Венсайна согласен, что общество и его традиции конгруэнтны друг другу, однако «полной конгруэнтности по содержанию нет». Это доказывается тем, что в исторических преданиях сохраняются архаизмы — черты прошлого, не приспособленные к текущим обстоятельствам[716]. Недостаток теорий гомеостаза в том, что они:

Не могут объяснить, почему одни сообщества ценят историю больше, чем другие… Различные мировоззрения, различные фундаментальные культурные возможности, не выводимые полностью из организации общества в настоящем, выводят нас за пределы гомеостаза[717].

Однако вопрос не в том, способны ли устные сообщества вообще отличать историю от настоящего и сохранять исторические предания таким образом, чтобы избежать их радикального приспособления к нуждам момента, а в том, относится ли все это к раннехристианским общинам. Чрезвычайно важно установить, находим ли мы свидетельства этого в самих преданиях об Иисусе; однако важно и понять, каково было отношение раннехристианского движения к прошлому, особенно к истории Иисуса, и почему это прошлое было для него важно.

Разумеется, им двигал не чисто антикварный интерес к прошлому как таковому, достаточно редкий даже в современных обществах (хотя, разумеется, небезызвестный ученым и в до–современных обществах, в том числе в греко–римской античности). Вопрос в том, находит ли определенное общество какое–либо практическое применение сведениям о прошлом, воспринимаемым как истинные[718]:

Предания о событиях сохраняются, только если эти события считаются важными и значительными. Постоянно происходит подспудный процесс отбора: начинается он с очевидцев событий[719].

Однако это все, что можно сказать по проблеме «в целом». Дальше наступает черед культурных особенностей конкретного общества; а в случае с раннехристианским движением перед нами предстает общество культурно развитое и утонченное, общество, уже обладающее и письменным корпусом авторитетных текстов (Писанием), и богатым наследием преданий о прошлом, и серьезной историографической традицией[720].

То, что ранние христиане воспринимали прошлое именно как прошлое и стремились сохранить воспоминания об истории Иисуса, демонстрировалось уже не раз[721]. Назовем две особенно важные книги. Первая, опубликованная еще в 1974 году, — «Иисус из Назарета в новозаветной проповеди» Грэма Стентона[722]. Стентон, на мой взгляд, слишком легко принимает многие предположения критики форм — особенно то, что Sitz im Leben евангельских преданий первоначально являлась миссионерская проповедь, — которые теперь выглядят намного более сомнительными. Однако с учетом этого уточнения еще более важны результаты, к которым приходит Стентон: все, что известно нам о проповеди Благой вести в древней церкви, свидетельствует о том, что прошлое Иисуса было важно для христиан и что апелляция к нему составляла неотъемлемую часть церковной проповеди: «Портрет Иисуса, сохраненный в преданиях раннехристианских общин, столь глубок и полон, что необходимо заключить: церковь начала вглядываться в прошлое… уже на очень ранней ступени своего развития»[723].

Если труд Стентона посвящен проповеди церкви, то следующая книга — Евангелиям. Это «Прошлое Иисуса в Евангелиях» Юджина Лемсио[724]. В ней на множестве примеров показано, что авторы Евангелий отличали прошлое Иисуса, о котором писали, от собственного настоящего. Евангелисты тщательно проводили это различие,

Выходя далеко за рамки простой постановки глаголов в прошедшем времени и отделения событий до Воскресения от событий после Воскресения. Нет, они внимательно следили за тем, чтобы терминология христианской эры не применялась к событиям предшествующего времени. Лексика, характерная для допасхальной веры, в дальнейшем отходит на задний план. Слова, общие для обоих периодов, употребляются с различными нюансировками значений. Идиомы соответствуют своей эпохе. Все это — не случайность и не привычка. Это показывает нам, во что именно верит Иисус, как главный герой рассказа, и евангелисты как рассказчики, когда говорили о Благой вести, о Христе, о мессианской задаче, о сути спасения и т.д…. Керигматические выражения «веры», существующие вне Евангелий, не проецируются на евангельский рассказ[725]

Простая иллюстрация показывает нам, что допасхальный Иисус в евангельских повествованиях говорит о себе не так, как говорили о нем ранние христиане. Он называет себя Сыном Человеческим (в Новом Завете встречается только в речениях Иисуса; единственное исключение — Деян 7:56), но практически никогда — Мессией (даже в Евангелии от Иоанна) или Сыном Божьим (никогда — у синоптиков, редко — даже у Иоанна). Речения Иисуса в Евангелиях не только содержат характерную лексику и идиоматику, не использовавшуюся ранними христианами; рассуждения евангелистов на такие темы, как вера, ученичество, спасение в допасхальный период сильно отличаются от того, как они раскрывают те же темы в послепасхальный период.

Работа Лемсио подтверждает сравнительно недавнее, но уже общепринятое мнение ученых–новозаветников, что Евангелия представляют собой биографии или, точнее, «жизнеописания» (bioi) в античном смысле[726]. Хотя этот жанр весьма отличен от современной биографии, он предполагает четкое понимание прошлого как прошлого и желание отделить его от настоящего. Ни один древний читатель, воспринимавший Евангелие как bios, не мог ожидать, что перед ним — просто метафорический рассказ о воскресшем и вознесшемся Христе и его нынешних отношениях с его народом. Он должен был предполагать, что эта книга повествует о прошлом и не смешивает его с настоящим.

Однако нельзя ли предположить, что это «биографическое» восприятие истории как реального прошлого внесено в предания об Иисусе евангелистами, которые, включая эти предания в биографическую повествовательную канву, приспосабливали их к выражению исторического сознания, самим этим преданиям, особенно в устной их форме, изначально чуждого? Например, Хельмут Кестер полагает, что включение традиции в биографический контекст «могло радикально изменить [ее] форму и функцию… из своего положения в жизни общины она перенеслась в контекст жизни Иисуса»[727]. Эта гипотеза сохраняет взгляд на традицию, свойственный критике форм, одновременно принимая новый, неприемлемый для критики форм тезис, что сами Евангелия представляют собой биографии. Однако нужно сказать, что многое из аргументации Лемсио, призванной подкрепить такой взгляд на Евангелия, с тем же успехом применимо к преданиям, существовавшим в устной форме до Евангелий. Разумеется, в руках евангелистов предания приняли несколько иную форму — однако нет оснований полагать, что между устной и письменной традициями существует резкий разрыв. Суть этих преданий — если рассматривать их вне априорных суждений критики форм — в том, что они рассказывают о реальном прошлом Иисуса. То, что с этим соглашаются в своем великолепном учебнике «Исторический Иисус»[728] Герд Тайссен и Аннет Мерц, показывает, как далеко ушел от критики форм современный мейнстрим в изучении Евангелий.

Раннехристианское движение интересовалось реальным историческим прошлым Иисуса, поскольку считало его важным в религиозном отношении. Но почему причина именно в этом? Данн предлагает социологическое объяснение: ранние христиане, отличавшиеся себя от других групп по самоназваниям, восходившим к Иисусу («назореи» или «христиане»), «несомненно, должны были иметь какую–то историю или истории о своем возникновении, чтобы объяснить как себе, так и другим, почему они представляют собой отдельные социальные группы»[729]. Христиане передавали предания об Иисусе, а затем написали Евангелия ради самоидентификации. Такое объяснение позволяет делать кросс–культурные сравнения[730]; однако для того, чтобы быть адекватным, ему недостает культурной специфичности. Ранние христиане заботились не столько о самоидентификации, сколько о спасении, хотя то и другое было для них тесно связано. Иисус был для ранних христиан не просто основателем движения — он был источником их спасения. Более того: спасение четко понималось в контексте иудейского происхождения христианства. Это было исполнение обетовании, данных в прошлом Израилю Богом Израилевым. Это была новая глава — решающая, эсхатологическая — в истории отношений Бога с Его народом и с миром. События истории Иисуса были насыщены смыслами действий Бога Израилева, Творца истории. Поэтому на самом глубоком уровне внимание ранних христиан к верному хранению в памяти реальной истории Иисуса объяснялось глубокими богословскими причинами — их пониманием Бога и спасения. Настоящее, в котором они жили в определенных отношениях с воскресшим и вознесшимся Христом, было результатом этого прошлого: оно подчеркивало, что прошлое реально, а не уничтожало его реальность.

«Изолированная» традиция

Основной и в то же время простейший способ, с помощью которого раннехристианская община сохраняла свои предания об Иисусе, не допуская серьезных искажений, — передача преданий не как части чего–то иного, а как самостоятельных нарративных единиц, обладающих собственной ценностью. Критики форм предполагали (не предъявляя тому никаких доказательств), что предания об Иисусе в древней церкви передавались в контекстах евангельской проповеди и коллективного наставления верующих. Такие контексты и представляли собой Sitze im Leben для тех или иных форм традиции. Это означало, что традиция передачи преданий об Иисусе полностью подчинялась тем целям, в которых использовала ее церковь в своей керигматической и паренетической практике — то есть в проповеди Благой вести и наставлении верующих в христианской жизни. Постоянное развитие и расширение традиции объяснялось тем, что она передавалась из уст в уста ради использования определенным образом. (Правда, Дибелиус полагал, что речения Иисуса распространялись не только в паренетических целях, но и просто как сборники изречений — однако принципиально важным он считал только первый путь.) Герхардссон, следуя за своим учителем Харальдом Ризенфельдом[731], заявил, что, напротив, традиция передавалась независимо от каких–либо практических целей; этот модус ее существования он назвал «изолированной» традицией[732]. Первоначальное Sitz im Leben традиции, по его мнению — сам процесс ее передачи.

Чтобы убедиться в том, что традиция передачи преданий об Иисусе действительно была «изолированной» в указанном смысле, достаточно вернуться к отрывкам из посланий апостола Павла, уже рассмотренным нами в этой главе. Само то, что Павел говорит (1 Кор 11:23) о формальной передаче традиции (об Иисусе), заставляет предположить, что она существовала независимо от контекста и рассматривалась как самостоятельная ценность. Четкое разграничение между речением Иисуса о разводе, которое цитирует Павел, и дальнейшими наставлениями, добавленными им самим (1 Кор 7:10–16), показывает нам, каким образом, предание об Иисусе отделялось от своего контекста в паренетических наставлениях. Если бы дело обстояло по–иному — Павлу ничего не стоило бы соединить собственные наставления с наставлениями Иисуса, включив их таким образом в предание. Более того: в раннехристианских наставлениях верующим (примеры которых мы встречаем в многочисленных новозаветных посланиях и у отцов апостольских) редко цитируются речения Иисуса и рассказывается о его деяниях. Более или менее часты аллюзии; соблюдается общий дух и направление, заданные высказываниями Иисуса; однако прямые цитаты очень редки. Таким образом, речения Иисуса в принципе не могли сохраняться в паренезисе такого типа. Если цитаты все же приводятся, как правило, из контекста ясно, что слушателям напоминают о том, что им уже известно (например, 1 Кор 11:23, Деян 20:35, 1 Климент 13:1; 46:7–8) — не из паренезиса, но из самой традиции передачи речений Иисуса.

Это, разумеется, не означает, что предания об Иисусе, известные нам из Евангелий, не несут на себе никаких следов раннехристианского контекста, в котором они существовали и распространялись. Однако их адаптация к этому позднейшему (то есть более позднему, чем служение Иисуса) контексту была умеренной. Традиция не подвергалась кардинальному пересмотру и изменению. Часто из предания невозможно понять, как интерпретировали его ранние христиане применительно к своим нуждам и ситуациям.

Сами Евангелия трудно объяснить, если не предполагать, что предшествовавшие им устные предания об Иисусе передавались как самостоятельная ценность, «изолированно» от других типов христианской традиции. Ведь и сами Евангелия «изолированы»: единственные из всей раннехристианской литературы, они содержат в себе предания об Иисусе — и ничего, кроме этого. Иные учителя (за одним исключением — Иоанн Креститель) не играют в них никакой роли. Ученики Иисуса не дополняют и не проясняют его учение от своего имени[733]. Разумеется, это вполне соответствует их жанру — biоi (античных биографий) Иисуса; однако жизнеописания Иисуса едва ли были бы возможны, да и едва ли в них ощущалась бы нужда, если бы устные предания об Иисусе не существовали независимо от иных форм христианской традиции[734].

Контроль над традицией: заучивание наизусть

Заучивание наизусть как способ обучения использовалось в Древнем мире повсеместно[735]. Образование всегда предполагало заучивание. Заучивались либо целые книги[736] или отрывки из них (ср. 2 Мак 2:25), либо устные материалы[737]. Доминик Кроссан предлагал проводить между тем и другим резкое различие[738]; однако в обществе, которое, будучи преимущественно устным, тем не менее широко использует письменные тексты, такое разграничение не требуется[739]. Несомненно, например, что раввины позднейшей эпохи заучивали наизусть как текст Писания, так и устные предания — хотя во втором случае (как мы увидим далее в этой главе), по крайней мере, иногда использовали как подспорье записи. Там, где книг было мало, так что их содержание выучивалось наизусть и затем распространялось не только письменно, но и устно, очевидно, не следует проводить четкой границы между заучиванием письменных и устных текстов.

Намного более важно признать, что различные виды текстов могли требовать разной степени заучивания:

Необходимо различать. Риторы могут слово в слово запоминать свои речи (Евнапий, Жизни философов и софистов, 2.8); ученики заучивают наизусть большие отрывки из классической литературы, чтобы иметь образцы для подражания (Квинтилиан, Наставления оратору, 2.7.2–4); однако учебная традиция может передаваться и в свободной форме, допускающей расширение и значительные отступления от изначального образца

(Сенека, Нравственные письма к Луцилию, 33.4)[740].

В эллинистической начальной школе xpuu о знаменитостях и изречения великих учителей заучивались наизусть; однако ученикам преподавали и искусство изменения хрий — их сокращения, расширения и т. д[741]. Эти навыки считались необходимыми для составления речей и просто для умения складно вести беседу. Заучивание некоторых текстов требовало воспроизведения слово в слово; другие типы материала допускали более свободное запоминание. В пересказе истории сюжет был важнее слов, хотя некоторые ключевые фразы требовали более или менее точного воспроизведения. В иудейском контексте дословного заучивания требовало, разумеется, Писание; другие письменные тексты — такие, как «Библейские древности» Псевдо–Филона — также могли заучиваться для устного исполнения в синагогах, однако здесь строго дословного воспроизведения не требовалось[742].

Таким образом, для запоминания не всегда было необходимо заучивать слово в слово; однако в какой–то степени следовало заучивать в сознательном стремлении изучить традицию, чтобы иметь возможность передавать ее дальше. Единственной альтернативой этому было бы доверие к «стихийной» памяти, ненадежной и капризной. Иногда полагают, что у обитателей преимущественно устных сообществ память была развита лучше, чем у нас[743]. Быть может, вернее сказать, что в обществах, где на свою память приходилось полагаться во многих вопросах, в которых теперь нам на помощь приходит письмо, люди больше заботились о запоминании и чаще использовали мнемонические приемы. Память была не просто способностью, но жизненно необходимым искусством, в помощь которому создавались специальные техники[744]. В красноречивом стихе из «Апокалипсиса Варуха» Бог говорит: «Слушай, Варух, слово это, и запиши в памяти сердца своего все, что узнаешь» (2 Варух 50:1). Память здесь изображается как книга, в которую ее хозяин записывает воспоминания (см. также Притч 3:3; 7:3)[745]. Иными словами, сохранение информации в памяти — это сознательное действие, требующее навыка и умения, сравнимое с пометками в записной книжке. Далее Варух переносит эти слова из «записной книжки» памяти в реальную, письменную книгу. То же самое говорит Ириней о преданиях, услышанных им от Поликарпа: «Я тогда внимательно это слушал и записывал не на бумаге, а в сердце» (по Евсевию, Церковная история, 5.20.7).

Самый пространный пример воспроизведения предания об Иисусе у Павла — к которому, в связи с его ранней датировкой, мы уже не раз обращались — приходит нам на помощь и здесь. Лексическая близость 1 Кор 11:23–25 и Лк 22:19–20 не может быть объяснена литературной зависимостью одного текста от другого, поскольку Евангелие от Луки было Павлу неизвестно и Лука не показывает никаких признаков знакомства с посланиями Павла. Такое лексическое сходство можно объяснить лишь заученной (по–гречески) практически слово в слово устной традицией. Стоит отметить: хотя создается впечатление, что Павел ожидает от своих слушателей хорошего знания этого устного текста — вполне возможно, что от общины в целом он ждет только общего знакомства с его смыслом, а знание текста с высокой степенью дословности, почти наизусть[746] предоставляет специальным учителям, выполняющим в общине роль хранителей традиции.

В преимущественно устном сообществе не только учащиеся прилагают специальные усилия для запоминания новой информации, но и учителя формулируют свое учение так, чтобы его было легко запомнить. Не раз отмечалось: учение Иисуса в его классических формах, встречающихся у синоптиков, построено так, чтобы облегчить запоминание. Афоризмы коротки и выразительны, притчи имеют ясный и относительно простой сюжет. Даже в переводе на греческий — единственной известной нам форме — речения Иисуса очень поэтичны, отличаются широким использованием параллелизмов; восстанавливая их арамейские оригиналы, специалисты обнаруживают в них аллитерацию, ассонансы, рифмы, ритм и игру слов[747]. Очевидно, эти формулировки не были созданы Иисусом «с нуля», непосредственно в ходе проповеди: они были тщательно продуманы и отточены — как оболочка, благодаря которой его учение останется в памяти слушателей, так что они смогут воспроизводить его, повторять, передавать другим и жить согласно ему. Разумеется, невозможно предположить, что из таких афоризмов состояло все учение Иисуса. Иисус, несомненно, учил более пространно: речения и притчи служили своего рода «моралью» его учения, краткой, но стимулирующей мысль; эти «итоги» его слушатели могли заносить в записную книжку памяти, чтобы обращаться к ним при необходимости. (Понятно, что именно эти «итоги» сохранились в памяти учеников, так что, когда авторы синоптических Евангелий хотят воспроизвести пространные поучения Иисуса, то по большей части обращаются к собраниям таких речений.)

«Оболочка» учения в виде ярких, тщательно продуманных, удобных для запоминания афоризмов — отличительная черта стиля иудейских учителей мудрости. Как пишет Райнер Ризнер, «сама форма речений Иисуса включает в себя требование их запомнить»[748]. Слушатели Иисуса, разумеется, это понимали и применяли к услышанным изречениям известные им техники запоминания. Полагать, что изречения Иисуса бессознательно «откладывались в памяти» так же, как в устном измерении нашей собственной культуры запоминаются яркие словечки политиков — значит не понимать культурный контекст, в котором действовал Иисус и сохранялись предания о его речениях.

Однако Вернер Келбер, признавая мнемонические характеристики речений Иисуса, тем не менее проводит резкое разграничение между мнемоникой и заучиванием:

То, что многие изречения Господни мнемонически построены так, чтобы производить на слушателей определенный слуховой и, добавим, визуальный эффект — в доказательствах не нуждается. Однако не следует полагать, что мнемоника сама по себе тождественна заучиванию наизусть. Передача информации в мнемонически удобных формах — обычный прием античного и средневекового риторического мастерства. Обычай требовал использования мнемонических приемов для облегчения запоминания и передачи информации. Эти приемы требовали герменевтической изобретательности и композиционной свободы при исполнении. Заучивание наизусть — совершенно иной процесс: при нем текст запоминается дословно в результате бесчисленных повторений, как правило, без какой–либо адаптации к социальному контексту и потребностям аудитории[749].

Келбер стремится найти место для творческого принятия традиции ее продолжателями. Однако прежде всего необходимо отметить, что это применимо лишь к учителям, публично исполнявшим предания об Иисусе, — не к тем, кто просто усваивал их для размышления над ними и применения в собственной жизни. Эти последние, очевидно, не стремились применять услышанное к социальному контексту и потребностям аудитории. Они просто хотели запомнить предания ради их практической ценности. Во–вторых, творческая адаптация традиции в любом случае требует ее предварительного заучивания. В–третьих, предлагая различать мнемонику и заучивание, Келбер смешивает несопоставимые категории. Мнемоника (в том смысле, в каком использует этот термин Келбер) — это тот способ, которым учитель преподает свое учение, чтобы сделать его легче запоминаемым; заучивание — то, что делают с полученным учением слушатели. Как слушатели запоминают учение, если не путем заучивания? Келбер не предлагает никаких иных путей. Во всех устных культурах, в том числе и в культуре Средиземноморья I века н.э., заучивание было нормальным способом запоминания. Наконец, в–четвертых, степень дословности заучивания или же, напротив, его сосредоточенность на сюжете и структуре зависит от типа заучиваемого материала.

Дословное заучивание наизусть не чуждо устной традиции в целом; однако это лишь одна из форм заучивания, применяемая к материалам определенного типа. Так, Венсайна рассказывает о «лозунгах» руандийского племени куба, исполнение которых он слышал многократно и имел возможность сравнивать:

Сравнительный анализ версий обнаруживает в этом случае очень небольшой набор речевых паттернов, выучиваемых наизусть. Во многих случаях эти паттерны весьма стабильны: когда–то созданные индивидуальными авторами, теперь они заключают в себе традицию племени[750].

В случае с учением Иисуса логично ожидать, что короткие и яркие афоризмы запоминались слово в слово — трудно представить, чтобы это было как–то иначе. Однако в притчах оставаться в памяти мог, прежде всего, сюжет, а дословно — лишь ключевые фразы. До сих пор мы говорили только о речениях Иисуса: однако это различие между двумя типами материала лучше всего проиллюстрировать на хорошо известном примере различия между преданиями о речениях Иисуса и событиях его жизни. Известные нам примеры различных версий традиции показывают, что дословное повторение в речениях Иисуса встречается куда чаще, чем в рассказах о нем. Иными словами, во втором случае исполнитель обладает намного большей творческой свободой, чем в первом.

Из всего сказанного ясно: Иисус ожидал, что слушатели, воспринимающие его учение всерьез, особенно ученики, приложат усилия к тому, чтобы заучить его речения. То, что в Евангелиях ничего не сказано о требовании сознательно заучивать его речения, не доказывает обратного[751]. Сведения, столь очевидные в культурном контексте текстов, не нуждались в специальном упоминании. (Впрочем, Райнер Ризнер показал, что в Лк 9:44а, возможно, речь идет о заучивании[752].) Но остается следующий вопрос: ожидал ли Иисус, что ученики будут передавать его учение дальше? Утвердительный ответ на этот вопрос дает хорошо известное предание, согласно которому, Иисус во время своего служения послал учеников на проповедь (Мф 9:36–10:15, Мк 6:7–13, Лк 9:1–6; 10:1—16)[753], и особенно речение, в котором он уравнивает проповедников своего учения с самим собой: «Кто принимает вас — Меня принимает…» (Мф 10:40; см. варианты в Мк 9:37, Лк 10:16, Ин 13:20). Проповедь учеников Иисуса евангелисты описывают очень кратко, однако в тех же выражениях, что и его собственное благовестие: (Мф 10:7, Мк 6:12, Лк 9:2; 10:9). Очевидно, в этой проповеди ученики использовали те же речения, в которых суммировал свое учение сам Иисус[754].

В этом смысле формальная передача Иисусова учения специально подготовленными к этой миссии людьми — его учениками — началась еще при жизни Иисуса. Однако о рассказах о деятельности Иисуса, вероятно, нельзя сказать то же самое. Безусловно, хождение таких рассказов началось еще при его жизни. В некоторых случаях, как мы показали в главе 3, первыми рассказчиками этих историй были те, с чьими именами связаны эти рассказы в Евангелиях. Так, Вартимей, несомненно, с самого своего исцеления начал рассказывать свою историю всем, кто готов был слушать. Ученики Иисуса так же, без сомнения, еще во время его служения начали сообщать о совершаемых им исцелениях и изгнаниях бесов — как минимум другим ученикам. Однако это была неформальная передача традиции. Повествования об Иисусе приняли формальный характер — характер традиции, передаваемой в процессе обучения и исходящей от специально уполномоченных и компетентных людей, — лишь после Воскресения, благодаря работе очевидцев, прежде всего (хотя и не только) — двенадцати апостолов. Впрочем, возможно, что в этом случае наряду с формальной продолжалась и более неформальная передача традиции.

Как мы уже отмечали в предыдущей главе, теория формальной традиции Герхардссона, передаваемая путем скрупулезного заучивания, встречает принципиальное возражение: она не может объяснить те варианты преданий об Иисусе, которые встречаются в дошедших до нас источниках[755]. Между тем любая теория передачи традиции должна в первую очередь разъяснить вариации, встречающиеся в письменных текстах. Однако вспомним, что ошибочность теории критики форм уже доказана, и, следовательно, нет причин полагать, что реальное разнообразие устных форм традиции намного превышало число вариантов в Евангелиях. Логично предположить, что разнообразие, встречаемое нами в дошедших до нас письменных источниках (канонические Евангелия, а также ранний неканонический материал), более или менее соответствует разнообразию вариантов преданий в их устном исполнении.

Имея это в виду, мы можем найти для объяснения вариативности традиции пять причин (не считая обычных ошибок и описок, которые, разумеется, тоже имеют место): (1) Вполне возможно, что сам Иисус в разных обстоятельствах использовал различные варианты своих речений, которые и были сохранены традицией в таком виде; (2) Некоторые вариации — не что иное, как варианты перевода (с арамейского на греческий); (3) Многие различия, особенно в повествовательных фрагментах, представляют собой обычные расхождения при устном исполнении текста в той степени, какую допускает материал[756]. Именно этой причиной, возможно, объясняются многие различия в тройной традиции (то есть в материале, общем для Матфея, Марка и Луки). Матфей и Лука варьировали письменный текст Марка примерно так же, как могли бы варьировать устное предание при его исполнении[757]. (4) Многие различия, особенно в материале речений, могут объясняться сознательными изменениями или добавлениями, с помощью которых носитель традиции стремился пояснить учение или адаптировать его к послепасхальной ситуации там, где это требовалось. Стоит отметить, что такие изменения не противоречат тезису, что афоризмы Иисуса заучивались слово в слово: речь идет о сознательных изменениях, вносимых в дословно известный текст. Не противоречат они и формальной передаче традиции: такие изменения могли вносить авторитетные хранители традиции, достаточно компетентные для этого. Могли вносить такие изменения и сами евангелисты — поэтому их работа обычно рассматривается как серьезная редакционная правка, отличная от стилистических и случайных вариаций. (5) Наконец, евангелисты могли вносить те или иные изменения в процессе включения отдельных преданий в связное евангельское повествование. (Возможно, до некоторой степени это продолжение того, что делалось и ранее, при создании «сборников» изречений и рассказов.)

Чтобы прояснить различие между факторами (3) и (4), обратим внимание на то, что вариации при исполнении связаны с различием между двумя типами элементов предания: ключевыми элементами, которые при любом исполнении должны оставаться одинаковыми — и всеми остальными, которые можно менять. Во многих случаях ключевые элементы должны воспроизводиться дословно, остальные — нет. Фактор (3) представляет собой обычную вариативность наиболее гибких элементов традиции, а фактор (4) объясняет изменения в ключевых элементах традиции и сознательные дополнения к ним. Разумеется, применительно к каждому конкретному элементу традиции передачи предания об Иисусе эти аргументы требуют тщательного исследования и проверки, для которых, к сожалению, здесь нет места.

Подводя итоги: заучивание — механизм контроля, позволявший раннехристианской общине сохранять предания об Иисусе настолько верно, насколько ей это требовалось. Оно использовалось там, где считалось важным точное воспроизведение, и по отношению к тем элементам традиции, которые, по мнению первых христиан, должны были оставаться стабильными. Заучивание отвечает (отчасти) за стабильность традиции в то время, как некоторые другие факторы ведут к ее вариативности. Факторы, отвечающие за стабильность и за вариативность, не противоречат друг другу: они находятся в равновесии и создают то сочетание стабильности и гибкости, которое считается необходимым для каждого из типов предания об Иисусе.

Контроль над приданием: записывание?

Верно ли, что до создания Евангелий предания об Иисусе передавались исключительно устно — или же иногда записывались? Этот вопрос вновь поднял Грэм Стентон в своей недавно изданной книге[758]. Э. Эрл–Эллис полагает, что запись преданий об Иисусе и циркуляция этих записей среди учеников началась еще во время служения Иисуса[759]; Алан Миллард недавно поддержал эту точку зрения, основываясь на широком распространении грамотности и письма в Палестине во времена Иисуса[760].

Обсуждая этот вопрос, необходимо прежде всего принять во внимание, что в преимущественно устной культуре Древнего мира, к которой принадлежало раннехристианское движение, устная и письменная словесность не противостояли друг другу, а друг друга дополняли[761]. Записи по большей части подкрепляли и дополняли устные формы запоминания и обучения[762]. Как уже показал Герхардссон, записи в качестве дополнения к устной традиции имели хождение даже среди позднейших раввинов, решительно утверждавших устный характер Устной Торы[763]. Мартин Джеффи подробно описал «взаимопроникновение» устных и письменных элементов в раввинистических преданиях в эпоху после Мишны[764]. Однако, насколько нам известно, раввины использовали не столько книги, сколько личные записные книжки[765]. Эти заметки, куда заносился материал, известный из устной передачи, ни в коей мере не заменяли устную традицию — они служили лишь подспорьем для памяти при ее изучении и использовании.

Подобные записные книжки были широко распространены в Древнем мире (в 2 Тим 4:13 упоминаются пергаменные записные книжки, которые возил с собой Павел в своих путешествиях)[766]. Вполне вероятно, что ранние христиане ими пользовались. Верно, что степень распространенности грамоты в Палестине — вопрос спорный, она могла быть и очень низкой[767]; однако стоит отметить и то, что последователи Иисуса, как во время его служения, так и в период ранней Иерусалимской церкви, были выходцами из всех классов общества. Среди них, несомненно, были умеющие писать и еще больше — умеющих читать[768]. Среди них могли быть не только члены образованного высшего класса, но и профессиональные писцы и переписчики. Старинное предположение, что среди Двенадцати «летописцем» мог стать Матфей, сообразно своей профессии мытаря, несомненно, умевший писать[769], в конечном счете может быть верно — по крайней мере, в отношении одного из возможных источников Евангелия от Матфея[770]. Можно не сомневаться: «научная работа» достаточно высокого уровня, в форме истолкования библейских пророчеств применительно к Иисусу и его последователям, напоминающего ученые комментарии кумранской общины, началась очень рано — по–видимому, в Иерусалимской церкви, откуда ее влияние распространилось, как можно заметить, на все новозаветные писания[771]. Вовсе не первые христиане были, как полагали критики форм, неграмотными крестьянами и ремесленниками: среди них, очевидно, имелись и люди, изучавшие Писание на современном им экзегетическом уровне, способные писать тексты высокого литературного качества, такие, как Послание Иакова[772]. Неграмотные лидеры общин могли пользоваться услугами других, грамотных, верующих. Более того: по мнению Мартина Хенгеля, именно в Иерусалиме, где видные места в христианской общине занимали грекоязычные евреи из Диаспоры, предания об Иисусе были впервые переведены на греческий[773].

В таком контексте кажется маловероятным, чтобы никто не записывал предания об Иисусе — хотя бы в записные книжки, в помощь христианским наставникам. Несомненно, такие записные книжки не были совершенно новым фактором в процессе передачи путем заучивания наизусть, описанном нами в предыдущем разделе. Они просто повышали способность устной передачи сохранять традицию в первоначальном виде. Не следует видеть в них протоевангелия; хотя, возможно, с ними связаны некоторые Q–отрывки, почти дословно повторяемые у Матфея и Луки[774]. В целом они должны были быть настолько близки устной традиции, что практически невозможно отделить их от устных источников.

Независимо от того, использовалось ли записывание в качестве средства контроля над устной передачей до написания известных нам Евангелий, нет сомнения, что после составления этих Евангелий письменность стала самостоятельным средством сохранения преданий об Иисусе. К данному вопросу мы вернемся в следующей главе.

12. Анонимная традиция или свидетельство конкретных очевидцев?

Идентифицируемые авторитетные личности, положившие начало преданию •·Цепочки учителей / учеников, по которым передавалось предание •·Иерусалимская церковь основана очевидцами • Об анонимности Евангелий •·О чем говорят заглавия Евангелий •·Коммуникации в раннехристианском движении • Одна из причин написания Евангелий •·Память общины и отдельных людей

Общины или конкретные люди?

Важнейший вопрос всей нашей книги — роль индивидуальных авторов и носителей традиции об Иисусе. Мы предполагаем, что предания об Иисусе были изначально сформулированы известными по именам очевидцами, от чьих имен впоследствии передавались, и что эти очевидцы на протяжении всей своей жизни оставались активными и авторитетными гарантами достоверности этих преданий. В тех христианских общинах, где очевидцев не было, роль хранителей традиции исполняли, по–видимому, признанные учителя, получившие предания либо непосредственно от очевидцев, либо через одного–двух известных и авторитетных посредников.

Эта картина очень отличается и от модели критиков форм, для которых традиция от начала и до конца принадлежала общине, то есть коллективу, и от модели Бейли, которую принял и развил Джеймс Данн. Данн отводит очевидцам важную роль в формировании традиции об Иисусе, однако подчеркивает, что уже во время служения Иисуса предания о нем стали содержанием «общей памяти» учеников. Формирование традиции, заявляет он, «процесс общинный — не в последнюю очередь благодаря тому, что именно традиция зачастую формирует общину как таковую»[775]. Здесь точка зрения Данна вполне совпадает с тем вниманием, которое уделяли Sitz im Lehen как социологическому понятию критики форм. Именно община формирует и структурирует предания об Иисусе в соответствии с их местом и функциями в своей жизни. Традицию, пишет Данн, «следует отличать от индивидуальной памяти, хотя ее можно назвать корпоративной памятью, дающей сообществу понимание своей отличительности и общности»[776].

Здесь нужно указать на перекличку с дюркгеймовской социологической категорией «коллективной памяти» (развитой, прежде всего, Морисом Хальбваксом[777]), оказавшей значительное влияние на общественные науки, историю культуры и устную историю. Некоторые теоретики этого направления совершенно растворяют индивидуальную память в памяти коллективной, общественной и культурной; другие работают над описанием их тесных взаимосвязей[778]. Данн, очевидно, склоняется ко второму варианту, когда, подчеркнув значение общих воспоминаний в первичных группах учеников, затем пишет:

Не забудем и о роли очевидцев — прежде всего апостолов, но и других авторитетных носителей традиции об Иисусе… Эти свидетельства до–Павлова и ранне–Павлова периода указывают на большое влияние этих фигур… и на всеобщую заботу об основательности и достоверности авторитетной традиции в каждом конкретном случае. Уделяя особое внимание общинному характеру процесса формирования традиции, не следует отказываться и от более традиционного акцента на конкретных авторитетных фигурах, почитаемых за их связь с Иисусом в дни его служения[779].

Однако эта попытка до некоторой степени восстановить в правах конкретные авторитетные фигуры не меняет общего представления Данна о соотношении устной традиции с письменными Евангелиями:

Почти самоочевидно, что синоптики собирали и упорядочивали уже циркулирующую традицию об Иисусе — то есть традицию, хорошо известную различным церквам на протяжении, по крайней мере, нескольких лет, если не десятилетий. Где еще евангелисты могли отыскать эту традицию? Упакованной и сложенной на хранение в чулане у какого–нибудь наставника? В угасающей памяти какого–нибудь старика–апостола, которому впервые представился случай рассказать о своих воспоминаниях? Едва ли![780]

Очень странно — и ясно указывает на господство концепций критики форм даже в уме ученого, готового не соглашаться с критиками форм в других вопросах, — что Данн способен представить себе прямую связь между очевидцами и Евангелиями лишь в виде абсурдной картины: «старик–апостол», не излагавший своих воспоминаний до тех пор, пока автор Евангелия не постучался к нему в дверь! Данну прекрасно известно, что, например, предание Папия о соотношении проповеди Петра с Евангелием от Марка ничего подобного не предполагает; по словам Папия, Марк был единственным посредником между своими читателями и той проповедью, которую Петр вел в течение всей жизни — будучи, возможно, самым активным из очевидцев, посвятивших жизнь созданию церкви и служению ей.

Очевидно, Данн не готов принимать всерьез роль очевидцев после того, как их свидетельства влились в устную традицию — коллективную память — различных христианских общин[781]. Однако альтернатива господствующему взгляду, разделяемому Данном, вовсе не сводится к той абсурдной гипотезе, которую он справедливо высмеивает. Альтернатива состоит в том, что предания, передаваемые в церквах, прямо основывались на воспоминаниях очевидцев и обращались к очевидцам как к авторитетным гарантам своей подлинности. Разумеется, авторы синоптических Евангелий были знакомы с устными преданиями, которые, без сомнения, часто повторялись в любой известной им христианской общине (и совсем не обязательно, что каждое предание рассказывал лишь один человек); однако, скорее всего, слышали они и самих очевидцев, излагавших свои предания в самых разных обстоятельствах — как в тех же общинах, так и в иных местах и в иной обстановке. Они знали, что предания, передаваемые в тех общинах, где членов–очевидцев нет, также восходят к очевидцам как к авторитетным источникам. Разумеется, авторы Евангелий не довольствовались записью преданий в том виде, как они передавались в церкви. Они стремились, по возможности, приблизиться к источнику — особенно если (что очевидно в случае Луки) считали свой труд историографическим и имели представление о методах и стандартах, используемых античными историками.

Обсуждая далее априорную возможность этого, необходимо, прежде всего, прояснить, почему мы не соглашаемся с моделью неформальной контролируемой традиции, предлагаемой Данном, и вместо этого предполагаем особый тип формальной контролируемой традиции. Мы уже показали, что передача преданий об Иисусе контролировалась путем заучивания и, возможно, также записи, хотя последнее, видимо, не имело самостоятельного значения. Но как осуществлялся этот контроль? Здесь мы расходимся с неформальной моделью Бейли, предполагающей, что за сохранением традиции в желательном для общины виде следит вся община. Разумеется, сохранение устной информации может и даже должно основываться на заучивании (до некоторой степени и в некоторых отношениях — подробнее мы говорили об этом ранее); однако, согласно модели Бейли, за правильный ход этого процесса отвечает община в целом. Напротив, формальная контролируемая модель, по типологии Бейли, вводит в процесс контроля институциональный (или как минимум полуинституциональный) элемент: «Имеется четко идентифицируемый учитель, четко идентифицируемый ученик и четко идентифицируемый объем традиционного материала, передаваемый от одного к другому»[782]. Мы уже установили, что традиция преданий о речениях и жизни Иисуса передавалась в раннехристианском движении «изолированно», как таковая, в ходе формального процесса передачи. «Четко идентифицируемыми учителями» были, в первую очередь, очевидцы, а их «четко идентифицируемыми учениками» — наставники общин, обладавшие авторитетом как хранители традиции именно потому, что получили ее от очевидцев. Они передавали традицию как свидетельство очевидцев, во многих случаях сохраняя и имена тех очевидцев, от которых ее получили.

К вопросу о «коллективной памяти» мы вернемся позже. Сейчас же речь о том, что, как бы ни был важен фактор коллективной памяти в раннехристианском движении, он не мешал первым христианам относиться к преданиям об Иисусе как к свидетельствам конкретных очевидцев. Здесь полезно будет вернуться к отправной точке наших рассуждений в главе 2 — к тому, что писал об очевидцах Папий:

Не поколеблюсь изложить для тебя (ед. ч.) в должном порядке все, что в прошлом старательно разузнал от старцев, что тщательно записал, за достоверность чего ручаюсь. Ибо, в отличие от большинства людей, не тем я радовался, кто много и красно говорил, но тем, кто учил истине. И не тем радовался я, кто передавал чьи–либо чужие заповеди, но тем, кто помнил заповеди, данные Господом для верных его и исходящие от самой истины. Так что, если случалось мне встретить кого–либо, посещавшего старцев, я расспрашивал его о словах старцев — [то есть о том], что сказал (еipen), [по словам старцев], Андрей, что Петр, или Филипп, или Фома, или Иаков, или Иоанн, или Матфей, или любой другой из учеников Господних, и что говорили (legousin) Аристион и Иоанн Старший, ученики Господни. Ибо не думаю, что из книг можно почерпнуть столько сведений, сколько дает живой и пребывающий голос[783]

(Евсевий, Церковная история, 3.39.3–4)[784].

Можно заметить, что Папий не проявляет никакого интереса к анонимным общинным преданиям — его интересуют предания, формируемые и передаваемые конкретными людьми: учениками старцев (то есть теми, кто слушал учение старцев, а затем побывал в Иераполе), старцами (конкретными учителями азиатских церквей, несомненно, известными Папию по именам) и учениками Иисусовыми (Двенадцатью и как минимум некоторыми другими). Несомненно, он опирался на предания об Иисусе, имевшие хождение в его собственной иерапольской общине — однако, насколько мы можем судить по этому и другим фрагментам, едва ли интересовался анонимной коллективной традицией даже той общины, к которой сам принадлежал. Возможно, местные предания об Иисусе были известны ему как свидетельства определенных очевидцев. Мы помним, что в Иераполе обосновались Филипп благовестник и его дочери–пророчицы: с последними Папий, очевидно, был знаком, поскольку записывал их рассказы. Что бы ни происходило с преданиями об Иисусе в общине Папия на ранней стадии ее истории — с появлением в церкви Филиппа и его дочерей верующие получили весь корпус преданий от людей, хорошо знавших, по крайней мере, многих очевидцев. Поэтому нет оснований полагать, что те предания, которые Папий услышал от своих земляков, отстояли от конкретных очевидцев дальше, чем те, что он собирал у проезжающих. Наконец, вспомним и то, что хотя пишет Папий позже, но то время, о котором он пишет — это время трудов Матфея, Луки и Иоанна. Таким образом, его заботу о прослеживании судьбы преданий вплоть до конкретных свидетелей нельзя считать поздним апологетическим приемом. Скорее всего, примерно так же относились к преданиям об Иисусе авторы Евангелий.

Помимо всего прочего, указание Папия на цепочку конкретных учителей, через которых предание восходит к конкретным очевидцам, типично для святоотеческой литературы. Особенно интересен в этом отношении отрывок из Иринеева «Послания к Флорину» (который мы частично цитировали выше, в главе 2), поскольку Ириней, как и Папий, говорит здесь о своем личном опыте. В 190–х годах Ириней упрекает валентинианина Флорина за его взгляды:

Эти мнения, Флорин, мягко говоря, созданы мыслью нездоровой. Эти мнения не согласны с Церковью; они ввергают в величайшее нечестие тех, кто их принял. Эти мнения никогда не осмеливались провозглашать даже еретики, стоящие вне Церкви. Этих мнений не сообщали тебе пресвитеры, наши предшественники, ученики апостольские. Я еще мальчиком видел тебя в Нижней Асии у Поликарпа: ты блистал при дворе и старался отличиться. Я помню тогдашние события лучше недавних (узнанное в детстве срастается с душой). Я могу показать, где сидел и разговаривал блаженный Поликарп, могу рассказать о его уходах и приходах, особенностях его жизни, его внешнем виде, о беседах, какие он вел с народом, о том, как он говорил о своих встречах с Иоанном и с теми остальными, кто своими глазами видел Господа, о том, как припоминал он слова их, что он слышал от них о Господе, о чудесах Его и Его учении. Поликарп и возвещал то, что принял от видевших (autoptôn) Слово жизни, это согласно с Писанием. По милости Божией ко мне, я тогда внимательно это слушал и записывал не на бумаге, а в сердце

(по: Евсевий, Церковная история, 5.20.4–7)[785].

Некоторые ученые сомневаются в том, что живые воспоминания Иринея о своих детских годах вполне заслуживают доверия. Однако относительно ясности юношеских воспоминаний в зрелые годы жизни он прав [хотя, быть может, это общее место — нечто подобное писал и Сенека Старший (Controversiae, Предисловие 3–4)]. Сцены, которые описывает Ириней, пожалуй, действительно могли ярко запечатлеться в памяти. Поскольку он обращается к собственным воспоминаниям Флорина, сидевшего у ног Поликарпа, то едва ли преувеличивает сознательно. Однако здесь важнее прямое описание того, как, по мнению Иринея, должна выглядеть цепь передачи традиции: идет ссылка на общину лишь как на получателей традиции, но не как на тех, кто ее передает. В этом отношении сообщение Иринея очень похоже на сообщение Иосифа Флавия (Иудейские древности, 13.297) о преданиях фарисеев, которое мы цитировали в главе 11. Там предания также излагались народу в ходе публичных поучений — однако предания передавались по цепочке через конкретных и авторитетных личностей.

Важно понять: та модель передачи преданий об Иисусе, которую мы предлагаем, не отражает реалий современного западного индивиду ализма[786]. Папий и Ириней не были индивидуалистами на современный лад! Независимо от того, верно ли они описывали передачу преданий об Иисусе — они использовали при этом обычную античную модель, ту же, что и Иосиф Флавий в своем рассказе о фарисеях. Идея передачи традиции от учителя к конкретным ученикам была во II веке общим местом. Ее использует не только Ириней (не только здесь, но и в других своих произведениях[787]) — его оппоненты–гностики также ссылались на собственные «цепочки» известных по именам людей, через которых дошло до них эзотерическое учение Иисуса. Иаков (Второй Апокалипсис Иакова, 36:15–25) якобы передал то, что открыл ему Иисус, Аддаю, а тот записал и передал другим. Василид якобы получил свое учение от Главкия, ученика Петра, а Валентин — от Февды, ученика Павла (Климент Александрийский, Строматы, 7.106.4). И среди православных Климент Александрийский верил, что воскресший Иисус «передал предание знания Иакову Праведному, Иоанну и Петру, те — другим апостолам, а другие апостолы — семидесяти ученикам, одним из которых был Варнава» (по: Евсевий, Церковная история, 2.1.4).

Разумеется, во всех этих случаях для таких утверждений имеются настоятельные апологетические причины. Авторы говорят о надежности и достоверности традиции — и ссылка на конкретных посредников при этом, безусловно, убедительнее ссылки на коллективную память. Апологетический интерес ясно просматривается в процитированном отрывке из Иринеева Послания к Флорину. Однако нет сомнения, что такая модель передачи традиции существовала независимо от апологетических забот как ортодоксальных христиан, так и гностиков. Как мы уже отмечали, обсуждая рассказ Иосифа о фарисеях, эта модель широко использовалась в эллинистических философских школах; прослеживается она и в перечислении последовательности фарисейских учителей в Пирке Авот. В последнем случае, возможно, имеются некие апологетические соображения — но явно не доминирующие[788]. Наконец, несмотря на попытки некоторых ученых усмотреть апологетические заботы у Папия, ни в одном из сохранившихся фрагментов его труда нет указаний на какие–либо споры или доктринальную полемику. Идея цепочки учителей/ учеников — обычное представление о формальной передаче традиции в Древнем мире. Если христианское движение новозаветного периода стремилось к такой формальной передаче (а из рассмотренных выше свидетельств у Павла мы знаем, что так оно и было), то естественно ожидать, что предания об Иисусе связывались с определенными, известными по именам фигурами из числа учеников Иисуса, и передавались наставниками с сохранением ссылок на эти источники.

Нигде в раннехристианской литературе мы не встречаем атрибуции того или иного предания общине как его источнику — только как реципиенту. Что бы ни говорили критики форм об «анонимном и коллективном» раннехристианском движении — новозаветные писания полны заметных фигур, называемых по именам. Как пишет Мартин Хенгель: «Несмотря на коллективный характер древнейшей общины, в ней ярко выделяются индивидуальные фигуры. Именно они, а не анонимный коллектив, оказали решающее влияние на развитие богословия»[789]. Множество имен и лиц в Новом Завете ясно показывает, что критики форм провели какую–то странную деперсонализацию раннего христианства — до сих пор оказывающую бессознательное влияние на умы ученых–новозаветников[790].

Особый интерес представляет множество членов Иерусалимской церкви, появляющихся в источниках, поскольку естественно ожидать, что членами именно этой церкви стали многие очевидцы. Из тех, кто появляется в Деяниях, как очевидцы известны следующие: Петр (гл. 1–15), Иаков (12:2) и Иоанн (3:1–4:31; 8:14–25), сыновья Зеведеевы, а также другие члены группы Двенадцати (1:13), Матфий (1:23–26), Иаков, брат Господень (12:17; 15:13–21; 21:18–25), и другие его братья (1:14 — без имен)[791], Варнава (4:36–37; 9:27; 11:22–26, 30; 12:25–15:39), Иосиф Варсава (1:23), Мария, мать Иисуса (1:14)[792], Мнасон (12:16)[793] и Сила (15:22–18:5; = Сильван у Павла)[794]. Перечислим и других членов Иерусалимской церкви, упомянутых в Деяниях, но не идентифицированных как очевидцы, хотя они вполне могли таковыми быть: Агав (11:28; 21:10–11), Анания и Сапфира (5:1–10), Иоанн Марк (12:12, 25; 13:5, 13; 15:37–39), Иуда Варсава (15:22–34), Мария, мать Иоанна Марка (12:12), Стефан (6:5–8:1), Филипп благовестник (6:5–6; 8:4–40; 21:8–9) и другие Семь (6:5), дочери Филиппа (21:9), Рода (12:13–15). Читатели, склонные сомневаться в свидетельствах Деяний, могут отметить для себя тех членов Иерусалимской церкви, которых упоминает в своих посланиях Павел. Он называет следующих очевидцев: Петра (1 Кор 1:12; 3:22; 9:5; 15:5, Гал 1:18; 2:9, 11–14), Иоанна, сына Зеведеева (Гал 2:9), остальных из Двенадцати (1 Кор 15:5), Иакова, брата Господня (1 Кор 15:7, Гал 1:19; 2:9, 12) и других его братьев (1 Кор 9:5), Варнаву (1 Кор 9:6, Гал 2:1, 13, Кол 4:10), Андроника и Юнию (Рим 16:7)[795], Сильвана (2 Кор 1:19, 1 Фес 1:1, 2 Фес 1:1). Упоминается также Марк (Кол 4:10, Фил 24), но не как свидетель.

Слабость моделей Бейли и Данна в том, что они сосредоточиваются на передаче преданий об Иисусе в палестинских иудейских селениях, игнорируя Иерусалимскую церковь. Несомненно, еще во время служения Иисуса у него возникали последователи в деревнях. Однако после Воскресения именно Иерусалимская церковь, под водительством двенадцати апостолов, а затем Иакова, брата Господня, стала церковью–матерью для всего христианского движения. Учитывая значение Иерусалима как буквального и символического центра иудейского мира, это было вполне объяснимо и отвечало эсхатологическому самосознанию христианской общины, считавшей Иерусалим тем местом, откуда слово Господне дойдет до всех концов земли и куда придут, вместе с искупленным Израилем, все народы (см. особенно Ис 2:2–3). Авторитет этой церкви широко признавался повсюду в движении[796]; поразительно ярко это проявляется в том, что Павел, возможно, самый независимый от Иерусалима среди христианских лидеров первого поколения, тем не менее по–своему признавал его центральную роль (Гал 2:1–10, Рим 15:19). Это признание выражалось, например, в сборе средств для Иерусалимской общины (см. Рим 15:25–27)[797]. Хотя изображение жизни раннехристианской общины, данное Лукой в первой половине Деяний, несомненно, в чем–то схематично — ту роль, которую он приписывает Иерусалиму, роль центра растущего движения, к которому другие общины обращаются за руководством — не следует отвергать как простое выражение его богословской тенденциозности, как поступают некоторые ученые, привыкшие не доверять Деяниям. Она вполне соответствует всему, что мы знаем об иудаизме I века, и подтверждается другими свидетельствами.

Как только мы признаем центральное значение Иерусалимской церкви в жизни христианского движения по всей Палестине и в Рассеянии, становится очевидно, что она должна была занимать ключевое место и в формировании и передаче преданий об Иисусе[798] — особенно в первые годы, когда там находилось большинство лидеров Церкви — учеников Иисуса, а также многие другие очевидцы, которые, быть может, не занимали первых мест, однако их свидетельство о словах Иисуса и событиях его истории также ценилось. В этом контексте вполне понятна роль Двенадцати как корпуса официальных очевидцев, как изображает ее Лука в Деяниях и намеки на которую мы встречаем в евангельских списках Двенадцати (см. выше, главы 5–6). Можно предположить, что предания об Иисусе тщательно собирались и формировались: при этом в их число включались и свидетельства других очевидцев, однако обязательно освященные авторитетом Двенадцати. Легко представить себе и особую роль Петра, лидера Двенадцати, как официального «репродуктора» этой традиции (см. главы 6–7) — и, следовательно, апостола, к которому пошел учиться Павел (Гал 1:18–19). Нет причин полагать, что эта традиция была единственным каналом передачи свидетельств об Иисусе, как в самом Иерусалиме, так и во всем христианском движении. Однако, несомненно, она обладала особой репутацией.

Анонимные Евангелия?

Представление, что предания об Иисусе циркулировали в древней церкви анонимно и что, следовательно, в конечном счете анонимны и Евангелия, где эти предания были собраны и записаны, — было очень широко распространено в научной мысли XX столетия. Его пропагандировали критики форм как естественный вывод из своей модели, основанной на теории фольклора, анонимно передающегося из уст в уста. Евангелия, полагали они — такая же народная литература, следовательно, тоже анонимная. В главе 10 мы уже видели, что подобное применение фольклорной модели себя не оправдало — в числе прочего, потому, что есть большая разница между фольклорными преданиями, передающимися на протяжении столетий, и тем кратким временным промежутком — менее одного поколения — который отделяет служение Иисуса от написания Евангелий. Однако идея анонимности не только преданий, но и самих Евангелий оказалась очень живучей. Перечислим три причины, заставляющие отвергнуть эту идею в отношении и преданий, и Евангелий:

(1) В трех случаях — у Луки, Иоанна и Матфея — из самого Евангелия ясно видно, что оно не задумывалось как анонимное. Все четыре Евангелия анонимны формально — имя автора не появляется в самой книге, а только в заглавии (что мы обсудим позже). Однако это не означает, что анонимными они сделаны сознательно. Многие античные книги анонимны в том же формальном смысле — часто имя автора не встречается даже в заглавии. Например, так обстоит дело с Лукиановым «Жизнеописанием Демонакса» (Demônactos bios), по своему жанру сравнимым с Евангелиями. Однако Лукиан говорит о себе в первом лице и явно полагает, что его личность не неизвестна читателям. Такие книги, по–видимому, сначала циркулировали в основном среди друзей и знакомых автора, знавших, кто он, из устного контекста, которым сопровождалось первое чтение книги. Когда делались копии для других читателей — вместе с ними передавались и сведения об авторстве, и имя автора вместе с сокращенным названием записывалось на обратной стороне свитка или на ярлычке, прикрепленном к свитку. Мы утверждаем, что Евангелия не были анонимными в том смысле, что изначально они не позиционировались как книги, не имеющие авторов.

Самый очевидный случай — Лука: он посвящает свою книгу Феофилу, возможно, своему патрону (Лк 1:3)[799]. Немыслимо считать анонимным труд, начинающийся с посвящения конкретному человеку[800]. Имя автора могло фигурировать в оригинальном заглавии, однако, несомненно, адресату посвящения и другим первым читателям и без того было известно, поскольку именно адресату посвящения автор преподносил свою книгу. Разумеется, все это само по себе не гарантирует, что автором был Лука — отождествление его с Лукой могло быть поздним и ошибочным. Однако сейчас мы не стремимся установить реальных авторов каждого Евангелия; наша цель — опровергнуть идею, что Евангелия позиционировались и распространялись как анонимные работы, чье содержание исходило якобы от общины, а не от конкретных авторов.

В случае Евангелия от Иоанна стих 21:23 показывает, что Любимый Ученик — тут же определяемый как автор (21:24)[801] — конкретная фигура, человек, о котором могли ходить разговоры, по крайней мере, в некоторых кругах. Хотя в самом Евангелии он остается анонимным — первые читатели, несомненно, знали, о ком речь.

Случай Матфея сложнее. Здесь необходимо соединить два факта, связанных с этим Евангелием. Один из них — то, что фигура Матфея, который в других Евангелиях появляется только как имя в списках Двенадцати у Марка и Луки, в Евангелии от Матфея обрисована более ярко. В списке Двенадцати в этом Евангелии он назван «мытарем» (10:3); в рассказе о мытаре, у Марка и Луки носящем имя Левия, мытарь назван Матфеем (9:9). Такой определенный, хотя и небольшой акцент на личности Матфея в этом Евангелии следует рассматривать в связи с другим фактом: заголовком Евангелия («по Матфею»), который, хотя и не указывает прямо на его авторство, определенно говорит, что Матфей был для данного Евангелия источником. Заглавия Евангелий нам приходится рассматривать вкратце — однако здесь достаточно принять в рассмотрение заглавие Евангелия от Матфея просто как свидетельство, относящееся к ранней эпохе передачи Евангелий. Едва ли это Евангелие начали ассоциировать с Матфеем лишь на основании 9:9 и 10:3. Такие упоминания не настолько ярки и заметны, чтобы навести читателей на мысль о Матфее как авторе Евангелия. Намного более вероятно, что сам автор ответствен как за них, так и за атрибуцию Евангелия Матфею, которая, возможно, присутствовала в заглавии с самого начала. Поскольку маловероятно, что именно апостол Матфей был автором Евангелия в том виде, как оно нам известно (об этом см. в конце главы 5), эта атрибуция может быть либо псевдоэпиграфичной, либо отражать реальную роль Матфея в создании этого Евангелия, хоть он и не был его непосредственным автором. В любом случае, Евангелие от Матфея никогда не позиционировалось как анонимное творение общины. (Использование псевдонима не тождественно анонимности. Псевдоэпиграфические сочинения создавались в русле литературной традиции, предполагающей, что у книги должен быть автор.)

(2) Во–вторых, рассмотрим традиционные заглавия Евангелий. На протяжении всей ранней рукописной традиции, начиная с 200 года, Евангелия носят единообразные заглавия: «Евангелие по…» (euangelion kata…) — кроме Ватиканского и Синайского кодексов, в которых это же заглавие дается в сокращенной форме: «По…». Мартин Хенгель убедительно показывает не только то, что более пространная форма является и более ранней, но и то, что означает она не «запись Благой вести согласно традиции, восходящей к Марку», но «Благая весте (одна–единственная), записанная согласно сообщению Марка». Обычный для имени автора родительный падеж заменяется здесь очень необычной формой «по…» (kata), дабы «выразить тот факт, что Благая весть излагается здесь согласно версии того или иного евангелиста»[802]. Каждое такое заглавие предполагает существование других евангельских писаний (не обязательно всех трех), от которых следует отличать это Евангелие[803]. Христианской общине, в которой было известно лишь одно Евангелие, не требовалось бы так его называть. Такое заглавие мог дать своей работе и сам автор, знавший о том, что в церковных общинах циркулируют и другие Евангелия. (В I веке н. э. авторы обычно сами давали заглавия своим книгам, однако эта практика не была всеобщей[804].)

Независимо от того, восходят ли эти наименования к самим авторам — ясно, что необходимость отличать одно Евангелие от другого возникла у христианской общины, как только списки более чем одного Евангелия оказались у нее в библиотеке и их начали читать на богослужении. Для первой цели необходима была внешняя идентификация книг, стоящих, к примеру, бок о бок на одной полке. Для этой цели либо на внешней стороне папируса, либо на папирусном или пергаменном ярлычке, прикрепленном к лежащему на полке свитку, помещалось краткое заглавие вместе с именем автора[805]. В случае с кодексами «название писалось на всех возможных поверхностях — на передней и задней сторонках обложки и на корешке»[806]. Как видим, и в этом смысле Евангелия не могли распространяться в церкви анонимно. Вместе с первым списком Евангелия церковь получала (по крайней мере, в устной форме) и информацию о его авторстве, которую затем использовала для идентификации рукописи и возможности отличать ее от других.

По мнению Хенгеля, поскольку Евангелия должны были быть озаглавлены на очень ранней стадии своего распространения, можно с уверенностью сказать, что заглавия, известные нам по самым ранним манускриптам (от 200 года и далее), — «оригинальные»[807]. В пользу этого говорит тот факт, что нам неизвестны какие–либо иные заглавия Евангелий. И необычная форма названий, и их повсеместное использование свидетельствуют об очень раннем происхождении. После того как Евангелия распространились повсюду, было бы гораздо труднее заменить их устоявшиеся первоначальные названия какими–либо новыми. Хельмут Кестер, полагающий, что словом «Евангелия» эти книги впервые назвал Маркион, отвергает мнение Хенгеля, что полная форма «Евангелие по…» могла использоваться уже в начале II века, хотя и не отрицает возможности ранней атрибуции Евангелий их авторам[808]. Однако Грэм Стентон поддерживает Хенгеля, указывая на раннее появление слова «евангелие» (euangelion) в значении «книга»[809].

Независимо от того, является ли название «Евангелие по…» изначальной формой, под которой Евангелия стали известны в церкви — весьма вероятно, что атрибуция Евангелий Матфею, Марку, Луке и Иоанну восходит именно к этим временам, поскольку читателям необходимо было как–то отличать одно Евангелие от другого. И ни на какой альтернативный способ идентификации наши данные не указывают. Повсеместная распространенность этой атрибуции и то, что она никогда не оспаривалась, заставляет предположить, что Евангелия появились в церкви именно под этими именами.

(3) Эти два аргумента показывают нам, что, как только Евангелия появились в церкви — у них уже имелись имена авторов, хотя и не входившие в текст Евангелий. Следующий наш вопрос об анонимности связан с содержанием Евангелий: как евангелисты сообщали сохраненные ими предания — как связанные с именами конкретных очевидцев или же как анонимную традицию общины, не требующую каких–либо имен?[810] Что ж, подведем итоги свидетельствам, рассмотренным нами в главах 3–8: (а) Имена второстепенных персонажей упоминаются в Евангелиях, как правило, с целью показать, что данное предание исходит от этого очевидца; (б) Тщательное воспроизведение списка Двенадцати во всех трех синоптических Евангелиях связано с тем, что двенадцать апостолов представляли собой официальный корпус очевидцев, формировавших предания, от которых зависят все три синоптических Евангелия; (в) В трех Евангелиях — от Марка, от Луки и от Иоанна — для указания на основного очевидца–источника данного Евангелия используется литературный прием, называемый inclusio очевидца. У Марка этот прием указывает на Петра (что означает, что Марк основывался на традиции Двенадцати, изложенной и дополненной Петром).

Лука также упоминает Петра как основного источника–очевидца, однако при помощи вторичного использования того же приема подчеркивает, что важными свидетельницами являются и женщины–ученицы Иисуса. Иоанн в своем Евангелии играет с приемом Марка, показывая, что Любимый Ученик — столь же важный, в некоторых отношениях, быть может, даже более важный свидетель, чем Петр. (В главе 14 мы рассмотрим другие приемы, которыми Евангелие от Иоанна указывает на Любимого Ученика не только как на основного очевидца, но и как на своего автора.)

Все перечисленное говорит не только о том, что евангельские предания основаны на рассказах очевидцев, но и — это очень важно! — о том, что указания на очевидцев имеются в самих Евангелиях. Признав, что Евангелия указывают свои источники, мы увидим, что они передают предания не от имени анонимного коллектива, а от имени конкретных свидетелей, несущих за эти предания ответственность.

Контроль над традицией: Евангелия и очевидцы

В предыдущей главе мы обсуждали заучивание наизусть как средство контроля над традицией — то есть сохранения ее в более или менее неизменном виде. Но чьи воспоминания сохранялись таким образом? Верно ли, что в процессе передачи свидетельство очевидцев вливалось в анонимный корпус преданий об Иисусе, принадлежащий общине в целом — корпус преданий, который община приписывала собственной коллективной памяти, а не конкретным очевидцам? До сих пор мы исходили из того, что дело обстояло иначе. Если авторы Евангелий знали записываемые ими предания как свидетельства Двенадцати, или других групп учеников, или отдельных учеников, также известных по именам, — естественно предположить, что под этими же именами передавались они в устной традиции церквей. Как мы видели в главе 2, по всей видимости, сведениями об источниках преданий обладал Папий в конце I века — то есть во время написания Евангелий. На всем протяжении процесса, от основания христианской общины до того момента, видимо, в начале II века, когда письменные Евангелия начинали заменять для нее корпус устных преданий об Иисусе — община, по–видимому, воспринимала предания об Иисусе, устные или письменные, как исходящие от конкретных очевидцев.

Как мы уже выяснили в предыдущих главах, преимущественно устные сообщества умеют сохранять и воспроизводить свои предания почти в неизменном виде, если характер и функции преданий этого требуют. Есть у них и методы, позволяющие проверять точность воспроизведения. Ян Венсайна пишет:

Там, где… исполнители стремятся придерживаться изначального смысла текста так строго, как только возможно, не допуская пропусков и искажений, тексты могут почти не изменяться. В некоторых случаях над точным исполнением преданий устанавливается официальный надзор: исполнителей, верно или неверно исполняющих предания, ждут награды или наказания… В Полинезии ритуальное наказание может постичь того, кто не воспроизвел текст слово в слово. Если присутствующие заметят ошибку — церемония прекращается. В Новой Зеландии верили, что исполнитель, допустивший хоть одну ошибку, может тут же упасть замертво. Такая же вера в божественную кару существует и на Гавайях. Подобные… верования приводили к впечатляющим результатам. Записанный на Гавайях гимн из 618 строк оказался совершенно идентичен версии, записанной на соседнем острове Оаху… Иногда существовали специальные контролеры, призванные следить за точностью исполнения. В Руанде контролерами за исполнением эзотерических священных текстов убвииру становились другие исполнители[811].

Можно предположить, что в раннехристианском движении такую же роль контролеров выполняли авторитетные хранители традиции — и первое место среди них, разумеется, должны были занимать очевидцы. Напомним, как напоминали уже не раз, что Венсайна и другие исследователи устной традиции описывают процесс передачи текстов на протяжении нескольких поколений — а в случае древней церкви до написания Евангелий мы имеем дело с сохранением свидетельства очевидцев во время их жизни. Кто же, если не они, мог контролировать верное исполнение преданий?

В пользу такой роли очевидцев следует отметить, что раннехристианское сообщество, хотя и покрывало обширные географические пространства, представляло собой сеть тесных коммуникаций: церкви постоянно общались между собой, их лидеры часто совершали длительные путешествия. Подробные свидетельства этого я приводил в другом месте[812]. Контакт с очевидцами, непосредственный или через вторые руки, вовсе не был чем–то необычным. (Община, которой адресовано Послание к Евреям, очевидно, получила свои евангельские предания непосредственно от очевидцев: см. 2:3–4.) Многие иудео–христиане из самых разных мест, несомненно, сохраняли традицию проводить праздники в Иерусалиме, где имели возможность слушать предания из уст самих Двенадцати, некоторые из которых продолжали жить в Иерусалиме. Такие важные очевидцы, как Петр или Фома, могли иметь своих учеников (как Марк в случае Петра), достаточно хорошо знавших предания об Иисусе в изложении своего учителя, чтобы во время своих путешествий самим распространять эти предания, а также следить за верностью их изложения другими. Именно эта ситуация описана в отрывке из Пролога Папия, с которого мы начали свое исследование в главе 2.

Здесь стоит обратиться к ссылкам Павла на очевидцев в его «керигматической сумме» (кратком изложении евангельской истории) в 1 Кор 15:3–8. В этом фрагменте мы встречаемся с наиболее ранним образцом жанра, очень распространенного в позднейший период, — краткого изложения евангельской истории в нескольких предложениях. Известно, что это был довольно гибкий жанр — количество упоминаемых событий варьировалось, иногда опускались одни и включались другие[813]. В Первом послании к Коринфянам цель Павла очевидна из того, что он начинает со смерти Иисуса, а затем подробно перечисляет его явления по Воскресении. В стихе 8 рассматриваемого фрагмента, а также во второй половине стиха 6 он добавляет и ссылку на самого себя. Однако попытка точно определить предание, которое цитирует Павел, и степень изменений, которые он в него вносит, не отвечает природе этого жанра. Для нашей нынешней цели достаточно сказать, что Павел, по его собственным словам, получил это предание — очевидно, от Иерусалимской церкви — и передал его Коринфской церкви при ее основании:

Ибо я первоначально преподал вам, что и сам принял, то есть, что Христос умер за грехи наши, по Писанию, и что Он погребен был, и что воскрес в третий день, по Писанию, и что явился Кифе, потом двенадцати; потом явился более нежели пятистам братий в одно время, из которых большая часть доныне в живых, а некоторые и почили; потом явился Иакову, также всем Апостолам; а после всех явился и мне, как некоему извергу

(1 Кор 15:3~8).

Список явлений по Воскресении, очевидно, имеет целью систематизировать свидетельства очевидцев. Летали его совпадают с деталями керигматической суммы в Деяниях, где Петр говорит о членах группы Двенадцати как об очевидцах явления воскресшего Иисуса (Деян 2:32; 3:15; 10:40–41); Павел у Луки также упоминает в числе очевидцев Воскресения не себя, а тех, кто были учениками Иисуса (13:31). Нет сомнения, что в своей собственной «керигматической сумме» в 1 Кор 15 Павел цитирует свидетельство очевидцев, присутствовавших при явлениях по Воскресении, в том числе видных членов Иерусалимской церкви: Петра (Кифы), Двенадцати, Иакова, брата Иисусова. Это единственный у Павла случай ссылки на Двенадцать как таковых. В Павловом понимании апостольства — для него «апостолами» были все, кого воскресший Иисус послал на проповедь[814] — «все апостолы» являются более широкой категорией, чем Двенадцать. Для Павла само собой разумеется, что большая часть этих людей сейчас, когда он пишет, еще живы; однако он говорит об этом впрямую в знаменательной ремарке о более чем пятистах очевидцах (информация, которая нигде более не встречается): «Из которых многие живы, а некоторые умерли [буквально: усопли]»[815]. Эта подробность — которую Павел, очевидно, добавил к традиционной форме предания — служит целям аутентификации: если кто–то хочет проверить эту традицию — к его услугам множество живых очевидцев, с которыми он может встретиться и выслушать их[816]. Таким образом, Павел считает само собой разумеющейся активную роль очевидцев в современности — причем имеет в виду не только таких видных лиц, как двенадцать апостолов и Иаков, но и большое количество второстепенных очевидцев.

Одна из причин, по которой были написаны Евангелия — желание сохранить эту роль очевидцев и доступ к их свидетельствам после их смерти[817]. Многие современные авторы выступают против гипотезы, что письменные Евангелия немедленно заменили собой устную традицию о речениях и деяниях Иисуса. Эта точка зрения основана, в первую очередь, на свидетельстве Папия о предпочтении устных источников, причем ошибочно полагается, что это предпочтение относится ко времени, когда писал Папий (то есть к началу II века), а не к тому времени, когда очевидцы были еще живы (как мы уже писали в главе 2). Возможно, вопрос о продолжении существования устной традиции после написания Евангелий действительно нуждается в пересмотре — вполне может быть, что устная традиция не умерла немедленно. Евангелия существовали в преимущественно устном контексте и использовались по отношению к устным материалам так, как обычно используются письменные тексты в устных сообществах — а не как полная замена устных текстов[818]. Иными словами, когда из–за смерти очевидцев их роль осталась вакантной — их начали заменять Евангелия. Очевидцы взаимодействовали с устной традицией, влияли на нее, несомненно, в какой–то степени сами переходили в устную традицию — но в то же время выступали гарантом устной традиции, как очевидцы, когда были живы, и механизмом контроля над традицией, поскольку позволяли сверять традицию с показаниями очевидцев, теперь записанными в книгах.

Критики форм видели в Евангелиях народную литературу, более или менее тесно связанную с устными преданиями, анонимно сложившимися и анонимно циркулирующими в общинах. Мы же утверждаем, что Евангелия связаны со свидетельствами очевидцев не долгим периодом анонимной передачи, но во многих случаях — непосредственным доступом к очевидцам, а в других случаях — всего лишь одним посредником. Впрочем, нельзя игнорировать ценные наблюдения приверженцев методов литературной критики и критики редакций над тем, как авторы Евангелий редактировали полученные предания — как в богословском, так и в литературном отношении. Критика редакций часто доходила до преувеличений: сейчас мы знаем, что многие мелкие вербальные и сюжетные расхождения у синоптиков не обязательно заключают в себе некие тонкие смысловые различия — чаще это просто варианты исполнения, обычные для устных преданий. И все же нельзя не удивляться тому искусству, с которым евангелисты соткали из известных им преданий единое целое, несущее в себе ясную и четкую концепцию Иисуса и христианской веры. Маловероятно, чтобы этот единый сюжет, скрепленный едиными идеями и концепциями, существовал в более или менее развитой форме уже в свидетельствах очевидцев (за исключением очевидца, писавшего Четвертое Евангелие, как мы увидим в главах 14–17). Именно авторы Евангелий создали из разрозненных воспоминаний очевидцев жизнеописания (bioi) Иисуса.

Для того, чтобы отдать должное и точному сохранению в Евангелиях свидетельств очевидцев, на которых указывают сами Евангелия, и в то же время — творческой работе их истинных авторов–евангелистов, необходима адекватная модель работы античного историографа, напоминающей современную устную историю. Самуэль Бирског описывает ее так:

Древние историографы использовали свидетельские показания прямо и / или косвенно, присутствуя при описываемых событиях сами и /или разыскивая и расспрашивая других очевидцев… Во многом они действовали как историки, опирающиеся на устные источники, чтобы услышать живые голоса очевидцев. Сообщения очевидцев становились важнейшей частью их сочинений. Рассказы очевидцев — как самих историков, так и других лиц — выслушивались и записывались[819].

Тесная связь со свидетельствами очевидцев в Евангелиях отвечает высочайшим стандартам античной историографической практики. Эти стандарты предполагали, что лучшая история — история новейшая, написанная, пока еще живы очевидцы. Следовательно, Евангелия были написаны в период от смерти Петра до смерти Любимого Ученика, пока очевидцы постепенно уходили из жизни.

Память индивидуальная и коллективная

Критики форм полагали, что евангельские предания помнила «община». Интересно отметить, что писали они в то же время, когда французский социолог Морис Хальбвакс ввел в социологию понятие «коллективной памяти»[820]. Но, хотя эта концепция имеет самое прямое отношение к модели устной истории, которую использовали критики форм — они, по–видимому, не только не испытали ее влияния, но и не уделили ей серьезного внимания[821].

Труды Хальбвакса, в которых подчеркивалась социальная сторона индивидуальной памяти, приводящая к возникновению памяти коллективной, оказали значительное влияние на антропологию, социологию, историю культуры и устную историю[822]. В результате в этих дисциплинах коллективная память начала заслонять индивидуальную, в то время как психологические исследования памяти, которых мы коснемся в следующей главе, начали чрезмерно сосредоточиваться на индивидуальной памяти, без учета ее социальных аспектов. В последнее время с обеих сторон появляются попытки выправить этот крен и вернуть равновесие[823]. Так, антрополог Джеймс Фентресс и историк Средневековья Крис Уикхем совместно написали книгу о коллективной памяти, в предисловии к которой формулируют свою задачу так:

…Важная проблема, встающая перед каждым, кто хочет следовать за Хальбваксом в этой области: как разработать такую концепцию памяти, которая, полностью отдавая должное коллективной стороне сознательной жизни человека, не превращала бы индивидуума в какой–то автомат, пассивно повинующийся воле коллектива?[824]

Барбара Мисталь, также критикуя тенденцию к социальному детерминизму в работе Хальбвакса, тоже ищет некую золотую середину между социальным детерминизмом и чрезмерным индивидуализмом, игнорирующим социальное измерение. Она предлагает «интерсубъектный» подход, в котором запоминание, хотя и складывается сообразно культурным формам и ограничивается социальным контекстом, является индивидуальным психическим актом. Запоминают отдельные люди — однако они же постоянно контактируют с миром, пронизанным коллективными традициями и коллективными ожиданиями[825]. Память «интерсубъектна»: «запоминает индивидуум; однако запоминание — не просто индивидуальный акт»[826].

Для наших целей важно провести некоторые разграничения, которые в подобных дискуссиях обычно не делают. Одно из них — различие между личной или «живой» памятью, когда в процессе воспоминания человек вновь «переживает» запомнившиеся ему события, и, с другой стороны, запоминанием информации. Вполне возможно запомнить и впоследствии воспроизводить в памяти информацию, в том числе о собственном прошлом, без переживания этой памяти как личной. Например, можно узнать (из собственного дневника или со слов других людей), что сорок лет назад ты побывал на свадьбе такого–то знакомого — однако ничего об этом не помнить. Это информационная память, отличная от непосредственного воспоминания. Воспоминание возможно лишь для человека, участвовавшего во вспоминаемом событии (хотя бывают и случаи ложных воспоминаний, когда люди «помнят» переживание и восприятие событий, при которых они на самом деле не присутствовали). Когда такое воспоминание передается другим — оно перестает быть личным воспоминанием и превращается в информацию о том, что произошло с человеком, пережившим такое–то событие и его запомнившим.

Большая часть того, что именуется «коллективной», «социальной» или «культурной» памятью — не что иное, как общая информация о прошлом. Именно это имеется в виду, когда говорят, например, что какая–то большая социальная группа «помнит» некое значительное событие прошлого: хотя, если это событие произошло более или менее недавно, конкретные члены сообщества могут иметь о нем личные воспоминания и даже обогащать коллективную память своими личными свидетельствами. Таким образом, индивидуальная память, разделенная с другими, является первичным источником памяти коллективной и, более того, может подпитывать собой последнюю на любой из более поздних стадий — пока индивиды, о которых идет речь, живы и активно вспоминают свое прошлое. Вследствие такой связи между индивидуальной и коллективной памятью большинство специалистов, изучающих коллективную память, если вообще передают личные воспоминания, то присоединяют их к коллективной памяти[827]. Так, например, Мисталь, подчеркивая, что вспоминает именно индивид, не имеет в виду ни его собственные воспоминания, ни даже то, что индивид каким–либо образом заинтересован в различении собственных воспоминаний и общего знания о прошлом, почерпнутого из любых других источников. Как правило, она говорит о таком знании прошлого, которое не предполагает личных воспоминаний. В сущности, «память» для нее равнозначна традиции[828]. Припомнив проведенное Яном Венсайной различие между устной историей и устной традицией (см. главу 2), мы можем сказать, что в фокусе устной истории находятся личные воспоминания, в то время как устная традиция работает с коллективной памятью группы, прошедшей через поколения. Личное воспоминание имеет временной лимит — оно существует, лишь пока живет его носитель, — но у коллективной памяти такого лимита нет.

Чтобы двигаться дальше, выделим три категории: (1) социальный аспект личных воспоминаний; (2) общие воспоминания группы; и (3) коллективная память. Первая категория достаточно важна — она позволяет избежать чрезмерно индивидуалистического понимания личной памяти; однако не следует смешивать ее с остальными. Даже свои личные воспоминания индивидуум хранит как член определенной группы; ученые, прилагающие к античному миру концепции средиземноморской антропологии, утверждают, что для античности это намного более верно, чем для современного западного индивидуализма. Однако даже если говорить о современной культуре — права Мисталь: «Личное воспоминание существует в социальном контексте: оно основано на социальных сигналах, используется в социальных целях, управляется социальными нормами и образцами и, таким образом, содержит в себе немало социального»[829].

Этой темы мы еще коснемся в следующей главе. Сейчас же важно отметить, что социальное измерение личных воспоминаний вовсе не противоречит личному чувству «собственности» на воспоминание о том или ином пережитом событии. В рассказе о таком воспоминании — как правило, в единственном числе первого лица — социальное измерение может вовсе не присутствовать. Кроме того, не следует думать, что социальное измерение есть только у памяти. Люди зависят от общих культурных ресурсов во всех аспектах своего мышления и должны отвечать культурным ожиданиям во всех формах общения с окружающими.

Таким образом, социальное измерение личных воспоминаний не требует «растворения» личной памяти в памяти коллективной. Не требует оно и подчинения личной памяти коллективной как некоей высшей форме. Однако (2) существует форма памяти, связанная с тем, что группа людей, пережив вместе какое–либо событие, сохраняет и общие воспоминания о нем. Групповые воспоминания такого рода есть у каждой семьи. Фонд общей памяти группы создается из своего рода смешения индивидуальных воспоминаний. Однако у индивидуумов сохраняются собственные воспоминания: личные точки зрения на события, пережитые всей группой, а также воспоминания о том, чего остальные члены группы не помнят[830].

Именно о таком типе групповой памяти говорит Джеймс Данн, когда весьма логично предполагает, что уже во время служения Иисуса у его учеников начали формироваться общие воспоминания о нем[831]. Можно предположить, что это происходило одновременно с несколькими группами учеников. Такой неформальный обмен воспоминаниями предшествовал более официальному формированию корпуса преданий, произошедшему в какой–то достаточно ранний момент истории Иерусалимской церкви. Основным источником этих преданий стали воспоминания Двенадцати; но, возможно, в них были включены и свидетельства других людей — например, учениц, помнивших события смерти и погребения Иисуса, а также обретения пустой гробницы, при которых другие ученики не присутствовали. Так от общих воспоминаний сообщество перешло к собиранию воспоминаний — не только от Двенадцати, но и от других очевидцев. Это был шаг и в сторону третьей категории — коллективной памяти. Однако ни обмен воспоминаниями среди учеников, ни собирание и упорядочивание воспоминаний Двенадцати не уничтожили и не устранили личных воспоминаний каждого очевидца в отдельности.

(3) Термином «коллективная память» я обозначаю предания группы о событиях, о которых далеко не у всех членов группы имеются личные воспоминания. В период, когда очевидцы жизни Иисуса были еще живы и доступны, набор индивидуальных и общих воспоминаний должен был превратиться в такую чисто коллективную память. Группы христиан, не бывшие очевидцами, принимали свидетельства очевидцев, приходившие к ним как непосредственно от очевидцев, так и в виде общих воспоминаний группы (Двенадцати), как свою общинную традицию[832]. Мы уже обсуждали причины предположений, что элементы этой традиции продолжали приписываться очевидцам, из воспоминаний которых они сложились. Общины принимали их не просто как анонимную традицию, которую теперь можно сделать своей — они знали, что эти предания принадлежат очевидцам, от которых они пошли. Термин «коллективная память» не должен заслонять этого факта.

В Евангелиях личные и общие воспоминания очевидцев приобрели письменную форму — однако, как мы уже видели, указания на очевидцев–источников того или иного предания были включены в повествование. Эти записанные предания сформировали коллективную память церкви об Иисусе. Тот факт, что именно четыре канонических Евангелия, после периода жарких споров о том, какие евангелия следует считать достоверными, стали постоянными источниками коллективной памяти церкви об Иисусе, означал, что эта коллективная память сохранила некое сознание своего происхождения от личных воспоминаний очевидцев. Сама церковь не «помнила» Иисуса в том же смысле, в каком помнил его, например, Петр — ее память об Иисусе была «вторичной» и не имела бы никакой реальности, не будь она укоренена в личных воспоминаниях Петра и прочих.

Проведенные нами разграничения должны предостеречь нас от бездумного применения к преданиям об Иисусе в новозаветный период всего того, что говорят о коллективной памяти социологи и историки. Последнее во многих случаях относится более или менее ко всему, что знают сообщества о своем коллективном прошлом[833], независимо от того, играют ли какую–то роль здесь личные воспоминания. Акцент при этом ставится на том, как сообщество осмысливает свое коллективное прошлое и использует воспоминания о нем в настоящем. Использование понятия коллективной памяти в истории культуры и других подобных дисциплинах, как правило, не предполагает интереса к личным воспоминаниям как источникам коллективной памяти. Если же о них вообще вспоминают — как правило, социальное измерение индивидуальной памяти используется для того, чтобы стереть разницу между ней и коллективной памятью[834]. Мы уже показали, что это неверно. Существует реальное и существенное различие между, с одной стороны, личными воспоминаниями, на которые оказывает влияние социальный контекст — и, с другой — той коллективной памятью, которая составляет собственность всей социальной группы и представляет собой информацию о ее коллективном прошлом. Личные воспоминания могут помочь в формировании коллективной памяти, но от этого не становятся ей тождественны. В определенных обстоятельствах (как в древнейшем христианском движении) личные воспоминания могут сохранять решающее значение именно как личные воспоминания. Тот факт, что их носители принадлежат к определенной группе, а их воспоминания встроены в определенный социальный контекст, не преуменьшает значимости их самих как индивидуумов, а их воспоминаний — как уникального личного опыта, именно по этой причине высоко ценимого группой.

Есть и другая область, в которой дискуссия о коллективной памяти прямо связана с нашим исследованием передачи преданий об Иисусе. Еще одно наследие Дюркгейма и Хальбвакса, помимо тенденции растворять индивидуальную память в коллективной — тесно связанная с ней склонность отождествлять воспоминания как таковые с их функциями в жизни сообщества. И снова мы видим поразительное сходство с критикой форм и ее влиянием на новозаветные исследования на протяжении всего XX века[835]. Мисталь называет эту тенденцию «презентистским» подходом к коллективной памяти, определяя его как убежденность в том, что «настоящее формирует прошлое согласно своей доминирующей идеологии»[836]. При этом память оказывается на службе групповой идентичности: предполагается, что прошлое изобретается в форме новых преданий или ритуалов, дабы создать или поддержать групповую идентичность. Когда внимание переносится на то, кто же контролирует и навязывает сообществу такие вымышленные воспоминания, социальная память начинает восприниматься как идеология, обслуживающая интересы власти. По мнению Мисталь, память при этом превращается в «пленницу политического редукционизма и функционализма»[837]. Полной идентификации социальной памяти с политической идеологией можно избежать с помощью того, что она называет «народническим» подходом к социальной памяти. Этот подход, основанный на идеях Мишеля Фуко о народной памяти и обратной памяти, показывает, что социальная память может конструироваться не только «сверху вниз», но и «снизу вверх» («обратно»). Группа устных историков, называющих себя «группой народной памяти», критикует даже Фуко за его недооценку независимости народных воспоминаний и их способности сопротивляться доминирующей идеологии — и посвящает себя исследованию альтернативных традиций[838].

Наконец, Мисталь описывает подход «динамики памяти», важный тем, что он противостоит тенденции растворять память о прошлом в ее функциях в настоящем[839]. Социальная память предстает здесь как постоянный процесс «торга» с прошлым, показывающий, что существуют «пределы возможности для лиц, действующих в настоящем, переделывать прошлое сообразно своим интересам». Прошлое — не просто современный конструкт: оно «отчаянно сопротивляется попыткам себя пересмотреть». Каждый рассказ о прошлом — новая попытка понять взаимоотношения прошлого и настоящего. Эти взаимоотношения постоянно меняются, вместе с ними течет и развивается социальная память; однако этот процесс не ограничивается «выдумыванием» прошлого — он заключается в постоянном взаимодействии прошлого и социальной памяти[840]. Такой подход к коллективной памяти в исторической науке представляет собой близкую параллель с критикой Венсайны выдвинутого антропологом Джеком Гуди принципа полного гомеостаза (конгруэнтности) между устными преданиями и их использованием в устных сообществах. Мы уже упоминали об этом в главе 10, говоря о причинах сомневаться в правильности подхода критики форм к евангельским преданиям. Венсайна настаивает, что «между содержанием [устной традиции] и актуальными проблемами существует некоторая взаимосвязь — но отнюдь не тотальная», и отмечает, что «присутствие в различных традициях архаизмов опровергает теорию гомеостаза»[841]. Иными словами, социальная память или устная традиция, конечно, связана с настоящим — однако это сложная и изменчивая взаимосвязь. Прошлое с настоящим ведут своего рода торг, полный компромиссов и взаимных уступок: прошлое в этой борьбе — голос, который хочет быть услышанным. Его нельзя просто выдумать по своему усмотрению.

Одна из ролей очевидцев в раннем христианстве состояла в том, чтобы дать этому голосу прозвучать в социальном контексте, где сообщество активно стремилось расслышать голос собственного прошлого — не ради прошлого как такового, но для того, чтобы понять взаимоотношения настоящего с теми решающими событиями, которые не только создали групповую идентичность этого сообщества, но и принесли спасение миру. Разумеется, некое взаимовлияние памяти о прошлом и актуальных событий имело место уже в свидетельствах очевидцев — однако в ограниченном масштабе, учитывая «изолированный» характер евангельских преданий (см. главу 11). Во многом именно очевидцы представляли собой начало, сопротивляющееся «подгонке» коллективной памяти под актуальные нужды. Коллективная память или традиция в процессе своего развития осознала это сопротивление и признала его как неотъемлемую часть своего самосознания. Когда предания об Иисусе полностью перешли к общине и атрибуция преданий облегчила общине изобретение новых традиций, о котором говорили критики форм — предания продолжали атрибутироваться очевидцам, и это охраняло их неизменность. Индивидуальные воспоминания не теряли своей сути, растворяясь в коллективной памяти, — напротив, именно в коллективной памяти они сохраняли свою идентичность. Введение свидетельств очевидцев в Евангелия сохранило эту идентичность на тысячелетия. Вновь и вновь христиане открывают взаимосвязь истории Иисуса с текущими обстоятельствами своей жизни — вновь и вновь прошлое встречается с настоящим. И в самих Евангелиях происходит эта встреча — встреча евангелистов с Иисусом, увиденным глазами очевидцев.

13. Память очевидцев

Особенности и разновидности памяти • Как могут конструироваться воспоминания ·• Принципы интерпретации событий прошлого •·Точка зрения участника и точка зрения наблюдателя события • Надежны ли воспоминания о евангельских событиях •·История жизни Иисуса в памяти свидетелей •·Связь форм евангельских преданий с очевидцами •· Психология свидетельских показаний в суде

Все мы знаем по опыту, что память часто нас подводит. Кажется, мы забываем гораздо больше, чем помним. Воспоминания могут искажать действительность. Иногда разные люди запоминают одни и те же события совершенно по–разному. Память играет с нами дурные шутки: порой мы совершенно уверены, что наши воспоминания точны — но они оказываются неточными. А иной раз люди ясно «помнят» то, чего вообще не было! С другой стороны, тот же опыт подсказывает нам, что в повседневных вопросах памяти чаще всего можно доверять. Иначе как бы существовало само человеческое общество? Задумавшись об этом, мы понимаем, что воспоминания, причем достаточно точные, могут сохраняться на протяжении довольно долгого времени. И все же — имеет ли смысл говорить о достоверности евангельских преданий? Могли ли события земной жизни Иисуса точно сохраниться даже в памяти очевидцев? До сих пор наша аргументация касалась вопроса, сколь далеко отстояли авторы Евангелия от очевидцев, сформировавших и передававших эти предания. Положим, нам удалось успешно доказать, что их разделяло не столь далекое расстояние, как считают многие, — но что же дальше? Можно ли полагаться на память самих очевидцев?

Психологи изучают нашу память и построение наших воспоминаний уже более ста лет. За это время накопилось множество данных и их интерпретаций, прямо связанных с вопросом надежности памяти очевидцев. Однако исследователи Нового Завета, как правило, не обращаются к этим ресурсам[842]; так что эта глава нашей книги станет первой систематической попыткой привлечь соответствующие данные и теоретические положения к исследованию евангельских преданий.

Однако прежде чем подойти к воспоминаниям очевидцев об Иисусе с точки зрения психологии памяти, приведем два знаменательных случая, наглядно показывающих, что свидетельства очевидцев в нашей повседневной жизни (то есть вне контекста свидетельства в суде) порой оказываются совершенно ненадежными, но иногда — удивительно точными и достоверными. Этим мы очертим проблему и обрисуем крайние точки ее возможных решений.

Как Россини встречался с Бетховеном

Желая продемонстрировать, сколь ненадежны бывают показания очевидцев, Ян Венсайна рассказывает такую историю:

Предупреждением для неосторожных послужит знаменитое воспоминание Россини о его встрече с Бетховеном в молодости. Впервые рассказывая эту историю через несколько лет после смерти Бетховена, Россини утверждал, что, придя к нему домой, с немалым трудом попал внутрь — и так и не смог поговорить с хозяином, поскольку тот почти не владел итальянским (родным языком Россини). В последнем, впрочем, можно усомниться. К концу жизни Россини эта история превратилась в настоящую легенду. В ней страдающий маэстро, в муках творчества, принимал Россини как дорогого гостя, советовал ему продолжать свой великий труд и, наконец, восхвалял «Севильского цирюльника» как величайшую комическую оперу всех времен[843].

Этот пример показывает нам, как очевидец, рассказывая и пересказывая свою историю на протяжении многих лет, может полностью изменить очертания и саму суть своего автобиографического воспоминания. Мотив в этом случае очевиден. Россини здесь выступает как свидетель, совершенно не заслуживающий доверия. Но верил ли он сам в свою историю в ее поздней форме? Очень может быть.

Случай с трупом рыбака

Вместе с тем вполне можно хорошо помнить события прошлого, даже если они происходили очень давно. Приведем любопытный пример:

восьмидесятитрехлетний мужчина подробно рассказал о событии, происшедшем более семидесяти лет назад. Пример этот особенно интересен, поскольку воспоминания о столь далеком прошлом, как правило, трудно проверить на точность.

В июне 1901 года в местной газете графства Норфолк (Англия) появилась такая заметка:

Загадочная трагедия в Уинтертоне В дюнах найден мертвец

Во вторник вечером в Уинтертоне, рыбацком поселке в восьми милях от Ярмута, была обнаружена страшная находка. Некий рыбак вместе с джентльменом из Ярмута, гуляя с собакой по прибрежным дюнам, наткнулись на труп мужчины, висящий на столбе. И столб, и сам мертвец были почти занесены песком. Покойный висел на прочном шнуре, очевидно, затянутом его собственной рукой. Лицо его покрылось плесенью и сделалось практически неузнаваемым. Однако по одежде в нем узнали рыбака по фамилии Джислам, пропавшего около пяти недель назад, о котором думали, что он либо утонул, либо ушел в море. Таким образом, покойный был опознан. Труп найден в весьма глухом и малопосещаемом месте; возможно, он не был бы обнаружен еще долго, если бы собака не привлекла к нему внимание хозяина.

На следующий день было проведено дознание, о котором газета опубликовала следующий репортаж:

Первым дал свидетельские показания шурин покойного, Альберт Роберт Джордж, также рыбак, проживающий в Уинтертоне. Покойному, сообщил он, было тридцать шесть лет. Временами он начинал вести себя странно, и свидетель не может с уверенностью сказать, полностью ли он сознавал в это время свои действия. Последний раз свидетель видел его живым 8–го марта поблизости от дома. Он видел, как покойный обнял своего трехлетнего сына Стенли, затем сказал: «Прощайте» и ушел. Свидетель полагал, что он ушел в море. Мог ли покойный быть чем–либо расстроен, он не знает. Следующая свидетельница, жена покойного, Сюзанна Болтон Джислам, подтвердила слова своего брата. Ее покойный муж, сообщила она, застраховал свою жизнь в компании «Пруденшиал». 8–го марта он покинул дом — в этот день она в последний раз видела его живым. Каких–либо ссор между ними перед этим не было, однако покойный был расстроен необходимостью участвовать в качестве присяжного в слушаниях суда графства. Она полагает, что временами он не вполне понимал, что делает, хотя никогда не слышала от него угроз совершить самоубийство или даже разговоров об этом.

Присяжные вынесли вердикт: «Самоубийство в состоянии временного умопомешательства».

Много лет спустя, в 1973 году, в ходе исследования, посвященного старинным деревенским обычаям, престарелый местный житель рассказал интервьюеру эту историю.

Респондент: Давненько это было — в 1910–м, кажется. Жили они бедно, и жена постоянно его пилила. Отправляйся в море, найди работу, сделай то, сделай се… А у него ничего не получалось. Вот он и не выдержал. Вышел однажды из дома и, люди видели, пошел будто бы на юг. Последний раз его видели вон там, у поворота. Но он схитрил. В полдень, когда… все разошлись по домам обедать, повернул назад и ушел на север. Подняли тревогу… прочесали холмы… ходили в Ярмут узнать, не уплыл ли он на каком–нибудь судне. Но так и не нашли. Нигде ни следа. И бросили это дело. Жена его, бедная, из дому не выходила, все сидела и ждала, что он вернется… И вот однажды вечером один человек — а случилось это в мае, и прошло недель шесть, значит, был уже июнь, начало июня, должно быть, точнее не скажу… так вот, один человек гулял, как обычно, по берегу. С ним была собака. Отошел довольно далеко–должно быть, чтобы дать собаке хорошенько выгуляться. Они поднялись на дюны. И вдруг пес останавливается на одном месте, лает, воет и никак не хочет оттуда уходить. Было это довольно далеко от Уинтертона, к северу. Он думает: что за притча? Несколько раз подозвал пса, но тот не шел, так что ему самому пришлось пойти посмотреть. И видит он этого парня. Висит на столбе, примерно вот на этакой высоте. Ну… птицы его поклевали, да. Вид был жуткий. Страшно смотреть на такое. Ну, пса он отозвал, конечно. Вернулся домой, в Уинтертон, пошел прямо в береговую полицию и обо всем рассказал. Ну, конечно, тут началось… это… в общем, зашумел народ. Многие винили его жену. Собралась компания: сделали чучело, подожгли — дождались, пока станет темно, часов в десять или в одиннадцать вечера — и с песнями обнесли вокруг их дома. Что пели — не помню. Мне тогда десять лет было. Забыл… Но бедную его старуху это подкосило. Нет, она не свихнулась, но слегла, попала в больницу — там и померла.

Интервьюер: Люди считали, что она своими попреками довела его до этого?

Респондент: Да–да.

Интервьюер: Вы сказали, это произошло в 1910 году, и тут же — что вам тогда было десять лет?

Респондент: Да, десять лет мне было.

Интервьюер: А родились вы…

Респондент: В 1890.

Интервьюер: Значит, десять лет вам было в 1900 году.

Респондент: А я разве сказал не «девятисотый»?

Интервьюер: Кажется, вы сказали «девятьсот десятый».

Респондент: Ах да, точно. Значит, в девятисотом. Как раз на рубеже веков. В июне… А сделал он это с собой в мае — точнее не смогу вам сказать. И похоронили его здесь, в Уинтертоне, на церковном кладбище[844].

Даты в личных воспоминаниях сохраняются хуже всего; поэтому стоит отметить, что свидетель не только верно назвал месяцы, в которые происходили описываемые события, но и верно определил свой тогдашний возраст — хотя и перепутал год. Показания свидетеля вполне соответствуют репортажам в местных газетах; дополнительные детали также выглядят вполне правдоподобно, хотя и невозможно сказать, не являются ли некоторые из них («Он думает: что за притча?») своего рода «литературными украшениями», естественными для рассказа. Особенно интересно то, как дополняют друг друга, представляя разные точки зрения на происшедшее, рассказ свидетеля и газетный репортаж о дознании. На дознании жена покойника и ее брат, очевидно, тщательно избегают любых указаний на то, что она могла довести мужа до самоубийства. Из воспоминаний свидетеля видно, что многие соседи именно так и думали — и что, учитывая материальное положение и отношения этой семейной пары, их подозрения были не совсем необоснованными.

То, что свидетель так хорошо запомнил это событие, хотя оно не касалось его лично, и сам он был в то время ребенком, по–видимому, связано с необычным и зловещим характером происшествия — тем, благодаря чему оно оказалось очень запоминающимся, причем, быть может, для десятилетнего мальчика в особенности. Однако можно предположить также, что рассказ об этом событии часто повторялся — как самим свидетелем, так и другими в его присутствии. Частое повторение, как мы увидим далее — важный элемент сохранения воспоминаний.

Событийная память

Ту разновидность памяти, о которой пойдет речь в этой главе, мы будем называть, вслед за Уильямом Брюером, «событийной» (recollective)[845]. В литературе ее называют очень по–разному: «эпизодическая память», «личная память», «автобиографическая память». Однако Брюер считает термин «автобиографическая память» более широким и различает четыре типа автобиографической памяти. Вот они: (1) событийная память — личная память, включающая в себя ментальные образы, о конкретных событиях своей жизни; (2) общая личная память — личная память, включающая в себя ментальные образы, о постоянных или регулярно повторявшихся жизненных обстоятельствах или условиях; (3) автобиографический факт — знание о каких–либо фактах своей жизни, не сопровождающееся ментальными образами или «переживанием заново» этих фактов; (4) «схема Я» — общее представление о себе, сформированное множеством разнообразных переживаний[846].

Большая часть евангельских рассказов о конкретных эпизодах служения Иисуса, если они основаны на свидетельствах очевидцев, относятся к первой категории. Есть в Евангелиях и обобщенный материал, который можно отнести ко второй категории. Однако речения Иисуса, не являющиеся неотъемлемой частью сюжетных эпизодов, в эти категории не укладываются. Как мы показали в предыдущей главе — они, возможно, заучивались наизусть (в определенной степени) и передавались так же, как и другая информация, предназначенная для запоминания. По всей видимости, даже очевидцам нелегко было вспомнить, где, когда и при каких обстоятельствах Иисус произнес то или иное речение: даже если они это вспоминали — такое воспоминание становилось случайным дополнением к процессу воспроизведения и передачи речения. В этой главе мы обсудим психологию тех воспоминаний очевидцев, которые легли в основу сюжетных эпизодов евангельских повествований.

Брюер тщательно и вдумчиво перечисляет характеристики событийной памяти:

Событийная память — это память о конкретном эпизоде из прошлого индивида. Обычно она представляет собой «переживание вновь» того феноменального опыта, который индивид переживал в тот момент. Так, подобные воспоминания обычно содержат в себе информацию о месте, действиях, лицах, предметах, мыслях и чувствах. Прямые указания на время в них отсутствуют. Информация в этой форме памяти выражается в виде ментального образа. По сравнению с визуальным восприятием образы событийной памяти расплывчаты, нечетки, схематичны и нестойки. Точкой зрения в них может быть как изначальная позиция индивида в момент переживания события, так и позиция наблюдателя. Образ может содержать в себе детали, несущественные для вспоминаемого события. Кроме того, событийная память, по всей видимости, включает в себя пропозиционную (не–образную) информацию. Событийные воспоминания сопровождаются убежденностью, что индивид действительно лично пережил вспоминаемое событие в прошлом. Недавние событийные воспоминания, как правило, достаточно надежны и достоверны, если не подвергаются сильному воздействию схематизирующих процессов. Событийные воспоминания предполагают уверенность в точности их содержания, а эта уверенность, в свою очередь, часто говорит об объективной точности воспоминания[847].

Копия или (ре)конструкция?

Важным теоретическим вопросом в изучении памяти, как для психологов, так и для философов, является вопрос, что же представляет собой событийная память — копию пережитого впечатления или его реконструкцию? Решение этого вопроса зависит именно от теоретических предпосылок: имеющиеся у нас данные, конечно, дают важную информацию, однако допускают различные интерпретации. В последние годы в психологической литературе преобладают реконструктивные теории[848]. Однако встречающиеся порой отсылки к экспериментам и выводам сэра Фредерика Бартлетта, описанным в его классическом труде «Работа памяти» (1932)[849], приводящие авторов к заключению, что событийная память носит реконструктивный характер[850], едва ли оправданны, поскольку Бартлетт исследовал запоминание текстов, рассказов, изображений, но не лично пережитых событий. Вместе с тем феномен «ложной памяти», когда человек с той же уверенностью, какая свойственна «истинным» воспоминаниям, «вспоминает» события, которых никогда не переживал в реальности, показывает нам, что представление о воспоминании как копии реального впечатления, как минимум, не вполне адекватно.

Дэвид Либерман пишет, что, согласно теории копирования, «память… похожа на видеозапись: она аккуратно записывает все, что мы переживаем, а затем воспроизводит по первому требованию»[851]. Нужно сразу отметить, что эта аналогия совершенно неверна. Восприятие образов всегда избирательно и интерпретативно. Кроме того, реконструктивные теории памяти предполагают, что повторное восприятие содержания памяти представляет собой не просто воспроизведение пережитого когда–то, а его ре–конструирование. Можно сказать, основной вопрос заключается в том, как хранятся воспоминания. Сторонники реконструктивных теорий полагают, что наша событийная память — это не простой «склад» воспоминаний, хранящихся в неприкосновенности где–то в глубинах сознания. Воспроизведение воспоминаний — процесс творческий, включающий в себя сопоставление различных элементов автобиографического знания: «Воспоминание — сложная и творческая работа, предполагающая сравнение и отбор информации из различных отделов огромной базы данных»[852]. С этой точки зрения, «воспоминания — временные, преходящие ментальные образы, существующие лишь в контексте определенных психических процессов»[853]. Эту точку зрения поддерживают данные экспериментов, показывающие, что в воспоминаниях одного и того же человека об одном и том же событии в разное время и в различных контекстах присутствуют как стабильность, так и вариативность деталей[854].

Важно отметить вместе с Дэвидом Рубином: реконструктивная теория событийной памяти «ничего не говорит о точности или неточности воспоминаний — она утверждает лишь то, что воспоминания не хранятся в мозгу как целое, зашифрованные и неприкосновенные, а складываются из множества компонентов»[855]. Если воспоминания точны (что, несомненно, возможно и часто встречается) — эта теория объясняет, каким образом они сохраняют точность. Однако даже самые точные воспоминания по самой своей природе избирательны и интерпретативны. Согласно общепринятым психологическим теориям, память работает со «схемами» (другие термины с аналогичным значением — «рамки» или «сценарии»), паттернами, позволяющими определенным образом организовывать данные[856]. Эти «схемы» могут включать в себя общие представления о том, что обычно происходит в таких–то и таких–то обстоятельствах, образцы повествования, позволяющие создать из набора впечатлений связный рассказ, наконец, «схему Я» — то есть представление о собственной личности и характере вспоминающего[857]. (Психологи, говоря о подобных вещах, часто используют индивидуалистическую терминологию: однако необходимо отметить, что «схема Я» представляет индивида не в изоляции, а в его неизбежных отношениях с другими.) Поскольку схемы вообще и особенно «схемы Я» со временем могут меняться, меняются и организующие принципы памяти — в результате может варьироваться и содержание воспоминаний. Более того: цель, ради которой воспоминания извлекаются из памяти и сообщаются другим (ибо процесс воспоминания всегда неразрывно связан с коммуникацией), также может оказывать заметное воздействие на конструирование воспоминаний.

Воспоминания конструируются не случайным образом. У процесса реконструкции информации, безусловно, есть свои ограничения, с которыми связана относительная точность памяти и стабильность воспоминаний в различных обстоятельствах. Однако реконструктивная теория объясняет, каким образом в воспоминаниях возникают серьезные неточности. Если человеку не удается вспомнить какие–то детали пережитого — его сознание может заполнить пробелы деталями, взятыми из других источников. Приведем яркий пример — воспоминания женщины о своем детстве. Она пишет о том, как однажды живо вспомнила сцены русской революции 1905 года, во время которой ей было пять лет:

Я смотрела из окна, а прямо под окном мимо нашего дома бежали две перепуганные женщины: растрепанные, без шляп, без платков. «Революционерки», — сказала мама, стоявшая позади меня; я обернулась к ней. Тут, к своему изумлению, я поняла, что нахожусь в гостиной дома, куда мы переехали, когда мне было тринадцать!

Дальше она объясняет, что этот дом был очень похож на тот, в котором жила ее семья в 1905 году[858]. Память ввела ее в заблуждение, дополнив данные событийной памяти сведениями из общей личной памяти (то есть о доме, в котором она жила), близкими к истине, но фактически неверными. Крейг Барклей, приведя этот пример, замечает:

Возможно, подобным же образом действуют схемы во многих автобиографических воспоминаниях. Благодаря сходству определенных перцептивных или концептуальных черт отдельные элементы прошлого добавляются или изымаются при реконструкции таким образом, чтобы история стала связной и правдоподобной как для самого вспоминающего, так и для других[859].

Кроме того, искажение воспоминаний и нарушение реконструктивного процесса может возникнуть из–за неверной информации о том событии, которое субъект вспоминает. Случается, что такая неверная информация бессознательно включается в воспоминания и становится их частью[860]. Иной раз доходит до того, что люди совершенно искренне «вспоминают» якобы происходившие с ними события, которых в действительности не было. Это подтверждает эксперимент, проведенный с 14–летним мальчиком по имени Крис. Его старшего брата попросили

…спросить Криса, помнит ли он, как потерялся в торговом центре, когда ему было пять лет. Поначалу Крис не мог этого вспомнить — что неудивительно, поскольку такого случая не было — но брат подсказывал ему детали, и постепенно Крис начал вспоминать. Примерно через 2 недели он уже помнил это событие во всех подробностях и ярко и живо о нем рассказывал[861].

Совершенно ложные воспоминания такого рода (далеко не всегда сознательно внушенные), по–видимому, очень часто относятся к детству[862] — как в случае Марка Твена:

Многие годы я помнил, как мой брат Генри, которому тогда была всего неделя от роду, шагнул в костер во дворе. Странно «помнить» подобные вещи, и еще удивительнее, что я тридцать лет держался за эту иллюзию, уверенный, что это действительно произошло — хотя, конечно, такого не было, да и быть не могло: недельный младенец ходить никак не может[863].

Возможно, память ребенка особенно легко поддается влиянию — как собственного воображения (как, по–видимому, в этом случае), так и внушения со стороны других.

Барклей рассказывает и об эксперименте, проведенном над взрослыми, которым время от времени, на протяжении двух с половиной лет, предъявляли их собственные рассказы о своей повседневной жизни вместе с «фальшивками» — аналогичными воспоминаниями других людей. Анализ этого сложного набора данных показал, что люди иногда принимали «фальшивки» за собственные воспоминания, причем это происходило с «фальшивками», наиболее похожими на действительно пережитые ими события и впечатления[864]. Это показывает, что реконструкция событий в памяти отчасти основана на представлении о том, что могло произойти с субъектом в прошлом — и в то же время заставляет предположить, что воспоминания о необычных событиях с большей вероятностью будут истинными. В вопросах о повседневном и обыкновенном память порой нас обманывает; но экстраординарные события резко отпечатываются в памяти.

По мнению Брюера, событийная память отчасти реконструктивна, однако несет в себе элемент копирования. В целом, полагает он, хотя свидетельства в пользу реконструкции не вполне убедительны (некоторые из них он опровергает), они более убедительны, чем свидетельства в пользу копирования; тем не менее феномен несущественных деталей, часто встречающийся в событийной памяти, не укладывается в чисто реконструктивные теории. Брюер выдвигает следующую гипотезу: «Недавние (от нескольких дней до нескольких недель) событийные воспоминания представляют собой более или менее точные копии изначально пережитых индивидом впечатлений». Но в дальнейшем вступает в свои права реконструкция: «Со временем или под влиянием сильных схематизирующих процессов изначальный опыт проходит реконструкцию и воссоздается в виде нового, не–подлинного воспоминания, сохраняющего, однако, большую часть характеристик, свойственных подлинным личным воспоминаниями (например, яркую визуальную образность, твердую убежденность в достоверности воспоминания)»[865].

Брюер рассказывает об эксперименте, демонстрирующем точность краткосрочной памяти (а также бросающем некоторые сомнения на ценность эксперимента, о котором сообщает Барклей):

В течение нескольких недель субъекты эксперимента носили с собой будильник, запрограммированный на случайное включение. Каждый раз, когда будильник срабатывал, они записывали происходящие с ними в этот момент события (например, свои действия или мысли) и другую дескриптивную информацию (например, время и место). В течение следующих нескольких месяцев они несколько раз проходили тест на избирательное запоминание записанных событий с использованием различных параметров (действия, место, время). Качественный анализ тестов показал, что субъекты делали много (около 50%) ошибок. Однако почти все ошибки возникали на стадии поиска информации (то есть субъект вспоминал не тот момент, который требовалось вспомнить). Лишь в 1,5% случаев субъекты допускали подлинные ошибки реконструкции — то есть, по–видимому, вспоминали нужное событие, однако предоставляли о нем информацию, не согласующуюся с их изначальными записями. На мой взгляд, столь низкая частота ошибок реконструктивной памяти при воспоминании о повседневных событиях вполне согласуется с высказанной мною ранее гипотезой о частично реконструктивном характере памяти[866].

Кроме того, Брюер утверждает, что феномен так называемой памяти — «вспышки» (ярких и подробных воспоминаний о моменте, когда субъект впервые узнал какое–то потрясающее известие — например, об убийстве Джона Кеннеди) легче объясняется его частично–реконструктивной гипотезой, чем чисто реконструктивными теориями других психологов[867].

Думается, можно заключить, что событийная память отчасти ре–конструктивна; однако вопрос, какую роль, особенно в краткосрочной памяти, играет элемент копирования, пока остается спорным. Но реконструкция вовсе не обязательно неточна. Наша память способна к очень точной, хотя и неизбежно избирательной реконструкции. (Именно поэтому предпочтителен термин «реконструкция», а не «конструирование». Например, использование общей личной памяти для заполнения провалов событийной памяти может быть вполне оправданно.) Однако реконструкция может приводить к неточности (а иногда даже к совершенно ложным воспоминаниям). В реконструкции воспоминаний (как и в изначальном восприятии окружающего мира) всегда присутствуют элементы интерпретации, стремление сделать воспоминание осмысленным с учетом его актуального контекста; однако такая интерпретация, хотя и выходит за пределы простого воспроизведения, совсем не обязательно ведет к искажению информации. Реконструктивная память — безусловно, не фотография; но ее можно сравнить с живописью с натуры[868].

Дальнейшие заключения о точности или неточности событийных воспоминаний из этих общих рассуждений о природе событийной памяти вывести невозможно. Необходимо поговорить о типах и характеристиках событийных воспоминаний. Существуют ли аспекты событийных воспоминаний или методы работы с памятью, гарантирующие большую точность одних воспоминаний по сравнению с другими?

Надежность событийной памяти

Теперь перейдем к частным следствиям наших знаний о событийной памяти, полученных в результате психологических исследований. Какие события запоминаются лучше всего? Какие воспоминания наиболее надежны? Здесь, по–видимому, имеют значение следующие факторы.

(1) Уникальность или необычность события. Не случайно даже в обыденном языке уникальное, необычное событие именуют «памятным» или «незабываемым». Общепринятое представление о том, что такие события лучше запоминаются[869], подтверждается исследованиями, показавшими, что «низкочастотные события демонстрируют более высокий уровень запоминаемости», чем высокочастотные (то есть повторяющиеся часто)[870]. В этой связи выдвинута гипотеза, что «повторение событий ведет к развитию общей личной памяти за счет индивидуальных личных воспоминаний о каждом из повторяющихся событий»[871]. С этим критерием тесно связано и то, что неожиданное событие запоминается лучше ожидаемого[872].

(2) Важность события или его последствий. Говоря о «памятном» событии, мы обычно имеем в виду и его значимость для нас. И это тоже подтверждается исследованиями[873]. Гораздо легче мы забываем банальное и незначительное (или, возможно, значительное для других — но не для нас).

(3) Эмоциональная значимость события для субъекта. Некоторые исследования показывают, что лучше запоминаются события, вызвавшие сильный эмоциональный отклик (как положительный, так и отрицательный); однако здесь данные не столь надежны. Как правило, такие события необычны и достаточно важны для субъекта, поэтому трудно сказать, действуют ли здесь эмоции как независимый фактор[874]. Свидетельства о влиянии эмоций на память достаточно неоднозначны; для иллюстрации приведем выводы из двух недавних исследований:

Мы можем заключить, что события реальной жизни, вызывающие сильные эмоциональные переживания, хорошо сохраняются в памяти: это касается как события в целом, так и его важнейших деталей, вызвавших эмоциональную реакцию. По всей видимости, информация о важнейших деталях события, вызвавших эмоциональную реакцию, а также о сопутствующих ему обстоятельствах менее подвержена забыванию, чем эмоционально–нейтральная информация о времени, когда произошло это событие. Однако память о другой информации, связанной с эмоционально неприятными событиями, а именно информация о том, что им предшествовало, что за ними последовало, а также о периферийных деталях этих событий, по–видимому, сохраняется не столь точно… В то время как память о событиях, вызвавших сильную эмоциональную реакцию, относительно точна, память о самих эмоциях (то есть о силе и частоте, с которой мы их испытываем) представляется довольно неточной и приблизительной[875].

В целом, по–видимому, эмоции положительно действуют на память, повышая ее живость, точность, полноту и долгосрочность. Однако действие эмоций не однозначно положительно. Многие эмоционально значимые события содержат в себе яркие визуальные стимулы: в этом случае эмоции фокусируют память на этом стимуле за счет запоминания периферийных впечатлений. Кроме того, эмоции, связанные с событием, могут вмешаться в процесс реконструкции воспоминаний и, при недостатке информации, привести к ошибкам реконструкции. Наконец, чрезвычайно сильные эмоции могут нарушить работу памяти — возможно, они создают помехи для биологических процессов, связанных с запоминанием[876].

(4) Яркая образность. Событийные воспоминания обычно характеризуются визуальными образами. Брюер рассказывает об эксперименте, показавшем, что «изложение событийных воспоминаний по большей части представляет собой рассказы о визуальных образах. Точные воспоминания, как правило, обладают более яркой образностью, чем неточные»[877].

(5) Несущественные детали. Как мы уже упоминали, Брюер отмечает, что событийные воспоминания часто включают в себя несущественные или не относящиеся к делу детали, и видит в этом аргумент в пользу того, что событийная память включает в себя элементы копирования. Обычно такой эффект связывается с воспоминанием — «вспышкой», однако встречается и в других типах событийных воспоминаний[878]. Однако, пишет Брюер, «трудно найти данные, которые бы прямо указывали на какую–либо связь запоминания несущественных деталей с точностью воспоминаний»[879].

(6) Точка зрения. Существует два типа событийных воспоминаний. Один из них — «непосредственные воспоминания», в которых субъект «видит» и воспринимает события точно так же, как видел и воспринимал их в тот момент. Второй — «воспоминания наблюдателя», в которых субъект воспринимает события так, как мог бы воспринимать их в тот момент сторонний наблюдатель. Данные исследований показывают, что тип «непосредственных воспоминаний» более характерен для свежих воспоминаний, чем для достаточно старых[880]. Однако верно, по–видимому, и то, что точка зрения в одном воспоминании может меняться — от участника к «наблюдателю» и обратно[881]. Нет причин полагать, что «непосредственные воспоминания» более точны, чем «воспоминания наблюдателя».

(7) Датировка. Многие данные показывают, что «событийные воспоминания обычно не включают в себя точную датировку событий». Типичное событийное воспоминание включает в себя информацию о месте действия, действующих лицах, их действиях, мыслях и чувствах субъекта, возможно, также о времени дня; однако непосредственная информация о дате события встречается очень редко. Если субъект хочет привязать свое воспоминание к определенной дате — как правило, он извлекает эти сведения из другой информации, содержащейся в воспоминании[882].

(8) Сушь и детали. Некоторые авторы, особенно склонные подчеркивать неточность долгосрочной событийной памяти, утверждают, что «суть» события, как правило, запоминается точно, даже если детали оказываются неверны. Барклей полагает, что событийные воспоминания «точны в том смысле, что верно передают суть и значение событий прошлого»[883]. Беддели, замечая, что «при подаче адекватных подсказок» исследования демонстрируют «очень высокий уровень запоминания автобиографических событий и низкий уровень их искажения»[884], далее говорит:

Большая часть наших автобиографических воспоминаний о прошлом достаточно свободна от ошибок при условии, что мы описываем события «с высоты птичьего полета». Ошибки начинаются, когда мы пытаемся заставить себя припомнить детали. Здесь открывается широкий простор для разнообразных искажений, связанных с собственными ожиданиями, неверными наводящими вопросами или социальными факторами — такими, как желание угодить интервьюеру или показать себя в хорошем свете[885]

Под «сутью» события обычно понимается структура и последовательность, создавшая значимость события для того человека, который его запомнил и впоследствии вспоминает. Формирование «сути» — акт интерпретации; однако интерпретация не обязательно предполагает неточность.

(9) Частое повторение. Частое повторение — важный фактор как запоминания событий, так и точности воспоминаний[886]. Повторение может предполагать перевод воспоминания в стандартную повествовательную форму, после чего воспоминание хранится в памяти скорее как нарративная информация о событии, чем как событийное воспоминание (предполагающее «переживание вновь»)[887].

Приведем результаты двух исследований, показывающие, каким образом некоторые факторы, обеспечивающие запоминаемость, действуя вместе, улучшают запоминание определенных событий:

Рубин и Козин (1984)[888] предложили группе студентов описать три самых ярких своих воспоминания, а затем оценить их по следующим шкалам: значимость для общества, личная значимость, неожиданность, яркость, эмоциональность, частое обсуждение. Чаще всего в список попадали события, связанные с несчастными случаями или травмами, спортивными соревнованиями, а также отношениями с противоположным полом. Более яркие воспоминания имели также более высокие коэффициенты личной значимости, неожиданности и эмоциональности. Коэн и Фолкнер[889] также сообщают, что живость воспоминаний явственно коррелирует с их значимостью, эмоциональностью и частотой воспроизведения. В их исследовании относительная важность этих факторов меняется вместе с возрастом субъекта. Для молодых людей важнейший предиктор живости воспоминаний — их эмоциональность и значимость, для стариков наиболее важным фактором становится частота повторений. Живость их долгосрочных воспоминаний сохраняется благодаря частым размышлениям и рассказам об этих событиях. Чаще всего запоминаются: рождения, браки и смерти (22,2%), праздники (11,8%), повседневные события (8,2%), болезни/травмы (8%), обучение (8%), события семейной жизни (6,1 %), военные события (6,1 %), любовные романы (5,1 %), события из области досуга и спорта (4,9%). События, в которых субъекты активно участвовали, запоминаются лучше, чем те, в которых они были только наблюдателями; уникальные события запоминаются лучше, чем типичные, первые по времени — лучше, чем аналогичные последующие[890].

Эти исследования показывают, что факторы, перечисленные нами ранее — неординарность события, его значимость, неожиданность, яркость, частое повторение, — часто встречаются вместе, что затрудняет оценку сравнительной значимости каждого из них.

Схематизация, нарративизация и осмысление

В этом разделе мы более внимательно рассмотрим интерпретативные структуры, характерные для любых событийных воспоминаний (как и вообще для всех типов памяти, хотя и в разной форме). Уже во время восприятия и переживания событий мы их структурируем, отбираем, упорядочиваем, ищем в них смысл и значение; но еще более верно это для воспоминания и пересказа. Стремясь понять, как это происходит, психологи предполагают, что в нашей памяти уже существуют когнитивные структуры, используемые для упорядочивания и интерпретации новых данных, которые мы воспринимаем и затем вспоминаем. Бартлетт, первопроходец современной психологии в этом и во многих других отношениях, использовал для обозначения ментальной модели, сформированной сознанием как средство своего рода дистилляции информации, приобретаемой нами в постоянном повседневном опыте, термин «схема». В своем знаменитом исследовании того, как разные респонденты через различные промежутки времени воспроизводят один и тот же сюжет («Война призраков»), он обнаружил, что в ходе нескольких репродукций проводится «рационализация» сюжета, по большей части бессознательная. Те черты и детали рассказа, которые кажутся респондентам непонятными или противоречащими другим данным, опускаются или адаптируются; в рассказе появляются связки, объяснения и дополнения[891]. Бартлетт объясняет это тем, что субъект осмысляет материал, нормализуя его согласно уже присутствующим в его памяти ментальным моделям, которые Бартлетт называет «схемами»[892]. В исследованиях, развивающих эту тему, для различных типов схем используются разные названия: «сценарии» — схемы событий и сюжетов, «контекстуальные рамки»[893] — схемы знаний о местах и предметах[894].

Говоря о запоминании событий, необходимо обратить особое внимание на наши сюжетные схемы, извлекаемые не столько из непосредственного восприятия событий, сколько из чтения и слушания историй и бессознательного усвоения повествовательных структур, обычно использующихся при пересказе любой осмысленной истории, реальной или вымышленной[895]. Некоторые из таких повествовательных структур свойственны многим культурам, другие — специфичны для той или иной культуры. И при восприятии, и при воспоминании мы постоянно нарративизируем свой опыт — отбирая, объясняя, устанавливая связь — так что подобные повествовательные структуры превращаются в устоявшиеся схемы нашей памяти. Единственный доступный нам способ найти смысл происходящих событий — превратить их в «историю». Это часть поиска смысла (того, что Бартлетт называл «работа над смыслом»), необходимого элемента работы памяти.

Однако здесь сразу необходимо упомянуть и исправить две ошибки.

Первая из них — представление, что мы якобы загоняем свои воспоминания в прокрустово ложе неких узких априорных рамок. Нарративные структуры очень гибки и обладают почти бесконечной приспособляемостью. Более того: самыми интересными повествованиями зачастую оказываются те, в которых неожиданные или уникальные события разрушают основанные на схемах ожидания слушателей (а поначалу и рассказчиков). Однако такие сюрпризы становятся возможны лишь потому, что в целом повествование следует неким хорошо известным нарративным условиям. Мы можем заметить и оценить странность лишь в контексте более ординарного и знакомого, на фоне которого странность резко выделяется. Наиболее яркий пример такого «взрыва схемы» — «странные», загадочные воспоминания, противоречащие повседневному опыту и отчетливо сохраняющиеся в памяти именно потому, что сопротивляются попыткам индивида уложить их в обыденные смысловые конструкции. Такое «загадочное» воспоминание преследует субъекта и требует истолкования, демонстрируя как свойственную человеку потребность познавать мир путем поисков его смысла, так и нечто противоположное — примат непосредственного воспоминания над его осмыслением.

Вторая ошибка, тесно связанная с первой — представление, что использование повествовательных схем для упорядочивания событий при их восприятии и воспоминании якобы неизбежно искажает реальность, как если бы мы навязывали материалу структуры, совершенно ему чуждые. Верно ли, что схемы преграждают нам доступ к тому, что происходит в реальности? Напротив: схемы–то этот доступ и обеспечивают! Как пишут Брюнер и Фелдман, «нарративные образцы не "становятся на пути" точных автобиографических сообщений или интерпретаций, но, скорее, создают контекст, необходимый для их понимания и пересказа»[896]. Разумеется, достаточно часто при этом возникают неверные упрощения и искажения; однако хорошо известно и то, как их находить и исправлять. Мы знаем, что абсолютно точного сообщения о каком–либо событии быть не может; но знаем и то, что бывают сообщения более и менее точные, в большей или меньшей степени отвечающие реальным очертаниям того события, о котором мы хотим рассказать. Теория схем вовсе не утверждает, что памяти нельзя доверять, не растворяет память в постмодернистском эпистемологическом скептицизме. Более того: когда схемы в поисках смысла событий выходят за пределы эмпирически верифицируемого — это не значит, что при этом они неизбежно отвергают или искажают эмпирическую реальность.

Имплицитно мы уже подняли проблему социального контекста индивидуальной памяти. Сейчас нас интересует не понятие коллективной памяти (подробно обсужденное в предыдущей главе), а лишь неизбежный социальный контекст индивидуальных воспоминаний[897]. «Невозможно оторвать акт воспоминания от акта коммуникации, — пишут Херст и Мэньер. — Воспоминания не всплывают из глубин какого–то личного склада в голове, а вырастают из желания рассказать о своем прошлом другим людям»[898]. Впрочем, здесь уместнее сказать не «не… а», а «и… и». Именно желание или необходимость коммуникации извлекает воспоминания из «складов» нашей памяти. Точнее, так происходит не всегда — но очень часто. Иногда воспоминания приходят к нам спонтанно и без цели, иногда мы предаемся воспоминаниям только ради собственных целей (например, чтобы убить время) — но по большей части мы вспоминаем прошлое, чтобы рассказать о нем другим. Часто именно разговор с другими стимулирует наши воспоминания. Чтобы сообщить наши воспоминания другим, их необходимо оформить в виде социально приемлемых «сценариев».

Социальное начало влияет на наши воспоминания на всех стадиях. Воспринимая и запоминая свои впечатления, мы уже оформляем их в соответствии со смысловыми структурами, естественными для нас постольку, поскольку они естественны для нашего общества. Даже вспоминая что–либо наедине с собой, мы формируем свои воспоминания в виде «истории», которую рассказываем самим себе — и те смысловые и повествовательные структуры, которые мы при этом используем, даже в индивидуалистической культуре современного Запада не принадлежат только нам самим. Даже то, что мы рассказываем самим себе, формируется в соответствии с дискурсивными правилами, принятыми в нашем обществе. Чем больше мы пересказываем свои воспоминания другим — тем больше сценариев, ожиданий, задач нашего социального контекста задействуем при их интерпретации. Многие психологические исследования памяти, сосредоточенные на «индивидуальных схемах», склонны недооценивать или игнорировать эту сторону дела; однако в некоторых работах демонстрируется более социально ориентированный подход, учитывающий фактическую неотделимость индивидуальной идентичности от групповой[899].

Факт и значение факта, прошлое и настоящее

Необходимо отметить еще два аспекта формирования воспоминаний как осмысленных сюжетных историй. Воспоминание представляет собой некий перекресток: его можно определить как встречу фактов с их значением и в то же время как взаимодействие прошлого и настоящего. Для первого принципиально важно то, что Джон Робинсон называет «перспективой от первого лица»:

В исследовании автобиографической памяти необходимо изучать память как от первого, так и от третьего лица… Для некоторых аспектов пережитого опыта на первом месте может стоять непротиворечивость показаний (субъекта и экспериментатора или нескольких участников события) или согласие с документальными источниками. Но для интерпретации пережитого необходима перспектива от первого лица[900].

Робинсон придерживается индивидуалистического подхода, поэтому, верно отмечая, что разные люди могут по–разному воспринять и запомнить одно и то же событие, пренебрегает возможностью формирования общего смысла воспоминания для нескольких человек, воспринимающих и вспоминающих вместе[901]. «Перспективу от первого лица» он понимает как «я» — перспективу, без оглядки на возможную «мы» — перспективу. В случае группового переживания и воспоминания необходимо учитывать взаимодействие «я» — перспективы и «мы» — перспективы. Однако проведенное Робинсоном разграничение между перспективой от первого и от третьего лица верно и достаточно важно.

Эти две категории можно назвать также точкой зрения участника и точкой зрения наблюдателя; здесь можно вспомнить, что именно первый тип свидетельства очевидцев особенно ценили античные историки, поскольку он давал доступ к «инсайдерской информации», которой посторонний наблюдатель владеть не мог. Мы уже отмечали, что точка зрения участника позволяет верно передать «суть» вспоминаемого события, даже если детали воспоминания неточны. Робинсон и другие психологи, стремящиеся утвердить важность субъективной (от первого лица) перспективы, делают верные замечания о неадекватности упрощенного модернистского противопоставления объективных фактов и их субъективного переживания:

Внимание к точкам зрения ставит в центр исследования значение факта для личности. Обычные стандарты «качественного» воспоминания — точность и полнота. В мире когнитивных исследований критерии точности и полноты обычно определяются, исходя из перспективы от третьего лица. Исследователь знает, что произошло, и может определить, насколько рассказы свидетелей отклоняются от некоей канонической реальности. Однако подобная позиция не абсолютна и не однозначна… Точка зрения наблюдателя или третьего лица предоставляет ценную информацию, и общество может по тем или иным причинам отдавать этой информации приоритет — однако ее необходимо соединить с тщательным анализом точек зрения от первого лица… Необходимость признать личное начало в науке не отдает нас на милость релятивизма. Мы можем объективно характеризовать точки зрения от первого лица как согласные или несогласные с: (1) точками зрения других участников и наблюдателей; (2) обычными впечатлениями и переживаниями того же человека; и (3) предыдущими сообщениями того же человека об этих же событиях[902].

Робинсон в своей работа рассматривает вопрос, почему это значение в личных воспоминаниях меняется со временем или остается неизменным. «Воспоминание, — замечает он, — всегда тесно связано с историей развития»[903]. Анализируя смысл воспоминаний, он выделяет четыре фактора, ответственных за его изменение или неизменность:

Множественность потенциальных смыслов. Некоторые события внутренне неоднозначны (например, допускают различную трактовку мотивов и намерений действующих лиц); в этом случае даже наблюдатели «от третьего лица» неминуемо будут рассказывать об этих событиях и интерпретировать их по–разному.

Туманность смысла. «В тот момент, когда события происходят, значение их далеко не всегда ясно». Догадка или полученная позже информация может прояснить значение загадочных событий или показать, что их изначальная интерпретация, хотя и верная по существу, была ограниченной и должна быть дополнена новыми смыслами.

Изменение смысла. Смысл любого переживания со временем может изменяться. Новая информация или новая точка зрения порой побуждает нас пересматривать как отдельные стороны событий, так и целые отрезки нашей личной истории.

Компромисс с социумом. Как мы уже отмечали, социальный контекст воспоминаний может оказывать большое влияние на то, как именно мы понимаем события прошлого[904].

Говоря об этих категориях, Робинсон колеблется между двумя полюсами. С одной стороны, он признает, что в поисках смысла своих воспоминаний субъект стремится найти такой смысл, который бы наилучшим образом отвечал объективному характеру пережитых им/ею событий. Поиск смысла не отрицает объективной реальности прошлого, сохраненного в воспоминаниях. С другой стороны, Робинсон настаивает на том, что различные интерпретации следует считать равно аутентичными: нужно не делить их на правдивые и ложные, но признать, что все они отражают определенные различия и изменения в личных точках зрения и, таким образом, оценивать их не по точности, а по аутентичности. На самом деле важны и осмысленны оба полюса. На феноменологическом уровне, оценивая и объясняя происходящие с ними события, люди думают не только о верности своим текущим взглядам, ценностям и целям, но и о соответствии объективной реальности. Поэтому, узнав о произошедшем событии больше, человек может радикально его переоценить. При получении новой информации значение события может оставаться стабильным, обрастать дополнительными смыслами, или же прежние понимание и оценка могут заменяться новыми. Адекватность интерпретации события может возрастать или снижаться в зависимости от факторов, связанных с точкой зрения. Поэтому, обсуждая одно и то же событие, люди зачастую расходятся во мнениях и спорят о его значении.

Воспоминание сочетает не только факт с осмыслением факта, но и прошлое с настоящим. В сущности, это отличительная характеристика памяти. Она сопрягает прошлое с настоящим — так, что не только прошлое влияет на настоящее, но и настоящее влияет на то, как вспоминается прошлое. В вопросе об информации и ее значении необходимо держать в поле зрения оба полюса этой диалектики. Те, кто вспоминает прошлое, хотят именно вспомнить, а не создать его заново в соответствии с текущими задачами и потребностями. Но в то же время прошлое вспоминается для того, чтобы как–то использовать его в настоящем. Как писал Бартлетт в статье о памяти в Британской энциклопедии,

Все те же ключевые вопросы [стоят перед нами] со времен первых исследований памяти: как понять и примирить два противоречащих друг другу требования — буквально точного воспроизведения событий и впечатлений, какими они были в тот момент, когда «отправились на склад», и столь же настоятельного требования извлекать их «со склада» в достаточно гибкой форме, способной отвечать требованиям нашего постоянно меняющегося мира[905].

Интересно отметить, как Бартлетт здесь сближается с философом Полем Рикером, говорящим о «задаче показать, как эпистемическое измерение памяти, измерение достоверности, объединено с практическим измерением, привязанным к идее упражнения памяти»[906]. Говоря о феноменологии памяти, Рикер, прекрасно сознающий, до какой степени настоящее влияет на вспоминаемое прошлое, настаивает, однако, на том, что память призвана говорить о прошлом и направлена на поиск истины. Это отличает память от воображения:

…несмотря на ловушки, которые расставляет памяти воображение, можно утверждать, что намерение «восстановить прошлое» — именно то, что было в прошлом увидено, услышано, пережито, изучено — подразумевает поиск истины. Именно этот поиск истины делает память средством познания[907].

Воспоминания об Иисусе

Мы вкратце описали некоторые наблюдения и теоретические открытия психологии, имеющие отношение к нашему вопросу достоверности свидетельств очевидцев, стоящих за Евангелиями. Теперь, обратившись к евангельским повествованиям, применим к ним наш список из девяти факторов, оказывающих влияние на надежность воспоминаний.

(1) Уникальность или необычность события. Нетрудно заметить, что евангельские повествования по большей части рассказывают о событиях, которые мы в обыденной жизни назвали бы «памятными» — неожиданных, необычных, даже уникальных. В них нет ничего обычного или банального. Некоторые события, вообще говоря, весьма необычные, в служении Иисуса, по–видимому, часто повторялись — таковы исцеления и изгнания бесов. Однако и эти истории в большинстве своем обладают собственными отличительными чертами, которые сделали их запоминающимися даже для учеников, бывших свидетелями многих изгнаний и исцелений. По–видимому, такие ученики имели и общую личную память о подобных событиях, и эта память воздействовала на их воспоминания о каждом конкретном случае. В одном или двух случаях такие истории не имеют ярко выраженных отличительных особенностей, что позволяет предположить, что здесь они полностью сконструированы на основе общей памяти (Мк 1:23–28, Мф 9:27–31). Однако по большей части эти рассказы несут в себе специфические черты, причем не периферийные, а центральные — благодаря которым, по–видимому, они и запоминались.

(2) Важность события или его последствий. Нетрудно заметить, что большая часть событий, описанных в Евангелиях, должна была хорошо запомниться очевидцам и по этой причине: они имели для них огромное личное (и групповое) значение, были одними из самых памятных, возможно — самыми памятными событиями в их жизни. Это были ключевые вехи, определившие собой их дальнейшую жизнь — и потому ярко запечатлевшиеся в памяти.

(3) Эмоциональная значимость события для субъекта. Очевидцы евангельских событий, как мы постоянно подчеркиваем в этой книге, не были сторонними наблюдателями — они либо участвовали в происходящих событиях, либо как минимум видели происходящее с очень близкого расстояния и ощущали эмоциональную причастность к нему. Однако чувства очевидцев упоминаются в Евангелиях редко и скупо (например, Мк 9:6; 14:72 — в обоих случаях чувства Петра), поэтому не возникает вопроса о точности припоминания самих чувств. Предположение, что сильная эмоция создает яркое визуальное воспоминание основных характеристик события за счет периферийных деталей, хорошо согласуется с евангельскими повествованиями, в которых периферийные детали практически не упоминаются.

(4) Яркая образность. Ярких визуальных образов в евангельских повествованиях очень мало. Изредка встречаются они у Марка — и характерно, что из параллельных мест Матфея и Луки яркие образы обычно исчезают (например, Мк 2:4[908]; 4:37–38; 6:39–40; 7:33–34; 9:20; 10:32, 50; 11:4). Причина в том, что и Матфей, и Лука (Матфей в большей степени) рассказывают свои истории намного более подробно, чем Марк. Живописные детали им приходится опускать, чтобы освободить место для не–Маркова материала, который и Матфей, и Лука включают в свои Евангелия. Это просто вопрос вместимости: оба стремятся представить предания об Иисусе намного более полно, чем это сделал Марк, однако уложиться в размер обычного папирусного свитка, чтобы их книги не оказались слишком дороги и неудобны в использовании. В то же время их краткие повествования, по всей видимости, не выходят из приемлемого диапазона вариаций в устном исполнении. Отсюда вопрос: могли ли эти рассказы в устном исполнении быть длиннее и содержать больше ярких деталей, чем мы видим у Марка?[909] Рассказы Иоанна длиннее, чем типичные перикопы синоптиков, однако яркие детали встречаются у него реже, чем у Марка (например, 9:6; 11:44; 13:5; 18:18; 20:6–7, 12). Типичное для Иоанна повествование, хотя и умело построено, сосредоточено, скорее, на диалоге, чем на визуальной образности. Разумеется, яркие образы у Марка едва ли можно использовать как свидетельство его близости к показаниям очевидцев: хороший рассказчик (будь то Марк или его устный источник) вполне способен придумывать яркие детали, и вполне возможно, что подробности, не ключевые для сюжета, принадлежали вариантам устного исполнения[910].

(5) Несущественные подробности. Несущественных подробностей в евангельских повествованиях немного. Большая часть деталей либо важна для сюжета, либо имеет богословское значение. Верно, что исследователи Евангелий обуреваемы понятным желанием в каждой подробности усматривать глубокий смысл; и вполне возможно, что в тех случаях, когда объяснения той или иной детали спорны или явно неубедительны, стоит смотреть на нее как на несущественную деталь, случайно сохранившуюся в памяти очевидца. Иногда, как в случае с «другими лодками» в Мк 4:36, ученые склонны полагать, что эта деталь пришла в Евангелие из более ранней формы повествования, в которой она имела смысл[911]. Разумеется, если уж Марк сохранял в своем повествовании несущественные подробности, он мог брать их как из показаний очевидцев, так и из других версий того же эпизода, в которых они были существенными. Однако отсутствие таких подробностей не свидетельствует против происхождения этих рассказов от очевидцев. Скорее, оно показывает, что их рассказы «приглаживались» и «причесывались» для простоты запоминания. Скорее всего, сами очевидцы исключали из своих рассказов несущественные подробности, когда формировали из них единицы традиции, удобные для воспроизведения и передачи.

(6) Точка зрения. Как мы уже отмечали, вспоминая прошлое, люди могут легко «перескакивать» с одной точки зрения на другую. Не следует ожидать постоянной точки зрения участника от тех евангельских историй, которые очевидцы формулировали для передачи, а авторы Евангелий адаптировали для нужд своего повествования в целом. В реальности точка зрения в евангельских повествованиях часто смещается. В главе 7 мы рассматривали особый феномен в Евангелии от Марка — прием, с помощью которого автор, по–видимому, старается сохранить точку зрения учеников, в особенности Петра. Однако необходимо подчеркнуть: отсутствие такого феномена в других случаях не означает, что за этими евангельскими повествованиями не лежат рассказы очевидцев. Сами очевидцы, в том числе и участвовавшие в событиях, могли рассказывать свои истории с точки зрения наблюдателя.

(7) Датировка. Событийные воспоминания, как правило, не включают в себя датировку (в отличие от времени дня и т.п. сведений, которые могут быть составной частью воспоминания), поскольку такого рода информация обычно не бывает частью непосредственного восприятия событий. В синоптических Евангелиях, хотя место действия часто указывается, евангелисты, судя по всему, не знают, в какой момент служения Иисуса происходило большинство описываемых ими эпизодов — за исключением тех, что явно относятся к началу служения или к его концу. Важно отметить, что большая хронологическая точность Евангелия от Иоанна основана на связи событий с иудейскими праздниками. Хотя этот вопрос требует дальнейшего изучения, достаточно легко увидеть, что хронологическая датировка в Евангелиях соответствует феноменам событийной памяти, в которой воспоминания включают в себя дату (абсолютную или относительную по отношению к другим событиям) лишь в особых случаях.

(8) Суть и детали. Разграничение между «сутью» и деталями может порой заводить в тупик. Случается, что лишь благодаря деталям сохраняется и передается суть воспоминания. Лучше проводить различие между деталями, существенными и несущественными для сути рассказа. Например, в рассказе о насыщении пяти тысяч (Мф 14:13–21, Мк 6:32–44, Лк 9:10–17, Ин 6:1–15) очевидно, что количественные детали (пять хлебов, две рыбы, пять тысяч человек) имеют ключевое значение для сюжета. Они подчеркнуты во всех четырех версиях. Едва ли кто–нибудь стал бы рассказывать эту историю в более общих словах, говоря просто о «множестве людей и небольшом количестве еды». Эти детали — пять хлебов, две рыбы, пять тысяч человек — несомненно, ярко запомнились очевидцам и были включены ими в свой рассказ, а затем передавались из уст в уста, пока не достигли евангелистов. Именно они отделяют историю о насыщении пяти тысяч о другой истории о насыщении четырех тысяч семью хлебами и несколькими рыбами (Мф 15:32–39, Мк 8:1–10) и показывают, что эти два рассказа необходимо рассматривать не как варианты одного и того же, но как две разных истории, в первых же пересказах различавшихся деталями[912].

Хороший пример сохранения сути при изменении несущественных деталей — рассказ о трех отречениях Петра от Иисуса во всех четырех Евангелиях (Мф 26:58, 69–75, Мк 14:54, 66–72, Лк 22:54–62, Ин 18:15–18, 25–27). Все четыре версии сходятся в том, что Петр сидел с другими у огня во дворе дома первосвященника, что его трижды (первый раз — служанка) спросили о том, не ученик ли он Иисуса, что и после третьего его отречения пропел петух. Все прочие детали, включая то, кто спрашивал Петра во второй и в третий раз, а также точные реплики Петра и его собеседников, варьируются. Вполне возможно, что рассказ Марка был известен остальным трем евангелистам; однако, независимо от того, связаны ли отклонения от версии Марка с редакцией или происхождением от независимых традиций, по–видимому, такая степень вариативности в устном исполнении считалась допустимой. «Дух» истории, который во всех версиях сохраняется, совпадает с их общим значением. По всей видимости, этот «дух» сохранялся в истории и тогда, когда ее рассказывал в различных обстоятельствах сам Петр. Именно это он запомнил; именно это он старался передавать как можно точнее. Варьировал ли он сам другие детали, или это начали делать другие рассказчики, которым он передал это предание — не так уж важно. Возможно, некоторые из дополнительных деталей представляют собой точные воспоминания Петра; однако смысл этой истории — не в них.

На подобных примерах мы видим, что дух воспоминаний очевидцев, сохраняемый во всех пересказах, даже если отдельные детали запоминаются неточно, и дух устной традиции, сохраняемый во всех исполнениях, даже если отдельные детали варьируются, легко совпадают. Таково заключение, наиболее важное для изучения евангельских преданий. Это заключение показывает, до каких пределов реалистично полагаться на память — будь то память очевидца или исполнителя устной традиции. Переход от одного к другому не обязательно предполагает значительное снижение достоверности — хотя, конечно, возможно и такое.

(9) Частое повторение. Этот аспект принципиально важен для любой оценки достоверности и надежности свидетельских показаний, включенных в Евангелия. Во–первых, мы можем быть уверены в том, что очевидцы событий истории Иисуса впервые рассказывали свои истории вскоре после самого события. Например, после исцеления или изгнания бесов человек, над которым было совершено это чудо, должен был рассказать об этом друзьям и знакомым — именно так распространилась по Палестине слава Иисуса как чудотворца — но и ученики Иисуса, при этом присутствовавшие, не могли не рассказать об этом другим ученикам. В дальнейшем такие рассказы должны были повторяться. Сама их природа подсказывает нам, что довольно скоро сообщения очевидцев должны были обретать четкую, фиксированную форму. Некоторые ключевые слова Иисуса могли запоминаться дословно, сам сюжет и структура истории оставались неизменными. Именно в таких стереотипных формах рассказы очевидцев, путем естественной циркуляции в группах учеников, должны были становиться частью общей памяти лиц, близких к Иисусу. Как правило, в результате частого повторения история очевидца сохраняется в форме, очень близкой к той, в какой он сам запомнил ее и рассказал. Разумеется, нельзя игнорировать обычную человеческую склонность «улучшать» или расцвечивать хорошую историю — однако можно сказать, что возможность искажений, основанных на ошибках памяти, здесь маловероятна.

Свидетели четко запечатлели в памяти историю жизни Иисуса, ее яркие, необыкновенные события, имевшие для них огромное значение во многих случаях — изменившие их жизнь; неоднократное повторение рассказа вскоре после самого события укрепляло и стабилизировало эти воспоминания. Очевидцам не требовалось запоминать периферийные детали сцены или события — как правило, наименее достоверные элементы событийной памяти (и в Евангелиях такие детали почти не упоминаются). Часто такие детали рассказчик оставлял на свое усмотрение; однако основные характеристики повествования, составлявшие его суть и имевшие значение для очевидцев и участников, скорее всего, передавались верно. Мы можем заключить, что воспоминания свидетелей истории Иисуса заслуживают высокой оценки достоверности по критериям, установленным психологическими исследованиями событийной памяти.

Сценарии и формы воспоминаний

Мы уже видели, что в любом событийном воспоминании задействованы разного рода схемы; в частности, в воспоминаниях о тех или иных происшествиях ключевое значение имеют сюжетные схемы или сценарии. Уже в процессе восприятия событий и сохранения их в памяти, сколь угодно точного, такие сюжетные сценарии включаются в действие. Они помогают при отборе и осмыслении — ключевых процессах переживания и запоминания событий. Без сомнения, действуют сценарии и в вспоминаниях и пересказах событий прошлого. Они — часть «реконструктивного» процесса, отнюдь не ведущего к искажению или фабрикации событий: напротив, только они делают возможным осмысленное восприятие событийных воспоминаний. Мы уже отмечали, что на всех стадиях действия сценариев и сюжетных схем в них присутствует и социальное измерение. Это не просто структуры человеческого мышления, принятые обществом в силу их неизбежности. Даже вспоминая события прошлого наедине с собой, мы пользуемся схемами, которые поставляет нам общество. Однако, помимо этого, большая часть событийных воспоминаний представляет собой акты коммуникации. Если рассказчик хочет успешно передать воспоминания другим, значит, они должны быть представлены в социально приемлемой форме. Мы отмечали также, что конструирование воспоминаний согласно существующим схемам не следует понимать как нечто жесткое. Сюжетные сценарии обладают практически бесконечной гибкостью. Поскольку зачастую воспоминание передается именно ради своего необычного, неожиданного, даже уникального содержания, сюжетные сценарии должны адекватно передавать эту уникальность. Более того, необычные истории часто строятся на том, что не оправдывают ожиданий, потому что построены на банальных и хорошо узнаваемых сценах. Сценарии могут адаптироваться согласно требованиям социального контекста — например, в случае, если известные сценарии не позволяют адекватно рассказать о том или ином событии или определить его значение. В этом случае формирование новых схем может начинаться с очевидцев, которые, вспоминая и рассказывая о своем прошлом, стремятся верно воспроизвести пережитый опыт.

Всем этим пренебрегают критики форм, которые, сосредоточившись на формах евангельских преданий (или речений), принимают как само собой разумеющееся, что эти формы сложились в процессе обработки материала всей христианской общиной для ее собственных нужд. Здесь нам стоит обратиться к статьям Денниса Найнхема, критиковавшего нежелание критиков форм признавать за очевидцами какое–либо значительное участие в формировании евангельских преданий, кроме как при самом их возникновении. В серии из трех статей, опубликованных в 1958–1960 годы[913], Найнхем показывал, что, если аргументация в пользу участия очевидцев, как дается она, например, у Винсента Тейлора, основана на априорных представлениях о том, что могло бы произойти, то возражения против такого участия основаны на аргументации апостериори, на свидетельствах самих Евангелий[914]. Критики форм полагали, что те формы, в которые отлились евангельские предания, являются результатом долгого процесса развития этих преданий в соответствии с потребностями общины. Статьи Найнхема, по всей видимости, оказали большое влияние как минимум на британскую науку и немало способствовали тому, что из поля зрения ученых–новозаветников совершенно исчезли очевидцы.

Вот как Найнхем формулирует свою позицию в первой статье:

Согласно критикам форм, какую бы роль ни играли очевидцы в возникновении евангельской традиции — в развитии ее они почти не принимали прямого участия. Это мнение хорошо известно, и развивать его не стоит; однако имеет смысл уточнить, что эта точка зрения — не случайная, не периферийная черта позиции критиков форм. Сама суть подхода критики форм состоит в том, что его приверженцы отталкиваются от внутренних свидетельств евангельских текстов в их конечной форме; и именно те черты этой формы, которые они считает ключевыми для понимания Евангелий, несовместимы с какой бы то ни было теорией, предполагающей прямое и заметное участие очевидцев после начальной стадии. Формальный, стереотипный характер деления на разделы, говорящий о долгом использовании в общине; отсутствие ярких индивидуальных деталей, для общины излишних; условный характер связок и заключений — все это указывает на развитие, шедшее в рамках безличных нужд и потребностей общины, не направляемое личными воспоминаниями отдельных очевидцев. Можно сказать даже, что именно отсутствие тех характеристик, каких мы ждали бы от показаний очевидцев — знания частностей, свободного потока воспоминаний без какого–либо редактирования, биографической и топографической точности и так далее — создает саму основу подхода критики форм. Основной предмет веры (!) критики форм состоит в том, что евангельская традиция получила ту форму, в которой дошла до евангелистов, исключительно от общины, ее нужд и потребностей — и крайне маловероятно, чтобы очевидцы оказывали на нее какое–либо влияние или принимали в ее формировании какое–либо непосредственное участие[915].

Поскольку оценка Найнхемом подхода критики форм в большой степени базируется на том, что критика форм исповедует апостериорный подход, отталкивается от внутренних свидетельств самих Евангелий, стоит отметить, что наша книга также основывается на внутренних свидетельствах, которые мы находим в самих Евангелиях (главы 2–7). Именно такие свидетельства составляют большую часть новой аргументации в этой книге, согласно которой сами Евангелия указывают на свою близость к свидетельствам очевидцев.

Большая часть аргументов Найнхема в пользу критики форм рассмотрена и опровергнута нами в главах 10–12. То, что формы перикоп синоптических Евангелий — продукт долгого развития в общинах, то, что эти формы во многом определялись и даже создавались сообразно потребностям проповедников и учителей, и так далее — сейчас подвергается большому сомнению. Многие исследователи отвергли эти теории и более не считают, что каждую форму можно жестко связать с той или иной функцией в жизни общины или что развитие каждого предания можно проследить в соответствии с некими общими законами развития преданий, вплоть до той чистой формы, в которой оно якобы существовало первоначально, в отличие от смешанных или модифицированных форм, в которых воспроизводятся предания в Евангелиях. Перед нами остается вопрос: как предания приняли ту литературную форму, которую можно различить при анализе евангельских перикоп? Стоит отметить, что формы, несомненно, нельзя разграничить и классифицировать так жестко, как это пытались делать критики форм; однако вполне возможно проанализировать форму и структуру, характерную, например, для рассказа о чуде, а затем выделить и перечислить черты, характерные для таких рассказов в Евангелиях[916].

В своей статье 1981 года «Место анекдота: заметка о критике форм»[917] Т.Фрэнсис Глассон предложил содержательную критику одного из основных положений критики форм: поскольку евангельские рассказы можно отнести к различным литературным формам — из этого якобы следует, что все они представляют собой продукт долгого развития в процессе устной передачи, в котором выпадали детали, ненужные с точки зрения потребностей общины, и структура истории сглаживалась и принимала удобную для общины форму. Аргументы Глассона, если не считать ссылок на использование хрий (анекдотов) в античных биографиях, основаны на современном опыте и практике — возможно, поэтому его труд не оказал большого влияния. Однако Глассону действительно удалось показать (цитируя критиков форм Ветхого Завета Германа Гункеля и Клауса Коха), что стереотипные, классифицируемые формы используются в любых человеческих высказываниях:

Если верно, что мы не можем ни говорить, ни писать, не впадая при этом в определенный тип выражения, который можно классифицировать и узнать в нем определенную форму — сколь ошибочно утверждать, что поскольку евангельский материал можно классифицировать согласно различным формам, это верный знак его долгих странствий из уст в уста[918].

Сосредоточившись на «анекдоте» (которому Глассон дает очень широкое определение) как форме многих евангельских рассказов, Глассон показывает, что «редукция» таких рассказов к голой сути, исключение маловажных деталей — именно то, чего следует ожидать, и долгое развитие в процессе устной передачи для этого совершенно не требуется. На примере апофтегмы или «истории афоризма», основной интерес которой составляет какое–либо яркое речение Иисуса, Глассон показывает, что такая «редукция» постоянно происходит при пересказе этих историй и в наши дни:

Очень часто и в наше время первый «слушатель» затем сводит историю к ее голой сути; часто случается и так (и это для нас еще важнее), что человек, записывающий историю, сокращает ее, чтобы уменьшить объем текста. Очевидно, ни в том, ни в другом случае о влиянии потребностей общины или о долгом периоде устной передачи речь не идет[919].

Он приводит пример:

В моем распоряжении имеется письмо от знаменитого дирижера сэра Адриана Боулта, где он рассказывает анекдот или, так сказать, историю афоризма из собственного опыта. Начинается она так: «На одной моей репетиции духовик, известный любовью к выпивке, вдруг закашлялся…» Здесь нет нужды пересказывать историю полностью. Она состоит всего лишь из четырех фраз: стоит отметить, что в ней нет ни даты, ни указаний на место происшествия, ни имени духовика, ни названия репетируемой пьесы, ни даже уточнения, на каком именно духовом инструменте он играл — и не потому, что все эти детали постепенно стерлись в течение многих лет устной передачи, но потому, что они неважны для сути рассказа… Однако сэр Адриан рассказывает случай, при котором присутствовал и в котором принимал участие[920].

Аргументация Глассона от повседневного опыта важна и ценна, поскольку ученые, рассуждая о технических подробностях классификации евангельских форм, зачастую отрываются от почвы. Однако ей можно придать больше веса, обратившись к психологическим исследованиям событийной памяти, уже нами рассмотренным. Структурирование историй согласно «формам» происходит еще до того, как очевидец рассказывает свою историю в первый раз. В дальнейшем, в ходе нескольких первых пересказов, форма совершенствуется и приобретает завершенность. Этот быстрый процесс происходит, когда историю несколько раз передает один человек (в социальном контексте). Описывая формы, совершенно нет необходимости постулировать долгий процесс «безличной» (термин Найнхема) передачи традиции в общине. Уже в первых пересказах истории самим очевидцем проводится различие между чертами, существенными для истории и ее смысла, — и несущественными деталями, которые могут служить для украшения истории, но могут быть и опущены без особого для нее ущерба. Однако все пересказы очевидца или кого–то другого должны сохранять суть истории — то есть тот смысл, который они усмотрели в произошедшем событии.

Критики форм никогда всерьез не задавались вопросом, откуда взялись формы: порой из их трудов можно вынести впечатление, что формы возникают в ходе развития традиции в общине — однако тут же они приводят параллели из античной классики или из фольклора разных народов. Психологическое понятие «схемы» позволяет поднять вопрос, до какой степени в Евангелиях используются кросс–культурные сюжетные сценарии, возникающие всюду, где люди рассказывают истории, и более или менее присущие самой природе сюжетного рассказа, или же иные, более специфичные и культурно обусловленные сценарии. Желая прояснить, могут ли относительно стереотипные формы евангельских преданий вести свое начало от самых первых рассказчиков, очевидцев, необходимо также исследовать формы, используемые при пересказе воспоминаний в известной античной классике. Смерть парадигмы критики форм, медленно умиравшей на протяжении нескольких десятилетий, должна дать ученым–новозаветникам свободу исследования нарративных форм по намеченным нами направлениям.

Особенности интерпретации евангельских событий

В разделе «Факт и его значение, прошлое и настоящее» мы показали, что событийная память имеет два «полюса»: объективность события — и представления вспоминающего о его значении. Без восприятия значения (например, причинно–следственной связи происходящих явлений) едва ли возможно формирование связных воспоминаний, о которых можно рассказать; однако в то же время опыт показывает, что воспоминания представляют собой именно рассказы о прошлом, объективно имевшем место в реальности, и поддаются далеко не любой интерпретации. В зависимости от того, для каких целей используется воспоминание, человек может более или менее внимательно следить за точностью изложения; однако любое воспоминание так или иначе связано с реальным прошлым. Интерпретация воспоминания может меняться по различным причинам — следовательно, можно сказать, что меняется и само воспоминание — однако в этих переменах не следует (как часто поступают исследователи Евангелий) видеть процесс, в начале которого стоят «объективные факты», факты как они есть, без всяких истолкований — а затем истолкование уводит нас все дальше и дальше от объективной фактологической точности. Процесс интерпретации, который может длиться в сознании самого очевидца и за пределами первых пересказов — это не что иное, как поиск интерпретации, адекватной запомнившимся событиям. Информация и интерпретация взаимосвязаны, и интерпретация изменяется в направлении максимального соответствовия информации.

Часто приходится слышать, что евангельские повествования писались в свете их окончания, что Иисус, о котором в них идет речь — это воскресший и вознесшийся Господь христианской общины. Несомненно, это правда: однако вопрос, как именно интерпретировалось прошлое в свете дальнейших событий и переживаний, как в рассказах очевидцев и в устной традиции, так и в работе евангелистов — требует намного более подробного рассмотрения, чем мы можем здесь предложить. Скажем только, что прямое отношение к этому процессу имеют те четыре фактора, которые назвал ответственными за стабильность или изменчивость традиции Джон Робинсон. Особенно важна здесь категория «отсроченного значения», предполагающая, что как новая информация, полученная позже, так и новые размышления и догадки, могут, не отрицая первоначального смысла события, расширить его и углубить. Таким же образом события, вначале загадочные или не совсем понятные, могут со временем проясниться.

Важным фактором, побуждающим первых христиан усматривать отсроченное значение во многих событиях, в том числе и в тех, где участвовали они сами, становилось изучение Писания после того, как благодаря воскресению и вознесению Иисуса его последователи поняли, кем он был и какую роль играл в деле Божьем, уже предсказанном и описанном пророками. Совершенно явно говорится об этом в Евангелии от Иоанна:

Иисус же, найдя молодого осла, сел на него, как написано:

Не бойся, дщерь Сионова!

Се Царь твой грядет, сидя на молодом осле

[Зах 9:9].

Ученики Его сперва не поняли этого; но, когда прославился Иисус, тогда вспомнили, что так было о Нем написано, и это сделали Ему

(Ин 12:14–16; ср. также 2:22; 7:37–39; 20:9).

Помимо таких ссылок на новое понимание отдельных мест из Писания, «озарившее» учеников лишь после воскресения Иисуса, в этом Евангелии можно найти и другие открытые указания на то, что истинное значение событий служения Иисуса было (и могло быть) понято лишь в ретроспективе. Омывая ноги ученикам, Иисус говорит: «Что я делаю, ты теперь не знаешь, но уразумеешь после» (13:7; 16:25). Поразительно, что эти открытые указания на «отсроченное значение» можно найти в том самом Евангелии, в котором столь часто находят полное преображение еще–земного Иисуса славой его вознесения.

Не случайно мотив непонимания у Иоанна особенно четко выражен в теме крестной смерти Иисуса (например, 2:19–20; 8:21–28; 12:27–33; 13:26–30). Изначально непонятный смысл именно такого конца жизни отражается и в предсказаниях о Страстях, и в ярко выраженной негативной реакции учеников на эти предсказания у синоптиков (Мк 8:31–33; 9:9–10, 31–32). Воспоминания о Страстях и смерти Иисуса должны были отчетливо отпечататься в памяти учеников, как бы бросая им вызов своей трагической бессмысленностью — даже после Воскресения. Потребовались истолкования в свете Писания, которые мы находим в Евангелиях, чтобы сделать эти воспоминания хотя бы терпимыми — но также, неожиданно, и полными неисчерпаемой глубины смыслов.

В некоторых случаях стоит отметить, что многие синоптические повествования получают сравнительно мало истолкований «задним числом». Их контекст в целостной истории, представленной евангелистом, наделяет их бульшим значением, чем можно было бы извлечь из отдельной перикопы, абстрагированной от контекста. Герд Тайссен, говоря об исцелениях и изгнаниях бесов, отмечает, что мы почти не слышим эсхатологического истолкования этих историй как знаков пришествия Царства Божьего. Тайссен полагает, что именно такое значение придавал своим чудесам сам Иисус — однако найти его можно не в самих рассказах о чудесах, а традиции речений (Мф 11:2–6, 20–24; 12:29, Мк 3:24–27, Лк 10:18). Для объяснения этого Тайссен выдвигает гипотезу, что рассказы о чудесах прошли «популяризацию», в которой особый характер чудес, совершенных Иисусом, был сглажен. Это, в свою очередь, он объясняет предположением, что рассказы о чудесах формировались и передавались из уст в уста обычными людьми, вне круга последователей Иисуса[921]. Весьма сомнительно, что такое предположение вполне объясняет «популяризацию». То, что рассказы о чудесах Иисуса циркулировали независимо от кругов (во множественном числе!) его учеников, едва ли можно оспаривать. Но маловероятно, чтобы весь корпус рассказов о чудесах, вошедший в предания первых христиан, исходил из независимых источников. Сами ученики, разумеется, тоже рассказывали об этом с самого начала — и трудно поверить, что в евангельских рассказах о чудесах совершенно не были отражены их сообщения. Аргументация Тайссена более логична, если предположить, что существовало два типа рассказов о чудесах — с эсхатологической интерпретацией и без нее. То, что в преданиях такая интерпретация не встречается, намного легче объяснить тем предположением, что сами по себе рассказы о чудесах не отвечали той интерпретации, которую давал своим чудесам Иисус. Они должны были звучать просто и легко запоминаться; пояснения и дополнения к истории — если они вообще встречались — ограничивались необходимостью веры для того, чтобы над человеком совершилось чудо, или тем, что Иисус обладал особой властью творить такие чудеса[922]. Однако, если с самого начала они рассказывались в контексте других преданий об Иисусе, собственные интерпретации им и не требовались; интерпретация, как и в Евангелиях, следовала из контекста. Не следует, вслед за некоторыми критиками форм, полагать, что каждый евангельский эпизод предназначался для независимого пересказа в ходе проповеди и представлял собой «евангелие в зародыше»[923]. Для такого предположения нет серьезных причин.

Отсюда можно вывести важное для наших целей заключение: на рассказах об исцелениях и изгнаниях бесов, совершенных Иисусом, очень мало отразились те интерпретации, которые давал этим событиям в своем учении сам Иисус или которые циркулировали в раннехристианских кругах. Сами эти истории несут в себе намного более простой смысл, сформулированный при первых их пересказах: более глубокое значение они получают в контексте других евангельских преданий, рассказываемых параллельно им.

Рассматривая связь информации и ее значения в евангельских повествованиях, мы касаемся также вопроса о связи прошлого и настоящего. Изучая событийные воспоминания, необходимо учитывать всегда имеющуюся в них диалектику прошлого и настоящего. Память как таковая всегда отсылает к реальному прошлому: невозможно представить себе сознательную работу памяти, не включающую в себя намеренное обращение к прошлому. В предыдущей главе мы уже приводили свидетельства того, сколь важна была для ранних христиан история Иисуса именно как цепь реальных событий. В памяти очевидцев, разумеется, прошлое постоянно взаимодействовало с настоящим. Однако настоящее здесь не следует представлять себе в первую очередь как контекст потребностей общины, в который помещались предания. Как мы уже показали в главах 10–12, предания сохранялись независимо от их функций, и каждое предание могло выполнять множество разных функций в ходе христианской проповеди и наставления. Убеждение Найнхема (и критиков форм в целом), что свою форму евангельские рассказы приобрели благодаря долгому использованию в общине, не подкреплено убедительными доказательствами. В приобретении ими формы намного более важную роль, чем использование в общине, должен был сыграть тот новый, свежий взгляд на служение Иисуса, который появился после креста, воскресения и в свете растущего понимания этих событий. Однако, кажется, на многие истории даже это повлияло в очень малой степени. Как пишут Тайссен и Мерц,

«Пасхальный переворот» не преобразил предания до неузнаваемости, не превратил их в единообразное неисторическое целое. Допасхальные воспоминания не желают уступать свое место… Ретроспекции из послепасхального периода сосредоточены в основном на личности Иисуса и значении его смерти. Так что они ограничены определенными темами — и даже в этих сферах очень заметны «реликты» допасхального периода[924].

Эта непрерывность традиции до и после воскресения была достигнута благодаря очевидцам, которые после воскресения сами увидели свои истории в новом свете — однако их воспоминания сохранили и стабильность, резко ограничивающую возможности дальнейшего их «приноровления» к новым интерпретациям. Мы возвращаемся к тому, о чем уже было сказано: стереотипная форма каждого предания должна была фиксироваться в памяти очевидца уже после нескольких пересказов. Относительно малое влияние интерпретаций после воскресения на форму и сюжет историй приходится объяснить тем, что эти истории сложились как рассказы очевидцев уже во время служения Иисуса — и революция в понимании этого служения после крестной смерти и воскресения мало их затронула. Очевидцы были по–прежнему здесь. Они оставались авторитетными источниками своих преданий. Яркие впечатления прошлого и убеждение, что события жизни Иисуса важны именно как реальные события, придавали стабильность их воспоминаниям и после важнейших богословских открытий древнейшей христианской церкви.

Замечание о свидетельских показаниях в суде

Психологи, исследующие событийную память, по очевидным причинам уделяют большое внимание свидетельским показаниям в судебных процессах[925]. Присяжные и судьи, как правило, придают показаниям свидетелей большое значение и считают их достаточно точными. Психологи, однако, стремятся показать, что это не всегда так, что показания очевидцев могут тем или иным путем вводить в заблуждение, и рекомендуют методы допроса, опознания и оценки свидетельских показаний, с помощью которых можно увеличить их точность.

Важная проблема, связанная с использованием свидетельских показаний в суде, состоит в том, что, как мы уже упоминали, событийная память обычно точна, пока речь идет о центральных событиях, но часто подводит человека в запоминании периферийных деталей. Однако в суде часто оказываются нужны именно последние: свидетелю приходится вспоминать точные слова, произнесенные несколько месяцев назад, точное время дня, узнавать голос человека, которого видел раз в жизни, или лица, промелькнувшие в толпе. Свидетель может быть совершенно посторонним человеком, у которого не было причин ни отмечать, ни запоминать требуемые подробности. Что же касается потерпевших — зачастую страх сужает их внимание: они отчетливо запоминают то, что их напугало, но не замечают и не могут припомнить периферийных подробностей. Техники допроса, особенно наводящие вопросы, могут подсказать свидетелям нужную информацию, причем свидетели будут искренне верить, что все это «вспомнили».

Однако некоторые аспекты свидетельства в суде, заставляющие психологов сомневаться в их точности, едва ли имеют отношение к тому типу свидетельства очевидцев, с которым мы встречаемся в Евангелиях. Свидетели в последнем случае — не сторонние наблюдатели, а участники событий. От них требовалось воспроизведение не периферийных деталей, а самой сути тех событий, которые они запомнили. Им не приходилось запоминать лица (что так важно в современном судебном процессе); на них не давили, требуя непременно вспомнить то, что не удавалось извлечь из памяти.

Стоит еще раз процитировать замечание Алана Беддели:

Большая часть наших автобиографических воспоминаний о прошлом достаточно свободна от ошибок при условии, что мы описываем события «с высоты птичьего полета». Ошибки начинаются, когда мы пытаемся заставить себя припомнить детали. Здесь открывается широкий простор для разнообразных искажений, связанных с собственными ожиданиями, неверными наводящими вопросами или социальными факторами — такими, как желание угодить интервьюеру или показать себя в хорошем свете[926].

Свидетели, стоящие за евангельскими сообщениями, разумеется, рассказывали о том, что сами считали важным: им не требовалось заниматься кропотливой реконструкцией событий, часто ведущей к ложным воспоминаниям.

Наконец, поскольку некоторые психологические исследования памяти создают впечатление, что память в целом недостоверна, стоит процитировать также слова, которыми подытоживает свой исследовательский труд Джиллиан Коэн:

Исследователи склонны подчеркивать ошибки, возникающие при повседневном функционировании памяти. В результате создается впечатление, что память склонна ошибаться. Отчасти такое впечатление — результат исследовательской методологии. Обычно эксперимент дает больше информации, когда уровень сложности таков, что заставляет людей делать ошибки — в этом случае мы можем изучать природу ошибок и условия, их вызывающие… Разумеется, люди частенько допускают естественные ошибки и в обычных жизненных ситуациях; однако, возможно, эта методология создает отчасти искаженное представление о возможностях памяти. В повседневной жизни верное запоминание — норма, ошибки памяти — скорее, исключение. Часто мы сталкиваемся с тем, что люди помнят лица и голоса много лет, а иностранные слова или детские воспоминания — всю жизнь. Помимо таких примеров сохранения воспоминаний на протяжении очень долгого времени, часто можно встретиться с примерами запоминания очень большого объема информации на короткое время (при подготовке к экзаменам); иногда же — в случае знаний специалиста — человек способен не только запомнить большой объем информации, но и хранить ее в памяти неопределенно долгое время. Учитывая перегруженность памяти информацией, можно сказать, что в реальном мире она показывает хорошую сопротивляемость и высокую эффективность[927].

14. Евангелие от Иоанна как свидетельство очевидца

Свидетельство Любимого Ученика об авторстве Евангелия от Иоанна • Параллельная структура Пролога и Эпилога Евангелия от Иоанна • Соперничество Любимого Ученика и апостола Петра • Загадочные свидетели истинности Евангелия от Иоанна

Любимый ученик, «написавший сие»

В одном из Евангелий содержится указание на то, что оно не просто основано на свидетельствах очевидцев, но написано очевидцем. Это — заключительные стихи Евангелия от Иоанна:

Сей ученик и свидетельствует о сем, и написал сие; и знаем, что истинно свидетельство его. Многое и другое сотворил Иисус; но, если бы писать о том подробно, то, думаю, и самому миру не вместить бы написанных книг

(21: 24–25).

Ученик, о котором здесь идет речь, появляется в ключевых сценах евангельского повествования анонимно, как «ученик, которого любил Иисус». На первый взгляд, в заключение Евангелия ясно говорится о том, что этот ученик и есть автор Евангелия. Именно так понимались эти слова традиционно, вплоть до нашего времени. Однако большинство современных ученых не спешат принимать данное утверждение за чистую монету. Так, часто можно услышать, что стих 24 вовсе не указывает на Любимого Ученика как на автора Евангелия. Вполне возможно, мол, что эта греческая фраза говорит о каком–то ином, не столь прямом отношении Любимого Ученика к Евангелию от Иоанна.

Этот аргумент основан на представлении о том, что греческий глагол graphein («писать») может использоваться и в «каузальном смысле», то есть означать «стать причиной написания». В таком случае нам сообщается, что ученик не «написал» это Евангелие, а «стал причиной того, что оно было написано». Свидетельства того, что этот глагол мог иметь такое значение, приводит один лишь Дж. Бернард в своем комментарии 1928 года[928]. Все остальные комментаторы, принимающие эту идею, основываются, прямо или косвенно, только на свидетельстве Бернарда. Он приводит примеры из Библии, разделяя их на две категории[929]. Первая, непосредственно относящаяся к обсуждаемому тексту, — Ин 19:19 (см. также 19:21–22), где говорится (если переводить с греческого буквально): «Пилат же написал и надпись, и поставил на кресте». Вполне резонно предположить вместе с Бернардом, что «Пилат распорядился о написании titulus — но едва ли сам писал на деревянной доске». Свидетельства второй категории у Бернарда относятся к Павловым посланиям. Павел, по–видимому, обычно диктовал свои послания писцу (Рим 16:22; ср. Гал 6:11, 1 Петр 5:12) — однако он говорит о себе «я пишу» (Рим 15:15, 1 Кор 4:14; 5:9; 9:15; 14:37)[930].

Это свидетельствует лишь о том, что слово graphein могло относиться и к диктовке писцу. Многие авторы Древнего мира не брались за перо сами: письмо в те времена было сложным искусством, которое многие предпочитали оставлять профессионалам. Однако необходимо признать, что и в этом расширенном смысле слова graphein автор диктует писцу, что писать. Пилат, возможно, не сделал надпись на кресте собственными руками — однако из евангельского повествования ясно, что выбор слов для надписи принадлежал именно ему (см. 19:21–22). Разумеется, верно и то, что древний автор, как и авторы современные, мог пользоваться чьей–то помощью в работе над рукописью — не переставая при этом являться автором и считать себя таковым. Вполне возможно, что писец, записывавший под диктовку Павловы послания или другие подобные тексты, вносил в них небольшие грамматические или стилистические поправки — точно так же, как современный секретарь или редактор в издательстве правит текст, готовя его к публикации. Известно, например, что иудейский историк Иосиф Флавий пользовался услугами секретарей для улучшения стиля своих грекоязычных произведений. Однако в таких случаях автор просматривает окончательный текст, утверждает его — и несет полную ответственность за его содержание. Автор — не просто «причина написания» своей книги: он и пишет ее, только не один, а с чьей–либо помощью. Такая помощь не требует особого «каузального» значения глагола «писать».

Многие ученые, начиная с самого Бернарда, от мысли, что graphein может означать диктовку, каким–то скачком переходят к выводу, что в Ин 21:24 отражено не столь прямое отношение Любимого Ученика к тексту Евангелия, как отношение Пилата к надписи на кресте или Павла к его посланиям. Позиция самого Бернарда довольно умеренна: «Любимый Ученик — тот, благодаря кому все это написано. Однако придавал форму его рассказам, записывал их и затем публиковал не он — поэтому Евангелие и называется «Евангелием по Иоанну»»[931]. Что означает у Бернарда «придавал форму» — не очень понятно; однако эту мысль пространно развивают другие ученые. Готлоб Шренк в чрезвычайно влиятельном «Богословском словаре Нового Завета» приводит свидетельство из Павла о том, что graphein может относиться к диктовке, и затем продолжает:

В свете этого неопровержимого факта стоит спросить, не может ли ho grapsas tauta [«написавший сие»], стих 21:24, означать попросту, что за этим Евангелием стоит Любимый Ученик и его воспоминания, легшие в основу текста. Это вполне возможная точка зрения, если только не ослаблять без нужды ее вторую сторону. В самом деле, трудно понять эту формулу как–либо иначе, чем как выражение духовной ответственности за содержание книги[932].

Дух захватывает от смелого полета мысли в этих трех предложениях! Из «неопровержимого факта», что graphein могло означать диктовку, Шренк каким–то образом делает вывод: «Трудно понять эту формулу как–либо иначе, чем как выражение духовной ответственности за содержание книги». При этом не приводится ни единого примера, когда graphein означало бы всего–навсего «духовную ответственность» за содержание книги. Нет вообще никаких свидетельств, кроме известного употребления graphein в смысле диктовки в посланиях Павла.

Но еще более удивительно то, что эту вопиюще легковесную аргументацию затем начинают повторять, раз за разом, другие специалисты. Рэймонд Браун, один из величайших исследователей творений Иоанна конца XX столетия, в своем комментарии на это Евангелие сначала цитирует Монтгомери Хичкока, который в статье 1930 года, по большей части игнорируемой исследователями, последовательно опроверг аргументы Бернарда, хотя и сам зашел слишком далеко, заявив, что graphein не могло относиться даже к диктовке[933]. Дальше Браун цитирует самого Бернарда — его рассуждения об «умеренно каузальном смысле» graphein в Ин 21:24. «Другие, — пишет он далее, — полагают, что слово «написать» может означать авторство в намного более отдаленном смысле», — и цитирует три предложения Шренка, приведенные нами ранее. И дальше — просто отмечает, что следует интерпретации Шренка[934], а некоторое время спустя пересказывает ее своими словами: «написавший сие» в Ин 21:24 «означает всего лишь, что Любимый Ученик нес свидетельство, отразившееся в этом Евангелии»[935]. Ни единого аргумента; вообще никаких объяснений того, почему Браун предпочитает позицию Шренка позициям Хичкока или Бернарда!

Нужно подчеркнуть: никто еще не представил ни единого свидетельства того, что graphein могло относиться к более отдаленным отношениям между автором и произведением, чем отношения диктовки. Судя по всему, таких свидетельств никто даже не искал. Однако идея, что Ин 21:24 означает всего лишь, что за традиционным источником, легшим в основу четвертого Евангелия, стоит свидетельство Любимого Ученика, стала общепринятой[936]. По всей видимости, один за другим ученые полагаются в этом на мнение своих предшественников — и отсутствие лингвистических свидетельств совершенно их не останавливает. Быть может, мысль, что Любимый Ученик написал Евангелие сам, кажется им столь невероятной, что они, как утопающий за соломинку, хватаются за гипотезу, что в 21:24 сказано нечто иное. Однако, по каким бы причинам ученые ни сомневались в авторстве Любимого Ученика — сами эти причины, в отсутствие лингвистических доказательств, не могут определять значение слов «написавший сие» в Ин 21:24. Чтобы судить о значении этих слов, необходимы лингвистические свидетельства.

Здесь стоит выслушать мнение Кевина Ванхузера, специалиста по герменевтике, весьма одобряющего такой подход. Процитировав высказывания Шренка и Брауна, он затем спрашивает:

Имеет ли смысл говорить, что Любимый Ученик «написал сие» или даже «стал причиной написания», если он — всего лишь источник информации? И даже если он был основным или единственным источником — можем ли мы сказать вместе со Шренком, что Любимый Ученик «духовно ответствен» за содержание этого Евангелия? Можно ли сказать, что Паганини «ответствен» за вариации его темы у Рахманинова? Дух и смысл «Рапсодии на тему Паганини», несомненно, принадлежит Рахманинову. Паганини — не автор «Рапсодии», и считать его автором в каком бы то ни было смысле невозможно.

Стремясь разгадать одну загадку авторства, приверженцы историко–критического подхода к изучению Библии создали другую: как отдаленный источник может нести ответственность за текст, который не правил и не утверждал? Четвертое Евангелие… литературный шедевр, достигающий своих целей с помощью продуманного построения сюжета, тонкой иронии и тому подобного. Трудно понять, как в таком произведении была сохранена суть свидетельства Любимого Ученика, если только он не отвечал и за его форму. Но если он отвечал и за форму, и за содержание — почему же не признать его единственным автором?[937]

До сих пор мы, вместе с учеными, на которых ссылаемся, принимали как должное, что «сие» в Ин 21:24 — то, о чем свидетельствовал Любимый Ученик и что он написал — относится к содержанию Евангелия. Некоторые, однако, с этим не согласны и полагают, что здесь имеется в виду либо только содержание главы 21, либо какой–то письменный источник, использованный автором Евангелия при его составлении. Эти гипотезы позволили бы нам принять слова «написавший сие» в 21:24 в прямом смысле, не признавая при этом Любимого Ученика автором Евангелия. Однако они крайне маловероятны. Большинство ученых согласны, что стихи 24 и 25 не следует отделять друг от друга; а, если читать их вместе — ясно, что речь идет не только о главе 21. Очевидно, что это — заключение всего Евангелия, и «сие» — деяния Иисуса, описанные в этом Евангелии. Столь же странно понимать слова, что Любимый Ученик «написал сие», в том смысле, что он написал источник, использованный автором. Далее мы покажем, что 20:30–31 и 21:24–25 вместе представляют собой тщательно выстроенное двухступенчатое заключение Евангелия. Это значит, что в 20:30–31 и в 21:24 слово «написать» употребляется в одном и том же смысле. В обоих случаях речь идет о написании «этой книги», а не какого–то иного источника.

Ин 21:24 означает, что это Евангелие написано Любимым Учеником — собственноручно либо при помощи писца. Вполне возможно, что на тех или иных стадиях своей работы он пользовался помощью секретаря или редактора; однако эта фраза ясно показывает, что он отвечает и за содержание книги, и за литературную форму произведения. Ученый, твердо настроенный считать это невозможным, может, конечно, расценить такое утверждение как невозможное фактически. Тогда перед ним возникают два альтернативных объяснения того, как попало это неверное утверждение в заключительные строки Евангелия. Одно из них — то, что стихи 21:24–25 добавлены в Евангелие на поздних стадиях его создания редактором, ошибочно полагавшим, что его автор — Любимый Ученик[938]. Или же фиктивно приписать свой труд Любимому Ученику мог сам реальный автор Евангелия. В этом случае перед нами псевдоэпиграф — независимо от того, рассматриваем ли мы псевдоэпиграфию как подделку или как допустимый литературный прием.

Псевдоэпиграфическую гипотезу мы подробно рассмотрим в следующей главе. Здесь же коснемся гипотезы, что 21:24–25 — позднейшее добавление к Евангелию, и, следовательно, указание на авторство в этих стихах недостоверно. Этот вопрос неотделим от вопроса об оригинальном окончании Евангелия. Огромное большинство современных ученых[939] полагает, что Евангелие изначально заканчивалось главой 20, а заключением его были стихи 20:30–31, по мнению этих исследователей, наиболее подходящие для завершения евангельского повествования. Выходит, что глава 21 — своего рода приложение, добавленное позже; и, хотя стихи 21:24–25 выглядят естественным завершением этой главы, склонность видеть в Евангелии продукт последовательных редакционных наслоений заставляет многих исследователей полагать, что указанные стихи были введены в главу 21 еще позже. Некоторые считают, что стихи 24 и 25 были добавлены по отдельности. Я не принимаю подобных теорий, разделяющих заключительные части Евангелия на череду последовательных добавлений, и в следующем разделе покажу, что оригинальная версия этого Евангелия включала в себя нынешнее заключение и никогда не существовала без утверждения о его авторстве в 21:24.

Окончание Евангелия от Иоанна

Структура заключительных частей Евангелия от Иоанна стройна и логична: имеется завершение повествования (21:1–23), обрамленное заключением, разделенным на две хорошо продуманные и простроенные «ступени» (20:30–31 и 21:24–25). Одна из причин того, что заключение разделено надвое — необходимость с его помощью отделить повествование главы 21 от повествования Евангелия в целом, выделив главу 21 как эпилог. Необходимо отметить, что эпилог — не то же самое, что добавленное в дальнейшем приложение. Сознательно отделенный от остального повествования, эпилог, тем не менее, может быть в полной мере частью авторского замысла. В Евангелии от Иоанна эпилог уравновешивает пролог в его начале (1:1–18). Пролог набрасывает предысторию евангельской истории — эпилог предсказывает ее продолжение. Как пролог возвращается к временам творения, так и эпилог предвидит будущую миссию учеников, символизируемую чудесным уловом, и в особенности сосредоточивается на различных ролях Петра и Любимого Ученика. Временной отрезок, о котором говорится в эпилоге, простирается вплоть до парусин (второго пришествия) Иисуса. Его последние слова в стихе 23 — Иисусово «пока Я не приду»[940] — соответствуют первым словам пролога: «В начале» (1:1).

Соответствие Пролога и Эпилога подтверждается элементами нумерической композиции (вообще очень характерной для этого Евангелия[941]). Пролог состоит из 496 слогов: возможно, это связано с тем, что 496 — число треугольника[942], совершенное[943], а кроме того, представляет собой числовое значение греческого слова monogenes («единородный» — слово, используемое в 1:17, 18)[944]. Нам эти соображения могут показаться странными; однако в новозаветные времена люди придавали огромное значение некоторым видам чисел, в особенности треугольным и совершенным числам[945], а также привыкли к мысли, что любое слово имеет собственное числовое значение — легко вычисляемое, ибо все буквы греческого алфавита служили также и цифрами. Однако для наших нынешних целей число 496 важно тем, что оно связывает воедино Пролог и Эпилог Евангелия. В Прологе 496 слогов — в Эпилоге (намного более пространном) 496 слов. Такое соотношение слогов Пролога и слов Эпилога вполне оправданно: Пролог — поэтическая композиция, в которой естественно обращать внимание на количество слогов, Эпилог — прозаическое повествование. Дальнейшее подтверждение гипотезы о нумерической композиции можно найти в том, что обе части заключения (20:30–31 и 21:24–25), обрамляющие Эпилог, состоят из 43 слов[946]. Это указывает на то, что их следует рассматривать вместе, параллельно друг другу.

Теперь проведем подробное сравнение этих двух частей заключения. Вот их тексты:

Много сотворил Иисус пред учениками Своими и других чудес, о которых не писано в книге сей. Сие же написано, дабы вы уверовали, что Иисус есть Христос, Сын Божий, и, веруя, имели жизнь во имя Его

(20:30–31).

Сей ученик и свидетельствует о сем, и написал сие; и знаем, что истинно свидетельство его. Многое и другое сотворил Иисус; но, если бы писать о том подробно, то, думаю, и самому миру не вместить бы написанных книг

(21:24–25).

Две части заключения параллельны, но не повторяют друг друга. В каждом случае, где они параллельны, вторая часть продвигается на шаг дальше первой. Например, в обеих частях говорится о том, что написано и что не написано в этой книге. В первой сообщается, что Иисус «много сотворил и других чудес», не включенных в книгу, в дополнение к тем чудесам, что здесь описаны[947]. Во второй говорится более обобщенно о «многом другом, что сотворил Иисус», помимо включенного в книгу, и добавляется гиперболическая метафора: целый мир не вместил бы книг, необходимых, чтобы рассказать обо всем, что делал Иисус (стандартное общее место в историографии)[948]. В применении к чудесам такая гипербола звучала бы не столь убедительно. Параллельная фраза переходит от чудес ко всем деяниям Иисуса вообще. Слово «чудеса» имеет в этом Евангелии специфический смысл — и понятно, что, кроме чудес, Иисус делал много такого, что чудесами не было. Например, чудесный улов рыбы в главе 21 «чудом» в этом смысле не является — он не служит для того, чтобы открыть славу Иисуса и помочь людям уверовать в него, как собственно «чудеса» (2:11; 20:31), но, скорее, символизирует грядущую миссию церкви. Таким образом, первая часть заключения знаменует окончание рассказов о «чудесах» и, следовательно, завершение основной задачи Евангелия — формирования в читателях христологической веры; вторая же часть столь же точно и аккуратно отмечает окончание Евангелия в целом.

Обратившись теперь к тому, что говорят эти две части заключения о свидетельстве, на котором основано Евангелие, мы увидим, что и здесь перед нами тщательно продуманное, двухступенчатое освещение роли Любимого Ученика в создании этой книги. Первая часть говорит об учениках Иисуса в целом, вторая — об одном ученике, которого любил Иисус. В первой части термин «свидетельствовать» не используется, но подразумевается в замечании, что Иисус творил чудеса «пред учениками Своими». Читатель, естественно, должен сделать вывод, что именно на свидетельстве учеников основаны евангельские рассказы о чудесах, припомнив при этом стих 15:27, обращенный к ученикам: «А также и вы будете свидетельствовать, потому что вы сначала со Мною».

Вторая часть заключения прямо вводит термин «свидетельствовать» и указывает на конкретного свидетеля — Любимого Ученика. Причина, по которой фокус внимания сужается с учеников вообще в первой части до одного Любимого Ученика во второй, становится ясна, если мы рассмотрим следующий элемент параллелизма между этими двумя частями. Обе они говорят о написании Евангелия — но в первой части его автор не упоминается, вместо этого дважды используется пассивный залог: «не писано в книге сей», «сие же написано». Во второй части выявляется, что книга написана Любимым Учеником: «Сей ученик и свидетельствует о сем, и написал сие» (21:24). Почему же личность автора раскрывается лишь в самом конце Евангелия? К этому вопросу мы вернемся в следующей главе.

Еще одна параллель между двумя частями заключения — в том, что обе они связаны с Прологом и вместе с ним формируют inclusio между началом и концом Евангелия. Связи в обоих случаях различны, но части тесно связаны между собой. В первой части заключения утверждение о цели: «дабы вы уверовали, что Иисус есть Христос, Сын Божий», перекликается со словами Пролога об Иоанне Крестителе, который «пришел для свидетельства, чтобы свидетельствовать о свете, дабы все уверовали чрез него» (1:7). Вторая часть заключения также перекликается с Прологом: здесь к Любимому Ученику применяется то же слово «свидетельствовать», что и к Иоанну в Прологе (стих 15, также стихи 7–8). Заключение позволяет читателю увидеть, как свидетельство Иоанна Крестителя могло привести к тому, «чтобы все уверовали чрез него». Включенное в свидетельство Любимого Ученика и записанное, оно продолжает, как и сам Любимый Ученик, свидетельствовать истину всем читателям Евангелия. Так слова о Любимом Ученике, «свидетельствующем» в настоящем времени (21:24), перекликаются со словами о свидетельстве Иоанна Крестителя — тоже в настоящем времени (1:15).

Теперь посмотрим, как обе части заключения соотносятся со своим контекстом. В случае первой части контекст включает в себя и предыдущее, и последующее. Предшествует заключению история явления Иисуса Фоме, кульминация которой — христологическое исповедание веры: единственное вполне адекватное исповедание, вложенное в этом Евангелии в уста персонажу. Далее Иисус говорит: «Ты поверил, потому что увидел Меня; блаженны не видевшие и уверовавшие» (20:29). Первая часть заключения строится на этом: она объясняет, как не видевшие — читатели Евангелия — должны прийти к вере. Это возможно, поскольку свидетельства видевших — учеников, на глазах у которых совершались чудеса — записаны «в книге сей»; книга становится посредником между видевшими и не видевшими, позволяя последним уверовать благодаря свидетельству учеников. И далее в Эпилоге (21:1–23) символически изображается миссия церкви — то, как свидетельство учеников позволит многим уверовать и войти с этим в жизнь.

Эпилог сравнивает и противопоставляет друг другу роли Любимого Ученика и Петра — сначала в рассказе о чудесном улове рыбы, затем в беседе Иисуса с Петром. Любимый Ученик, со своим: «Это Господь!» (21:7) выступает в роли свидетеля; Петр, закидывающий сеть (21:11), выполняет более серьезную задачу. Далее из его беседы с Иисусом мы узнаем, что Петру предназначена активная роль пастыря, который будет пасти агнцев и умрет за них (21:15–19). Судьба Любимого Ученика обрисовывается совсем иначе и более загадочно: «Если Я хочу, чтобы он пребыл, пока приду…» (21:22, 23). Это изречение приводится и обсуждается не только для того, чтобы исправить его частое недопонимание, точнее, чересчур буквальное понимание (21:23). Евангелие Любимого Ученика не может закончиться «бытовым» откровением о том, что, вопреки ожиданиям, этот ученик не умрет. В речении Иисуса сокрыт — так характерно для трудов Иоанна — второй смысл, который становится ясен из немедленно следующего за этим заключения (21:24–25). Любимый Ученик, быть может, не доживет до второго пришествия лично — однако до самого второго пришествия он будет исполнять задачу, которую возложил на него Иисус: задачу свидетеля, записавшего свое свидетельство, дабы оно звучало вечно[949]. Таким образом, Евангелие не сообщает о том, что его автор — Любимый Ученик, до тех пор, пока это сообщение не откроет тайное значение загадочных слов Иисуса. Написание Евангелия этим учеником оправдано и освящено тем, что стало исполнением задачи, возложенной на него самим Иисусом.

Именно в этот момент читатели могут припомнить единственный предшествующий стих в этом Евангелии, где говорится об одном конкретном свидетеле некоего евангельского события: «И видевший засвидетельствовал, и истинно свидетельство его; он знает, что говорит истину, дабы вы поверили» (19:35). Эта фраза предвосхищает обе части заключения: «дабы вы поверили» — перекликается, и словесно, и понятийно, с первой частью, а то, что говорится об одном свидетеле и об истинности его свидетельства — со второй. Стоит, однако, отметить, что вся полнота сообщения приберегается до конца Евангелия. В главе 19 мы еще не знаем, что свидетель записал свое свидетельство, и кто он — тоже не ясно. Читатели делятся на тех, кто полагает, что это Любимый Ученик, ибо, как мы читаем несколькими стихами раньше (19:26–27), он, единственный из всех учеников–мужчин, стоял у креста; и тех, кто считает, что это не мог быть Любимый Ученик, поскольку тогда об этом было бы сказано более определенно[950]. Тождество этой фигуры с Любимым Учеником намеренно оставлено под вопросом[951]. Однозначным оно становится, только когда читатель доходит до стиха 21:24, по своему языку явно перекликающемуся с 19:35. Только здесь мы можем узнать, что свидетельство, стоящее за этим Евангелием, есть свидетельство Любимого Ученика, который его и написал.

Если этот аргумент убедителен — невозможно утверждать, что приписывание авторства Евангелия Любимого Ученику есть позднее дополнение к Евангелию. Это Евангелие, с его Эпилогом и двухступенчатым завершением, композиционно построено так, чтобы причастность Любимого Ученика к его созданию стала очевидной лишь в самом конце. Это откровение дает читателю возможность ретроспективно представить личность Любимого Ученика, как явно, так и скрыто присутствовавшего на протяжении всего рассказа, — и убедиться, что он в самом деле особенно хорошо подходит на роль свидетеля Иисуса и автора Евангелия. О том, как и почему автор столь тщательно скрывает сведения об авторстве Евангелия вплоть до последних его строк, мы поговорим в следующей главе.

Кто «знает» в Ин 21:24?

В отрывке, открывающем авторство Любимого Ученика, остается еще одна загадка: «Сей ученик и свидетельствует о сем, и написал сие; и знаем, что истинно свидетельство его» (21:24). Кто «знает, что истинно свидетельство его»? От чьего лица это говорится? Здесь есть четыре основные возможности. Во–первых, речь может идти о читателях вместе с автором (Любимым Учеником): «все мы знаем, что это свидетельство истинно». Но это маловероятно, поскольку первые читатели или слушатели Евангелия едва ли могли это знать. Наиболее распространенное мнение — речь идет о круге наставников или старцев, которые прибавили к Евангелию свое свидетельство, указав на личность автора, и дали ему «рекомендацию»[952]. Однако и это едва ли возможно, если, как я уже показал, заключительные строки Евангелия (21:24–25) неотъемлемо принадлежат оригинальному авторскому замыслу. Кроме того, трудно понять, какое значение могли иметь заверения в ценности свидетельства Любимого Ученика из уст людей, которые сами себя не называют и никак не дают читателю понять, от кого исходит это утверждение[953].

В–третьих, множественное число может относиться к кругу лидеров или свидетелей, к которому Любимый Ученик причисляет и себя[954]. Чередование третьего лица, относящегося к Любимому Ученику, и первого лица множественного числа («знаем») — здесь не проблема. Δο сих пор об этом ученике говорилось в третьем лице: стандартная практика античных авторов, делавших себя героями собственного повествования. Однако в этом стихе автору приходится перейти от третьего лица повествования к первому лицу непосредственного обращения к читателям: это необходимо, когда он, так сказать, выходит из рамок повествования и раскрывает свое авторство.

Таким образом, третий вариант вполне возможен, особенно если рассматривать этот стих изолированно; и все же наиболее предпочтительной представляется мне четвертая и последняя возможность. Та, что множественное число здесь — не истинное множественное, а замена единственного[955]. На это можно возразить, что тогда использования множественного числа вместо единственного следовало бы ожидать и в стихе 25; однако известно, что грекоязычные античные авторы, говоря о себе, легко переходили от единственного числа к множественному и обратно. Один из множества таких примеров, особенно интересный, поскольку он находится в заключении трактата, мы встречаем в сочинении Дионисия Галикарнасского «Демосфен» (§ 58), чьи заключительные три предложения звучат так:

Я мог бы привести и примеры сказанного, однако боюсь наскучить — особенно тебе, своему адресату. Так что на этом, дорогой мой Аммей, мы закончим рассуждения о стиле Демосфена. Если сохранит нас бог, в будущем представим тебе следующее сочинение, более пространно и подробно трактующее о сказанном предмете[956].

Стивен Ашер, переводчик издания Лоэба, переводит множественное число в последних двух фразах английским единственным числом — несомненно, потому, что такой переход от единственного к множественному на англоязычный слух звучит непривычно и странно. Это показывает, что нам стоит проявлять осторожность и не судить о значении такого перехода, опираясь на английские стандарты. В следующем разделе мы приведем еще один пример такого же перехода в греческом тексте — на этот раз в тексте самого Иоанна.

Аргументация в пользу этой гипотезы зиждется на сходстве данного фрагмента («знаем, что истинно свидетельство его») и некоторых других отрывков из Иоанна, которые, если рассматривать их вместе, говорят об употреблении Иоанном особого грамматического приема, который я назову «множественным числом авторитетного свидетельства». Рассмотрим же другие примеры такого употребления множественного числа.

Множественное число авторитетного свидетельства

В этом разделе мы покажем, что в Ин 21:24 употребляется характерная для Иоанна идиома, которую мы встречаем и в других Иоанновых писаниях (то есть в Евангелии и посланиях Иоанна), именно в Ин 3:11, 1 Ин 1:5; 4:14 и в 3 Ин 9–10, 12. Единство автора Евангелия от Иоанна и трех Иоанновых посланий оспаривается, однако сейчас нам нет нужды разрешать этот вопрос. Во всяком случае, всеми признано, что корпус «Иоанновых» сочинений обладает определенными и особыми лингвистическими характеристиками — вне зависимости от того, принадлежат ли они к «идиолектике» одного писателя или «социолектике» писательской школы. Следовательно, параллельные места в Иоанновых посланиях могут помочь нам установить точное значение того или иного места в Евангелии от Иоанна.

Рассмотрим идиому, которую мы назвали «множественным числом авторитетного свидетельства». Использование первого лица множественного числа (как местоимений, так и глаголов) в значении «я» у Иоанна впервые подметил Адольф фон Гарнак в своем важном, но по большей части забытом труде 1923 года[957]; не так давно Говард Джексон привлек внимание к работе Гарнака, развив ее в новом направлении[958]. Эти авторы говорят о «"мы", выражающем авторитет» или «облеченном властью»[959]; однако лишь Джон Чепмен в своей практически никем не замеченной статье 1930 года[960] указал на общий элемент свидетельства во всех случаях употребления данной идиомы. Этот общий элемент оправдывает введенный мною термин: «множественное число авторитетного свидетельства». Из всех трех исследований я почерпнул много полезного, хотя ни с одним из них не готов согласиться вполне. Далее мы подробно рассмотрим обсуждаемые тексты, дабы убедиться, что во всех них содержится одна идиома — «множественное число авторитетного свидетельства».

Начать будет полезно с описания трех основных значений употребления в древнегреческом языке (как и во многих других языках) форм первого лица множественного числа — как местоимений, так и глаголов:

(1) Ассоциативное[961] «мы» используется, когда автор включает в число «мы» как себя, так и своих читателей, то есть «мы» означает «я и вы»;

(2) Диссоциативное «мы» используется, когда автор говорит о себе и группе, к которой он принадлежит, но не принадлежат читатели, то есть «мы» означает «я и они»;

(3) «Мы» используется как замена «я»; цель автора — не указать на еще каких–то лиц наряду с собой, но придать ссылке на себя дополнительную весомость. Такое словоупотребление называют иногда «множественным величия» или «множественным авторитета». Автор может использовать его так же, как используется властное «мы» в английском языке, подчеркивая свой авторитет. «Мы» может говорить о себе человек, считающий себя в каком–то смысле выше тех, к кому он обращается[962]. Это словоупотребление напоминает «королевское "мы"» в английском языке; однако в древнегреческом оно употреблялось более широко, чем в современном английском, где используется практически исключительно царствующими особами (хотя манерой говорить о себе «мы», как известно, прославилась Маргарет Тэтчер). В современном английском такое множественное число также подчеркивает авторитет говорящего. Стоит еще раз подчеркнуть, что в греческом словоупотреблении такого рода возможны и даже естественны постоянные колебания между «мы» и «я». Джеймс Моултон пишет о «примерах из поздней греческой литературы и из папирусных писем, ясно и однозначно показывающих, что «я» и «мы» в письменной речи от первого лица чередуются «как бог на душу положит», без малейшей логики»[963].

3 Ин 9–12. Начнем наше исследование с множественного числа авторитетного свидетельства в 3 Ин 9–10, 12. В стихе 8 перед нами явный случай ассоциативного «мы»: автор включает себя («старца») и своего адресата Гая в более широкий круг всех истинных христиан. Однако такое значение невозможно приписать четырем формам первого лица множественного числа в стихах 9, 10 и 12. Некоторые ученые видят в них диссоциативное «мы», которым автор включает себя (но не Гая) в какую–то группу, возможно, в группу христианских лидеров[964]. Трудность здесь, однако, в том, что «мы» в стихах 9 и 10, судя по всему, не равно «братьям» из стиха 10, очевидно, странствующим проповедникам, путешествующим вместе со старцем; а «мы» из стиха 12 явно отличается от «всех» из того же стиха — по всей видимости, всех христиан из общин, к которым принадлежат старец и Гай (см. также «друзья» в стихе 15). Выделять еще одну группу, к которой относится это «мы», кажется чрезмерно сложным решением. Раз уж нам известно, что чередование «я» и «мы» в речи от первого лица — в древнегреческом дело достаточно обычное, проще всего и логичнее всего предположить, что «мы» во всех трех стихах (9, 10, 12) выступает как замена «я».

Это не означает, однако, что «мы» — всего лишь случайная вариация «я». По всей видимости, цель использования первого лица множественного числа в стихах 9 и 10 — подчеркнуть авторитет говорящего в ситуации, когда этот авторитет оспаривается[965]. Слова «не признает нашего авторитета» в NRSV[966] — интерпретативный перевод с греческого: буквально этот отрывок читается «не принимает нас». Глагол (epidechesthai — «принимать, признавать, оказывать гостеприимство») здесь тот же, что и в стихе 10, где NRSV переводит его как «оказывать гостеприимство». Сам по себе этот глагол не означает признания чьего–либо авторитета — однако в соответствующем контексте (например, в 1 Мак 10:1) естественным образом приобретает такой оттенок. Возможно, имеется этот оттенок и в стихе 10: «братья» здесь, по–видимому, столь же видные и авторитетные личности, как и сам старец — и, не принимая их, Диотреф не выказывает уважения к их положению и авторитету.

Вторую половину стиха 12: «Свидетельствуем также и мы, и вы знаете, что свидетельство наше истинно» — также легко понять в смысле «множественного числа авторитетного свидетельства». Даже если отвлечься от множественного числа, утверждение своего авторитета в этих словах очевидно и подчеркнуто. Слово «истинно» перекликается с «самой истиной»[967] чуть ранее в том же стихе, утверждая как нечто вполне очевидное Гаю, принадлежность свидетельства старца к истине как таковой. Этот пример авторитетного «мы» у Иоанна особенно интересен для нашего исследования, поскольку здесь утверждается авторитетность свидетельства. Разумеется, сам по себе этот отрывок еще не доказывает, что эта Иоаннова идиома относится именно к авторитетному свидетельству. Чтобы это доказать, необходимо проанализировать его в связи с другими отрывками, к которым мы перейдем далее. Однако сейчас стоит отметить, что данный отрывок из 3 Ин 12 лексически очень близок к Ин 21:24: «Сей ученик и свидетельствует о сем, и написал сие; и знаем, что истинно свидетельство его»[968].

1 Ин 1:1–5. В 1 Ин активно используется ассоциативное «мы» (1:6–10; 2:1, 3, 5, 18, 19, 25, 28; 3:1, 2, 14, 16, 18, 19–24; 4:7, 9–13, 16, 17, 21; 5:2–4, 9, 11, 14, 15, 18–20); однако в прологе к 1 Ин «мы» явно имеет иной смысл, поскольку в 1:1–5 это «мы» четко отделено от «вас» — адресатов послания (1:1, 2, 3, 5). Многие комментаторы понимают «мы» в прологе 1 Ин как диссоциативное, полагая, что автор здесь говорит о себе в составе некоей группы. Те, кто согласен, что автор был очевидцем истории Иисуса, без труда определяют эту группу как всех вообще очевидцев или апостолов[969]; те же, кто не верит, что автор мог быть очевидцем, истолковывают это «мы» как указание на группу «авторитетных носителей предания»[970], которые знали очевидцев и продолжили их свидетельство[971]. Однако, хотя в стихах 1–3 диссоциативное «мы» вполне возможно, оно встречает серьезные возражения в стихе 4: «И сие пишем вам»[972]. Это имело бы смысл, если бы вместе с автором в написании послания участвовали и другие — как сотрудники Павла участвовали в составлении многих Павловых посланий — однако под диссоциативным «мы» в данном случае обычно имеют в виду другое. Более того: во всех остальных местах (не меньше дюжины случаев), где автор 1 Ин говорит о том, что написал это послание, он использует единственное число первого лица: «Пишу вам» (2:1, 7–8, 12–14, 21, 26; 5:13). Если мы считаем, что «мы» в стихе 1:1–5 диссоциативно, то стих 4 следует трактовать так: «Я пишу вам от имени других». По–видимому, так и думает большинство интерпретаторов — однако никто из них не отмечает сложность такого истолкования. Если значение этого «мы» именно таково, то, выходит, между стихами 1–3 и 4 смысл «мы» претерпевает большие изменения. В стихе 1–3 перед нами самое простое и обычное диссоциативное «мы»: то, о чем идет речь, верно как для самого автора, так и для других. Но в стихе 4 «нам» приписывается то, что для других вовсе неверно. Рудольфу Шнакенбургу приходится признать, что в стихе 4 «множественное число использовано ошибочно»[973].

Обычное возражение против понимания «мы» в этом отрывке как замены «я» состоит в том, что в других случаях автор говорит о себе в единственном числе[974]. Это верно в уже упомянутых двенадцати случаях, когда он говорит о том, что написал это послание (2:1, 7–8, 12–14, 21, 26; 5:13). Но это возражение имеет смысл, только если мы не видим никаких причин для множественного числа в стихе 1:1–5. А причина, несомненно, есть — если признать, что здесь перед нами — характерное для Иоанна «мы» авторитетного свидетельства. Весь этот отрывок полон лексики, связанной со свидетельством: это не только само слово «свидетельствовать» (стих 2), но и повторяющиеся глаголы видения и слышания. Ни в одном из последующих отрывков, где автор пишет о себе в единственном числе, тема свидетельства не возникает. Пролог к посланию, очевидно, подтвержден эмфатическим утверждением, что автор имеет право обращаться к своим адресатам «как власть имеющий», поскольку видел и слышал в реальности то, о чем говорит. Употребление «множественного власти» или «множественного авторитета» в этом торжественном предисловии вполне объяснимо.

Переход от авторитетного «мы» в стихах 1–5 к ассоциативному «мы» в стихах 6–10 — не проблема. В стихе 5 очевидно разграничение между «мы» и «вы» — и столь же очевидно, что в следующих стихах такого разграничения нет. Подобные переходы часты и естественны и в английском языке, где автор вполне может сказать, например, «мы видели…» (имея в виду: «я и вы, мои читатели, видели…»), а в следующем же предложении — «а теперь мы покажем…» (где «мы» = «я»).

1 Ин 4:11–16. На мой взгляд, «мы» в 4:14 следует понимать как «мы» авторитетного свидетельства[975]. До некоторой степени интерпретация этого «мы» зависит от интерпретации «мы» в стихе 1:1–5. Некоторые ученые, видящие здесь диссоциативное «мы», находят его и в стихе 4:14, основываясь на сходстве этих фраз («и мы видели и свидетельствуем»)[976]. Можно было бы ожидать, что Гарнак[977] и Джексон[978], видящие авторитетное «мы» (замену «я») в 1:1–5, усмотрят его и в 4:14; однако они присоединяются к большинству исследователей и видят в 4:14 ассоциативное «мы», которым автор включает своих читателей в число тех, кто «видел и свидетельствует, что Отец послал Сына спасителем миру»[979].

Исследователи, видящие в 4:14 ассоциативное «мы», а не диссоциативное и не замену «я», приводят тому две основные причины. Одна из них — та, что этот стих окружен другими «мы»; из них «мы» в стихе 13, без всякого сомнения, ассоциативно, «мы» в стихе 16, скорее всего, тоже. Гарнак и Джексон указывают, что «мы» в стихе 14 — десятое из двенадцати «мы» в стихах 11–16, и первые девять, как правило, считают ассоциативными[980]. Аргумент от контекста достаточно серьезен: чтобы его опровергнуть, необходимо ясное свидетельство самого стиха 14 о том, что «мы» в нем имеет иное значение, чем в предшествующих стихах. Однако, едва мы признаем наличие авторитетного «мы» в стихах 1:1–5, такое свидетельство у нас появляется. Среди всех стихов 4:11–16 лишь в стихе 14 используется лексика свидетельства: «Мы видели и свидетельствуем». Как отмечает Шнакенбург, это буквальная цитата из 1:2 («и мы видели и свидетельствуем»)[981]. (В значении «видеть» здесь употребляются два разных глагола. Иоанн употребляет глаголы horan и theasthai, по–видимому, как полные синонимы; последний используется в 1:1 и в 4:14. В обоих случаях они стоят в перфекте.) То же выражение встречается в Евангелии от Иоанна по отношению к кому–либо, ставшему очевидцем уникального события, которого не видели другие: «Я [Иоанн Креститель] видел и засвидетельствовал, что сей есть Сын Божий» (1:34); «И видевший [кровь и воду, вытекшие из бока Иисуса] засвидетельствовал, и истинно свидетельство его» (19:35); «мы [Иисус] говорим о том, что знаем, и свидетельствуем о том, что видели» (3:11); «И что Он [Иисус] видел и слышал, о том и свидетельствует» (3:32). В одном из этих случаев (3:11) используется «мы» авторитетного свидетельства, как мы покажем далее, — и стоит отметить, что авторитет этого свидетельства укрепляется двумя параллелями: эмфатическим «я сам» (kagô) в 1:34 и следующим утверждением («и видевший засвидетельствовал, и истинно свидетельство его») в 19:35. Таким образом, лексика 4:14 ясно показывает, что здесь речь идет не о том же «мы», что и в предшествующих стихах. Мы уже отмечали, ссылаясь на английское словоупотребление, что ассоциативное «мы» и «мы» как замена «я» в живой литературной речи легко чередуются. Такое же чередование наблюдается в 1:5 и 1:6.

Вторая важнейшая причина для того, чтобы видеть в 4:14 не диссоциативное «мы» или «мы» как замену «я», а именно ассоциативное «мы», состоит в том, что сказанное верно не для какой–либо группы или одного человека, а для всех христиан (или, как предпочитают уточнять некоторые комментаторы, для христиан — «иоаннитов», принадлежащих к течению, возглавляемому автором послания). Комментаторы отмечают: «свидетельствовать» здесь предлагается такие события («Отец послал Сына спасителем миру»), которые невозможно «увидеть» физическим зрением[982]. К вопросу, что здесь подразумевается под «видением», мы вернемся позже. Однако прежде всего необходимо признать (хотя и не все исследователи с этим согласны), что лексика 1:1–3 характеризуется однозначной, даже подчеркнутой, отсылкой к чувственному восприятию: «Что мы слышали, что видели своими очами, что рассматривали и что осязали руки наши…» Увиденное, быть может, выходило за пределы эмпирически наблюдаемого любым случайным свидетелем — и тем не менее едва ли автор мог бы яснее дать понять, что речь идет именно о чувственном восприятии. Поскольку 4:14 перекликается с 1:1–3, та же коннотация физического зрения должна присутствовать и в нем. Во–вторых, как показывает Шнакенбург[983], вполне возможно, что 4:14 — сокращенная версия 1:1–3, и в таком случае то, что «мы видели» в 4:14 — не подчиненное предложение, дополняющее глагол «свидетельствуем» («что Отец послал Сына спасителем миру»), а то, что описано в 1:1–3: физическое присутствие воплощенного Сына. В–третьих, в любом случае параллели из Евангелия от Иоанна, приведенные выше, показывают, что, хотя значение слова «видеть» может колебаться (от видения в случае Иоанна Крестителя — до физического видения эмпирически наблюдаемых событий в 19:35), вместе со словом «свидетельствовать» упоминание о «видении» описывает некий уникальный опыт, пережитый лишь одним свидетелем, который теперь рассказывает о нем другим. Свидетельство сообщается теми, кому выпала привилегия это «увидеть», всем остальным, дабы и они уверовали. Все истинные христиане «исповедуют, что Иисус есть Сын Божий» (4:15); однако «свидетельствовать» об этом может лишь тот, кто «видел» (4:14). Если понимать здесь «свидетельство» (в применении к христологическому предмету) как обязанность всех христиан, то придется признать, что такое словоупотребление для корпуса Иоанновых писаний уникально.

Таким образом, хотя свидетельство в 4:14 («что Отец послал Сына спасителем миру») есть результат веры в то, что сотворил Бог пребыванием Иисуса на земле, такое свидетельство могло быть представлено лишь теми, кто при этом присутствовал — наблюдал эмпирические события и ощущал за ними действия Бога. В контексте первой главы

I Ин, с ее подчеркнутым и торжественным утверждением привилегии автора видеть и свидетельствовать об увиденном, 4:14 очень легко понять как еще один пример авторитетного «мы» автора.

Ин 3:10–13. Множественное число первого лица в словах Иисуса в Ин 3:11 ставит в тупик многих комментаторов, особенно если учесть, что его заявление о себе во множественном числе вводится другим заявлением, в котором используется единственное число, собственно, стандартной формулой («Истинно, истинно говорю тебе») — и в стихе 12 снова возвращается единственное число. Стоит также отметить, что Никодим в стихе 2, обращаясь к Иисусу, говорит о себе во множественном числе («Равви! Мы знаем, что Ты учитель, пришедший от Бога») — по–видимому, от имени группы аристократов–фарисеев, к которой принадлежит, хотя некоторые комментаторы полагают, что он пришел к Иисусу с группой учеников[984]. По–видимому, именно в ответ на множественное число, использованное Никодимом, Иисус сам переходит на множественное число второго лица в стихе 11. Однако, в отличие от множественного числа первого лица, множественное число второго лица сохраняется в стихе 12, где употребляется четыре раза.

Интерпретаторы, которые «мы» в стихе 11 понимают как реальное множественное число, делятся на два «лагеря»: одни полагают, что Иисус включает в одну группу с собой тех, кто мог считаться свидетелями, исходя из исторического контекста — самого Бога, пророков, Иоанна Крестителя, учеников Иисуса[985]; другие — что речь идет о ситуации после служения Иисуса. В последнем случае «мы» включает в себя либо учеников, которые, как предвидит Иисус, продолжат его свидетельство в будущем[986], либо церковь (или Иоаннову общину), слова которой вкладываются в уста Иисуса[987]. Очень популярной стала идея, что стих

II отражает споры, относящиеся ко времени написания Евангелия, между двумя общинами: христианами–иоаннитами и синагогой[988]. Однако естественный смысл этой фразы в контексте противоречит всем этим толкованиям: Иисус в ней говорит о том, что он и только он один, сошедший с небес (3:13), видел на небе (ср. 5:19–20). Такое толкование поддерживает и 3:31–32, где то же самое об Иисусе говорится в единственном числе третьего лица: «Приходящий с небес есть выше всех. И что Он видел и слышал, о том и свидетельствует…» Если речь здесь идет о свидетельстве, доступном только Иисусу, основанном на том, что он видел на небесах, то даже ученики его в будущем не смогут сказать: «Мы свидетельствуем о том, что видели»; только сам Иисус свидетельствует о том, что он видел.

Стоит отметить также значение того факта, что речение 3:11 вводится формулой: «Истинно, истинно говорю тебе», или, буквально: «Аминь, аминь, говорю тебе». Эта формула, встречающаяся у Иоанна двадцать пять раз, представляет собой уникальную параллель выражению синоптических Евангелий: «Аминь, говорю тебе». Повторение слова «аминь» усиливает значение торжественного и настойчивого утверждения. Эндрю Линкольн видит в нем «формулу присяги», которую связывает с ролью Иисуса как уникального свидетеля в развернутой и комплексной метафоре судебного процесса в Евангелии от Иоанна. Она подчеркивает уникальность свидетельства Иисуса — свидетельства, удостоверяющего самое себя[989]. Приписывание речения, следующего за этой формулой, церкви или Иоанновой общине серьезно противоречит ее содержанию, утверждающему уникальный авторитет Иисуса.

Исходя из предположения, что в 3:11 мы слышим голос Иоанновой общины, трудно понять и то, почему множественное число первого лица используется только здесь. Почему его нет в следующем стихе, где, казалось бы, оно должно соответствовать множественному числу второго лица, указывающему (если принимать это толкование) на синагогу, к которой обращается община Иоанна? Та же проблема — использование в стихе 12 множественного числа второго лица и при этом новое появление единственного числа первого лица — серьезно препятствует истолкованию стиха 11 таким образом, что в нем будто бы «Иисус саркастически передразнивает множественное число, которое использует Никодим, впервые придя к Иисусу»[990].

Признав в этом «мы» «множественное авторитета», мы отдадим должное уникальности свидетельства Иисуса, на которую указывает контекст, и в то же время объясним, почему множественное число первого лица ограничено здесь этими словами (стих 11). «Мы» используется здесь именно потому, что Иисус говорит о своем свидетельстве. В этом Евангелии есть еще лишь одно место, где слова Иисуса о себе во множественном числе можно понять как замену «я» (9:4); однако в этом случае «мы» легко понять и как ассоциативное множественное, в котором Иисус объединяет себя со своими учениками. Есть в Евангелии и несколько обратных случаев, когда Иисус использует глагол «свидетельствовать» вместе с единственным числом первого лица (5:31; 7:7; 8:14, 18; 18:37); но ни в одном из этих случаев мы не встречаем такого торжественного заявления о своем свидетельстве, как в 3:11. Таким образом, Иисус у Иоанна использует «мы» как замену «я» лишь в одном случае — когда стиль Иоанна требует множественного числа авторитетного свидетельства.

Ин 21:24–25. В свете предыдущих примеров мы можем безошибочно установить, что и в Ин 21:24–25 мы имеем дело с множественным числом авторитетного свидетельства. Один и тот же человек — автор — сначала говорит о себе как об «ученике, который свидетельствует о сем». Третье лицо здесь необходимо для плавного перехода к эпилогу от повествования (вплоть до 21:23), в котором автор является одним из героев и говорит о себе в третьем лице. Теперь, открыв свое авторство и обращаясь к читателям напрямую, он переходит к первому лицу. Он использует множественное число первого лица («знаем»), поскольку именно так выражается у Иоанна торжественное утверждение авторитета свидетеля. И далее переходит к единственному числу первого лица («думаю») — естественному обращению автора к читателю, когда о торжественном свидетельстве речь уже не идет. Такие переходы могут казаться нам непривычными, однако становятся очень понятны, едва мы предположим, что встречаемся здесь с множественным числом авторитетного свидетельства.

Интересно сравнить 21:24 с единственной другой открытой ссылкой на Любимого Ученика в Евангелии от Иоанна. Два утверждения: «Знаем, что истинно свидетельство его» (21:24) и: «Он знает, что говорит истину» (19:35) — совершенно эквивалентны, с той лишь разницей, что одно из них в первом, другое в третьем лице. Подчеркнутое «он» (ekeinos) в 19:35 должно усилить заявление о свидетельстве[991], то есть играет ту же роль, что и множественное число первого лица. Кроме того, 19:35 показывает, что, по крайней мере, некоторые важнейшие элементы свидетельства Любимого Ученика может засвидетельствовать только он сам. Все, что он может сделать как в 19:35, так и в 21:24 — торжественно подтвердить, что его свидетельство истинно. Другие люди не могут подтвердить его или опровергнуть: им остается только верить.

Ин 1:14–16. Ин 1:14 — шестой и последний случай в Иоанновых писаниях, где в «мы» можно узнать множественное число авторитетного свидетельства. Этот случай я оставил напоследок, поскольку он не столь ясен, как остальные пять. В отличие от остальных, в нем не используются слова «свидетель» и «свидетельствовать» — хотя глагол «свидетельствовать» в применении к Иоанну Крестителю появляется в следующем стихе (Ин 1:15). Однако, как мы уже отмечали, понятие видения у Иоанна регулярно связывается с понятием свидетельствования как при использовании множественного числа авторитетного свидетельства (1 Ин 1:1–2; 4:14, Ин 3:11), так и в других случаях (Ин 1:32, 34; 3:32; 19:35). Хотя слова «свидетельство» или «свидетельствовать» здесь не используются — фраза «мы видели славу Его» представляет собой недвусмысленное свидетельство.

Однако необходимо обратить внимание и на то, что в 1:14 и 1:16 содержатся еще два случая употребления множественного числа первого лица. [Таким образом, во всем Евангелии мы встречаем четыре случая, когда автор, говоря от своего лица, употребляет множественное число первого лица: 1:14 (дважды), 16; 21:24.] Кто такие «мы» во фразе: «И Слово стало плотию, и обитало с нами»? Кто такие «мы» во фразе: «И от полноты Его все мы приняли»? Многие комментаторы видят во всех трех случаях ассоциативное «мы», в котором автор объединяет себя с читателями или со всеми христианами. Это, безусловно, верно в случае стиха 16: однако это «мы» явно отделено от «мы» в стихе 14 — там было просто «мы», а здесь «все мы». Существует определенное различие между свидетельством очевидцев («мы видели славу Его») и опытом всех христиан, не все из которых были очевидцами, но все получили благодать от полноты благодати в Иисусе Христе.

Больше вопросов вызывает соотношение между «обитало с нами» и «мы видели» в стихе 14. Если под «мы» имеется в виду одно и то же, то оба «мы» должны относиться к ученикам Иисуса, и «мы видели» является истинным множественным числом — диссоциативным «мы», означающим «я и другие ученики»[992] — а не «мы» авторитетного свидетельства. Однако «с нами» может относиться и ко всему человечеству: Иисус, воплощенное Слово, жил человеческой жизнью среди людей. Тогда «мы» в «мы видели славу Его» может быть эквивалентно «я» — то есть это «мы» авторитетного свидетельства. Я склонен полагать, что так оно и есть: не только из–за характерности этой идиомы для Иоанна, но и потому, что в таком случае «мы» авторитетного свидетельства в прологе Евангелия образует inclusio с «мы» авторитетного свидетельства в его эпилоге. Однако тот, кто читает или слышит 1:14 в первый раз, этого не поймет. Даже если такой читатель знаком с «мы» авторитетного свидетельства, отсутствие термина «свидетель» или «свидетельствовать» в данном стихе оставит его без четких указаний на то, что множественное число здесь следует понимать в этом смысле. Такой читатель не сможет сказать, обращается ли это первое «свидетельское показание» в Евангелии к опыту единственного свидетеля, написавшего Евангелие, или группы учеников, от имени которых он пишет (в этом случае можно было бы говорить о групповом, корпоративном авторстве). Эта двусмысленность продолжается и впоследствии: даже в первой части заключения Евангелия (20:30–31) речь идет только о свидетельстве учеников Иисуса в целом. И лишь во второй части заключения, как мы уже видели, на первый план выходит один конкретный ученик — важнейший свидетель и, как выясняется, автор Евангелия. Таким образом, как и другие эпизоды этого Евангелия (например, 19:35), 1:14 необходимо перечитать еще раз, в свете открывшейся читателю личности автора. Тогда только можно увидеть, что в 1:14 речь идет не о множестве учеников, но об авторитетном «мы» Любимого Ученика. О том, почему личность автора как важнейшего свидетеля и автора Евангелия не раскрывается до самого конца — повторю еще раз, я намерен поговорить в следующей главе.

Прецедент «мы» авторитетного свидетельства у пророков

В этом Евангелии есть еще один отрывок, который можно истолковать, признав в нем «мы» авторитетного свидетельства. Случаи 21:24 и 1:14 разъяснены нами достаточно и не нуждаются в дополнительных подтверждениях, содержащихся в предыдущем разделе. Однако аргументация предыдущего раздела, если она убедительна, дает нам дополнительное свидетельство сознательного использования автором этой идиомы.

В 12:38, подводя итоги общественного служения Иисуса, Иоанн цитирует по Септуагинте Ис 53:1, подчеркивая, что общим ответом Иисусу было неверие. в этом неверии он видит исполнение пророчеств Исайи, как Ис 53:1, так и Ис 6:10, которые Иоанн цитирует дальше, в стихах 39–40. Цитата из Ис 53:1 как нельзя лучше подходит для подведения итогов деятельности Иисуса от начала его служения и вплоть до начала Страстей, поскольку этот стих появляется в начале знаменитого рассказа Исайи о Страдающем Служителе Господнем (Ис 52:13–53:12) — отрывка, который Иоанн, как и многие другие раннехристианские писатели, несомненно, понимал как пророчество о Страстях и смерти Иисуса[993].

Однако как именно Иоанн понимает Ис 53:1? Прежде всего, от чьего лица написан стих, приведенный Иоанном? Комментаторы часто и справедливо указывают, что две строки цитируемого стиха соответствуют двум сторонам общественного служения Иисуса: его словам («слышанному от нас») и делам или чудесам («мышце Господней»)[994]. Однако большинство комментаторов не объясняют, от чьего имени здесь ведется речь. Очевидно, не от имени проповедников христианского благовестия, как в этой же цитате у Павла (Рим 10:16)[995], поскольку в этом контексте речь идет о вести Иисуса, которой не поверили те, кто слышал его слова и видел его дела на протяжении повествования, вплоть до этого момента. Так, например, Бисли–Мюррей предполагает, хотя и в качестве лишь одного из вариантов, что в понимании этой цитаты у Иоанна говорящий, от лица которого идет речь, может быть Иисусом. Иисус вполне мог назвать свои слова «слышанным», поскольку, согласно этому Евангелию, услышал свои слова от Отца (3:34; 7:16; 8:26; 12:49)[996]. Однако в то же время, как ясно дает понять Евангелие, эти слова были свидетельством Иисуса (3:11, 32; 5:31; 7:7; 8:14, 18; 18:37). Поэтому вполне естественно, что здесь, как и в 3:11, по отношению к нему используется «мы» авторитетного свидетельства. Естественно это и в контексте Исайи, где эти слова — жалоба Страдающего Служителя на то, что его весть, принесенная от Бога, отвергнута. Ведь Служитель — также и свидетель Божий (Ис 43:10; 55:4). Иоанн должен был хорошо это сознавать, поскольку, как мы покажем в следующей главе, важная тема свидетельства и связанные с ней метафоры в его Евангелии связаны с второ–Исайевым изображением космического суда истины, на котором Служитель и Израиль выступают как свидетели Бога. Возможно даже, что именно из–за «мы» авторитетного свидетельства, вложенного в уста Страдающего Служителя в Ис 53:1, Иоанн применил эту идиому к Иисусу, свидетельствующему в свою пользу, в своем Евангелии (3:11).

15. Свидетельство Любимого Ученика

О чем свидетельствует анонимный Любимый Ученик • Мотив суда в Евангелии от Иоанна • Как Евангелие от Иоанна подчеркивает авторитет Любимого Ученика как свидетеля жизни Иисуса • Особая близость Любимого Ученика к Иисусу • Входил ли автор Четвертого Евангелия в число двенадцати апостолов • Зачем автор Евангелия от Иоанна сохранил имя Любимого Ученика в тайне • Историчность Евангелия от Иоанна

Какого рода свидетельство?

В предыдущей главе мы показали, что, согласно Ин 21:24, Любимый Ученик стал и основным свидетелем, на воспоминаниях которого основано это Евангелие, и автором, который его написал. Теперь разберемся подробнее в понятиях «свидетель» и «свидетельство» применительно к Евангелию от Иоанна.

Отправной точкой наших рассуждений в этой книге послужил труд Самуэля Бирскога, в котором он сравнивает роль устной истории в античной историографии с ролью очевидцев в евангельских преданиях. Это значит, что нас интересуют очевидцы: люди, находившиеся в непосредственном контакте с Иисусом и непосредственно воспринимавшие события его истории. Мы постарались показать, что тексты Евангелий отстоят от сообщений этих очевидцев не столь далеко, как принято считать в новозаветной науке последних нескольких десятилетий. Мы помнили наблюдение Бирскога, что античные историки предпочитают опираться на свидетельства участников событий, а не посторонних наблюдателей, поскольку первые имеют больше возможностей понять и истолковать значение событий, которым стали свидетелями. Следовательно, отметили мы вместе с Бирскогом, такие очевидцы были «не только наблюдателями, но и толкователями»[997]. С той же закономерностью встречаемся мы и в случае Евангелий: очевидцы, которые передавали предания, а также до самой своей смерти активно выполняли роль гарантов их подлинности, не просто вспоминали и рассказывали свои истории — и в процессе их восприятия, и во время вспоминания они, естественным образом, давали им истолкование. Однако в своем поиске очевидцев и их роли в создании Евангелий мы исходим из того, что эти люди — по большей части ученики и приверженцы Иисуса в период его служения — в самом деле непосредственно переживали события, о которых говорили, и, пересказывая и истолковывая свои воспоминания, выступали, по критериям античной историографии, как вполне надежные информанты.

В таком контексте кажется очевидным, что «свидетельство» Любимого Ученика следует трактовать в историографическом смысле. Более того: если мы вспомним, что, по мнению античных историков, наилучшая основа для исторического сочинения — это непосредственное участие самого автора в описываемых событиях, то утверждение Четвертого Евангелия, что Любимый Ученик — не только его основной источник, но и автор, приобретает новый смысл. В этом Евангелии мы встречаемся с тем, что Бирског называет «показаниями очевидца». Заявлению Любимого Ученика можно найти параллели, например, у Иосифа Флавия, рассказывающего о своей «Иудейской войне»: «Историю этой войны я смог написать, поскольку во многих ее событиях был участником, и для большинства событий — очевидцем (autoptês); короче говоря, ничто из сказанного или сделанного не осталось мне неизвестным» (Против Апиона, 1.55). (Разумеется, это не гарантирует абсолютной точности рассказа Иосифа, не говоря уж об объективности. У него были свои цели, а первую очередь — необходимость оправдать собственные действия и выставить себя в наилучшем свете.)

Однако верно ли, что именно в таком контексте следует понимать «свидетельство» Любимого Ученика из Четвертого Евангелия? Прежде чем идти дальше, полезно будет прояснить возможную лингвистическую путаницу, связанную с английским значением слов «свидетель», «свидетельствовать» и «свидетельство». Этими словами в переводах Нового Завета обычно передается греческое martureô и однокоренные с ним. Изначально эти слова имеют юридическое значение и вне контекста реального суда представляют собой юридическую метафору. То же верно и для английских слов «свидетель» и «свидетельствовать», хотя в некоторых случаях они уходят очень далеко от своего первоначального юридического значения. Но при переходе к слову «очевидец» возникает путаница. По–гречески понятие очевидца или человека, непосредственно пережившего то или иное впечатление, передавалось термином autopt3s: этот термин используется и у Иосифа Флавия, и в предисловии к Евангелию от Луки. Это слово не имеет отношения к юриспруденции: однако его английский перевод — eyewitness — также представляет собой юридический термин. Это может затемнить тот факт, что в древнегреческой историографии понятие сообщений очевидцев, для которого Бирског использует термин «показания очевидцев», само по себе не имело юридических коннотаций и очень редко выражалось при помощи юридических метафор[998]. Даже само слово autoptês используется редко — чаще та же мысль передается с помощью обычной лексики видения, присутствия и рассказа о пережитом. Таким образом, в древнегреческом языке имеется «чистое» понятие очевидца, не связанное ни с какими юридическими коннотациями, которого нет в английском. Важно отметить, что использование martureô и однокоренных слов в Новом Завете само по себе не связано с историографической лексикой — хотя, как мы увидим далее, может использоваться и в историографическом значении.

Поэтому слова Евангелия от Иоанна о «свидетельстве» (Ин 19:35; 21:24; martureô, marturia) Любимого Ученика лингвистически не отсылают читателя к историографическому представлению о сообщениях очевидцев, как можно подумать, читая английский текст. Тем не менее есть серьезные основания полагать, что функционально свидетельство Любимого Ученика и та роль, которую оно играет в Евангелии, очень близки к сообщениям очевидцев в историографии. Здесь мы, однако, должны рассмотреть очень серьезный вызов этой точке зрения. Он сделан в недавней опубликованной ценной работе, посвященной Евангелию от Иоанна — «Истина перед судом: мотив судебного процесса в Евангелии от Иоанна» Эндрю Линкольна[999], а также в его последующей статье: «Любимый Ученик как свидетель, Четвертое Евангелие как свидетельство»[1000]. Статья во многом повторяет книгу, однако удобна для нас тем, что в ней внимание автора сосредоточено именно на свидетельской роли Любимого Ученика.

Линкольн убедительно показывает, как мотив космического суда над истиной, связанный, прежде всего, с Ис 40–55, образует широкую метафорическую рамку интерпретации истории Иисуса в этом Евангелии. (Само по себе это не новость: однако Линкольн развивает такое понимание Евангелия намного подробнее и тщательнее, чем его предшественники, находившие в этом Евангелии мотив суда.) В этой общей картине вселенского судебного процесса свидетельство Любимого Ученика — лишь одно из нескольких категорий свидетельств, формирующее часть метафорического целого. Его функция может быть понята только в контексте целого, как часть рассказа о суде над истиной, о котором повествует это Евангелие. В этом контексте свидетельство — юридическая метафора и, значит, свидетельство Любимого Ученика не следует приравнивать к «буквальным» сообщениям очевидца. Не отрицая некоторый минимальный элемент буквального «очевидения» в показаниях Любимого Ученика, Линкольн, однако, рассматривает его не как серьезную заявку на историографический статус, а как литературный прием на службе у богословской задачи.

Любимый Ученик и другие свидетели на процессе Бога

Линкольн, без сомнения, совершенно справедливо подчеркивает важность сложной метафоры судебного процесса — темы, проходящей через все Евангелие от Иоанна. Связью с этой темой объясняется и особая значимость идеи свидетельства для этого Евангелия. Свидетельство Любимого Ученика следует рассматривать в контексте этого мотива. Прав Линкольн и в том, что основной источник этого мотива — пророчества второ–Исайи; хотя, разумеется, важно и то, что евангельская история вселенского суда включает в себя и вполне буквальный судебный процесс против Иисуса, проводимый Пилатом и иудейскими властями, действующими во имя «закона» Моисеева. У второ–Исайи Яхве призывает на суд языческих богов и их последователей, чтобы выяснить, кто же истинный Бог. Поклонникам других богов он предлагает продемонстрировать их реальность и превосходство, а себе в свидетели призывает свой народ — Израиль, а также Служителя Яхве. Евангелие от Иоанна видит этот суд в истории Иисуса, в которой истинный Бог доказывает свою божественность в споре с миром сим. Свидетельскую роль Служителя у Исайи в Евангелии от Иоанна исполняет Иисус; других свидетелей, которыми у Исайи был народ Израилев, в Евангелии представляют последователи Иисуса. Решительный приговор миру сему выносится на кресте, однако суд не прекращается — последователи Иисуса продолжают нести свидетельство против мира.

Это означает (как совершенно верно поясняет Линкольн, говоря о разработке мотива суда), что суд и, соответственно, свидетельские показания проходят две стадии. На первой стадии, продолжающейся в течение собственно евангельского повествования, на стороне Бога выступают семь свидетелей. (Число это, разумеется, не случайно, если вспомнить, сколько вообще в этом Евангелии семерок. Семь свидетелей — число полноты и изобилия, намного превосходящее минимальное количество свидетелей (двое), требуемое по закону Моисееву, дабы свидетельство могло считаться достоверным.) Вот эти семь свидетелей, в порядке появления: Иоанн Креститель (1:7 и далее), сам Иисус (3:11 и далее), самарянка (4:39), Бог Отец (5:32), деяния или чудеса Иисуса (5:36), Писания (5:39) и толпа, засвидетельствовавшая воскрешение Иисусом Лазаря (12:17). На второй стадии суда, происходящей (по отношению к повествованию) в будущем, выступают только два свидетеля: Утешитель (15:26) и ученики (15:27), один из которых — Любимый Ученик (19:35; 21:24). Так свидетельство Любимого Ученика вплетается в проходящий через все Евангелие метафорический мотив вселенского суда.

Временная последовательность двух стадий суда очевидна. Семь свидетелей несут свое свидетельство в период истории Иисуса, ученики вместе с Утешителем — в период Утешителя. Однако взаимоотношения между стадиями сложнее простой временной последовательности. Свидетельство Утешителя и учеников продолжает свидетельство Иисуса и открыто ссылается на него. История Иисуса является содержанием их свидетельства. Особая роль Любимого Ученика состоит, в числе прочего, в том, что он излагает свидетельство учеников в письменной форме, в виде Евангелия, и таким образом дает семи очевидцам возможность продолжать свое свидетельство. Ссылки на свидетельство Крестителя в Прологе и свидетельство Любимого Ученика в Эпилоге образуют изящное inclusio. Об обоих говорится, что они «свидетельствуют» — в настоящем времени (1:15; 21:24). Для Любимого Ученика это верно, поскольку его свидетельство, записанное на пергамене, продолжает свидетельствовать и будет свидетельствовать вплоть до второго пришествия; для Иоанна Крестителя — тоже верно, поскольку его свидетельство стало частью свидетельства Любимого Ученика. Inclusio указывает и на нечто очевидное в любом случае: то же верно для всех семи свидетелей. Письменное свидетельство Любимого Ученика объемлет все их свидетельства и позволяет им свидетельствовать и дальше. Разумеется, Евангелие интерпретирует их «показания»: то, что говорит в Евангелии Иоанн Креститель — несомненно, не простой пересказ того, что слышал от него (если слышал) в свое время Любимый Ученик. Однако для того, чтобы интерпретировать показания семи свидетелей, писание Любимого Ученика должно о них сообщать. Иначе временная последовательность двух стадий суда разрушится, и семь свидетельств станут лишь формами выражения свидетельства Любимого Ученика. Таким образом, тщательный отбор свидетелей в самом Евангелии ставит пределы творческой мысли Любимого Ученика как его автора: он должен заботиться о том, чтобы не противоречить собственному замыслу.

Прояснив таким образом мотив суда в Евангелии от Иоанна, мы видим, что в этом метафорическом контексте показания учеников вообще и Любимого Ученика в частности неминуемо должны содержать в себе реальный элемент рассказа о прошлом. Нет нужды выходить за пределы этого контекста, чтобы заметить, что в случае свидетельства Любимого Ученика само значение метафоры свидетельства требует, чтобы этот реальный элемент был достаточно значительным. Если речь идет о свидетельстве Любимого Ученика, нет причин полагать, что понимание этого свидетельства в Евангелии значительно расходится с историографическим понятием сообщений очевидца. Если это и делает свидетельство Любимого Ученика в каком–то смысле уникальным среди широкого круга понятий, охватываемого словом «свидетельство» в этом Евангелии, — такая уникальность не представляет собой какое–то вторжение в метафорическую структуру текста, но вытекает из самой ее логики.

Сравнение с Евангелием от Луки и Деяниями

Итак, вполне возможно, что в отношении свидетельства Любимого Ученика Четвертое Евангелие занимает одновременно и метафорически–богословскую (мотив вселенского суда), и историографическую позицию. Это предположение подтверждается, в первую очередь, сравнением с мотивом свидетельства в Евангелии от Луки и Деяниях Апостолов. В использовании этого мотива Лука и Деяния представляют собой замечательную параллель Четвертому Евангелию, хотя это редко замечают.

(А) Единственное прямое утверждение о свидетельстве учеников Иисуса в целом в Евангелии от Иоанна звучит так: «А также [то есть в дополнение к Утешителю] и вы будете свидетельствовать (martureite), потому что вы сначала со Мною» (15:27). Это единственный у Иоанна случай применения глагола «свидетельствовать» к ученикам вообще (кроме Любимого Ученика). Тем более стоит отметить, что оно тесно связано с определенным требованием к свидетелям — требованием присутствия при всех событиях истории Иисуса. Исследователи Иоанновых писаний, как правило, не обращают внимания ни на это, ни на близкую параллель этого стиха с перечисленными у Луки квалификационными требованиями к тем, кто хочет свидетельствовать об Иисусе. (Более подробно мы обсуждали эту параллель в главе 6.) В Деяниях, говоря о замене на вакантное место Иуды, Петр указывает, что человек, желающий войти в состав Двенадцати, должен быть «одним из тех, которые находились с нами во все время, когда пребывал и обращался с нами Господь Иисус, начиная от крещения Иоаннова до того дня, в который Он вознесся от нас, быв вместе с нами свидетелем (martura) воскресения Его» (Деян 1:21–22). В Предисловии к своему Евангелию Лука выражает ту же мысль другими словами, называя источниками своих преданий «бывших с самого начала очевидцами (autoptai) и служителями Слова» (Лк 1:2). Возможно, это более широкая группа, чем двенадцать апостолов — однако она, несомненно, включает в себя Двенадцать и выделяется по схожим принципам. Общее выражение Иоанна и Луки — «сначала» (αρ' arches) — типично Иоанново (ср. Ин 6:64; 8:25, 44, 1 Ин 2:7, 13; 3:8, 11, 2 Ин 5); однако в Предисловии Луки оно имеет историографический смысл, указывает на исходный пункт исторического повествования.

(Б) Если мы примем Ин 15:27 всерьез, для нас станет очевидно, что для этого Евангелия роль свидетелей в период Утешителя четко ограничена небольшой группой лиц, выделенной по признаку их отношений с Иисусом в период его служения. Нигде Иоанн не предполагает, что «свидетельство» есть нечто иное, чем могут заниматься и другие христиане, уверовавшие позже. Таким же образом и Лука применяет термины свидетельства почти исключительно к непосредственным ученикам Иисуса — делая важное исключение[1001] для Павла, ставшего свидетелем благодаря собственной встрече с вознесшимся Христом. Как для Иоанна, так и для Луки свидетельство — дело, требующее непосредственного контакта с событиями истории Иисуса[1002].

(В) Мы уже отметили, что martyred и однокоренные слова, используемые как Лукой, так и Иоанном, не относятся к стандартной историографической терминологии. Поэтому Лука не использует их в предисловии к своему Евангелию, где, кажется, сознательно стремится избегать богословского словаря[1003]; вместо этого он называет свидетелей autoptai. По всей видимости, Лука, как и Иоанн, заимствует терминологию свидетельства из второ–Исайи: на это указывает выражение «даже до края земли» в Деян 1:8 (ср. Ис 49:6). Отождествляя учеников как свидетелей со свидетелями Божьими в пророчествах Исайи, Лука помещает их в богословский интерпретативный контекст эсхатологических событий, который видели в этих главах Исайи не только Лука и Иоанн, но и большинство новозаветных авторов. Очевидно, Лука сознательно сопоставляет историографическое понятие сообщения очевидцев с богословским представлением Исайи о свидетелях Божьих. Иоанн в своей метафоре суда, несомненно, основывается на Исайе в большей степени, чем Лука: однако четкие параллели между их пониманием учеников как свидетелей позволяют нам предположить, что Иоанн также использует совпадение историографического и богословского понятий свидетельства[1004].

Inclusio свидетельства очевидца

Здесь нам придется вспомнить о литературном приеме, подробно исследованном нами в главе 6 в связи с общим для Луки и Иоанна представлением о свидетельстве «с начала». Мы уже показали, что в Евангелиях от Марка, от Луки и от Иоанна используется такая техника, как inclusio свидетельства очевидца: тот ученик Иисуса, на свидетельстве которого преимущественно основано это Евангелие, в евангельском повествовании о служении Иисуса упоминается первым и последним из учеников. Мы отметили, что у Иоанна эту позицию занял Любимый Ученик, сместив с нее Петра, занимавшего место основного очевидца у Марка; Любимый Ученик появляется в повествовании чуть раньше Петра — и становится предметом внимания рассказчика в самом конце Евангелия, сразу после Петра. Если наша аргументация верна, то Евангелие недвусмысленно указывает на свидетельство Любимого Ученика как на показания очевидца, имеющие историографический характер.

Сейчас мы можем подкрепить эту аргументацию, чуть более подробно рассмотрев параллелизм изображений безымянного ученика в 1:35–40 и Любимого Ученика в главе 21. Первого из них в контексте главы 1 еще нельзя определить как Любимого Ученика: его идентификация происходит ретроспективно, в свете утверждения 15:27 о том, что свидетели Иисуса должны были быть с ним «сначала», а также литературного параллелизма, о котором мы сейчас поговорим.

Параллель начинается в 1:35 и 21:2. В 1:35 перед нами предстают два безымянных ученика (сначала Иоанна Крестителя, затем Иисуса); в 21:2 рыбной ловлей занимаются пять учеников, названных по именам, и два безымянных. Таким образом, по словам Дерека Тоуви, автор

создает «пространство» для загадочного, безымянного ученика. В обоих случаях сперва упоминание двух безымянных учеников создает «пространство» — затем это пространство заполняется одним конкретным учеником. Но есть и тонкое различие. В первом случае место одного из безымянных персонажей занимает Андрей (1:40), отсюда и в дальнейшем — называемый по имени и безошибочно идентифицируемый. Он — брат Симона Петра, появляющийся в этом Евангелии несколько раз (также в 6:8 и в 12:22). Однако в главе 21 одно место остается открытым (как и в случае 1:35–42), а второе заполняется не кем иным, как любимым учеником, тоже участником этой рыбной ловли, как узнает читатель в 21:7. К этому моменту он — полноценный персонаж и активный участник повествования, однако так и оставшийся безымянным[1005].

Это сходство и одновременно различие объясняет тот странный и необъяснимый с других точек зрения факт, что в рыбной ловле участвуют два безымянных ученика. (Возможно, один из них, оставшийся неназванным — Андрей, теперь, сравнительно с 1:35–42, поменявшийся местами с Любимым Учеником?)

О двух безымянных учениках из 1:35 говорится, что, услышав, как Иоанн Креститель назвал Иисуса Агнцем Божьим, они «пошли за Иисусом» (1:37). Иисус, «обратившись, увидел их идущих» (1:38). Эта фраза удивительно перекликается с окончанием главы 21, где внимание читателя привлекается к Любимому Ученику таким образом: «Петр же, обратившись, видит идущего за ним ученика, которого любил Иисус» (21:20). (По–гречески в обоих случаях употребляются разные слова со значением «обратиться» и «увидеть»: однако это не свидетельствует ни об отсутствии параллелизма, ни тем более о том, что глава 21 написана другим автором. Такое различие типично для этого Евангелия, стилю которого свойственно варьирование лексики при повторении аналогичных утверждений[1006].) В обоих случаях ученики «идут за Иисусом» буквально (следуя за ним), но также и символически — как за своим учителем.

Параллель не ограничивается тем, что Любимый Ученик «идет за Иисусом», но распространяется и на его «пребывание». Первые слова двух первых учеников, обращенные к Иисусу, были: «Равви, где живешь (meneis)?» (1:38) В ответ он приглашает их «пойти и увидеть». Автор продолжает: «Они пошли и увидели, где Он живет (mener); и пробыли (emeinan) у Него день тот» (1:39). (По–английски глагол menein невозможно переводить одним и тем же словом: при переводе используются глаголы «жить», «быть», «пребывать».) В конце евангельского повествования, в ответ на вопрос Петра о Любимом Ученике: «Господи, а он что?» Иисус говорит: «Если Я хочу, чтобы он пребыл (menein), пока приду, что тебе до того?» (21:22). Затем это речение повторяется, образуя последние слова Иисуса в этом Евангелии: «Если Я хочу, чтобы он пребыл (menein), пока приду» (21:23)[1007].

Связь между двумя случаями «пребывания» может показаться искусственной; однако, когда мы узнаем (в 21:24), что Любимый Ученик — основной свидетель, стоящий за евангельским повествованием, эта связь обретает смысл. Любимый Ученик провел день с Иисусом в самом начале его служения, еще до того, как Петр впервые его увидел (1:40–42): это показывает, что у него была возможность хорошо узнать Иисуса с самого начала. Таким образом подчеркивается, что он достоин роли основного свидетеля, показания которого формируют это Евангелие. Слова о его «пребывании» в конце Евангелия указывают на несение им свидетельства после того, как евангельская история Иисуса достигла завершения. Предназначение Петра — отдать жизнь за Иисуса и его последователей (21:18–19); предназначение Любимого Ученика — продолжать свидетельствовать об Иисусе. Таким образом, возможность для Любимого Ученика быть свидетелем открывается еще до того, как учеником становится Петр, и свидетельство его продолжится и после того, как Петр закончит свое ученичество. В определенном смысле оно продолжится до второго пришествия, поскольку это свидетельство заключено в Евангелии. В таком смысле оно простирается от первого «пришествия» Иисуса во времена свидетельства Иоанна Крестителя (1:29, 30) до второго «пришествия» Иисуса в будущем (21:22, 23). Таким образом, прием inclusio свидетельства очевидца используется в Евангелии от Иоанна очень изобретательно.

Учитывая столь сложное и тонко продуманное использование inclusio свидетельства очевидца, мы заключаем, что Евангелие от Иоанна указывает на Любимого Ученика как на того ученика, чьи сообщения очевидца стали важнейшим источником евангельского исторического повествования.

Любимый Ученик как идеальный свидетель и автор

Рассмотрим более подробно ту роль, которую играет Любимый Ученик в евангельском повествовании. Он появляется сравнительно нечасто: в 1:35–40; 13:23–26; 19:25–27, 35; 21:2, 7, 20–24, а также, возможно, в 18:15–16. Во всех этих отрывках о нем говорится, разумеется, в третьем лице — в полном соответствии с принятой историографической практикой. Античные историки, упоминая о себе как об участниках или наблюдателях описываемых событий, как правило, делали это в третьем лице, называя себя по имени — так поступали Фукидид, Ксенофонт, Полибий, Юлий Цезарь, Иосиф Флавий[1008]. Говард Джексон объясняет эту практику как «само–дистанцирование и само–объективацию», которая «придавала повествованию атмосферу незаинтересованной объективности и беспристрастия»[1009]. В этом я сомневаюсь. На мой взгляд, этот прием использовался с довольно очевидной целью — чтобы отделить автора как героя повествования, участвующего в событиях наряду с другими героями, от автора–рассказчика, повествующего об этих событиях, или, пользуясь терминологией Меира Штернберга, провести границу между «собой как им — действующим лицом в рассказе» и «собой как мной — рассказчиком»[1010]. Автор, выводящий себя в роли персонажа в собственном повествовании, связан с этим повествованием двояко, и эти два рода связи не стоит смешивать. Если бы, описывая свою роль в событиях, о которых идет речь, он говорил о себе в первом лице — это привлекло бы внимание читателей к автору–повествователю, который рассказывает эту историю и обращается к читателям. Если за этим не стоит какая–то специальная цель, то это просто ненужное рассеивание читательского внимания. Использование третьего лица позволяет автору как автору оставаться за пределами своего рассказа. Как пишет об этом Тоуви: «Возможно, автор I столетия не видел иного способа отделить себя–повествующего от себя–жившего и действовавшего, кроме использования местоимения в одном случае и имени — в другом»[1011]. Независимо от того, знал ли автор Четвертого Евангелия какие–либо иные способы — упоминание себя в третьем лице было очевидным решением и хорошо известной историографической практикой.

Не менее чем различие между автором–участником событий и автором–повествователем, важна была для античных историографов и связь между ними. Роль, которую играл автор в событиях, имеет самое непосредственное отношение к рассказу о них: она дает ему то, что Бирског называет «непосредственным свидетельством очевидца» — то есть квалификацию надежного и достоверного источника. Вспомним еще раз слова Иосифа: «Я смог написать историю войны, поскольку во многих ее событиях был участником, и для большинства событий — очевидцем» (Против Апиона, 1.55). Если Ин 21:24 означает нечто подобное в применении к Любимому Ученику, то нам следует ожидать от него достаточно значительной роли в повествовании — такой, которая позволила ему выполнить задачу основного свидетеля и автора Евангелия. Далее мы увидим, что этот принцип объясняет появление Любимого Ученика именно в этих, сравнительно немногих, эпизодах повествования.

Обычно считается, что Любимый Ученик изображен в Евангелии как пример идеального ученика[1012]. (Некоторые ученые заходят в этом направлении так далеко, что начинают отрицать историчность Любимого Ученика[1013], хотя в таком случае необходимо предположить, что 21:23 — позднее добавление, автор которого ошибочно считал Любимого Ученика реальным человеком.) Однако мнение, что Любимый Ученик — всего лишь идеал ученика, пример для читателей, очевидно, ведет в тупик. Возможно, иногда он исполняет в этом Евангелии такую роль, так же как и некоторые другие (например, Нафанаил и Мария Магдалина) — однако эта функция не дает удовлетворительного объяснения большей части того, что о нем говорится. Даже если мы ограничимся теми отрывками, в которых Любимый Ученик прямо назван Любимым Учеником и, следовательно, бесспорно к нему относящимися — мы увидим, что в них подчеркнута некая исключительная привилегированность этого героя, явно не типичная для учеников вообще. В 13:23–26 он занимает на Вечере специальное место, указывающее на особую близость к Иисусу, которое мог занять только один ученик — и, следовательно, имеет уникальную возможность задавать Иисусу вопросы и получать ответы о смысле и цели его служения. В 20:1–10 он начинает веровать в воскресение, увидев пустую гробницу и погребальные пелены: эту роль свидетеля он разделяет с Петром, но не с другими учениками. Пониманию Любимого Ученика как идеального ученика наиболее отвечает отрывок 19:26–27, где он однозначно изображен как единственный из учеников–мужчин, верный Иисусу вплоть до того, чтобы быть с ним у креста. Эта сцена может символически изображать новые отношения, установленные смертью и воскресением Иисуса (см. 20:17); однако даже здесь положение Любимого Ученика уникально и никак не может быть названо «типичным». Быть может, всякий верный ученик может стать (в каком–то смысле) сыном матери Иисуса; однако лишь один ученик совершил нечто уникальное — взял мать Иисуса к себе в дом.

При истолковании Любимого Ученика как идеального ученика его фигура обычно противопоставляется фигуре Петра как ученика, не столь идеального. Отношение Любимого Ученика к Петру, изображенному в этом Евангелии намного более подробно и сложно, чем сам Любимый Ученик, несомненно, важно для понимания роли последнего. Следует отметить, что почти во всех случаях, когда Любимый Ученик и Петр изображены вместе, Любимый Ученик так или иначе его превосходит или опережает (1:35–42; 13:23–26; 20:1–10; 21:7; также 18:15–16, если безымянный ученик здесь — Любимый Ученик); схожим образом в 19:26–27 и 19:35 отсутствие Петра позволяет Любимому Ученику «взять над ним верх».

В определенном смысле Любимый Ученик вплоть до 21:7 (включительно) изображается как превосходящий Петра. Однако в каком смысле это так, нам становится ясно, лишь когда мы учитываем, что Петр и Любимый Ученик представляют собой два типа ученичества: активное служение — и чуткое и вдумчивое свидетельство. История этих двух учеников, особенно от главы 13 до главы 21, показывает, каким образом каждый из них принимает на себя свой тип ученичества. Петр изображен как ученик, нетерпеливо стремящийся служить Иисусу и следовать за ним (13:6–9, 36–37; 18:10–11, 15). Он не позволяет Иисусу служить себе, пока не понимает, что иначе не может быть его учеником — таким образом, его ревность превосходит намерения Иисуса (13:6–9). Он готов следовать за Иисусом навстречу смертельной опасности и пожертвовать жизнью, чтобы спасти Иисуса от смерти (13:37). Однако, как он не понимал, что Иисус должен омыть ему ноги — так не понимает и того, что Иисус, добрый пастырь, должен отдать за него жизнь (ср. 13:37 с 10:11, 15: тот же недостаток понимания проявляется и в 18:10–11). Только после смерти Иисуса (13:36, «после»; ср. 13:7) он сможет пойти за Иисусом на смерть (13:36). Любовь Петра к Иисусу, пламенная и ревностная, окрашена, однако, невежественной самоуверенностью, что и приводит его к падению и отречению от Иисуса (13:38; 18:25–27). Только после воскресения (когда Петр вновь активно проявляет преданность: 20:3–6; 21:7–8) Иисус не просто возвращает Петра в число учеников, но и в первый раз дает ему возможность понять, что означает для него ученичество, и последовать за Иисусом на смерть. Троекратное отречение Петра от Иисуса соответствует троекратному обету любви, который теперь Иисус от него получает (21:15–17; отметим «разложенный огонь», связывающий 21:7 с 18:18). Этому новому Петру, любящему Иисуса как доброго пастыря, положившего жизнь за своих овец, может быть поручена новая задача — следовать за Иисусом (21:19, 22; ср. 13:36) в роли второго пастуха стада Иисусова, который будет охранять овец и, подобно Иисусу, отдаст за них жизнь (21:18–19; ср. 12:33; 18:32). В этой роли необходима ревность и энергия Петра, однако своеволие его теперь замещено (21:18) истинным ученичеством.

Таким образом, смысл изображения Петра в этом Евангелии — которое обретает смысл, только если мы рассматриваем главу 21 как неотъемлемую часть книги — не в том, чтобы очернить Петра, но в том, чтобы показать, как трудным путем, через падение и обретение благодати Иисуса, он приходит к возможности стать главным пастырем церкви. Евангелие от Иоанна признает роль Петра как свидетеля событий жизни Иисуса (20:6–7); на признание этой роли указывает и то, что inclusio свидетельства Иоанна в этом Евангелии стоит на первом месте, но на втором — inclusio свидетельства Петра. Но прежде всего это Евангелие отводит Петру роль пастыря. Совсем не такова роль Любимого Ученика, что мы ясно видим в 21:20–22.

Любимый Ученик превосходит Петра лишь в одном отношении — в вопросе своей пригодности для роли внимательного и вдумчивого свидетеля Иисуса. Такое понимание его роли объясняет его изображение в Евангелии куда более адекватно, чем предположение, что Любимый Ученик представляет собой идеал ученика. В этом изображении можно отметить четыре элемента. Во–первых, Любимый Ученик особенно близок к Иисусу: это подчеркнуто уже в 1:35–40. При первом знакомстве с Иисусом он еще не может быть назван эпитетом, подчеркивающим эту близость: «Ученик, которого любил Иисус». Однако, как ни мало сказано об этом ученике в 1:35–40, уже здесь подчеркнуто, что у него и Андрея была возможность узнать Иисуса особенно близко — о других учениках, присоединившихся к ним позже, ничего подобного не говорится. Дальше Любимый Ученик исчезает из повествования вплоть до главы 13, однако мы уже знаем, что он знает Иисуса лучше любого другого ученика, кроме Андрея. При новом его появлении в 13:23–26 подчеркивается именно его близость к Иисусу: он единственный имел возможность задать Иисусу деликатный вопрос и услышать, что и как Иисус ответит. Особая близость его к Иисусу проявляется и в 19:26–27, где Иисус поручает его заботам свою мать. Сьеф ван Тильборг полагает, что в этих отрывках Иисус и Любимый Ученик изображаются в соответствии с древней «традицией» («более или менее институционально сформированной»), согласно которой, «учитель выбирает среди своих учеников одного фаворита» и «именно его готовит в свои преемники»[1014]. Этот последний аспект достаточно важен, ибо показывает нам, что особая близость Любимого Ученика к Иисусу — не просто привилегия, но и указание на его особую роль в будущем.

Второй элемент в изображении Любимого Ученика, указывающий на его способность нести содержательное свидетельство, — присутствие при ключевых событиях истории Иисуса. И в этом отношении его первое появление в 1:35 более значительно, чем обычно об этом думают. Любимый Ученик присутствует при свидетельстве Иоанна об Иисусе и при начале Иисусова служения: разумеется, не случайно, что при первом своем появлении в Евангелии Любимый Ученик слышит, как Иоанн называет Иисуса жертвенным агнцем Божьим (1:35; ср. стих 29). Когда перед нами открыто предстает собственное свидетельство Любимого Ученика (19:35) — это оказывается свидетельство об исполнении именно этих слов Иоанна Крестителя: он видит текущую кровь и воду, и это, вместе с тем, что не сломана ни одна кость, делает Иисуса истинным пасхальным агнцем (19:31–37). То, что Любимый Ученик стоит у креста, дает ему превосходство над Петром не только как ученику, но как определенному ученику — единственному ученику–мужчине — ставшему свидетелем ключевого спасительного события всей евангельской истории, часа вознесения Иисуса, на который указало в самом начале повествования пророчество Иоанна Крестителя.

Если ученик в 18:15–16 — Любимый Ученик, то этот отрывок также изображает его присутствующим при ключевом событии: суде Анны над Иисусом, а также при отречении Петра. Он входит во двор здания и, таким образом, его присутствие при отречении Петра более очевидно, чем на суде; однако весьма вероятно, что его знакомство с первосвященником указывает на доступ к информации (см. также намеки на это в 18:10, 26). В данном контексте отношение ученика к первосвященнику более важно для его роли свидетеля, чем отношение к Иисусу; возможно, этим объясняется то, что здесь он не назван учеником, которого любил Иисус.

Последующие появления Любимого Ученика также происходят в ключевые моменты рассказа: когда Петр видит пустую гробницу (20:3–10), когда вместе с шестью другими учениками он встречается с воскресшим Христом — последнее его явление по воскресении, о котором рассказано в этом Евангелии и которое объясняется в главе 21 как предвестие дальнейшей миссии учеников в мире.

В–третьих, случаи, когда в повествовании появляется Любимый Ученик, отмечены подробностями, передающими впечатления очевидца. По словам Тоуви, «каждый раз, когда перед нами предстает любимый ученик… в рассказе появляются подробности, указывающие на «репортаж с места событий», на сообщения очевидца»[1015]. Линкольн возражает на это: «Яркие подробности — элемент точки зрения "всезнающего рассказчика" в любом хорошем рассказе; и здесь они появляются также и там, где Любимого Ученика нет»[1016]. Разумеется, подробности сами по себе не доказывают, что Евангелие построено на сообщениях очевидца; но здесь речь и не об этом. Речь о том, что Любимый Ученик изображается в Евангелии способным дать показания очевидца о тех событиях, при которых он присутствовал. Хотя подобные подробности встречаются и в других эпизодах Евангелия, стоит обратить внимание на то, что они постоянно сопутствуют появлению Любимого Ученика.

Так происходит в 1:39, где есть «казалось бы, ничем не мотивированное указание»[1017] на точное время: «Было около десятого часа», то есть четыре часа пополудни. В 13:26 Любимый Ученик со своего места за столом видит, как Иисус обмакивает хлеб и передает его Иуде. В 18:18 (если ученик в стихах 15–16 — Любимый Ученик) об огне говорится намного более живо и подробно, чем в параллельном месте у Марка (14:54). Согласно 19:33–35, Любимый Ученик видел, что ноги Иисуса не были перебиты и что при ударе мечом в бок оттуда хлынула кровь и вода. У пустой гробницы Петр видит «одни пелены лежащие и плат, который был на голове Его, не с пеленами лежащий, но особо свитый на другом месте» (20:6–7); вместе с ним то же видит и Любимый Ученик (20:8). Наконец, в главе 21 рассказывается, что Иисус приготовил завтрак (21:9), и называется точное число пойманной рыбы (21:11). Такие детали не следует переоценивать. С одной стороны, во многих случаях деталь значима и играет существенную роль в рассказе; но во многих других случаях художественные детали представляют собой просто украшение рассказа, обычное для умелого рассказчика, каким автор Евангелия, без сомнения, был в высшей степени. Так или иначе, все они помогают читателю понять, что Любимый Ученик изображен здесь как очевидец описываемых событий.

В–четвертых, Любимый Ученик показан как вдумчивый свидетель, способный к духовному проникновению в смысл событий евангельской истории. Однако, несмотря на его особую близость к Иисусу, неясно, проявлялось ли это качество до Воскресения. В 13:25–30 Любимый Ученик более полно и отчетливо, чем остальные, видит, как Иисус обличает предателя, и, таким образом, замечает понимание им своего предназначения и готовность принять свою судьбу. Любимому Ученику дается материал для проникновения в суть событий, приведших к смерти Иисуса; однако не сказано, что сам он в этот момент понимает происходящее лучше остальных учеников (13:28). По–видимому, прозрение наступает для него в 20:8–9[1018]. В рассказе о двух учениках у гробницы оба они искусно сопоставлены. Любимый Ученик приходит первым, но Петр первым входит в гробницу. Петр видит событие первым — Любимый Ученик лучше понимает его значение. Те, кто считает Любимого Ученика идеальным учеником, обычно воспринимают эту сцену неверно. Он изображен здесь не как модель для позднейших христиан, которые веруют в воскресение, не видев его (20:29), — ведь о нем прямо сказано: «И увидел, и уверовал» (20:8). Речь идет о том, что Любимый Ученик, как и Петр, становится свидетелем того, о чем впоследствии необходимо будет узнать другим христианам, чтобы уверовать, не видя, — однако, в отличие от Петра, он сразу понимает смысл того, что видят они оба. То же первенство в духовном познании истины об Иисусе атрибутируется Любимому Ученику в 21:7.

Эти четыре черты в изображении Любимого Ученика делают его идеальным свидетелем Иисуса, его истории и ее значения. В большой степени эти черты показаны по контрасту с Петром, однако цель такого изображения не в том, чтобы утвердить общее превосходство Любимого Ученика. Любимый Ученик больше подходит на роль автора Евангелия, но не на роль пастыря стада Христова, отведенную Петру. Стоит отметить, что, если в описании Петра подчеркивается его любовь к Иисусу, то в описании Любимого Ученика — любовь Иисуса к нему. Первое отвечает активной роли ученика как участника служения и жертвоприношения Иисусова; эта роль соответствует любви Иисуса к своим ученикам. Второе отвечает более пассивной роли ученика как свидетеля; эта роль соответствует радости Иисуса по поводу любви его Отца (см. соответствие между 13:3 и 1:18). Различные, но взаимодополняющие роли двух учеников показывают, что между этими двумя ветвями раннего христианства нет соперничества. Евангелие признает ведущую роль Петра в церкви в целом, но показывает, что роль свидетеля истины об Иисусе, отведенная Любимому Ученику, для церкви в целом не менее важна.

Наконец, говоря о взаимоотношениях между Петром и Любимым Учеником, стоит отметить, что, хотя они показаны в сравнении и противопоставлении друг с другом, это противопоставление не распространяется ни на их взаимоотношения, ни на их отношения с другими в пределах повествования. Петр не показан в повествовании «пастырем» других учеников, а Любимый Ученик им ни о чем не свидетельствует. Кроме 21:7, Любимый Ученик не стремится передавать Петру свои прозрения в истину об Иисусе. Скорее, он изображается как ученик, чьи отношения с Иисусом и событиями его истории позволяют ему нести свидетельство читателям/слушателям Евангелия. Двойная история двух учеников призвана показать, как каждый из них, следуя за Иисусом своим собственным путем, оказывается связан с церковью после воскресения. Роль Петра в повествовании позволяет ему (не в Евангелии, а позже) стать пастырем стада Иисусова; роль Любимого Ученика (также не в Евангелии, а позже) — нести свидетельство.

Хотя оба время от времени предстают в книге как типичные ученики, примеры для всех христиан, основное внимание автора уделено тем различным ролям в церкви, к которым приводят их индивидуальные пути ученичества. В случае Любимого Ученика — это роль свидетеля и автора Евангелия.

Часто можно услышать, что Любимый Ученик не стал бы нескромно называть себя самого «учеником, которого любил Иисус»[1019] — и, следовательно, автор Евангелия не он. Пожалуй, этот аргумент основан на чересчур современных представлениях о скромности. Однако важно отметить: этот эпитет говорит не просто о том, что Иисус выделял этого ученика среди прочих, которых любил всех (об этом ясно говорится в 13:1), и относился к нему с особой нежностью и лаской. Речь идет не только о привилегии, но и — прежде всего — об ответственности и призвании. Особая близость к Иисусу сделала Любимого Ученика важнейшим свидетелем. Очевидно, это Евангелие написано в убеждении, что долг Любимого Ученика — свидетельствовать об Иисусе и о тех событиях, в которых он принял особенно активное участие. Едва ли возможно усмотреть в этом долге нечто такое, о чем следует из скромности молчать. Как Павел, не обинуясь, заявляет, что его призвание — проповедовать Христа всем язычникам (см., например, Рим 1:1–5, Гал 1:15–16), так и автор Евангелия от Иоанна, не смущаясь, описывает себя как любимого ученика Иисуса — поскольку именно это дало ему право написать Евангелие.

Еще одно указание на то, что в широком социальном контексте такое утверждение Любимого Ученика о самом себе (если он — автор Евангелия) не было бы сочтено нескромным, можно извлечь, припомнив наше чтение Порфириевой «Жизни Плотина» в главе 6. Мы отметили, что взаимоотношения Порфирия и Амелия как учеников Плотина в этом произведении напоминают Любимого Ученика и Петра. Явная нескромность, даже самопревозношение Порфирия связаны с тем, что он стремится показать себя преемником Плотина — учеником, которому Плотин доверил редактуру своих работ и, следовательно, свое наследие после смерти. Неизвестно, оказало ли Евангелие от Иоанна какое–либо влияние на труд Порфирия; однако само представление о любимом ученике (философа или религиозного учителя), которого учитель еще при жизни назначает своим преемником и поручает ему продолжать свое учение, было широко распространено в Древнем мире[1020]. Едва ли возможно было претендовать на роль преемника, не подчеркивая при этом свою роль любимого или ближайшего ученика.

Выражение «ученик, которого любил Иисус» — конечно, не титул этого ученика, а литературный эпитет. Будь это титул, которым почтительно называли этого ученика другие, он приобрел бы фиксированную лингвистическую форму: однако в греческом тексте для передачи этого выражения используется как глагол agapan (13:23; 19:26; 21:7, 20), так и глагол philein (20:2). Кроме того, эта конструкция слишком громоздка, чтобы использовать ее как титул. В англоязычной научной литературе этот ученик обычно именуется «Любимым Учеником» — сокращением сложной и громоздкой конструкции в нечто более удобопроизносимое. Евангелие могло бы использовать греческий эквивалент этого титула (ho mathêthês ho agapètos), но не использует. Говард Джексон совершенно верно заключает, что «Любимый Ученик» — не титул, присвоенный автору Евангелия другими, но его собственное самоопределение, используемое исключительно для называния себя в своем повествовании в третьем лице[1021].

Любимый Ученик и другие ученики

Мы уже отметили, что Любимый Ученик появляется в Евангелии лишь несколько раз, хотя каждое из этих появлений значительно. Должны ли читатели полагать, что он присутствует и при других событиях, где о его присутствии не упомянуто? Те случаи, в которых о его присутствии говорится явно, разумеется, не представляют собой исчерпывающего списка событий служения Иисуса, происходивших у него на глазах. При первом своем появлении в 1:35 он еще не может называться «учеником, которого любил Иисус»; едва ли при следующем своем появлении в 13:23 он мог бы получить такое название, если бы в промежутке между этими двумя эпизодами не общался с Иисусом вовсе. Разумеется, этот эпитет предполагает более или менее долгое ученичество. Однако Евангелие предоставляет нам лишь гадать, какие из событий глав 2–12 происходили непосредственно на глазах у Любимого Ученика и рассказаны по его воспоминаниям. По–видимому, это неважно — иначе этот вопрос был бы в Евангелии прояснен.

Использование inclusio очевидца в Евангелии предполагает, что свидетельство Любимого Ученика так или иначе заключает в себе все евангельское повествование; на то же самое указывает фраза 21:24 «свидетельствует о сем», где «сие» — все содержание Евангелия. Однако ни одно из этих умозаключений не требует, чтобы Любимый Ученик присутствовал при всех событиях, о которых он рассказывает: ведь из Евангелия ясно, что он входил в круг учеников Иисуса и, следовательно, всегда мог расспросить других учеников о том, чего не видел сам, но видели другие. Непосредственный доступ ко всем событиям евангельской истории от него не требовался — чужого свидетельства из первых рук также было достаточно для того, чтобы «свидетельствовать о сем». Такое представление о свидетельстве также близко к словам Иосифа Флавия: «Я мог написать историю войны, поскольку во многих ее событиях был участником, и для большинства событий — очевидцем; короче говоря, ничто из сказанного или сделанного не оставалось мне неизвестно» (Против Апиона, 1.55). «Для большинства — очевидцем» — это, пожалуй, преувеличение; но, во всяком случае, Иосиф не сомневается в своей способности надежно и достоверно описать даже те немногие события, которых сам не видел.

Здесь стоит вернуться к замечанию, сделанному нами в главе 5 — о том, что Евангелие от Иоанна, в отличие от синоптиков, не дает нам списка Двенадцати. В нем говорится о Двенадцати (6:67–71), однако не дается четких указаний на то, кто принадлежал к этой группе, кроме Петра (6:68), Иуды Искариота (6:71) и Фомы (20:24). Списки Двенадцати у синоптиков, как мы показали в главе 5, призваны указать на их авторитет как официальных источников и гарантов подлинности основного корпуса евангельских преданий, содержащихся в данном Евангелии. Очевидно, Евангелие от Иоанна, в отличие от синоптических Евангелий, не претендует на соответствие официальному свидетельству Двенадцати.

Это хорошо соотносится с предположением, что сам Иоанн к Двенадцати не принадлежал. Однако стоит отметить также, что названные по именам ученики Иисуса, появляющиеся в Евангелии от Иоанна (кроме Петра), не относятся к наиболее известным. Сыновья Зеведеевы появляются один раз и всего на мгновение (21:2); из учеников–мужчин, путешествовавших вместе с Иисусом, на первый план выдвигаются Андрей (в отличие от синоптиков, здесь он появляется независимо от своего брата) (1:40–42, 44; 6:8–9; 12:22), Филипп (1:43–46; 6:5–7; 12:21–22; 14:8–9), Фома (11:16; 14:5; 20:24–29; 21:2) и Нафанаил, который, как и сам Любимый Ученик (см. далее), не принадлежал к числу Двенадцати (1:45–51; 21:2). Важны также, разумеется, Никодим и семья из Вифании — Лазарь, Марфа и Мария. Вполне возможно, что эти имена указывают на те церкви, с которыми Любимый Ученик был в тесном контакте, и те источники, которыми он пользовался, когда не хватало собственных данных. То, что некоторые из них входили в число Двенадцати, не противоречит тому наблюдению, что это Евангелие не основано на «каноническом» корпусе евангельских преданий, распространявшихся от имени двенадцати апостолов: ведь это официальное и корпоративное свидетельство не мешало членам группы Двенадцати сохранять и передавать какие–то дополнительные предания индивидуально. Как мы уже отмечали в главе 2, Папий пишет именно о том, что разыскивал предания, связанные с конкретными, названными по именам индивидами, в том числе с членами группы Двенадцати. То, что Евангелие от Иоанна основано как на личном свидетельстве Любимого Ученика, так и на некоторых преданиях, исходящих от конкретных учеников и не вошедших в корпус синоптической традиции о речениях и деяниях Иисуса, отчасти объясняет отличия этого Евангелия от синоптических.

Значение «видения» очевидца

В предыдущей главе мы выяснили, что в Ин 1:14 («мы видели славу Его») встречаемся с «мы» авторитетного свидетельства. Многие комментаторы, однако, видят в этих «мы» не очевидцев событий жизни, смерти и воскресения Иисуса, а всех христиан или всех «иоаннитов». Вопрос здесь не только в том, к кому относится «мы» (этот вопрос мы подробно обсуждали в главе 14), но и в значении слова «видеть» как в этом, так и во многих других отрывках. Те, кто отрицает, что «мы» здесь указывает на очевидцев, совершенно верно отмечают, что слова «мы видели славу Его» не могут относиться к обычному видению Иисуса физическим зрением, так, как видели его все, кто вступал с ним в контакт[1022]. Однако это не значит, что такое «видение» не имеет никакого отношения к эмпирическому контакту с Иисусом. Предшествующий контекст этих слов — «И Слово стало плотью и обитало с нами…» Имеется ли в виду все человечество или только очевидцы — в любом случае, несомненно, что речь идет о физическом присутствии Слова среди людей. «Видеть славу» — в этом контексте, несомненно, означает узнать божественную славу Слова в его физическом воплощении. Важен и последующий контекст; в стихе 16 мы снова встречаемся с множественным числом первого лица: «И от полноты Его все мы [hëmeis pantës] приняли и благодать на благодать». Как мы уже отмечали в главе 14, «мы» в стихе 16, относящееся ко всем христианам, — совсем не то же «мы», что в стихе 14. Подчеркнутое «все мы» — несомненно, новое подлежащее. Славу Слова видели только свидетели, но благодать от полноты его получили все христиане. Такое понимание 1:14 означает: уже в Прологе подчеркивается, что это Евангелие основано на свидетельствах очевидцев, однако таким образом, что эмпирическое наблюдение и богословское восприятие оказываются нерасторжимыми. Это свидетельство тех (или того), кто видел славу Божью во плоти Иисуса Христа: нечто такое, чего не могли увидеть ни неверующие современники Иисуса, ни позднейшие христианские верующие.

Эндрю Линкольн, стремясь минимизировать значение того, что он называет обычным или буквальным свидетельством, важную часть своей аргументации строит на тезисе, что «в дискурсе Четвертого Евангелия видеть и свидетельствовать означает то же, что веровать и исповедовать»[1023]. Иными словами, видение и свидетельство здесь достаточно независимы от контакта с Иисусом во плоти: эти термины относятся к истолкованию истории Иисуса, причем такому, которое в принципе может произвести любой верующий, с этой историей знакомый. Таким образом, присутствие в этой истории Любимого Ученика как буквального свидетеля Линкольн рассматривает как литературный прием[1024]; был ли Любимый Ученик очевидцем в буквальном смысле — по его мнению, для Евангелия совершенно не важно. Он, судя по всему, считает, что историческая достоверность тех или иных значительных черт этого Евангелия (даже если какие–то из них достоверны) не имеет никакого значения для истинности евангельского свидетельства: вклад этого Евангелия, его свидетельство, его Благая весть носит исключительно интерпретативный характер, видеть и свидетельствовать в нем — то же, что верить и исповедовать[1025].

То, что «в дискурсе Четвертого Евангелия видеть и свидетельствовать означает верить и исповедовать» — постулат очень спорный. Мы уже отмечали, что использование в этом Евангелии терминологии «свидетельства» относительно периода Утешителя ограничено свидетельством тех, кто были непосредственными учениками Иисуса. Это условие в Евангелии приводится открыто и буквально: «И вы будете свидетельствовать, потому что вы сначала со Мною» (15:27). Значение «видения» — вопрос более сложный: в Евангелии используется множество глаголов со значением «видеть», употребляются они, по всей видимости, взаимозаменяемо, и их многообразие едва ли возможно уложить в какую–либо жесткую богословскую схему. Возможно, есть несколько случаев, где «видеть» — близко по значению к «веровать», хотя даже в 12:44–46 это, очевидно, не полные синонимы[1026]. Однако «видеть» бывает и четко отделено от «веровать», как, например, в 6:36 («вы и видели Меня, и не веруете») и в 20:29 («блаженны невидевшие и уверовавшие»). Выше, в главе 14, мы уже отмечали, что последнее речение Иисуса непосредственно указывает на цель и задачу этого Евангелия. Свидетельство тех, кто видел и уверовал, дает возможность уверовать и тем, кто не видел: именно Евангелие доносит свидетельство тех, кто видел, до тех, кто не видел, чтобы уверовали и последние.

Проблема не только в разграничении эмпирического видения и духовного восприятия. Граница носит и временной характер. Видение славы Бога во плоти Иисуса требует как эмпирического зрения, так и духовного восприятия; но, кроме того, оно ограничено периодом, когда Иисус жил во плоти на земле. «Видели славу Его» — в свете позднейших евангельских упоминаний о славе — относится прежде всего к деяниям (чудесам Иисуса) и к распятию, поскольку именно в этих событиях явилась слава Иисуса. О первом чуде говорится: «Так положил Иисус начало чудесам в Кане Галилейской и явил славу Свою; и уверовали в Него ученики Его» (2:11). Слава была явлена — и узрена — там–то и тогда–то, в конкретном месте, где произошло определенное событие. Марфа увидела славу Божью, когда Лазарь вышел из гробницы (11:40). Даже если в других случаях «видение» означает нечто иное, здесь видение неразрывно сопряжено со свидетельством. На это указывают даже некоторые примеры, приводимые Линкольном с целью доказать обратное[1027]. Например, Иоанн Креститель «свидетельствовал, говоря: я видел Духа, сходящего с неба, как голубя…» (1:32, ср. стих 34). Можно вести схоластические споры о том, как современники Иоанна воспринимали подобные видения; но, в любом случае, речь идет об откровении, полученном там–то и тогда–то, при вполне конкретных обстоятельствах. Иоанн в описываемый момент свидетельствует о том, что видел, когда ему было дано откровение — а откровение явилось, бесспорно, в связи с Иисусом во плоти. Дух в видении Иоанна сошел на человека из плоти и крови, которого Иоанн видел физическими глазами. Эта связь между эмпирическим и временным аспектами видения и свидетельства еще раз показывает, что мы не можем отвергнуть эмпирику, не слив воедино две временные стадии евангельского «судебного процесса».

Когда Иоанн использует понятие «видеть» применительно к свидетельству, оно имеет эмпирический и темпоральный аспекты, сближающие его с понятием «видеть» в историографии. Юридическая метафора свидетельства с историографией не связана — но понятие «видеть», безусловно, имеет к ней самое прямое отношение. Стремление историков пользоваться свидетельствами очевидцев или (еще лучше) своими собственными наблюдениями подтверждается известным изречением Гераклита[1028], процитированным у Фукидида (1.73.2) и у Полибия (12.7.1) в форме: «Глаза — свидетели более надежные, чем уши» (обратим внимание на лексику «свидетельства»!), а также у Геродота (1.8) и у Лукиана (Как надо писать историю, 29) в форме: «Уши не так надежны, как глаза». Историк, критикуемый Лукианом, начал свой рассказ так: «Уши не так надежны, как глаза — поэтому я пишу о том, что видел, а не о том, что слышал». Лукиан критикует его не за сам этот принцип, а за то, что историк ему не следует (Ис 29). Этот принцип был в историографии ключевым. Противопоставление зрения и слуха в изречении Гераклита — это противопоставление непосредственного опыта (в котором, разумеется, могут участвовать слух и другие чувства, но зрение первично) и выслушивания чужих рассказов[1029]. К такому непосредственному опыту обращается и Четвертое Евангелие, говоря: «Мы видели славу Его» (1:14) и: «Видевший засвидетельствовал» (19:35) или: «Видела Господа» (возвещение Марии Магдалины в 20:19). Этот эмпирический аспект, разумеется, не исчерпывает всего значения слова «видеть» в данных случаях — однако и отрицать его родство с приматом зрения в историографии невозможно. Мы снова видим, что в понятии свидетельства у Иоанна (в применении к ученикам) неразрывно слиты историографический и богословский аспекты.

Почему роль Любимого Ученика как основного свидетеля и автора не раскрывается до самого конца евангелия?

Вернемся теперь к вопросу, ответ на который мы уже несколько раз откладывали. Для начала полезно будет проследить, каким образом при первом последовательном чтении Евангелия в нем ставится и освещается тема свидетельств очевидцев, на которых оно основано. Уже в Прологе автор говорит о себе как об одном из очевидцев (1:14); таким образом, с самого начала читатели знают, что повествование строится на впечатлениях очевидцев, однако не знают, кто из учеников выступает в роли такого очевидца. Едва ли они ждут, что автор будет упоминать себя в ходе повествования в первом лице: стандартная историографическая практика предполагала, что в случае, когда автор принимает участие в описываемых событиях, он говорит о себе в третьем лице, как об одном из персонажей, переходя к первому лицу лишь в отступлениях, пояснениях и других не–повествовательных частях книги. Этому принципу следует и Четвертое Евангелие. Читатель, знакомящийся с ним впервые, едва ли обратит внимание на безымянного ученика в главе 1. Начиная с главы 13 и далее он, возможно, будет спрашивать себя, кто же такой этот «ученик, которого любил Иисус». В 15:27 узнает, что свидетели — это ученики, бывшие с Иисусом с самого начала, и предположит, что к этой категории принадлежит и автор. В 19:35 он отметит открытое заявление о свидетельстве очевидца, однако так и не поймет, кто же этот свидетель (хотя похоже, что ко времени написания книги он был еще жив), и свидетельствует ли он же о чем–либо еще. И наконец, четко выстроенное двухступенчатое заключение (20:30–31; 21:24–25) приведет его к открытию, что главный свидетель и автор книги — Любимый Ученик. В дальнейшем читатель при желании может еще раз перелистать книгу и отметить все детали повествования, указывающие на то, что Любимый Ученик может быть действительным свидетелем событий жизни Иисуса.

Евангелие тщательно готовит читателя к открытию, что его автор — Любимый Ученик, но столь же тщательно скрывает эту информацию до последних строк. Почему? По–видимому, Любимый Ученик был не так уж известен в качестве свидетеля. Он не был совсем неизвестен — иначе не разнеслись бы слухи, что он не умрет (21:23), однако не был и хорошо известен, особенно как персонаж евангельской истории. Он не был одним из Двенадцати: характерно, что их бережно сохраненный список мы встречаем у всех трех синоптиков — но не у Иоанна. Он не был одним из тех видных членов группы Двенадцати, что появляются под своими именами в повествованиях других евангелистов. Читатели/слушатели, скорее всего, ничего не слышали о нем как о персонаже евангельских преданий: о нем не упоминает Марк, знания которого Иоанн, возможно, ждет от своих читателей, скорее всего, не упоминали и другие известные им евангельские традиции. Таким образом, ему было не так–то легко заявить свое право на написание Евангелия с позиции очевидца — тем более, если (мы уже показали, что это очень вероятно) он сам и его читатели воспринимали Евангелие от Марка, по сути, как свидетельство Петра. Безымянное и ненавязчивое появление Любимого Ученика в главе 1 как бы говорит читателям: «Я знаю, что вы обо мне не слышали. В тех евангельских повествованиях, которые вам известны, меня нет; но на самом деле я был с Иисусом с самого начала, даже прежде Петра». Анонимность Любимого Ученика, появляющегося в повествовании под названием «ученика, которого любил Иисус» — такое же парадоксальное сочетание скромности и уверенности в себе. Он признает, что он — не из тех учеников, которых большинство читателей знает по именам; но в то же время эпитет, заменяющий имя, демонстрирует его особую близость к Иисусу. Он не перебарщивает: появляется лишь несколько раз, но в узловых точках повествованиях. Постепенно читатели начинают видеть в этом таинственном персонаже человека, не только близкого к Иисусу, но и особенно восприимчивого. У него есть возможность видеть физически то, чего не видят другие ученики; и в то же время у пустой гробницы и позже, при появлении Иисуса в главе 21, он понимает значение происходящего, как минимум, быстрее других. К тому времени, когда он наконец рекомендует себя главным свидетелем и автором, читатели уже знают о нем достаточно, чтобы ему доверять. И все же неожиданное и дерзкое притязание на превосходство своего свидетельства перед свидетельством Петра могло быть сделано лишь в самом конце Евангелия, после загадочного финального речения Иисуса, не понятого никем из учеников.

Аутентичное или псевдоэпиграфическое?

Второй вопрос, который мы до сих пор откладывали: справедливо ли заявление Евангелия о том, что его автор — Любимый Ученик?[1030] В самом ли деле этот человек написал Евангелие — или его написал от имени Любимого Ученика кто–то другой, быть может, полностью выдумав фигуру Любимого Ученика, чтобы скрыть свое авторство?[1031] Ответить на этот вопрос нелегко. До сих пор все наши аргументы указывали лишь на то, что Любимый Ученик изображается в Евангелии как его автор и основной свидетель, что Евангелие делает историографическое утверждение о его присутствии на месте событий и богословское утверждение о его способности понять глубинный смысл происшедшего. Но так ли было на самом деле — совсем иной вопрос. Лживые притязания на свидетельство, призванные подкрепить утверждения историка, в античной историографии, без сомнения, встречались. Иные из–за этого даже всех историков считали лжецами — но это мнение опровергали более добросовестные историки и такие критики, как Лукиан, который стремился защитить серьезную историю, отделив ее от литературных упражнений тех историков, которые риторические приемы убеждения читателей ставили выше исторической истины[1032]. Как же определить положение Евангелия от Иоанна в координатах (говоря словами Самуэля Бирскога) «оси литературы и оси реальности»[1033]?

Отчасти решение этого вопроса может зависеть от того, считаем ли мы содержание Евангелия исторически достоверным согласно принципам историографии того времени. Однако есть один очень сильный аргумент в пользу аутентичности авторства Евангелия, к которому мы можем обратиться лишь сейчас, на финальной стадии нашего рассуждения. Если, как мы показали в предыдущем разделе, Любимый Ученик изображается в Евангелии как фигура малоизвестная, не присутствующая в других евангельских традициях, от которой не ждут притязаний на значительное свидетельство событий евангельской истории, как человек, которому приходится постепенно и искусно завоевывать себе место в сознании читателя и создавать доверие к себе, так что лишь в самом конце Евангелия он позволяет себе открыть свое авторство — спрашивается, с какой стати псевдоэпиграфический автор выбрал такого человека себе в псевдонимы? Почему, как авторы других псевдоэпиграфических евангелий, не приписал свой труд какомулибо хорошо известному ученику — Филиппу, Петру или Фоме? К чему так затруднять себе задачу? Более того: если автор хотел придать своей книге «рекомендацию» самого Иисуса — почему было не сделать это прямо и открыто, а не с помощью сложного и изобретательного истолкования туманного речения, которое, на первый взгляд, не имеет к книге никакого отношения (21:22–24)? Для реального ученика, задавшегося дерзкой целью принести свидетельство, в некоторых отношениях превосходящее свидетельство Петра, то сочетание скромности и дерзости, которое мы видим в евангельском изображении Любимого Ученика — великолепная стратегия. Но трудно поверить, что псевдоэпиграфический автор стал бы изобретать персонаж, притязания которого на свидетельство требуют таких ухищрений.

Свидетель как историк

По крайней мере в одном отношении Евангелие от Иоанна походит на образцы античной историографии больше, чем синоптические Евангелия. Все ученые, независимо от их мнений касательно редакторской работы евангелистов–синоптиков и исторической достоверности Евангелия от Иоанна, согласны, что последнее представляет собой намного более пространную и подробную версию истории Иисуса. Авторы синоптических Евангелий соединяют сведения своих источников в единое целое и обрабатывают таким образом, чтобы создать из них жизнеописание (bios) Иисуса; однако их текст остается близок к тому, как очевидцы рассказывали свои истории и передавали речения Иисуса. Их Евангелия представляют собой сборники таких историй и изречений — разумеется, специально отобранные, составленные, отредактированные и адаптированные, однако почти лишенные самостоятельных интерпретативных комментариев и дополнений. Форма и характер источников сохраняется у синоптиков в гораздо большей степени, чем у большинства греко–римских историков. Последние, как правило, создавали на основе своих источников связное литературное повествование с ярко выраженным элементом собственного отношения историка к описываемым событиям и собственного истолкования этих событий[1034]. Поэтому, например, Евангелие от Марка представлялось Папию не законченным историческим сочинением, а заметками историка, который записал информацию очевидца (в данном случае Петра), однако не оформил ее в связное литературное повествование. В случае Марка, как мы видели, Папий одобрял такой подход, поскольку сам Марк очевидцем не был и не имел возможности написать полноценную историю Иисуса (см. главу 9).

При этом Папий имел в виду, прежде всего (хотя и не только) хронологический порядок событий, и мы предположили, что он ставил выше в этом отношении Евангелие от Иоанна, большая хронологическая точность которого была связана, по его мнению, с тем, что это Евангелие написал очевидец. Однако противопоставление Марка (и синоптиков в целом) и Иоанна не исчерпывается хронологией. Более тщательный отбор событий, более связное повествование с более ярко выраженным сюжетом, развернутые монологи и диалоги — все эти отличительные черты Евангелия от Иоанна, в сравнении с синоптиками, предоставляют автору возможность дать более полную интерпретацию Иисуса и его истории таким же образом, как сходные черты греко–римских исторических трудов позволяли историкам выразить собственное понимание описываемых событий и превращали их труды в нечто большее, чем просто собрания рассказов очевидцев. Однако в случае Евангелия от Иоанна такие черты связаны с тем, что оно полностью основано на свидетельстве очевидца–автора. В этом случае весь историографический процесс — восприятие событий очевидцем и участником, опрос других очевидцев, редакторская и писательская работа, ведущая к созданию связного и риторически убедительного повествования, — был проведен одним очевидцем, чья интерпретация событий, разумеется, играла роль на каждой стадии, так сказать, накапливаясь, так что оконченное Евангелие явило высочайшую степень рефлексии и интерпретации. В контексте, где наиболее высоко ценимой формой свидетельства об Иисусе были прямые сообщения очевидцев, такая степень интерпретации оправдана тем, что перед нами — свидетельство очевидца. В случае других Евангелий важно отметить, что форма свидетельства очевидцев в Евангелиях сохранена. Более рефлексивное и интерпретативное Евангелие от Иоанна, однако, не противостоит принципу свидетельства — оно представляет собой изложение понимания одним из очевидцев того, что он и другие очевидцы видели. Авторская интерпретация освящена тем, что сам автор — свидетель. Таким образом, хотя ученые часто полагают, что это Евангелие не могло быть написано очевидцем, поскольку в нем, в отличие от синоптических, речения и деяния Иисуса активно интерпретируются — на самом деле такая высокая степень интерпретативности связана именно с тем, что это Евангелие, единственное из канонических, подписано именем свидетеля.

Заключение

Во всех четырех Евангелиях история Иисуса представлена исключительно в форме свидетельства — свидетельства участников событий, уверовавших в ответ на самооткровение Бога, произошедшее во время этих событий. Факт и его интерпретация в свидетельстве нерасторжимы: так же в свидетельствах неотделимы друг от друга эмпирическое видение и духовное восприятие. Если в данной истории в самом деле произошло самооткровение Бога, то сообщения какого–либо незаинтересованного наблюдателя не приблизили бы нас к истине, а удалили бы от нее. Сочетание историографической и богословской концепций свидетельства в Евангелии от Иоанна вполне отвечает исторической уникальности его предмета: как цепь исторических событий, он требует историографического подхода, как самооткровение Бога — чтобы его свидетели говорили о Боге. В этом Евангелии перед нами — уникальное свидетельство ученика, связанного с Иисусом и с событиями его истории особым, отличительным образом. Его взгляд не из тех кругов, из которых произошли другие евангельские традиции; это точка зрения человека, для которого пережитый опыт стал экзистенциальным и определил собою всю его жизнь. Такое свидетельство уникально и по своему происхождению, и по рефлексивной зрелости, и истина, содержащаяся в нем, неотделима от этой уникальности. В любом свидетельстве, даже в зале суда, есть уровень, на котором проверка становится невозможной, и все, что может сделать свидетель в доказательство правоты своих слов — сказать: «Свидетельствую о сем, и слово мое истинно».

16. Папий об Иоанне

Автор Евангелия от Иоанна и апостолы • Личность Любимого Ученика — свидетельство Папия •·Старец Иоанн — таинственный ученик Иисуса·• Старец Иоанн как автор Евангелия от Иоанна и трех Иоанновых посланий • Два Иоанна и молчание Евсевия Кесарийского·• Свидетельство об Иоанне в Каноне Муратори •·Ириней Лионский об Иоанне и «преданиях старцев»·• Папий Иерапольский как источник Евсевия Кесарийского

Личность Любимого Ученика

В предыдущих двух главах мы привели аргументы в пользу того, что в Евангелии от Иоанна автором изображается один из учеников. Он называется «учеником, которого любил Иисус», и это указание на авторство, скорее всего, достоверно. Кроме того, мы показали, что Любимый Ученик не был одним из Двенадцати, что он был сравнительно малоизвестным учеником, чье имя, по всей видимости, не встречалось в евангельских преданиях, так что ему пришлось приложить специальные усилия, дабы утвердить свою роль привилегированного свидетеля Иисуса в умах читателей или слушателей, которые, весьма вероятно, ничего о нем не знали.

То, что Любимый Ученик не был одним из Двенадцати и, в отличие от Двенадцати и многих других, не путешествовал вместе с Иисусом, а проживал постоянно в Иерусалиме, показывали, основываясь на евангельских данных, уже многие ученые[1035]. Однако эта точка зрения отличается от традиционного мнения, гласящего, что Любимый Ученик — это Иоанн, сын Зеведеев, видный член Двенадцати: мнение, также поддерживаемое немалым числом современных исследователей[1036].

Здесь не место подробно рассматривать аргументы за и против утверждения, что Любимый Ученик был одним из Двенадцати и, конкретнее, Иоанном, сыном Зеведеевым[1037]. Однако для целей нашей книги особенно интересен один аргумент. Он связан с источниками преданий различных Евангелий. Мы уже отмечали, что официальная традиция Двенадцати, как авторитетного корпуса свидетелей, лежит в основе Евангелия от Марка, в котором приводится в том виде, как ее обычно излагал Петр. В этой традиции на первом месте среди Двенадцати стоит внутренний круг, состоящий из трех (Петр, Иаков и Иоанн) или четырех (с добавлением Андрея) членов этой группы. У Матфея и Луки этот круг появляется лишь в отрывках, параллельных Марку: Петр и у них находится на первом месте, однако сыновья Зеведеевы ни разу не появляются в не–Марковом материале у Матфея, и только однажды — в не–Марковом материале у Луки (9:54–55). Однако Матфей и Лука, как и Марк, указывают на зависимость своих Евангелий от традиции двенадцати апостолов (полностью или частично известной им из Евангелия от Марка), включая в свои Евангелия списки Двенадцати.

В Евангелии от Иоанна, однако, мы не встречаем списка Двенадцати, да и роль Двенадцати в повествовании (6:67–71; 20:24) сравнительно с синоптиками очень невелика. У Иоанна есть некоторые параллели с Марковой традицией, однако и в них члены внутреннего круга Двенадцати — Петр, Иаков, Иоанн и иногда Андрей — никогда не появляются вместе. Те члены Двенадцати, которых Иоанн называет по именам (кроме прославленного Петра) — это ученики, которые у синоптиков вне списков Двенадцати не фигурируют: Фома (11:16; 14:5; 20:24–29; 21:2), Филипп (1:43–46; 6:5–7; 12:21–22; 14:8–9) и Иуда (не Искариот: 14:22). Андрей, который у синоптиков всегда появляется вместе с Петром и сыновьями Зеведеевыми, у Иоанна лишь однажды фигурирует в паре с Петром (1:40–42), а чаще — вместе с Филиппом, своим земляком (6:5–9; 12:21–22; ср. 1:44). Сыновья Зеведеевы упоминаются (только как «сыновья Зеведеевы», без имен) один раз — в 21:2, где они принимают участие в рыбной ловле в Галилее вместе с Петром (их товарищем–рыбаком, если верить синоптикам). Это заставляет предположить, что сыновья Зеведеевы как таковые автора Евангелия не интересуют. Помимо вывода на первый план других, не столь известных членов группы Двенадцати, Евангелие от Иоанна придает важную роль и другим ученикам, не входящим в число Двенадцати, которые у синоптиков отсутствуют вовсе (Нафанаил, Никодим, Лазарь, Мария Клеопова) или появляются лишь один раз и только у одного из синоптиков (Мария и Марфа из Вифании, о которых пишет Лука в 10:38–42).

Все это показывает, что оригинальный материал Евангелия от Иоанна исходит не просто от самого Любимого Ученика, но от того круга учеников Иисуса, в котором вращался Любимый Ученик. В него входили некоторые из числа Двенадцати, в частности Филипп и Фома, но не входили члены «внутреннего круга», столь часто вспоминаемые Марком. Стоит отметить, что четверо из этого круга (Никодим, Лазарь, Марфа и Мария) жили в Иерусалиме или в его окрестностях — факт, подтверждающий предположение, что в Иерусалиме жил и сам Любимый Ученик. Попытки отождествить Любимого Ученика с кем–либо из членов этого круга, названных в Евангелии по именам (Лазарем[1038], Фомой[1039] или Нафанаилом[1040]) не удаются, поскольку заставляют предполагать, что Евангелие иногда называет Любимого Ученика по имени, а иногда обходится с ним как с безымянной фигурой. Какую бы задачу не ставил перед собой евангелист, оставляя Любимого Ученика безымянным — очевидно, она не была бы выполнена, если бы он не соблюдал этот принцип на протяжении всей книги. Однако то же соображение не позволяет отождествить Любимого Ученика и с Иоанном, сыном Зеведеевым[1041]. Последний появляется в числе «сыновей Зеведеевых» в 21:2, где в список открыто включены два безымянных ученика. Когда читатели или слушатели узнают, что один из них — Любимый Ученик (21:7), то, вспомнив, что он оставался безымянным на протяжении всей книги, они естественным образом предполагают, что он — один из двух безымянных учеников в 21:2. То, что Иоанн, сын Зеведеев, появляется в 21:2 именно как один из сыновей Зеведеевых, практически исключает возможность его отождествления с Любимым Учеником.

Многие из тех ученых, что не отождествляют Любимого Ученика с Иоанном, сыном Зеведеевым, согласны — или считают себя обязанными — оставить его анонимным, не отождествлять ни с одной исторической фигурой, известной нам из иных источников. Для наших целей это вполне приемлемо. Однако есть две причины, по которым все же имело бы смысл попытаться установить личность Любимого Ученика. Одна из них — в главе 12 мы воспользовались предположением Мартина Хенгеля, что для присвоения Евангелиям имен Марка, Матфея, Луки и Иоанна было необходимо, чтобы верующие пользовались несколькими Евангелиями одновременно. В таком случае это Евангелие должно было быть приписано ученику по имени Иоанн очень рано. Если принять во внимание, что личность Любимого Ученика была известна, по крайней мере, некоторым первым его читателям и слушателям, среди которых ходили слухи, что он не умрет до второго пришествия (21:23), становится очень вероятно, что при выходе за пределы той общины, где оно было создано, это Евангелие сопровождалось как минимум некоторой устной информацией о его авторе, подтверждающей, что атрибуция его Иоанну достоверна. Стоит отметить также, что заглавие Евангелия не сообщает об этом Иоанне (одно из самых распространенных мужских имен в иудейской Палестине, пятое по распространенности — см. таблицу 6) никаких дополнительных сведений. Иоаннами звали в Палестине 5% мужчин–иудеев. Следовательно, вполне можно предположить, что автор Евангелия — не Иоанн, сын Зеведеев, а какой–то другой Иоанн[1042].

Вторая причина посвятить этой проблеме еще немного времени — следующая: мы уже установили, что к утверждениям Папия о Евангелиях стоит отнестись серьезнее, чем относятся обычно современные исследователи. К несчастью, прямых указаний на то, что говорил Папий об авторстве Евангелия от Иоанна, не сохранилось; однако можно извлечь косвенные указания из сочинений авторов II века, читавших Папия. Большинство ученых полагает, что писатели II века в один голос называют автором Четвертого Евангелия Иоанна, сына Зеведеева; однако мы покажем, что есть основания для сомнений. В этой главе я намерен показать, что автор Евангелия — ученик Иисуса, которого Папий называет Старцем Иоанном[1043], и что некоторые писатели II века, утверждавшие такой факт, понимали, что этот Иоанн — не Иоанн, сын Зеведеев. С течением времени, однако, эти две фигуры слились в одну. Ранние же свидетельства начали пониматься превратно, ибо читались в свете позднейших.

И снова Папий об очевидцах

Вернемся в последний раз к тому отрывку из Пролога к книге Папия, с которого мы начали наше исследование. Как ни удивительно, мы извлекли из него еще не все возможное:

Не поколеблюсь изложить для тебя в должном порядке все, что в прошлом старательно разузнал от старцев, что тщательно записал, за достоверность чего ручаюсь. Ибо, в отличие от большинства людей, не тем я радовался, кто много и красно говорил, но тем, кто учил истине. И не тем радовался я, кто передавал чьи–либо чужие заповеди, но тем, кто помнил заповеди, данные Господом для верных его и исходящие от самой истины. Так что, если случалось мне встретить кого–либо, посещавшего старцев, я расспрашивал его о словах старцев — [то есть о том], что сказал (е/реп), [по словам старцев], Андрей, что Петр, или Филипп, или Фома, или Иаков, или Иоанн, или Матфей, или любой другой из учеников Господних, и что говорили (legousin) Аристион и Иоанн Старший, ученики Господни. Ибо не думаю, что из книг можно почерпнуть столько сведений, сколько дает живой и пребывающий голос[1044]

(Евсевий, Церковная история, 3.39.3–4)[1045].

Мы помним, что в этом отрывке Папий рассказывает о довольно далеком прошлом. Когда он писал этот отрывок, то, безусловно, знал Евангелие от Иоанна: об этом свидетельствует сам отрывок, в котором имеется список семи основных учеников Иисуса: Андрей, Петр, Филипп, Фома, Иаков, Иоанн и Матфей. Первые шесть имен приведены в том же порядке, в каком они появляются в Евангелии от Иоанна (1:40, 41, 43; 11:16; 21:2). Такое поразительное совпадение едва ли случайно. Единственный член Двенадцати (кроме Иуды Искариота), названный по имени в Евангелии от Иоанна, но отсутствующий в этом списке — загадочный «Иуда (не Искариот)», упомянутый лишь один раз (14:22). Папий добавил в список[1046] Матфея, в Евангелии от Иоанна отсутствующего, поскольку в период его работы над книгой Евангелие от Матфея было широко известно и, следовательно, Матфей представлялся важным источником устной традиции.

Если шестеро учеников перенесены в список Папия из Евангелия от Иоанна и стоят в нем в том же порядке, в каком появляются в Евангелии — а это выглядит весьма вероятным, — отсюда вытекает очень важное следствие. Это значит, что Папий не считал Любимого Ученика Иоанном, сыном Зеведеевым, который появляется в списке предпоследним, перед Матфеем и после своего брата Иакова (обычный порядок называния братьев в синоптических Евангелиях), поскольку «сыновья Зеведеевы» из всех апостолов названы в Евангелии от Иоанна последними (Ин 21:2). Любимый же Ученик, разумеется, появляется в Евангелии намного раньше. Если бы Папий узнал его в безымянном ученике 1:35–39, то поместил бы в списке первым (или вторым, после Андрея); но даже если в этот момент он бы его не узнал, то, разумеется, не пропустил бы в 13:23, где автор называет его «учеником, которого любил Иисус». В этом случае Любимый Ученик попал бы в список между Фомой и Иаковом. Но, по–видимому, Папий не включил Любимого Ученика в этот список — и не считал его Иоанном, сыном Зеведеевым.

Есть, однако, и другое возможное объяснение порядка расположения учеников в списке Папия, также указывающее на его зависимость от Евангелия от Иоанна. Возможно, Папий не перечислял учеников в порядке их появления в Евангелии, а просто совместил два Иоанновых «списка» учеников — в Ин 1 и в Ин 21:2[1047], в обоих случаях опустив Нафанаила:

Папий

Ин 1:35–51

Ин 21:2

Безымянный ученик

Андрей

Андрей

Петр

Петр

Петр

Филипп

Филипп

Нафанаил

Фома

Фома

Нафанаил

Иаков

Сыновья Зеведеевы

Иоанн

Два безымянных ученика

Матфей

Это объяснение существенно отличается от предыдущего лишь в одном пункте: в предположении, что Фома включен в список Папия не в связи со своим первым появлением в Евангелии, а перенесен из списка в Ин 21:2. Пожалуй, это было бы убедительнее, если бы в Ин 1 действительно содержался список, а не повествование, в котором апостолы появляются один за другим. Если мы предпочитаем второе объяснение, то никаких следствий для установления личности Любимого Ученика из него не вытекает. Однако остается интригующая возможность, что двух безымянных учеников из Ин 21:2 Папий определил как Аристиона и Старца Иоанна[1048]. Но вопрос о личности Любимого Ученика так и остается открытым: среди группы, перечисленной Иоанном в 21:2, Папий мог счесть Любимым Учеником и одного из двух безымянных учеников, и одного из двух сыновей Зеведеевых.

В главе 2 мы уже отмечали ключевое различие, которое делает Папий между семью учениками (число полноты свидетельства) и еще двумя (минимально необходимое число свидетелей). Учеников старцев, посещавших его город, он расспрашивал о том, что говорили семеро и что говорят Аристион и Старец Иоанн. В то время, о котором пишет Папий[1049], все семеро уже умерли, но Аристион и Старец Иоанн были еще живы. От первых его отделяло время, от вторых — только расстояние. Некоторые ученые не готовы признать, что в Аристионе и Старце Иоанне Папий видит таких же «учеников Господних», что и в предыдущих семерых — то есть непосредственных учеников Иисуса, свидетелей его истории[1050]. Однако это связано с непониманием того, что Папий пишет не о своем настоящем, а о довольно далеком прошлом[1051]. В то время, когда он писал свою книгу (по мнению многих исследователей, около 130 года), конечно, едва ли какие–либо ученики Иисуса могли оставаться в живых. Но он говорит о более раннем периоде. Указание на то, что по меньшей мере два ученика Иисуса в те годы были еще живы, позволяет нам определить этот период как конец I века. Большинство учеников Иисуса к этому времени уже покинули наш мир — но оставались в живых, по крайней мере, двое: Аристион и Старец Иоанн.

Старец Иоанн — ученик Иисуса и долгожитель

Мог ли Старец Иоанн быть Любимым Учеником и автором Евангелия от Иоанна? Для начала можем отметить два любопытных факта. Евангелие рассказывает о слухе, что Любимый Ученик доживет до второго пришествия (21:22–23), и указывает, что этот слух ошибочен — он основан на неверно понятых словах Иисуса. Как мог возникнуть и распространиться такой слух — становится понятно, если предположить, что этот ученик пережил большинство других. Первые христиане ожидали второго пришествия при жизни поколения современников Иисуса, и, по мере того, как большинство его учеников умерли, ожидания сосредоточились на этом ученике. Его исключительное долголетие было приписано желанию Господа, чтобы этот ученик дожил до его пришествия во славе. Эта идея могла распространиться именно в тот период, о котором пишет Папий — когда более известные ученики

Иисуса уже умерли, но Аристион и Старец Иоанн были еще живы. Более того, стоит отметить мнение, встречаемое впервые у Иринея и затем обычное у Отцов Церкви: что Евангелие от Иоанна было написано позже трех других и что его автор пережил большинство своих собратьев–учеников (Ириней говорит, что он дожил до царствования Траяна, который взошел на трон в 98 году: Против ересей, 3.1.1, 3.3.4)[1052]. О том, что Евангелие от Иоанна — последнее из четырех, Ириней, хорошо знавший книгу Папия, мог узнать от него. Если Иоанн — это Старец Иоанн, то все сходится. В то время, о котором пишет Папий, Иоанн, сын Зеведеев, уже умер, но продолжал жить Старец Иоанн. Возможно, примерно в это время он писал свое Евангелие.

Мы уже показали (в главе 9), что, работая над Прологом, Папий, по всей видимости, полагал, что Евангелие от Марка было написано при жизни Петра. Очевидно, он считал также, что Евангелие от Матфея изначально было написано Матфеем по–еврейски или по–арамейски. Таким образом, по крайней мере по мнению Папия, в тот момент, когда он писал свой Пролог, к тому времени, когда умерли Петр и Матфей, эти два Евангелия были уже написаны. Петр и Матфей умерли — но Старец Иоанн, автор Евангелия от Иоанна, продолжал жить, и его Евангелие было еще не закончено. (О том, что думал Папий о Евангелии от Луки, нам ничего не известно.)

Второй интересный факт, возможно, связывающий Евангелие от Иоанна со Старцем Иоанном, — титул «Старец», который Папий, очевидно, использует, чтобы отличить этого Иоанна от Иоанна, сына Зеведеева. Каково значение этого именования? Прежде всего, отметим: в процитированном отрывке Папий говорит и о других «старцах», от которых ждет сообщений о том, что говорили такие ученики Иисуса, как Андрей или Филипп. Наиболее вероятно, что старцами, или пресвитерами, назывались старшие христианские учителя в городах Азии в то время, о котором пишет Папий. Ириней, хорошо знавший работу Папия, несколько раз цитирует предания, возводимые к «старцам» (Против ересей, 2.22.5; 4.28.1; 5.5.1; 5.30.1; 5.36.1, 2; 6.33.3) — и многие ученые полагают, что они исходят именно от Папия[1053]. Ириней относит этот термин к поколению тех христианских лидеров Азии, которые не были сами учениками Иисуса, но знали его учеников[1054]. Возможно, к той же категории относились Аристион и Старец Иоанн — которые, будучи личными учениками Иисуса, при этом пережили большинство других учеников и стали «коллегами» азиатских «старцев». Папий использовал такой титул, чтобы отличить этого Иоанна от Иоанна, сына Зеведеева. Оба они были учениками Иисуса, но только первого можно было причислить к «старцам»[1055].

Однако необходимо принять во внимание и то, что в другом фрагменте, известном нам через Евсевия (он подробно обсуждается в главе 9), Папий упоминает просто о «Старце», почти наверняка имея в виду Старца Иоанна (Евсевий, Церковная история, 3.39.15). Это показывает, что к данному титулу стоит отнестись более серьезно и предположить, что в случае Иоанна он означал нечто особенное. Похоже, из всех азиатских старцев только его можно было назвать просто «Старцем», без упоминания имени — и быть уверенным, что его ни с кем не перепутают. Это слово у Папия поразительно перекликается с 2 и 3 Посланиями Иоанна, автор которых также называет себя просто «Старцем» (2 Ин 1; 3 Ин 1). Весьма необычное словоупотребление: трудно найти другие случаи, когда в заголовке письма, где определяются отправитель и получатель, автор называл бы себя просто подобным титулом, без указания имени. Можно было бы ожидать здесь либо имени, либо имени с титулом, как во всех остальных новозаветных посланиях[1056]. Такая необычная перекличка между Папием и автором Посланий от Иоанна заставляет предположить, что последним был именно Старец Иоанн[1057].

О значении этого титула как самоназвания автора Второго и Третьего посланий Иоанна существуют разные мнения[1058]. В объяснениях, называющих его одним из нескольких или многих старцев, не учитывается безымянность, возможная лишь в том случае, если автор посланий был уверен, что его ни с кем не спутают. В Мишне этот титул (хазакен) применяется к трем раввинам: Гиллелю (м. Аракин, 2:4; м. Шебуот, 10:3), Шаммаю (м. Орлах 2:5; м. Суккот 2:8) и Гамалиилу I (м. Орлах 2:12 и далее). В последнем случае титул, безусловно, используется для того, чтобы отличить Гамалиила I от его внука, Гамалиила II; однако в случаях Гиллеля и Шаммая такого мотива нет[1059]. Возможно, они получили такой титул в старости, достигнув известности и всеобщего уважения. Однако нет никаких свидетельств, что кого–либо из них называли просто «Старец». Такое словоупотребление встречается только у Папия и в посланиях Иоанна. Поскольку нам известно, что Папиева «Старца» звали Иоанном, и Послания также традиционно атрибутируются Иоанну, логично предположить, что перед нами одно и то же лицо.

Кажется вполне вероятным, что Старца Иоанна называли так, в первую очередь, не с целью отличить его от других Иоаннов[1060] (хотя у Папия в Церковной истории, 3.39.4 этот титул явно играет такую роль), а в связи с его долголетием. Данный почетный титул он получил в старости и принял его как самоназвание[1061]. Такое самоназвание в посланиях Иоанна коррелирует с его обращением к христианам, за которых он чувствует пастырскую ответственность как за своих «деток» (tekna, teknia, paidia: 1 Ин 2:1, 18, 28; 3:7, 18; 4:4; 5:21, 3 Ин 4)[1062].

Если, как я полагаю, Евангелие от Иоанна и все три Иоанновых послания написаны одним и тем же человеком — это приводит нас к выводу, что Старец Иоанн и был автором Евангелия от Иоанна и Любимым Учеником[1063].

Папий о Евангелии от Иоанна

Мы уже видели, что, пожелав назвать нескольких учеников из числа Двенадцати, Папий обратился не к спискам Двенадцати у Марка или Матфея (что было бы естественно, поскольку оба Евангелия были ему известны), а к Евангелию от Иоанна: шестерых учеников из семерых он называет в том порядке, в каком они появляются в этом Евангелии. Чтобы отличить группу Двенадцати от остальных учеников, упомянутых у Иоанна, ему, несомненно, пришлось воспользоваться списками синоптиков — но, несмотря на это, он использовал именно то перечисление, которое приводит Иоанн. Очевидно, Папий ценил Евангелие от Иоанна очень высоко — выше других известных ему Евангелий.

Однако какие–либо непосредственные отзывы и замечания Папия о Евангелии от Иоанна не дошли до наших дней. (Чарльз Хилл недавно сделал предположение, что в Церковной истории, 3.24.5–13 Евсевий, не ссылаясь на Папия, передает его слова о Евангелии от Иоанна[1064]. Как ни заманчива такая гипотеза — я в ней сомневаюсь; об этом мы подробнее поговорим в приложении к этой главе.) Однако в главе 9 мы показали, что замечания Папия о Евангелиях от Марка и от Матфея, приведенные у Евсевия (Церковная история, 3.39.14–16), лучше всего объясняются, если предположить, что Папий сравнивает их с Евангелием от Иоанна. Папий считал, что у Марка и у Матфея отсутствует «порядок», которого можно ожидать от сочинений очевидца, поскольку знал и другое Евангелие, исходящее от очевидца, в котором хронологическая последовательность событий была иной и чей «порядок» (taxis) Папий предпочитал. Это — Евангелие от Иоанна, в котором Папий, скорее всего, видел лучший образец исторического сочинения, чем в Евангелиях от Марка и от Матфея (а также от Луки, если оно было ему известно). Именно сравнение с Иоанном заставило Папия считать, что Марку и Матфею недостает упорядоченности — и, не желая отказываться от последних двух Евангелий, он постарался объяснить, откуда в них эта неупорядоченность и почему, несмотря на это, они обладают огромной ценностью вследствие своей близости к свидетельствам очевидцев. Отправной точкой для него служила ценность Евангелия от Иоанна.

Это заключение о сравнительной оценке Евангелий Папием приводит нас к последнему выводу о том порядке, в котором он перечисляет семерых учеников в Прологе к своей книге. Как мы уже отмечали, последовательность их имен — от Иоанна. Первые трое (Андрей, Петр, Филипп) перечислены в том порядке, в каком все они, один за другим, становятся первыми учениками Иисуса в первой главе Евангелия от Иоанна. Если, как мы предположили, следующие имена (кроме Матфея, пришедшего из других источников) также приводятся в соответствии с очередностью их появления в Евангелии (Фома, Иаков, Иоанн) — это подтверждает, что Папий высоко ценил и принимал последовательность событий (taxis), описанную Иоанном. у Марка и Матфея, разумеется, эти ученики появляются впервые в совершенно ином порядке. у Марка порядок такой: Петр, Андрей, Иаков, Иоанн, Филипп, Матфей, Фома. Мы знаем, что с самых ранних времен читатели обращали внимание на различия между синоптическими Евангелиями и Евангелием от Иоанна, особенно в порядке изложения ранних событий[1065] (в том числе призвания первых учеников). То, что Папий здесь следует порядку Иоанна, указывает на то, что он сознательно предпочитал в этом отношении Евангелие от Иоанна.

Сравнивая Евангелие от Иоанна с Евангелиями от Марка и от Матфея, Папий должен был сказать что–то о его происхождении. Почему же об этом умолчал Евсевий? На то могло быть две причины. Одна — та, что, как мы и предположили, автором этого Евангелия Папий называл Старца Иоанна. Сам Евсевий постоянно подчеркивает, что Папий различает двух Иоаннов — сына Зеведеева и Старца, поскольку хочет доказать, что именно последний был автором Откровения (Церковная история, 3.39.5–7). Евсевий не считает Откровение ни апостольской, ни канонической книгой. Однако, обращая такое внимание на различение у Папия двух Иоаннов, Евсевий не мог пропустить или скрыть то, что автором Евангелия Папий считает Старца, а не сына Зеведеева. А с этим суждением Евсевий никак не мог согласиться.

Во–вторых, Евсевия, возможно, не устраивало решение проблемы различий между Евангелиями, предложенное Папием, — мнение, что в Евангелии от Иоанна приведен верный хронологический порядок событий, а остальные в этом отношении недостоверны. Его собственная теория последовательности событий во всех четырех Евангелиях (изложенная в Церковная история, 3.24.5–16) состоит в том, что синоптики описывали служение Иисуса лишь после заточения Иоанна Крестителя. Иоанн же писал так, чтобы заполнить пробелы — описывал то, что произошло еще до заточения Крестителя. Такой выход снимает проблему. Евсевию, очевидно, не требовалось признавать, что хронологический порядок какого–либо одного Евангелия чем–то предпочтительнее порядка других. Важно отметить, что, несмотря на его интерес к тому, что говорили о Евангелиях ранние авторы (Церковная история, 3.3.3; 3.24.16), и на то, что в некоторых его источниках этот вопрос подробно обсуждается, он никогда не цитирует эти обсуждения и не ссылается на них[1066].

Замечание Папия о Евангелии от Марка — единственное допущенное Евсевием упоминание о том, что одному из Евангелий «недостает порядка». Оно прошло «цензуру» Евсевия, поскольку здесь Папий говорит о точности, с которой Марк записал учение Петра — и это упоминание было слишком ценным, чтобы его опустить. Однако Евсевий вырезал цитаты Папия из контекста, постаравшись смягчить и затемнить все указания на спор о хронологической последовательности евангельских событий. Скорее всего, он не стал цитировать слова Папия о Евангелии от Иоанна именно потому, что в них содержалось указание на превосходство таксиса Иоанна над таксисом Марка и Матфея — так же, как не стал включать в свою книгу никаких намеков на то, что Евангелие от Иоанна написал не Иоанн, сын Зеведеев.

Свидетельства Канона Муратори

Если Папий писал о происхождении Евангелия от Иоанна что–то такое, что Евсевий предпочел не цитировать — что ж, поищем следы изысканий Папия у других авторов, знавших его книгу. В поисках таких следов полезно будет изучить Канон Муратори: текст, связь которого с Папием признана многими[1067], но изучена явно недостаточно.

Так называемый Канон Муратори — древнейший из известных нам списков канонических книг Нового Завета, хотя, по всей видимости, он представляет собой не официальный церковный документ, а чье–то личное мнение о том, какие книги следует считать каноническими Писаниями, пригодными для чтения на богослужениях. Сохранился он в плохом латинском переводе с греческого. Датируют его обычно концом II столетия: хотя Альберт Сундберг[1068] и Джеффри Ханеман[1069] предложили отнести его к IV веку, в результате дискуссии[1070] большинство ученых осталось на прежних позициях.

В оригинале Канон Муратори содержал заметки о Евангелиях от Матфея, Марка, Луки и Иоанна — именно в таком порядке; однако в существующем тексте сохранились лишь последние шесть слов заметки о Марке, за которыми следуют заметки о Луке и Иоанне:

…при которых он, тем не менее, присутствовал и записал.

Третья книга Евангелия — та, что от Луки. Лука, известный врач, после вознесения Христова, когда Павел взял его с собой как одного из ревнителей закона, написал его от своего имени, в соответствии с [общей] верой. Однако сам он не видел Господа во плоти; и поэтому, поскольку он имел возможность удостовериться в происшедшем, он начинает свое повествование с рождества Иоанна.

Четвертое Евангелие принадлежит Иоанну, [одному] из учеников. Своим товарищам–ученикам и епископам, убеждавшим его [написать], он сказал: "Поститесь со мной три дня, начиная с сегодняшнего, и что откроется каждому, да расскажем это друг другу". В ту же ночь открылось Андрею, [одному] из апостолов, что Иоанн должен написать обо всем от своего имени, а другие — все это удостоверить.

Итак, несмотря на то, что о разных конкретных вещах можно прочитать в Евангелиях, это не влияет на веру христиан, поскольку одним Духом все было возвещено во всех [Евангелиях]: относительно рождения, страстей, воскресения, жизни с учениками, его двойного пришествия; первое — в уничижении, когда он претерпел страдания, второе — славное, в царском достоинстве, которое состоится в будущем.

Замечательно то, что Иоанн так тщательно упоминает обо всем этом еще и в своих посланиях, говоря о себе: "Что мы видели своими очами и слышали своими ушами и наши руки осязали, — все это мы написали вам" [Ср. 1 Ин 1:1, 4] Таким образом, он называет [себя] не только все видевшим и слышавшим, но еще и писателем обо всех чудесных деяниях Господа по порядку[1071].

Обрывок фразы, с которого начинается этот фрагмент, проще всего понять как отзвук того, что говорил о Марке Папий (по Евсевию, Церковная история, 3.39.15). Он не может означать, что Марк присутствовал при описываемых им событиях — не только потому, что ранние предания этого не подтверждают, но и потому, что одну из последующих фраз — о Луке, который «однако, сам не видел Господа во плоти» (dominum tamen пес ipse vidit in carne), — возможно, следует переводить как «он также не видел…» Иными словами, Лука, как и Марк, не был очевидцем служения Иисуса[1072]. Таким образом, в заметке о Марке, вполне возможно, речь шла о том, что сам он (как и говорил Папий) не был учеником Иисуса, но слушал проповеди Петра и записал все, что от него услышал. Если сохранившиеся слова говорят о том, что Марк записал слова Петра точно так, как слышал — это отражает сообщение самого Папия, а не сообщения Иринея {Против ересей, 3.1.1) и Климента Александрийского (по Евсевию, Церковная история, 6.14.6), основанные на Папий. Вообще весь Канон Муратори примечателен отсутствием каких бы то ни было следов влияния Иринея.

Последнюю фразу процитированного раздела Канона Муратори также можно сравнить с замечаниями Папия о Марке. То, что Иоанн не только все видел и слышал, но и записал «все чудесные деяния Господа по порядку» (per ordinem), перекликается с утверждением Папия, что Марк «не видел Господа, не сопровождал Его, и записал не по порядку (taxei)» то, что говорил и делал Иисус. Поскольку Иоанн, в отличие от Марка, был очевидцем, он мог рассказать о событиях «по порядку». Более того: указание на «порядок» Канон Муратори связывает с рассказами о чудесах Господних — и это тоже напоминает нам о том, каким образом Иоанн утверждает в своем Евангелии хронологический порядок происходящего: первые два чуда (2:11 и 4:54) он четко определяет как первое и второе. Что говорил Канон Муратори о Матфее, нам неизвестно; однако эта заключительная фраза ясно говорит о том, что в вопросе «порядка» автор ставил Иоанна выше Марка и Луки.

Мы уже заключили, что Папий говорил о Евангелии от Иоанна нечто очень похожее (глава 9). Подозрение, что Канон Муратори многое заимствует у Папия, подтверждается цитатой из 1 Ин, используемой для подтверждения того, что Иоанн был очевидцем и потому писал «по порядку»[1073]. Возможно, это связано со словами Евсевия, что Папий приводил свидетельства из Первого послания Иоанна и Первого послания Петра (Церковная история, 3.39.17)[1074]. Свидетельство из Первого послания Петра — это, возможно, цитирование 1 Петр 5:13 в поддержку того, что говорил Папий о связи между Марком и Петром[1075]. Параллелью этому может быть цитата из 1 Ин 1:1–4 в поддержку того, что говорил Папий о Евангелии от Иоанна.

Итак, вполне возможно, что последний процитированный нами абзац Канона Муратори основан непосредственно на книге Папия. Предыдущий абзац отражает собственные апологетические заботы автора по объяснению различий между Евангелиями[1076]. Среди заметок о Евангелии от Иоанна этот абзац вполне на своем месте, поскольку автора, несомненно, волновали в первую очередь разногласия между Иоанном и синоптиками. Такое замечание он делает сразу после рассказа о происхождении Евангелия от Иоанна, поскольку в нем говорится о том, что товарищи Иоанна удостоверили и подтвердили его рассказ. Из этого автор делает вывод, что Евангелие от Иоанна не может расходиться с другими Евангелиями в существенных вопросах. Подобно Тертуллиану в «Против Маркиона», 4.2, он стремится подчеркнуть, что в ключевых пунктах истории Иисуса (к каковым, по–видимому, относится и последовательность событий) все четыре Евангелия друг с другом согласны. Подобное утверждение трудно согласовать со следующим — что в вопросе «порядка» Иоанн превосходит остальных евангелистов. Такое противоречие подтверждает, что последнее утверждение заимствовано автором у Папия.

Если цитаты из 1 Ин, приведенные в Каноне Муратори, и заключения о Евангелии от Иоанна, выведенные из этих цитат, по всей вероятности, очень близки к тексту Папия, труднее сказать то же самое о рассказанной здесь истории создания этого Евангелия. Вполне возможно, что эта история представляет собой очень приукрашенную версию рассказа Папия. Сообщение Папия о создании Евангелия от Марка было развито и приукрашено Климентом Александрийским, затем над ним еще поработал Евсевий (Церковная история, 2.15.1–2), хотя последний и уверял, что всего лишь повторяет сообщение Папия и Климента. Приукрашивания в таких случаях служили апологетической цели — укреплению апостольского авторитета евангелистов. Возможно, то же самое можно сказать и об истории Евангелия от Иоанна, приведенной в Каноне Муратори.

Прежде всего, отметим: есть веские причины полагать, что эта история исходит от Папия и повествует не об Иоанне, сыне Зеведееве, но о Папиевом Старце Иоанне[1077]. Это видно из терминологии. Сам Иоанн — «один из учеников» (ex descipulis). Писать его призывают «товарищи–ученики и епископы» (condescipulis et episcopis), и среди них — Андрей, «один из апостолов» (ex apostolis). Поразительно это противопоставление Иоанна, одного из учеников, и Андрея, одного из апостолов. Мы помним, что в отрывке из Папия, процитированном у Евсевия (Церковная история, 3.39.4), Папий использует термин «ученики Господни» по отношению ко всем, кто был личным учеником Иисуса, будь то члены группы Двенадцати (как семеро перечисленных им) или иные (как Аристион и Старец Иоанн). Членов Двенадцати он называет учениками, а не апостолами, без сомнения, потому, что для него важен факт их личного знакомства с Иисусом. Термин «апостол» не вполне передает это значение, поскольку, особенно в Азии и для Папия, «апостолом» был Павел[1078]. Поэтому в отрывке из Пролога Папий не использует специальных терминов, которые отличали бы апостолов от других учеников. Автор Канона Муратори проводит такое различие, называя Иоанна «одним из учеников», а Павла — «одним из апостолов». Ему нет необходимости отличать Андрея от какого–то другого Андрея — по–видимому, этот эпитет он добавляет к нему, чтобы провести различие между Андреем и Иоанном, который апостолом не был. То, что автор Канона Муратори сознательно работает с категориями учеников, выделенными Папием в его Прологе, подтверждается и тем, что из апостолов он выделяет именно Андрея. Ведь список из семи учеников у Папия уникален тем, что Андрей стоит в нем на первом месте.

Таким образом, автор Канона Муратори, очевидно, имеет в виду, что Иоанн, ученик Иисуса, но не член группы Двенадцати, встретился со своими товарищами–учениками, которых автор считает также епископами; среди них были как члены Двенадцати, так и другие ученики.

Первому из двенадцати апостолов, Андрею, явилось откровение. Считать, что этот рассказ восходит непосредственно к Папию, нам не позволяет, прежде всего, высказанная в нем уверенность, что Евангелие от Иоанна было написано в то время, когда Андрей и многие другие ученики Иисуса были еще живы. Папий в своем Прологе ясно дает понять, что в то время, когда он собирал устные предания, не только Андрей, но и все остальные ученики Господа, чьим учением он интересовался, за исключением Аристиона и Старца Иоанна, уже умерли. Маловероятно, что Папий датировал создание Евангелия от Иоанна намного более ранним временем, поскольку и Ириней (Против ересей, 3.1.1), и Климент Александрийский (по Евсевию, Церковная история, 6.14.7), знакомые с книгой Папия, оба считают, что Евангелие от Иоанна было написано последним.

Чтобы понять, что в Каноне Муратори идет от Папия, а что нет, полезно отметить, что, хотя изложенная им история создания Евангелия от Иоанна в целостном виде в других сохранившихся источниках не встречается, два ее элемента можно найти и в других местах. Это — два аспекта той роли, которую играют другие ученики: убеждают (cohortantibus) Иоанна написать Евангелие, а затем удостоверяют (recogniscentibus), что написанное им истинно. Второй аспект уже давно признан[1079] интерпретацией Ин 21:24 («знаем, что его свидетельство истинно»). (В главе 14 мы показали, что такое чтение Ин 21:24 неверно — но это не значит, что древние читатели не могли понимать эти слова так же превратно, как и многие современные.)

Этот второй аспект можно найти и у Иринея, который, как показывают многие данные, хорошо знал работу Папия. В Против ересей, 2.22, Ириней, по причинам, в которые мы сейчас углубляться не будем, хочет доказать, что Иисусу в момент смерти было больше сорока лет. Он пишет:

Ибо все признают, что тридцать лет — возраст еще молодой, и что молодость продолжается до сорока лет[1080]. Только после сорока, даже после пятидесяти возраст человеческий начинает клониться к старости. В этом–то возрасте Господь наш еще учил, как свидетельствует о том Евангелие, и старцы, связанные с (sumbeblêkotes) Иоанном, учеником Господним, свидетельствуют (marturousin), [говоря, что] Иоанн передал [им такое же предание]. Ибо он пребывал с ними до времен Траяна. Некоторые из них видели не только Иоанна, но и других апостолов — и от них слышали то же, и свидетельствуют об истине этого сообщения (testantur de huiusmodi relatione)

(Против ересей, 2.22.5)[1081].

Далее Ириней приводит Ин 8:57 («Тебе нет еще пятидесяти лет») и делает из этих слов вывод, что в то время Иисусу было за сорок — иначе иудеи сказали бы ему: «Тебе нет еще сорока». Очевидно, именно этот текст он имеет в виду в приведенном отрывке («свидетельствует о том Евангелие»). Дальнейшая ссылка на старцев обычно понимается в том смысле, что Ириней, мол, знал предание, также подтверждающее, что Иисус прожил больше сорока лет[1082]. Верно, что Ириней несколько раз цитирует «предания старцев» — и, по–видимому, в большинстве случаев, если не всегда[1083], эти предания исходят от Папия. Но в этом случае более вероятно, что Ириней имеет в виду Ин 21:24 («знаем, что свидетельство его истинно»). Множественное число в этом стихе он понимает как указание на старцев, которые знали Иоанна в Азии и свидетельствуют об истинности всего, что он написал в своем Евангелии. Таким образом, вместе со всем Евангелием они подтвердили истинность и Ин 8:57. Как они могли удостоверить истинность всего, написанного Иоанном? Во–первых, подтвердив, что эти предания действительно передал им Иоанн, ученик Господень; и во–вторых, поскольку некоторые из них в прошлом были знакомы с другими апостолами, и сообщения Иоанна не противоречили тому, что они слышали от них.

Пока что сообщение о том, что старцы удостоверили правдивость Евангелия от Иоанна, совпадает с рассказом Канона Муратори. Это общее в них вполне может восходить к Папию. Есть, однако, два важных различия. Во–первых, Ириней, помещая Иоанна, ученика Господня, среди «других апостолов», по–видимому, включает Иоанна в число апостолов — как и в некоторых других местах. К тому, что говорит об Иоанне Ириней, мы вернемся в следующей главе. Однако его лексика здесь отличается от лексики Канона Муратори, в котором Иоанн и Андрей противопоставлены — как «один из учеников» и «один из апостолов». Возможно, в последнем сохранилась Папиева атрибуция Евангелия Старцу Иоанну. Во–вторых, по Иринею, истинность Евангелия удостоверяли старцы, знавшие Иоанна, — по Канону Муратори, это были его «товарищи–ученики и епископы». Объяснение такого различия, которое мы сейчас дадим, подтвердит, что оба автора были в зависимости от мнения Папия.

Для Иринея, как и для самого Папия, старцы — это поколение христианских учителей в провинции Азия, которые знали апостолов, но пережили их. Именно так мы понимаем пресловутый отрывок из Папиева «Пролога», в котором идет речь о «старцах» и «учениках Господа». Однако некоторые современные ученые, читая этот отрывок, идентифицируют «старцев» со списком «учеников», приведенным у Папия: Андреем, Петром и прочими[1084]. По–видимому, таким же образом прочел Папия и Евсевий (Церковная история, 3.39.7). Если мы предположим, что так же понял Папия и автор Канона Муратори, то увидим, почему его определение тех, кто удостоверил подлинность Евангелия от Иоанна, отличается от определения Иринея. Папий, по всей видимости, написал, что истинность Евангелия была удостоверена старцами. Автор Канона Муратори, введенный в заблуждение неверным толкованием этих слов Папия, решил, что под старцами подразумеваются другие ученики Господни, которых Папий затем называет: Андрей, Петр и прочие. Поэтому он определяет их как «товарищей–учеников» Иоанна (Старца). Спросив себя, почему они названы старцами — и, возможно, припомнив 1 Петр 5:1–2, где Петр признает себя старцем среди старцев, — он делает вывод, что Папий называет их так, потому что они были епископами[1085]. Поэтому он дает им определение Иоанновых «товарищей–учеников» и епископов, а желая привести имя одного из них, естественно, выбирает первое имя из списка учеников у Папия: Андрей. Ириней, напротив, понял Папия правильно. Старцы, подтвердившие истинность Евангелия от Иоанна, смогли это сделать не потому, что сами были учениками Господа, но потому, что некоторые из них знали других учеников Господа, кроме Иоанна.

Второй аспект роли товарищей–учеников, согласно Канону Муратори — то, что они убедили Иоанна написать Евангелие. Некоторая параллель этому имеется у Климента Александрийского, еще одного автора, по всей видимости, знавшего работу Папия. Климент говорит, что Иоанна побудили писать его знакомые (gnôrimôn) (по Евсевию, Церковная история, 6.14.7)[1086]. Возможно, это идет от Папия. С другой стороны, стоит отметить, что в своем рассказе о происхождении Евангелия от Марка (по Евсевию, Церковная история, 6.14.6) Климент добавляет к тому, что узнал от Папия, сведения о том, что слышавшие проповедь Петра побудили Марка записать все, что он говорил[1087]. Так что, возможно, это просто общее место, традиционное объяснение того, почему автор взялся за перо, и сходство между Климентом и Каноном Муратори в этом пункте случайно.

Мы можем сделать вывод: Папий говорил, что Евангелие от Иоанна написано Старцем Иоанном, учеником Господним. Возможно, он писал также, что Иоанна убедили написать Евангелие старцы, ведущие христианские учителя провинции Азия, знавшие и других учеников Иисуса. По всей видимости, писал Папий и о том, что эти старцы удостоверили истинность Евангелия (со ссылкой на Ин 21:24). Далее он цитировал часть 1 Ин 1:1–4, желая показать, что автор Послания, Старец Иоанн, был очевидцем евангельской истории и сам написал Евангелие. Поэтому он единственный из всех евангелистов, о которых говорит Папий, сумел записать логии Господни в правильном порядке.

Приложение: Папий как источник Евсевия в: Церковная история, 3.24.5–13

Чарльз Хилл считает, что взгляды Папия на Евангелие от Иоанна (а также на Евангелие от Луки) сохранены у Евсевия в Церковная история, 3.24.5–13[1088]. На то, что в этом отрывке Евсевий пользуется каким–то источником, указывают слова: «есть известие» (katechei logos, 3.24.5), «известие, безусловно, верно» (kai alêthês ge ho logos, 3.24.8), а также более туманное «говорят» (phasi, 3.24.7, а также 11). Очевидно, что как минимум 3.24.6–7 исходит из некоего источника — и 3.24.11, по–видимому, оттуда же. Хилл приводит достаточно убедительные аргументы в пользу того, что этот источник — Папий. Вдаваться во все детали аргументации Хилла мы здесь не можем. Вместо этого я предложу несколько своих уточнений.

(1) Хилл не вполне четко устанавливает границы ссылки на источник. В действительности слова «известие, безусловно, верно» в 3.24.8 указывают на конец первого отрывка, почерпнутого из источника. Остаток 3.24.8 и 3.24.9–10 — комментарии самого Евсевия. Ссылка на источник снова появляется в 3.24.11 («говорят»), но, возможно, в этом же стихе и заканчивается. Далее, в 3.24.12–13, снова идут собственные комментарии Евсевия. В этих комментариях может в какой–то степени использоваться лексика источника, но они не ориентированы на передачу сказанного в нем.

(2) Однако с идентификацией того, что же говорится в источнике, возникает еще одна проблема. Даже в выделенных нами отрывках Евсевий явно не цитирует, а пересказывает источник своими словами. Воспроизводя чужие слова, Евсевий иногда обходится с ними очень свободно. Красноречивый пример — его пересказ Климента Александрийского (из труда, не дошедшего до наших дней) о создании Евангелия от Марка. Он делает это дважды:

В этих же книгах [то есть в «Ипотипосах»] Климент приводит предания древних пресвитеров [старцев] о порядке Евангелий: «Первыми написаны Евангелия, где есть родословные. Евангелие от Марка возникло при таких обстоятельствах: Петр, будучи в Риме и проповедуя Христово учение, излагал, исполнившись Духа, то, что содержится в Евангелии. Слушавшие — а их было много — убедили Марка, как давнего Петрова спутника, помнившего все, что тот говорил, записать его слова. Марк так и сделал и вручил это Евангелие просившим. Петр, узнав об этом, не запретил Марку, но и не поощрил его (Церковная история, 6.14.5–7).

Свет веры настолько озарил разум слушателей Петра, что они не сочли достаточным услышать только устную проповедь и познакомиться с ней однажды по слуху. Они всячески уговаривали и убеждали Марка, чье Евангелие мы имеем — а был он спутником Петра, — чтобы он оставил для них запись учения, переданного им устно; они не оставляли его в покое, пока не принудили его; они — причина написания того Евангелия, которое называется «Евангелием от Марка». Как рассказывают (phasi), апостол, узнав по откровению Духа то, что свершилось, возрадовался людскому рвению и разрешил читать это Евангелие в Церквах. Климент приводит эту историю в 6–й книге своих «Очерков» [«Ипотипосов»]… (Церковная история, 2.15.1–2)[1089].

Даже первый из этих отрывков — не цитата, а пересказ; однако, сравнивая его со вторым, мы ясно видим, сколь свободно обходился Евсевий с чужими текстами. Следовательно, и в 3.24.6–8, 11 многое может исходить от самого Евсевия.

(3) Хилл считает, что Евсевий пользуется не устным источником, а письменной традицией. Конечно, маловероятно, чтобы Евсевий стал полагаться на устный источник в столь серьезном вопросе. Однако, если фраза «есть известие» (katechei logos, 3.24.5), довольно обычная для Евсевия, однозначно указывает на письменный источник[1090], то о выражении «говорят» [phasi, 3.24.7 (дважды)] такого не скажешь[1091]. Можно предположить, что источник Евсевия сам ссылался на устную традицию. Возможно, также объясняются и другие случаи, когда Евсевий использует слово «говорят» (phasi), передавая сведения из письменного источника[1092]. Несомненно, именно так обстоит дело с двумя сообщениями о создании Евангелия от Марка, почерпнутыми у Климента Александрийского, которые мы цитировали выше. Евсевий сообщает нам, что Климент передает «предание древних старцев» (6.4.15), и это вполне объясняет «говорят» (phasi) в его втором сообщении (2.15.2). Если источник 3.24.6–8, 11 — Папий, то он, возможно, передавал то, что слышал от старцев или от Старца Иоанна.

(4) Однако с тем, чтобы идентифицировать этот источник как Папия, имеются некоторые сложности. Одна из них — то, что говорится здесь о Матфее, в сравнении с тем, что, несомненно, говорит Папий о Евангелии от Матфея в цитате из Церковная история, 3.39.16 («Матфей расположил логии по порядку на еврейском языке, а дальше каждый переводил их как мог»)[1093]. Согласны они только в том, что Матфей писал по–еврейски. Но общий смысл отрывка другой. В 3.39.16 Папий озабочен вопросом порядка изложения в Евангелиях — в 3.24.6 объясняет, как Матфею пришло в голову написать Евангелие. Эти два предложения невозможно «сложить» и получить из них единое сообщение Папия в едином контексте — как, по–видимому, считает Хилл, судя по тому, что он одобрительно цитирует предположение Хью Лоулора, что «информация о Матфее в 3.24.5–6 взята более или менее в первозданном виде из сообщения Папия, последние строки которого Евсевий цитирует в 3.39.16»[1094]. Напротив: если те сведения о Матфее и Иоанне, которые Евсевий приводит по анонимному источнику, пришли от Папия — очевидно, в его книге они находились в каком–то совершенно ином контексте, нежели открытая цитата из Папия о Матфее. Разумеется, это не опровергает того, что анонимные сведения могут принадлежать Папию, но несколько затрудняет доказательство этого.

(5) Хилл указывает, что источник Евсевия в этом отрывке разделяет с Папием (3.39.15) заботу о «порядке» Евангелий — и что, если принять во внимание те соображения насчет мнения Папия об Иоанне, которые мы изложили в этой главе, в обоих отрывках можно увидеть также признание различий в «порядке» между Иоанном и другими Евангелиями[1095]. Удивительно, что он не замечает главного: действительно, проблема признается в обоих отрывках — но в том и другом она решается совсем по–разному. Папий открыто признает, что Евангелие от Марка «неупорядоченно», и извиняет Марка за это. Проблему различий в хронологической последовательности между Евангелиями Папий решает так: в Евангелии от Иоанна соблюдается верный хронологический порядок, а в других Евангелиях (по крайней мере, у Марка и Матфея) — нет. В «Церковной истории», 3.24.5–13 вопрос решается совершенно по–другому. Все четыре Евангелия примиряются, нет даже намека на то, что какое–то из них «неупорядоченно». Об Иоанне говорится, что он просто решил заполнить пробелы, оставленные синоптиками, и рассказать о событиях, относящихся к началу служения Иисуса. Синоптики повествовали о том, что произошло после заточения Иоанна Крестителя в темницу, Иоанн — о том, что было до того. Евсевий, очевидно, с таким решением проблемы вполне согласен. В целом оно явно неудовлетворительно (неужели рассказ Иоанна о кормлении пяти тысяч относится совсем к иному событию, чем аналогичный рассказ у синоптиков, произошедшему даже до начала синоптического повествования?), однако имеет смысл по отношению к первым главам Иоаннова повествования (как видно из различных евангельских ссылок на заточение Иоанна Крестителя, цитируемых Евсевием). Таким образом, оно снимает наиболее острую для древних читателей часть проблемы разногласий между Евангелиями — то, что Евангелия по–разному начинаются[1096].

Если в источнике, используемом Евсевием в Церковная история 3.24.5–13, действительно говорилось, как утверждает Евсевий, о порядке написания Евангелий друг относительно друга — это, что бы ни говорил Хилл, вовсе не «убедительное свидетельство» в пользу того, что неизвестным источником был Папий[1097]. Напротив, это убедительное свидетельство против такого вывода — поскольку сказанное здесь сильно расходится с тем, что говорит о Марке Папий в несомненно принадлежащем ему фрагменте (Церковная история, 3.39.15), а также с его предполагаемыми взглядами на Евангелие от Иоанна. Возможно, сам источник говорил гораздо меньше, чем приписывает ему Евсевий. Он мог включать в себя только 3.24.6–7 и говорить о том, что, по мнению Иоанна, не все события начала служения не описаны в других Евангелиях (как следует из текста Евсевия в 3.24.7), а о том, что один из недостатков других Евангелий состоит в их невнимании к событиям самого начала служения. Такое мог сказать Папий. Однако, очевидно, чтобы атрибутировать этот источник как Папия, нам приходится пускаться в догадки о том, что было там сказано изначально и что Евсевий прибавил от себя. Построение столь сложных конструкций снижает ценность этой атрибуции для реконструкции труда Папия.

(6) Однако, даже если мы согласимся со всеми аргументами Хилла, отождествляющими этот источник с Папием, конечный его вывод — что Папий приписывал Евангелие от Иоанна Иоанну, сыну Зеведееву[1098] — останется недостоверным. Сам Евсевий, разумеется, считал, что это Евангелие написал Иоанн, сын Зеведеев, а не тот человек, которого Папий называет Старцем Иоанном. Что бы ни говорил об этом источник, Евсевий неизбежно должен был приспособить его к собственным взглядам — так же, как в соответствии со своими взглядами он интерпретирует фрагмент Папия об очевидцах (Церковная история, 3.39.5–6). Вообще Евсевий постоянно опускает или отметает те положения своих источников, в которых высказываются мнения об авторстве новозаветных книг, не совпадающие с его собственными. Как отмечает Филип Селью, «как ни осаждают Евсевия искушения вставить в свою книгу историческую информацию о Писании от таких авторов, которых он по тем или иным причинам считает религиозно неблагонадежными — он успешно отбивает их практически все»[1099]. Папий для Евсевия был, безусловно, «неблагонадежен».

На самом деле в этом отрывке не содержится почти ничего такого, что позволило бы Евсевию отождествить Иоанна, о котором идет речь, с сыном Зеведеевым, а не с учеником Господним, которого Папий называет Старцем Иоанном. Лишь один раз (3.24.11) этот Иоанн называется «апостолом» — термин, которого Папий в сохранившихся фрагментах не использует вовсе. Разумеется, размещение Евсевием этого отрывка в рассказе об апостоле Иоанне, сыне Зеведееве, указывает, что Евсевий стремится отнести эти слова именно к этому Иоанну. Однако стоит спросить: почему Евсевий предпочел не процитировать отрывок, а пересказать его своими словами? Если источником был Папий, то, возможно, лишь при помощи парафразы Евсевию удалось изъять из отрывка указания на то, что Папий говорил не о сыне Зеведееве, а о Старце Иоанне. Об использовании Евсевием выражения «говорят» [phasi, как в 3.24.7 (дважды), 11] Селью пишет:

Как правило, Евсевий цитирует предания со вводным словом phasi [говорят], когда приводит устные легенды. Иногда, впрочем, он довольствуется этой туманной ссылкой не из невозможности, а из нежелания — по тем или иным богословским соображениям — точно указывать письменный источник[1100].

Таким образом, каков бы ни был источник Евсевия в Церковная история, 3.24.5–13, мы не можем определить, что он говорил о личности Иоанна, автора Евангелия.

17. Поликрат и Ириней об Иоанне

Свидетельство об Иоанне Поликрата Эфесского • Иоанн — участник Тайной вечери не из числа Двенадцати, носивший петалон·• Любимый Ученик Иисуса — иудейский первосвященник Иоанн • Свидетельство об Иоанне Иринея Лионского • Как отождествили Иоанна, автора Четвертого Евангелия, Откровения и Посланий, и апостола Иоанна, сына Зеведеева

Поликрат об Иоанне

Помимо тех восстановленных нами сведений о Евангелии от Иоанна, которые приводит Папий, наиболее ценная патриотическая информация о его авторстве исходит от Поликрата, епископа Эфеса в конце II столетия. Связь евангелиста Иоанна с Эфесом многократно засвидетельствована, начиная с конца II века и далее. Ее можно найти у Иринея (Против ересей, 3.1.1; 3.3.4), в апокрифических «Деяниях Иоанна» и у Климента Александрийского (по Евсевию, Церковная история, 3.23.б)[1101]. Очень вероятно, что об этом говорил уже Папий, но доказать это мы не можем. Однако лучший свидетель этой связи — несомненно, Поликрат, сам бывший епископом в Эфесе, родившийся не позднее 130 года н.э.[1102] в семье видных христианских лидеров, долго проживших в провинции Азия, — и, очевидно, прекрасно знавший местные предания Эфесской церкви.

Из писаний Поликрата сохранилась, благодаря Евсевию, лишь одна выдержка — отрывок из послания Виктору, епископу Римскому, написанного им в 190–195 годах. Послание касается «спора о четырнадцатом дне» — многолетних прений между Римской церковью и церквами провинции Азия, касающихся даты празднования Пасхи. В Азии христианскую Пасху рассматривали как аналог Пасхи иудейской и потому отмечали ее в четырнадцатый день иудейского месяца нисана, независимо от дня недели, — а не в ближайшее за ним воскресенье, как в других местах. Спор сделался особенно жарким при епископе Викторе, который попытался запретить отмечать Четырнадцатый Лень. Поликрат в своем послании защищает местную азиатскую практику, поддерживая ее ссылкой на высочайший в местной традиции авторитет.

Что же до нас, то мы храним день сей, как нам заповедано, ничего не прибавляя и не убавляя. Ибо в Азии усопли великие светочи, которые восстанут вновь в день пришествия Господня, когда явится Он во славе с небес и воззовет к святым своим: таков Филипп, один из двенадцати апостолов, усопший в Иераполе, [а также] две его дочери, состарившиеся в девстве, и еще одна дочь, что жила в Духе Святом и покоится в Эфесе; [таков же] и Иоанн, приклонявшийся к груди Господа, бывший священником, носивший первосвященническую табличку (to petalon)[1103], свидетель (martys)[1104] и учитель. Он усоп в Эфесе. Далее — Поликарп из Смирны, епископ и мученик (martys): и Фрасей, епископ и мученик (martys) из Евмении, усопший в Смирне. Надо ли упоминать еще Сагариса, епископа и мученика (martys), усопшего в Лаодикии? Или блаженного Папирия, или Мелитона–евнуха, во всем жившего в Духе Святом, что покоится в Сардисе, ожидая посещения с небес, когда он восстанет из мертвых? Все они праздновали Пасху в четырнадцатый день, по Евангелию, никак от этого не отклоняясь, но следуя правилу веры. Также и я, Поликрат, последний из вас всех, [поступаю] согласно преданию своих родичей, некоторых из которых посещал как ученик (parèkolouthèsa)[1105]. Семь родичей моих были епископами — я восьмой. И всегда мои родичи хранили тот день, в который народ [то есть иудеи] убирает закваску. Потому и я, братия, прожив шестьдесят пять лет в Господе, общаясь с братьями со всех концов света и прочтя от начала до конца все Священное Писание, не устрашусь угроз

(Евсевий, Церковная история, 5.24.2–7)[1106] [1107].

Исследователи этого отрывка обычно упускают из виду его искусную и тщательно продуманную композицию. Поликрат приводит семь великих светочей Азии, которые праздновали Пасху в четырнадцатый день. Семь — число полноты, означающее, что их свидетельства вполне достаточно. Ссылаясь далее на семерых своих родичей, бывших епископами, у некоторых из которых он учился, Поликрат не вводит второй, дополнительный, набор свидетелей — своими родичами он называет этих семерых великих светочей. Из скромности он не говорит о своем родстве с ними сразу — вначале перечисляет их по именам, а затем вводит и себя, «последнего из вас всех»[1108], восьмого, чье свидетельство, в сущности, уже не требуется. Таким образом, он прибавляет свое свидетельство к свидетельствам своих прославленных родных, не выходя из пределов скромности. Ясно, что всех семерых светочей он считает епископами, однако использует это слово по отношению лишь к тем в списке, о ком может сказать «епископ и мученик» (Поликарп, Фрасей, Сагарис).

Притязания Поликрата на родственные отношения со всеми семью светочами вполне правдоподобны. Важно отметить: о двух дочерях Филиппа, умерших в Иераполе, он говорит, что они состарились в девстве — но это не сказано о третьей дочери, умершей в Эфесе, потомком которой, как можно предположить, и был Поликрат. Вполне возможно, что список знаменитых родственников–епископов не был составлен Поликратом лишь для этого случая — весьма вероятно, что он с гордостью повторял его и раньше. Сознательное ограничение списка собственными родственниками и числом «семь» объясняет отсутствие в этом списке других видных церковных лидеров из Азии, скорее всего, также придерживавшихся празднования Пасхи в четырнадцатый день — Аристиона, Папия или Клавдия Аполлинария Иерапольского[1109].

Прежде чем заняться Иоанном, обратим внимание на упоминание Филиппа, также весьма интересное. Несомненно, речь идет о Филиппе благовестнике, дочери которого пророчествовали, согласно Деян 21:8–9. Говоря об одной из его дочерей, что она «жила в Духе Святом», Поликрат имеет в виду, что она была пророчицей. По крайней мере две дочери Филиппа были известны Папию (Евсевий, Церковная история, 3.39.9)[1110]. То, что слова Поликрата о них заметно отличаются от упоминания в Деяниях, согласно которому дочерей было четыре, и все пророчествовали, говорит о том, что Поликрат опирался на местное предание о них[1111]. Однако, называя Филиппа «одним из двенадцати апостолов», Поликрат, по–видимому, путает двух Филиппов — члена группы Двенадцати и члена группы Семи (см. Деян 6:5; 8:5–40; 21:8–9)[1112]. Или, быть может, точнее будет сказать, что он сознательно отождествляет эти две фигуры (как видим их мы) и сливает их в единый образ. Раннехристианские толкователи новозаветных писаний, следуя подобной же практике в иудейской экзегезе Ветхого Завета[1113], часто воспринимали одноименных персонажей как одного и того же человека[1114]. Отождествляя двух Филиппов (в чем он, несомненно, следует экзегетической традиции Эфесской церкви), Поликрат поступает так же, как и большинство постновозаветных христианских писателей, полагавших, что Мария Магдалина и Мария из Вифании — одно и то же лицо. Таким образом, в своей ссылке на Филиппа Поликрат передает предание, основанное как на местных воспоминаниях о Филиппе и его дочерях в Иераполе, так и на экзегетическом отождествлении этого Филиппа с Филиппом из числа Двенадцати. Далее мы увидим, что его ссылка на Иоанна содержит в себе такое же сочетание местных исторических преданий и местной экзегетической традиции.

Об Иоанне Поликрат говорит следующее: «Иоанн, приклонявшийся к груди Господа, бывший священником, носивший первосвященническую табличку (to petalon)[1115], свидетель (martus)[1116] и учитель. Он усоп в Эфесе». Из всех элементов этого сообщения самый загадочный и спорный — несомненно, ссылка на Иоанна как на священника, носившего петалон. Ее обсуждение мы оставим напоследок. Выражение «приклонявшийся к груди Господа» взято буквально из Евангелия от Иоанна (13:25; 21:20). По всей видимости, здесь аллюзия на 21:20 — последнее появление Любимого Ученика в Евангелии перед тем, как в 21:24 раскрывается его авторство. Эта фраза указывает на особую близость к Иисусу, давшую Любимому Ученику возможность стать автором Евангелия. Поликрат использует ее не только для того, чтобы идентифицировать Иоанна как евангелиста, но и чтобы указать на особую ценность его Евангелия. То, что Ириней для указания на Иоанна как автора Евангелия использует абсолютно те же слова [Против ересей, 3.1.1 = (Евсевий, Церковная история, 5.8.4): «Приклонявшийся к груди Господа»] — скорее всего, не говорит о зависимости Поликрата от Иринея, а представляет собой обычное именование этого евангелиста в азиатской традиции[1117]. Шестидесятипятилетнему епископу Эфесскому едва ли требовались подсказки от епископа Лионского в том, как именовать евангелиста из его родного Эфеса, самого прославленного из его именитых родичей[1118].

Ссылка на Иоанна как на автора Евангелия, возможно, содержится и в слове martus. О том, что здесь не имеется в виду мученическая смерть, свидетельствует не слово «усоп»[1119] — это слово Поликрат использует и по отношению к Фразею и Сагарису, погибшим, как и Поликарп, смертью мучеников. Однако, если Фрасей, Сагарис и Поликарп именуются «епископ и мученик» (episkopos kai martus), причем martus стоит в этой паре слов вторым — Иоанн назван «священником… свидетелем и учителем»; если martus здесь означает «мученик», то это слово как–то очень странно вставлено между «священником» (hiereus) и «учителем» (didaskalos). Часто его принимают за аллюзию на Откр 1:2, 9, видя в этом Иоанне одно лицо с автором Откровения и понимая эти слова как ссылку на его страдания на острове Патмос[1120]. Но, скорее, речь идет о написании им Евангелия, которое в Ин 21:24 (ср. 19:35) расценивается как эквивалент свидетельства Любимого Ученика[1121]. Пара терминов «свидетель и учитель» прекрасно описывает Иоанна как автора Евангелия и Иоанновых Посланий[1122].

Акцент на авторстве Евангелия у Поликрата, возможно, связан со значимостью авторитета Евангелия от Иоанна для защиты обычая праздновать Пасху в четырнадцатый день. Клавдий Аполлинарий, епископ Иерапольский (возможно, наследник Папия), несколькими годами ранее[1123] жестко увязывает празднование Пасхи в четырнадцатый день с Иоанновой хронологией Страстей и ссылается на своих оппонентов, использующих Матфееву хронологию (apud Chronikon Paschale preface)[1124]. Он, по всей видимости, считал, что Евангелия не противоречат друг другу, однако для правильной их гармонизации необходимо скорректировать хронологию Матфея в соответствии с хронологией Иоанна[1125]. На то, что Поликрат разделял эту точку зрения, указывает его определение четырнадцатого дня как «дня, в который народ убирает тесто». Это означает, что для него этот день был не днем, когда иудеи вкушали пасхальную трапезу (поскольку день у иудеев считался от заката до заката, то пасхальная трапеза происходила в начале пятнадцатого дня нисана), а днем подготовки к иудейской Пасхе (ср. Ин 19:14), когда тесто уносилось из домов до заката. Значение соблюдения четырнадцатого дня для Поликрата, очевидно, в том, что, по Иоанну, Иисуса распяли именно в этот день. Его слова «по Евангелию» указывают на авторитет Евангелия от Иоанна. Это вполне соответствует взглядам Папия, предпочитавшего хронологию Евангелия от Иоанна «неупорядоченности» других Евангелий.

Последнее сообщение Поликрата об Иоанне — что он умер в Эфесе — очевидное обращение к местной традиции[1126]. Это означает, что гробница этого евангелиста была в Эфесе известна[1127]. Слова Поликрата соответствуют утверждению Иринея, без сомнения также основанному на местных преданиях, о том, что Иоанн в Эфесе написал свое Евангелие (Против ересей, 3.1.1). Мартин Хенгель так комментирует слова Поликрата: «Гробницы Филиппа в Иераполе и Иоанна в Эфесе представляли собой достойных «соперников» знаменитым tropaia [надгробным памятникам] двух князей апостольских в Риме, которыми римский пресвитер Гай [также в конце II века] хвалится перед монтанистским вождем Проклом»[1128].

На основе приведенной нами информации порой делается вывод, что Поликрат, несомненно, говорит не об Иоанне, сыне Зеведеевом[1129]. Дза основных аргумента в пользу этого вывода сильны, но не вполне убедительны. Указывают, что Филиппа Поликрат открыто называет одним из двенадцати апостолов, а об Иоанне этого не говорит. Но на это можно ответить: если мнение, что Иоанн, автор Евангелия, был одним из Двенадцати, было распространено повсеместно, то и Поликрат принимал это как само собой разумеющееся, а в своем послании придал ему более звучный эпитет («приклонявшийся к груди Господа»); он — не просто один из Двенадцати, но тот из Двенадцати, кто был наиболее близок к Господу. Однако такой ответ, разумеется, вызывает новый вопрос: в самом ли деле все считали Иоанна, автора Евангелия, одним из двенадцати апостолов?

Указывают также, что первым назван не Иоанн, а Филипп — однако это может просто отражать убеждение, что Филипп умер раньше Иоанна, который, согласно Иринею, дожил до Траянова правления[1130]. Вполне возможно (хотя мы не можем быть в этом уверены), что и остальная часть списка построена в хронологическом порядке, по датам смерти. Решающий аргумент, который позволит нам утверждать, что Иоанн Поликрата — не сын Зеведеев, мы сможем извлечь лишь из верного истолкования оставшегося элемента информации: священства.

Иоанн как иудейский первосвященник

Согласно Поликрату, Иоанн «был священником и носил первосвященническую табличку» (to petalon). Для начала необходимо уделить некоторое внимание слову petalon, которое я перевел как «первосвященническая табличка». Иудейский первосвященник в Иерусалимском храме носил сложный головной убор, подробно описанный у Флавия (Иудейские древности, 3.172–178)[1131]. Это самое подробное из имеющихся у нас описаний, и все прочие описания или упоминания о головном уборе первосвященника в целом с ним совпадают. Поверх обычной головной повязки из льняной ткани, какую носили все священники, первосвященник надевал еще одну, с синей вышивкой. Поверх нее надевался золотой венец с тремя зубцами, окруженный золотой «чашечкой» (kalyx), напоминающей лепестки цветка. Часть венца, закрывающая лоб, представляла собой золотую ленту (telamôn), на которой были начертаны четыре буквы священного имени Божьего (YHWH)[1132].

Иосиф не использует слово petalon (означающее «металлический листок»); однако его используют другие иудеи и ранние христиане, описывавшие головной убор первосвященника, видимо, переводя им еврейское слово sis (буквально «цветок»). По–видимому, имеются две традиции интерпретации этого еврейского слова в Пятикнижии применительно к головному убору первосвященника. Для Иосифа оно, судя по всему, относится ко всему золотому венцу, имеющему форму цветка. Так же понимали его переводчики Книг Исхода и Левита в Септуагинте, использовавшие слово «петалон» [Септ. Исх 28:30 (стих 36 в Еврейской Библии); 36:38 (39:30 в Еврейской Библии); Лев 8:9]; той же переводческой традиции следовали Филон (Жизнь Моисея, 2.114, ср. 116, 132) и, возможно, Климент Александрийский (Выдержки из Феодота, 27.1; ср. Строматы, 5.6.38.6). В то же время, в еврейском тексте Книги Иисуса, сына Сирахова, слово sis явно применяется не к самому венцу, а к его налобной части, на которой выгравированы священные письмена (45:12; ср. 40:4). Греческие авторы, следующие как той, так и другой традиции, переводят sis словом «петалон». Поэтому в «Послании Аристея» 98 и в «Завете Левия» 8:2 под петалоном первосвященника подразумевается золотая табличка на лбу с надписью еврейскими буквами YHWH[1133]. Возможно, такое использование этого греческого слова более правильно.

Говорит ли Поликрат о первосвященническом венце в целом или о той его части, что образовывала золотую ленту на лбу и на которой был выгравирован Тетраграмматон — сказать невозможно. Важно то, что в любом случае речь идет об очень характерном для первосвященника, даже исключительно первосвященническом, элементе головного убора. Из всех золотых украшений, носимых первосвященником, золотой венец со священными буквами на лбу всегда считался важнейшим. В «Послании Аристея» (96–99) он является вершиной торжественного и благоговейного описания первосвященнического убора; так же венчает он описание одеяний Аарона и у Иисуса, сына Сирахова (Сир 45:8–12). По словам сына Сирахова, этот венец с гравированной табличкой представлял собой чудное, восхитительное зрелище (45:12). Также и Иосиф Флавий заканчивает свое описание одежды первосвященника венцом и священной надписью на нем (Иудейская война, 5.231–235; Иудейские древности, 3.159–178). Носить имя Божье, гравированное на золотой пластине, у себя на лбу было исключительной привилегией первосвященника. Иосиф отмечает также, что, если другие элементы первосвященнической одежды могли изготовляться во множестве (Соломон, говорит он, изготовил их тысячи) — «венец, на котором Моисей надписал имя Божье, один–единственный и хранится до сего дня» (Иудейские древности, 8.93)[1134]. Петалон был только один — и считалось, что это тот самый, изначальный, петалон, изготовленный Моисеем для Аарона.

Таким образом, ношение петалона было привилегией и обязанностью первосвященника. Согласно раввинистическому преданию, зафиксированному в б. Киддушин 66а, когда царь Яннай (Александр Янней)[1135] решил спровоцировать фарисеев, отказывавшихся признать его первосвященником, и сделать свое требование очевидным для них — он надел sis. Следовательно, когда Поликрат пишет, что Иоанн «был священником и носил петалон» — он сообщает так четко и недвусмысленно, как только возможно, что Иоанн исполнял должность первосвященника в Иерусалимском храме. Нельзя даже счесть его одним из «первосвященников» (archiereis) в широком смысле слова, как это слово употребляется в Новом Завете и у Иосифа Флавия, где означает членов первосвященнических семей или людей, занимающих высшие храмовые должности. В греческом языке нет термина «первосвященник», который мог бы четко отличить собственно первосвященника от высших священников — «архиереев». Но «священник, носивший петалон» — указание совершенно однозначное. Поликрат сообщает, что Иоанн исполнял в Иерусалимском храме должность первосвященника, наследника Аарона, и говорит об этом именно так, как сказал бы иудей. Можно сравнить это выражение со словами Поликрата, что в четырнадцатый день нисана «народ [иудеи] убирает закваску». Это определение не может быть просто взято из Исх 12:15; оно отражает как современную автору иудейскую практику (вынесение закваски из домов в начале первого дня пресного хлеба), так и еврейские термины, ее описывающие (ср. м. Песахим, 1–2). Слово «народ» (bo laos) в смысле «иудеи» — обычное словоупотребление в иудейской диаспоре, известное по надписям в Малой Азии[1136]. Учитывая большую иудейскую общину в Эфесе и мощный иудео–христианский бэкграунд Эфесской церкви, можно не удивляться, что Поликрат со знанием дела говорит об иудейских реалиях. Возможно, в этих словах даже отражается его гордость своим хотя бы отчасти еврейским происхождением — если, как мы предположили, он претендует на происхождение от одной из дочерей Филиппа.

В любом случае нет никаких свидетельств, что христианские авторы того времени могли хотя бы воображать себе петалон на ком–либо, кроме иудейского первосвященника, служащего в Храме[1137]. Иногда слова Поликрата о том, что Иоанн носил петалон, понимаются как метафора[1138]. Идея, что «первосвященничество» означает попросту авторитет Иоанна в церкви, привлекает в свою поддержку два якобы параллельных случая. Во–первых, «Дидахэ» 13:3 призывает христиан приносить начатки плодов своей земли пророкам, «ибо они — ваши первосвященники» (archiereis humôn). Во–вторых, Ипполит (Опровержение, 1, слово 6) пишет, что наследники апостолов разделяют с ними благодать первосвященства (archierateias). Возможно, то и другое основано на неверном понимании слов Поликрата об Иоанне[1139]; но так или иначе прямых параллелей к Поликрату ни «Дидахэ», ни Ипполит не дают. Общая идея первосвященства могла иногда использоваться метафорически (или, быть может, лучше сказать «типологически») по отношению к христианским пророкам и епископам, чье положение в некоторых отношениях напоминало положение иудейских первосвященников. Но в таких случаях странно было бы использовать точное выражение «носить петалон». Слова Поликрата — прямое и недвусмысленное заявление о том, что Иоанн исполнял должность первосвященника в Храме. Контекст их не предполагает никакого использования, кроме буквального, а место в последовательности сообщений об Иоанне естественным образом связано с ранним периодом его жизни в Иерусалиме, когда он был учеником Иисуса и мог стать первосвященником.

Еще одна положительно оцененная некоторыми учеными интерпретация принимает буквальное значение слов Поликрата и понимает их как историческую отсылку к Любимому Ученику или автору Евангелия от Иоанна, который, как предполагается, принадлежал к священническому роду и, возможно, служил в Иерусалимском храме. Сложность здесь в том, что такое объяснение совершенно не объясняет «петалон». Дж. Бернард предположил, что в период позднего Второго храма петалон иногда могли носить и обычные храмовые священники[1140] — но это противоречит всем имеющимся у нас данным. Внутренние свидетельства Евангелия от Иоанна (в том числе 18:15) придают некоторую силу предположению, что автор — или источник традиции — принадлежал к кругу иерусалимского священства[1141], однако не объясняют, почему Поликрат делает намного более «сильное» заявление о том, что Иоанн был первосвященником.

Самое смелое предположение принадлежит Роберту Эйслеру[1142]. Вслед за Дельффом[1143] он отождествляет Иоанна, автора Евангелия, с Иоанном, членом семьи первосвященника в Деян 4:6. Затем заходит дальше Дельффа[1144] и утверждает, что Иоанн действительно был первосвященником, отождествляя его с Феофилом, сыном Анны (Флавий, Иудейские древности, 18.123), занимавшим эту должность с 37 по 41 год[1145]. Он полагает, что имя Феофил использовалось как приблизительный греческий эквивалент по смыслу к еврейскому Иоханан или Иехоханан (Иоанн). Это вполне возможно; однако отождествление Иоанна, о котором говорит Поликрат, с первосвященником Феофилом достигается лишь серией непроверяемых догадок — и остается непонятным, почему никто, кроме Поликрата, даже не упоминает о том весьма значительном факте, что первосвященник Феофил был учеником Иисуса.

В более близкое к нам время Ригато, очевидно, не зная работы Эйслера, также понял слова Поликрата в прямом смысле, отождествил евангелиста Иоанна с Иоанном из Деян 4:6[1146] и предположил, что этот Иоанн какое–то время был первосвященником[1147]. Поскольку Иосиф Флавий (основной наш источник по первосвященникам позднего периода Второго Храма) не упоминает первосвященника по имени Иоанн, Ригато допускает три возможности[1148]: (1) Список первосвященников у Иосифа неполон — Иоанн там пропущен (возможно, как христианин, он был подвергнут damnatio memoriae и вычеркнут из списков); (2) Иоанн — второе имя кого–либо из первосвященников, упомянутых Иосифом; (3) В какой–то из Дней Искупления Иоанн замещал первосвященника, согласно традиции, по которой родственник мог заместить первосвященника на службе, если тот был болен или ритуально нечист[1149]. Разумеется, все это возможно, но все равно очень странно, что никто, кроме Поликрата, даже не упоминает о том знаменательном факте, что один из учеников Иисуса, автор Евангелия от Иоанна, был первосвященником (или заменял первосвященника). Стоит отметить: нам известен случай, когда действующий первосвященник не мог исполнять свои обязанности в День Искупления из–за ритуальной нечистоты. Это был первосвященник Матфий (5–4 годы до н.э.); и этот инцидент, вместе с именем заменившего его родственника (Иосиф, сын Елимы), не только зафиксирован у Иосифа (Иудейские древности, 17.165–167), но и сохранился как прецедент в раввинистической традиции (Тосефта Иома, 1:4; fr. Иома, 12Ь; й. Иома, 1:1, 38d). Джеймс Вандеркам замечает по этому поводу: «Понятно, что столь публичное событие, как замена первосвященника в День Искупления, сохранилось в народной памяти»[1150].

Прочтем внимательнее Деян 4:6. Речь идет о собрании совета у первосвященника, на котором апостолов Петра и Иоанна обвиняют в том, что они будоражат народ проповедью воскресения Иисуса. Под «родом первосвященническим», как можно предположить, здесь подразумеваются родственники могущественного экс–первосвященника Анны (бывшего первосвященником в 15–6 годах до н.э.), тестя действующего первосвященника Каиафы и отца не менее чем пятерых других первосвященников в период 16–62 годов н.э. Иоанн и Александр (у Иосифа не упомянутые), по всей видимости, также его родственники. В большинстве рукописей мы читаем «Иоанн» (lôannes), однако есть и вариантное чтение «Ионафан» (lônathas); в таком случае это может быть сын Анны, бывший первосвященником некоторое время после Каиафы, согласно Иосифу (Иудейские древности, 18.95), и играющий видную роль в рассказе Иосифа о последующих событиях[1151]. Поскольку имя Иоанн в Новом Завете повторяется очень часто, а имя Ионафан не встречается совсем, некоторые полагают, что «Ионафан» — оригинальное чтение, которое затем писцы заменили на более привычное им «Иоанн»[1152]. Чаще, впрочем, полагают, что Ионафан был более известным лицом — поэтому образованные писцы и заменяли на Ионафана неизвестного им Иоанна[1153]. В наше время стало возможно идентифицировать этого Иоанна благодаря открытию в Иерусалиме гробницы Йехоханы (Иоанны), дочери Йехохана (Иоанна), сына первосвященника Феофила, который был сыном Анны[1154].

Спекулятивное и едва ли вероятное предположение Эйслера отвлекает наше внимание от того, каким образом Деян 4:6 действительно может объяснить слова Поликрата об Иоанне. Вот простейшее объяснение: Поликрат (или Эфесская церковь, чью традицию он воспроизводил) отождествлял Любимого Ученика Иоанна, умершего в Эфесе, с Иоанном из Деян 4:6 (независимо от того, был ли «Иоанн» оригинальным чтением: это чтение так распространено, что вполне могло быть известно эфесянам и Поликрату именно в таком виде). Однако такую идентификацию Поликрат принял не на основе какой–либо исторической информации, а просто в ходе истолкования писаний[1155]. Традиция, согласно которой Любимый Ученик Иоанн был первосвященником — не метафорическая и не историческая, а экзегетическая.

Как мы уже отмечали в связи с отождествлением у Поликрата двух Филиппов, для раннехристианской экзегетики Нового Завета было характерно слияние персонажей, носящих одно и то же имя. Другие примеры такого слияния можно найти в «Деяниях Павла», написанных во II веке (во времена Поликрата), где Иуда, принимавший Павла в Дамаске (Деян 9:11), отождествляется с Иудой, братом Господним (Мк 6:3)[1156], или в «Протоевангелии Иакова» (23–24), где отождествлены Захария, отец Иоанна Крестителя, и Захария, убитый в Храме (Мф 23:35). Можно вспомнить и то, как видные фигуры ранней постапостольской церкви — сравнимые со Старцем Иоанном из Эфеса — отождествлялись с героями новозаветных писаний, носившими то же имя: Климент Римский — с Климентом из Флп 4:3 (Евсевий, Церковная история 3.4.9), Лин Римский — с Лином из 2 Тим 4:21 (Ириней, Против ересей, 3.3.3; Евсевий, Церковная история, 3.4.8), пророк Ерма, автор «Пастыря» — с Ермой из Рим 16:14 (Ориген, ad loc). Последние два случая исторически вероятны, но очевидно, что отождествление всегда проводилось не на основе исторических данных, а в ходе экзегезы.

Вполне вероятно, что отождествление Любимого Ученика с Иоанном из Деян 4:6 облегчил Ин 18:15, где Иоанн (если считать его Любимым Учеником) описывается как человек, близкий к первосвященнику. В Деян 4:6 Иоанн упоминается третьим, после Анны и Каиафы. Человек, знавший, что в поздний период Второго храма первосвященники, как правило, занимали эту должность очень недолго, или на основе Ин 18:13 ошибочно решивший, что они сменялись ежегодно, легко мог сделать вывод, что такой видный член первосвященнического рода, каким кажется Иоанн из Деян 4:6, должен был в какой–то момент исполнять должность первосвященника. Причиной отождествления этого Иоанна с Любимым Учеником Иоанном могло быть — помимо обычной экзегетической практики — естественное желание Эфесской церкви найти в складывающемся новозаветном каноне какие–либо дополнительные упоминания о своем Иоанне, авторе чтимого ими Евангелия. Однако такое отождествление служило и личным целям Поликрата в его послании к Виктору Римскому: оправданию соблюдения четырнадцатого дня, соответствующего Иоанновой хронологии Страстей. Кто мог судить о точном хронологическом соотношении Страстей с иудейским праздником лучше свидетеля Страстей, служившего первосвященником?

Вполне возможно, что Поликрат, явно гордившийся своим знанием писаний, самостоятельно отождествил своего прославленного родственника с Иоанном из Деян 4:6. Однако независимо от того, сам ли Поликрат провел этот отождествление или унаследовал его от местной традиции — оно достаточно значительно. Оно ясно показывает, что Эфесская церковь, желая найти в новозаветных писаниях какие–либо (кроме Евангелия от Иоанна) упоминания о своем Иоанне, Любимом Ученике, вовсе не отождествляла его с Иоанном, сыном Зеведеевым. Отождествление его с Иоанном из Деян 4:6 делает невозможным одновременное его отождествление с Иоанном, сыном Зеведеевым[1157], который появляется в том же повествовании как один из двух учеников, которых допрашивают Анна, Каиафа, Иоанн и Александр. Очевидно, эфесская традиция об их Иоанне ясно гласила, что этот Иоанн — не Иоанн, сын Зеведеев; и даже в конце II века эфесяне настаивали на этом различении, хотя в других местах отождествление двух Иоаннов уже произошло, а в следующем столетии распространилось повсюду.

Ириней об Иоанне

Мы показали, что в преданиях провинции Азия, в особенности города Эфеса, во II веке Иоанн, написавший Евангелие от Иоанна и фигурирующий в нем под именем «ученика, которого любил Иисус», не отождествлялся с Иоанном, сыном Зеведеевым. Он был известен как ученик Иисуса, не принадлежавший к кругу Двенадцати, последние годы жизни проведший в Эфесе, хорошо известный окрестным церквам — особенно прославленный своим долгожительством, поскольку он пережил большинство своих современников. Он был похоронен в Эфесе; могила его была там известна, и в конце II века Поликрат, епископ Эфесский, называл себя его кровным родственником. Во всех источниках, до сих пор нами рассмотренных, нет никаких указаний на связь Иоанна, сына Зеведеева ни с Евангелием, ни с Эфесом. Такие ассоциации могли возникнуть лишь через вторичное отождествление Иоанна Эфесского, Старца Иоанна у Папия с Иоанном, принадлежавшим к числу Двенадцати. О том, что Иоаннов двое, было известно не только в Азии: то же знание видим мы и в Каноне Муратори — то есть, по всей видимости, в Риме или в Италии, куда относят этот документ большинство ученых. Объяснение этому — по–видимому, зависимость Канона Муратори от Папия.

В начале третьей книги своего огромного труда «Против ересей» (с. 180) Ириней Лионский рассказывает вкратце об апостольском происхождении каждого из четырех Евангелий, которые он считает истинно апостольскими. Эти высказывания мы рассмотрим здесь, после того, как дали общий очерк мнений Иринея об Иоанне, поскольку существует мнение, что этот текст не принадлежит самому Иринею, но взят им из архивов Римской церкви[1158]:

Итак, Матфей распространил свое Евангелие среди евреев на их языке в то время, когда Петр и Павел проповедовали в Риме и основали церковь. После их отъезда Марк, ученик и переводчик (hermêneutès) Петра, также изложил для нас на письме все, что проповедовал Петр. Также и Лука, спутник Павла, записал в книгу Евангелие, проповеданное им [Павлом]. Затем Иоанн, ученик Господа, приклонявшийся к груди Господней, распространил свое Евангелие, пребывая в Эфесе

(Ириней, Против ересей, 3.1.1; греческий текст у Евсевия, Церковная история, 5.8.2~4)[1159].

Мне представляется, что этот текст Ириней вполне мог составить сам. Замечания о Матфее и Марке явно основаны на Папий, труд которого Иринею был известен (5.33.4). Сам Ириней и в других местах называет Луку «спутником» (sectator, akolouthos) апостолов (1.23.1; 3.10.1; ср. 3.14.1). Замечание о Матфее сделано как будто с точки зрения Рима, но это может отражать собственную связь Иринея с Римской церковью, «матерью» его Лионской церкви. Из двух определений Иоанна одно, «ученик Господень», характерно для самого Иринея[1160], хотя использовалось и в Риме (см. далее). Верно, что Ириней нигде больше не называет Иоанна «приклонявшимся к груди Господней»; однако такое описание, как мы уже видели, использовал Поликрат (Евсевий, Церковная история, 5.24.3), бывший епископом в Эфесе в то время, как Ириней был епископом в Лионе. Это определение точно следует Ин 13:25 — но одно это не объясняет того, почему оно повторяется буквально в текстах двух епископов–современников[1161]. Возможно, это было стандартное определение Иоанна, указывающее на его особую близость с Иисусом, которая и придавала его Евангелию особенную ценность. Скорее всего, стандартным оно было в Эфесской церкви. Оттуда оно могло перейти в Рим, где его узнал Ириней; но, впрочем, проще предположить, что Ириней был знаком с ним именно как с характерной чертой Эфесской церкви. Таким образом, предположение, что Ириней взял все четыре замечания о Евангелиях из одного источника, теряет убедительность. С тем же успехом он мог составить их сам, пользуясь своим знанием Папия и других источников.

Однако важность текстов Иринея для нашей аргументации не сводится к одному этому отрывку. Он часто упоминает Иоанна, автора Евангелия, и имеет смысл задаться вопросом, отражается ли в этих упоминаниях азиатская традиция различения Иоанна–евангелиста и Иоанна, сына Зеведеева. Поскольку сам Ириней был родом из какой–то азиатской провинции, возможно, из Смирны, естественно ожидать, что он вынес оттуда местные предания об Иоанне Эфесском. В юности он сидел у ног престарелого епископа Поликарпа Смирнского, от которого слышал множество воспоминаний о тех представителях апостольского поколения, которых Поликарп застал, и сообщаемых ими преданиях об Иисусе. Позднее он переехал в Лион на юг Франции и там, в 177 или 178 году, унаследовал епископский престол от Фотина, погибшего мученической смертью. Здесь он столкнулся с гностикамивалентинианами, в частности с видным гностическим учителем Птолемеем, и около 180 года написал свой труд «Против ересей» в пяти книгах, в котором исчерпывающе опровергнул гностиков и впервые дал классические формулировки православного вероучения. Некоторое время спустя он написал небольшое руководство по христианской апологетике, «Показание учения апостольского» (сохранилось только в армянской версии). Также частично известны два его послания: одно — к Флорину, валентинианскому учителю, которого Ириней знал в юности, когда оба они были учениками Поликарпа Смирнского, и второе (около 195 года) — к епископу Виктору I Римскому, в связи со спорами (между Римской и азиатскими церквами) о дате празднования Пасхи.

Что знает Ириней о евангелисте Иоанне? Он считает его автором всех Иоанновых писаний: Евангелия, Посланий[1162] и Откровения. Он — Любимый Ученик (хотя этого определения Ириней не использует), покоившийся на груди Господа во время Тайной вечери. Евангелие он написал, будучи в Эфесе, где жил до своей смерти, последовавшей во время правления Траяна (оно началось в 98 году) Часто Ириней называет его «Иоанном, учеником Господним» (см. таблицу 16). Он передает одну эфесскую историю об Иоанне: однажды, придя в общественные бани и увидев там еретика Керинфа, Иоанн выбежал вон, боясь, что стены обрушатся на еретика (Против ересей, 3.3.4). Он цитирует учение о чудесном изобилии плодов земных в мессианскую эпоху, которое передавал Иоанн, называя его учением Иисуса (5.33.4). Однако больше всего его интересует Евангелие, особенно авторитетное благодаря близости к Иисусу его автора. Большая часть ссылок на Иоанна у Иринея касается его Евангелия. Синоптические Евангелия Ириней часто цитирует без указания на авторов, но при цитатах из Евангелия от Иоанна почти всегда называет имя автора, часто прибавляя к нему почтительный эпитет «ученик Господень».

Из каких источников (помимо самого Евангелия) черпал Ириней информацию об Иоанне? В таблице 17 в форме диаграммы представлена та разрозненная информация, которую сообщает нам Ириней о своих источниках. По–видимому, прямых источников три, и почетное место среди них, на взгляд Иринея, занимает епископ Поликарп Смирнский[1163]. Приведем здесь еще раз отрывок, который мы уже цитировали в главе 12. Ириней упрекает валентинианского учителя Флорина за его еретическое учение:

Эти мнения, Флорин, мягко говоря, созданы мыслью нездоровой. Эти мнения не согласны с Церковью; они ввергают в величайшее нечестие тех, кто их принял. Эти мнения никогда не осмеливались провозглашать даже еретики, стоящие вне Церкви. Этих мнений не сообщали тебе пресвитеры, наши предшественники, ученики апостольские. Я еще мальчиком видел тебя в Нижней Асии у Поликарпа: ты блистал при дворе и старался отличиться. Я помню тогдашние события лучше недавних (узнанное в детстве срастается с душой). Я могу показать, где сидел и разговаривал блаженный Поликарп, могу рассказать о его уходах и приходах, особенностях его жизни, его внешнем виде, о беседах, какие он вел с народом, о том, как он говорил о своих встречах с Иоанном и с теми остальными, кто своими глазами видел Господа, о том, как припоминал он слова их, что он слышал от них о Господе, о чудесах Его и Его учении. Поликарп и возвещал то, что принял от видевших (autoptôn) Слово жизни, это согласно с Писанием. По милости Божией ко мне, я тогда внимательно это слушал и записывал не на бумаге, а в сердце

(по: Евсевий, Церковная история, 5.20.4–7)[1164].

Ириней передает не так уж много своих воспоминаний о Поликарповых рассказах об Иоанне. Историю об Иоанне и Керинфе в бане он атрибутирует «слушателям Поликарпа» (Против ересей, 3.3.4); это понимается обычно так, что Ириней слышал об этом не от самого Поликарпа, а из вторых рук, от тех, кто его слушал[1165]. Это возможно; но более вероятно, что в число «слушателей Поликарпа» он включает и себя и просто хочет показать, что эта история была хорошо известна в Смирне тем, кто слушал рассказы престарелого епископа, в том числе и ему самому[1166]. Именно такая яркая — и, по–видимому, юмористическая — история могла хорошо запомниться мальчику–слушателю. В послании к епископу Виктору Римскому Ириней вспоминает поездку Поликарпа в Рим в дни епископа Никиты (155–166 годы), когда Поликарп отстаивал празднование Пасхи в четырнадцатый день, указывая, что так праздновал Пасху вместе с Иоанном, учеником Господним. Непонятно, присутствовал ли при этом сам Ириней; но такой визит, несомненно, должен был стать широко известен и в других церквах. Для наших целей важна та общая информация, которую сообщает Ириней о Поликарпе: что в молодости Поликарп был знаком с учеником Иисуса по имени Иоанн, а также с другими, видевшими Иисуса (среди них, несомненно, был Аристион). В этом Ириней едва ли ошибается. Возможно также, что об авторстве Евангелия от Иоанна Ириней знал не только от Поликарпа, но и из других источников.

Ириней высоко ценил свои воспоминания о Поликарпе, поскольку они позволяли ему соприкоснуться с Иисусом всего через двух посредников — Поликарпа и Иоанна. Это было возможно только потому, что оба они прожили долго: Иоанн, по Иринею, дожил до правления Траяна (начавшегося в 98 году), а Поликарп погиб мученической смертью в Смирне в период 156–167 годов в возрасте восьмидесяти шести лет. Вторым устным источником информации Иринея об Иоанне были, несомненно, местные предания Эфесской церкви, которые он должен был слышать, когда жил в Смирне. Наконец, был у Иринея и письменный источник: труды Папия, которого он один раз открыто цитирует (5.33.4) и от которого, разумеется, должен был знать восстановленные нами сведения Папия о Евангелии от Иоанна и его авторстве. Папия Ириней называет «слушателем Иоанна и спутником Поликарпа» (5.33.4). Как мы уже отмечали в главе 2, в том, что Папий слушал Иоанна, он, возможно, ошибается, однако ошибка эта не хронологическая, а географическая. Папий знал Иоанна через посредников, посещавших Иераполь. Папий был современником Поликарпа, быть может, чуть старше его — хотя, несомненно, не прожил так долго, чтобы Ириней мог познакомиться с ним лично.

Кроме того, Ириней ссылается вообще на «старцев» — круг почитаемых азиатских учителей, ровесников Папия и Поликарпа, учеников Иоанна и других апостолов, посещавших этот регион или здесь живших[1167]. Неясно, из каких источников, устных или письменных, Ириней почерпнул их учения, однако в случае нескольких сведений об Иоанне, которые Ириней атрибутирует «старцам», похоже, что их источник — Папий. Это кажется вполне ясным в случае сообщения Иоанна об учении Иисуса, касающегося мессианской эры, которое Ириней начинает с цитаты из «старцев» (Против ересей, 5.33.3) и продолжает цитатой из Папия (5.33.4)[1168].

То, что рассказывает Ириней об Иоанне Эфесском, было известно в церквах провинции Азия, где Ириней провел первую половину жизни. Из нескольких местных источников, в том числе от Поликарпа, знавшего Иоанна лично, он узнал, что Иоанн был Любимым Учеником, жил в Эфесе, здесь создал свое Евангелие и дожил до конца I века. Большую часть этих сведений подтверждает Поликрат Эфесский, писавший независимо от Иринея примерно в то же время. Чтобы усомниться в справедливости этих сообщений об авторстве Евангелия от Иоанна, нужны очень серьезные основания. Мы стремимся показать, что этот Иоанн, ученик Иисуса и автор Евангелия, не был Иоанном, сыном Зеведеевым, одним из Двенадцати, и в Эфесе об этом было известно еще во времена послания Поликрата к Виктору Римскому. Знал ли об этом и Ириней? Принято считать и аргументировать[1169], что Ириней отождествлял автора Евангелия с Иоанном, сыном Зеведеевым, но некоторые это оспаривают[1170]. Это само по себе показывает всю трудность решения вопроса и сложность нахождения убедительных доводов в пользу того или другого варианта.

Был ли автор Евангелия от Иоанна Иоанном, сыном Зеведеевым?

Необходимо отметить: ни одна из ссылок Иринея на Иоанна не содержит никаких указаний на то, что речь идет об Иоанне, сыне Зеведееве. О жизни Иоанна до–Эфесского периода Ириней говорит лишь то, что он — Любимый Ученик из Евангелия от Иоанна. Кроме этого, у Иринея имеется пять неоспоримых ссылок на Иоанна, сына Зеведеева, связанных с его ролью в синоптических Евангелиях и в Деяниях. В двух ссылках на его роль в Евангелиях он всегда появляется с Петром и Иаковом: вместе они образуют некий внутренний круг в составе более широкого круга Двенадцати, особенно во время Преображения (Против ересей, 2.24.4)[1171] и во время служения Иисуса в целом (3.12.15). В остальных трех ссылках упоминается Иоанн вместе с Петром в повествовании Деян 3 (3.12.3 [bis]) и Деян 4 (3.12.5). Ничто в этих отрывках не наводит на мысль, что этот Иоанн — то же лицо, что Иоанн Эфесский, Любимый Ученик и автор Евангелия. Нет и никакого подчеркивания роли Иоанна, какого можно было бы ожидать, если бы Ириней видел в этих отрывках своего любимого и наиболее авторитетного евангелиста, с которым соприкасался всего лишь через одного посредника, своего глубоко почитаемого наставника Поликарпа. Иоанн, сын Зеведеев, в группе из трех человек называется последним (Петр, Иаков, Иоанн), а как спутник Петра — всегда уступает Петру активную роль в повествовании. То же самое можно сказать и о единственной у Иринея ссылке на «сынов Зеведеевых» (1.21.2), хотя в этом случае он просто цитирует то, что говорят его противники–гностики. Стоит добавить, что ни в одном упоминании Иоанна, сына Зеведеева, Ириней не применяет к нему характерного эпитета автора Евангелия от Иоанна — «ученик Господень».

Этот эпитет Ириней использует в девятнадцати из пятидесяти трех случаев, когда называет Иоанна по имени (см. таблицу 16), и еще в двух случаях именует его просто «учеником Господним», причем контекст ясно указывает, что речь идет об Иоанне (3.11.3). [Еще один раз, при обсуждении Евангелия от Иоанна, он называет Иисуса «Иоанновым Учителем» (1.9.2).] Ни разу Ириней не применяет определение «ученик Господень» ни к кому, кроме Иоанна[1172]. Он часто говорит об «учениках Иисуса» (обычно о Двенадцати) в контексте его служения, но после воскресения Иисуса начинает именовать их «апостолами». Один раз он использует этот термин в применении к другим членам Иерусалимской церкви, перефразируя Деян 4:23 (Петр и Иоанн «пришли к своим») таким образом: «Они вернулись к прочим своим сотоварищам–апостолам и ученикам Господним, то есть к церкви» (3.12.5)[1173].

Определение «ученик Господень», очевидно, служит не включению Иоанна в определенную группу, а его выделению. Оно передает его особую близость к Иисусу, как историческую — во время Иисусова служения, так и богословскую — в его Евангелии[1174]. Возможно, это, как и современный термин «Любимый Ученик», сокращение громоздкого евангельского определения: «Ученик, которого любил Иисус»[1175]. Постоянное использование этого эпитета, видимо, восходит к кому–то из источников Иринея, возможно, к Поликарпу[1176]. У Папия в сохранившихся фрагментах его труда мы этого определения не встречаем. Папий называет «учениками Господними» во множественном числе всех учеников Иисуса (как апостолов, так и других, например, Аристиона), в том числе и Иоанна; мы уже видели, что Канон Муратори, по–видимому, следует ему, называя Иоанна «одним из учеников» (а Андрея — «одним из апостолов»). В качестве отличительного эпитета для Иоанна, дожившего до его времени, Папий использует термин «Старец». Нетрудно понять, почему это определение (засвидетельствованное только у Папия) не могло сохраняться после смерти Иоанна. Этот термин не отличает Иоанна от тех, кого называет «старцами» Ириней — христианских вождей, знавших Иоанна, которые сами не были учениками Иисуса[1177], и даже от обычных «пресвитеров» каждой церкви. Но термин «ученик Господень» помещает Иоанна в общество личных учеников Иисуса и намекает на некие уникальные отношения евангелиста с Иисусом. Для членов Эфесской церкви и вообще церквей провинции Азия «учеником Господним» был именно их Иоанн, покоившийся на груди Иисуса и написавший в Эфесе свое Евангелие. Такое словоупотребление, как видно, не ограничивалось Азией — мы встречаем его (в применении к автору Евангелия от Иоанна) у валентинианского учителя Птолемея (по Иринею, Против ересей, 1.8.5)[1178], бывшего, по–видимому, вождем валентиниан в Италии в середине или второй половине II века[1179]. Однако, по всей видимости, определение «Иоанн, ученик Господень» возникло и было широко распространено именно в Азии.

Еще одним новозаветным автором, чьи личные связи с церквами провинции Азия придали ему особый авторитет в этих церквах во II веке, был, конечно, Павел. Ириней ссылается на него множество раз (см. таблицу 16): часто называет его просто «Павлом», иногда «апостолом Павлом» (19 раз — столько же, сколько Иоанна «Иоанном, учеником Господним»), часто просто «апостолом» — как в контексте, из которого понятно, что речь идет именно о Павле, так и вне такого контекста. Павел — единственный человек, которого можно было назвать просто «апостолом», и всем было ясно, о ком речь. Кроме него, эпитет «апостол» в отличительном или почетном смысле применяется Иринеем только к Петру («апостол Петр» — три раза) и к Матфею («апостол Матфей» — один раз). Все эти эпитеты показывают, что применение к Иоанну определения «ученик Господень» представляет собой нечто особенное.

Если мы попытаемся найти какие–то свидетельства в пользу того, что Иоанна, «ученика Господнего» Ириней отождествлял с Иоанном, сыном Зеведеевым, одним из Двенадцати, — единственным аргументом в пользу этого может быть то, что Ириней называл евангелиста Иоанна «апостолом» или включал его в группу «апостолов». Вот эти свидетельства:

Против ересей, 1.9.2,3: «апостол» (об Иоанне)

3.21.3: четверо «апостолов» (Петр, Иоанн, Матфей, Павел) писали…

3.5.1: «апостолы, изложившие на письме Благую Весть» (имплицитно включает в себя Иоанна)

3.11.9: «Евангелия апостолов» (три раза, в противоположность еретическим «евангелиям» — возможно, относится к Евангелиям от Матфея и от Иоанна, поскольку Марк и Лука были учениками апостолов)

2.22.5: старцы «азиатские, близкие к Иоанну, ученику Господню… Некоторые из них видели не только Иоанна, но и других апостолов»

Послание к Виктору: Поликарп отмечал Пасху «с Иоанном, учеником Господа нашего, и прочими апостолами, к которым был близок»

Против ересей, 3.3.4, в завершение истории об Иоанне и Керинфе в банях: «Таков был ужас, который испытывали апостолы и их ученики…» (Иоанн здесь — пример «апостола», Поликарп — пример «ученика».)

3.3.4: «Церковь в Эфесе, основанная Павлом, где жил Иоанн до времен Траяновых — истинная свидетельница предания апостольского»

Два примера «апостола» (1.9.2,3) появляются в контексте, из которого ясно, что под Иоанном подразумевается евангелист Иоанн. Ириней полемизирует с валентинианином Птолемеем о значении евангельского

Пролога, и, по–видимому, это словоупотребление («апостол» по отношению к Иоанну), встречающееся у Иринея только здесь, заимствовано у Птолемея[1180]. В своем «Послании к Флоре» (хотя Ириней ссылается не на это сочинение) Птолемей называет автора Пролога к Евангелию от Иоанна «апостолом» (по Епифанию, Панарион, 33.3.6), по–видимому, без контекстуальных указаний на то, какой Иоанн имеется в виду. Однако Ириней не стал бы заимствовать этот термин, если бы считал, что к Иоанну он неприменим. Другие отрывки, процитированные выше, показывают, что Ириней включает Иоанна в общую категорию «апостолов», хотя и никогда (кроме 1.9.2,3) не использует это слово для обозначения одного Иоанна в отдельности.

Однако «апостолы» у Иринея — это не только Двенадцать, на что ясно указывает частое упоминание Павла в качестве «апостола», причем он не единственный апостол не из числа Двенадцати; «апостолом» для Иринея является также Варнава (3.12.14), как и для самого Павла (1 Кор 9:1–6). Семьдесят учеников, которых Иисус послал на проповедь в дополнение к Двенадцати, также апостолы: вслед за Лукой Ириней говорит о двенадцати апостолах и «других семидесяти» (Лк 10:1), однако логика его спора с оппонентами–гностиками в этом контексте (2.21.1) не оставляет сомнений, что последних он считает такими же апостолами, как и первых.

Возможно, наиболее красноречив отрывок, в котором Ириней называет апостолом даже Иоанна Крестителя. Причина, по которой Иисус считает Крестителя «больше пророка» (Мф 11:9, Лк 7:26), следующая:

Ибо все иные пророки возвещали пришествие Света Отца (ср. Ин 1:6–7) и желали быть достойными увидеть Того, о Ком проповедуют; и только Иоанн сперва возвещал [Его пришествие], как иные [пророки], а когда Он пришел, увидел Его, и указал, и многих убедил в Него уверовать, совершив дело и пророческое, и апостольское (3.11.4).

Если Иоанн Креститель был апостолом, поскольку свидетельствовал об Иисусе и многих убедил в него уверовать — тем более можно назвать апостолом его тезку–евангелиста, независимо от того, был ли он одним из Двенадцати.

Таким образом, нет причин полагать, что сам Ириней или его азиатские источники считали евангелиста Иоанна одним из Двенадцати. Только априорное убеждение в том, что Иоанн, ученик Иисуса может быть исключительно Иоанном, сыном Зеведеевым, заставляет читать Иринея таким образом. Но если мы подойдем к текстам Иринея с пониманием того, что Иоанн, живший в Эфесе и известный в местных преданиях как автор Евангелия — не Иоанн, сын Зеведеев, то ничто из того, что говорит Ириней об Иоанне, «ученике Господнем», и об Иоанне Зеведееве, не наведет нас на мысль, что это одно и то же лицо[1181].

Отождествление евангелиста Иоанна с Иоанном, сыном Зеведеевым

Лишь два христианских сочинения II века четко отождествляют евангелиста Иоанна с Иоанном, сыном Зеведеевым. Это два апокрифа: «Деяния Иоанна» и «Послание апостолов».

«Деяния Иоанна» повествуют о деятельности «апостола» Иоанна в Малой Азии, в районе Эфеса и Смирны: Иоанн в них — именно Иоанн, сын Зеведеев, один из Двенадцати (особенно §§88–91). Основная часть этой книги (то есть кроме §§94–102, 109) обычно датируется II веком. Современные исследования предполагают вторую четверть II века[1182], около 150 года[1183], вторую половину II века[1184] или первую половину III века[1185]. Местом создания основной части «Деяний Иоанна» современные ученые считают Малую Азию[1186], Египет[1187] или Сирию[1188]. Ведутся споры о степени знания автором Эфеса, где происходит большая часть действия: однако стоит отметить, что даже Питер Леллман, аргументирующий в пользу малоазиатского происхождения книги и хорошего знакомства автора с Эфесом, отмечает, что «его личное знакомство с Эфесом маловероятно» и что автор, видимо, жил в каком–то другом малоазиатском городе[1189]. На мой взгляд, наиболее убедительна гипотеза египетского происхождения.

«Послание апостолов» (Epistula Apostolorum) представляет собой письмо, написанное якобы двенадцатью апостолами после вознесения Иисуса церквам всего мира. Свидетельство этого документа, помещающее евангелиста Иоанна в число Двенадцати, представляет собой очень необычный список Двенадцати в начале письма (§2), в котором Иоанн стоит на первом месте. В дальнейшем, при описании евангельских источников, Евангелию от Иоанна уделяется особое внимание и почет; видимо, второе — причина первого[1190]. Стоит заметить также, что в списке Двенадцати вторым идет Фома, ученик, играющий видную роль только у Иоанна, а за ним — Нафанаил, который только у Иоанна и встречается[1191]. Каких–либо указаний на связь Иоанна с Эфесом или на местные эфесские предания об Иоанне здесь нет, если не считать того, что в числе двух врагов Христа, известных по всей земле, против которых пишут апостолы (§§ 1, 7), назван Керинф (второй — Симон Волхв), что, очевидно, связано с рассказом Поликарпа об Иоанне и Керинфе в Эфесе (Ириней, Против ересей, 3.3.4) или с утверждением Иринея, что Евангелие от Иоанна направлено против учения Керинфа (Против ересей, 3.11.1). Впрочем, упоминание Симона и Керинфа в «Послании апостолов» может означать лишь то, что это были единственные известные автору лжеучителя, действовавшие в апостольские времена.

Хотя большинство современных ученых полагают, что «Послание апостолов» написано в Египте[1192], Чарльз Хилл возродил и укрепил аргументацию Карла Шмидта[1193] в пользу Малой Азии[1194]. Хотя его доводы едва ли закрывают вопрос, на сегодняшний день они, пожалуй, наиболее убедительны. Время написания Хилл определяет как 120–е или 140–е годы (причем его аргументация во многом зависит от выбора Малой Азии в качестве места написания). Последняя датировка лучше согласуется с §17, в котором предсказывается второе пришествие через сто двадцать лет[1195]. Именно столько времени должно было пройти со времени вымышленного пророчества, якобы сделанного воскресшим Иисусом в беседе с учениками.

В свете недавних дискуссий о времени и месте создания этих двух книг я уже не уверен в своих прежних аргументах в пользу того, что отождествление евангелиста Иоанна с Иоанном Зеведеевым сложилось в Египте во второй половине II века[1196]. Вполне возможно, что это отождествление происходило независимо друг от друга в разное время и в разных местах. Перепутать двух Иоаннов было легко любому, кто не был знаком с эфесской и околоэфесской традицией, которая четко их различала. Более того: поскольку между известными данными об Иоанне, «ученике Господнем», жившем в Эфесе, и Иоанне Зеведееве, одном из Двенадцати, известном по синоптическим Евангелиям и Деяниям, не замечалось каких–либо бросавшихся в глаза противоречий, то сливать их в одну личность могли даже люди, знакомые с эфесской традицией. Скорее, стоит удивляться тому, что в конце II века об этом различии еще помнили Ириней и Поликрат, чем тому, что все прочие о нем забыли. Стоит вспомнить (как мы установили чуть раньше, при обсуждении послания Поликрата), что сам Поликрат отождествлял двух Филиппов: Филиппа — одного из Семи, жившего и умершего в Иераполе с двумя своими дочерьми, и Филиппа — одного из Двенадцати. Иными словами, он слил своего «местного» Филиппа с Филиппом — одним из двенадцати апостолов. Мы объяснили также, что подобное отождествление разных персонажей, носящих одно и то же имя — обычная экзегетическая практика как для иудаизма, так и христианства той эпохи. Вот почему сам Поликрат отождествляет Иоанна Эфесского с Иоанном, приближенным первосвященника из Деян 4:6. Едва ли стоит удивляться, что другие не следовали, подобно Поликрату, местной эфесской традиции с ее чисто отрицательным сообщением, что Иоанн Эфесский — не один из Двенадцати, и легко отождествляли евангелиста Иоанна, как–то связанного (по крайней мере, для автора «Деяний Иоанна») с Эфесом, с Иоанном, сыном Зеведеевым.

Среди других христианских авторов II столетия[1197] интересны в плане взглядов на авторство Евангелия от Иоанна Иустин Мученик, который в юности провел несколько лет в Эфесе (Диалог, 1.1), и Климент Александрийский, возможно, знакомый с книгой Папия[1198]. К сожалению, ни тот, ни другой ситуацию не проясняют. Иустин, несмотря на сомнения некоторых ученых в этом вопросе, по всей видимости, знал Евангелие от Иоанна и им пользовался[1199], и, как мы уже отмечали в главе 9, называл Евангелия «воспоминаниями (apomnëmoneumata) апостолов» (Первая Апология, 66.3; 67.3; также 13 раз в Диалоге, 107–117). В главе 9 мы обсуждали также его более подробное высказывание о Евангелиях как воспоминаниях, «составленных апостолами и теми, кто их сопровождал» (Вторая Апология, 11.2–3): скорее всего, имеется в виду, что Евангелия от Матфея и от Иоанна были написаны самими апостолами, а от Марка и от Луки — учениками апостолов[1200]. Кроме того, Иустин открыто говорит, что книга Откровения написана «Иоанном, одним из апостолов Христовых» Диалог, 81.4). Возможно, он разделяет распространенное во II столетии мнение, что Евангелие и Откровение написал один и тот же Иоанн. Но кто такие для Иустина «апостолы Христовы»? Хотя иногда он и упоминает Двенадцать как апостолов, распространивших Благую весть из Иерусалима по всему миру (Первая Апология, 39.3; Диалог, 42.1), другие его упоминания апостолов (Первая Апология, 42.4; 50.12; 53.3; Диалог, 110.2; 114.4; 119.6) ясно показывают, что он не ограничивает их число только Двенадцатью, а употребляет этот термин в более широком смысле. Трудно сказать, считал ли Иустин апостолом евангелиста Иоанна.

Климент Александрийский рассказывает историю, которую называет «истинным преданием об апостоле Иоанне, сохраненным в памяти». Действие истории происходит после смерти Домициана, когда, пишет Климент, Иоанн перебрался с Патмоса в Эфес (Кого спасает Бог, 42 = Евсевий, Церковная история 3.23.6). Этого–то Иоанна Эфесского из устного предания Климент отождествляет с автором Откровения и называет «апостолом Иоанном». По всей видимости, его же он считает и автором Евангелия. Но считал ли Климент этого Иоанна сыном Зеведеевым? И снова — в этом мы не можем быть уверены. В конце концов, Климент даже Климента Римского называет «апостолом Климентом» (Строматм, 4.17.105.1), хотя едва ли он мог считать его личным учеником Иисуса. Возможно, он называет Климента апостолом, поскольку цитирует его послание как авторитетное Писание, наряду с посланиями Павла (которого также называет «апостолом»), Иоанна (Первое послание Иоанна), Посланием к Евреям (приписываемым Павлу), Книгой Премудрости и разными отрывками из Ветхого Завета (4.16–18). По той же причине Климент Александрийский цитирует «Послание Варнавы» и приписывает его «апостолу Варнаве» (2.6.31.2; 2.7.35.5), хотя в этом случае у него есть прецедент — апостолом Варнаву называл Павел (1 Кор 9:1–6). Писания в то время именовались «пророками» (Ветхий Завет) и «апостолами» (Новый Завет)[1201]; поэтому любой христианский автор рассматривал цитируемые им авторитетные писания в каком–то мере как апостольские и полагал, что их авторов можно, хотя бы в широком смысле, называть апостолами. Но по этой же причине Климент Александрийский вполне мог называть евангелиста Иоанна из Эфеса «апостолом», не считая его Иоанном, сыном Зеведеевым.

Использование термина «апостол» применительно к авторам Писания может быть связано и с формированием «канона» христианских писаний, пригодных для чтения на богослужениях наряду с ветхозаветными книгами, и с представлением об апостольской традиции, переданной от апостолов их преемникам–епископам и противостоящей притязаниям гностиков на свою, эзотерическую, традицию, якобы тоже переданную им апостолами втайне. Именно эти мотивы мы видим в тех нескольких случаях, когда Ириней называет евангелиста Иоанна «апостолом» или помещает его в группу «апостолов». В некоторых случаях Ириней включает Иоанна в число апостолов, записавших апостольское учение (Против ересей, 3.5.1; 3.21.3), или же настаивает на авторитете Евангелия от Иоанна (2.22.5), в других — интересуется апостольским преемством, либо защищая авторитет Поликарпа как звена в цепи преемственности, непосредственно связанного с Иоанном (Послание к Виктору, 3.3.4), либо утверждая, что Эфесская церковь — надежная свидетельница апостольской традиции, поскольку она была основана Павлом и долгое время связана с Иоанном (Против ересей, 3.3.4; ср. 2.22.5). По контрасту с гностическими Евангелиями Ириней ссылается на «Евангелия апостолов», к которым причисляет и Иоанна (3.11.9). Во всех этих случаях слово «апостол» указывает на заслуживающий доверия авторитет, авторизованный самим Христом и повсеместно признанный христианскими церквами.

В силу всех этих причин Иоанн Эфесский именуется «апостолом» все чаще. Однако для тех, кто, в отличие от Иринея, не был знаком с местными эфесскими преданиями, странной казалась мысль о евангелисте, который был «учеником Господним» в большей степени, чем «апостолом». Марк и Лука как авторы Евангелий заслуживали доверия, поскольку были учениками апостолов; но апостольский авторитет Иоанна не был, подобно им, чем–то производным. Иоанн сам был учеником Иисуса. Как только его стали регулярно называть «апостолом», он сделался совершенно неотличим от Иоанна, сына Зеведеева.

Таблица 16. Апостолы, названные по именам у Иринея (в «Против ересей», «Показании учения апостольского», «Послании к Флорину» и «Послании к Виктору»)

Именование апостола

Число появлений[1202]

Иоанн Эфесский, автор Иоанновых творений[1203]

Иоанн, ученик Господень

19

Иоанн

34

Ученик Господень

3

Апостол

2

«видевший Откровение»

1

Иоанн, сын Зеведеев (несомненные упоминания)

Петр, Иаков и Иоанн (в Евангелиях)

2[1204]

Петр и Иоанн (в Деяниях)

3

Павел

Апостол Павел

19

Павел

96

Апостол

79[1205]

Петр

Апостол Петр

3

Петр

46

Симон/Симон, называемый Петром

2

Иуда Искариот

Иуда

20

Иуда, «двенадцатый из апостолов»

1

Иуда, «один из учеников»

1

Матфей

Апостол Матфей

1

Матфей

14

Варнава

7

Филипп[1206]

Филипп (один из Двенадцати)

2

Филипп (один из Семи)

3

Иаков, сын Зеведеев

Иаков

3[1207]

Матфий

3

Иаков, брат Господень

Иаков

3

Фома

1

Нафанаил

1

Таблица 17. Источники знаний Иринея об Иоанне, ученике Господнем[1208]

18. Иисус в свидетельствах очевидцев

Иисус Евангелий — это Иисус глазами очевидцев • Философские аспекты свидетельства •·Свидетельство — основа знания, требующая доверия • Свидетельство перед судом истории·• Когда участники и свидетели не могут не свидетельствовать — события «на границе восприятия» •·Богословие свидетельства

Историческая часть нашей книги завершена. Мы показали, что Евангелия подводят нас вплотную к очевидцам истории Иисуса. Евангелисты, каждый по–своему, представляют нам свои труды как основанные на показаниях очевидцев и включающие в себя эти показания. Литературные и богословские стратегии евангелистов имеют своей целью не заменить собой эти свидетельства, но придать им литературную форму и тем сохранить их навечно. Одно из Евангелий, как мы показали, сам очевидец и написал — и неудивительно, что в этом Евангелии (от Иоанна) мы встречаем наиболее развернутые размышления о важности свидетельств очевидцев. Между свидетельством очевидцев и тем богословским значением, которое извлекает из них автор, нет эпистемологической пропасти. Другие евангелисты, не будучи очевидцами, не столь увлекаются богословием. Разумеется, само по себе написание Евангелия представляло собой очень серьезный и сложный акт интерпретации: отбор показаний и соединение их в связный рассказ — сами по себе истолкование, а избежать этой работы евангелисты никак не могли. Однако этот акт интерпретации оставался прямым продолжением самих свидетельств очевидцев — которые, разумеется, также интерпретировали наблюдаемые ими события и не могли не сочетать в своих рассказах эмпирически наблюдаемые ими факты с собственными выводами о значении этих фактов. Они не просто вспоминали — они рассказывали связные и осмысленные истории. Иисус, как его рисуют нам Евангелия — это Иисус, как рассказывали о нем очевидцы, Иисус в свидетельствах очевидцев.

В заключительной главе мы поговорим подробнее о показаниях такого рода, их эпистемологическом статусе, их роли в историографии и значении как богословской категории. Мы покажем, что свидетельства очевидцев — одновременно категория историческая, позволяющая нам понять, к историографии какого типа относятся Евангелия, и богословская, объясняющая читателям–христианам, каким образом они, читая Евангелия, приближаются к Иисусу и его истории. Эта категория позволит нам преодолеть противоречие между так называемыми Иисусом истории и Христом веры. Мы увидим, что Евангелия — не препятствия на пути к познанию реального Иисуса и его истории, а напротив, средства достижения этого познания, столь необходимого и историкам, и богословам.

Что такое свидетельство и можно ли ему доверять

Кевин Ванхузер предлагает такое определение: «Свидетельство — это речевой акт, в котором само утверждение свидетелем некоего ρ является доказательством того, что «действительно р», так как предполагается, что свидетель обладает достаточной компетенцией и заслуживает достаточного доверия для того, чтобы полагать, что о ρ он говорит истину»[1209]. Сразу обратим внимание на три случая более узкого использования этого термина. Первый — свидетельство в суде. Второй — свидетельство из прошлого, благодаря которому мы узнаем, что произошло в прошлом: с такими свидетельствами профессионально работают историки. И наконец, есть очень специфический случай, который Ванхузер определяет так: «Жанр, представляющий собой попытку передать фактическую сторону и смысл уникальных событий, обладающих абсолютным значением»[1210]. Легко заметить, что все это частные случаи общего определения, приведенного нами в начале раздела. Вполне возможно, мы склонны относить слово «свидетельство», скорее, к одному или нескольким частным случаям, чем к более общему феномену. Все три случая прямо связаны с темой этой главы и всей нашей книги: Евангелиями как свидетельствами истории Иисуса. Однако вначале полезно будет поговорить об общем определении и том бытовом феномене, который оно описывает. При этом мы будем опираться на важнейшее философское исследование свидетельства, принадлежащее перу С. Коуди.

Многие понимают слово «свидетельство» прежде всего как свидетельские показания в суде, и мы видели, что в Евангелии от Иоанна метафорически используется именно этот образ[1211]. Однако, как указывает Коуди,

Из этого не следует… что подобные юрические ситуации — единственные, в которых может существовать свидетельство: точнее будет сказать, что юридический контекст адаптирует к себе и усложняет повседневный феномен, к которому мы обычно не применяем столь серьезно звучащее слово. В самом деле, в неформальном контексте довольно странно говорить: «Он свидетельствует о том–то и том–то…»; вместо этого мы обычно говорим просто: «Он говорит… он рассказывает… » или: «Вот его версия». Когда я получаю какое–то сообщение и в ответ на вопросы о его истинности твердо отвечаю: «Этому человеку я верю» или: «Ну, это же в Times напечатали!» — я именно принимаю чье–то свидетельство, и факт этот не меняется от того, что дело происходит не в суде[1212].

Коуди говорит о «формальном свидетельстве», предполагающем юридическую или квазиюридическую ситуацию, а также о более широком понятии «естественного свидетельства». Естественное свидетельство возникает в любой ситуации, в которой

говорящий говорит об истинности некоего положения, которое подвергается сомнению или по какой–либо иной причине требует утверждения, и его слова становятся тем доказательством, которое разрешает дело[1213].

В юридическом контексте возможны особые правила дачи свидетельских показаний, различные в разных юридических системах; однако общее понятие свидетельства применимо ко множеству самых разных повседневных ситуаций. Мы принимаем свидетельство всякий раз, когда верим кому–то на слово, будь то в бытовом разговоре или в обращении к специалистам в той или иной области[1214]. Мы принимаем свидетельства сотни, быть может, тысячи раз на дню: чаще всего — в бытовых мелочах, порой — в очень важных вопросах. Мы постоянно полагаемся на «факты» только потому, что об этих фактах нам сообщает кто–то другой. Как пишет Дэвид Юм:

Не существует иных выводов, столь же распространенных, полезных и даже необходимых в человеческой жизни, чем те, что делаются на основании свидетельства людей, сообщений очевидцев и наблюдателей[1215].

Важнейшая проблема здесь та, что свидетельство требует доверия: «Когда мы верим свидетельству, то верим в истинность сказанного, поскольку доверяем свидетелю»[1216]. Но как проверить, правду ли говорит свидетель? Как знание на основе свидетельства соотносится с другими видами знания? Каков его эпистемологический статус? Действительно ли мы знаем то, что известно нам с чужих слов — в том же смысле, в каком знаем сведения, полученные благодаря собственному восприятию и собственным умозаключениям, извлеченные из собственной памяти? Коуди пишет: «Основная идея [его книги] в том, что без доверия к чужим словам невозможна вообще никакая серьезная познавательная деятельность»[1217]. Коуди удалось показать, что свидетельство — такая же базовая форма познания, как восприятие, воспоминание, умозаключение. Оно «обладает таким же эпистемическим статусом, как и другие первичные источники информации, например восприятие»[1218].

Однако такой взгляд на свидетельство не без труда плывет против течения современной философской эпистемологии; единственный значительный прецедент подобных взглядов Коуди видит в «философии здравого смысла» шотландского философа XVIII века Томаса Рейда[1219]. Рейд классифицировал обмен свидетельствами как частный случай того, что называл «общественными действиями сознания». Другие случаи «общественных действий сознания» — приказы и их выполнение, обещания, вопросы и ответы на вопросы; словом, интеллектуальная деятельность, требующая межличностного взаимодействия. Этим действиям Рейд противопоставляет «одинокие действия сознания» и настаивает, что первые не сводятся к последним, хотя одинокие действия по отношению к общественным первичны, и общественные действия возможны, лишь если мы проверяем и контролируем их при помощи одиноких действий[1220]. Таким образом, свидетельство, по Рейду, является общественным знанием. Доверие к свидетельству других — фундаментальное свойство рода человеческого. Ему не требуется подтверждение другими («одинокими») видами знания, поскольку оно независимо от них.

В наше время подход Томаса Рейда разделяют «многие из наиболее влиятельных современных эпистемологов»[1221]; однако это сравнительно недавнее достижение. Основная причина, по которой его не разделяла большая часть философов эпохи модерна — а также причина широко распространенного пренебрежения к свидетельству даже к предмету философского исследования — кроется в индивидуализме, свойственном философии Просвещения, точнее, в индивидуалистическом эпистемологии, склонной преуменьшать зависимость личной интеллектуальной деятельности индивида от других людей[1222]. Отправной точкой здесь становится личное восприятие индивида (Какова природа моего знания? Откуда я знаю то, что знаю?), которой присваивается эпистемологическая первичность по сравнению с коллективным знанием (Какова природа нашего знания? Откуда мы знаем то, что знаем?)[1223] Желание исследовать и удостоверять знание только как личное знание индивида, конечно, ставит свидетельство под сомнение. В ответ на эту проблему традиция, идущая от Юма, стремилась обосновать достоверность знания через свидетельство, выводя его из других, якобы более фундаментальных форм знания, не требующих доверия к другим. Предполагается, что мы доверяем свидетельству только потому, что можем каким–то образом проверить надежность свидетеля или видим, что истинность свидетельства всегда подтверждается[1224]. Коуди отвергает все эти попытки свести свидетельство к другим видам знания. Неужто в самом деле каждый из нас наблюдал соответствие между свидетельствами и наблюдаемыми фактами столько раз, что мог сделать из этого какие–то обоснованные выводы? Это попросту неправда[1225]. Дальнейшие попытки избежать признания свидетельства базовой формой знания ведут лишь к скрытым ссылкам на все то же доверие к другим. Коуди показывает, что само использование языка, на котором произносится свидетельство, необходимо предполагает доверие к множеству сообщений, уже сделанных на этом языке («готовность верить сообщениям других — необходимое условие самого понимания чужой речи»)[1226]. Поэтому «сомнительна сама идея полностью индивидуальной эпистемологической проверки феномена общего эпистемологического доверия»[1227].

Если свидетельство — такая же базовая основа знания, как восприятие, память и умозаключение, то нам стоит воспринимать и объяснять свою эпистемологическую ситуацию в менее индивидуалистическом и более общем, межсубъектном ключе. Это не означает отрицания любой когнитивной автономии, как будто субъект не способен мыслить независимо от других. Но это значит, что эпистемическое доверие к другим — базовая матрица, внутри которой индивид может приобрести и развивать то, что Коуди называет «цветущей когнитивной автономией»:

Подобно тому как автономному деятелю нет нужды отрицать свою зависимость от других даже на глубочайших уровнях своего существования, также и автономному мыслителю нет необходимости отрицать определенную степень доверия к словам других — напротив, ему следует использовать это доверие для выработки собственной, истинно независимой и критической позиции. Интеллектуальная автономия необходима для выработки посильного контроля над собственными взглядами и проверки того, насколько соответствуют текущие взгляды индивида его когнитивной истории и нынешнему интеллектуальному окружению. Тем не менее независимый мыслитель — это не тот, кто до всего додумывается сам, а тот, чей разум способен контролировать и оценивать информацию, поступающую к нему из обычных источников, индивидуальных или социальных[1228].

Таким образом, вера чужим свидетельствам (которую все мы демонстрируем очень часто) предполагает некое фундаментальное доверие к другим — но вовсе не обязательно некритическое доверие:

Когда мы верим свидетельству, то верим сказанному, так как доверяем свидетелю. Это доверие — фундаментальное, но не слепое. Как отмечал [Томас] Рейд, ребенок начинает с полного доверия ко всему, что ему говорят, и развивает более критическую позицию по мере взросления. Но и для взрослых критическая позиция вырастает как частный случай на основе позиции доверия — так же, как свойственное взрослому понимание того, что память может нас обманывать, вырастает на основе доверия к воспоминаниям в целом.

Обыденное восприятие говорит нам, что отношения доверия и критической оценки диаметрально противоположны друг другу, но на деле это не так–хотя в частном случае бывает невозможно одновременно доверять свидетелю и подвергать критической оценке его свидетельство. Для восприятия свидетельства слушателями характерно участие в этом процессе некоего механизма обучения, в который встроены определенные критические способности… Мы можем «не видеть причин сомневаться» в чужом сообщении, хотя нас никак не назовешь легковерными — можем попросту видеть, что в сообщении нет обычных предупреждающих знаков обмана, путаницы или ошибки. Такое знание включает в себя наши представления о компетентности свидетеля, об обстоятельствах, при которых он произносит свое свидетельство, о внутренней непротиворечивости его свидетельства, об отсутствии противоречий с тем, что говорят о том же предмете другие… Важно понять, что доверие и критическая оценка связаны друг с другом сложными отношениями[1229].

Итак, свидетельство по самой своей природе требует доверия. У нас нет причин полагать, что оно представляет собой менее достоверный способ получения знания, чем восприятие, память, умозаключение. Нет причин полагать, что восприятие других, переданное нам в форме свидетельства, заслуживает доверия менее, чем наше собственное. Недоверие ко всему, что говорят нам другие, отрицает социальную, межсубъектную реальность человеческой эпистемической ситуации. Базовое доверие — не легковерность, а необходимая эпистемическая добродетель. Доверие лежит в основе человеческого общения: критическая оценка чужих сообщений важна, но вторична — она вырастает на основе базового доверия. В принципе эта ситуация не отличается от нашего отношения к собственному восприятию, воспоминаниям, умозаключениям: у нас нет выбора — приходится им базово доверять, понимая при этом, что они могут нас обманывать и в сомнительных случаях требуют проверки. Только чрезмерный индивидуализм современной западной идеологии требует от нас, продолжая доверять собственным восприятию, воспоминаниям и умозаключениям, чужие свидетельства при этом постоянно и по умолчанию ставить под сомнение. Верно, что со свидетельствами дело обстоит несколько сложнее — во многих (хотя далеко не во всех) случаях у свидетелей имеется больше причин и мотивов искажать и фальсифицировать истину. Поэтому и суровый перекрестный допрос свидетелей в суде, и методы современных историков, предназначенные для тщательной проверки и оценки свидетельств из прошлого, вполне оправданны. Однако это не означает, что мы должны отвергнуть базовое доверие к чужим свидетельствам. Говоря словами Поля Рикера, каждому человеческому сообществу необходимо соблюдать «правило благоразумия»: «Сперва доверяй чужим словам — затем сомневайся, если для этого есть серьезные причины»[1230].

Свидетельство и история

В этой книге я следовал Самуэлю Бирскогу, полагающему, что Евангелия, хотя в некоторых отношениях и представляют собой очень специфические исторические сочинения, в целом разделяют то отношение к свидетельствам очевидцев, какое было принято среди историков греко–римского периода. Превыше всего эти историки ценили сообщения об описываемых ими событиях, исходящие из первых рук. Наилучшим вариантом считался тот, когда историк сам был участником событий (прямое личное наблюдение). Однако такое не всегда было возможно (тем более, что, даже участвуя в событиях, он не мог наблюдать их все — например, несколько событий, происходящих одновременно в разных местах); поэтому историки искали информантов — участников событий, способных рассказать о них из первых рук (непрямое личное наблюдение). По крайней мере, такова была нормативная историографическая практика: ей следовали и ее описывали такие признанные мастера–историографы, как Фукидид и Полибий. Предпочтение, отдававшееся личному наблюдению, прямому или непрямому, вполне понятно и объяснимо соображениями достоверности свидетельства. Опора на личное наблюдение не только позволяла избежать передачи информации через длинную цепь рассказчиков, но и давала историку возможность провести своего рода перекрестный допрос информантов, отчасти напоминающий допрос свидетелей в суде. Из такого «допроса» историки могли извлечь наиболее важные для них сведения, а также составить представление о надежности информанта. Разумеется, свидетельство из первых рук не всегда надежнее всех прочих, и даже лучшие историки не полагались только на свидетельства очевидцев. Однако они стремились опираться в первую очередь на очевидцев — и это приводило их к заключению, что, строго говоря, историк может исследовать и описывать только недавние события, произошедшие на памяти его современников. Естественно, это не означает убеждения в том, что только недавнюю историю можно знать. Люди времен античности в целом доверяли историкам прошлого, описывавшим события, произошедшие на памяти их современников. Однако они, как правило, не считали, что сами могут каким–либо образом узнать о прошлом более того, что эти историки им сообщают.

Не следует думать, что историки некритически доверяли показаниям очевидцев. Полибий, например, так описывает задачу историка: «Верить тому, что заслуживает веры, и быть хорошим критиком поступающих к нему сообщений» (12.4.5)[1231]. Лучшие историки оценивали надежность своих информантов, сравнивали противоречащие друг другу свидетельства, иногда приводили и то, и другое, но указывали, какое из них, по их мнению, более заслуживает доверия. Несомненно, можно сказать, что их подходу к оценке достоверности свидетельств недоставало основательной методичности, столь ценимой историками нашего времени. Однако важно помнить, что они ограничивали себя событиями недавней истории, памятными их современникам. Критические орудия историков современности сформировались в стремлении исследовать историю прошлого, часто — далекого прошлого. Кроме того, греко–римские историки, общавшиеся с очевидцами, имели возможность задавать им любые вопросы, какие считали нужными. Оставаясь, если можно так сказать, в пределах своей компетенции, лучшие из греко–римских историков достигали таких результатов, которые едва ли смог бы легко превзойти современный историк, вооруженный новейшими критическими методами.

Однако для наших нынешних целей необходимо задать вопрос: если в историографии древности показания очевидцев обладали исключительной значимостью — какую роль играют они в современной историографии? В последнем разделе трехчастной статьи Денниса Найнхема «Свидетельства очевидцев и евангельская традиция»[1232] — статьи, по–видимому, убедившей многих англоязычных исследователей уделить чуть больше внимания роли очевидцев в передаче евангельских преданий, — Найнхем касается именно этого вопроса: различия в понимании роли очевидцев в древней и новой исторической науке. Рассмотрев этот вопрос, он приходит к такому заключению:

Даже если бы Евангелия состояли исключительно из показаний очевидцев, они вызывали бы вопросы у историка. Они оставались бы для него тем же, чем являются [для критики форм] и сейчас: грубой рудой, которую необходимо бросить в печь строгих критических методов, чтобы выплавить из нее благородный металл исторической истины[1233].

Это представление о сильно снизившейся ценности свидетельства очевидцев для современных историков основано на работах классика исторической методологии[1234] — французского историка Марка Блока, одного из основателей исторической «школы Анналов», и классика философии истории — Р.Дж. Коллингвуда, автора «Идеи истории»[1235].

Разумеется, между античной и современной историографией имеются существенные различия. Однако связаны они не с проблемой оценки источников. Верно, что, если в Средневековье исторические источники в целом рассматривались как заслуживающие доверия, Новое время стало свидетелем движения прочь от этой доверчивости и разработки систем оценки надежности источников. Поль Рикер считает «рождением исторической критики» разоблачение подложности «Константинова Дара», сделанное Лоренцо Валлой[1236]. Однако по–настоящему резкий контраст наблюдается между, с одной стороны, историографией позднего Рима и Средневековья — и, с другой стороны, великими историками греко–римского мира, способными трезво оценивать свои источники, поскольку они (по крайней мере, поскольку этого требовала методология) встречались с очевидцами и опрашивали их лично. Именно по этой причине, как мы не раз подчеркивали, они ограничивали себя историей недавнего времени. Развитие того метода, который Коллингвуд называет «историческим методом ножниц и клея», было вызвано желанием вырваться из этих границ и написать своего рода мировую историю — что, естественно, возможно только путем соединения воедино трудов историков прошлого, надежность коих не подвергается сомнению[1237]. Методики оценки и критики, возникшие в Новое время, появились именно в связи с необходимостью изучать такую историю, которая (как большая часть истории) недоступна историку ни лично, ни через свидетельства очевидцев.

Еще одним достижением современной исторической методологии стало обширное и все возрастающее использование нелитературных источников, вошедшее в научный обиход вместе с развитием археологии как систематической дисциплины. Но это лишь дополнение к поистине революционному перевороту: историки современности научились извлекать из источников такие сведения о прошлом, для передачи которых источники не предназначались. Современный историк подходит к письменному источнику, автор которого стремился сообщить нечто своим читателям, практически так же, как к источнику нелитературному. Из письменных источников он извлекает всевозможные исторические сведения по таким темам и вопросам, какие их авторы и не думали освещать, не подозревая, что читатели ими заинтересуются. С этой точки, зрения тексты, весьма недостоверные по части сообщаемых в них исторических сведений, могут оказаться не менее ценным историческим источником, чем надежные и достоверные сообщения. Так, многие исследователи Евангелий полагают, что, даже если целью евангелистов было рассказать христианам об Иисусе и даже если с точки зрения исторической биографии Иисуса Евангелия крайне недостоверны — они представляют собой ценные источники по истории христианских общин, в которых и для которых были написаны. Легко привести и множество других, не столь спорных примеров.

В этой связи Блок называет источники, как письменные, так и неписьменные, «невольными свидетельствами».

Источники–повествования… то есть сообщения, сознательно преследующие цель о чем–либо информировать читателей, и в наше время оказывают ученым неоценимую помощь. Среди прочих своих достоинств, как правило, только они дают возможность установить хронологическую последовательность событий… Однако нет сомнений, что в ходе своего развития историческое исследование постепенно все больше и больше внимания уделяет свидетельствам второй категории — невольным свидетельствам[1238].

Многие «следы» прошлого, как называет их Блок, — это «невольные» свидетельства; но даже в свидетельствах «намеренных», даже в тех,

…чей текст стремится нечто нам сообщить — отнюдь не это сообщение становится первоочередным предметом нашего исследовательского внимания. По меньшей мере три четверти житий святых Высокого Средневековья не рассказывают нам ничего конкретного о благочестивых героях, чей жизненный путь они призваны описать. Однако, если мы обратимся к ним в поисках сведений о жизни или мышлении людей той эпохи (вопросы, которым биограф святого не считал нужным уделять внимание), то увидим, что они бесценны. Хоть мы и обречены подчиняться прошлому, но сейчас, по крайней мере, до некоторой степени освободились из–под его власти: мы обречены изучать прошлое лишь по его «следам»[1239], но теперь нам удается узнавать намного больше того, что само прошлое о себе рассказывает. Строго говоря, это блестящая победа духа над материей[1240].

Блок дает точное и имеющее важное значение описание того, как исторические источники «невольно» рассказывают нам о прошлом. Этот метод мы часто использовали в нашей книге (например, ни один древний писатель не ставил себе целью рассказывать нам о сравнительной популярности различных имен у палестинских иудеев первого столетия). В сущности, в наши дни этот метод стал само собой разумеющимся для любого, кто занят историческими изысканиями. Однако стоит заметить: ничто в современной исторической методологии не запрещает нам читать свидетельства прошлого как таковые и извлекать из них именно то, о чем они хотят нам рассказать. Все зависит от того, какие мы задаем вопросы.

В преуменьшении того интереса, который могут представлять для современного историка сознательные сообщения источников, Блок, возможно, проявляет свойственное современности высокомерие по отношению к прошлому. В Средневековье ученые считали себя карликами, стоящими на плечах гигантов, и полагали, что только благодаря предкам имеют возможность видеть дальше них. Для современности же более характерно чувство победы над прошлым, освобождения от него, выраженное в тезисе Блока, что «мы узнаем о прошлом гораздо больше того, что оно хотело бы нам рассказать». Современный историк — независимый мыслитель, освобожденный от пут традиции и, подобно ученому–естественнику, производящий знания, которыми никто до него не обладал. Эта независимость историка от «прошлого» (которое Блок странным образом одушевляет) приобретает еще более триумфальные обертоны у Коллингвуда.

Ученого–историка Коллингвуд сравнивает с ученым–естествоиспытателем, как его описывает Фрэнсис Бэкон. Он даже перенимает у него метафору допроса под пыткой, взятую Бэконом из реальной практики пыток обвиняемых и свидетелей — вымогания у них «невольного» свидетельства — практики, которой сам Бэкон в своей юридической и политической карьере, к несчастью, был не чужд. Эту как минимум отвратительную метафору Коллингвуд именует всего–навсего «памятной фразой»:

Фрэнсис Бэкон, юрист и философ, обронил памятную фразу, что естествоиспытатель должен «допрашивать Природу». Этими словами он отрицал необходимость почтительного внимания к природе, терпеливого выслушивания ее речений и последующего построения теорий на основе лишь того, что она соизволит нам сообщить. Утверждал же он два положения: во–первых, ученый должен проявлять инициативу, сам решать, что хочет выяснить у природы, и формулировать свою задачу в уме в виде вопроса; и во–вторых, он должен заставить природу отвечать, изобрести, если понадобится, такие пытки, чтобы развязать ей язык. Так в нескольких словах Бэкон изложил истинную теорию экспериментального познания. Сам он не знал об этом — но эти слова в высшей степени применимы и к историческому методу[1241].

Бэконовская метафора пытки как истинно научного подхода к природе в наше время, увы, оправдала себя в полной мере — достаточно вспомнить, к каким экологическим бедствиям привели модернистская концепция господства над природой и недостаток «уважительного внимания» к ней[1242]. Это заставляет задуматься, прежде чем с готовностью принять Коллингвудовское применение той же метафоры к «научной» истории.

Зачем Коллингвуд использует этот жестокий образ? По всей видимости, это часть его представления об интеллектуальной независимости современного историка. Он считает необходимым отрицать, что прошлое «рассказывает» нам что–либо по собственной воле, поскольку это означало бы, что задача историка — принимать ответы свидетелей из прошлого «в готовом виде»:

Как любая наука, история независима. Историк имеет и право, и обязанность самостоятельно выбирать методологию для верного разрешения проблем, встающих перед ним на пути к научному знанию. У него нет ни обязанности, ни права позволять кому–то другому выбирать метод за него. Если кто–либо… будь то даже очень знающий историк, или очевидец, или ближайший друг участника событий, или даже сам участник событий, преподнесет ему на блюде готовый ответ на его вопрос — историку останется только его отвергнуть: не из–за подозрения, что информант его обманывает или обманывается сам, но потому, что, приняв готовый ответ, он утратит свою независимость историка[1243].

Коллингвуд вполне признает, что в обыденной жизни мы «постоянно и справедливо» принимаем на веру чужие свидетельства — однако отрицает, что знание, полученное путем принятия чужого свидетельства, может быть историческим:

Оно не может быть историческим знанием, поскольку не может быть знанием научным. Это не научное знание, поскольку оно не базируется на основах научного знания. Если такие основы имеются — значит, о свидетельстве речь уже не идет. Когда свидетельство подкреплено иными данными, мы принимаем уже не свидетельство как таковое: речь идет о принятии сведений на основе объективных данных, то есть об историческом знании[1244].

Коллингвуд согласен, что индивидуалистическую эпистемологию Просвещения невозможно практиковать в обыденной жизни; но в ригористических «научных» дисциплинах она вступает в свои права и требует от ученого истребить в себе всякую зависимость от свидетельств. Что бы ни сообщало свидетельство — ученый может его принять, только если сам, независимо, опираясь на какие–то иные данные, получил тот же результат. Таким образом, если в обыденной жизни мы «по умолчанию» доверяем свидетельству, в исторической науке свидетельство «по умолчанию» не заслуживает доверия и принимается, только если оно подтверждено независимыми данными — то есть перестает быть свидетельством.

Притязание историка на полную независимость от свидетельств, разумеется, не выдерживает критики. Нет нужды повторять здесь его опровержение, сделанное Коуди[1245]. Свидетельство играет в историческом познании прошлого не менее важную роль, чем в человеческом познании вообще. Разумеется, это не означает, что историк не обладает некоторой независимостью от свидетельств из прошлого. Историк не доверяет свидетельствам слепо: как и в повседневной жизни, он, опираясь на свидетельства, делает собственные более или менее независимые умозаключения. В некоторых свидетельствах он сомневается — но именно потому, что принимает другие[1246]. Невозможно сомневаться во всем.

Как в повседневной жизни никто не руководствуется исключительно индивидуалистической эпистемологией, так же и ни один историк не может изучать историю, не опираясь на свидетельства. Историческая эпистемология Коллингвуда привлекательна для некоторых историков (и других читателей) тем, что она не совсем неверна. Коллингвуд просто значительно преувеличивает тот несомненный факт, что современный историк в своей работе не только пользуется критическими методиками оценки достоверности свидетельств; его труд во многом состоит в том, чтобы задавать источникам вопросы, на которые они изначально не должны были давать ответов, и получать из них данные «против их воли». В результате историк может чувствовать, что не зависит от своего материала, а, напротив, властвует над ним. Однако это преувеличенное чувство независимости историка от прошлого в последнее время поставил под сомнение постмодернизм, не видящий заметной разницы между историографией и художественной прозой, написанной историком[1247]. Как и в других областях, просвещенческий индивидуализм привел здесь к постмодернистскому скепсису.

В своей попытке полностью освободиться от свидетельств теория Коллингвуда не соответствует тому, чем на самом деле занимаются историки. Однако она — и присущая ей крайне индивидуалистическая эпистемология — может породить в историке чрезмерно скептический подход именно к тем источникам, которые ставят своей целью рассказать о событиях прошлого, то есть к свидетельствам в узком смысле слова. В частности, в изучении Евангелий широко распространен скептический подход, требующий по умолчанию относиться к свидетельствам с недоверием и признавать лишь те из их сообщений, которые подтверждены независимыми источниками. Здесь сочетаются, с одной стороны, исключительно индивидуалистическая эпистемология, без которой, по Коллингвуду, историю нельзя назвать научной дисциплиной — и, с другой, библеистической специфики, из–за которой многие ученые превыше всего боятся подпасть под влияние догматики или проявить излишнюю доверчивость к устоявшимся вероучительным мнениям. Большинство ученых, работающих в этой области, не имеют (или почти не имеют) опыта исторического исследования в других областях. Поэтому исследователи Евангелий с легкостью начинают изобретать собственные критерии валидности источников и методы их проверки. Эти критерии и методы не всегда совпадают с теми, что используются в других областях исторической науки. Молодые ученые, усваивая эти методы от старших товарищей–библеистов, часто принимают как само собой разумеющееся, что, чем более скептически они подходят к источникам, тем строже их исторический метод. Снова и снова приходится повторять: строгий исторический метод состоит не в том, чтобы сомневаться во всех источниках без разбора, а в том, чтобы, в целом доверяя им, при этом подвергать критической проверке. Свидетельство может быть ошибочным и заводить в тупик — однако в этом надо убеждаться в каждом конкретном случае, а не считать все свидетельства ошибочными по умолчанию. Здесь необходима презумпция невиновности: свидетельство считается достоверным, пока не доказано обратное. «Сперва — верь чужим словам; затем — сомневайся, если на то есть причины»[1248]. Это общее правило повседневной жизни применимо и к историку и его источникам[1249]. Естественно, в случае изучения Евангелий суть их свидетельства может быть понята лишь при верной оценке их достоверности. Свой вклад в эту задачу я стремлюсь внести этой книгой.

Поль Рикер о свидетельстве и истории

В поисках более адекватного, чем у Коллингвуда, философского обобщения историографической практики обратимся к недавнему объемному труду Поля Рикера «Память, история, забвение»[1250]. Взгляды Рикера на роль свидетельства в истории весьма отличаются от взглядов Коллингвуда[1251]. Он различает три «стадии» работы историка. Это методологические ступени — не обязательно они следуют друг за другом в хронологическом порядке[1252]. Вот они: (1) документальная стадия; (2) объяснение и/или понимание; и (3) историографическая репрезентация. Документы, с которыми работает историк на первой стадии, Рикер, вслед за Блоком, называет «следами», которые прошлое оставляет в настоящем. Сюда входят свидетельства и иные (нелитературные) «остатки» прошлого. Свидетельства он делит на «сознательные», предназначенные для потомков, и «бессознательные», те, что сообщают нам нечто «против своей воли»[1253]. И те и другие становятся историческими документами, будучи заархивированы — то есть сохранены и собраны для нужд историков. Документальная стадия исторического исследования — это изучение документов, оценка их как исторических свидетельств и установление фактов, о которых они рассказывают[1254]. Это возможно, только если историк задает документам вопросы: «Документы молчат, пока их не просят верифицировать, то есть подтвердить некую гипотезу»[1255]. Вторая стадия касается взаимосвязей между фактами, установленными при помощи документальных подтверждений. На этой стадии историк занят интерпретативными вопросами — вопросами «почему?» и «зачем?», требующими каузальных и телеологических ответов. Последняя стадия — составление литературного текста для читателей истории, «репрезентация», «представляющая» исторические события[1256]. На этой стадии в схеме Рикера вновь появляется свидетельство: его содержание историк включает в свой текст[1257]. Хотя Рикер не описывает эту стадию в деталях, ясно, что он не считает историка призванным к полной независимости от свидетельств.

Одна из постоянных забот Рикера на протяжении всей книги (особенно в диалоге с Хейденом Уайтом) — отделить историографию от художественной прозы, настаивая на том, что на каждой стадии историк (или его свидетель) сознательно обращается к тому, что произошло в прошлом[1258]. Эту постоянную отсылку к прошлому в историографии можно различить и понять, лишь приняв во внимание взаимоотношения между тремя стадиями историографической работы. В основе всего предприятия историка лежит память[1259], отличительная черта которой — обращение к прошлому. Память проявляет себя в свидетельстве, которое, записанное и сохраненное в архиве, становится историческим документом, предназначенным для изучения. Таким образом, документы — это «архивированная память»[1260]. Именно отношение свидетельства к памяти отличает для Рикера свидетельство от всех прочих следов прошлого. Последние подобны «уликам» в работе сыщика, где они могут подтвердить или опровергнуть свидетельство[1261]. Однако ясно, что свидетельство, записанное воспоминание, Рикер считает незаменимым в работе историка. Только свидетельство связывает работу историка непосредственно с фактами:

Тщетно искать прямую связь между литературным повествованием [которое пишет историк] и произошедшими событиями; связь эта может быть только косвенной, через объяснение и, говоря вкратце, через документальную стадию, обращающуюся к свидетельству и к истине, заключенной в чужих словах[1262].

Постмодернистскому убеждению, что «факты» представляют собой лишь лингвистические конструкции, Рикер противопоставляет критический реализм, позволяющий вернуть рассказ историка к его корням — к свидетельству. Историк черпает свои «факты» из документальных данных — и важнейшими из них становятся свидетельства. В конце концов, свидетельство — все, что у нас есть. Для историка свидетельство, запись воспоминаний о прошлом — краеугольный камень его труда:

Я уже сказал, что в вопросе реальности наших воспоминаний нам приходится полагаться лишь на свою память — вот так и в вопросе оценки той репрезентации прошлого, которую предоставляет нам историк, нам приходится полагаться лишь на свидетельства и на критику этих свидетельств[1263].

Как ясно видно из этой цитаты, о некритическом принятии свидетельств речи не идет. Однако свидетельство требует доверия к себе. Свидетель говорит не только «я там был», но и «верь мне». В ответ на сомнение он может сказать только: «Не веришь мне — спроси кого–нибудь другого»[1264]. Рикер придерживается межсубъектной эпистемологии, которая, как мы уже видели, оправдывает доверие к свидетельствам[1265]. Однако он отмечает: кое–что меняется, когда мы переходим от обыденной ситуации диалогического свидетельства к свидетельству архивированному — «осиротевшему», оторванному и от самого свидетеля, и от тех адресатов, которым он предназначал свое свидетельство[1266]. Оно подвергается сомнению и критике историков, не имеющих иного доступа к его происхождению, может быть поставлено рядом с другими свидетельствами, ему противоречащими. В архивах лжесвидетельства хранятся бок о бок со свидетельствами правдивыми. Поэтому современной исторической критике «приходится ощупью искать верный путь между крайностями безбрежной доверчивости и принципиального Пирроновского скептицизма»[1267]. Доверие к чужому слову, в обыденной жизни спонтанное и естественное, в историографии должно диалектически сосуществовать с критическим сомнением, вызываемым в нас архивированными свидетельствами. Необходимость доверия здесь слишком часто упускается из виду, поскольку свидетельство вырвано из диалогического контекста повседневной жизни, в которой аспект доверия к чужому слову очевиден; однако архивированное свидетельство, свидетельство в форме исторического документа также требует доверия к себе — доверия, которое должно быть осложнено, но не замещено критической оценкой.

До сих пор мы не касались еще одной стороны историографического процесса, неотделимой от «фактологичности» сообщений историков — интерпретации. Для Рикера она не ограничена какой–либо одной стадией, но присутствует на всех трех уровнях. Даже на стадии формирования архивов выбор исторических свидетельств включает в себя акт интерпретации. Мы не можем выделить неинтерпретированные «сырые факты» — и не должны этого желать, поскольку «субъективная сторона, коррелирующая с объективной стороной исторического знания»[1268], необходима в историческом поиске истины: «Интерпретация — неотъемлемая часть поиска истины во всех историографических операциях»[1269]. Вслед за Блоком Рикер отмечает, что историография предполагает и понимание прошлого в свете настоящего, и понимание настоящего в свете прошлого. И в центре этого взаимообмена между прошлым и настоящим стоит свидетельство — важнейшая форма следов, оставляемых прошлым в настоящем[1270]. Интерпретация свидетельства — важнейшая задача историка в его поиске исторической истины.

Свидетельство и принятие свидетельства

Повторим еще раз: без доверия к свидетельству историография невозможна. Это доверие — совсем не обязательно слепая вера. В «критически–реалистическом» принятии и использовании свидетельства доверие диалектически сочетается с критической оценкой. Но оценка нужна именно для того, чтобы определиться, заслуживает свидетельство доверия или нет. Независимое подтверждение или опровержение всего, о чем рассказывает свидетельство, так, чтобы само свидетельство стало ненужным — невозможно. Свидетельство основано на человеческой памяти и разделяет с ней ее хрупкость; при этом, в отличие от живой памяти, оно существует лишь в архивированном виде и вырвано из диалогического контекста. Но свидетельство — единственный ключ к достижению большинства наших целей. Разумеется, настоящее хранит и иные следы прошлого (например, археологические находки), которые могут до определенных пределов подтвердить или опровергнуть свидетельство; однако в большинстве случаев для изучения и написания истории их недостаточно. Они не могут заменить свидетельства. В конечном счете свидетельство — это все, что у нас есть.

Однако большинство современных историографов не использует свидетельства так, как это делали историки Древнего мира. Последние зачастую использовали крупные фрагменты свидетельств в собственном повествовании, включая рассказ очевидца в свой метарассказ. Современные историки, как правило, держат между своим повествованием и свидетельствами большую дистанцию — по следующим причинам: (1) обычно они не имеют дела с живыми свидетелями; (2) вопросы, которые они задают свидетельству, зачастую не совпадают с теми, на которое свидетельство призвано отвечать. Им необходимо свидетельство «против воли»; (3) их историческое повествование, которое Рикер называет «репрезентацией», основано на свидетельствах, но, как правило, не включает их в себя. Читатели чаще сталкиваются с тем, что извлекает из свидетельств историк, чем воспринимают свидетельства сами.

Однако, как бы ни использовали свидетельства современные историки, а необходимость либо доверять свидетельствам, либо отвергать их в результате обоснованной критики сохраняется. Более того: различными путями и способами исследуя свидетельства, современные историки часто пренебрегают пониманием, принятием или отклонением того, что свидетельство изначально стремилось сообщить своим читателям. Другие подходы к свидетельству надежно блокируют этот, хотя недоверие к прямому сообщению свидетельства не обязательно ставит под сомнение и то, что оно сообщает «против воли».

Сохраняет свое значение и та особая важность, которую придавали греко–римские историки свидетельствам участников описываемых событий. Несомненно, модернистское предубеждение против заинтересованных (и, следовательно, пристрастных) сторон в пользу незаинтересованных (и, как предполагается, нейтральных) наблюдателей играет важную роль в современной историографии (и не в последнюю очередь — в библеистике). Однако, как бы ни преуменьшалось значение точки зрения участника — именно она предоставляет нам уникальный доступ к живой подоплеке событий. Читатели истории по–прежнему хотят знать, как воспринимали события прошлого сами их участники. Для таких читателей историк может привести свидетельство, снабдив его, для лучшего понимания, контекстом и поясняющими комментариями. Однако, так или иначе, ему придется привести само свидетельство — если не буквально, то в пересказе. Такое свидетельство незаменимо: оно вводит нас в самую сердцевину событий, и соперничать с ним в этом могут лишь полу–художественные творческие реконструкции. Однако, в отличие от последних, реальное свидетельство может сообщить нам нечто совершенно неожиданное, такое, чего мы и вообразить не могли. (Шошана Фелман, описывая опыт чтения студентами различных текстов, содержащих свидетельства, отмечает: «Тексты–свидетельства не просто рассказывают о фактах, но и создают — каждый по–своему — ощущение странности»[1271]). К этому мы вскоре вернемся.

Современную параллель к работе греко–римских историков Самуэль Бирског видит в такой недавно сложившейся дисциплине, как устная история[1272]. В устной истории устные свидетельства очевидцев и участников событий записываются и оцениваются как таковые, а не как сырой материал для широкомасштабных обобщений специалистов–историков, отделяющий сообщаемые очевидцами факты от их позиций. Бирског пишет:

Подход, лежащий в основе устной истории, состоит в том, что необходимо позволить очевидцам событий формировать наши представления о прошлом. «Объекты» истории становятся «субъектами»: теперь они творят историю[1273].

Это не означает, что историк, опирающийся на устные материалы, всего лишь воспроизводит свидетельства. Такой историк предполагает диалог частных точек зрения очевидцев с более широкой точкой зрения специалиста. Рассказы очевидцев необходимо оценить (например, путем сравнения с другими рассказами), интерпретировать, так или иначе сложить из них единое целое. Однако работа историка, обращающегося к устным материалам, направлена на то, чтобы дать свидетелям возможность самим рассказать о своем опыте, и на исследование того, что означает для них быть частью истории[1274].

Свидетельства очевидцев и участников имеют особое значение, когда речь идет о событиях, выходящих за рамки повседневного опыта историков и их читателей. Чем исключительнее событие, тем более превратное представление о нем может создать историк, опираясь на одно лишь свое воображение. Без свидетельства очевидца, способного дать нам полное представление об этом странном и чуждом событии, мы неизбежно начнем подгонять его под собственный опыт. В таких случаях свидетельство инсайдера может ставить нас в тупик или вызывать недоверие: однако, если нашей целью действительно является поиск истины, необходимо позволить этому свидетельству остаться таким, как оно есть, а не загонять его в ограниченные рамки нашего опыта и наших ожиданий.

Когда мы ищем в современной истории парадигматический пример такого исключительного события[1275], на ум сразу приходит холокост. Рикер говорит о событии «на границе» опыта и репрезентации[1276] — выражение, заимствованное им у Сола Фридландера[1277]. (До того Рикер использовал термин «уникально уникальные события»[1278].) Свидетельства о холокосте, говорит он, «ставят перед нами проблему восприятия»:

Речь идет об опыте, в буквальном смысле выходящем за все пределы — что создает трудности при столкновении со стандартными, ограниченными возможностями восприятия у аудитории, воспитанной на основе неких общих представлений, в частности, представлений о схожести людей в их мыслях, чувствах, действиях, положениях. Теперь же ей предстоит дистанционно столкнуться с бесчеловечностью, намного выходящей за пределы повседневного опыта обычного человека. Поэтому я говорю об ограниченности нашего восприятия[1279].

Свидетельства о холокосте историку нелегко принять прежде всего потому, что они звучат невероятно и не поддаются обычным историческим объяснениям. (Шарлотта Дельбо пишет о новоприбывших в Освенцим: «Они ожидали самого худшего — но не ожидали немыслимого»[1280]; эти слова можно применить и к тем, кто читает свидетельства о холокосте.) Именно поэтому для того, чтобы понять, что произошло при холокосте, необходимы свидетельства очевидцев. Холокост — событие, реальность которого едва ли могла бы быть нами осознана, если бы не свидетельства выживших.

В Евангелиях (если мы им верим) мы также встречаемся с событием, стоящим «на границе восприятия». Разумеется, это рискованное сравнение. Холокост и история Иисуса ни в чем, кроме своей исторической уникальности, друг на друга не походят. Ни в коем случае я не стремлюсь преуменьшить или отрицать исключительность холокоста. Напротив, мы должны в полной мере признать его уникальность, если хотим, чтобы случай холокоста объяснил нам значение свидетельских показаний и для других исторически уникальных событий. Таким образом, помня об уникальности холокоста, рассмотрим несколько примеров свидетельств о нем, сделанных выжившими.

Свидетельства о холокосте

Следующее свидетельство принадлежит одному из выживших в Освенциме: оно существует не в письменном виде, а, как сотни других свидетельств выживших, в виде устного интервью, записанного на видеопленку. (Здесь мы, несомненно, встречаемся с ярчайшим и значительнейшим примером работы историков, работающих с устными материалами.) Перед нами довольно редкий тип свидетельства: неотрепетированные устные воспоминания. Речь идет о ситуации, типичной для многих жертв холокоста: путешествие в переполненном вагоне для скота. Свидетельница, Эдит П., едет не в Освенцим; однако она уже провела некоторое время в Освенциме, в трудовых лагерях:

Однажды утром — да, кажется, было утро или около полудня — мы остановились. Поезд стоял около часа, мы не знали, почему. И мне подруга говорит: «Может, поднимешься, выглянешь?» Там было наверху маленькое окошко, зарешеченное. Я говорю: «Не могу. Нет сил туда лезть». Она говорит: «Я присяду, а ты вставай мне на плечи». Так я и сделала — и выглянула наружу. А там… я увидела… это был рай! Солнце яркое, живое. Все такое чистое. Это была какая–то станция в Германии. Стояли на перроне три–четыре человека. Была женщина с маленьким ребенком, в таком милом чепчике и в пинетках, и ребенок плакал. Люди как люди — не животные. Я подумала: «Наверное, вот так и выглядит Рай». Я ведь уже забыла, что такое нормальные люди, как они выглядят, как себя ведут, как разговаривают, как одеваются. Солнце я видела и в Освенциме, каждый день видела восход солнца, потому что поднимали нас в четыре утра. Но там оно не было прекрасным. Я никогда не замечала его света. Это было просто начало еще одного кошмарного дня. А вечер — просто конец… конец чего? А здесь была жизнь: и меня охватила такая жажда жизни, что я и сейчас ее чувствую. Жажда жить, бежать, просто бежать отсюда и никогда не возвращаться — найти какое–нибудь место, откуда нельзя вернуться! И я сказала тогда девочкам, я говорю: «Девочки, вы не представляете, как там хорошо: такая красота, солнце, и малыш плачет, а женщина его целует — значит, все–таки есть на свете любовь?»[1281]

Ни один самый талантливый роман о холокосте не сможет лучше этого безыскусного рассказа передать пугающую инаковость мира Освенцима, где люди — не люди, а животные, существование — не жизнь, а прижизненная смерть, где невозможно увидеть красоту творения, где умирает даже память о нашем, обычном мире, забывается возможность свободы и уничтожается возможность любви. Взгляд свидетельницы на наш мир, для нее нереальный, явление некоего иного мира, который она не могла себе даже вообразить, открывает для нас ее мир — нацистское царство тьмы — так, как не смогли бы его открыть ни романист, ни историк. Такую правду может рассказать только свидетель.

Такое свидетельство основано на том, что Шарлотта Дельбо, сама пережившая холокост, называет «глубокой памятью». Эдит П. способна (и это, без сомнения, причиняет ей большие страдания) жить в своей памяти, по–прежнему испытывать эту неудовлетворенную и безнадежную жажду бегства. По словам Дельбо, она снова и снова видит «себя, да, себя — такой, какой я была»[1282]. Но в то же время слова ее бессознательно исходят из того, что Дельбо называет «памятью интеллектуальной, рефлексирующей»[1283]. Это необходимо, поскольку она не только живет в своей памяти, но и рассказывает о ней другим. Она дает нам возможность вообразить свою экстраординарную реальность, себя саму — ту, какой она была, и мир, который она знала, но мы знать не можем. Для этого она выбирает слова, принадлежащие нашему миру, и строит связи, которые может строить, поскольку живет не только в своей памяти, но и в нашем мире. Во многих видеоинтервью людей, выживших в холокосте, заметно это внутреннее борение. Глубокая память всегда угрожает разрушить коммуникацию: ее реальность настолько иная, что вспоминающий не видит возможности облечь ее в слова. Однако Эдит П. это блестяще удается: ее глубокая память достигает нас, и мы застываем, пораженные ее инаковостью.

По своему методу этот рассказ апофатичен. Сила его в том, что он приглашает нас увидеть мир Освенцима как полное отрицание всего, что в нашем мире обыденно и непримечательно. Для этого не используется никаких специальных ухищрений: это составляет самую суть рассказа. Можно сказать — разумеется, не подвергая никакому сомнению искренность Эдит П. и тяжесть ее переживаний, — что она, сознательно или нет, выбрала для своих воспоминаний удивительно эффективную повествовательную форму. Обратим внимание, что важная деталь — женщина целует ребенка — приберегается к самому концу рассказа, где выступает эффектным заключением, одновременно составляя смысл всего повествования и придавая ему полноту выражения путем введения еще одного элемента нормального мира — любви — о которой до сих пор речи не было. Об Эдит П. мне не известно ничего, кроме этой истории и других ее воспоминаний, записанных на пленку и приведенных у Лоуренса Лангера, так что не могу сказать, является ли она одной из тех интервьюируемых, которые никогда прежде не передавали свои воспоминания и, быть может, даже не извлекали их из своего подсознания. Однако, скорее всего, это не так. Ее рассказ, несомненно, отшлифован частым воспоминанием или повторением. Он превратился в нечто, подобное рассказам, свойственным устной культуре, — однако не утратил при этом ни одного элемента личного голоса рассказчицы и ее непосредственной памяти.

Важно отметить, что повествовательный талант рассказчицы никоим образом не подрывает искренности ее переживаний и достоверности свидетельства. Здесь нет стандартных литературных преувеличений, обычных для письменных мемуаров выживших, — которые, как бы искусны они ни были, все же лишают нас непосредственного соприкосновения с истиной. В рассказе Эдит П. нет стандартных мотивов, нет литературных клише. Язык его прям и прост. Сцена описана живо, но без избыточных подробностей — сказано лишь то, что необходимо. Мы видим, что рассказчица рефлексирует над своими воспоминаниями («Я ведь уже забыла, что такое нормальные люди…» — ретроспективное пояснение, сделанное для удобства слушателей); однако мы воспринимаем ее воспоминания во всей их визуальной и эмоциональной ясности, отчасти интерпретированные, но не затуманенные манерой рассказа.

Лоуренс Лангер, из чьего исследования устных свидетельств о холокосте я взял свидетельство Эдит П., считает устные свидетельства выживших более ценными по сравнению с письменными мемуарами. Основная его мысль в том, что в устных свидетельствах мы сталкиваемся с непримиримым противоречием между иным миром лагерей смерти и нормальным миром, в котором живут выжившие сейчас, вместе со всеми нами. Литературные повествования, в которых используются те или иные коммуникационные стратегии, литературные жанры и приемы, интертекстуальные связи с другими произведениями, затемняют уникальность Освенцима, преуменьшают его инаковость, связывая ее с нормальным миром повседневного опыта и большинства литературных произведений[1284]. Безусловно, Лангер прав в некоторых случаях — однако не во всех, и я хотел бы оспорить один из приведенных им примеров.

Это самый известный из мемуаров о холокосте — первая книга Эли Визеля «Ночь»[1285]. Следует помнить, что после «Ночи» Визель написал несколько удачных романов, в которых изображал холокост, используя вымышленные сюжеты; но «Ночь» — не роман, а мемуары, в которых, как настаивает сам Визель, он раскрыл историческую истину. Однако не приходится удивляться, что его повествование отмечается романическими чертами и литературными приемами, которые в устных свидетельствах обычно отсутствуют[1286]. Лангер находит у него аллюзию на слова Ивана Карамазова в «Братьях Карамазовых» Достоевского. «Таким образом, — сетует он, — уникальность Освенцима оказывается отчасти смазана и затемнена — ей находится литературный прецедент»[1287]. Я хотел бы обратиться к другому примеру того же «литературного прецедента» — аллюзии на слова Ивана Карамазова.

Этот отрывок касается, быть может, самой невероятно–бесчеловечной черты уничтожения евреев в Освенциме — кремации маленьких детей живьем. Прежде чем обратиться к рассказу Визеля, приведу другое описание:

Другие газовые камеры были забиты взрослыми, поэтому детей не убивали газом, а сжигали живыми. Их было несколько тысяч. Если кто–то из СС чувствовал что–то вроде жалости к ребенку, то мог, прежде чем бросить его в печь, стукнуть головой об стену, чтобы ребенок потерял сознание. Но, как правило, детей просто бросали в огонь. Клали в печь слой дров, поливали бензином, затем снова дрова, бензин, дрова, бензин — и сверху дети. И все вместе поджигали[1288].

Описание массового убийства детей у Визеля[1289] — один из самых знаменитых пассажей «Ночи». Юный Визель и его отец прибывают в Освенцим:

Неподалеку от нас из канавы вырывался огонь — гигантские языки пламени. Там что–то горело. Подъехал самосвал и вывалил в яму свой груз — маленьких детей. Младенцев! Да, я видел это — видел своими глазами… детей в огне. (Стоит ли удивляться, что теперь я не могу спать? Что сон бежит от моих глаз?)

Я ущипнул себя за щеку. Жив ли я? Может быть, я сплю? Я не мог этому поверить. Возможно ли такое: здесь сжигают детей — и весь мир молчит? Это был кошмар…

От этих мыслей меня отвлек голос отца:

— Как жаль… как жаль, что ты не смог уехать с матерью. Я ведь видел нескольких мальчишек, твоих ровесников, которые уехали с матерями…

В голосе его звучала невыносимая скорбь. Я знал: он не хочет видеть, что они со мной сделают. Не хочет видеть, как сжигают его единственного сына.

На лбу у меня выступил холодный пот. Но я ответил: не может быть, чтобы они сжигали людей нашего возраста, человечность этого не допустит…

— Человечность? Здесь нет места для человечности. Здесь все дозволено. Все возможно, даже эти крематории…[1290]

Слова отца здесь повторяют ключевую фразу в монологе Ивана Карамазова в романе Достоевского: «Все дозволено»[1291]. Иван рассуждает о том, что, если теряется религиозная основа для уважения к человеку — становится «все дозволено»[1292], и Альбер Камю в своей книге, которую писал в Париже в период знакомства с Визелем, замечает: «С этого "все дозволено" начинается истинная история современного нигилизма»[1293]. Визель здесь не просто ссылается на литературный прецедент. Он отождествляет Освенцим с тем нигилистическим миром за пределами морали, появление которого предвидел Иван Карамазов[1294].

Этот прием, безусловно, подчеркивает значение сожжения детей, но отнюдь не снижает уникальности холокоста и не приближает его к «норме». Вмести с тем, рассказ Визеля сильно отличается от кошмарного описания, приведенного мной выше. В том описании факты и подробности говорят за себя, в то время как Визель ограничивается минимальным описанием фактов и стремится раскрыть их значение. (Правда ли, является ли историческим фактом то, что его отец цитировал Ивана Карамазова? Думаю, нет.) Визель представляет нам иное свидетельство, свидетельство, включающее в себя интерпретацию и рефлексию, формируемую с помощью литературных приемов, в частности аллюзий на другие литературные произведения — что, однако, не умаляет правдивости его воспоминаний[1295]. И это тоже «глубокая память», побуждающая не только к воспоминаниям, но и к неустанным попыткам понять то, что не может быть понято. Ни в свидетельстве Эдит П., ни в свидетельстве Эли Визеля мы не имеем дела с «глубокой памятью» как таковой — в этом случае они не могли бы о ней рассказать. Эти свидетели, каждый по–своему, много лет спустя после пережитого нашли различные способы передать, не искажая истины, то, чему стали свидетелями.

Свидетельство о холокосте и евангельское свидетельство

Свидетельства выживших в холокосте — это современный контекст, из которого мы легко можем понять, что аутентичное свидетельство очевидцев необходимо для верного понимания исторических событий, особенно событий исключительных. Разумеется, во всем остальном история Иисуса и холокост совершенно различны. Общее в них — исключительность и роль свидетельства в передаче их миру (настолько, насколько они вообще могут быть переданы). Дальше я выведу из этого несколько следствий, которые помогут нам лучше понять некоторые аспекты евангельских свидетельств об Иисусе.

(1) Как холокост, так и история Иисуса, понятая так, как понимают ее Евангелия, относятся к Рикеровой категории «уникально уникальных событий» (хотя необходимо еще раз подчеркнуть, что качественно эти события совершенно различны). В каждом случае мы не можем найти событию подходящих аналогий — и эта недостаточность аналогий тесно связана с тем, что каждое из этих событий носит характер откровения (хотя, опять–таки, очень по–разному). Холокост открывает нам то, что мы могли бы иначе не узнать о зле, жестокости и о положении человека в современном мире — но открывает лишь тем, кто прислушивается к свидетельству очевидцев[1296]. («Наши истории… быть может, это истории из какой–то новой Библии?» — спрашивает Примо Леви[1297].) История Иисуса открывает то, что сделал Бог ради спасения человечества — и тоже лишь тем, кто готов слушать очевидцев и принимать их свидетельства.

В первый раз говоря об «уникально уникальных событиях», Рикер разделяет их на положительные и отрицательные. В парадигме Освенцима («Жертвы Освенцима par excellence представляют в нашей памяти всех жертв истории»[1298]) мы имеем дело с событием, вызывающим ужас. Ужас — вот ответ, признающий такое событие, индивидуализирующий его в нашей исторической памяти — не только в смысле уникальности и особости любого события, но в смысле, отвергающем обычные попытки историка понять то или иное событие, проследив его взаимосвязи с другими:

Ужас изолирует события, делая их ни с чем не сравнимыми, несравненно уникальными, уникально уникальными. Если я настаиваю на связи ужаса с восхищением [как противоположностью ужаса], то потому, что ужас инвертирует чувство, с которым мы привыкли связывать все творческое, все порождающее. Ужас — это инвертированное поклонение. В этом смысле холокост можно назвать отрицательным откровением, анти–Синаем[1299].

Что же изолирует историю Иисуса, что делает ее уникальным положительным откровением о Боге? Вместо «восхищения» и «поклонения» — терминов Рикера, быть может, точнее говорить об изумлении и благодарности при явлении ни с чем не сравнимых «чудес». Как ужас (быть может, слишком слабое слово) можно преуменьшить, поставив холокост на одну доску с другими, не–исключительными ужасами истории — что было бы вполне возможно, не будь у нас рассказов свидетелей, — так и изумление перед чудом легко утратить, отказавшись от евангельских свидетельств, указывающих на теофаническую природу истории

Иисуса. (Не будем сейчас касаться того, каким образом в «чудесную» исключительность истории Иисуса в Евангелиях вплетается ужас Креста.) Не это ли изумление перед чудом мы теряем, когда от самих евангельских свидетельств обращаемся к неизбежно редукционистским реконструкциям «исторического» Иисуса?

(2) Качественная уникальность каждого из этих событий, как мы уже видели на примере холокоста, создает проблему коммуникации[1300]. Слишком сильно искушение связать происшедшее с опытом и интеллектуальными конструкциями привычного нам мира — и, таким образом, легко «понять» событие ценой утраты его уникальности и явленного в нем откровения. Отбрасывая в поисках исторического Иисуса слова свидетелей во имя соответствия стандартам исторических аналогий, то есть повседневного опыта, мы сводим откровение к набору банальностей, которые и без него уже знали или легко могли бы узнать.

(3) Несмотря на сложность коммуникации, очевидцы–участники обоих событий испытывают настоятельную потребность рассказывать о пережитом, нести свидетельство[1301]. Потребность свидетельствовать испытывали не все выжившие в холокосте, но многие, особенно те из них, что писали мемуары. Многие погибшие в холокосте также оставили после себя свидетельства. Визель, в парадоксальном противоречии с собственным утверждением, что холокост сделал литературу невозможной[1302], писал также, что холокост создал новую литературу:

Если греки изобрели трагедию, римляне послание, эпоха Возрождения сонет, то и наше поколение [то есть евреи, выжившие в холокосте] изобрело новый вид литературы — литературу свидетельства. Все мы — свидетели, все чувствуем, что должны нести это свидетельство будущему. Это стало нашим наваждением — сильнейшим наваждением, пронизавшим всю жизнь, все мечты, все труды этих людей. И за минуту до смерти они помнили о том, что должны сделать[1303].

Если мы говорим (не совсем в прямом смысле), что свидетели холокоста создали новый литературный жанр, литературу свидетельства, то в том же смысле можем сказать, что свидетели истории Иисуса создали жанр Евангелия. Те свидетели понимали свою потребность свидетельствовать как заповедь воскресшего

Иисуса, но в целом параллель вполне убедительна. В обоих случаях уникальность события требует доступа к нему через показания свидетелей — без них событие не может быть адекватно понято.

(4) В обоих случаях исключительность события означает, что только через свидетельства очевидцев–участников можем мы узнать правду о нем. Говоря о холокосте, вспомним еще одно знаменитое изречение Визеля: «Истина об Освенциме скрыта в его пепле. Только те, кто жил там, во плоти и в духе, могут преобразить ее в знание»[1304]. Однако такова точка зрения самих выживших[1305]. Притязание свидетелей на обладание особым, несообщаемым знанием, которое нельзя подвергать сомнению, вызывает профессиональные возражения со стороны Инги Клендиннен, историка, симпатизирующего выжившим: она пишет, что для историка «ни один человеческий рассказ не может быть объявлен непогрешимой истиной… История — постоянное собеседование с мертвыми — покоится на критической оценке всех голосов, идущих из прошлого»[1306]. В подтверждение своей позиции она приводит критическую оценку свидетельства Филиппа Мюллера, чей рассказ о службе в зондеркоманде в Освенциме открывает много такого, что иначе нам узнать было бы неоткуда[1307]. Ее критика вполне разумна. Существуют методы проверки свидетельств на внутреннюю непротиворечивость и соответствие другим свидетельствам, которые историк может и должен применять[1308]. Однако в собственном признании Клендиннен, что «в Освенциме, да и в любом лагере, творилось нечто из ряда вон выходящее»[1309], мы видим указание на то, что при критической оценке свидетельств о подобных событиях историк должен учитывать их исключительность.

В этом случае, как и в других — в том числе в случае Евангелий — свидетельство ждет от нас доверия. Оно не предполагает указаний на обоснования и доказательства тех уникальных сведений, о которых может сообщить только свидетель. Во всех случаях, в том числе и в суде, свидетельство должным образом оценивается и проверяется — однако в основе своей принимается с доверием. Настаивать, подобно некоторым исследователям Евангелий, что каждому евангельскому эпизоду нужно найти независимые доказательства — значит не понимать, что такое свидетельство и в чем его задача. Они полагают, что мы должны извлечь из свидетельства отдельные факты и на их основе построить свою реконструкцию событий, уже не зависящую от свидетельства. Они отрицают, что очевидец и участник событий имеет некий особый доступ к истине и может сообщить нам то, чего мы ниоткуда более не узнаем. Древние историки справедливо считали, что хорошая история без опоры на свидетельства невозможна — и на примере холокоста мы видим, как важны свидетельства в случаях, когда речь идет о событиях «на пределе восприятия».

Форма свидетельства

Наши два примера свидетельств о холокосте — Эдит П. и Эли Визеля — помогут нам лучше понять кое–что из того, что говорилось в этой книге о Евангелиях. Критика форм призывает нас считать, что те или иные евангельские перикопы формировались в процессе жизни общины, приспосабливаясь к Sitz im Leben. Более свежее направление, литературная критика, предлагает обратить внимание на литературное мастерство, с которым евангелисты сплавляли свой материал в единое повествование. Я же в этой книге, не отрицая литературной и редакторской работы евангелистов, постарался показать, что многие евангельские перикопы по своей форме стоят намного ближе к непосредственным рассказам очевидцев, чем принято считать в современной евангельской науке.

Мы уже отметили мастерство рассказчицы, ярко проявившееся в устном свидетельстве Эдит П., а также то, что совершенством своего рассказа она не обязана каким–либо композиционным моделям, стандартным повествовательным мотивам или литературным украшениям. Язык ее прост и прям. Сцена обрисована живо, но без избыточных описаний. Это напоминает многие перикопы синоптических Евангелий. В евангельских историях, как и в рассказе Эдит П., мы встречаемся и с живым изображением сцен [четыре человека проделывают дыру в крыше, чтобы доставить к Иисусу своего парализованного друга (Мк 2:3–4)], и с мощным словесным воздействием («вижу людей, как деревья», — говорит исцеленный слепой [Мк 8:24]). Конечно, не так уж часто мы сталкиваемся с «глубокой памятью», когда очевидец во время рассказа как бы возвращается в прошлое — но в некоторых случаях, возможно, происходит и это (например, Мк 9:6; 14:72; 16:8, Лк 24:32). Разумеется, нельзя не учитывать то различие, что евангельские истории — хотя они, по моему суждению, близки к той форме, в которой рассказывали их очевидцы — все же приводятся в Евангелиях в виде пересказов, в которых изложение фактов и событий намного важнее того, что чувствовали во время этих событиях свидетели (очевидное исключение, по понятным причинам — рассказ об отречениях Петра). Кроме того, мы имеем дело со стилем повествования (известным нам также, например, из Книги Бытия), в котором субъективные утверждения редко произносятся открыто, чаще встречаются лишь намеки на них.

Я предположил, что свидетельство Эдит П. было отточено неоднократным вспоминанием или повторением. Можно не сомневаться в том же относительно евангельских историй — которые, разумеется, начали звучать еще в древнейший период христианского движения и к моменту создания Евангелий рассказывались уже на протяжении нескольких десятилетий. Сами свидетели — как и любой, кто рассказывает о пережитом — должны были создать из своих воспоминаний истории: решить, что включать в рассказ, а что нет, сформировать повествование — и рассказывать его снова и снова в изначально данной ему форме. Такой рассказчик, инстинктивно отвечая на реакцию слушателей, придает своему рассказу эффективную форму, старается рассказывать свою историю так, чтобы она была привлекательна, понятна и хорошо запоминалась[1310]. Однако пример Эдит П. показывает нам, что повествовательное мастерство рассказчика ничуть не противоречит глубине и непосредственности его воспоминаний.

Отрывок из книги Эли Визеля, к которому я перешел далее, более литературен не только по своей форме, но и (что более важно) по литературной аллюзии на Достоевского, прямо указывающей на направление, в котором желательно интерпретировать этот рассказ. Интерпретация не дается автором открыто, за пределами рассказа, но вводится в сам рассказ прикровенно, в виде реплики отца Визеля. Для сравнения с синоптическими Евангелиями обратимся к рассказу Марка об усмирении бури (Мк 4:35–41). То, что это не просто воспоминание о том, как Иисус усмирил бурю, мы видим из аллюзии на те ветхозаветные пассажи, где речь идет о подчинении Богом вод хаоса (Иисус «запрещает» ветру и говорит морю: «Умолкни, перестань»). Эти аллюзии (ср. Пс 88:9–10; 103:6–7; 106:25–29; Иов 26:11–12) помещают рассказ в широкий символический контекст: приказ Иисуса разрушительным силам природы оказывается приказом Бога Творца, и именно это ассоциативное значение деяния Иисуса вызывает у учеников в конце этого эпизода вопрос: «Кто же Сей, что и ветер, и море повинуются Ему?» Этот вопрос — параллель интерпретативной реплике отца в конце проанализированного нами отрывка из книги Визеля. Более того, как и в рассказе Визеля, интерпретация не представляет собой здесь что–то внешнее, искусственно «пришитое» к рассказу о чуде: современниками Марка опасность шторма на море воспринималась как проявление разрушительных сил природы, в иудейской космологии символизированных водами хаоса. Конкретный опыт естественно сопрягался со своим мистическим значением. Таким образом, интерпретация здесь не встает, как иногда случается, между рассказом и читателями. Литературный прием не преуменьшает и не затемняет достоверности свидетельства очевидцев. Возможно, ученики, захваченные «глубокой памятью», и во время рассказа содрогаются от страха смерти, пока Иисус спокойно спит — а затем преисполняются еще большего страха перед тем, кто повелевает бурей.

Различие между простым повествованием и повествованием, включающим в себя истолкование с помощью тех или иных литературных приемов (например, аллюзий на другие тексты), может пролить свет на интересное различие между рассказами о распятии и рассказами о Воскресении. Хорошо известно, что повествования о Страстях, и в особенности о самом распятии, полны цитат и отсылок к Ветхому Завету, в частности к словам праведных страдальцев в Псалмах. Эта интертекстуальная сеть помогает интерпретировать страдания Иисуса, помещая их в контекст опыта и ожиданий Израиля. Однако, когда мы читаем сообщения о пустой гробнице и о явлениях по воскресении — в них аллюзий почти нет. В этих рассказах трудно разглядеть какие–либо литературные прецеденты, стандартные повествовательные мотивы, «строительные блоки», из которых строились многие античные повествования. При всей изобретательности ученых — они остаются историями sui generis, которым недостает богословских интерпретаций. И стандартные иудейские формулы, и образы воскресения здесь отсутствуют. Перед нами novum — нечто совершенно новое, инакое, экстраординарное, показанное глазами обыденного мира, в чью реальность оно властно вторгается. Замешательство, сомнение, страх, радость узнавания — все это черты глубокой памяти, разумеется, смягчены здесь литературными средствами, но не полностью скрыты за текстом.

Свидетельство как историческая и богословская категория

Задача моей книги — показать, что Евангелия наиболее точно характеризуются понятием свидетельства как в историческом, так и в богословском смысле. Свидетельство как историографическая форма открывает нам уникальный доступ к истине о происшедшем событии — который, однако, требует доверия к свидетелю и к тому, что он пытается нам сообщить. Свидетельство нередуцируемо — мы не можем заглянуть за него и получить ему (по крайней мере, важнейшим и ценнейшим его чертам) независимое подтверждение, не можем восстановить происшедшее в той же четкости и подробности, в какой видел его очевидец. Свидетельство очевидца предоставляет нам знание о событии глазами его участника. Кроме того, вместе с фактическим знанием о событии мы получаем его интерпретацию — в свидетельстве изложение фактов без интерпретации невозможно, и само свидетельство связано с убеждением свидетеля в значимости того, о чем он стремится рассказать. Свидетели истинно значительных событий, рассказывая о них, вновь и вновь стремятся их понять. Поль Рикер в своей ранней статье о герменевтике свидетельства выделяет в нем два неразделимых аспекта: квази–эмпирический — свидетельство о том, что воспринимали органы чувств свидетеля, изложение фактов, — и, с другой стороны, внутренний аспект, отношение свидетеля к тому, о чем он рассказывает[1311]. В этом смысле достоин веры тот свидетель, который не просто точно излагает факты, но и правильно понимает их значение. Бывают события столь значительные, что свидетельство о них становится делом жизни и порой стоит свидетелю жизни — так греческое слово martus, первоначально означавшее просто «свидетель», в языке христиан приобрело значение «мученик»[1312].

Таким образом, чтение Евангелий как свидетельств отличается от попыток исторической реконструкции событий, стоящих за их текстами. Читая их как свидетельства, мы принимаем их всерьез такими, как они есть, и признаем уникальность знания, которое несет нам их форма. Мы уважаем эту форму историографии. С историографической точки зрения, радикальное недоверие к свидетельствам — это своего рода эпистемологическое самоубийство. В истории такой подход не более практичен, чем в обыденной жизни. Изучение Евангелий должно освободиться из удушающих объятий скептической парадигмы, считающей Евангелия ненадежными по умолчанию, пока историк не найдет независимого подтверждения каждому их эпизоду. При таком подозрительном подходе Евангелия недостойны веры, пока историк не сумеет независимо доказать истинность всего, о чем они рассказывают. Этот подход глубоко ошибочен с точки зрения исторической методологии. В результате такого подхода от исторических личностей и событий остается обманчиво крохотная кучка малоинтересных фактов, лишенная какого–либо серьезного значения. Ни в этом, ни во многих других случаях свидетельства об исторических событиях историк не может и не должен проверять все. Свидетельство требует, чтобы ему верили. Это не означает, что историк должен принимать его без сомнения и критики, но означает, что свидетельство следует принимать как свидетельство. Разумеется, при этом можно и должно спрашивать, достойно ли оно доверия, и подвергать его проверкам как на внутреннюю непротиворечивость, так и на отсутствие противоречий с другими известными нам историческими данными о той же эпохе и тех же событиях. Только в этой связи и стоит говорить о том, что свидетельство сообщает нам нечто «против своей воли».

Давая этому свидетельству историческую оценку, мы должны принять всерьез и его притязания на исключительность описываемого события. Отвергать это притязание «с порога», без аргументации — будет, если можно так сказать, против правил историографической игры. Такой исторической методологии, которая отрицает саму возможность исключительных событий и стремится свести все экстраординарное к ординарному, стоит опасаться. Исключительные события в истории случаются — и, по самому определению исключительности, ни одно из них не похоже на другое. Научная добросовестность требует от нас никоим образом не редуцировать экстраординарность этих событий — даже путем объединения их в единую категорию исключительных, или, говоря словами Рикера, «уникально уникальных». Эти события составляют одну категорию лишь в отрицательном смысле: все они сопротивляются редукции себя до «обычного дела» и благодаря своему отличию от повседневного человеческого опыта ставят перед историком особые проблемы — вопросы о непрерывности исторического процесса, доверия к свидетельствам, возможности достичь реального понимания этих событий. В этом смысле холокост, при всей своей «уникальной уникальности», способен пролить свет и на другие события, в свидетельских показаниях предстающие исключительными и изолированными.

При изучении исключительных событий свидетельство очевидцев и участников обретает особую ценность. Только этим путем мы можем узнать что–то о сущности этих событий. Разумеется, есть немалый риск в том, чтобы доверять свидетельствам, которые, по стандартам повседневного опыта нашей культуры, рассказывают о чем–то невероятном. Однако этот риск оправдан поиском истины — и историческим, и богословским. Значение, которое очевидцы придают своему свидетельству, не должно вызывать у нас подозрения — ведь в обыденной жизни мы рассматриваем такое серьезное отношение свидетеля к тому, о чем он сообщает, скорее, как знак, что и нам стоит отнестись к его рассказу всерьез. Таким образом, верить свидетельству заинтересованных участников о неких исключительных, экстраординарных исторических событиях — конечно, рискованно, но вовсе не безумно.

По крайней мере, в случае некоторых «уникально уникальных» событий — в том числе холокоста — их исключительность можно понять как откровение, непосредственно открывающееся только свидетелям, а нам — лишь через посредство их свидетельства. Для читателей Евангелий этот аспект откровения делает категорию «свидетельства» применимой к Евангелиям не только в историческом, но и в богословском смысле. Я не хочу сказать, что имеется какой–то прямой или необходимый шаг от простого внимания к Евангелиям, свойственного историку, до принятия их послания, свойственного верующему[1313]. Однако историческое и богословское в этих свидетельствах тесно связаны. В реакции верующего на Евангелия историческое и богословское восприятие идут рука об руку — что с точки зрения самого евангельского послания совершенно правильно. Ведь в случае «истории Иисуса», воспринятой свидетелями, «уникальная уникальность» носит именно богословский характер. Она требует ссылок на Бога. Невозможно адекватно передать эту историю, не упоминая о Боге, поскольку именно то, что делает в ней Бог, составляет ее отличительность и уникальность. Свидетели рассказывают не просто об уникальном откровении, а об откровении Божьем. Именно эта уникальность воспринимается и интерпретируется свидетелями. В отличие от простого историка, очевидец может засвидетельствовать трансцендентное значение этих событий — и говорить о Боге не просто как о предмете веры, желаний или даже переживаний Иисуса, но как о том, перед кем он несет свое свидетельство.

При непосредственном свидетельстве, основанном на глубокой памяти, участник «видит» откровение в событии, факт и его значение для него неразрывны. Это воспоминание тоже запоминается, и понимание его со временем растет. В самом, без сомнения, глубоком евангельском свидетельстве — Евангелии от Иоанна — непосредственная память отнюдь не утрачена. Здесь идет постоянный процесс воспоминания–интерпретации, со стремлением познать значение событий во всей их глубине. Рефлективное свидетельство — это рефлективное воспоминание, как открыто говорит об этом само Евангелие (см., например, 2:22; 12:16; 14:26). Таким образом, как отмечает и Рикер, свидетельство утратит самую свою суть, если перестанет быть повествованием[1314]. Невозможно, говоря его словами, «пророчество» в отрыве от «истории»[1315]. Можно сказать: свидетельство авторизует богословие лишь как богословски понятую историю.

Фрэнсис Уотсон, также принявший рикеровскую концепцию «уникально уникальных» событий[1316], говорит, что откровение Бога в Иисусе — это событие, включающее в себя и свое собственное восприятие. Откровение Бога как акт коммуникации не достигает своей цели, пока не вызывает признания и понимания. Таким образом, по Уотсону, «признание верой Иисуса как Христа относится к самой истории, и рассказ о событии Иисуса объемлет как само событие, так и его восприятие, ибо это событие включает в себя свое восприятие»[1317]. Вот еще одна сторона применимости к Евангелиям понятия свидетельства как исторической и богословской категории. С одной стороны, можно сказать, что откровение — это событие, включающее в себя свидетельство как собственное восприятие; с другой — что свидетельство — именно та форма изложения, которой требует самооткровение Бога в истории.

Все сказанное можно подытожить так: если интерес христианской веры и богословия к жившему на земле Иисусу связан с желанием разглядеть в истории Иисуса откровение Бога, то свидетельство является богословски вполне приемлемым и даже неизбежным путем доступа к его истории — точно так же, как вполне приемлемо и даже неизбежно оно исторически как путь доступа к «уникально уникальному» историческому событию. Иисус глазами очевидцев — вот точка, в которой сходятся богословие и история.

Отзывы о книге

Вопрос о том, основываются ли Евангелия на свидетельствах очевидцев, долго был предметом ожесточенных споров. Ричард Бокэм с его всегдашним мастерством и глубочайшим пониманием мира первых христиан доказывает, что Евангелия действительно содержат показания очевидцев и, более того, что их первые читатели это прекрасно понимали. Эта книга — удивительное расследование ученого, которое проливает свет на десятки, если не на сотни известных проблем и текстов.

Том Райт

Очередной шедевр продуктивного Ричарда Бокэма… Не пропустите.

Джейм Данн

Это потрясение основ вековой традиции изучения Евангелий. Сюрпризы на каждой странице. Новые идеи, о которых еще долго будут спорить после выхода книги. Читатель (неважно, насколько глубоко он погружен в тему) будет благодарен Бокэму, который, подобно хорошему детективу, находит никем не замеченные улики.

Грем Стентон

Потрясающая книга! Ее следовало бы прочесть всем богословам и историкам, занимающимся истоками христианства. Кроме того, разумный исторический подход и глубокая эрудиция Бокэма помогут читателям выйти за рамки распространенных фантастических представлений об Иисус.

Мартин Хенгель

В будущем трудно будет представить себе любую серьезную работу о возникновении Евангелий, в которой бы не упоминался Бокэм… Это нужно читать.

Choice

Примечания

1

См. S. Prothero, American Jesus: How the Son of God Became a National Icon (New York: Farrar, Straus and Giroux, 2003).

2

J. D. Crossan, The Historical Jesus: The Life of a Mediterranean Jewish Peasant (Edinburgh: Clark, 1991); M.J.Borg, Jesus: A New Vision (2nd edition; San Francisco: Harper–SanFrancisco, 1991); N.T.Wright, Jesus and the Victory of God (London: SPCK, 1996); D.C.Allison, Jesus of Nazareth: Millenarian Prophet (Minneapolis: Fortress, 1998); G.Theissen and A. Merz, The Historical Jesus: A Comprehensive Guide (tr. J. Bowden; London: SCM, 1998). Я выбрал эти примеры, желая продемонстрировать разнообразие современных подходов к историческому Иисусу. Можно назвать также следующие недавно вышедшие книги: J. P. Meier, A Marginal Jew: Rethinking the Historical Jesus, 3 vols. (New York: Doubleday, 1991–2001); E.P.Sanders, The Historical Figure of Jesus [London: Allen Lane (Penguin), 1993]; S.McKnight, A New Vision for Israel: The Teachings of Jesus in National Context (Grand Rapids: Eerdmans, 1999); M.Bockmuehl, This Jesus: Martyr, Lord, Messiah (Edinburgh: Clark, 1994); B.Chilton, Rabbi Jesus: An Intimate Biography (New York: Doubleday, 2000); R.W.Funk, A Credible Jesus: Fragments of aVision (Santa Rosa: Polebridge, 2002); J. D.G. Dunnjesws Remembered (Grand Rapids: Eerdmans, 2003); E. Schüssler Fiorenza, Jesus and the Politics of Interpretation (New York: Continuum, 2000); G. Vermes, The Authentic Gospel of Jesus (London: Penguin, 2004). См. также обзоры: J. H. Charlesworth and W. P. Weaver, eds., Images of Jesus Today (Valley Forge: Trinity, 1994); M.J.Borg, Jesus in Contemporary Scholarship (Valley Forge: Trinity, 1994); D. Marguerat, E. Norelli, and J. — M. Poffet, eds., Jésus de Nazareth. Nouvelles Approches d'une Enigme (Geneva: Labor et Fides, 1998); В. Witherington, The Jesus Quest: The Third Search for the Jew of Nazareth (2nd edition; Downers Grove: InterVarsity, 1997); J. Schrôter and R. Brucker, eds., Der historische Jesu. Tendenzen und Perspektiven der gegenwärtigen Forschung (BZNW 114; Berlin: de Gruyter, 2002).

3

N.T.Wright, The Challenge of Jesus (London: SPCK, 2000), 3–10.

4

V.Taylor, The Formation of the Gospel Tradition (2nd edition; London: Mcmillan, 1935), 41.

5

Там же, с. 42.

6

M. Hengel, The Four Gospels and the One Gospel of)esus Christ (tr. J. Bowden; London: SCM 2000), 143.

7

B. Gerhardsson, The Reliability of the Gospel Tradition (Peabody; Hendrickson, 2001), 40.

8

WUNT 123: Tübingen: Mohr, 2000; reprinted Leiden: Brill, 2002.

9

Там же, с. 64.

10

Там же, с. 214–220.

11

Там же, с. 167.

12

Там же, с. 154.

13

Там же, с. 149.

14

Там же, с. 28, 165–166.

15

Там же, с. 264.

16

Там же, с. 204–305.

17

Там же, с. 26–33; см. также P.Thompson, The Voice of the Past: Oral History (2nd ed.; Oxford: Oxford University Press, 1988).

18

C. R. Matthews, обзор в JBL 121 (2002), с. 175–177; см. также P. M. Head, "The Role of Eyewitnesses in the Formation of the Gospel Tradition", TinB 52 (2001), c. 294. Последний полагает, что Бирскогу следовало бы более серьезно отнестись к различию между античными историческими и биографическими сочинениями.

19

W.Carter, обзор в СВ&63 (2001), с. 545–546.

20

Краткий, но достаточно подробный обзор научных работ о Папий см. у: W.R.Shoedel, "Papias", in ABD 5.140–142.

21

Греческое слово «логия» я оставляю без перевода, поскольку о его значении сейчас идут споры. Возможно, оно означает приблизительно следующее: «сообщения о том, что говорил и делал Иисус». См. об этом далее, в главе 9.

22

Собрание этих фрагментов в английском переводе см. в: J. В. Lightfoot, J.R.Harmer, and M.W.Holmes, The Apostolic Fathers (Leicester: Apollos, 1990), 307–329. Чуть менее полное собрание можно найти в: W.R.Shoedel, The Apostolic Fathers, vol. 5, Polycarp, Martyrdom of Polycarp, Fragments of Papias (Camden: Nelson, 1967), 89–127.

23

«Церковная история» Евсевия Кесарийского здесь и далее, если не оговорено особо, цитируется по: Евсевий Памфил, еп. Церковная история — М.: Православный Свято–Тихоновский богословский институт, 2001. — Прим. ред.

24

Быть может, впрочем, эта самоуничижительная характеристика принадлежит самому Папию: см. W. R. Schoedel, Polycarp, 104.

25

Третья дочь, по–видимому замужняя, умерла в Эфесе. Сведения от Поликрата Эфесского, цитируемого у Евсевия, Церковная история, 5.24.2. Поликрат смешивает двух Филиппов, называя того, что умер в Иераполе и имел дочерей–пророчиц, одним из двенадцати апостолов: см. R. Bauckham, "Papias and Polycrates on the Origin of the Fourth Gosper*, JTS 44 (1993), 30–31. Морганистский автор Прокл также слышал о том, что Филипп и его дочери жили в Иераполе, однако он говорит о четырех дочерях, как в Деян 21:8–9, и пишет, что все четыре умерли в Иераполе (Евсевий, Церковная история, 3.31.4).

26

Фрагмент 16 в: J. Kürzinger, Papias von Hierapolis und die Evangelien des Neuen Testaments (Regensburg: Pustet, 1983), 116–117 = фрагмент 5 в: Lightfoot, Harmer and Holmes, The Apostolic Fathers, 317–318.

27

Hengel, Die johanneische Frage, Ein Lu,sungsversuch (Tübingen: Mohr, 1993), 77 — полагает, что этому утверждению можно доверять, и, соответственно, датирует труд Папия временем между 120 и 135 годами.

28

Schoedel, Polycarp, 120.

29

См. фрагменты 10 и 11 в: Lightfoot, Harmer and Holmes, The Apostolic Fathers, c. 320–321.

30

Bauckham, Papias and Polycrates, 44–63.

31

Лк 10:18 цитируется в отрывке из Папия, приводимом в армянской версии Андрея Кесарийского: см. фрагмент 23 в J. Kürzinger, Papias von Hierapolis und die Evangelien des Neuen Testaments, 128–133 = фрагмент 24 в: Lightfoot, Harmer and Holmes, The Apostolic Fathers, 326–327.

32

V.Bartlet, "Papias's Έxposition,: Its Date and Contents," in H.G.Wood, ed., Amicitiae Corolla (J.R.Harris FS; London: University of London Press, 1933) 16–17, 20–22; Schoedel, Polycarp, 51–52; U. H.J. Kôrtner, Papias von Hierapolis (FRLANT 133; Gôttingen, 1983) 89–94, 167–172, 225–226. R.H.Gundry, Matthew: A Commentary on His Handhook for a Mixed Church under Persecution (2nd edition; Grand Rapids: Eerdmans, 1994) 610–611; Mark: A Commentary on His Apology for the Cross (Grand Rapids: Eerdmans, 1993) 1027–1029 — последний защищает датировку между 101 и 108 годами н.э.

33

S. Byrskog, Story as History — History as Story (WUNT 123; Tübingen: Mohr, 2000; reprinted Leiden: Brill, 2002) 272–292.

34

Там же, с. 244–245.

35

Bartlet, "Papias's Exposition", 17.

36

В переводе первого предложения я следую предположениям Kürzinger, Papias, 77–82. Кюрцингер дает такой перевод на немецкий: «Ich will die Mühe nicht scheuen, dir auch alles, was ich ehedem von den Alten (Presbytern) gut in Erfahrung gebracht und gut aufgezeichnet habe, in den Ausführungen geordnet darzustellen, wobei ich mich für deren Wahrheit verbürge (77–78)».

37

Обычный перевод: «кого–либо, кто был последователем старцев», возможно, неверен, особенно на современном английском. Значение глагола parakoloutheô — не столько «следовать за», сколько «подходить близко, посещать». Кроме того, в английском языке перевод причастия parèkolouthëkôs словами «был последователем» создает впечатление, что названный человек был учеником старцев, а затем перестал им быть, тогда как в оригинале говорится всего лишь, что этот человек посещал их (и может посещать снова). Schoedel в Polykarp, с. 99, переводит осторожно, но верно: «кого–либо… кто бывал у старцев».

38

Перевод, кроме первой фразы и выражения parèkolouthëkôs, взят из: Lightfoot, Harmer, and Holmes, The Apostolic Fathers, 314; слова в квадратных скобках добавлены мной. (Перевод с английского Н.Холмогоровой — Прим. ред.)

39

Schoedel, Polykarp, с. 98–100, дает краткий, но содержательный обзор различных истолкований этого отрывка и приводит свое истолкование, совпадающее с нашим.

40

См., например, C.E.Hill, The Johannine Corpus in the Early Church (Oxford: Oxford University Press, 2004), 384.

41

Например, Орчард в: В. Orchard and H. Riley, The Order of the Synoptics: Why Three Synoptic Gospels? (Macon: Mercer University Press, 1987) 176.

42

В этом отношении убедительна интерпретация этих слов Папия, предложенная J. Chapman, John the Presbyter and the Fourth Gospel (Oxford: Clarendon, 1911), 9–27. Ту же интерпретацию принимают: Kôrtner, Papias, 114–122 (однако его мнение, что старцы были странствующими учителями, вызывает сомнения); В. Reicke, The Roots of the Synoptic Gospels (Philadelphia: Fortress, 1986) 155; M.Hengel, Die johanneische Frage, 79.

43

Chapman, )ohn the Presbyter, 13–16.

44

О значении этого именования см. ниже, в главе 16.

45

Chapman, John the Presbyter, аргументирует в пользу того, что речь идет об одном и том же Иоанне; однако тогда остается непонятным, почему Папий упоминает одного человека два раза подряд.

46

Об этой датировке см.: Lightfoot, Harmer, and Holmes, The Apostolic Fathers, 131–132.

47

Таким образом, все, что пишет о Поликарпе Ириней, вполне заслуживает доверия, если мы идентифицируем упомянутого им Иоанна как «Иоанна Старшего»: «как он говорил о своих встречах с Иоанном и с теми остальными, кто своими глазами видел Господа, о том, как припоминал он слова их, что он слышал от них о Господе, о чудесах Его и Его учении» [по: Евсевий, Церковная история, 5.20.6; англ. пер. R.M.Grant, Second–Century Christianity, (London: SPCK, 1946), 116]. См. ниже, главу 17.

48

Евсевий, Церковная история, 3.39.9. Евсевий, как и его предшественники, смешивает этого Филиппа с апостолом Филиппом, одним из Двенадцати, которого упоминает Папий в цитируемой нами фразе. Однако, если бы апостол Филипп жил в Иераполе, Папию не пришлось бы расспрашивать о том, что он рассказывал, людей из других городов.

49

См. Bartlet, "Papias's Exposition", 17: «не позднее 60–го года н.э., а возможно, и ранее».

50

Аристион — это, возможно, Аристон, который в «Постановлениях апостольских» (7.46) упоминается как первый епископ Смирны. Историческую оценку связи Аристона со Смирной см. у: В. Н. Streeter, The Primitive Church (London: Macmillan, 1929) 92–97.

51

Это более вероятно, чем мнение Чепмена (]ohn the Presbyter, 30–31), что Папий вначале пишет о своем основном источнике — непосредственных рассказах старцев, а затем об источнике вторичном — рассказах их учеников, приезжавших в Иераполь.

52

Chapman, John the Presbyter, 31, пишет: «Если только они жили не очень далеко, непонятно, почему Папий не мог взять на себя труд познакомиться с ними лично. Судя по всему, Иоанн жил в Эфесе, а Аристион в Смирне, соединенных с Иераполем столбовыми дорогами». Однако мы не знаем, какие личные обстоятельства могли удерживать Папия в родном городе; тем более, вполне возможно, что период, когда он уже собирал предания, а Аристион и Иоанн были еще живы, длился не слишком долго.

53

Reicke, The Roots, 154–155, не замечая, что два ученика Господних в это время были еще живы, полагает, что Папий собирал предания около 100 года н.э.

54

Если сообщение Папия о Евангелии от Матфея исходит, как и его сообщение о Евангелии от Марка, от «старца» (то есть, возможно, от Иоанна Старшего), следовательно, он мог знать (или узнать) Евангелие от Матфея в тот период, когда собирал предания. Однако из слов Евсевия не совсем ясно, основаны ли слова Папия о Евангелии от Матфея на сообщении «старца».

55

Это замечание делает В. Gerhardsson, Memory and Manuscript: Oral Tradition and Written Transmission in Rabbinic Judaism and Early Christianity (ASNU 22; Uppsala: Almqvist and Wiksells, 1961) 206–207.

56

Список Папия окажется еще ближе к спискам Иоанна, если мы предположим, что Матфея он отождествляет с Нафанаилом (поскольку эти имена имеют схожее значение), а двух неназванных учеников в Ин 21:2 считает Аристионом и Иоанном Старшим: см. Hengel, Die johanneische Frage, 80–83.

57

Galen, De comp. med. sec. loc 6 pref. (Kühn XII.894.1–4), цит. по: L.A.Alexander, "The Living Voice: Scepticism toward the Written Word in Early Christian and in the Graeco–Roman Texts," in D.J.AClines, S.E.Fowl, S.E.Porter, eds., The Bible in Three Dimensions (JSOTSup 87; Scheffield: Scheffield Academic, 1990) 224–225; L.A.Alexander, The Preface to Lukes Gospel (SNTSMS 78; Cambridge; Cambridge University Press, 1993) 83. (Приводится перевод Александера из второй книги.)

58

Alexander, "The Living Voice", 227.

59

Alexander, The Preface, 83.

60

Alexander, "The Living Voice", 232.

61

Там же, 226–227; Byrskog, Story, 106–107.

62

Там же, 242.

63

Там же, 232–233.

64

H.Y.Gamble, Books and Readers in the Early Church (New Haven: Yale University Press, 1995) 30–31.

65

Galen, Temp. med. 6 pref. (Kühn XI. 796–797), также цитируется в: Galen, De libr. propr. 5 (Kühn XIX. 33); оба отрывка приведены в переводе Alexander, "The Living Voice", 228; ср. Alexander, The Preface, 83.

66

Об использовании этого слова у Полибия см. Alexander, The Preface, 35–36.

67

Alexander, The Preface, 121–122.

68

Ср. B. Gerhardsson, The Reliability of the Gospel Tradition (Peabody: Hendrickson, 2001) 113–114.

69

Byrskog, Story, 48–65; см. также Alexander, The Preface, 33–34.

70

Цит. по: Лукиан, Как надо писать историюr 42. Геродот также говорил, что пишет «для того, чтобы [память о] прошлом не изгладилась со временем» (1.1). См. Byrskog, Story, 122–123.

71

D.Aune, "Prolegomena to the Study of Oral Traditions in the Hellenistic World", in H.Wansbrough, ed., Jesus and the Oral Gospel Tradition (JSNTSup 64; Scheffield: Scheffield Academic, 1991), 81, также полагает, что Папий «видел в себе историка»: см. также D. Aune, The New Testament in Its Literary Environment (Philadelphia: Westminster, 1988) 67 (Русское издание: Ауни Д. Новый Завет и его литературное окружение. — СПб.: Российское Библейское общество, 2000. — Прим. ред.).

72

О его знании риторики см.: Kürzinger, Papias, 43–67.

73

Alexander, The Preface, 38–39; цит.: Полибий, 3.4.13 и Иосиф Флавий, Против Лпиона, 1.55.

74

Перевод Lightfoot, Harmer, and Holmes, The Apostolic Fathers, 314.

75

Kürzinger, Papias, 77–82.

76

G. Avenarius, Lukians Schrift zur Geschichtsschreibung (Meisenheim am Glan: Hain, 1956) 85–104; С. B. R. Pelling, "Plutarch's Method of Work in the Roman Lives", JHS 99 (1979) 94–95.

77

Лукиан, Как надо писать историю., 24, 43 (ср. 34) использует слово hermèneia в обычном смысле — «литературная обработка»; однако его нельзя полностью отождествлять с тем же понятием у Папия, поскольку у Папия это слово стоит во множественном числе. Вероятно, речь идет о стадиях литературной обработки.

78

Это, по–видимому, верно для всех случаев, которые приводит Александер, и даже для знаменитого рассуждения из «Федон» 276а.6–10, в котором Платон несколько иным языком выражает мысль о превосходстве устной речи над письменной (см. Alexander, "The Living Voice", 237–238).

79

Возможно, Папий вспоминает 1 Петр 1:23, где о слове Божьем говорится: logou zôntos theou kai menontos, однако это выражение он использует в совершенно ином контексте. Разумеется, Папий не ожидает, что слова очевидцев будут пребывать вечно, как слово Божье (см. 1 Петр 1:25) вследствие своих божественных свойств.

80

Bauckham, "Papias and Polycrates".

81

Ср. Byrskog, Story, 252: «Необходимость сверки с источником делается настоятельной сразу, как только древний автор чувствует, что ход времени отделяет (sic!) его от интересующих его событий».

82

М. Hengel, The Four Gospels and the One Gospel of Jesus Christ (London: SCM, 2000) 141–142.

83

Подробнее мы обсудим эту фразу в главе 6.

84

Alexander, The Preface, 119; также Reicke, The Roots, 51.

85

J.Vansina, Oral Tradition as History (Madison: University of Wiskonsin Press, 1985) 29.

86

Там же, 28.

87

Там же, 12; см. также Q.Andersen, "Oral Tradition", in H. Wansbrough, ed., Jesus and the Oral Gospel Tradition (JSNTSup 64; Sheffield: Sheffield Academic, 1991) 26–27; вместе с Henige он проводит различие между «устной традицией» и «устным свидетельством», однако предпочитает не пользоваться для этого разными терминами.

88

См. R.Bauckham, "For Whom Were the Gospels Written?" in R.Bauckham, ed., The Gospels for All Christians: Rethinking the Gospel Audiences (Grand Rapids: Eerdmans, 1998) 33–38.

89

J.Vansina, Oral Tradition, 149.

90

Там же, 34–39.

91

J.D.G.Dunn, "On History, Memory and Eyewitnesses: In Response to Bengt Holmberg and Samuel Byrskog", JSNT 26 (2004) 483–484, критикуя Бирскога, применяющего к Евангелиям модель устной истории, Данн пишет: «Я попросту не верю, что Петр, Мария из Магдалы и другие люди, сохранившие память о миссии Иисуса, держали свои воспоминания при себе, пока к ним не пришли с расспросами «историки, опирающиеся на устные материалы» — Лука или Матфей. Не может быть, чтобы еще задолго до того их воспоминания не легли, как образующий и формирующий элемент, в основание живой традиции церквей. Несомненно, благодаря расспросам Луки и Матфея на поверхность из глубин памяти вышли и другие воспоминания — но они стали всего лишь дополнением к тому, что было уже известно и неделя за неделей повторялось на собраниях. Думаю, то же верно для Папия и Иринея (об этом я уже вкратце упоминал в своей книге Jesus Remembered, Grand Rapids: Eerdmans, 2003, 198–199, прим. 138». Данн предполагает, что Евангелия изначально представляли собой продукт общинной традиции; однако Лк 1:2 дает совершенно другой взгляд на положение вещей. Если очевидцы, гарантирующие подлинность традиции, были еще доступны — неужели евангелист не предпочел бы зависимость от этого источника? В этой главе я стараюсь показать, что, если евангелист понимал свою работу аналогично Папию — несомненно, так оно и было. А Папий, разумеется, не предполагал, что его изыскания «вызовут из глубин памяти» очевидцев такие воспоминания, о которых они прежде никому не рассказывали. В случае Аристиона и Иоанна Старшего речь идет о тех воспоминаниях, которые они пересказывали и продолжали пересказывать постоянно в течение десятилетий. Однако в этом нет резкого отличия от устной истории: ведь и в ней обычно получается так, что человек, живо запомнивший какие–либо важные события, бесчисленное множество раз пересказывает их друзьям и знакомым — прежде чем историк, опирающийся на устные материалы, придя к нему, услышит тот же рассказ, уже отшлифованный частыми повторениями.

92

См. далее, главу 17.

93

Английский перевод Grant, Second–Century Christianity, 115–116.

94

См. далее, главу 12.

95

На значение этих отрывков указывает R. О. P. Taylor, The Groundwork of the Gospels (Oxford: Blackwell, 1946) 68.

96

См. далее, главу 11.

97

См., например, Лк 12:13; 13:23; 14:15. Лука вообще склонен атрибутировать вопросы и замечания отдельным анонимным членам толпы или группы; Матфей и Марк в аналогичных случаях обычно пишут просто «они». Этот прием довольно искусственным образом повышает число безымянных персонажей у Луки.

98

Тот удивительный факт, что Марк не называет первосвященника Каиафой, мы обсуждим далее, в главе 8. В Лк 3:2 упоминается «первосвященники Анна и Каиафа», однако читатель остается в неведении о том, кто из них действует в 22:50, 54.

99

R. Bultmann, The History of the Synoptic Tradition (tr. J. Marsh; revised edition; Oxford: Blackwell, 1972) 68, 215, 241, 283, 310, 345, 393; см. также R. Bultmann, "The New Approach to the Synoptic Problem," там же, Existence and Faith (tr. S.M.Ogden; London: Hodder and Stoughton, 1961) 42; M.Dibelius, From Tradition to Gospel (tr. B.L.Woolf; London: Nicholson and Watson, 1934) 50–53.

100

Bultmann, The History, 213; см. также более подробный разбор случая Вартимея у Dibelius, From Tradition, 51–53.

101

Bultmann, The History, 215.

102

Такое чтение принимает, например, V. Taylor, The Gospel According to St. Mark (second edition: London: Macmillan, 1966) 287; D.E.Nineham, The Gospel of Mark (Pelican Gospel Commentary; revised edition; London: Black, 1968) 160.

103

R.Pesch, "Jaïrus (Mk 5,22/Lk 8,41)," BZ 14 (1970) 252–256; B.M.Metzger, A Textual Commentary on the Greek New Testament (Stuttgart: United Bible Societies, 1971) 85–86.

104

J. A. Fitzmyer, The Gospel According to Luke (1–1X) (AB 28A; New York: Doubleday, 1981) 744.

105

H.J.Cadbury, The Making of Luke–Acts (London: Macmillan, 1927) 34.

106

Там же, 94. К тому же заключению — «личные имена и названия мест постепенно исчезают» — пришел в результате эксперимента по устной передаче информации Винсент Тейлор: V. Taylor, The Formation of the Gospel Tradition (London: Macmillan, 1933) 208.

107

Там же, 59.

108

E.P.Sanders, The Tendencies of the Synoptic Tradition (SNTSMS 9; Cambridge: Cambridge University Press, 1969), глава 3.

109

Однако Лука опускает имя одного из ее сыновей — Иосии.

110

Однако Лука опускает имя его отца Алфея.

111

На мой взгляд, Марк называет по именам Александра и Руфа не только для того, чтобы идентифицировать Симона, отличив его от других Симонов; для этого было бы достаточно определения «Киринеянин» (сохраненного у Матфея и Луки). Возможно, сыновья названы по имени потому, что играют для автора некую самостоятельную роль — в отличие от Алфея (Мк 2:14; у Луки опущено) и Иосии (Мк 15:40; у Луки опущено).

112

Матфей здесь сокращает Марка — опускает упоминание о двоих учениках и говорит об учениках в целом (26:17–19).

113

Если несколько расширить категорию поименованных персонажей, включив в нее и их родственников, то можно добавить сюда мать сыновей Зеведеевых (Мф 20:20; 27:56). Кроме того, в этом случае в список добавляется теща Симона Петра (во всех трех синоптических Евангелиях) и родственник Малха (Ин 18:26).

114

Это также не имеет отношения к изобретению имен, если (что вполне возможно) Ориген имеет в виду Симона, известного нам из других источников. Он мог верно отождествить Клеопу с Клеопой (Клопой), дядей Иисуса, а его спутника — с сыном Клеопы Симеоном/Симоном, которого Игесипп называет вторым епископом Иерусалима.

115

W. Schneemelcher and R. Mcl. Wilson, New Testament Apocrypha, vol. 1 (revised edition; Louisville: Westminster John Knox, 1991) 163, ср. c. 160: в оригинальной цитате из этого Евангелия, сохраненной Иеронимом, сухорукий называется (как и в средневековом тексте) каменщиком, однако имя его не приводится.

116

Сандерс (The Tendencies, 132) неверно приписывает имена трех мудрецов Евангелию евреев. Однако приведенная им же цитата из Седулия Скотта (301) показывает, что Седулий нашел эти имена не в цитируемом им «евангелии»: он пишет, что, «согласно некиим», трех вышеупомянутых мудрецов звали так–то. Имена волхвов не засвидетельствованы до VI века [В. М. Metzger, "Names for the Nameless in the New Testament," in P. Granfield and and J.Α.Jungmann, eds., Kynakon (J.Quasten FS; Münster: Aschendorff, 1970), vol. 1, 80, 82].

117

Sanders, The Tendencies, 131–132; Bultmann, The History, 241, 310; W.Bauer, Das Lehen Jesu im Zeitalter der neutestamentlichen Apokryphen (Tübingen: Mohr, 1909) 516–518; Metzger, "Names," 79–99. A.Barr, "The Factor of Testimony in the Gospels," ΕχρΤ 49 (1937–38) 401–408, возможно, в целом прав, говоря о трех стадиях развития традиции: на первой стадии персонажи носят свои реальные имена, на второй эти имена забываются, на третьей — придумываются новые.

118

Эту практику необходимо отличать от введения в повествование совершенно новых персонажей, имеющих имена — как, например, в Оксиринхский папирус, 840, где появляется священник–фарисей по имени Левий, и в Евангелии детства от Фомы, где школьный учитель Иисуса именуется Закхеем, а один из товарищей его детских игр — Зеноном.

119

Библейские древности, 2:1–2; 31:8; 40:1; 42:1; 64:3.

120

Отметим, например, что сухорукий и кровоточивая остаются безымянными в «Послании апостолов» 5, а мудрецы — в Протоевангелии Иакова 21:1–4.

121

См. упоминания об этом в: J.F.Williams, Other Followers of Jesus: Minor Characters as Major Figures in Mark's Gospel (JSNTSup 102; Sheffield: Sheffield Academic, 1994) 153 n. 2; добавим сюда Dibelius, From Tradition, 53; J.P.Meier, A Marginal Jew, vol. 2 (New York: Doubleday, 1994) 687–690. G.Theissen, The Gospels in Context: Social and Political History in the Synoptic Tradition (tr. L.M.Maloney; Minneapolis: Fortress, 1991) 101, делает важное наблюдение: Вартимей — единственный исцеленный, о котором мы знаем, что он «последовал» за Иисусом в узком смысле слова. По форме история Вартимея у Марка (Мк 10:46–52) напоминает не столько рассказ о чудесном исцелении, сколько рассказ о призвании ученика: H.D. Betz, "The Early Christian Miracle Story: Some Observations on the Form Critical Problem," Semeia 11 (1978) 74–75; P.J. Achtemeier, "And He Followed Him': Miracles and Discipleship in Mark 10:46–52," Semeia 11 (1978) 115–145.

122

См., например, Theissen, The Gospels, 176–177; R.E.Brown, The Death of the Messiah, vol. 2 (New York: Doubleday, 1994) 913–916; S.Légasse, The Trial of Jesus (tr. J.Bowden; London: SCM, 1997) 80–81; R.T.France, The Gospel of Mark (NIGTC; Grand Rapids: Eerdmans, 2002) 641.

123

Cm. Brown, The Death, 1223–1224.

124

Любопытно, что ученые, рассматривающие имена (помимо Вартимея — единственного в синоптических Евангелиях просившего об исцелении или изгнании бесов, названного по имени) как указание на историчность, не приходят к выводу, что Иаир был хорошо известен в раннехристианском движении [см., например, Meier, A Marginal Jew, vol. 2, 629–630, 784–785; G. H. Twelftree, Jesus: The Miracle Worker (Downers Grove: InterVarsity, 1999) 305–306)]; однако это — самое вероятное объяснение тому, что его имя, в отличие от имен других героев рассказов о чудесах, сохранилось. Это признает R. Н. Gundry, Mark: A Commentary on His Apology for the Cross (Grand Rapids: Eerdmans, 1993) 267.

125

Другую гипотезу о Малхе см. в главе 8.

126

G.Cohen, Memory in the Real World (Hove and London: Erlbaum, 1989), 100–108.

127

Эту историю можно сравнить с Лк 7:36–50, где безымянный вначале персонаж получает имя в ходе повествования. По–видимому, это характерный для Луки литературный прием.

128

О возможной идентификации его спутника и о том, что эта история является рассказом очевидца, см.: С. P. Tiede, The Emmaus Mystery (New York: Continuum, 2005) 93–98.

129

Определение Иоанна — «Мария Клеопова» — может означать, что она была женой, дочерью или даже матерью Клеопы. Возможно, это была его жена. Однако столь расплывчатое определение указывает нам на более важный факт: Мария была известной личностью, и предполагалось, что читатель знает, в каких родственных отношениях она находилась с Клеопой.

130

См.: R. Bauckham, Gospel Women: Studies of the Named Women in the Gospels (Grand Rapids: Eerdmans, 2002), chapter 6: "Mary of Clopas".

131

См.: R. Bauckham, Jude and the Relatives of Jesus in the Early Church (Edinburgh: Clark, 1990).

132

См.: R. Bauckham, Gospel Women, chapter 8: "The Women and the Resurrection: Credibility of Their Stories".

133

Ср. B. Gerhardsson, "Mark and the Female Witnesses," in H. Behrens, D. Loding, and M.T.Roth, eds., Dumu–E2–Dub–BaA (A.W.S^berg FS; Различные документы Самюэля Hoa Крамера, Фонд 11; Philadelphia: The University Museum, 1989) 219–220, 222–223; S. Byrskog, Story as History — History as Story (WUNT 123; Tübingen: Mohr, 2000; reprinted Leiden: Brill, 2002) 75–78.

134

Byrskog, Story, 52–53.

135

Там же, 65.

136

Там же, 64.

137

Там же, 77.

138

Gerhardsson, "Mark", 218.

139

Частые попытки [примеры приводятся у E. L. Bode, The First Easter Morning: The Gospel Accounts of the Women s Visit to the Tomb of Jesus (AnB 45; Rome: Biblical Institute, 1970) 20–22] объяснить расхождения в списках женщин у Марка различными источниками неубедительны и излишни. Одна из теорий гласит, что «Мария, мать Иосии» (Мк 15:40) и «Мария Иаковлева» (Мк 16:1) пришли к Марку из разных источников, однако он отождествил их в 15:40, назвав женщину «матерью Иакова меньшего и Иосии». Однако гораздо проще предположить, что вначале Марк упоминает обоих сыновей этой женщины, приводя также и прозвище одного из них, чтобы помочь читателям/слушателям ее узнать — затем же (15:47; 16:1) называет ее более кратко, по именам то одного, то другого сына; точно так же, как Матфей вначале называет ее «Марией, матерью Иакова и Иосии» (Мф 27:56), а затем просто «другой Марией» (27:61; 28:1). То, что эта Мария во всех трех Евангелиях идентифицируется как «мать таких–то», не обязательно означает, как предполагает Тайссен (The Gospels, 178), что ее сыновья были более известны. Женщину по имени Мария, как бы она ни была хорошо известна, необходимо было отличать от других Марий — в частности, от Марии Магдалины. То, что ее именуют по сыновьям, а не, например, по мужу, говорит о том, что ее сыновья также были хорошо известны в христианской общине — но не о том, что они были более известны, чем мать.

140

О Саломии см.: Bauckham, Gospel Women, chapter 7: "The Two Salomes and the Secret Gospel of Mark".

141

To, что Матфей не включает мать сыновей Зеведеевых в группу свидетельниц у пустой гробницы, служит достаточным доказательством неверности распространенного мнения, что она и Саломия — одно лицо.

142

Возможно, это связано с тем, что имена Марии Магдалины и Иоанны представляют собой включение из главы 8:2–3, напоминая читателю, что эти женщины сопровождали Иисуса с начала его служения в Галилее до воскресения.

143

Dibelius, From Tradition, 182–183.

144

Byrskog, Story, 66.

145

Часто полагают, что Руф, сын Симона — тот же человек, что и Руф в Рим 16:13. В пользу этого говорит то, что Руф из Послания к Римлянам, очевидно, переехал в Рим из восточного Средиземноморья, поскольку Павел хорошо знает его мать. Связи между Иерусалимской церковью и церковью в Риме были очень тесными, и засвидетельствовано присутствие в Риме нескольких членов Иерусалимской церкви: Андроника и Юнии (Рим 16:7), Петра, Сильвана и Марка (1 Петр 5:12–13). Если Евангелие от Марка писалось в Риме, это — дополнительный аргумент в пользу идентификации Руфа у Марка с Руфом у Павла. С другой стороны, Руф — популярное имя у иудеев того времени, латинский эквивалент Рувима, так что вполне возможно, что речь идет о двух разных Руфах.

146

A. Meier, A Marginal Jew, vol.2, 657–659, приводит аргументы в пользу историчности этого предания о Марии Магдалине.

147

Так полагает, например, С. A Evans, Mark 8:27 — 16:20 (WBC 34В; Nashville: Nelson, 2001) 359.

148

В подробном исследовании евангельских рассказов о чудесах: G.Theissen, Miracle Stones of the Early Christian Tradition (tr. F. McDonagh; Edinburgh: Clark, 1983) 47–80 имена даже не упоминаются.

149

Первосвященника я включаю в число безымянных персонажей, поскольку, хотя в Лк 3:2 Лука называет по именам Анну и Каиафу, неясно, кто из них имеется в виду в 22:50, 54.

150

Этого ученика я отождествляю с Любимым Учеником (13:23 и далее; см. далее, главу 6), поэтому не вношу последнего в список.

151

Поскольку рассказ Луки о миропомазании взят не у Марка, а из другого источника, считаю неверным идентифицировать Симона у Луки (фарисея) с Симоном у Марка (прокаженным).

152

См. предыдущее примечание.

153

О вероятности того, что Клеопа, или Клопа (Ин 19:25), — одно лицо с Клеопой из Лк 24:18 см.: Bauckham, Gospel Women, 206–210.

154

Поскольку я не собираюсь обсуждать здесь вопрос, знал ли Иоанн синоптические Евангелия, список не ограничен именами, не встречающимися в остальных Евангелиях.

155

TSAJ 91; Tübingen, Mohr, 2002.

156

Ilan, Lexicon, 1.

157

Там же, 55 (таблица 4).

158

Прозвища не всегда легко отличить от вторых имен. Илан склонна считать прозвищами и исключать из списка все единичные и необъяснимые имена; я же включаю в список прозвища, функционирующие как имена (Lexicon, 46).

159

Ilan, Lexicon, 56–57.

160

R. Hachlili, "Hebrew Names, Personal Names, Family Names and Nicknames of Jews in the Second Temple Period," in J. W. van Hen ten and A.Brenner, eds., Families and Family Relations as Represented in Early Judaisms and Early Christianities (STAR 2; Leiden: Deo, 2000) 113–115, также приводит таблицы наиболее популярных мужских и женских имен. Они основаны на более узкой базе данных, чем у Илан. Вот шесть наиболее популярных мужских имен по версии Хачили:

Симеон/Симон 167

Иоханан 118

Иосиф 112

Иуда 96

Элеазар 85

Иошуа 60

161

Это: Агав, Вартимей / Тимей и Каиафа.

162

Это: Друзилла и Рода.

163

Статистику языкового происхождения имен см. у: Илан, Лексикон, 55.

164

M.Williams, "Palestinian Jewish Personal Names in Acts," in R.Bauckham, ed., The Book of Acts in Its Palestinian Setting (Grand Rapids: Eerdmans, 1995) 106–108.

165

Данные взяты из: W. Horbury and D.Noy, Jewish Inscriptions of Graeco–Roman Egypt (Cambridge: Cambridge University Press, 1992). В отличие от результатов, основанных на сведениях Илан, эти данные не охватывают литературные источники и папирусы.

166

Williams, "Palestinian Jewish Personal Names," 106–107; Ilan, Lexicon, 6–9, 56.

167

N.G.Cohen, "Jewish Names as Cultural Indicators in Antiquity," JSJ 7 (1967) 112–117. An ossuary inscription [L. Y. Rahmani, A Catalogue of Jewish Ossuaries in the Collections of the State of Israel (Jerusalem: Israel Antiquities Authority/Israel Academy of Sciences and Humanities, 1994), number 651], называет одного и того же человека Симоном и Шимоном, записывая оба имени еврейским алфавитом и указывая, что второе — еврейское имя, а первое — еврейская транслитерация греческого имени.

168

Имена родоначальников двенадцати колен израильских у Илан представлены так:

Эта таблица ясно показывает, что имена 12 патриархов использовались вовсе не в честь патриархов.

169

Следовательно, J. P. Meier, A Marginal Jew, vol. 1 (New York: Doubleday, 1991) 206, and vol. 3 (New York: Doubleday, 2001) 616, ошибается, полагая, что «каждое имя в семье Иисуса восходит к началам истории Израиля: патриарх Иаков, давший Израилю свое имя; двенадцать сыновей (и двенадцать колен) Израилевых — из них мы видим Иуду, Иосифа и Симеона; Мириам — сестра Моисея; и наконец, Иошуа/Иисус — наследник Моисея, вождь, который ввел Израиль в землю обетованную» [616; cf. also S.McKnight, Л New Vision for Israel (Grand Rapids: Eerdmans, 1999) 2 n. 3]. Это может относиться лишь к именам Иаков и Иошуа, в которых, быть может, воспоминания о происхождении Израиля и покорении земли обетованной смешались с более свежей памятью о восстании Маккавеев. Однако почему бы не предположить, что семья выбрала эти имена просто из–за их широчайшей популярности?

170

Каталог Илан показывает, что и Williams, "Palestinian Jewish Personal Names", 107 («мало использовалось» в Палестине), и R. Hachili, "Hebrew Names," 85 («редко используемое») ошибались, считая имя Иаков непопулярным, хотя Хачили верно указывает на непопулярность имен Авраам и Исаак.

171

Илан, Лексикон, 7.

172

Однако предположение Илан поддерживает J.A.Goldstein, II Maccabees (АВ41А; New York: Doubleday, 1984) 299–300, 334–335; он же видит седьмого брата в Эзре (вариант чтения имени Элеазар) в 2 Мак 8:23.

173

См. b. Sota 10b и 36b, где значение имен Иуда и Иосиф объясняется через ссылку на YHWH.

174

В у. Ta'anith 65 имя Израиль связывается с YHWH, поскольку начинается с буквы «йод».

175

Bauckham, Gospel Women (Grand Rapids: Eerdmans, 2002) 97.

176

Здесь перед нами случай, когда популярность имени не может быть объяснена отсылкой к персонажу Еврейской Библии. Иудеи, называвшие детей Измаилами, явно не думали при этом о библейском Измаиле — сыне Авраама, прародителе арабов.

177

В списке Илан (Lexicon, 185) он стоит под номером 1.

178

Позднейшая раввинистическая традиция (b. Sanhédrin, 98b) утверждает, что имя Мессии — Менахем, сын Езекии (несомненно, имеется в виду царь Езекия).

179

Илан (Лексикон, 190) приводит один случай, но чтение имени здесь сомнительно.

180

Единственный случай в «Лексиконе» Илан (63) относится к самарянину.

181

Впрочем, патронимии в Рассеянии (как и во всем Древнем мире) были широко распространены, как и обычай давать одному человеку два имени на разных языках.

182

Примеры полного и сокращенного имен одного и того же человека на могильных камнях см. у: Rahmani, Л Catalogue, №№ 9, 42, 270, 370 и 468.

183

См. там же, № 342.

184

Другие примеры, а также исследование феномена патронимов, употребляемых вместо личных имен, см. у: J.Naveh, "Nameless People," IE] 40 (1990) 108–123.

185

Y.Yadin and J.Naveh, eds., Masada I: The Aramaic and Hebrew Ostraca and jar Inscriptions from Masada (Jerusalem: Israel Exploration Society/Hebrew University of Jerusalem, 1989) 23–56, №№ 415, 420, 421, 422, 425, 480, 481, 482, 483, 502, and 577. Единственный пример патронима вместо имени на могильном камне находим в «Каталоге» Рахмани под номером 571: Бар Наум.

186

В Рассеянии это имя также не встречается.

187

Илан, Лексикон, 18. Однако она указывает, что тот же феномен встречается в некоторых других случаях греческой транслитерации с арамейского — у Евсевия, Епифания и Диона Кассия.

188

См., например, Рахмани, Каталог, № 559.

189

Там же, №№ 822 и 868.

190

Там же, № 150: «Симеон и жена [его]».

191

Там же, № 552; ср. Илан, Лексикон, 443. Очевидно, что она была взрослой женщиной, а не ребенком.

192

Рахмани, Каталог, № 421; Илан, Лексикон, 300.

193

М. Schwabe and В. Lifshitz, Beth Shearim, vol. 2: The Greek Inscriptions (Jerusalem: Massada, 1974) №№ 28, 198. Схожие примеры смотри у Hachili, "Hebrew Names," 104.

194

Греческий и еврейский термины, в современных переводах передаваемые как «проказа» (sära'at, lepra), относились не только к проказе в современном смысле (болезни Хансена), но и к другим серьезным кожным заболеваниям.

195

О прозвищах «бен» или «бар» см.: Naveh, "Nameless People".

196

Илан, Лексикон, 395–396; однако неясно, в каком из этих шести случаев Савва — настоящее имя.

197

Имена, связанные с шаббатом (Саббатай и различные его варианты), были широко распространены среди иудеев Рассеяния, где соблюдение субботы наиболее четко отличало иудеев от язычников.

198

С. К. Barrett, A Critical and Exegetical Commentary on the Acts of the Apostles, vol. 1 (ICC; Edinburgh: Clark, 1994) 258–259.

199

Илан в своем «Лексиконе» (337–338) в этих двух случаях понимает греческое Kyrënaios как латинское имя Квирин (в греческом тексте Иосифа Флавия и в НЗ переданное как Kurënios); почему — трудно сказать. Kurènaios имеет параллель в Мк 15:21 в связи с Симоном Киринеянином, а также в Деян 6:9; 11:20, где речь, несомненно, идет о людях из Кирены. Филон и Гиллель — без сомнения, иудеи из Рассеяния, переехавшие, как и Симон, на постоянное жительство в Иерусалим.

200

Рахмани, Каталог, № 99. Возможно, надгробия Сары, дочери Симона, и Александра, сына Симона, найденные в одной гробнице в долине Кидрон, принадлежали членам семьи Симона Киринеянина [J. P. Kane, "The Ossuary Inscriptions of Jerusalem," JSS 23 (1978) 278–279].

201

Kane, там же, 279.

202

Илан, Лексикон, № 98.

203

Yadin and J.Naveh, eds., Masada I, 22, № 404.

204

Рахмани, Каталог, №№ 797 и 803. Другие примеры смотри у Хачили, 98–99; в Илан, Лексикон, 34.

205

Рахмани, Каталог, № 257.

206

Илан, Лексикон, 46; Хачили, 92–95.

207

Илан, Лексикон, 84; Хачили, 94, 103.

208

Отождествление этого человека с первосвященником Каиафой широко распространено, однако см. и сомнения: W. Horbury, "The 'Caiaphas' Ossuaries and Joseph Caiaphas," PEQ 126 (1994) 32–48. Возражения рассматривает и отвечает на них Н. К. Bond, Caiaphas: Friend of Rome and Judge of Jesus? (Louisville: Westminster John Knox, 2004) 1–8, хотя она полагает, что точно установить личность погребенного невозможно: того же мнения придерживается и J. С. VanderKam, From Joshua to Caiaphas: High Priests after the Exile (Minneapolis: Fortress, 2004) 435–436.

209

Илан, Лексикон, 408.

210

Хачили, 100.

211

Эти и другие примеры: Хачили, 102.

212

Статистика основана на данных, приведенных в: Илан, Лексикон.

213

Исключены Симон Волхв (самарянин) и Симон Киринеянин (родившийся в Рассеянии).

214

Имеется в виду Лазарь из Ин 11–12. Лазарь из притчи (Лк 16:20) исключен как заведомо вымышленный персонаж.

215

Иуду в Лк 16:16 и Иуду в Ин 14:22 Илан считает разными людьми, я — одним и тем же. Как и Илан, я исключаю Иуду из Деян 9:11, поскольку он — не палестинец, а сириец.

216

Сюда включены Иоанн из Деян 4:6 (где приводится вариантное чтение: Ионафан), а также Иоанн, отец Симона Петра по Ин 1:42; 21:15. Илан не включает в список последнего, полагая, что отца Петра звали Ионой, как назван он в Мф 16:17.

217

В отличие от Илан, я считаю, что Иешуа из 4Q551 — возможно, вымышленный персонаж.

218

Вместе с Илан я включаю сюда Иисуса, отца Елимы Вариисуса (Деян 13:6–8). Хотя этот персонаж и появляется на Кипре, арамейская форма его патронима заставляет предположить, хотя и не со стопроцентной вероятностью, что он родился в Палестине. Имя Елима Илан в список не включает, по–видимому, полагая, что в Палестине родился отец, а не сын.

219

Ананию из Деян 9:10 я исключаю, поскольку он, по–видимому, не палестинец, а сириец. Илан этого не отмечает, хотя отмечает для Иуды из Деян 9:11. Возможно, это связано с тем, что Анания был христианином (и, следовательно, мог приехать в Дамаск из Палестины), а Иуда — нет. Однако мне это не кажется достаточной причиной сомневаться, что Анания родился в Дамаске.

220

В отличие от Илан, я считаю, что Ионафан из 4Q551 — возможно, вымышленный персонаж.

221

Вариантное чтение Деян 4:6, не включенное в список Илан.

222

Илан также включает в список Ионафана, появляющегося только в славянской версии «Иудейской войны», 1.364.

223

В отличие от Илан, я исключаю из списка Иакова, деда Иисуса из родословия по Матфею (Мф 1:15–16). Это единственное учтенное ею имя из обоих евангельских родословий. Родословия Иисуса представляют собой отдельный случай, и, на мой взгляд, лучше исключить из статистики все приведенные имена. На мой взгляд, семейные предания о предках Иисуса более точно воспроизводит родословие Луки, чем родословие Матфея.

224

Илан также включает в список Анана, появляющегося только в славянской версии «Иудейской войны», 1.364.

225

В отличие от Илан, я считаю, что Измаил из 4Q551 — возможно, вымышленный персонаж.

226

Савл из Тарса исключен, поскольку родился в Рассеянии.

227

Илан также включает в список Левия, появляющегося только в славянской версии «Иудейской войны», 1.364.

228

Мнасон (Деян 21:16) исключен как житель Кипра. Илан его не учитывает вообще.

229

На мой взгляд, Иосиф Флавий упоминает трех человек по имени Гурион, на взгляд Илан — только двоих; см. R. Bauckham, "Nicodemus and the Gurion Family," JTS 46 (1996) 1–37.

230

Филипп, один из семи апостолов (Деян 6:5), не включен в список, поскольку, возможно, родился в Рассеянии.

231

Илан считает, что Алфей, отец Левия (Мк 2:14), и Алфей, отец Иакова (Мк 3:18), — одно и то же лицо. Я полагаю, что такое возможно, но, скорее, все–таки это разные люди.

232

В Деян 1:23 это латинское имя, принятое Иосифом Варсавой.

233

Илан считает Клеопу в Лк 24:18, Клопу в Ин 19:25 и Клопу у Евсевия, Церковная история, 3.11, тремя разными лицами; однако, на мой взгляд, это один и тот же человек.

234

Это Иоанн Марк, принявший в дополнение к своему еврейскому имени Иоанн латинское имя Марк.

235

По Матфею, это отец Симона Петра (Мф 16:17), хотя Иоанн (1:42) называет его отца Иоанном.

236

На мой взгляд, все четыре человека, носящие это имя в источниках, — члены одного аристократического семейства: см. Bauckham, "Nicodemus and the Gurion Family".

237

На мой взгляд, это имя Адддй, сокращенная форма от Адайя. Апостол Эдессы (которого иногда смешивают с Фаддеем) в христианской традиции известен как Адддй [самое раннее упоминание о нем мы встречаем в «Первом Апокалипсисе Иакова» из Наг–Хаммади (CG, V) 36:16]; в отличие от Илан, я считаю его исторической личностью и, предположительно, членом Иерусалимской церкви.

238

Имена, которые, по моему мнению (часто совпадающему с мнением Илан), могут быть прозвищами, в список не включены.

239

Статистика основана на данных, приведенных в Илан, Лексикон.

240

Возможно, сокращенная форма имени Марфа. На одном надгробии одна и та же женщина названа Марфой и Марой (Илан, № 4).

241

О критике форм см. далее, главу 10.

242

Немецкий термин, который чаще переводится как «произведение общины» или «формула, созданная общиной».

243

В. Gerhardsson, The Reliability of the Gospel Tradition (Peabody: Hendrickson, 2001) 74.

244

Там же, 73; В. Gerhardsson, Memory and Manuscript (ASNU 22; Uppsala: Almqvist and Wiksells, 1961) 329–330.

245

Впрочем, сам Герхардссон признает, что «очевидцы» из Пролога Луки — это «прежде всего, двенадцать апостолов, но едва ли они одни». В. Gerhardsson, The Gospel Tradition [CB(NT)15; Malmö: Gleerup, 1986] 29.

246

Одну из последних попыток объяснить происхождение Двенадцати, не возводя их к Иисусу, см. у: Н. О. Guenther, The Footprints of Jesus' Twelve in Early Christian Traditions (American University Studies 7/7; New York: Lang, 1985).

247

См., например, R.P.Meye, Jesus and the Twelve: Discipleship and Redaction in Mark's Gospel (Grand Rapids: Eerdmans, 1968), глава 8; B.F.Meyer, The Aims of Jesus (London: SCM, 1979) 153–154; M.Hengel, The Charismatic Leader and His Followers (tr. J.C.G.Grieg; Edinburgh: Clark, 1981) 68; E.P.Sanders, Jesus and Judaism (London: SCM, 1985) 98–106; R. A. Horsley, Jesus and the Spiral of Violence (Minneapolis: Fortress, 1993) 199–208; N.T.Wright, Jesus and the Victory of God (London: SPCK, 1996) 299–300; G.Theissen and A. Merz, The Historical Jesus (tr. J.Bowden; London: SCM, 1998) 216–217; M.Casey, Aramaic Sources of Mark's Gospel (SNTSMS 102; Cambridge: Cambridge University Press, 1998) 194–196; J. D. G. Dunn, Jesus Remembered (Grand Rapids: Eerdmans, 2003) 507–511.

248

J. P. Meier, A Marginal Jew, vol. 3 (New York: Doubleday, 2001) 128–147: в книгу включена его более ранняя статья: "The Circle of the Twelve: Did It Exist during Jesus' Public Ministry?" JBL 116 (1997) 635–672.

249

W.Horbury, "The Twelve and the Phylarchs," NTS 32 (1986) 503–527.

250

S. M. Bryan, Jesus and Israel's Traditions of Judgement and Restoration (SNTSMS 117; Cambridge: Cambridge University Press, 2002) 123–124.

251

См., например, Hengel, The Charismatic Leader, 60; Meier, A Marginal Jew, vol. 3, 148–154.

252

W. D. Davies and D. C. Allison, A Critical and Exegetical Commentary on the Gospel according to Saint Matthew, vol. 2 (Edinburgh: Clark, 1991) 150.

253

F. Bovon, Luke 1 (Hermeneia; Minneapolis: Fortress, 2002) 211. Отметим важность того факта, что Лука вторично перечисляет апостолов в начале Книги Деяний (Деян 1:13), перед тем, как начать рассказ об их проповеди.

254

О проблеме, связанной с этим прозвищем, см. недавние работы M.Casey, Aramaic Sources of Mark's Gospel (SNTSMS 102; Cambridge: Cambridge University Press, 197–198; R.T. France, The Gospel of Mark (NIGTC; Grand Rapids: Eerdmans, 2002) 161–162.

255

Мы не обсуждаем здесь имя Леввей или Лаввей, появляющееся в некоторых текстах Мк 3:18 и Мф 10:3 либо вместо Фаддея, либо как дополнительное к нему. Каково бы ни было происхождение этого имени, оно, по всей видимости, добавлено в Евангелия позже.

256

J. A. Fitzmyer, The Gospel according to Luke l–IX (AB 28; New York: Doubleday, 1981) 620.

257

Meier, A Marginal Jew, vol. 3, 131; Casey, Aramaic Sources, 195–196.

258

Meier, A Marginal Jew, vol. 3, 131.

259

Эта форма встречается в раввинистической литературе, причем относится к человеку, жившему в интересующий нас период: Tal Ilan, Lexicon of Jewish Names in Late Antiquity (Tübingen: Mohr, 2002) 283, № 3. На одном надгробии встречается то же имя как в еврейской (Tadda), так и в греческой транскрипции ([Thad]da): Ilan, Lexicon, 283, № 6.

260

Эта форма встречается на одном надгробии (Rahmani № 114: Thadaiou) и в качестве имени трех человек на двух папирусах из Иудейской пустыни: Пап, Lexicon, 283, №№ 7–10. Еще одна, по–другому эллинизированная форма, записанная еврейским алфавитом, также встречается на надгробии: Taddiôn: Ilan, Lexicon, 283, № 5. Старое предположение, что имя Фамей/Таддай происходит от арамейского «тад» (евр. «шад»), что означает «грудь», ошибочно: оно опровергнуто G. Dalman, The Words of Jesus (tr. D. M. Kay; Edinburgh: Clark, 1902) 50; Ε.Nestle, "Thaddaeus," in J.Hastings, ed., A Dictionary of the Bible, vol. 4 (Edinburgh: Clark, 1902) 741; but cf. R.Harris, The Twelve Apostles (Cambridge: Heffer, 1927) 28–29; W.D.Davies and D.C.Allison, A Critical and Exegetical Commentary on the Gospel according to Saint Matthew, vol. 2 (ICC; Edinburgh: Clark, 1991) 156 n. 52. M.J.Wilkins, "Disciples," in J.B.Green and S. McKnight, eds., Dictionary of Jesus and the Gospels (Downers Grove: InterVarsity, 1992) 181, также ошибается, утверждая, что «Фаддей — прозвище или наименование местности».

261

Илан, Лексикон, 283, №№ 3, 5–10.

262

Там же, 10–11.

263

Рахмани, № 477 (оба имени записаны еврейским алфавитом).

264

Ср. «Лексикон» Илан 423, № 1.

265

Рахмани, № 868. Алекса — арамеизированное сокращение довольно популярного женского имени Александра.

266

Рахмани, № 868 (оба имени записаны греческим алфавитом). Симон — греческое имя, хотя оно часто использовалось как эквивалент еврейского имени Симеон.

267

Рахмани, № 95 (оба имени записаны греческим алфавитом).

268

Рахмани, №№ 789 и 796; ср. Илан, Лексикон, 200, № 10.

269

Другие еврейские и греческие имена, воспринимавшиеся как эквивалентные по звучанию, см. у: Иосиф Флавий, Иудейские древности, 12.239, 385.

270

R. Bauckham, "Paul and Other Jews with Latin Names," in A. Christophersen, С.Claussen, J.Frey, and В.Longenecker, eds., Paul, Luke and the Graeco–Koman World: Essays in Honour of Alexander J.M.Wedderburn (JSNTSup 217; Sheffield: Sheffield Academic, 2002) 207–210.

271

J.Jeremias, New Testament Theology (tr. J. Bowden; London: SCM, 1971) 232–233.

272

Позднейшая ассоциация Фадд,ея с проповедью в Эдессе (Евсевий, Церковная история, 1.13; 2.1.6–8) вызвана тем, что его спутали с Адд,аем. Однако воспоминание об ученике Иисуса Фаддее, возможно, сохранилось в раввинистическом списке пяти учеников Иисуса в £ Санхедрин, 43а, где присутствует имя Тода. Вполне вероятно, что имя Фаддей было переделано в «Тода» ради переклички с цитатами из Пс 99:1 и 49:23; об этом см. R.Bauckham, "Nicodemus and the Gurion Family," JTS 46 (1996) 34–37.

273

Данные по распространенности имен см. в таблице 6.

274

Однако, хотя имя Маттафия имеет множество форм, евангельская сокращенная форма Матфей (Маттай) не очень распространена. Она встречается только семь раз: Илан, Лексикон, 191–193, №№ 16 (евангельский Маттайос), 32, 40 и 43 (Маттай), 45 (Маттайо), 52 (Маттайос) и 53 (Маттайу).

275

Причем в одном из этих трех случаев имя может быть женским: Илан, Лексикон, 262–263, №3.

276

Отметим, что в Деян 21:8 Филипп идентифицируется как «Филипп благовестник, один из Семи» — судя по всему, для того, чтобы отличить его от Филиппа из числа Двенадцати.

277

Различные формы этого имени см. в Илан, Лексикон, 304–305.

278

См. J. A. Fitzmyer, "Aramaic Kepha* and Peter's Name in the New Testament," in Fitzmyer, To Advance the Gospel (New York: Crossroad, 1981) 112–124; M.Bockmuehl, "Simon Peter's Names in Jewish Sources," JJS 55 (2004) 58–80.

279

Помимо отца Петра, Илан в своем «Лексиконе» перечисляет еще трех человек по имени Иона: «Иона» еврейскими буквами Yônâh (№№ 2 и 4) и «Иона» греческими буквами Iôna (№3). Поэтому вполне возможно, что Bariôna в Мф 16:17 — греческая транслитерация арамейского bar Yônâh. Однако, учитывая Ин 1:42, более вероятно, что арамейский оригинал звучал как bar Yôhana' , где «Йохана» — арамейская форма еврейского имени Yôhânân (Иоанн). Среди 122 упоминаний имени Иоанн (Иоханан) эту арамейскую форму мы встречаем четырежды: см. Илан, Лексикон, 135–137, №№ 44, 89, 90 и 91. Bockmuehl, "Simon Peter's Names," 66–67, возражает против другого предположения — что еврейское Yônâh использовалось как уменьшительная форма от «Иоанн». Я же утверждаю, что арамейское Yôhana' в Мф 16:17 транслитерировано как Iôna, в то время как Иоанн (Ин 1:42), верно поняв это имя как форму еврейского Yôhânân, использовал обычную греческую транслитерацию последнего: Iôannês (Иоанн).

280

Meier, A Marginal Jew, vol. 3, 132.

281

Meier, A Marginal Jew, vol. 3, 205–208, дает хороший обзор деятельности зелотов.

282

Meier, A Marginal Jew, vol. 3, 206.

283

Y.Yadin and J.Naveh, eds., Masada·I: The Aramaic and Hebrew Ostraca and Jar Inscriptions from Masada (Jerusalem: Israel Exploration Society/Hebrew University of Jerusalem, 1989) 41, № 474; см. R.Hachlili, "Hebrew Names, Personal Names, Family Names and Nicknames of Jews in the Second Temple Period," in J.W.van Henten and A.Brenner, eds., Families and Family Relations as Represented in Early Judaisms and Early Christianities (STAR 2; Leiden: Deo, 2000) 101.

284

Илан, Лексикон, 416, №3: Тома (папирус Ядин 10, 15).

285

Обзор современных гипотез см. у R. Е. Brown, The Death of theMessiah, vol. 2 (New York: Doubleday, 1994) 1413–1416; W. Klassen, Judas: Betrayer or Friend of Jesus* (London: SCM, 1996) 32–34; Meier, A Marginal Jew, vol. 3, 208–211. Никто не считает, что имеющихся у нас свидетельств достаточно для решения этого вопроса, хотя Мейер и полагает, что использование этого имени у Иоанна — сильный довод в пользу гипотезы, что «Искариот» указывает на место рождения.

286

Dalman, The Words, 51–52. Brown, The Death, 1414, ошибается, считая эти раввинистические параллели не имеющими отношения к делу только из–за их датировки. Отметим также, что Иосиф Флавий в «Иудейских древностях», 18.4 пишет: îoudas Gaulanitès апêг, что соответствует еврейскому Yehûdah 'tsfo ha–gôlan (Хачили, Еврейские имена, 99).

287

Хачили, Еврейские имена, 98–99.

288

Хачили, Еврейские имена, 98; Илан, Лексикон, 177 (№20), 205 (Пелатия), 222 (№129).

289

См., например, Davies and Allison, A Critical and Exegetical Commentary, vol. 2, 157 n. 59: «Если Иуда был родом из Кериота — значит, он был единственным учеником–негалилеянином». Но в любом случае, откуда такая уверенность, что все остальные ученики были из Галилеи? О месте рождения Варфоломея, Фамея / Иуды Иаковлева и Симона Зилота у нас нет никаких сведений.

290

Илан, Лексикон, 191–193, номера 3, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 13, 14, 15 (греч. Matthias), 17 (Maththias, Acts 1:23), 18 (Matthias), 19, 20, 21, 22, 23 (арам. Mattiya'), 24, 26, 27 (евр. Mattiyah), 28 (греч. Mathiou), 30, 31, 33, 35, 36 (евр. Mattiyah), 39, 47 (греч. Mathiou), 49, 55 (евр. Mattiyah), 62 (греч. Mathia), and 63 (евр. Mattiyah).

291

Список служителей храма в м. Шекалим 5:1 напоминает список Двенадцати тем, что в нем встречаются вперемежку одни личные имена, имена с патронимами, одни патронимы, одни прозвища; см. J. Naveh, "Nameless People", ÎEJ 40 (1990) 109–111, который, сравнивая этот список с другими аналогичными, приходит к выводу, что в нем перечисляются храмовые служители из одного поколения.

292

Такую позицию занимает, например, D. А. Hagner, Matthew 1–13 (WBC 33А; Dallas: Word, 1993) 237–238.

293

Этот аргумент приводит и подробно обосновывает Е. Best, Following Jesus: Discipleship in the Gospel of Mark (JSNTSup 4; Sheffield: Sheffield Academic, 1981) 176–177.

294

Следовательно, параллели, проводимые Davies and Allison, A Critical and Exegetical Commentary, vol. 2, 98, n. 85; R. H. Gundry, Matthew: A Commentary on His Handbook for a Mixed Church under Persecution (second edition; Grand Rapids: Eerdmans, 1994) 166, не имеют отношения к делу. W.L.Lane, The Gospel of Mark (NICNT; Grand Rapids: Eerdmans, 1974) 100–101, n. 29, приводит три примера из набатейских надписей — однако из них вряд ли можно почерпнуть информацию об иудейской ономастической практике.

295

Заметим, что перед нами определенно форма греческого имени Симон, а не иудейского Симеон.

296

Илан, Лексикон, 226 (Симон 250), 81 (Бенайя 11).

297

Илан, Лексикон, 155 (Иосиф 167), 89 (Зебедия 3).

298

Илан, Лексикон, 113 (Иуда 26), 360 (Ади 2).

299

Илан, Лексикон, 237 (Техина 1), 65 (Элеазар 7). Женщина, названная на надгробии одновременно Марфой и Марой (Илан, Лексикон, 422–423) — не пример того же феномена, поскольку Мара — скорее всего, уменьшительная форма от Марфы. То же можно сказать и о женщине, названной на надгробии одновременно Марой и Мариамной [Рахмани, Каталог, №701; однако Илан не учитывает это упоминание имени Мара; ср. Илан, Лексикон, 244 (Мариам 52), 422–423] — здесь имя Мара могло использоваться как уменьшительная форма от Мариамны. В случаях Рахмани №№ 31 и 552 два имени могли принадлежать одной женщине, но, скорее, принадлежали двум разным. Рахмани в № 14 приводит два или три подобных случая из более поздней раввинистической литературы (б. Песикта, 113Ь — 114а; б. Гитин, 34b).

300

См. Yadin and Naveh, eds., Masada I, 57.

301

Тот же аргумент применим к предположению C.E.Hill, "The Identity of John's Nathanael," JSNT 67 (1997) 45–61, что Нафанаил (Ин 1:45) - тот же человек, что и Иаков Алфеев в списке Двенадцати. Примеры, приводимые Хиллом в пользу того, что палестинский иудей мог носить два еврейских имени (57), в этом случае неприменимы. Второе имя Иуды Маккавея — всего лишь прозвище, как и «Фома» в двойном имени «Иуда Фома» (данном Фоме из числа Двенадцати сирийской христианской традицией); второе имя Иосифа Каиафы — фамилия, первоначально возникшая как прозвище. Эти случаи нельзя признать одновременным использованием двух еврейских личных имен, как Иаков и Нафанаил. В действительности, хотя уже с середины II века предпринимались попытки отождествить Нафанаила с кем–либо из Двенадцати (Хилл показывает, что он отождествлен с Иаковом Алфеевым в «Послании апостольском»), нет никаких причин считать Нафанаила, упоминаемого в Евангелии от Иоанна, одним из Двенадцати.

302

Davies and Allison, A Critical and Exegetical Commentary, vol. 2, 98–99.

303

R.Pesch, "Levi–Matthäus (Mc 2_14/Mt 9_9 10_3). Ein Beitrag zur Lôsung eines alten Problems," ZNW 59 (1968) 347–351; Meier, A Marginal Jew, vol. 3, 165 n. 3.

304

M.Kiley, "Why 'Matthew' in Matt 9, 9–13?" Bib 65 (1984) 347–351.

305

M. Hengel, Studies in the Gospel of Mark (tr. J. Bowden; London: SCM, 1985), глава 3; idem, The Four Gospeh and the One Gospel of Jesus Christ (tr. J. Bowden; London: SCM, 2000) 48–56. См. также далее, главу 12.

306

G. D. Kilpatrick, The Origins of the Gospel according to St. Matthew (Oxford: Oxford University Press, 1946) 138.

307

Выражение «пребывал и обращался с нами» — семитизм или септагинтализм (см., например, Пс 120:8); буквально оно означает «приходил и уходил».

308

Возможно, речь идет не о крещении именно Иисуса, а о служении Иоанна в целом.

309

К этому привлекает внимание R. Riesner, Jesus als Lehrer (WUNT 2/7; Tübingen: Mohr Siebeck, 1981) 486.

310

Значение этого глагола мы обсудим далее.

311

L.Alexander, The Preface to Luke's Gospel (SNTSMS 78; Cambridge: Cambridge University Press, 1993) 120.

312

В The Preface она использует термин «научный», но в своей статье "Formal Elements and Genre: Which Greco–Roman Prologues Most Closely Parallel the Lucan Prologue?" в D. P. Moessner, ed., Jesus and the Heritage of Israel (Harrisburg: Trinity, 1999) 9–26 заменяет это определение на «технический», что, пожалуй, больше подходит к темам, охватываемым обсуждаемой литературой. V. К. Robbins, "The Claims of the Prologues and Greco–Roman Rhetoric: The Prefaces to Luke and Acts in Light of Greco–Roman Rhetorical Strategies," in Moessner, ed., Jesus, 66, предлагает термин «профессионально–ориентированная литература».

313

L. С. A. Alexander, "The Preface to Acts and the Historians," in B. Witherington III, ed., History, Literature and Society in the Book of Acts (Cambridge: Cambridge University Press, 1996) 100–101; там же, "Formal Elements", 23.

314

См. особенно D.D.Schmidt, "Rhetorical Influences and Genre: Luke's Preface and the Rhetoric of Hellenistic Historiography," in Moessner, ed., Jesus, 27–60.

315

D. Ε. Aune, "Luke 1:1–4: Historical or Scientific Prooimion*" in A. Christopherson, C.Claussen, J.Frey, and B.Longenecker eds., Paul, Luke and the Graeco–Roman World: Essays in Honour of Alexander J.M.Wedderburn [JSNTSup 217 (Sheffield: Sheffield Academic, 2002) 142].

316

Aune, "Luke 1:1–4", 148. Александер ("Formal Elements", 23) практически с ним согласна: «Такой читатель [то есть образованный античный читатель] мог рассматривать труд Луки в лучшем случае как «сырой материал», который мог бы обработать настоящий историк — нечто вроде упоминаемого Лукианом «военного дневника», который вел армейский хирург во время Парфянской войны». Александер здесь ссылается на «Как надо писать историю», 16, Лукиана.

317

Aune, "Luke 1:1–4", 148.

318

Schmidt, "Rhetorical Influences", 59.

319

Alexander, The Preface, 34–41, 80–82, 120–122.

320

Там же, 122–123, 124–125.

321

S. Byrskog, Story as History — History as Story (Tübingen: Mohr, 2000) 48–49.

322

Alexander, The Preface, 38–39.

323

Там же, 120; Alexander, "Formal Elements", 20–21.

324

Цит. по: Schmidt, "Rhetorical Influences", 52, #91.

325

Aune, "Luke 1:1–4", 145–147.

326

Там же, 148.

327

Плутарх, «Пир семи мудрецов», цит. по: Aune, там же, 145.

328

На те же требования к квалификации очевидца указывает и выбор Полибием Гая Лелия в качестве достоверного источника информации о Сципионе Африканском, поскольку «с юности и до самой смерти [он] был свидетелем всех его слов и дел» (Полибий, 10.3.2).

329

Дионисий Галикарнасский, De Veterum Censura 11, цит. по: D. Moessner, "The Appeal and Power of Poetics (Luke 1:1–4): Luke's Superior Credentials (παρηκολουθηκότι), Narrative Sequence (καθεξής) and Firmness of Understanding (ή ασφάλεια) for the Reader", in Moessner, ed., Jesus, 111.

330

Цит. по: Moessner, "The Appeal", 120.

331

К. Α. Kuhn, "Beginning the Witness: The αύτόπται και ύπηρέται of Luke's Infancy Narrative", NTS 49 (2003) 237–255. Кун ни слова не говорит о том, где и как Лука мог услышать рассказы этих людей — как пастухов, так и поименованных взрослых персонажей этой истории.

332

Alexander, The Preface, 119; J. A. Fitzmyer, The Gospel according to Luke I–IX (AB 28; New York: Doubleday, 1981) 294. Обычно полагают, что такое понимание грамматически неизбежно, хотя Kuhn, "Beginning the Witness", предупреждает, что это может быть не так.

333

Такое понимание предлагает, например, R.J.Dillon, From Eye–Witnesses to Ministers of the Word (AnBib 82; Rome: Biblical Institute Press, 1978), 270–272, особ, примечание 114 (и само заглавие книги).

334

С. A Evans, Saint Luke (Philadelphia: Trinity, 1990) 126.

335

См. особенно Alexander, The Preface, 128–130.

336

Moessner, The Appeal, 84–123. С последующими заключениями Мейсснера я не могу полностью согласиться. Значение этого слова у Иосифа Мейсснер подробнее обсуждает в своей ранней статье: "'Eyewitnesses/ 'Informed Contemporaries,' and 'Unknowing Inquirers': Josephus' Criteria for Authentic Historiography and the Meaning of ΠΑΡΑΚΟΛΟΥΘΕΩ," NovT 38 (1996) 105–122.

337

Alexander, The Preface, 130.

338

См. также ссылку на Элиана у Alexander, The Preface, 130.

339

В переводе: «Симона и Андрея, брата его»; однако в оригинальном тексте имя Симона повторяется здесь дважды.

340

Один из немногих комментаторов, вообще это заметивших, — R. A. Guelich, Mark 1:8–26 (WBA 34А; Dallas, Word, 1989) 50 — пишет: «Двойное упоминание Симона, скорее всего, указывает на важность этой фигуры для Евангелия от Марка».

341

Отметим также параллельное место у Матфея: «Симона, называемого Петром, и Андрея, брата его».

342

См. М. Hengel, The Four Gospeh and the One Gospel of Jesus Christ (tr. J. Bowden; London: SCM, 2000) 82: «Вставка "и Петра", разрывающая повествование, совершенно излишня: ведь Петр — один из "учеников"».

343

В древнейших рукописях Евангелие от Марка заканчивается на Мк 16:8. Исследователи считают, что 12 стихов к этой «краткой» версии Евангелия были добавлены позднее либо с целью гармонизировать содержание канонических Евангелий, либо с целью устранить допущенную ранее ошибку, в результате которой из текста последней главы Мк выпали стихи 9–20. — Прим. ред.

344

М. Hengel, Studies in the Gospel of Mark (tr. J. Bowden; London: SCM, 1985) 61; idem, The Four Gospels, 82.

345

Мои подсчеты здесь несколько отличаются от подсчетов R. Feldmeier, "The Portrayal of Peter in the Synoptic Gospels," in Hengel, Studies in the Gospel of Mark, 59.

346

Возможно, это число — символ полноты у иудеев — выбрано не случайно.

347

Хенгель, там же, с. 155, прим. 72, отмечает также, что упоминания о Петре «чаще встречаются в ключевых местах Евангелия: вначале, в перипетиях и в начале рассказа о Страстях». Я не уверен, что это имеет особое значение, тем более, что большая часть упоминаний в главе 14 связана с отречением Петра.

348

J.Marcus, Mark 1–8 (AB 27; New York: Doubleday, 1999) 24.

349

Здесь два упоминания имени Симона подряд связаны с тем, что Лука сокращает текст Марка, который гласит: «Выйдя вскоре из синагоги, пришли в дом Симона и Андрея, с Иаковом и Иоанном. Теща же Симонова лежала в горячке…» (1:29–30).

350

R. Bauckham, "John for Readers of Mark," in R. Bauckham, ed., The Gospels for All Christians: Rethinking the Gospel Audiences (Grand Rapids: Eerdmans, 1997) 147–171.

351

См. об этом в современной работе: R. Tansmuth, The Disciple with Many Faces: Martin HengeVs and James H. Charlesworth's Theories Concerning the Beloved Disciple (University of Helsinki Ph.D. thesis, 2004) 194–197, см. также 215.

352

R. Bauckham, "The Beloved Disciple as Ideal Author," )SNT 49 (1993) 21–44; reprinted in S.E.Porter and C.A.Evans, eds., The Johannine Writings (Biblical Seminar 32; Sheffield: Sheffield Academic, 1995) 46–68. См. также далее, главу 15.

353

В Деян 21:16 Мнасон Кипрянин описывается как «очень давний ученик». Слово archaios может означать здесь и то, что он был учеником Иисуса с самого начала его служения, как Двенадцать и другие, и то, что он был одним из основателей Иерусалимской церкви (ср. Деян 1:15; 15:7), а Иисуса, может быть, и совсем не знал. То, что он был уроженцем Кипра (и, скорее всего, переехал с Кипра в Иерусалим), делает первое менее вероятным — но не невозможным.

354

Это значение Лк 24:6 в новаторской манере разрабатывает C.Ricci, Mary Magdalene and Many Others (tr. P.Burns; Minneapolis: Fortress, 1994) 182–187; см. также M. — L.Rigato, "'"Remember" … Then They Remembered': Luke 24:6–8," in A. — J. Levine, ed., A Feminist Companion to Luke (Sheffield: Sheffield Academic, 2002) 269–280.

355

Более подробно я говорю об этом в: R. Bauckham, Gospel Women: Studies of the Named Women in the Gospels (Grand Rapids: Eerdmans, 2002) 186–194. Очень интересные наблюдения можно найти также в: С. Schemen LaHurd, "Re–Viewing Luke 15 with Arab Christian Women," in Levine, ed., A Feminist Companion to Luke, 246–268.

356

Все цитаты из «Александра» Лукиана приводятся по переводу А. М. Harmon в Loeb Classical Library: Lucian, vol. 6 (Cambridge: Harvard University Press, 1925) 173–253.

357

B.Baldwin, Studies in Lucian (Toronto: Hakkert, 1973) 104.

358

Это предположение D. L. Tiede, The Charismatic Figure as Miracle Worker (SBLDS 1; Missoula: Scholars, 1973) 63–64.

359

Большая часть свидетельств собрана: F. Cumont, Alexandre d'Abonotichos. On Episode de VHistoire du Paganisme au lie siècle de notre ère (Brussels: Hayez, 1887).

360

Так, например, C.Robinson, Lucian and His Influence in Europe (London: Duckworth, 1979) 59–60, считает эту историю по большей части вымышленной.

361

См. особенно C.P.Jones, Culture and Society in Lucian (Cambridge: Harvard University Press, 1986), глава 12.

362

Jones, Culture, 141; see also M. Caster, Études sur Alexandre ou Le Faux Prophète de Lucien (Paris: Société d'Édition "Les Belles Lettres," 1938) 52–58.

363

Robinson, Lucian, 60, в этом сомневается, однако, по мнению Jones, Culture, 145, это подтверждается свидетельствами, указывающими, что Лукиан имел друзей среди римской аристократии.

364

J.Schwartz, Biographie de Lucien de Samosate (Collection Latomus 83; Brussels: Latomus, 1965) 21.

365

Текст «Жизни Плотина» доступен в: P. Henry and H. — R. Schwyzer, eds., Plotini Opera, vol. 1 (Museum Lessianum Series Philosophica 33; Paris: Desclée de Brouwer/Brussels: L'Édition Universelle, 1951) 1–46; английские переводы — в: Plotinus, The Enneads (tr. S. MacKenna; third ed. revised by R. S. Page; London: Faber, 1962) 1–20, и M.J.Edwards, Neoplatonic Saints: The Lives of Plotinus and Proclus by Their Students (Translated Texts for Historians 35; Liverpool: Liverpool University Press, 2001). Цитаты приводятся по переводу Эдвардса.

366

О редакторской работе Порфирия см.: D.. O'Meara, Plotinus: An Introduction to the Enneads (Oxford: Clarendon, 1993) 8–10.

367

R. Valantasis, Spiritual Guides of the Third Century: A Semiotic Study of the Guide–Disciple Relationship in Christianity, Neoplatonism, Hermetism, and Gnosticism (HDR 27; Minneapolis: Fortress, 1991), глава 3.

368

Об Аммонии Сакке и других лицах, упомянутых в «Жизни Плотина», см. просопографию у: L. Brisson in L. Brisson, M. — O. Goulet–Cazu, R. Goulet, and D. O'Brien, Porphyre: La Vie de Plotin, vol. 1 (Paris: Vrin, 1982) 55–114.

369

Или одиннадцать, если принять, что Марцелл и Оронтий — два имени одного и того же человека.

370

См. таблицу в: L. Brisson, "Notices sur les Noms Propres," in Brisson, GouletCaze, Goulet, and O'Brien, Porphyre, 56.

371

Эдвардс в своем переводе (Neoplatonic Saints, 15) считает Марцелла и Оронтия двумя разными людьми; однако Бриссон, "Notices sur les Noms Propres," in Porphyre, 56, 102, полагает, что Оронтий (или Орронтий) — семейное имя Марцелла.

372

Об Амелии см. Brisson, "Notices", 65–69.

373

Edwards, Neoplatonic Saints, 7, η. 47.

374

Возможно, впрочем, что Порфирий провел с Плотином меньше времени, чем все остальные. Если это так, понятно, что он не говорит об этом открыто — хотя упоминает, что был с Плотином лишь на протяжении пяти–шести из этих двадцати шести лет.

375

Ср. «мы» в начале §23, по–видимому, относящееся ко всем ученикам вместе, но, возможно, и исключительно к Амелию и Порфирию.

376

P. Сох, Biography in Late Antiquity (Berkeley: University of California Press, 1983) 65, полагает, что Порфириево описание занятий в школе Плотина отчасти восходит к «собранию заметок» Амелия. Она говорит о «конспектах семинаров (scholia)», которые делал Амелий, а затем, переработав их, «составил из этих записей чуть ли не сто книг», которые посвятил своему приемному сыну (§ 3).Однако заметки Амелия, по всей видимости, представляли собой конспекты философских рассуждений: возможно, Порфирий пользовался ими, редактируя труды Плотина, однако едва ли в них содержался какой–либо материал, касающийся жизни учителя. О том, что происходило на семинарах, рассказывается лишь в §§ 13–15: из них §14 может быть основан на заметках Амелия, но может и представлять собой собственные наблюдения Порфирия; §§13 и 15 посвящены личному вкладу Порфирия в эти философские дискуссии. Поскольку в §3 прямо говорится об устных беседах Амелия с Порфирием, естественно предположить, что большая часть вклада Амелия в биографию Плотина носила устный характер. В § 17 Порфирий приводит обширные цитаты из одного трактата Амелия, адресованного Порфирию, в котором тот защищает от критики труды их учителя.

377

Отличия от Маркова Евангелия состоят в том, что Порфирий сам выступает героем своего произведения и что в его книге мало безымянных персонажей, тогда как в Евангелии от Марка их много.

378

Edwards, Neoplatonic Saints, xxxvii, ошибается, утверждая, что «ни одно имя ученика не появляется на страницах "Плотина" так часто, как имя самого Порфирия».

379

Brisson, "Notices," 81.

380

Edwards, Neoplatonic Saints, xxxvi.

381

О значении этого замечания см. Edwards, там же, 8, примечание 54, которое Эдварде заключает словами: «Такое самопревозношение типично [для Порфирия]».

382

Перевод из: Edwards, там же, 1–2.

383

Edwards, Neoplatonic Saints, xxxvi. Cox, Biography, 108–111, дает совершенно иную интерпретацию этого рассказа — по его мнению, Порфирий «очевидно, доволен» существованием портрета.

384

M.J.Edwards, "A Portrait of Plotinus," Classical Quarterly 43 (1993) 480–490, особ. 489–490. В отличие от Эдвардса, я не считаю, что в упоминаниях об Амелиевых записях лекций Плотина в §§ 19–20 заключена критика; напротив, в конечном счете Порфирий защищает Амелия от критики Лонгина.

385

J. P. Small, Wax Tablets of the Mind: Cognitive Studies of Memory and Literacy in Classical Antiquity (New York: Routledge, 1997) 34.

386

Edwards, Neoplatonic Saints, xxxv; подробнее: M.J. Edwards, "Birth, Death, and Divinity in Porphyry's Life of Plotinus," в T. Haag and P.Rousseau, eds., Greek Biography and Panegyric in Late Antiquity (Berkeley: University of California Press, 2000) 52–71.

387

Edwards, "Birth," 52–53, спорит здесь с Cox, Biography, 52, который видит в «Жизни Плотина» тот тип биографии, в которой философ изображается богоподобным человеком, а не (как в других случаях) сыном бога.

388

Edwards, Neoplatonic Saints, xxxiv.

389

Edwards, Neoplatonic Saints, xxxiv. С другой стороны, G. Clark, "Philosophie Lives and the Philosophic Life: Porphyry and Iamblichus," в H/tag and Rousseau, eds., Greek Biography, 42–43, выражает скепсис относительно важности христианства для Порфирия.

390

Отметим также убедительную параллель между вступительной фразой «Жизни Плотина» — «Плотин, философ, живший в наше время, как будто стыдился того, что имеет тело» — и Ин 1:14: «И Слово стало плотью и обитало с нами». Оба утверждения заменяют рассказ о происхождении и рождении, с которого обычно начинается биография.

391

Например, V.Taylor, The Gospel according to St. Mark (London: Macmillan, 1952) 82. Интересно отметить такую позицию у Тейлора, полностью (хотя и не без возражений) принимающего позиции критики форм.

392

R.E.Brown and J.P.Meier, Antioch and Rome (London: Chapman, 1983) 195–196. Их огульное отрицание очень типично. P.Perkins, Peter: Apostle for the Whole Church (second edition; Edinburgh: Clark, 2000) 53, рубит сплеча: «В наше время ученые считают, что Евангелие от Марка не основано на воспоминаниях апостола Петра».

393

C.H.Turner, "Marcan Usage: Notes Critical and Exegetical, on the Second Gospel V. The Movements of Jesus and His Disciples and the Crowd," JTS 26 (1925) 225–240; см. также: он же, Catholic and Apostolic: Collected Papers (ed. H.N.Bate; Milwaukee:Morehouse, 1931) 183–184. Статья Тернера, вместе с остальными из его одиннадцати «Заметок о языке Марка», воспроизведена в: J.K.Elliott, The Language and Style of the Gospel of Mark (NovTSup 71; Leiden: Brill, 1993). Я ссылаюсь на оригинальное издание.

394

T.W.Manson, Studies in the Gospels and Epistles (ed. M.Black; Manchester: Manchester University Press, 1962) 40–43.

395

Taylor, The Gospel according to St. Mark, 48.

396

S. Byrskog, Story as History–History as Story (WUNT 123; Tubingen:Mohr, 2000; reprinted Leiden: Brill, 2002) 289 n. 181, вкратце упоминает аргументы Мэнсона, основанные на работе Тернера.

397

Тернер здесь говорит о «безличных глаголах», что не совсем верно. Он имеет в виду, что подлежащее остается невыраженным. Однако всегда в этих случаях за действием стоит определенная группа личностей, а не просто «люди вообще».

398

В четырнадцати случаях это глагол erchesthai или его составная форма.

399

Комментаторы расходятся в вопросе об Мк 1:29, где множественное число делает предложение неполным — поэтому некоторые предпочитают видеть здесь единственное. Однако вполне возможно, что в этом случае действовала та же закономерность: множественное число создавало трудности при чтении, и переписчики начали заменять его единственным, чтобы сделать текст понятнее. В. М. Metzger, A Textual Commentary on the Greek New Testament (Stuttgart: United Bible Societies, 1975) 75, сообщает, что к такому выводу склонилось большинство в комитете Объединенного библейского общества.

400

Turner, "Marcan Usage," 225.

401

Там же, 226.

402

Там же, 226.

403

Аргументы R.P.Meier, Jesus and the Twelve: Discipleship and Revelation in Mark (Grand Rapids: Eerdmans, 1968), глава 6, который стремится показать, что под «учениками» Марк подразумевал только и исключительно Двенадцать, на мой взгляд, основаны на крайне сомнительной интерпретации текста.

404

Здесь я в большой степени (хотя и не во всем — см. предыдущее примечание) согласен с Р. П. Мейером, Jesus and the Twelve.

405

Так понимает эту фразу С. Е. В. Cranfield, The Gospel according to St Mark (CGTC; Cambridge: Cambridge University Press, 1959) 335; другие комментаторы толкуют ее по–другому.

406

Мк 2:23; 3:7, 13; 6:1; 7:17; 8:27; 9:2; 11:11, 19; 13:1; 14:17, 33.

407

Мк 1:39; 2:1; 2:13–14; 3:1, 19Ь; 4:1; 5:21; 6:6Ь; 7:24, 31; 10:1, 17.

408

Turner, 227, 234–235.

409

N. R. Petersen, "'Point of View' in Mark's Narrative," Semeia 12 (1978) 97–121; J.Dewey, "Point of View and the Disciples in Mark," SBL Seminar Papers (1982) 97–106; S.H.Smith, A Lion with Wings: A Nanative–Critical Approach to Mark's Gospel (Sheffield: Sheffield Academic, 1996), глава 5.

410

См. S. Rimmon–Kenan, Nanative Fiction: Contemporary Poetics (New York: Routledge, 1989) 74–76. M. Bal, Nanatology: Introduction to the Theory of Nanative (second edition; Toronto: University of Toronto Press, 1997) 142–144, использует термин «фокализация» (который она предпочитает термину Дж.Джинетта «перспектива») только применительно к тому, что Риммон–Кинан называет «внутренней фокализацией». Вообще, в этой области наблюдается большая терминологическая путаница, и при чтении необходимо ясно понимать, в каком значении тот или иной теоретик использует тот или иной термин. Кроме того, существует несколько систем классификации разновидностей «точек зрения».

411

W.Martin, Recent Theories of Nanative (Ithaca: Cornell University Press, 1986) 146.

412

Rimmon–Kenan, Nanative Fiction, 75.

413

Dewey, "Point of View," 101, утверждает, что «повествование Марка не фокализовано — почти все время оно исходит напрямую от всеведущего и вездесущего повествователя», а затем отмечает несколько исключений, однако об этом приеме не упоминает.

414

Martin, Recent Theoùes, 143–146.

415

В 16:1–8 Петр упоминается по имени, но не появляется как действующее лицо.

416

Т. Wiarda, "Peter as Peter in the Gospel of Mark," NTS 45 (1999) 19–37. Дальнейшие мои рассуждения во многом основаны на статье Виарда, хотя я по–иному скомпоновал его аргументы и не со всеми из них согласился.

417

Там же, 20–21.

418

У Матфея Иисус обращается к Петру, однако то, что он говорит во втором лице единственного числа, обращено ко всем ученикам (26:40–41). Лука в этом месте опускает обращение к Петру (22:46).

419

Wiarda, "Peter," 31–32; R.E.Brown, The Death of the Messiah vol. 1 (New York: Doubleday, 1994) 194–95.

420

У Матфея тот же вопрос задают все ученики (21:20). У Луки параллельного эпизода нет.

421

Wiarda, "Peter", 27–28.

422

См. Wiarda, "Peter," 30. С ним не согласен, например, R. T. France, The Gospel of Mark (NIGTC; Grand Rapids: Eerdmans, 2002) 354.

423

Например, France, The Gospel of Mark, 329.

424

Wiarda, "Peter," 28, 34. C.A.Evans, Mark 8:27–16:20 (WBC 34B; Nashville: Nelson, 2001) 45, пишет просто, что Петр «играет ведущую роль».

425

Там же, 34.

426

Там же, 34. У Матфея это происходит немного чаще: 15:15; 18:21.

427

Там же, 26–27.

428

Smith, А Поп, 64.

429

France, The Gospel of Mark, 622; R. E. Brown, The Death of the Messiah, vol. 2 (New York: Doubleday, 1994) 604–605.

430

Это заключение почти прямо противоположно заключению E.Best, Mark: The Gospel as Story (Edinburgh: Clark, 1983) 28: «Если информация о прегрешениях Петра исходит от самого Петра, то затем Марк переносит наше внимание от Петра к другим ученикам».

431

Best, Mark 47–48.

432

Хотя в 3:16 Марк сообщает, что Иисус дал Симону имя Петр без каких–либо объяснений этого имени.

433

С. С. Black, Mark: Images of an Apostolic Interpreter (second edition; Minneapolis: Fortress, 2001) 205.

434

Сам Виарда не делает различий между ролью и характером: он пользуется термином «индивидуальность», охватывающим оба эти понятия.

435

Wiarda, "Peter," 22–25.

436

G.W. Burnett, Paul and the Salvation of the Individual (Biblical Interpretation Series 57; Leiden: Brill, 2001) Part 1; F.W.Burnett, "Characterization and Reader Construction of Characters in the Gospels," Semeia 63 (1993) 11–12 (evidence from Greek and Roman portraiture). В дополнение к этому, Louise Lawrence, An Ethnography of the Gospel of Matthew: A Critical Assessment of the Use of the Honour and Shame Model in New Testament Studies (WUNT 2/165; Tübingen: Mohr, 2003), глава 7, делает важное критическое замечание, убедительно подтверждаемое социологической литературой, об использовании понятий индивидуализма и коллективизма Брюсом Малина и его школой средиземноморской антропологии. Она делает вывод: «Антропология подтверждает значимость индивидуалистических черт даже в изначально коллективистских культурах. Как в греко–римском, так и в иудейском мире мы отмечаем и коллективистские, и индивидуалистические черты… Люди, населяющие мир Матфея, бесспорно, озабочены коллективной групповой идентичностью и своими взаимоотношениями с ней — однако не отрицают они и важности индивидуалистического самопонимания» (258–259).

437

Этот термин вместо «диадического» использует Lawrence, An Ethnography, 249.

438

B.J. Malina, The SocialWorld of Jesus and the Gospels (New York: Routledge, 1996) 37–44. Отметим также литературоведческую работу D. McCracken, "Character in the Boundary: Bakhtin's Interdividuality in Biblical Narratives," Semeia 63 (1993) 29–42, автор которой пишет: «Характер, замкнутый в себе, не отвечает библейскому характеру, который представляет собой интер–дивидуальность того же типа, что и описанная Бахтиным» (29).

439

Wiarda, "Peter," 32–33.

440

Так же, как не исключает того, что, отрекаясь от Иисуса, Петр действует исключительно в собственных личных интересах: см. Malina, The Social World, 38: «Поведение, свидетельствующее об индивидуалистическом эгоизме, отмечается, однако подвергается моральному осуждению и тем или иным образом карается».

441

Cf. R.A.Burridge, What Are the Gospels* (SNTSMS 70; Cambridge: Cambridge University Press, 1992) 121; S. Halliwell, "Traditional Greek Conceptions of Character," in С. B. R. Pelling, ed., Charactenzation and Individuality in Greek Literature (Oxford: Clarendon, 1990) 56–59; Burnett, "Characterization," 11, 15–16.

442

C. B. R. Pelling, "Conclusion," in Pelling, ed., Characterization, 254–55; см. также Burnett, "Characterization," 12–13.

443

Burnett, "Characterization," 15. Сам Барнетт применяет этот тезис к характеру Петра в Евангелии от Матфея.

444

Burnett, "Characterization," 15; см. также 18–19.

445

Отметим также аргумент Lawrence, An Ethnography, 246–48, показывающего, что в Мф 16:13–26 Петр, изображаемый Матфеем, охарактеризован именно как личность: «Петр выделен как самостоятельный персонаж, обладающий индивидуальными чертами: этим он отличается от других учеников». Это относится прежде всего к стихам 17–19, не имеющим параллелей у Марка; однако на этом примере мы видим, что ученый, хорошо знающий социологическую литературу об индивидуалистических и коллективистских культурах, не затрудняется обнаружить в изображении Петра у другого евангелиста сильные индивидуальные черты. Этот аргумент как минимум открывает нам возможность такой же индивидуализации Петра у Марка.

446

О проблеме перевода стиха 72 см.: Brown, The Death of the Messiah, vol. 2, 609–610. Нет сомнения, что Петр рыдал: но значение предыдущего слова (epibalôn), по–видимому, невозможно установить точно. Однако, по всей видимости, оно должно подчеркивать горе и раскаяние Петра.

447

T.V.Smith, Petrine Controversies in Early Christianity (WUNT 2/15; Tübingen: Mohr, 1985) 187–190, обсуждает аргументы более ранних исследователей, высказывавших эту точку зрения, и заключает: «Возможно, анти–петровскую позицию действительно следует рассматривать как полемику с Петром».

448

См., например, Т. J. Weeden, "The Heresy That Necessitated Mark's Gospel,"ZNW 59 (1968) 145–158; он же, Mark: Traditions in Conflict (Philadelphia: Fortress, 1971); W.Kelber, Mark's Story of Jesus (Philadelphia: Fortress, 1979); idem, The Oral and the Written Gospel: The Hermeneutics of Speaking and Writing in the Synoptic Tradition, Mark, Paul and ^(Philadelphia: Fortress, 1983). Критику этой гипотезы см. у: Ε. Best, "The Role of the Disciples in Mark," NTS 23 (1976–77) 377–401; R. C. Tannehill, "The Disciples in Mark: The Function of a Narrative Role," JR 57 (1957) 386–405; Τ. E. Boomershine, "Peter's Denial as Polemic or Confession: The Implications of Media Criticism for Biblical Hermeneutics," Semeia 39 (1987) 47–68.

449

Cm. Smith, A Lion, 67.

450

Boomershine, "Peter's Denial," 57.

451

Boomershine, "Peter's Denial," 58.

452

Boomershine, "Peter's Denial," 58.

453

Wiarda, "Peter," 36.

454

Например, Black, Mark, 204–205.

455

Например, W. Schadewaldt, in M. Hengel, Studies in the Gospel of Mark (tr. J. Bowden; London: SCM, 1985) 104–106; Brown, The Death of the Messiah, vol. 2, 615; C. Blomberg, Jesus and the Gospels (Leicester: InterVarsity, 1997) 124.

456

Perkins, Peter, 53.

457

J.Marcus, Mark 1–8 (AB 27; New York: Doubleday, 1999) 24.

458

Под «неоднозначной фигурой» я имею в виду человека, которого одни поддерживают, а другие ему противостоят, под «действительностью» — свидетельства I века н.э. Smith, Petrine Controversies, исследует образ Петра в христианской, в том числе гностической литературе вплоть до III столетия — и приходит к выводу, что споры возникают скорее между различными про-Петровскими группами, чем между группами защитников и противников Петра (212). Четкую анти–Петровскую позицию он находит лишь в некоторых гностических произведениях — Евангелии Марии и Евангелии Фомы.

459

Brown, The Death of the Messiah, vol. 2, 614–621, дает полезный обзор дебатов об историчности этого рассказа. В пользу его историчности высказывается также J.P.Meier, Л Marginal Jew, vol. 3: Companions and Competitors (New York: Doubleday, 2001) 242–244.

460

Предположение Brown, The Death of the Messiah, vol. 2, 615, что «об этом могли узнать и рассказать другие», крайне маловероятно.

461

См. обзор у M. L. Soards, "Appendix IX: The Question of a PreMarcan Passion Narrative," in R. E. Brown, The Death of the Messiah, vol. 2 (New York: Doubleday, 1994) 1492–1524.

462

G.Theissen, The Gospeh in Context (tr. L.M.Maloney; Minneapolis: Fortress, 1991), глава 4.

463

Там же, 184–189.

464

Полный обзор мнений по этому поводу см. у: R. Е. Brown, The Death of the Messiah, vol. 1 (New York: Doubleday, 1994) 266–268. Сам Браун полагает, что человек, отрубивший ухо рабу, — не ученик, но и не один из стражников, а представитель «третьей группы, свидетелей, случайно находившихся рядом» (266).

465

Мне кажется, что герой повествования Марка пытается нанести рабу первосвященника смертельный удар, но промахивается.

466

Theissen, The Gospels, 186–187. В отношении человека с мечом Тайссен — далеко не изобретатель этого аргумента. Так, например, уже H.B.Swete, The Gospel According to St Mark (third edition; London: Macmillan, 1909) 352, писал: «В раннюю эпоху Иерусалимской церкви, когда евангельская традиция только формировалась, мотивы осторожности (ср. Ин 18:26) могли побудить рассказчиков скрывать имя напавшего и даже его связь с общиной христиан».

467

Там же, 188–189.

468

Там же, 171–174.

469

J.C.VanderKam, From Joshua to Caiaphas: High Priests after the Exile (Minneapolis: Fortress, 2004) 478.

470

Theissen, The Gospels, 173–174.

471

C.A. Evans, Mark 8:27 — 16:20 (WBC 34B; Nashville: Nelson, 2001) 362.

472

B.Witherington III, The Gospel of Mark: A Socio–Rhetorical Commentary (Grand Rapids: Eerdmans, 2001) 366.

473

Например, часто случается это в Лукиановом «Демонаксе».

474

Ср. R. Т. France, The Gospel of Mark (NIGTC; Grand Rapids, Eerdmans, 2002) 555: «По–видимому, именно это действие и его символическое значение… следовало запомнить в первую очередь, и лишь во вторую — человека, который это действие совершил: однако последняя фраза имеет неожиданно личное звучание».

475

Из недавних работ — Evans, Mark 8:27 — 16:20, 359, со ссылками на других исследователей, поддерживающих его точку зрения; см. также Е. К. Broadhead, Prophet, Son, Messiah: Nanative Form and Function in Mark 14–16 (JSNTSup 97; Sheffield: Sheffield Academic, 1994) 37 n. 2. О помазании царей в Ветхом Завете см.: 1 Цар 10:1; 16:1, 13; 3 Цар 1:39; 19:15–16; 4 Цар 9:3, 6; Пс 88:21.

476

Evans, Mark 8:27–16:20, 360.

477

Так у Е. Schüssler Fiorenza, In Memory of Her: A Feminist Theological Reconstruction of Christian Origins (New York: Crossroad, 1985) xiii–xiv; R.A. Horsley, Hearing the Whole Story: The Politics of Plot in Mark's Gospel (Louisville:Westminster John Knox, 2001) 217–218. Мнение Шусслер–Фьоренца повторяется в ее недавней публикации: Е. Schüssler Fiorenza, "Re–Visioning Christian Origins: In Memory of Her Revisited," in K.J. O'Mahony, ed., Christian Origins: Worship, Belief and Society OSNTSup 241; Sheffield: Sheffield Academic, 2003) 240–242.

478

Например, J.K.Elliott, "The Anointing of Jesus," ExpT 85 (1973–74) 105–107; E. Schüssler Fiorenza, Jesus: Miriam's Child, Sophia's Prophet (London: SCM Press, 1994) 95.

479

Например, С. Ε. В. Cranfield, The Gospel According to Saint Mark (CGTC; second edition; Cambridge: Cambridge University Press, 1963) 415: «Маловероятно, что сама женщина воспринимала свое действие как помазание Мессии — однако Марк, несомненно, хотел, чтобы читатели увидели в нем мессианское значение».

480

К. Е. Corley, "The Anointing of Jesus in the Synoptic Tradition: An Argument for Authenticity," JSHJ 1 (2003) 66–67; France, The Gospel, 552.

481

Возможно, именно поэтому многие комментаторы даже не упоминают о такой возможности; см. также E. Y. L. Ng, Reconstructing Christian Origins* The Feminist Theology of Elisabeth Schüssler Fiorenza: An Evaluation (Paternoster Biblical and Theological Monographs; Carlisle: Paternoster, 2002) 146–147.

482

France, The Gospel, 552.

483

Evans, Mark 8:27–16:20, 364.

484

Как мы уже отмечали в главе 7, портрет Петра у Иоанна очень похож на Марков.

485

Это признает Elliott, "The Anointing," 107.

486

Brown, The Death of the Messiah, vol. 1, 294–302, дает полезный обзор предложенных интерпретаций.

487

Против символической интерпретации см. также: Brown, The Death of the Messiah, vol. 1, 302–303.

488

H.M.Jackson, "Why the Youth Shed His Cloak and Fled Naked: The Meaning and Purpose of Mark 14:51–52," JBL 116 (1997) 280. Отметим, однако, что В. Saunderson, "Gethsemane: TheMissing Witness," Bib 70 (1989) 230, утверждает, что для закрепления одежды использовались застежки или прищепки.

489

Jackson, "Why the Youth," 285–286.

490

Цит. по: V.Taylor, The Gospel according to St. Mark (London: Macmillan, 1952) 562.

491

J. Painter, Mark's GospehWorlds in Conflict (NT Readings; New York: Routledge, 1997) 193. Сам Пейнтер не считает юношу Марком.

492

См. Brown, The Death of the Messiah, vol. 1, 299.

493

Некоторые ученые полагают, что он был в плаще и тунике и убежал в одной тунике, однако это звучит неубедительно. Независимо от того, может ли слово «нагой» (gymnos) относиться к человеку в тунике, при этом предположении исчезает ключевой элемент этого эпизода — постыдность ситуации.

494

Последнее предполагает Saunderson, "Gethsemane," 232.

495

M.J.Haren, "The Naked Young Man: A Historian's Hypothesis on Mark 14, 51–52," Bib 84 (2003) 525–531.

496

Там же, 530–531.

497

Еще меньше можно сказать о предположении J. A. Grassi, The Secret Identity of the Beloved Disciple (New York: Paulist, 1992) 111, что нагой юноша — Любимый Ученик из Евангелия от Иоанна.

498

Saunderson, "Gethsemane." Ε. Lohmeyer, Das Evangelium des Markus (Gôttingen: Vandenhoeck und Ruprecht, 1963) 324, полагает, что юноша присутствует в тексте как свидетель ареста.

499

Греческое слово «логия» я оставляю без перевода, поскольку о его точном значении идут споры. Возможно, оно означает нечто вроде «сообщения о том, что говорил и делал Иисус». Подробнее об этом см. далее.

500

Евсевий не говорит прямо, что это выдержки из Пролога — однако, по логике вещей, эти отрывки должны были находиться именно в предисловии к работе Папия.

501

R. H. Gundry, Mark: A Commentary on His Apology for the Cross (Grand Rapids: Eerdmans, 1993) 1031.

502

Обычно переводят «следовал за Ним», однако такой перевод может ввести в заблуждение — paracoloutheô означает не столько «идти за кем–либо», сколько «идти вместе с кем–либо».

503

Пер. Н.Холмогоровой.

504

Например, М. Hengel, Studies in the Gospel of Mark (tr. J. Bowden; London: SCM, 1985) 47–53; Gundry, Mark 1026–1045; S. Byrskog, Story as History — History as Story: The Gospel Tradition in the Context of Ancient Oral History (WUNT 123; Tübingen: Mohr, 2000; reprinted Leiden: Brill, 2002) 272–292; B. Witherington, The Gospel of Mark: A Socio–Rhetorical Commentary (Grand Rapids: Eerdmans, 2001) 22–26.

505

Например, К. Niederwimmer, "Johannes Markus und die Frage nach dem Verfasser des zweiten Evangeliums," ZNW 58 (1967) 186; J.Marcus, Mark 1–8 (AB 27; New York: Doubleday, 1999) 21–24; C.M.Tuckett, "Mark," in J. Barton and J. Muddiman, eds., The Oxford Bible Commentary (Oxford: Oxford University Press, 2001) 886; cp. C.C.Black, Mark: Images of an Apostolic Interpreter [Minneapolis: Fortress, 2001 (первая публикация в 1994 году, University of South Carolina Press)] 89.

506

J. Kürzinger, Papias von Hierapolis und die Evangelien des Neuen Testaments (Regensburg: Pustet, 1983) 45.

507

Black, Mark, 87–88.

508

M.Bockmuehl, "Simon Peter and Bethsaida," in B. Chilton and C. Evans, eds., The Missions of James, Peter, and Paul (NovTSup 115; Leiden: Brill, 2004) 82. С другой стороны, стоит отметить, что в Ин 12:21–22 учениками, наиболее сведущими в греческом языке, показаны Филипп, тоже из Вифсаиды, и брат Петра Андрей, но не сам Петр. Возможно, Петр знал греческий хуже.

509

Здесь я отождествляю автора Евангелия от Марка с Иоанном Марком из Деяний (12:12, 25) и с Марком из Павловых посланий (Кол 4:10). Как мы уже отметили, некоторые современные ученые сомневаются в этом тождестве, одновременно отвергая и возможную связь Евангелия с Петром.

Блэк сомневается даже в том, что в Новом Завете фигурирует только один Марк: «У нас просто недостаточно данных, чтобы понять, относятся ли эти описания к одной и той же фигуре» (Mark, 67). Однако сам тот факт, что имя «Марк» было и у греков, и у римлян очень распространенным, показывает, что, если ранние христианские писатели называли кого–то Марком без дополнительных уточнений (как в Кол 4:10, Флп 24, 2 Тим. 4:11, 1 Петр 5:13) и ожидали, что читатели поймут, о ком речь — значит, среди известных лидеров раннехристианского движения был лишь один Марк.

510

По–видимому, так понимает Папия Gundry, Mark, 1036.

511

В этом случае аористное причастие genomenos надо понимать как действие, одновременное с глаголом egrapsen, а не предшествующее ему; отсюда перевод «будучи переводчиком», а не «быв прежде переводчиком». Грамматически возможно и то, и другое. См. Kürzinger, Papias, 47; Gundry, Mark, 1035–1036.

512

Kürzinger, Papias, 45–46. С ним согласны, например, В. Orchard in В. Orchard and H. Riley, The Order of the Synoptics: Why Three Synoptic Gospels? (Macon: Mercer University Press, 1987) 188–89.

513

W. R. Schoedel, The Apostolic Fathers, vol. 5: Polycarp, Martyrdom of Polycarp, Fragments of Papias (Camden: Nelson, 1967) 107.

514

W.C.van Unnik, "De la règle Μήτε προσθειναι μήτε άφελείν dans l'histoire du canon," Vigiliae Christianae 3 (1949) 1–36, собирает и обсуждает множество примеров употребления этой формулы, однако пренебрегает ее использованием в историографии.

515

«Послание Аристея» (311) и Иосиф Флавий (Иудейские древности, 12.109) используют ту же лексику в применении к необходимости сохранять текст в первоначальном виде после его публикации.

516

Перевод с латинского цитируется по: S.J.D.Cohen, Josephus in Galilee and Rome (Leiden: Brill, 1979) 28. Смысл второго предложения в этом переводе отличается от того, который дан в переводе ван Унника.

517

Cohen, josephus, 27.

518

Об этом и аналогичных пассажах см.: S.Inowlocki, "'Neither Adding Nor Omitting Anything': Josephus' Promise not to Modify the Scriptures in Greek and Latin Context," JJS 56 (2005) 48–65.

519

Inowlocki, "Neither Adding,", отмечает, что притязания Иосифа соответствуют античному представлению о переводе как о передаче содержания текста и адаптации его к контексту; однако даже такое определение едва ли можно распространить на практику Иосифа в целом.

520

A. D. Baum, "Papias, der Vorzug der Viva Vox und die Evangelienschriften," NTS 44 (1998) 146.

521

О «припоминании» в связи с устной передачей см.: J.D.G.Dunn, Jesus Remembered (Grand Rapids: Eerdmans, 2003) 278–280; S. Byrskog, "A New Perspective on the Jesus Tradition: Reflections on James D.G.Dunn's Jesus Remembered," JSNT 26 (2004) 463–467.

522

Kürzinger, Papias, 48–49 в обоих случаях принимает значение «записывать по памяти».

523

Аргумент Gundry, Mark, 1036.

524

Обычно используемый латинский термин Memorabilia был изобретен только в 1569 году.

525

A. Momigliano, The Development of Greek Biography (Cambridge: Harvard University Press, 1993) 52–54; M.C.Moeser, The Anecdote in Mark, the Classical World and the Rabbis (JSNTSup 227; Sheffield: Sheffield Academic, 2002) 64–65; N.Hyldahl, "Hegesipps Hypomnemata," ST 14 (1960) 77–83; L. Abramowski, "The 'Memoirs of the Apostles' in Justin," in P. Stuhlmacher, ed., The Gospel and the Gospeh (Grand Rapids: Eerdmans, 1991) 326–328.

526

R. M. Grant, The Earliest Lives of Jesus (New York: Harper, 1961) 18; V. K. Robbins, Jesus the Teacher: A Socio–Rhetorical Interpretation of Mark (Minneapolis: Fortress, 1992) 66.

527

Об аутентичности дошедшего до нас текста и свидетельствах в пользу того, что речь идет о Евангелии от Марка, см.: G.N.Stanton, Jesus and Gospel (Cambridge: Cambridge University Press, 2004) 101; Abramowski, "The 'Memoirs,'" 334–335.

528

C.E.Hill, The Johannine Corpus in the Early Church (Oxford: Oxford University Press, 2004) 339–340, полагает, что Иустин здесь зависит от Папия.

529

Abramowski, "The 'Memoirs,'" 328.

530

См. Stanton, Jesus, 100–101.

531

Hengel, Studies, chapter III.

532

Наиболее развернутую аргументацию см. у: A. D. Baum, "Papias als Kommentator evangelischer Aussprüche Jesu," NovT 38 (1996) 257–276.

533

A. Stewart–Sykes, From Prophecy to Preaching: A Search for the Origins of the Christian Homily (Vigiliae Christianae Supplements 59; Leiden: Brill, 2001) 206–208.

534

U. H.J. Kôrtner, Papias von Hierapolis (Gôttingen: Vandenhoeck und Ruprecht, 1983) 151–167; Kürzinger, Papias, 50–51.

535

J.В.Lightfoot, J.R.Harmer, and M.W.Holmes, The Apostolic Fathers (Leicester: Apollos, 1990) 316.

536

Hengel, Studies, 50.

537

T.F.Glasson, "The Place of the Anecdote," JTS 32 (1981) 150.

538

R. O.P. Taylor, The Groundwork of the Gospels (Oxford: Blackwell, 1946) 76.

539

Grant, The Earliest Lives, 17–18.

540

Kürzinger, Papias, 51–56 (первая публикация в 1977 году).

541

Например, Orchard in Orchard and Riley, The Order, 188, 190; C.Bryan, A Preface to Mark (New York: Oxford University Press, 1993) 126–127; Byrskog, Story, 272; Gundry, Mark, 1037; Witherington, The Gospel of Mark, 22. Мнение Кюрцингера подвергают сомнению W. D. Davies and D. C. Allison, The Gospel according to Saint Matthew, vol. 1 (ICC; Edinburgh: Clark, 1988) 16; M.Black, "The Use of Rhetorical Terminology in Papias on Mark and Matthew," JSNT 37 (1989) 34–36, 38, не приходит к определенному заключению.

542

Moeser, The Anecdote, 70–72. Более подробную классификацию хрий у Теона см. там же, 77–78.

543

См. первый пример у Moeser, The Anecdote, 70.

544

Дальнейшие определения «хрии» у Теона и других авторов см. у: Moeser, The Anecdote, 75–76.

545

Там же, 64–68.

546

Там же, 65–66.

547

Moeser, The Anecdote, 80; V. К. Robbins, "Chreia and Pronouncement Story in Synoptic Studies," in B. L. Mack and V. K. Robbins, eds., Patterns of Persuasion in the Gospeh (Sonoma: Polebridge, 1989) 17–18.

548

R. F. Hock, "The Chreia in Primary and Secondary Education," in J. M. Asgeirsson and N. van Deusen, eds., Alexanders Revenge: Hellenistic Culture through the Centuries (Reykjavik: University of Iceland Press, 2002) 11–35.

549

Cm. W. Shiner, Proclaiming the Gospel: First–Century Performance of Mark (Harrisburg: Trinity, 2003) 6: «Риторические техники, описанные в учебниках, были доступны даже тем, кто никогда не переступал порога риторской школы. Даже Августин говорит, что легче выучиться ораторскому мастерству, читая и слушая хороших ораторов, чем изучая правила (здесь ссылка на: Августин, О христианском учении, 4.3.4–5)».

550

Moeser, The Anecdote, 79–87.

551

Как делают Mack and Robbins, Patterns of Persuasion. To же возражение, что и я, выдвигает против них Witherington, The Gospel of Mark, 15.

552

Пер. Н.Холмогоровой.

553

Исследование форм и функций хрий в «Демонаксе» см. у: Moeser, The Anecdote, 85–109.

554

B.B.Branham, "Authorizing Humor: Lucian's Demonax and Cynic Rhetoric," Semeia 64 (1993) 33–48.

555

Об этой фразе см.: T.Y. Mullins, "Papias on Mark's Gospel," Vigiliae Christianae 30 (1976) 189–192. С использованием у Папия слова enia ср.: Лукиан, Демонакс, 12 (вводя собрание хрий): «Здесь я приведу некоторые (enia) из его остроумных и точных высказываний».

556

Schoedel, Polycarp, 106, цитируя Квинтилиана (Institutio Oratoria, 7, предисловие 3), утверждает, что «частые повторения и пропуски» в равной мере являются недостатками литературной композиции произведения.

557

О таксисе в историографии см. также: Josephus, Ant. 1.17; 4.197 (taxai); War 1.15; Lucian, Hist, conscr. 6, 48; Dionysius of Halicarnassus, De Veterum Censura 9; Epistula ad Pompeium 3 (taxai).

558

При различении биографии и историографии иногда слишком большой вес придается определениям Плутарха, данным в «Александре» 1.2. A.Wardman, Plutarch's Lives (London: Elek, 1974), так заканчивает свое рассуждение об этом отрывке и том, что из него вытекает: «Таким образом, форма Плутарховой биографии ближе к историографии, чем, по крайней мере, поначалу заставляет нас верить его восклицание в Александре, 1» (10). И в другом месте: «Итак, биограф отошел от историка не так далеко, как заставляет нас думать его теоретическое замечание [Александр, 1.]» (154). См. также R. A. Burridge, What Are the Gospels* (SNTSMS 70; Cambridge: Cambridge University Press, 1992) 63–65.

559

Bryan, A Preface, 39–40. Фридрих Лео в 1901 году предложил знаменитое деление биографий на плутархианские (хронологические) и светонианские (тематические), однако эта классификация слишком проста, и многие случаи в нее не укладываются; см. A. Dihle, "The Gospels and Greek Biography," in Stuhlmacher, ed., The Gospel, 373–374.

560

Burridge, What, 139–141, 169–171.

561

Burridge, What, 140.

562

Bryan, A Preface, 48; cf. Burridge, What, 141–142.

563

F. H. Colson, "Τάξει in Papias (The Gospels and the Rhetorical Schools)," JTS 14 (1912) 62–69; Kürzinger, Papias, 49.

564

Кюрцингер (Papias, 49–50) дает этому неубедительное объяснение.

565

A. Wright, "Τάξει in Papias," JTS 14 (1913) 298–300; Hengel, Studies, 154 n. 67.

566

R. H.Gundry, Matthew: A Commentary on His Handbook for a Mixed Church under Persecution (second edition; Grand Rapids: Eerdmans, 1994), 614.

567

Kürzinger, Papias, 9–24.

568

"Matthäus nun hat in hebräischem Stil die Worte (über den Herrn) in literarische Form gebracht. Es stellte sie ein jeder so dar,wie er dazu in der Lage war" (Kürzinger, Papias, 103).

569

См. Schoedel, Polycarp, 110; Black, "The Use," 33–34; Black, Mark, 91; Davies and Allison, Matthew, 16; D. A Hagner, Matthew 1–13 (WBC 33A; Dallas: Word, 1993) xliv–xlv. Впрочем, Кюрцингеру отчасти следуют: Gundry, Matthew, 619–620; Byrskog, Story, 293. По замечанию Гандри, Matthew, 619, структура предложения с men… de требует, чтобы под hecastos подразумевался каждый переводчик Матфея, а не Марк и Матфей.

570

Однако есть предположение, что Евангелие евионитов появилось позже книги Папия: см. R. Bauckham, "The Origin of the Ebionites," in P.J.Tomson and D. Lambers–Petry, eds., The Image of the Judaeo–Christians in Ancient Jewish and Christian Literature (WUNT 158; Tübingen: Mohr, 2003) 162–181.

571

G.Kennedy, "Classical and Christian Source Criticism," in W.O.Walker, ed., The Relationships among the Gospeh: An Interdisciplinary Dialogue (San Antonio: Trinity University Press, 1978) 144. Inowlocki, "Neither Adding," приводит свидетельства из Порфирия, Аристобула, Цицерона, Платона и книги 16 «Герметического корпуса», а также из Иосифа Флавия.

572

См. Cohen, Josephus, 24–33.

573

Cohen, Josephus, 35–42.

574

Этой гипотезы придерживаются, например, Davies and Allison, Matthew, 17.

575

См. также Kürzinger, Papias, 24–26; В. Reicke, The Roots of the Synoptic Gospels (Philadelphia: Fortress, 1986) 157–158.

576

Например, R.Pesch, Das Markusevangelium, vol. 1 (HTKNT, third edition, Freiburg: Herder, 1980) 5–6; Gundry, Matthew, 619.

577

J. B. Lightfoot, Essays on theWork Entitled Supernatural Religion (London: Macmillan, 1889) 165; Wright, "Τάξει in Papias," 300; Hengel, Studies, 48.

578

Однако это отрицает, например, Kôrtner, Papias, 197.

579

M. Hengel, The Johannine Question (tr. J.Bowden; London: SCM, 1989) 17–21.

580

J. B. Lightfoot, Biblical Essays (LondomMacmillan, 1893) 67–68, idem, Essays, 194–202.

581

Fragment 24 in Kürzinger, Papias, 132–135 = fragment 25 in Lightfoot, Harmer, and Holmes, The Apostolic Fathers, 327.

582

См. далее, главу 16.

583

R. Bauckham, "Papias and Polycrates on the Origin of the Fourth Gospel," JTS 44 (1993) 52–53. Этот отрывок из Евсевия я рассматриваю ниже, в приложении к главе 16.

584

В этом отрывке Епифаний сообщает о критике Евангелия от Иоанна людьми, которых он называет «бессловесными» (то есть не имеющими Логоса), отвергающими все Иоанновы творения. «Бессловесные» обычно ассоциируются с Гаем Римским, однако в целом вопрос остается спорным; последние данные см. у: C.E.Hill, The Johannine Corpus in the Early Church (Oxford: Oxford University Press, 2004), глава 4.

585

Grant, Earliest Lives, 23–26.

586

Об интерпретации этого отрывка см. Kürzinger, Papias, 77–82, а также главу 2.

587

В. Bauckham, "Papias," 53–56 я показываю, что «Канон Муратори» зависит от Папия в своем утверждении, что евангелист Иоанн «не только видел и слышал, но и по порядку описал чудеса Господни». См. также далее, главу 16.

588

Kennedy, "Classical and Christian Source Criticism," 148, полагает, что Папий описывает не само Евангелие от Марка, а некие черновые заметки, которые делал Марк при подготовке к написанию Евангелия. Однако в таком случае трудно понять, почему Папий так подробно говорит о подготовительной стадии, но не касается самого Евангелия в том виде, в каком знали его он сам и его читатели. Более вероятно, что Папий считал само Евангелие черновыми заметками.

589

Bauckham, "Papias," 24–69. См. также далее, главы 15 и 16.

590

О Евангелии от Марка как кластере небольших повествований, включенных в общую структуру сверхповествования, обладающего собственным сюжетом, см.: С. Breytenbach, The Gospel of Mark as an Episodic Nanative: Reflections on the "Composition" of the Second Gospel = Scriptura, special issue 4 (1989) 1–26.

591

Здесь я расхожусь во мнениях с В. Orchard, "Mark and the Fusion of Traditions," in F.van Segbroeck, C. M.Tuckett, G.van Belle, and J.Verheyden, eds., The Four Gospels 1992: Festschrift Frans Neirynck, vol. 2 (Leuven: Leuven University Press/Peeters, 1992) 779–800, который полагает, что это Евангелие — транскрипция публичных проповедей Петра, дословно записанных скорописью.

592

«Жизнь философа Секунда» (вторая половина II века н.э.); см. B.E.Perry, Secundus the Silent Philosopher (Philological Monographs 22; New York: American Philological Association, 1964)

593

Bryan, A Preface, 48–49; cf. Burridge, What, 172–173, 201.

594

Bryan, A Preface, 40.

595

Burridge, What, 227: «Четвертое Евангелие в литературном отношении намного более целостно, чем синоптические Евангелия, несмотря на один случайный разрыв или шов в повествовании».

596

J.Dewey, "Oral Methods of Structuring Narrative in Mark," Int 53 (1989) 32–44; она же, "Mark as Interwoven Tapestry: Forecasts and Echoes for a Listening Audience," CBQ.53 (1991) 221–236; она же, "The Gospel of Mark as Oral / Aural Event: Implications for Interpretation," in E. Struthers Malbon and E.V.McKnight, eds., The New Literary Criticism and the New Testament (JSNTSup 109; Sheffield: Sheffield Academic, 1994) 145–163; она же, "The Survival of Mark's Gospel: A Good Story?" JBL 123 (2004) 495–507. См. также Bryan, A Preface, Part II. Witherington, Mark, 15–16, который, соглашаясь, что риторика Марка носит устный характер, отрицает, что Евангелие от Марка было предназначено для устного исполнения, прежде всего на основе стиха 13:14, который он относит к частному читателю Евангелия. Однако неясно, относятся ли эти слова к читателю Евангелия или к читателю Книги пророка Даниила. Dewey, "Oral Methods," 35–36, придерживается последнего мнения.

597

Dewey, "The Survival," 499, курсив мой.

598

Dewey, "Oral Methods," 43–44; она же, "The Survival," 499–500, прим. 19.

599

Об устном исполнении Евангелия от Марка см.: Shiner, Proclaiming; and D. F. Smith, Can We Hear What They Heard* The Effect of Orality upon a Markan Reading–Event (Ph. D. thesis, University of Durham, 2002).

600

Последние слова, сохранившиеся из комментариев к Евангелию от Марка в «Каноне Муратори»: «Тем не менее он присутствовал и таким образом изложил» (quibus tamen interfuit et ita posuit), по–видимому, означают, что Марк, хотя и не был очевидцем и не присутствовал при событиях жизни Иисуса — присутствовал при проповеди Петра и записал ее.

601

Перевод из: W. D.Stroker, Extracanonical Sayings of Jesus (SBL Resources for Biblical Study 18; Atlanta: Scholars, 1989) 26–27, с исправлением опечатки: «бросите» вместо «бросили».

602

Их видит A. F. Walls, "The References to Apostles in the Gospel of Thomas," NTS 7 (1960–61) 269. T.V.Smith, Petrine Controversies in Early Christianity (WUNT 2/15; Tübingen: Mohr, 1985) 115–116, и T.A.Wayment, "Christian Teachers in Matthew and Thomas: The Possibility of Becoming a 'Master,'" JECS 12 (2004) 289–311, оба полагают, что ссылки на Матфея и Петра указывают на фигуру Петра в Евангелии от Матфея, особенно на Мф 16:16–19.

603

А. Harnack, Die Chronologie der altchristlichen Litteratur his Eusebius, vol. 1 (Leipzig: Hinrichs, 1897) 290–291.

604

Например, Niederwimmer, "Johannes Markus," 186; W.Bauer, Orthodoxy and Heresy in Earliest Christianity, ed. R. A. Kraft and G. Krodel (Philadelphia: Fortress, 1971) 184–189.

605

См. Schoedel, Polycarp, 100–101, 112; Byrskog, Story, 273.

606

Так полагает M. Hengel, The Four Gospels and the One Gospel of Jesus Christ (tr. J.Bowden; London: SCM, 2000) 58.

607

Также подтверждается она в «Послании к Феодору», опубликованном Мортоном Смитом, если оно аутентично.

608

Niederwimmer, "Johannes Markus."

609

Там же, 178–183.

610

Там же, 183–185.

611

Там же, 185.

612

О географии: Hengel, Studies, 46, 148 η. 51; он же, Between Jesus and Paul (tr. J.Bowden; London: SCM, 1983) 193 n. 19; Marcus, Mark 1–8, 21. Об иудейских обрядах: Hengel, Studies, 148–149 η. 52; Marcus, Mark 1–8, 19–20.

613

Hengel, Studies, 46.

614

M.Casey, Aramaic Sources of Mark's Gospel (SNTSMS 102; Cambridge: Cambridge University Press, 1998).

615

Полезные обзоры истории критики форм можно найти у: B.S. Easton, The Gospel before the Gospels (London: Allen and Unwin, 1928), глава 2; S.H.Travis, "Form Criticism," in I.H.Marshall, ed., New Testament Interpretation (Grand Rapids: Eerdmans, 1977) 153–164; V. K. Robbins, "Form Criticism: New Testament," ABD 2.841–843. См. также R. Bultmann, "The New Approach to the Synoptic Problem," там же, Existence and Faith (tr. S. M. Ogden; London: Hodder and Stoughton, 1961) 35–56 (статья впервые опубликована на немецком языке в 1926 году). О предшественниках критиков форм и о влиянии на них исследователя Ветхого Завета Германа Гункеля см.: M.J. Buss, Biblical Form Criticism in Us Context (JSOTSup 274; Sheffield: Sheffield Academic, 1999), глава 12.

616

К. L.Schmidt, Der Rahmen der Geschichte Jesu (Berlin: Trowizsch, 1919). Эта книга никогда не переводилась на английский. Ее подробный пересказ на английском языке, вместе с нелицеприятной критикой, можно найти у: D. R. Hall, The Gospel Framework: Fiction or Fact? (Carlisle: Paternoster, 1998). Переведена следующая книга Шмидта — «Место Евангелий в общей истории литературы» (The Place of the Gospels in the General History of Literature (tr. B. R. McCane; Columbia: University of South Carolina Press, 2002).)

617

M.Dibelius, From Tradition to Gospel (tr. B.L.Woolf; London: Nicholson and Watson, 1934). Немецкий оригинал, Die Formgeschichte des Evangelium, впервые опубликован в 1919 году, однако на английский язык переведено расширенное второе издание (Tübingen, 1933).

618

R. Bultmann, The History of the Synoptic Tradition (tr. J. Marsh; Oxford: Blackwell, 1963; second edition 1968). Немецкий оригинал, Die Geschichte der synoptischen Tradition, впервые опубликован в 1921 году (Gôttingen: Vandenhoeck und Ruprecht), однако английский перевод включает в себя дополнения, сделанные во втором немецком издании (1958).

619

W.R.Telford, "The Pre–Markan Tradition in Recent Research (1980–1990)," in The Four Gospels 1992 (F. Neirynck FS; Leuven: Leuven University Press/ Peeters, 1992) vol. 2, 693–723, дает подробный обзор (за указанный период) научных исследований по этой проблеме.

620

R. Bauckham, "Kerygmatic Summaries in the Speeches of Acts," in B. Witherington, ed., History, Literature and Society in the Book of Acts (Cambridge: Cambridge University Press, 1996) 185–217; см. также G.N.Stanton, Jesus of Nazareth in New Testament Preaching (SNTSMS 27; Cambridge: Cambridge University Press, 1974).

621

На мой взгляд, лучше всего это показано в критике Шмидта у Hall, The Gospel Framework. См. также: V.Taylor, The Formation of the Gospel Tradition (second ed.; London: Macmillan, 1935) 38–41.

622

См., например, Easton, The Gospel, глава 3; Taylor, The Formation; R. H. Lightfoot, The Gospel Message of St. Mark (Oxford: Clarendon, 1950) 102: «Стремление приспособить рассказ к определенным целям, несомненно, хорошо видно в Евангелиях — и было замечено задолго до того, как мир услышал о критике форм; однако нет причин полагать, что такое приспособление искажало смысл рассказа, или на этой основе сомневаться в достоверности источника в целом».

623

Travis, "Form Criticism," 158–159; R. Blank, Analyse und Kritik der formgeschichtlichen Arbeiten von Martin Dibelius und Rudolf Bultmann (Basel: Reinhardt, 1981) 201.

624

G.N.Stanton, "Form Criticism Revisited," in M.Hooker and С.Hickling, eds., What about the New Testament? (C. Evans FS; London: SCM, 1975) 23; он же, Jesus of Nazareth, 181; R. Riesner, Jesus ah Lehrer (WUNT 2/7; Tübingen: Mohr, 1981) 12–13. Касательно устных преданий вообще это отмечает J.Vansina, Oral Tradition as History (Madison: University of Wisconsin Press, 1985) 101: предания «часто служат множеству целей и используются очень по–разному»

625

Vansina, Oral Tradition, 121; cf. S. Byrskog, "A New Perspective on the Jesus Tradition: Reflections on James D.G.Dunn's Jesus Remembered," JSNT 26 (2004) 468–469.

626

Vansina, Oral Tradition, 122

627

E.P.Sanders, The Tendencies of the Synoptic Tradition (SNTSMS 9; Cambridge: Cambridge University Press, 1969) 272.

628

Sanders, The Tendencies, 275; cf. Riesner, Jesus, 14–17.

629

См. Easton, The Gospel, 81: «Критика форм может подготовить путь для исторической критики, однако сама она — не историческая критика».

630

E.E.Ellis, "The Synoptic Gospels and History," in B.Chilton and C.A.Evans, eds., Authenticating the Activities of Jesus (NT Tools and Studies 28, 2; Leiden: Brill, 1999) 54–55; он же, "New Directions in Form Criticism," там же, Prophecy and Hermeneutic in Early Christianity (WUNT 18; Tübingen: Mohr, 1978) 244.

631

Blank, Analyse, 200–201.

632

N.T.Wright, The New Testament and the People of God (London: SPCK, 1992) 420–421.

633

Ellis, "The Synoptic Gospels," 53; Travis, "Form Criticism," 159.

634

Robbins, "Form Criticism," 842.

635

J. D. G. Dunn, "Altering the Default Setting: Re–Envisaging the Early Transmission of the Jesus Tradition," NTS 49 (2003) 144–145; он же, Jesus Remembered (Grand Rapids: Eerdmans, 2003) 194–195, 248–249.

636

W.H. Kelber, "The Case of the Gospels: Memory's Desire and the Limits of Historical Criticism," Oral Tradition 17 (2002) 64.

637

R. Bultmann, Jesus and the Word (New York: Scribner, 1935) 12–13.

638

Dunn, Jesus Remembered, 194–195.

639

Dunn, "Altering," 172.

640

Robbins, "Form Criticism," 843 — критик, в какой–то мере симпатизирующий критике форм, — перечисляет пять ее сильных сторон, сохраняющих значение и в наше время; однако ни одна из них не поддерживает ту модель устной передачи, на которой критики форм строят свои истории традиций.

641

В. Gerhardsson, Memory and Manuscript: Oral Transmission and Written Transmission in Rabbinic Judaism and Early Christianity (Lund: Gleerup, 1961). Позднейшие и более важные работы Герхардссона на ту же тему в переводе на английский язык собраны в: он же, The Reliability of the Gospel Tradition (Peabody: Hendrickson, 2001).

642

Например, S..Talmon, "Oral Tradition and Written Transmission, or the Heard and the Seen Word in Judaism of the Second Temple Periods," in H.Wansbrough, ed., Jesus and the Oral Gospel Tradition (JSNTSup 64; Sheffield: Sheffield University Press, 1991) 132–133; P.Davids, "The Gospels and Jewish Tradition: Twenty Years after Gerhardsson," in R.T.France and D.Wenham, eds., Gospel Perspectives, vol. 1 (Sheffield: JSOT, 1980) 76–81.

643

Riesner, Jesus ah Lehrer, глава 3.

644

Dunn, Jesus Remembered, 198; Ellis, "The Synoptic Gospels," 56.

645

Davids, "The Gospels," 87–88.

646

Gerhardsson, The Reliability, 54.

647

Gerhardsson, The Reliability, 51–57, 71, 79–81; он же, "The Secret of the Transmission of the Unwritten Jesus Tradition," NTS 51 (2005) 15–16.

648

Gerhardsson, The Reliability, 50.

649

Davids, "The Gospels," 79; Talmon, "Oral Tradition," 146–148.

650

Cm. Gerhardsson, Memory, 201–202.

651

M. S. Jaffee, Torah in the Mouth: Writing and Oral Tradition in Palestinian Judaism 200 bce–400 ce (Oxford: Oxford University Press, 2001), глава 7. По мнению Джеффи, он связан с распространенным убеждением греко–римского мира, что знание из книг менее ценно, чем знание, полученное от «живой книги» — из непосредственного общения с учителем.

652

Jaffee, Torah, глава 3.

653

О кумранской общине см. там же, глава 2.

654

Gerhardsson, Memory, 202; он же, "Illuminating the Kingdom: Narrative Meshalim in the Synoptic Gospels," in Wansbrough, ed., Jesus, 307.

655

K.E.Bailey, "Informal Controlled Oral Tradition and the Synoptic Gospels," Asia Journal of Theology 5 (1991) 34–51; перепечатано в: Themelios 20 (1995) 4–11. Я даю ссылки на вторую публикацию. См. также: он же, "Middle Eastern Oral Tradition and the Synoptic Gospels," ExpT 106 (1995) 363–367.

656

N.T.Wright, Jesus and the Victory of God (London: SPCK, 1996) 133–137.

657

Dunn, Jesus Remembered, 205–210.

658

Bailey, "Informal," 5.

659

Там же.

660

Там же.

661

Там же.

662

Там же, 5–6.

663

Там же, 6. Здесь Бейли цитирует известный отрывок из платоновского «Федра», 274С — 275А.

664

Там же, 6.

665

См. там же, 10: «Мы не предлагаем абсолютных категорий. Педагогика некоторых раввинистических школ могла выходить далеко за эти рамки».

666

Там же, 6.

667

Dunn, Jesus Remembered, 206, 209.

668

Bailey, "Informal," 6.

669

Там же.

670

Там же, 7.

671

Там же.

672

Dunn, Jesus Remembered, 209.

673

Dunn, "Altering," 155–156.

674

Dunn, Jesus Remembered, 210–249.

675

Dunn, Jesus Remembered, 248–249; см. также он же, "Altering," 153–154, где Данн справедливо критикует представителей Семинара по Иисусу за совершение той же ошибки, что и критики форм.

676

Bailey, "Informal," 6.

677

Bailey, "Informal," 10.

678

Dunn, Jesus Remembered, 209, введен этой фразой в заблуждение. Wright, Jesus, 135, по–видимому, также не понял того различия, которое делает Бейли между очевидцами и всеми прочими. По Бейли, неформальная контролируемая устная традиция циркулировала лишь среди очевидцев, считавшихся авторитетными рассказчиками. Возможно, что формальная контролируемая традиция, как в посланиях Павла к коринфянам, передавалась иначе.

679

Dunn, Jesus Remembered, 243; см. его замечание о «Постановлениях апостольских» (180–181).

680

Byrskog, "A New Perspective," 467.

681

J.D.G.Dunn, "On History, Memory and Eyewitnesses: In Response to Bengt Holmberg and Samuel Byrskog," JSNT 26 (2004) 482–485.

682

Там же, 484.

683

Это почти готов признать М.Dibelius, From Tradition to Gospel (tr. B.L.Woolf; London: Nicholson and Watson, 1934) 15–16,

684

Об этой терминологии см.: M.S.Jaffee, Torah in the Mouth: Wnting and Oral Tradition in Palestinian Judaism 200 bce–400 ce (Oxford: Oxford University Press, 2001) 73–75, 80.

685

Об этих категориях см., например: В. Gerhardsson, Memory and Manuscript: Oral Transmission and Written Transmission in Rabbinic Judaism and Early Christianity (Lund: Gleerup, 1961) 288–306; P. T. O'Brien, Colossians, Philemon (WBC 44; Waco: Word, 1982) 105–106; J.D.G.Dunn, The Epistles to the Colossians and to

Philemon (NIGTC; Grand Rapids: Eerdmans, 1996) 139–141; он же, TheTheology of Paul the Apostle (Grand Rapids: Eerdmans, 1998) 185–195.

686

B. Gerhardsson, "Illuminating the Kingdom: Narrative Meshalim in the Synoptic Gospels," in H. Wansbrough, ed., Jesus and the Oral Gospel Tradition (JSNTSup 64; Sheffield: Sheffield University Press, 1991) 306.

687

To же подразумевает союз kai в 1 Кор 15:1, 3, означающий «ты в свою очередь получил», «я β свою очередь получил».

688

Не будем поднимать здесь вопрос, в какой степени эти несколько строк — точное воспроизведение полученной Павлом традиции. Нет причин отрицать, что традицию представляют собой все стихи 3–7, за исключением, возможно, добавленного Павлом примечания в стихе 6 («из которых многие живы, а некоторые умерли») и сообщения о явлении Воскресшего самому Павлу в стихе 8.

689

Например, J.Héring, The First Epistle of Saint Paul to the Corinthians (tr. A. W. Heathcote and P.J.Alcock; London: Epworth, 1962) 158. Согласно A. Eriksson, Traditions as Rhetorical Proof [CB(NT) 29; Stockholm: Almqvist and Wiksell, 1998] 91: «В результате все сходятся на том, что традиция пришла из Иерусалима, однако известную нам форму приняла среди христиан из грекоязычных иудеев». Однако греческая версия может принадлежать и самому Павлу.

690

См. М. Hengel and A. M. Schwemer, Paul between Damascus andAntioch (tr. J. Bowden; London: SCM, 1997) 147.

691

Сообщение об этом визите у Gerhardsson, Memory, 297–298, кажется мне в целом убедительным.

692

Отметим, что Иаков единственный, кроме Петра, упомянут по имени в 1 Кор 15:3–7.

693

С. H.Dodd, The Apostolic Preaching and Its Developments (second edition; London: Hodder and Stoughton, 1944) 16.

694

О том, что Павел пришел в Набатею с целью начать свою апостольскую проповедь к язычникам, см. у: Hengel and Schwemer, Paul between Damascus, глава 4; R. Bauckham, "What If Paul Had Travelled East Rather Than West?" Biblical Interpretation 8 (2000) 171–184.

695

J.D.G.Dunn, The Epistle to the Galatians (BNTC; London: Black, 1993) 74; см. также N.Taylor, Paul, Antioch and Jerusalem (JSNTSup 66; Sheffield: Sheffield Academic, 1992) 80.

696

Cm. D.Wenham, Paul: Follower of Jesus or Founder of Christianity* (Grand Rapids: Eerdmans 1995); Dunn, TheTheology, 189–195.

697

О проблеме критики текста и защите более пространной версии Луки см. у: J.A.Fitzmyer, The Gospel according to Luke X–XXIV (AB 28A; New York: Doubleday, 1985) 1387–1391.

698

Гипотеза M.Casey, Aramaic Sources of Mark's Gospel (SNTSMS 102; Cambridge: Cambridge University Press, 1998) 248–249, что Павел сильно изменил предание применительно к собственным целям, требует предположить, что либо Лука зависит от этого Павлова послания, либо Лк 22:19b–20 не принадлежат изначальному тексту Евангелия. Кроме того, гипотеза Кейси предполагает, что версия, приведенная Павлом в послании, сильно отличается от той, которую он излагал коринфянам прежде, и таким образом 1 Кор 11:23а ведет в тупик.

699

Это не столь вероятно, как обычно считается. Исследователи, как правило, не осознают, что Марк и Матфей приводят эти слова не для того, чтобы рассказать об установлении Евхаристии, но для того, чтобы дать смерти Иисуса богословскую интерпретацию «жертвы», к которой затем переходят. Следовательно, слова, требующие повторять это действие в воспоминание об Иисусе, могли быть опущены, как не служащие цели Марка и Матфея.

700

A.B.McGowan, "'Is There a Liturgical Text in This Gospel?' The Institution Narratives and Their Early Interpretive Communities," JBL 118 (1999) 73–87; AC.Thiselton, The First Epistle to the Connthians (NIGTC; Grand Rapids: Eerdmans, 2000) 868.

701

K.E.Bailey, "Informal Controlled Oral Tradition and the Synoptic Gospels," Themelios 20 (1995) 10.

702

J. D. G. Dunn, Jesus Remembered (Grand Rapids: Eerdmans, 2003) 176–177; он же, "On History, Memory and Eyewitnesses: In Response to Bengt Holmberg and Samuel Byrskog," /SNT 26 (2004) 482.

703

Перевод no: S.Mason, Flavius Josephus on the Pharisees (Leiden: Brill, 1991) 217.

704

Там же, 239.

705

Там же, 234.

706

Свидетельства об этих лицах в Деяниях хорошо подкреплены посланиями самого Павла, так что серьезных сомнений в их достоверности быть не может.

707

Ср. замечание о раввинистической литературе P.S.Alexander, "Orality in Pharisaic–Rabbinic Judaism at the Turn of the Eras," in Wansbrough, ed., Jesus and the Oral Gospel Tradition, 182: «Степень вариативности зависит от типа материала: галахические предания сохраняются заметно более тщательно, чем агадические».

708

J.Vansina, Oral Tradition as History (Madison: University of Wisconsin Press, 1985), 42.

709

Там же, 25.

710

Там же, 26.

711

Там же, 20–21.

712

Там же, 53–54; ср. 161.

713

См. Alexander, "Orality," 182, о раввинистической литературе: «Текст — как письменный, так и устный — охраняет от искажений не метод передачи, а изначальное отношение к его сути и авторитету, требующее его не менять». Александер показывает, что устные традиции не обязательно подвержены большим искажениям, чем письменные тексты.

714

Например, W. Kelber, The Oral and the Written Gospel (second edition; Bloomington: Indiana University Press, 1997) 199–209.

715

См. также S.Byrskog, Story as History, History as Story (WUNT 123; Tübingen: Mohr, 2000; reprinted Leiden: Brill, 2002) 131–133.

716

Vansina, там же, 120–121.

717

Там же, 122.

718

Vansina, там же, 114–116, приводит прекрасный пример, сравнивая устные традиции Бурунди и Руанды. Несмотря на географическую близость этих обществ и на то, что между ними много сходного, в первом из них интерес к истории отсутствует, а во втором имеется обширная историческая традиция, вызывающая широкий интерес. Это объясняется «различием социально–политической системы», особенно тем, что правительство Руанды нуждалось в легитимации историческими средствами. Результат — заметные различия в отношении к прошлому и в степени интереса к прошлому, присущей этим обществам. См. также: там же, 91–92, о традициях, предполагающих передачу исторических сведений, хотя и не из чисто антикварного интереса к прошлому как таковому.

719

Там же, 118; см. также 91–92, об использовании исторических сведений.

720

См. S.Byrskog, "A New Perspective on the Jesus Tradition: Reflections on James D.G.Dunns Jesus Remembered," JSNT 26 (2004) 469–470: «Необходимо серьезно принять во внимание, что в I веке на устную традицию оказывал сильнейшее влияние мир традиции письменной, придававший ей начало абстрактного мышления и рефлексии над прошлым».

721

Например, С. F. D. Moule, "Jesus in New Testament Kerygma," in idem, Essays in New Testament Interpretation (Cambridge: Cambridge University Press, 1982) 37–49 (this essay was first published in 1970); J. Roloff, Das Kerygma und die irdische Jesus (Göttingen: Vandenhoeck und Ruprecht, 1970).

722

G. N. Stanton, Jesus of Nazareth in New Testament Preaching (SNTSMS 27; Cambridge: Cambridge University Press, 1974).

723

Там же, 170–171.

724

Ε. Ε. Lemcio, The Past of Jesus in the Gospels (SNTSMS 68; Cambridge: Cambridge University Press, 1991).

725

Там же, 1–2.

726

См. особенно: R. A. Burridge, What Are the Gospels* A Comparison with GraecoKoman biography (SNTSMS 70; Cambridge: Cambridge University Press, 1992).

727

H.Koester, "Written Gospels or Oral Tradition?" JBL 113 (1994) 296.

728

G.Theissen and A. Merz, The Histoncal Jesus (tr. J. Bowden; London: SCM, 1998) 102–104.

729

Dunn, Jesus Remembered, 175.

730

См. B.A. Misztal, Theories of Social Remembering (Philadelphia: Open University, 2003) 132–139.

731

H. Riesenfeld, "The Gospel Tradition and Its Beginnings," в его же, The Gospel Tradition (Oxford: Blackwell, 1970) 1–29.

732

В. Gerhardsson, Memory and Manuscnpt: Oral Transmission and Written Transmission in Rabbinic Judaism and Early Christianity (Lund: Gleerup, 1961) 335; он же, The Reliability of the Gospel Tradition (Peabody: Hendrickson, 2001) 22–23, 41–65. Сам термин («die Isolierung der Jesustradition»), по–видимому, впервые был использован в 1926 году Г. Киттелем (цит. по: Gerhardsson, The Reliability, 64)

733

Gerhardsson, The Reliability, 63.

734

Это наблюдение ведет к интересному сравнению и вопросу: почему в раввинистическом иудаизме, в отличие от раннего христианства, не возникли жизнеописания раввинов? См. J. Neusner, Why No Gospels in Talmudic Judaism* (Brown Judaic Studies 135; Atlanta: Scholars, 1988).

735

B. Gerhardsson, Memory and Manuscnpt: Oral Transmission and Written Transmission in Rabbinic Judaism and Early Christianity (Lund: Gleerup, 1961) 123–126; R. Riesner, Jesus als Uhrer (WUNT 2/7; Tübingen: Mohr, 1981) 440–443.

736

Как мы упоминали в предыдущей главе, по сообщению К. Бейли, эта практика жива на Ближнем Востоке и по сей день: "Informal Controlled Oral Tradition and the Synoptic Gospels," 5; см. также W. Shiner, Proclaiming the Gospel: First–Century Performance of Mark (Harrisburg: Trinity, 2003) 104, 106.

737

Shiner, Proclaiming 106–107.

738

J. D. Crossan, The Birth of Christianity (San Francisco: HarperCollins, 1998), глава 3.

739

Ср. совет Квинтилиана о заучивании письменных текстов, цитируемый и обсуждаемый в: J. P. Small, Wax Tablets of the Mind: Cognitive Studies of Memory and Literacy in Classical Antiquity (New York: Routledge, 1997) 117–122.

740

R. Riesner, "Jesus as Preacher and Teacher," in Wansbrough, ed., Jesus and the Oral Gospel Tradition, 203.

741

M. C. Moeser, The Anecdote in Mark, the Classical World and the Rabbis (JSNTSup 227; Sheffield: Sheffield Academic, 2002) 79–87.

742

Cm. H. G. Snyder, Teachers and Texts in the Ancient World (New York: Routledge, 2000) 174–177.

743

Аргументы против этого см. у: Small, Wax Tablets, 4.

744

О «мнемотехниках» см. у: Byrskog, Story as History, 163–164; Small, Wax Tablets, главы 7–9.

745

Аналогично, память часто представлялась в виде восковой таблички ума: Byrskog, Story as History, 162.

746

Выражение «сохранение традиции в абсолютно дословной форме» (T. Holtz, "Paul and the Oral Gospel Tradition," in Wansbrough, ed., Jesus and the Oral Gospel Tradition, 383) кажется мне преувеличенным, но лишь самую малость.

747

Riesner, Jesus als Lehrer, 392–404.

748

Riesner, "Jesus as Preacher and Teacher," 202.

749

W. H. Kelber, "The Case of the Gospels: Memory's Desire and the Limits of Historical Criticism," Oral Tradition 17 (2002) 60.

750

Vansina, Oral Tradition as History, 51. См. также R. Finnegan, цит. по: Riesner, "Jesus as Preacher and Teacher," 207–208.

751

Pace M. Hengel, The Charismatic Leader and His Followers (tr. J. C.G.Greig; Edinburgh: Clark, 1981) 80; Dunn, Jesus Remembered, 198.

752

Riesner, Jesus als Lehrer, 444–445.

753

Riesner, Jesus als Lehrer, 453–475, подробно рассматривает эту тему.

754

Подробнее об этом см. в блистательной работе Н. Schürmann, "Die vorôsterlichen Anfänge der Logientradition. Versuch eines formgeschichtlichen Zugangs zum Leben Jesu," in H. Ristow and K. Matthiae, eds., Der histonsche Jesus und der kerygmatische Christus (Berlin: Evangelische, 1962) 342–370.

755

Dunn, Jesus Remembered, 198; см. также ответ Герхардссона Данну: В. Gerhardsson, "The Secret of the Transmission of the Unwritten Jesus Tradition," NTS 51 (2005) 15–16.

756

Отметим важное замечание G. Theissen, The Miracle Stories of the Early Christian Tradition (tr. F. McDonagh; Edinburgh: Clark, 1981) 195: «Взаимоотношения между изменчивостью и стабильностью должны определяться для каждого жанра [христианской литературы] в отдельности».

757

Это показывает на конкретных примерах Dunn, Jesus Remembered, 210–224; он же, "Altering the Default Setting: Re–Envisaging the Early Transmission of the Jesus Tradition," NTS 49 (2003) 156–163.

758

G. N. Stanton, Jesus and Gospel (Cambridge: Cambridge University Press, 2004) 186.

759

Ε. E. Ellis, "New Directions in Form Criticism," там же, Prophecy and Hermeneutic in Early Christianity (WUNT 18; Tübingen: Mohr, 1978) 242–247; idem, "The Synoptic Gospels and History," in B. Chilton and C. A. Evans, eds., Authenticating the Activities of Jesus (NT Tools and Studies 28, 2; Leiden: Brill, 1999) 53–54; см. также Riesner, Jesus als Lehrer, 491–498.

760

A. Millard, Reading and Writing in the Time of Jesus (Sheffield: Sheffield Academic, 2000), особенно главы 7–8.

761

H.Y.Gamble, Books and Readers in the Early Church (New Haven: Yale University Press, 1995) 28–32.

762

См. Byrskog, Story as History, 116: «Записи не избегались, но служили подспорьем для памяти: в них заносилось то, что следовало запомнить в результате устной коммуникации».

763

Gerhardsson, Memory, 157–163; он же, The Reliability of the Gospel Tradition (Peabody: Hendrickson, 2001) 12–13.

764

Jaffee, Torah in the Mouth, глава 6.

765

Gerhardsson, Memory, 160–161.

766

О разновидностях записных книжек (восковые дощечки, папирусные и пергаменные записные книжки и т.д.) см. L.A.Alexander, "Ancient Book Production and the Circulation of the Gospels," in R. Bauckham, ed., The Gospels for All Christians: Rethinking the Gospel Audiences (Grand Rapids: Eerdmans, 1998) 73–75, 82–84; Stanton, Jesus, 173–178, 187–188. Множество примеров использования записных книжек в древности см. в: С. S. Keener, The Gospel of John: A Commentary, vol. 1 (Peabody: Hendrickson, 2003) 55–56.

767

В отличие от Millard, Reading, выступающего за широкую грамотность, С. Hezser, Jewish Literacy in Roman Palestine (TSAJ 81; Tubingen:Mohr, 2001), полагает, что грамотными были менее 10% палестинцев, возможно, всего 3%.

768

Riesner, Jesus, 497–498.

769

О том, почему сборщик податей мог быть грамотным, см.: Hezser, Jewish Literacy, 499–500.

770

Ε. J. Goodspeed, Matthew, Apostle and Evangelist (Philadelphia: Winston, 1959).

771

R. Bauckham, Jude and the Relatives of Jesus in the Early Church (Edinburgh: Clark, 1990) 233–234.

772

Об аутентичности Послания Иакова, а также возможном участии в его составлении грекоязычного помощника см.: R. Bauckham, James:Wisdom of James, Disciple of Jesus the Sage (New York: Routledge, 1999).

773

M. Hengel, Between Jesus and Paul (tr. J. Bowden; London: SCM, 1983) 26.

774

Stanton, Jesus, 188.

775

J. D. G. Dunn, Jesus Remembered (Grand Rapids: Eerdmans, 2003) 240–241.

776

Dunn, Jesus Remembered, 173, прим. 1.

777

Это отмечает и S. Byrskog, "A New Perspective on the Jesus Tradition: Reflections on James D.G.Dunn's Jesus Remembered," JSNT 26 (2004) 464. Крупные выдержки из наиболее значительной работы Хальбвакса, Les cadres sociaux de la mémoire (1925), доступны в переводе на английский, с введением L. A. Coser, в М. Halbwachs, On Collective Memory (Chicago: University of Chicago Press, 1992).

778

Краткий обзор см. у: A.Green, "Individual Remembering and Collective Memory': Theoretical Presuppositions and Contemporary Debates," Oral History 32 (2004) 35–43.

779

Dunn, Jesus Remembered, 242–243.

780

Dunn, Jesus Remembered, 250.

781

Это ясно и из его ответа на замечание Бирскога, что он затемняет роль индивидуальных носителей традиции: Dunn, "On History, Memory and Eyewitnesses: In Response to Bengt Holmberg and Samuel Byrskog," JSNT 26 (2004) 482–483.

782

K.E.Bailey, "Informal Controlled Oral Tradition and the Synoptic Gospels," Themelios 20 (1995) 5.

783

Пер. с англ. Н. Холмогоровой.

784

Перевод, за исключением первой фразы и перевода parêkolouthèkôs tis как «посещавшего», взят из: J.В.Lightfoot, J.R.Harmer, and M.W.Holmes, The Apostolic Fathers (Leicester: Apollos, 1990) 314, с добавлением слов в квадратных скобках. Обсуждение перевода см. выше, в главе 2.

785

Перевод R.M.Grant, Second–Century Christianity (London: SPCK, 1946) 115–116.

786

См. замечания Данна, Jesus Remembered, 240.

787

См. наглядные диаграммы в: В. Mutschier, 'Was weiss Irenaus vom Johannesevangelium? Der historische Kontext des Johannesevangeliums aus der Perspektive seiner Rezeption bei Irenaus von Lyon," in J. Frey and U. Schnelle, eds., Kontexte des Johannesevangelums (WUNT 175; Tübingen: Mohr, 2004) 708, 711, а также нашу таблицу 17 далее, в конце главы 17.

788

A.Tropper, "Tractate Avot and Early Christian Succession Lists," in A.H.Becker and A. Y. Reed, eds., The Ways That Never Parted: Jews and Christians in Late Antiquity and the Early Middle Ages (Tübingen: Mohr, 2003) 159–188.

789

M. Hengel, Between Jesus and Paul (tr. J. Bowden; London: SCM, 1983) 149, прим. 124.

790

См. В. Gerhardsson, The Reliability of the Gospel Tradition (Peabody: Hendrickson, 2001) 74.

791

Лука не называет имен других братьев, однако, по Марку (6:3) и Матфею (13:55), их звали Иосия/Иосиф, Симон и Иуда.

792

Отметим также общую ссылку на женщин в Деян 1:14; в их состав, по всей видимости, включаются три женщины, названные по именам в Лк 24:10 (Мария Магдалина, Иоанна, Мария, мать Иакова).

793

Эпитет Мнасона archaiç mathèthç (Деян 21:16), возможно, означает «изначальный ученик», то есть один из основателей Иерусалимской церкви, бывший, следовательно, и личным учеником Иисуса.

794

Варнаву и Силу/ Сильвана мы считаем очевидцами, поскольку Павел недвусмысленно причисляет их к апостолам (Варнава — 1 Кор 9:6; Сильван — 1 Фес 1:1 и 2:7).

795

То, что Павел называет этих двоих «апостолы», означает, по–видимому, что они видели Иисуса после воскресения и, значит, скорее всего, были членами Иерусалимской церкви; то же следует из того, что, по словам Павла, они стали христианами раньше него самого; см. R. Bauckham, Gospel Women: Studies of the Named Women in the Gospeh (Grand Rapids: Eerdmans, 2002) 165–186, где я предполагаю также, что Юния — возможно, латинское уменьшительное от имени Иисусовой ученицы Иоанны (Лк 8:3; 24:10).

796

См. R. Bauckham, "James and the Jerusalem Church," в R. Bauckham, ed., The Book of Acts in Its Palestinian Setting (The Book of Acts in Its First Century Setting 4; Grantf Rapids: Eerdmans, 1995) 417–427.

797

Редко замечаемое подтверждение значения Иерусалима для Павла мы встречаем в 1 Кор 14:36 (если этот отрывок действительно принадлежит Павлу), где автор с сарказмом спрашивает коринфян: «Разве от вас вышло Слово Божие?», повторяя Ис 2:3: «Из Сиона выйдет закон, и Слово Господне от Иерусалима». В соответствии с этим пророчеством Иерусалим стал географическим источником благовестия.

798

Это замечание сделано T. M. Derico, On the Selection of Oral–Traditional Data: Methodological Prolegomena for the Construction of a New Model of Early Christian Tradition (M. Phil, dissertation, University of St. Andrews, 2001) 55–56.

799

Cm. L.Alexander, The Preface to Luke's Gospel: Literary Convention and Social Context in Luke 1.1–4 and Acts 1.1 (SNTSMS 78; Cambridge: Cambridge University Press, 1993) 190–191.

800

Комментаторы, как правило, не обращают на это внимания — быть может, потому, что редко рассматривают заглавие книги как часть комментируемого текста. Однако F. Bovon, Luke I (Hermeneia; Minneapolis: Fortress, 2002) 18, пишет: «Отсутствие имени автора в прологе остается для меня загадкой, несмотря на церковную традицию анонимности и на то, что имя, возможно, упоминалось в заглавии книги». Под «церковной традицией анонимности» он, очевидно, подразумевает представление критиков форм о том, что евангельские предания передавались анонимно.

801

О том, что 21:23 и 21:24 относятся к оригинальному тексту Евангелия, см. далее, в главе 14.

802

М.Hengel, Studies in the Gospel of Mark (tr. J.Bowden; London: SCM, 1985) 65. G.N.Stanton, Jesus of Nazareth in New Testament Preaching (SNTSMS 27; Cambridge: Cambridge University Press, 1974) 78, с ним согласен.

803

В дошедшем до нас коптском рукописном Евангелии от Фомы та же форма заглавия используется в конце сочинения, как subscnptio: «Евангелие по Фоме». Однако, возможно, это подражание заглавиям четырех канонических Евангелий. Оригинальное заглавие этой книги находится в начале рукописи: «Вот тайные слова, которые живой Иисус говорил, а Дидим Фома записал» (Н. Koester, Ancient Christian Gospels (London: SCM, 1990) 20–21).

804

Hengel, Studies, 74; J. P. Small, Wax Tablets of the Mind: Cognitive Studies of Memory and Literacy in Classical Antiquity (New York: Routledge, 1997) 33–35.

805

H. Y. Gamble, Books and Readers in the Early Church (New Haven: Yale University Press, 1995) 48.

806

Small, Wax Tablets, 50.

807

Hengel, Studies, 64–84; см. также его же, The Four Gospels and the One Gospel of Jesus Christ (tr. J. Bowden; London: SCM, 2000) 116–127.

808

H. Koester, "From the Kerygma–Gospel to Written Gospels,"NTS 35 (1989) 375–376 и прим. 6; idem, Ancient Christian Gospels, 33–34.

809

Stanton, Jesus, 79–80.

810

Античные историки не всегда называли свои источники, но иногда это делали: S. Byrskog, Story as History — History as Story (WUNT 123; Tübingen: Mohr, 2000; reprinted Leiden: Brill, 2002) 149–153.

811

J. Vansina, Oral Tradition as History (Madison: University of Wisconsin Press, 1985) 41–42.

812

R. Bauckham, "For Whom Were Gospels Written?" в R. Bauckham ed., The Gospels for All Christians (Grand Rapids: Eerdmans, 1998) 30–44; см. также M.B.Thompson, "The Holy Internet: Communication between Churches in the First Christian Generation," в том же издании, 49–70.

813

R. Bauckham, "Kerygmatic Summaries in the Speeches of Acts," in B. Witherington, ed., History, Literature, and Society in the Book of Acts (Cambridge: Cambridge University Press, 1996) 185–217 (211–212 о 1 Кор 15:3–7).

814

J.D.G.Dunn, Jesus and the Spirit (London: SCM, 1975) 273.

815

Аргументы против гипотезы, что здесь описывается то же событие, что в Деян 2 (Пятидесятница), см. у: Dunn, Jesus, 144–146.

816

A.C.Thiselton, The First Epistle to the Corinthians (NIGTC; Grand Rapids: Eerdmans, 2000) 1205. Напротив, A.Eriksson, Traditions as Rhetoncal Proof: Pauline Argumentation in I Connthians [CB(NT) 29; Stockholm: Almqvist and Wiksell, 1998] 253–254, полагающий, что этот отрывок не имеет никакого отношения к удостоверению реальности воскресения Иисуса, видит в примечании Павла в стихе 6 указание на проблему, возникшую в Коринфской церкви из–за того, что некоторые ее верующие умерли — что противоречило убеждению, что верующие уже вошли вместе с Иисусом в новую жизнь и умереть не могут. Однако в контексте нет никаких указаний на существование такой проблемы у коринфян. Гораздо вероятнее — и более соответствует современному пониманию проблем Коринфской церкви — что некоторые коринфяне, основываясь на обычном греко–римском представлении о смертности тела и бессмертии души, считали телесное воскресение невозможным.

817

В статье «Для кого были написаны Евангелия?» я подчеркнул, что Евангелия были созданы в письменной форме для сообщения на расстоянии, то есть для циркуляции в христианских церквах, однако не заметил важного следствия из этого: Евангелия сделали свидетельства очевидцев вечными — действующими и после их смерти.

818

О взаимодополняемости устных и письменных текстов в раннем иудаизме см. S.Talmon, "Oral Tradition and Written Transmission, or the Heard and the Seen Word in Judaism of the Second Temple Period," in H. Wansbrough, ed., Jesus and the Oral Gospel Tradition (JSNTSup 64; Sheffield: Sheffield Academic, 1991) 121–158. О такой же взаимодополняемости в греко–римском мире в целом см.: Р.J. Achtemeier, "Отпе Verbum Sonat: The New Testament and the Oral Environment of Late Western Antiquity," JBL 109 (1990) 3–27.

819

Byrskog, Story as History, 64.

820

M. Halbwachs, Les cadres sociaux de la memoire (Paris: Alcan, 1925).

821

См. W. H.Kelber, "The Case of the Gospels: Memory's Desire and the Limits of Historical Criticism," Oral Tradition 17 (2002) 65: в трудах Бультмана «нет какой–либо заметной рефлексии над проблемой памяти. В его научной работе это понятие остается без определения. Этот пробел, по–видимому, связан с его неадекватным пониманием как устного творчества, так и евангельских текстов… Его интересуют лишь оригинальная форма речения или рассказа и их место в жизни общины — риторическими, перформативными, мнемоническими аспектами речи он не интересуется».

822

Примеры использования концепции коллективной памяти в этих дисциплинах см. в: P. Connerton, How Societies Remember (Cambridge: Cambridge University Press, 1989); P.Burke, "History as Social Memory," in idem, Vaneties of Cultural History (Cambridge: Polity, 1997) 43–59; E. Tonkin, Nanating Our Past: The Social Construction of Oral History (Cambridge: Cambridge University Press, 1992); и D.Mendels, Memory in Jewish, Pagan and Christian Societies of the GraecoRoman World [LSTS 48; London: Clark (Continuum) 2004].

823

Примеры психологических исследований — J. Bruner and С. Fleisher Feldman, "Group Narrative as a Context of Autobiography," and W. Hirst and D.Manier, "Remembering as Communication: A Family Recounts Its Past," both in D. C. Rubin, ed., Remembering Our Past: Studies in Autobiographical Memory (Cambridge: Cambridge University Press, 1996).

824

J.Fentress and C.Wickham, Social Memory (Oxford: Blackwell, 1992) ix. Хальбвакса, как и его учителя Дюркгейма, часто критикуют за акцент на общности, взаимодействии, согласии в обществе — и игнорирование реальности и важного значения разногласий, а следовательно, и существования различных и конфликтующих между собой коллективных памятей: см., например, Burke, "History as Social Memory," 55–56; В. A. Misztal, Theories of Social Remembering (Philadelphia: Open University, 2003), глава 3; Green, "Individual Remembering," 40–43. Это важное замечание для исследования раннего христианства — движения, чья социальная память отличалась от социальной памяти тех сообществ, из которых оно возникло.

825

Misztal, Theories, особенно глава 4.

826

Там же, 6.

827

К сожалению, несмотря на очевидное феноменологическое различие между личным воспоминанием и запоминанием информации, до сих пор не выработано четкое и недвусмысленное разграничение между ними на терминологическом уровне.

828

См. представление о «традиции как информации, сохраненной в памяти» в главе 6 Vansina, Oral Tradition.

829

Misztal, Theories, 5.

830

См. Misztal, Theories, 11. Hirst and Manier, "Remembering as Communication," 273, сообщают, что «коллективные воспоминания, принятые всеми участниками [группы], вспоминаются более живо и подробно, чем воспоминания отдельных людей вне группы».

831

Dunn, Jesus Remembered, 239–241.

832

Те, кто считает отличительной и всепроникающей характеристикой раннехристианского движения его конфликтность, подчеркивают, что такие группы учеников, а также авторы Евангелий и их первые читатели / слушатели соперничали между собой, выдвигая противоречащие друг другу притязания на коллективную память. Я не столь склонен видеть в этом контексте конфликт.

833

Например, говоря о средствах передачи социальной памяти, Burke, "History as Social Memory," 47–49, перечисляет предания, мемуары и другие письменные источники, визуальные образы, мемориальные действия, памятные места. Connerton, How Societies Remember, сосредоточивается на «мемориальных церемониях» и «телесных практиках».

834

Эта тенденция и ее влияние на устную историю проанализированы А. Green, "Individual Remembering," который считает, что маятник сейчас слишком резко качнулся в сторону коллективной памяти, прочь от памяти индивидуальной.

835

Kelber, "The Case of the Gospels," 55–86, явно испытывая влияние традиции Хальбвакса, говорит не столько о традиции, сколько о памяти и критикует всепоглощающее внимание к оригинальным формам преданий, свойственное критике форм; однако настаивает на том, что «воспоминание» в традиции об Иисусе и в Евангелиях полностью обусловливалось текущими устремлениями и потребностями. Такое поглощение прошлого настоящим тесно связывает Келбера с критикой форм.

836

Misztal, Theories, 56. Отметим также Е.Hobsbawm and T.Ranger, eds., The Invention of Tradition (Cambridge: Cambridge University Press, 1985).

837

Misztal, Theories, 61.

838

Misztal, Theories, 61–63. P. F. Esler, Conflict and Identity in Romans: The Social Setting of Paul's Letter (Minneapolis: Fortress, 2003) 174–175, вводит понятие коллективной памяти в исследование посланий Павла, однако, в отличие от Хальбвакса и других, делает акцент на том, как борются между собой за обладание коллективной памятью и ее интерпретацию соперничающие группы.

839

В качестве примера Мисталь цитирует М. Schudson, Watergate in American Memory (New York: Basic Books, 1992); и B.Schwartz, Abraham Lincoln and the Forge of National Identity (Chicago: University of Chicago Press, 2000).

840

Misztal, Theories, 67–73.

841

Vansina, Oral Tradition, 121; см. также Byrskog, "A New Perspective," 468–69.

842

Исключениями являются J. D. Crossan, The Birth of Christianity (San Francisco: HarperCollins, 1998) 59–68; R.K.McIver и M.Carroll, "Experiments to Develop Criteria for Determining the Existence of Written Sources, and Their Potential Implications for the Synoptic Problem," JBL 121 (2002) 667–687; A.D.Baum, "Der mündliche Faktor: Teilanalogien zu Minor Agreements aus der Oral Poetry–Forschung und der experimentellen Gedächtnis–Psychologie," Biblica 85 (2004) 264–272. При этом данными когнитивной психологии классические авторы пользуются достаточно активно: J. P. Small, Wax Tablets of the Mind: Cognitive Studies of Memory and Literacy in Classical Antiquity (New York: Routledge, 1997); G. S. Shrimpton, History and Memory in Ancient Greece (McGill–Queen's Studies in the History of Ideas 23; Montreal and Kingston: McGill–Queen's University Press, 1997) 52–60; E. Minchin, Homer and the Resources of Memory: Some Applications of Cognitive Theory to the Iliad and the Odyssey (Oxford: Oxford University Press, 2001).

843

Vansina, Oral Tradition as History (Madison: University of Wisconsin Press, 1985) 9–10.

844

Цит. по: A. Baddeley, Your Memory: A Users Guide (London: Prion, 1982) 136–140.

845

W. F. Brewer, "What Is Recollective Memory?" in D. C. Rubin, ed., Remembering Our Past: Studies in Autobiographical Memory (Cambridge: Cambridge University Press, 1996) 19–66. До этого он использовал термин «личная память»: W.F. Brewer, "What Is Autobiographical Memory?" in D.C.Rubin, ed., Autobiographical Memory (Cambridge: Cambridge University Press, 1986) 25–49. О других используемых терминах см.: он же, "What Is Recollective Memory?" 21, 32.

846

Brewer, "What Is Autobiographical Memory?" 25–32.

847

Brewer, "What Is Recollective Memory?" 60–61. Основано на более раннем описании в "What Is Autobiographical Memory?" 34–35.

848

Ссылки см. у Brewer, "What Is Recollective Memory?" 40.

849

F. С. Bartlett, Remembering: A Study in Experimental and Social Psychology (Cambridge: Cambridge University Press, 1932).

850

C.R.Barclay, "Schematization of Autobiographical Memory," in Rubin, ed., Autobiographical Memory, 82: «Большая часть автобиографических воспоминаний представляет собой реконструкцию эпизодов прошлого» (Bartlett, 1932).

851

D. A. Lieberman, Learning and Memory: An Integrative Approach (Belmont: Wads–worth, 2004) 442.

852

M.A.Conway, "Autobiographical Knowledge and Autobiographical Memories," in Rubin, ed., Remembering Our Past, 86.

853

Conway, "Autobiographical Knowledge," 76.

854

Conway, "Autobiographical Knowledge," 80–81.

855

D. C. Rubin, "Introduction," in idem, ed., Remembering Our Past, 4.

856

Barclay, "Schematization," 82–83. Об использовании понятии схем в исторических исследованиях см. у: P. Burke, Varieties of Cultural History (Cambridge: Polity, 1997) 39–41, 95–97, 176–178.

857

Barclay, "Schematization," 87, цитирует определение, данное Маркусом: «Схемы Я — это когнитивные обобщения представлений о себе, извлеченные из прошлого опыта, организующие и направляющие обработку информации, касающейся субъекта и заключенной в его социальном опыте».

858

Цит. по: Barclay, "Schematization," 85, в Ε. Salaman, A Collection of Moments: A Study of Involuntary Memories (London: Longman, 1970) 32.

859

Barclay, "Schematization," 86.

860

Lieberman, Learning 445.

861

Lieberman, Learning 446.

862

Ссылки см. y: Brewer, "What Is Autobiographical Memory?" 43–44.

863

Цит. по: Barclay, "Schematization," 82.

864

Barclay, "Schematization," 91–95. Я очень упрощенно описываю и сам эксперимент, и его результаты. Однако из сообщения Барклея не совсем ясно, как воспринимали «фальшивку» люди, принимающие ее за свое собственное воспоминание: «переживали» ли они вновь описанное событие, то есть возникала ли у них истинная событийная память — или же они просто умозаключали, что это могло с ними произойти? О сомнениях относительно ценности этого эксперимента см. также: Brewer, "What Is Recollective Memory?" 40–41.

865

Brewer, "What Is Autobiographical Memory?" 41–44.

866

Brewer, "What Is Recollective Memory?" 41.

867

Brewer, "What Is Recollective Memory?" 41–42.

868

Аналогия предложена Брюером, "What Is Recollective Memory?" 29.

869

См. G.Cohen, Memory in the Real World (Hillsdale: Erlbaum, 1989) 118: «B обыденном языке мы часто называем то или иное событие или переживание «незабываемым» — и действительно, зачастую интуитивно угадываем, какого рода события лучше всего запоминаются и дольше всего держатся в памяти».

870

Brewer, "What Is Recollective Memory?" 50, 57.

871

Brewer, "What Is Autobiographical Memory?" 45; см. он же, "What Is Recollective Memory?" 51.

872

Brewer, "What Is Autobiographical Memory?" 44.

873

Brewer, "What Is Recollective Memory?" 50; A. Baddeley, Human Memory: Theory and Practice (revised edition; Hove: Psychology, 1997) 218–219. Это признают и устные историки: см. S. Byrskog, Story as History — History as Story (WUNT 123; Tübingen: Mohr, 2000; reprinted Leiden: Brill, 2002) 28 [«Человек, участвующий в происходящих событиях, запоминает их лучше, чем незаинтересованный наблюдатель» (итог наблюдений Пола Томпсона)], 165–166.

874

Brewer, "What Is Recollective Memory?" 50.

875

S. — A. Christiansen and M. A. Safer, "Emotional Events and Emotions in Autobiographical Memories," in Rubin, ed., Remembering Our Past, 238.

876

D. Reisberg and F. Heuer, "Memory for Emotional Events," in D. Reisberg and P.Hertel, eds., Memory and Emotion (Oxford: Oxford University Press, 2004) 35. См. также В. A. Misztal, Theories of Social Remembering (Philadelphia: Open University, 2003) 80–81.

877

Brewer, "What Is Recollective Memory?" 35–36, cf. 43. О ярких визуальных воспоминаниях см. также M.A.Conway and D. A. Bekerian, "Characteristics of Vivid Memories," in M.M.Gruneberg, P.E.Morris, and R.N.Sykes, eds., Practical Aspects of Memory, vol. 1: Memory in Everyday Life (Chichester: Wiley, 1988) 519–524.

878

Brewer, "What Is Recollective Memory?" 37.

879

Brewer, "What Is Recollective Memory?" 44.

880

Brewer, "What Is Recollective Memory?" 37; Conway, "Autobiographical Knowledge," 89.

881

Brewer, "What Is RecollectiveMemory?" 45; Conway, "Autobiographical Knowledge," 89.

882

Brewer, "What Is Recollective Memory?" 52; см. также Cohen, Memory, 126–128.

883

Barclay, "Schematization," 82. См. также: он же, "Truth and Accuracy in Autobiographical Memory," in Gruneberg, Morris, and Sykes, eds., Memory in Everyday Life, 289–293, где он развивает идею, что автобиографические воспоминания неточны, однако «верны» в том смысле, что передают «суть личности субъекта» (290).

884

Baddeley, Human Memory, 221.

885

Baddeley, Human Memory, 222.

886

Baddeley, Human Memory, 213.

887

Conway, "Autobiographical Knowledge," 89–90. Уже Bartlett, Remembering 93, замечал, что «от частого повторения форма и детали воспоминания очень быстро становятся стереотипными и в дальнейшем почти не претерпевают изменений», хотя он говорит не об автобиографической памяти, а о воспроизведении рассказов.

888

D.C.Rubin and M.Kozin, "Vivid Memories," Cognition 16 (1984) 81–95.

889

G.Cohen and D.Faulkner, "Lifespan Changes in Autobiographical Memories," in Gruneberg, Morris, and Sykes, eds., Memory in Everyday Life, 277–282.

890

Cohen, Memory, 124–125.

891

Bartlett, Remembenng 84–89.

892

Bartlett, Remembering 201.

893

Misztal, Theories of Social Remembering 82–83, использует этот термин вслед за E. Goffmann.

894

О теории схем в целом см.: Cohen, Memory, 71–72, 207–209, где обсуждается также применение теории схем к несущественным деталям, часто встречающимся в событийных воспоминаниях.

895

Misztal, Theories of Social Remembering 10.

896

J. Bruner and C.Fleisher Feldman, "Group Narrative as a Context of Autobiography," in Rubin, ed., Remembering Our Past, 291.

897

См. Misztal, Theories of Social Remembering 5–6.

898

W. Hirst and D. Manier, "Remembering as Communication: A Family Recounts Its Past," in Rubin, ed., Remembenng Our Past, 271.

899

Например, Bruner and Fleisher Feldman, "Group Narrative," а также Hirst and Manier, "Remembering as Communication."

900

J.A.Robinson, "Perspective, Meaning and Remembering," in Rubin, ed., Remembering Our Past, 214.

901

Однако он признает влияние социального контекста на воспоминания индивида и его пересказ своих историй: "Perspective," 202–203.

902

Robinson, "Perspective," 200.

903

Robinson, "Perspective," 203.

904

Robinson, "Perspective," 200–203.

905

F. C. Bartlett, цит. no J. A. Robinson, "Autobiographical Memory: A Historical Prologue," in Rubin, ed., Autobiographical Memory, 23.

906

P. Ricoeur, Memory, History, Forgetting (tr. K. Blarney and D.Pellauer; Chicago: University of Chicago Press, 2004) 55.

907

Ricoeur, Memory, 55.

908

Матфей в этом случае исключает весь эпизод со спусканием больного через крышу, а Лука (5:19) заменяет палестинскую деталь Марка (глиняную крышу дома в Капернауме) черепичной крышей, видимо, более привычной для читателя.

909

См. весьма полезное для изучения Евангелий исследование о «небольших повествовательных единицах» в Ветхом Завете в A.F.Campbell, "The Storyteller's Role: Reported Story and Biblical Text," CBQ64 (2002) 427–441.

910

Cm. R. T.France, The Gospel of Mark (NIGTC; Grand Rapids: Eerdmans, 2002) 17–18.

911

R.A.Guelich,Mark 1–8:26 (WBC 34A; Dallas:Word, 1989) 265 (цитата из G. Schille). Однако V. Taylor, The Gospel according to St. Mark (London: Macmillan, 1952) 274, пишет: «Эта деталь, вовсе не необходимая для рассказа, возможно, представляет собой подлинное воспоминание»; с ним соглашается France, The Gospel of Mark, 223: «Трудно… усмотреть какую–то иную причину включения в рассказ этой подробности, кроме простого воспоминания того, кто рассказывал эту историю (Петра?), о том, что, кстати, в тот вечер на озере были и другие лодки».

912

France, The Gospel of Mark, 306–307.

913

D. E.Nineham, "Eye–Witness Testimony and the Gospel Tradition, I," JTS 9 (1958) 13–25; "Eye–Witness Testimony and the Gospel Tradition, II," JTS 9 (1958) 243–252; "Eye–Witness Testimony and the Gospel Tradition, III," JTS 11 (1960) 253–264. Эти статьи, бесспорно, представляют собой важную часть работы Найнхема, приведшей его к комментарию на Марка, где он в целом принял подход критики форм: The Gospel of St. Mark (revised edition: London: Black, 1968; first published by Penguin, 1963).

914

Nineham, "Eye–Witness Testimony and the Gospel Tradition, I," 14–16.

915

Nineham, "Eye–Witness Testimony and the Gospel Tradition, I," 13.

916

Великолепный пример определения и анализа евангельских рассказов о чудесах см. у: G. Theissen, The Miracle Stones of the Early Christian Tradition (tr. F.McDonagh; Edinburgh: Clark, 1983).

917

T. F. Glasson, "The Place of the Anecdote: A Note on Form Criticism," JTS 32 (181) 142–150.

918

Glasson, "The Place of the Anecdote," 147.

919

Glasson, "The Place of the Anecdote," 145.

920

Glasson, "The Place of the Anecdote," 145.

921

Theissen, Miracle Stories, 276–286; G. Theissen and A. Merz, The Histoncal Jesus (tr. J. Bowden; London: SCM, 1998) 301–302.

922

См. Theissen, Miracle Stones, 276–277.

923

См. S.H.Travis, "Form Criticism," in I.H.Marshall, ed., New Testament Interpretation (Grand Rapids: Eerdmans, 1977) 162.

924

Theissen and Merz, The Histoncal Jesus, 100.

925

Например, D.F.Ross, J.D.Read, and M.P.Toglia, eds., Adult Eyewitness Testimony: Cunent Trends and Developments (Cambridge: Cambridge University Press, 1994); W. A. Wagenaar, "Autobiographical Memory in Court," in Rubin, ed., Remembering Our Past, 180–196; P. B. Ainsworth, Psychology, Law and Eyewitness Testimony (Chichester: Wiley, 1998). Хлесткую критику психологических исследований свидетельских показаний дает философ C.A.J.Coady в главе 15 своей книги Testimony: A Philosophical Study (Oxford: Clarendon, 1992), хотя необходимо отметить, что он ссылается только на работы до 1984 года. См. также краткие, но проницательные критические замечания у Ricoeur, Memory, 162.

926

Baddeley, Human Memory, 222.

927

G. Cohen, Memory, 222. Выражаю благодарность Малкольму Дживсу за внимательное прочтение этой главы и ценные замечания.

928

J. Н. Bernard, A Critical and Exegetical Commentary on the Gospel according to St. John, vol. 2, ed. A. H. McNeile (ICC; Edinburgh; Clark, 1928) 713.

929

Кроме того, он ссылается на Суд 8:14 в Септуагинте, где текст А с большей вероятностью читается как apegrapsato.

930

Сам Бернард, однако, не ссылается на 1 Кор. — и вполне возможно предположить, что это послание Павел писал собственноручно.

931

Bernard, A Critical and Exegetical Commentary, 713.

932

G.Schrenk in G. Kittel, ed., Theological Dictionary of the New Testament, vol. 1 (tr. G.W. Bromiley; Grand Rapids: Eerdmans, 1964) 743. Немецкий оригинал опубликован в 1933 году.

933

F.R.M.Hitchcock, "The Use of γράφειν," JTS 31 (1930) 271–275.

934

R. E. Brown, The Gospel according to John XIII–XX1 (AB 29A; New York: Doubleday, 1966) 1122.

935

Brown, The Gospel according to John XII–XX1, 1127. В R. E. Brown, An Introduction to the Gospel of John (ed. F.J.Moloney; New York: Doubleday, 2003) 194, он пишет, что считает «каузальное» понимание ho grapsas «возможным». «Это может означать, что Л.[юбимый] У.[ченик] и его воспоминания стояли за этим Евангелием и сделали возможным его написание».

936

Например, G. R. Beasley–Murray, John (WBC 36; Waco: Word, 1987) 415; J. H. Charlesworth, The Beloved Disciple (Valley Forge: Trinity, 1995) 24–26, 46; F.J.Moloney, The Gospel of John (Sacra Pagina 4; Collegeville: Liturgical, 1998) 561; D.M.Smith, John (Abingdon NT Commentaries; Nashville: Abingdon, 1999) 399–400; A.T.Lincoln, Truth on Trial (Peabody: Hendrickson, 2000) 153.

937

KJ.Vanhoozer, "The Hermeneutics of I–Witness Testimony," in idem, First Theology (Downers Grove: InterVarsity, 2002) 261–262.

938

Так полагает В. Lindars, The Gospel of John (New Century Bible; London:Marshall, Morgan and Scott, 1972) 641; idem, John (NT Guides; Sheffield: Sheffield Academic, 1990) 22–23.

939

Назовем некоторые исключения: Bishop Cassian (Serge Besobrasoff), "John xxi," NTS 3 (1956–57) 132–136; H.Thyen, "Entwicklungen innerhalb der johanneischen Theologie und Kirche im Spiegel von Joh 21 und der Lieblingsjüngertexte des Evangeliums," in M.de Jonge, ed., UÉvangile de Jean. Sources, rédaction, théologie (BETL 44; Gembloux: Duculot/Leuven: Leuven University Press, 1977) 259–299; P.S.Minear, "The Original Functions of John 21," JBL 102 (1983) 85–98; D.A.Carson, The Gospel according to John (Grand Rapids: Eerdmans, 1991) 665–668;W. S. Vorster, "The Growth and Making of John 21," in F.van Segbroeck, C.M.Tuckett, G.van Belle, and J.Verheyden, eds., The Four Gospels 1992, vol. 3 (F.Neirynck Festschrift; Leuven: Leuven University Press/Peeters, 1992) 2207–2221; T.L.Brodie, The Gospel according to John: A Literary and Theological Commentary (Oxford: Oxford University Press, 1993) 572–582; R. Bauckham, "The 153 Fish and the Unity of the Fourth Gospel," Neotestamentica 36 (2002) 77–88; C. S. Keener, The Gospel of John: A Commentary, vol. 2 (Peabody: Hendrickson, 2003) 1213, 1219–1222; A.J. Kôstenberger, John (Grand Rapids: Baker, 2004) 583–586. Другие перечислены у: В. R. Gaventa, "The Archive of Excess: John 21 and the Problem of Narrative Closure," in R.A.Culpepper and C.C.Black, eds., Exploring the Gospel of John (D.M.Smith FS; Louisville: Westminster John Knox, 1996) 249–250 n. 8.

940

В некоторых рукописях добавлено: «Что тебе?» (ti pros se), как в стихе 22; однако это, по–видимому, не оригинальное чтение. Скорее всего, писцы добавили эти слова, взяв их из стиха 22, чтобы завершить неполное предложение в стихе 23.

941

Об этом пойдет речь в моей следующей книге.

942

Это треугольник числа 31, то есть сумма всех простых чисел от 1 до 31.

943

То есть оно равно сумме своих делителей. 496 — третье в серии совершенных чисел: предыдущие — 6 и 28.

944

M.J.J. Menken, Numerical Literary Techniques in John: The Fourth Evangelist's Use of Numbers of Words and Syllables (NovTSup 55; Leiden: Brill, 1985) 21.

945

Menken, Numencal Literary Techniques, 27–29; R. Bauckham, The Climax of Prophecy: Studies on the Book of Revelation (Edinburgh: Clark, 1993) 390–393.

946

Это отмечает C.Savasta, "Gv 20, 30–32 e 21, 24–25: Una Doppia Finale?" BeO 43 (2001) 130. 43 слова в 20:30–31 получаются, если мы предпочитаем чтение, в котором опускается «его» (autou) в 20:30.

947

О точном значении слова «чудо» в этом стихе см. серьезное исследование G.Van Belle, "The Meaning of σημεία in Jn 20, 30–31," ETL 74 (1998) 300–325

948

Многочисленные примеры см. у Keener, The Gospel of John, vol. 2, 1241–1242.

949

Так полагает и D.Tovey, NanativeArt and Act in the Fourth Gospel (JSNTSup 151; Sheffield: Sheffield Academic, 1997) 93, хотя он упускает из виду, что подобное толкование загадочных речений характерно именно для Иоанна.

950

Например, M.Casey, is Johns Gospel True? (London: Routledge, 1996) 159.

951

Cm. J. L. Staley, The Print's First Kiss: A Rhetoncal Investigation of the Implied Reader in the Fourth Gospel (SBLDS 82; Atlanta: Scholars, 1988) 40: «Повествовательная хитрость Четвертого Евангелия состоит в том, что подразумеваемый автор скрывает личность рассказчика и его роль в истории от подразумеваемого читателя вплоть до последних двух предложений книги».

952

Например, Brown, The Gospel according to John XIII–XXl, 1122–1125; M. Hengel, The J ohannine Question (tr. J.Bowden; London: SCM, 1989) 84.

953

J. Chapman, "We Know That His Testimony Is True,'" JTS 31 (1930) 381.

954

См., например, Smith, John, 400; E. C. Hoskyns, The Fourth Gospel, ed. F. N. Davey (London: Faber and Faber, 1947) 559–560; Tovey, Nanative Art, 95; Keener, The Gospel of John, vol. 2, 1240–1241. Возможно, эта интерпретация стоит за сообщением о написании Евангелия от Иоанна в Каноне Муратори (см. главу 16).

955

См., например, Carson, The Gospel according to John, 684. Согласно Chapman, 'We Know," 379, 385, именно так считали греческие отцы церкви.

956

Перевод приведен по: Dionysius of Halicarnassus, The Critical Essays, vol. 1 (tr. S. Usher; Cambridge: Harvard University Press, 1974) 455.

957

Avon Harnack, "Das Wir* in den Johanneischen Schriften," SPAW, Philos ophischhistorischen Klasse (1923) 96–113. За Гарнаком следует Hengel, The Johannine Question, 28–29, 164–165 п. 22.

958

H.M.Jackson, "Ancient Self–Referential Conventions and Their Implications for the Authorship and Integrity of the Gospel of John," JTS 50 (1999) 1–34.

959

Jackson, "Ancient Self–Referential Conventions," 12.

960

Chapman, "We Know," 379–387.

961

Термины «ассоциативное» и «диссоциативное» я заимствовал у Jackson, "Ancient Self–Referential Conventions," 12. R. Ε. Brown, The Epistles of John (AB 30; New York: Doubleday, 1982) 499, использует в том же смысле термины «неразличительное» и «различительное».

962

Таков яркий пример в «Иудейских древностях» 2.68–69, где Иосиф обращается к впавшему в немилость привратнику фараона, возможно, предвидя, что сам со временем займет положение более высокое, чем этот привратник. Hengel, The Johannine Question, 30, также ссылается на «множественное число авторитета у лидера религиозной группы» в 4QMMT. Однако Е. Qimron and J. Strugnell, Qumran Cave 4.V: Misât Marase Ha–Torah (DJD 10; Oxford: Clarendon, 1994) 114, пишут: «В этом документе нет причин усматривать «множественное число власти» со значением первого лица единственного числа. Подобное словоупотребление, частое в древнегреческой литературе и эпистолографии, в раннем древнееврейском не зафиксировано. Более вероятно, что эта декларация закона производится от имени общины, которая ему следует».

963

J. H. Moulton, Л Grammar of New Testament Greek, vol. 1 (third edition; Edinburgh: Clark, 1908) 86, цитируя К. Dick, Der schnftstellerische Plural bei Paulus (1900).

964

См., например, Brown, The Epistles, 717, 724; B.F.Westcott, The Epistles of St John (London: Macmillan, 1883) 229–230; I.H.Marshall, The Epistles of John (NICNT; Grand Rapids: Eerdmans, 1978) 88 n. 2, 93 n. 8.

965

Chapman, "We Know," 384; Jackson, "Ancient Self–Referential Conventions," 13.

966

Новый Пересмотренный Стандартный Перевод — перевод Библии на английский язык, выполненный в 1989 году отделом христианского образования Национального совета христианских церквей США. Считается наиболее точным и аккуратным на сегодняшний день английским переводом Библии, принят как официальный во многих протестантских церквах. — Прим. пер.

967

«Истину» часто персонифируют, видя в ней Бога, Иисуса (ср. Ин 14:6) или Духа (ср. 1 Ин 5:6); однако странно было бы помещать божественного Свидетеля в одном ряду со свидетельством «всех» и самого Старца. Более вероятно, что об истине здесь говорится в более общем смысле: «Если бы сама истина могла говорить — и она бы засвидетельствовала, что жизнь Деметрия вполне соответствовала его правилам» (Marshall, The Epistles, 93).

968

Схожие утверждения, не содержащие в себе «авторитетного мы», см. в: Ин 5:32; 19:35.

969

См., например, Westcott, The Epistles, 3; Α. Ε. Brooke, Λ Critical and Exegetical Commentary on the Johannine Epistles (ICC; Edinburgh: Clark, 1912) 2–3; Marshall, The Epistles, 106–107.

970

J. Painter, 1, 2, and 3 John (Sacra Pagina 18; Collegeville: Liturgical, 2002) 128; cp. Brown, The Epistles,l60: «Носители и интерпретаторы традиции, стоявшие особенно близко к Любимому Ученику и стремившиеся сохранить именно его предания».

971

Например, J. Lieu, The Theology of the Johannine Epistles (Cambridge: Cambridge University Press, 1991) 23–24; R. Schnackenburg, The Johannine Epistles (tr. R. and I. Fuller; New York: Crossroad, 1992) 55; Painter, 1, 2, and 3 John, 128–131, 135.

972

Отметим, что в греческом тексте здесь стоит эмфатическое «мы» (hèmeis поставлено после глагола).

973

Schnackenburg, The Johannine Epistles, 51.

974

См., например, Brown, The Epistles, 158.

975

Так же полагает и Chapman, 'We Know," 384.

976

См., например, Brooke, A Critical and Exegetical Commentary, 121–122 (по его мнению, то же диссоциативное «мы» продолжается и в стихе 16); Schnackenburg, The Johannine Epistles, 219; Painter, 1, 2, and 3 John, 214–215.

977

Harnack, "Das Wir/" 101–102.

978

Jackson, "Ancient Self–Referential Conventions," 14–15. Как Гарнак, так и Джексон совершают методологическую ошибку: вначале определяют значение 4:14, и лишь затем — значение 1:1–5. Читатели же, напротив, читают 4:14 в свете 1:1–5.

979

См. также, например, Marshall, The Epistles, 106, 220; Brown, The Epistles, 522–523.

980

Harnack, "Das Wir,'" 101; Jackson, "Ancient Self–Referential Conventions," 14.

981

Schnackenburg, The Johannine Epistles, 219.

982

См., например, Brown, The Epistles, 522; J. L. Houlden, A Commentary on the Johannine Epistles (BNTC; London: Black, 1973) 115.

983

Schnackenburg, The Johannine Epistles, 219.

984

F. P. Cotterell, "The Nicodemus Conversation: A Fresh Appraisal," ExpT 96 (1984–85), 238.

985

См., например, Ε. С. Hoskyns, The Fourth Gospel, ed. F. N. Davey (London: Faber, 1947) 215–216.

986

R. Schnackenburg, The Gospel according to St. John, vol. 1 (tr. K. Smyth; London: Burns and Oates, 1968) 276.

987

См., например, G. H. С. Macgregor, The Gospel of John (London: Hodder and Stoughton, 1928) 75–76; B.Witherington III, Johns Wisdom (Louisville: Westminster John Knox, 1995) 98.

988

См., например, С. К. Barrett, The Gospel according to St. John (second edition; London: SPCK, 1978) 211; F.J.Maloney, Belief in the Word (Minneapolis: Fortress, 1993) 115–116; Lincoln, Truth, 66–71; J.F.McGrath, Johns Apologetic Christolog? (SNTSMS 111; Cambridge: Cambridge University Press, 2001) 212; cf. Tovey, Nanative Art, 163.

989

Lincoln, Truth, 30–31.

990

Carson, The Gospel according to John, 198–199; также R.E.Brown, The Gospel according to John I–XV (AB 29; New York: Doubleday, 1966) 132.

991

См. также 5:37: «И пославший Меня Отец Сам (ekeinos) засвидетельствовал обо Мне».

992

Так полагает, например, Keener, The Gospel of John: A Commentary, vol. 1, 411.

993

Cm. R. Bauckham, God Crucified: Monotheism and Christology in the New Testament (Grand Rapids: Eerdmans, 1998) 63–68.

994

Bernard, A Cntical and Exegetical Commentary, 450; Brown, The Gospel according to John I–XV, 485; С. K. Barrett, The Gospel according to St. John (second edition; London: SPCK, 1978) 431; Carson, The Gospel, 448; B.G.Schuchard, Scripture within Scripture: The Intenelationship of Form and Function in the Explicit Old Testament Citations in the Gospel of John (SBLDS 133; Atlanta: Scholars, 1992) 88–89.

995

A.T.Hanson, The Prophetic Gospel (Edinburgh: Clark, 1991) 166.

996

G.R.Beasley–Murray, John (WBC 36; Waco: Word, 1987) 216.

997

S. Byrskog, Story as History — History as Story (WUNT 123; Tübingen: Mohr, 2000; reprinted Leiden: Brill, 2002) 149.

998

Один такой пример мы находим у Иосифа Флавия в его «Жизнеописании» (360): «Ты [Юст Тивериадский] написал это двадцать лет назад, и в то время мог полагаться на показания (marturian) очевидцев».

999

AT.Lincoln, Truth on Trial: The Lawsuit Motif in the Fourth Gospel (Peabody: Hendrickson, 2000).

1000

A.T.Lincoln, "The Beloved Disciple as Eyewitness and the Fourth Gospel as Witness," JSNT 85 (2002) 3–26.

1001

Отметим также Деян 22:20, где Павел, обращаясь к Иисусу, говорит о «крови Стефана, свидетеля Твоего». Возможно, здесь имеется влияние стиха 18, где говорится о свидетельстве самого Павла; возможно также, что речь идет о буквальном юридическом понятии свидетельства, которое Стефан принес на суде и за которое был казнен.

1002

A. J. Kôstenberger, The Missions of Jesus and the Disciples according to the Fourth Gospel (Grand Rapids: Eerdmans, 1998) 150–151, оспаривает это положение в отношении Иоанна, однако основывается здесь лишь на аналогиях, а не на словоупотреблении непосредственно в Иоанновых писаниях.

1003

См. L. Alexander, The Preface to Luke's Gospel (SNTSMS 78; Cambridge: Cambridge University Press, 1993) 124: «Здесь Лука нарушает свой принцип — не использовать в предисловии богословскую лексику».

1004

Еще одну интересную параллель в понимании свидетельства у обоих авторов можно увидеть в том, что и у Иоанна (15:26–27), и у Луки (Лк 24:46–49, Деян 1:8) свидетельство учеников связано с Духом.

1005

D.Tovey, Nanative Art and Act in the Fourth Gospel (JSNTSup 151; Sheffield: Sheffield Academic, 1997) 124.

1006

См. E. D. Freed, "Variations in the Language and Thought of John," ZNW 55 (1964) 167–197.

1007

Во многих рукописях эта фраза заканчивается вопросом, «что тебе до того», как в стихе 22; однако, возможно, краткое чтение более предпочтительно. Писцы могли считать нужным закончить явно незаконченное предложение в стихе 23 таким же образом, как в стихе 22; однако автор, весьма вероятно, желал, чтобы последними словами Иисуса в Евангелии стали: «Пока приду».

1008

Некоторые примеры см. у: С. S. Keener, The Gospel of John: A Commentary, vol. 2 (Peabody: Hendrickson, 2003) 918 η. 210.

1009

H. M.Jackson, "Ancient Self–Referential Conventions and Their Implications for the Authorship and Integrity of the Gospel of John," JTS 50 (1999) 27, 25, и в целом 24–30.

1010

Цит. по: J. L. Staley, The Print's First Kiss: A Rhetoncal Investigation of the Implied Reader in the Fourth Gospel (SBLDS 82; Atlanta: Scholars, 1988) 40, from M. Sternberg, Expositional Modes and Temporal Ordering in Fiction (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1978) 279. В качестве основного примера Штернберг приводит Ксенофонта.

1011

Tovey, Nanative Art, 145.

1012

Например, R. A. Culpepper, Anatomy of the Fourth Gospel (Philadelphia: Fortress, 1983) 121 («идеальный ученик, парадигма ученичества»); K.Quast, Peterand the Beloved Disciple (JSNTSup 32; Sheffield: Sheffield Academic, 1989) 160 («символическая и репрезентативная фигура, с которой читателю предлагается отождествить себя»); R.F.Collins, These Things Have Been Written (Louvain Theological and Pastoral Monographs 2; Grand Rapids: Eerdmans, 1990) 42–45 («фигура, воплощающая в себе Иоаннову традицию», «ученик Иисуса par excellence», «олицетворение ученичества»); M. Davies, Rhetoric and Reference in the Fourth Gospel (JSNTSup 69; Sheffield: Sheffield Academic, 1992) 341 («персонализированное воплощение идеала ученика, пример для читателя»), 344 («не просто идеальный ученик, но идеальный ученик из язычников»); C.M.Conway, Men and Women in the Fourth Gospel (SBLDS 167; Atlanta: SBL, 1999) 178 («большинство современных критиков видят в этом персонаже… воплощение идеального ученика»). Возражения против этой точки зрения см. в недавней работе: К. S. O'Brien, 'Written That You May Believe: John 20 and Narrative Rhetoric," CBQ67 (2005) 296–301.

1013

Обзор работ, в которых высказывается эта точка зрения, см. у: J.H. Charlesworth, The Beloved Disciple (Valley Forge: Trinity, 1995) 134–138; см. также M.Casey, is Johns Gospel True* (London: Routledge, 1996) 159–164.

1014

S.van Tilborg, Imaginative Love in John (BIS 2; Leiden: Brill, 1993) 246, см. также главу 2 его книги.

1015

Tovey, Nanative Art, 140.

1016

Lincoln, "The Beloved Disciple," 5.

1017

C.L.Blomberg, The Historical Reliability of Johns Gospel (Downers Grove: InterVarsity, 2001) 81. Однако R. Schnackenburg, The Gospel according to St. John, vol. 1 (tr. K. Smyth; London: Burns and Oates, 1968) 309, возможно, верно объясняет смысл этой детали: «Она указывает на продолжительность и плодотворность беседы, продолжавшейся целый вечер… Кроме того, она говорит о важности этого часа для учеников — именно в этот час они вступили в общение с Иисусом».

1018

Сошлемся здесь на рассуждение B.Byrne, "The Faith of the Beloved Disciple and the Community in John 20," JSNT 23 (1985) 83–97, воспроизведенное в: S.E.Porter and С. A Evans, eds., The Johannine Writings (Biblical Seminar 32; Sheffield: Sheffield Academic, 1995) 31–45.

1019

См., например, Culpepper, Anatomy, 45.

1020

Van Tilborg, Imaginative Love in John, chapter 2; Keener, The Gospel of John, vol. 2, 917.

1021

Jackson, "Ancient Self–Referential Conventions," 31.

1022

Например, Lincoln, "The Beloved Disciple," 8.

1023

Lincoln, "The Beloved Disciple," 25; см. аргументацию на с. 7–9.

1024

Lincoln, "The Beloved Disciple," 18–19.

1025

См. Lincoln, "The Beloved Disciple," 26: «Повествование Четвертого Евангелия претендует на истинность: но истинность эта заключается не в точности фактических обстоятельств, основанной на показаниях очевидцев, а в объяснении целей, установленных Богом для человечества».

1026

См. Lincoln, "The Beloved Disciple," 8.

1027

Lincoln, "The Beloved Disciple," 8–9.

1028

Byrskog, Story as History, 49–53.

1029

Cm. Byrskog, Story as History, 93–99.

1030

J.Ashton, Understanding the Fourth Gospel (Oxford: Clarendon, 1991) 437–439, на основе 1:14 полагает, что Евангелие подписано псевдонимом, а также, что изначально оно не приписывалось Любимому Ученику.

1031

T.Thatcher, "The Legend of the Beloved Disciple," in R.T.Fortna and T.Thatcher, eds., Jesus in Johannine Tradition (Louisville: Westminster John Knox, 2001) 91–99, объясняя, почему Четвертое Евангелие было атрибутировано Любимому Ученику, использует антропологическую категорию «легендарного рассказчика».

1032

Byrskog, Story as History, 119–223.

1033

Byrskog, Story as History, 214.

1034

Cm. Byrskog, Story as History, 254–265.

1035

Например, F. С. Burkitt, The Gospel History and Its Transmission (Edinburgh: Clark, 1911) 247–250; A. E. Garvie, The Beloved Disciple (London: Hodder and Stoughton, 1922) 202–204; J.N.Sanders, The Fourth Gospel in the Early Church (Cambridge: Cambridge University Press, 1943) 43–45; P.Parker, "John the son of Zebedee and the Fourth Gospel," JBL 81 (1962) 35–43; O.Cullmann, The Johannine Circle (tr. J.Bowden; London: SCM, 1976) 63–85; R.E.Brown, The Community of the Beloved Disciple [London: Chapman, 1979) 31–34 (изменение позиции по сравнению с комментарием Брауна: The Gospel According to John 1–Xll (AB 29A; New York: Doubleday, 1966) xcii–xcviii]; R. Schnackenburg, The Gospel according to St John, vol. 3 (tr. K.Smyth; New York: Crossroad, 1982) 375–388 [также изменение прежней точки зрения: The Gospel according to St. John, vol. 1 (tr. K.Smyth; London: Burns and Oates, 1968) chapter 5]; D.E.H.Whiteley, "Was John Written by a Sadducee?" in W. Haase, ed., Aufstieg und Niedergang der Rômischen Welt II.25.3 (Berlin: de Gruyter, 1985) 2481–2505; G. R. Beasley–Murray, John (WBC 36; Waco: Word, 1987) lxx–lxxv; M. Hengel, The Johannine Question (tr. J. Bowden; London: SCM, 1989) 76–80; idem, Die johanneische Frage (WUNT 67; Tübingen: Mohr, 1993) 210–219; J.W. Pryor, John: Evangelist of the Covenant People (London: Darton, Longman and Todd, 1992) 3; J.A.Grassi, The Secret Identity of the Beloved Disciple (New York: Paulist, 1992); R.A.Culpepper, John the Son of Zebedee: The Life of a Legend (Columbia: University of South Carolina Press, 1994) 84–85; B. Witherington, John 's Wisdom (Louisville: Westminster John

Knox, 1995) 14–15. Так же считают и те, кто отождествляет Любимого Ученика с Лазарем: см. обзор трудов этих ученых у: J. Н. Charlesworth, The Beloved Disciple: Whose Witness Validates the Gospel of John* (Valley Forge: Trinity, 1995) 185–192.

1036

Например, J. A. T. Robinson, The Priority of John (ed. J. F. Coakley; London: SCM, 1985) 93–122; D.A.Carson, The Gospel according to John (Grand Rapids: Eerdmans, 1991) 68–81; H. N. Ridderbos, The Gospel of John: A Theological Commentary (tr. J.Vriend; Grand Rapids: Eerdmans, 1997) 672–683 (он считает, что Иоанн, сын Зеведеев, в Евангелии сознательно скрыл свою личность); A.J. Kôstenberger, Encountering John (Grand Rapids: Baker, 1999) 22–25; C. L. Blomberg, The Historical Reliability of Johns Gospel (Downers Grove: InterVarsity, 2001) 22–41; CS. Keener, The Gospel of John, vol. 1 (Peabody: Hendrickson, 2003) 82–104; С. G. Kruse, John (Tyndale New Testament Commentaries; Grand Rapids: Eerdmans, 2003) 24–30. Среди более старых трудов стоит обратить внимание на: B.F.Westcott, The Gospel according to St. John (London: Murray, 1889) v–xxxiv; см. также E.Abbot, A. P. Peabody, and J. B. Lightfoot, The Fourth Gospel: Evidences External and Internal of Its Johannine Authorship (London: Hodder and Stoughton, 1892); W.Sanday, The Criticism of the Fourth Gospel (Oxford: Clarendon, 1905); H. P.V.Nunn, The Son of Zebedee and the Fourth Gospel (London: SPCK, 1927).

1037

Иногда Любимого Ученика отождествляют и с другими членами Двенадцати. Чарльзворт в своем «Любимом Ученике» подробно отстаивает ту точку зрения, что Любимый Ученик может быть Фомой, Андреем, Филиппом, Иудой, братом Иисусовым (который также рассматривается им как один из Двенадцати), и даже предлагает на эту роль Иуду Искариота: см. Charlesworth, The Beloved Disciple, 179–181, 196–197, 170–179.

1038

См. Charlesworth, The Beloved Disciple, 185–192.

1039

Charlesworth, The Beloved Disciple, главы 4–10. Аргументы Чарльзворта, а также предположение Мартина Хенгеля о том, что Любимый Ученик — это Старец Иоанн, подробно разобраны в: R.Tasmuth, The Disciple with Many Faces: Martin Hengel`s and James H. Charlesworth''s Theories Concerning the Beloved Disciple (диссертация, University of Helsinki, 2004). Критику аргументов Чарльзворта см. также у: Blomberg, The Historical Reliability, 36–37

1040

Самая недавняя работа на эту тему — D. Catchpole, "The Beloved Disciple and Nathanael," in C.Rowland and C.Fletcher–Louis, eds., Understanding Studying Reading: Essays in Honour of John Ashton (JSNTSup 153; Sheffield: Sheffield Academic, 1998) 69–92. Более ранние примеры такой идентификации см. у: Charlesworth, The Beloved Disciple, 181–185

1041

А также с Фомой и Нафанаилом, названными по именам в 21:2.

1042

Keener, The Gospel of John, vol. 1, 97, признает, что имя Иоанн было очень распространено среди палестинских иудеев, однако полагает «маловероятным, что ученика апостола Иоанна могли также звать Иоанном». Такой аргумент кажется мне не слишком убедительным: однако в любом случае я не настаиваю на том, что автор Евангелия, или Старец Иоанн, был учеником Иоанна, сына Зеведеева.

1043

В свое время довольно многие, особенно в англоязычной библеистике, полагали, что автор Евангелия от Иоанна — Старец Иоанн, однако большинство этих ученых не считали его Любимым Учеником и отождествляли Любимого Ученика — с Иоанном, сыном Зеведеевым (традиционная точка зрения), а автора Евангелия — со Старцем Иоанном, которого называли его учеником. Так полагали, например, В. Н. Streeter, The Four Gospels (London:Macmillan, 1924) 430–481; idem, The Primitive Church (London: Macmillan, 1929) 87–97; A. Harnack, Die Chronologie der altchristlichen Litteratur his Eusebius, vol. 1 (Leipzig: Hinrichs, 1897) 659–680. Другие примеры см. у: Sanday, The Criticism, 18–19. С другой стороны, эпизодически высказывалась и точка зрения, отстаиваемая нами в этом главе: что Любимый Ученик, автор Евангелия, и Старец Иоанн — одно и то же лицо: Н. К. H.Delff, Die Geschichte des Rabbi Jesus von Nazareth (Leipzig: Friedrich, 1889); idem, Das vierte Evangelium. Ein authenticher Bericht über Jesus von Nazareth (Husum: Delff, 1890) (хотя Дельфф различал в Евангелии ядро, написанное Любимым Учеником, и обширные позднейшие дополнения); С. F. Burney, The Aramaic Origin of the Fourth Gospel (Oxford: Clarendon, 1922) 133–149; J.Colson, VÉnigme du Disciple que Jésus Aimait (Théologie Historique 10; Paris: Beauchesne, 1969); Hengel, The Johannine Question; idem, Die johanneische Frage (хотя Хенгель полагает, что в фигуре Любимого Ученика до некоторой степени слиты Старец Иоанн и Иоанн, сын Зеведеев); M. — L. Rigato, "L^apostolo ed evangelista Giovanni,' 'sacerdoto' levitico," Rivista Biblica 38 (1990) 451–483. Аргументы Хенгеля подробно обсуждаются у Tasmuth, The Disciple, и кратко — у Culpepper, John, 304–307.

1044

Пер. с англ. Н.Холмогоровой.

1045

Перевод, кроме первого предложения и перевода parëkolouthëkos tis как «посещавшего», приводится по: J.В.Lightfoot, J.R.Harmer, and M.W.Holmes, The Apostolic Fathers (Leicester: Apollos, 1990) 314. Дополнения в квадратных скобках — мои.

1046

Предположение, что Папий заменил Матфеем Нафанаила и, возможно, даже отождествил их из–за одинакового значения их имен (см. Hengel, The Johannine Question, 19–20), исключено, поскольку в этом случае Матфей располагался бы в списке Папия между Филиппом и Фомой (соответственно месту Нафанаила, который появляется в Ин 1:45–51). Но, очевидно, Папий хотел внести в свой список только членов Двенадцати и потому опустил Нафанаила.

1047

Hengel, The johannine Question, 17–19; так же считает Culpepper, John, 111–112.

1048

Hengel, The Johannine Question, 19.

1049

По словам Филиппа из Сиды (автора V века), во второй книге своего труда Папий сообщает, что Иоанна, брата Иакова (то есть сына Зеведеева) казнили иудеи. Это фрагмент 16 у J. Kürzinger, Papias von Hierapolis und die Evangelien des Neuen Testaments (Regensburg: Pustet, 1983) 128–129 = фрагмент 5 у Lightfoot, Harmer, and Holmes, The Apostolic Fathers, 326. (Ту же информацию, возможно, почерпнутую у Филиппа Сидского, дает Георгий Амартол: fragment 17 in Kürzinger = fragment 6 in Lightfoot, Harmer, and Holmes). Это утверждение часто обсуждается учеными, исследующими книгу Папия и вопрос авторства Евангелия от Иоанна. Мнения по этому вопросу столь разноречивы, что я решил не касаться этой темы вовсе. Недавние аргументы в защиту авторства Иоанна, сына Зеведеева, см. у: Charlesworth, The Beloved Disciple, 240–241; Hengel, The Johannine Question, 21. Обсуждение этих аргументов можно найти у: Culpepper, John, 171–174. По моему мнению, Иоанн, сын Зеведеев, в любом случае не имел никакого отношения к Эфесу.

1050

Например, J. Е. Carpenter, The Johannine Wntings (London: Constable, 1927) 215–216; Schnackenburg, The Gospel according to St. John, vol. 1, 89–90; Culpepper, John, 111.

1051

Brown, The Gospel according to John I–XII, xci, это учитывает, что вообще достаточно необычно.

1052

О вероятности такого долголетия см.: Hengel, The Johannine Question, 133; Keener, The Gospel of John, vol. 1, 102–103.

1053

Например, С. Ε. Hill, The Johannine Corpus in the Early Church (Oxford: Oxford University Press, 2004) 385.

1054

J. Chapman, John the Presbyter and the Fourth Gospel (Oxford: Clarendon, 1911) 13–16.

1055

Эту мысль я развиваю в: R. Bauckham, "Papias and Polycrates on the Origin of the Fourth Gospel," JTS 44 (1993) 60.

1056

R. E.Brown, The Epistles of John (AB 30; London: Chapman, 1983) 647.

1057

Hengel, The Johannine Question, 28–30.

1058

Brown, The Epistles, 647–651, предлагает и обсуждает пять различных объяснений.

1059

Гиллеля не требовалось отличать от его малоизвестного правнука (Тосефта Моэд Катан 2:15). Равви Гиллель II жил в IV веке н.э.

1060

Hengel, The Johannine Question, 28, пишет: «Возможно, старец Иоанн получил это прозвище в преклонном возрасте, по необходимости отличать его от сына Зеведеева, который к тому времени, возможно, был уже мертв». Однако после смерти последнего, по–видимому, нужда в таком различении отпала. Оно было необходимо лишь в особых контекстах — как в сообщении Папия в Церковная история, 3.39.4. На суждения Хенгеля, возможно, повлияло его стремление сохранить какую–то связь между Иоанном Зеведеевым и Старцем Иоанном (The Johannine Question, 130–132). Я не вижу необходимости постулировать такую связь.

1061

См. Sanday, The Criticism, 252: «На мой взгляд, апостол думал о себе, прежде всего, как о живом воспоминании — непосредственной связи с той удивительной эпохой. Именно это придавало ему чувство и достоинства, и ответственности. Называя его «ho presbyteros», его ученики, быть может, имели в виду то же, что заключается в нашем слове «преподобный»: они смотрели на него с благоговением, смягченным привязанностью».

1062

Впрочем, такое обращение не обязательно предполагает, что его субъект старше адресатов: см. Ин 13:33.

1063

Напомним: мы уже отмечали в главе 14, что и автор Евангелия от Иоанна, и автор Первого послания Иоанна называет себя очевидцем истории Иисуса.

1064

С. Е. Hill, "What Papias Said about John (and Luke): A 'New' Papian Fragment," JTS 49 (1998) 582–629; idem, The Johannine Corpus, 385–394.

1065

Bauckham, "Papias and Polycrates," 50–51.

1066

Подробнее об этом в: Bauckham, "Papias and Polycrates," 52–53.

1067

J. B. Lightfoot, Biblical Essays (London: Macmillan, 1893) 100; idem, Essays on the Work Entitled Supernatural Religion (London: Macmillan, 1889) 205–207; F. — M. Braun, Jean le Théologien et son Évangile dans l`Église Ancienne (Paris: Gabalda, 1959) 355; A.Ehrhardt, "The Gospels in the Muratorian Canon," in idem, The Framework of the New Testament Stories (Manchester: Manchester University Press, 1964) 12–13.

1068

A.C.Sundberg, "Canon Muratori: A Fourth–Century List," HTR 66 (1973) 1–41.

1069

G. M. Hahneman, The Muratorian Fragment and the Development of the Canon (Oxford: Oxford University Press, 1992); idem, "The Muratorian Fragment and the Origins of the New Testament Canon," in L. M. McDonald and J.A.Sanders, eds., The Canon Debate (Peabody: Hendrickson, 2002) 405–415.

1070

E.Ferguson, "Canon Muratori: Date and Provenance," Studia Patristica 17 (1982) 677–683; idem, "Review of Geoffrey Mark Hahneman, TheMuratorian Fragment and the Development of the Canon," JTS 44 (1993) 696; F.F.Bruce, "Some

Thoughts on the Beginning of the New Testament Canon," BJRL 65 (1983) 56–57; В. M. Metzger, The Canon of the New Testament: Its Origins, Development, and Significance (Oxford: Clarendon, 1987) 193–194; P. Henne, "La datation du Canon de Muratori," RB 100 (1993) 54–75; W.Horbury, "The Wisdom of Solomon in the Muratorian Fragment," JTS 45 (1994) 149–159; C.E.Hill, "The Debate over the Muratorian Fragment and the Development of the Canon," WTJ 57 (1995) 437–452; idem, The johannine Corpus, 129–134.

1071

Английский перевод (с небольшими изменениями) приведен по изданию: R. М. Grant, Second–Century Christianity: A Collection of Fragments (London: SPCK, 1946) 118. [Русский перевод (с небольшими изменениями) приведен по изданию: Меггер, Б. Канон Нового Завета. М.: ББИ, 1998. С. 300–303. — Прим. пер.]

1072

Lightfoot, Essays on the Work, 206; Ehrhardt, "The Gospels," 13.

1073

Говоря об этой части Канона Муратори, Эрхардт («The Gospels», 26–36) ошибочно связывает цитату из 1 Ин с 1 Кор 2:9, рассматривая ее как девиз Павла. Однако цитата в 1 Кор 2:9 использовалась слишком широко, чтобы считать ее каким–то личным девизом Павла: см. M. Е. Stone and J. Strugnell, The Books of Elijah: Parts 1–2 (Missoula: Scholars, 1979) 42–73.

1074

Такое предположение уже сделал Lightfoot, Essays on the Work, 206.

1075

Bauckham, "Papias and Polycrates," 46–47.

1076

Ehrhardt, "The Gospels," 26, ошибается, видя влияние Папия и в этом отрывке.

1077

То, что Streeter, The Four Gospels, 439–440, умудрился процитировать Канон Муратори, не заметив, что тот поддерживает его гипотезу о Старце Иоанне как авторе Евангелия, знаменательно и показывает, до какой степени в поисках внешних свидетельств авторства этого Евангелия властвует некритическое убеждение, что во всех ссылках II века на «Иоанна» как на автора Евангелия имеется в виду сын Зеведеев.

1078

Папий называет Павла просто «апостолом» во фрагменте 23 в Kürzinger, Papias von Hierapolis und die Evangelien 128–129 = фрагмент 24 в Lightfoot, Harmer, and Holmes, The Apostolic Fathers, 326.

1079

B.W.Bacon, The Gospel of the Hellenists (New York: Holt, 1933) 36–37.

1080

Латинский текст здесь испорчен: см. примечание у A.Rousseau and L. Doutreleau, Irenée de Lyon. Contre les Hérésies, Livre II, vol. 1 (SC 293; Paris: Cerf, 1982) 288.

1081

Перевод мой, с латинского и частично сохранившегося греческого текста (по Евсевию, Церковная история, 3.23.3).

1082

Lightfoot, Biblical Essays, 56–58; idem, Essays on the Work, 245–247; J. Chapman, "Papias on the Age of Our Lord," JTS 9 (1908) 53–61 (который полагает, что Ириней неверно понял слова Папия); J.J. Gunther, "Early Identifications of the Author of the Johannine Writings," JEH 31 (1980) 408.

1083

Chapman, John the Presbyter, 16, полагает, что все эти предания взяты Иринеем у Папия.

1084

См., например, В. Orchard in В. Orchard and H. Riley, The Order of the Synoptics: Why Three Synoptic Gospels? (Macon: Mercer University Press, 1987) 176; C. R. Matthews, Philip: Apostle and Evangelist (NovTSup 105; Leiden: Brill, 2002) 21–22.

1085

Интерпретацию старцев, побудивших Иоанна написать Евангелие, как епископов, можно встретить и у более поздних авторов, зависимых от Иринея [Викторин из Петтау, «Комментарии на Откровение», 11:1; Иероним, «О знаменитых мужах», 9; Царский пролог к Иоанну (Monarchian Prologue to John)]; см. Bauckham, "Papias and Polycrates," 63–65.

1086

Эрхардт, «Gospels», 20, дает перевод: «был побужден «Старцами». Это, очевидно, ошибка — но серьезная, поскольку она подгоняет слова Климента под «образец» Папия и Иринея. «Старцы» здесь, без сомнения, ученики Иоанна, однако Климент их так не называет.

1087

Далее эту тему более подробно развивает сам Евсевий: Церковная история, 2.15.1.

1088

Hill, "What Papias Said." Ту же свою аргументацию он очень кратко излагает в The Johannine Corpus, 386–388.

1089

Переводы на английский K.Lake из «Классической библиотеки Лоэба».

1090

Н. J. Lawlor, Eusebiana: Essays on the Ecclesiastical History of Eusebius Pamphili, ca. 264–349 a.d. Bishop of Caesarea (Oxford: Oxford University Press, 1917, reprinted Amsterdam: Philo, 1973) 21–23.

1091

См. P.Sellew, "Eusebius and the Gospels," in H.W.Attridge and G. Hata, eds., Eusebius, Christianity, and Judaism (Studia Post–Biblica 42; Leiden: Brill, 1992) 117: «Греческие историки часто используют глагол phasi при указании на источник, как устный, так и письменный… Евсевий, по–видимому, использует этот глагол, как правило, для указания на традиции, у которых не имеется авторитетного письменного подтверждения».

1092

См. Hill, "What Papias Said," 591 η. 25.

1093

Обсуждение этого отрывка и его перевода см. выше, в главе 9.

1094

Hill, "What Papias Said," 590, referring to Lawlor, Eusebiana, 22.

1095

Hill, "What Papias Said," 597–602.

1096

Bauckham, "Papias and Polycrates," 50–51; Hill, "What Papias Said," 598–601. Те разноречия между Иоанном и синоптиками, на которые, по словам Епифания, указывали «алоги», относятся главным образом к событиям начала Иисусова служения (Епифаний, «Панарион», 51.4.5–10; 51.17.11–18.1; 51.18.6; 51.21.15–16, цит. по: Hill, The Johannine Corpus, 176.) Справедливо ли Епифаний приписывал эти аргументы «алогам» — для наших целей не важно.

1097

Hill, "What Papias Said," 601.

1098

Hill, "What Papias Said," 613–614.

1099

Seilew, "Eusebius and the Gospels," 112.

1100

Sellew, "Eusebius and the Gospels," 117–118.

1101

См. также Аполлония Эфесского (по Евсевию, Церковная история, 5.18.14). Хотя из слов Евсевия можно сделать вывод, что с Эфесом был связан Иоанн, автор Апокалипсиса — вполне возможно, что Аполлоний, как и другие авторы его времени, отождествлял этого Иоанна с автором Евангелия.

1102

В послании, цитируемом ниже и относящемся к 190–195 годам, Поликрат указывает, что ему шестьдесят пять лет.

1103

Лоулор и Оултон (см. далее, прим. 6) переводят petalon как «стол для жертвоприношений»; однако это неверно, так как из свидетельств, приведенных нами далее, очевидно, что речь идет о части головного убора первосвященника — будь то золотой венец или золотая табличка с написанным на ней священным именем Бога.

1104

Лоулор и Оултон переводят martys как «мученик» — и здесь, и при трех последующих появлениях этого слова (по отношению к Поликарпу, Фрасею и Сагарису). В то время это слово использовалось в особом значении «мученика» — человека, засвидетельствовавшего истинность своей веры смертью, но сохраняло и прежнее, обычное, значение «свидетель».

1105

Это лучше передает смысл слова parëkolouthèsa, чем перевод Лоулора и Оултона: «за некоторыми из которых я следовал».

1106

Английский перевод по: H.J. Lawlor and J. E. L. Oulton, Eusebius Bishop of Caesarea: The Ecclesiastical History and the Martyrs of Palestine, vol. 1 (London: SPCK, 1927) 169, с некоторыми изменениями (см. предыдущие примечания).

1107

Пер. Н.Холмогоровой.

1108

Во всех греческих рукописях здесь стоит «из вас» (hymôn), однако очень хочется последовать примеру сирийской версии Евсевия и опустить это местоимение.

1109

Таким образом, у С. Е. Hill, The Johannine Corpus in the Early Church (Oxford: Oxford University Press, 2004) 297, нет оснований полагать, что Клавдий Аполлинарий не поддерживал празднования Пасхи в четырнадцатый день.

1110

Обзор мнений о том, был ли известный Папию Филипп из числа Двенадцати или из числа Семи, см. у: С. R. Matthews, Philip: Apostle and Evangelist (NovTSup 105; Leiden: Brill, 2002) 31–33.

1111

M.Hengel, Die johanneische Frage (WUNT 67; Tübingen: Mohr, 1993) 35. Монтанистский автор Прокл (Евсевий, Церковная история, 3.31.4), напротив, хотя и знает традицию, связывающую Филиппа и его дочерей с Иераполем (он пишет, что все они похоронены там), упоминает четырех дочерей–пророчиц. О том, что Поликрат, возможно, знал о существовании четвертой дочери, оставшейся в Палестине, см. у: Matthews, Philip, 24 η. 33.

1112

Таково мнение большинства ученых [например, M.Hengel, The Johannine Question (tr. J. Bowden; London: SCM, 1989) 7; R. A. Culpepper, John the Son of Zehedee: The Life of a Legend (Columbia: University of South Carolina Press, 1994) 128]. Однако Matthews, Philip, считает, что Филипп был только один — благовестник, включенный в список Двенадцати задним числом. Он полагает, что Лука, найдя имя Филиппа и в списке Двенадцати, и в списке Семи, ошибочно решил, что это два разных человека. Я в этом не убежден, отчасти из–за того, что говорил о списках Двенадцати в главе 5. Мэтьюз (16–18) верно указывает, что имя Филипп среди палестинских иудеев было редким (встречается семь раз, если считать наших Филиппов двумя людьми), и замечает: «Маловероятно, чтобы Филиппами звали сразу двух древнейших христианских лидеров в Палестине» (18). Однако здесь есть особые обстоятельства, на которые стоит обратить внимание. Филипп, один из Двенадцати, был родом из Вифсаиды (Ин 1:44) — и, следовательно, наверняка назван в честь тетрарха Филиппа, управлявшего этой областью и пожаловавшего Вифсаиде статус города. [Об этом Филиппе см.: N. Kokkinos, The Herodian Dynasty (Sheffield: Sheffield Academic, 1998) 236–240. Он упоминает гражданина Панин, названного Филиппом в честь тетрарха (240).] Филипп, член Семи, напротив, был грекоязычным жителем Иерусалима и, по всей видимости, родился в диаспоре. Поэтому о распространенности его имени невозможно судить, исходя из палестинского ономастикона.

1113

Примеры см. у: R. Bauckham, Gospel Women: Studies of the Named Women in the Gospels (Grand Rapids: Eerdmans, 2002) 40.

1114

Когда J.J.Gunther, "Early Identifications of the Author of the Johannine Writings," JEH 31 (1980) 417, говорит: «Ученый церковник, несомненно, понял бы, что Филипп благовестник — не один из Двенадцати», то, очевидно, не понимает особенностей ученой экзегезы того периода. Евсевий, без сомнения, очень ученый церковник, полностью принимает отождествление двух Филиппов (Церковная история, 3.31.2–5).

1115

См. выше, прим. 3.

1116

См. выше, прим. 4.

1117

Hengel, The Johannine Question, 7.

1118

Решение вопроса об Иоанне у J. N. Sanders, The Fourth Gospel in the Early Church (Cambridge: Cambridge University Press, 1943) серьезно затруднено тем, что он без обсуждений отметает все свидетельства Поликрата как полностью зависимые от Иринея и потому не имеющие самостоятельной ценности (7). Сандерс предлагает читателям поверить, что никто в Азии не подозревал в Иоанне Эфесском автора Четвертого Евангелия, пока Поликрат не прочел Иринея — и только тогда якобы престарелый епископ Эфесский принял эту совершенно новую идею, опираясь только на Иринеев авторитет. Несомненно, местная церковная традиция к концу II века имела по этому вопросу свое мнение. К сожалению, подход Сандерса оказал серьезное влияние на множество современных исследований, касающихся внешних свидетельств авторства Евангелия от Иоанна. О том, что свидетельство Поликрата предшествовало свидетельству Иринея, см.: J.Colson, L'Énigme du Disciple que Jésus Aimait (Théologie Historique 10; Paris: Beauchesne, 1969) 35.

1119

Как полагает Gunther, "Early IdentifΊcations,,, 420, и другие.

1120

Так считает, например, F. — M. Braun, Jean le Théologien et son Evangile dans l'Église Ancienne (Paris: Gabalda, 1959) 339. Идентификация автора Откровения — еще более сложный вопрос, чем идентификация автора Евангелия от Иоанна. В этой книге я его не касаюсь.

1121

J. H. Bernard, A Cntical and Exegetical Commentary on the Gospel according to St. John, vol. 2, ed. A. H. McNeile (ICC; Edinburgh: Clark, 1928) li.

1122

В «Деяниях Иоанна», 37 Иоанн также назван учителем (ho didaskolos), но это, возможно, совпадение.

1123

Hill, The Johannine Corpus, 296–298, датирует его работу о Пасхе 160–ми годами; на мой взгляд, это возможно, но не так очевидно, как он утверждает.

1124

Фрагменты труда Клавдия Аполлинария в переводе собраны в: R.M.Grant, Second–Century Christianity: A Collection of Fragments (London: SPCK, 1946) 78–79.

1125

R. M.Grant, The Earliest Lives of Jesus (New York: Harper, 1961) 30.

1126

To, что об Иоанне в Эфесе существовали местные предания, засвидетельствовал также Аполлоний Эфесский, писавший, по–видимому, несколькими годами позже Поликрата: Евсевий, Церковная история, 5.18.14 (о датировке см.: Hill, The Johannine Corpus, 138).

1127

О гробнице (гробницах) Иоанна в Эфесе см.: Culpepper, John, 147–150.

1128

Hengel, The Johannine Question, 7. Он ссылается на Евсевия, Церковная история, 2.25.7.

1129

См., например, Н. К. Н. Delff, Die Geschichte des Rabbi Jesus von Nazareth (Leipzig: Friedrich, 1889) 69–72; idem, Das vierte Evangelium. Ein authentischer Beucht über Jesus von Nazareth (Husum: Delff, 1890) 2–11; C. F. Burney, The Aramaic Ongin of the Fourth Gospel (Oxford: Clarendon, 1922) 134; Colson, L'Énigme, 35–42; Gunther, "Early Identifications," 420–421; cp. Hengel, Johannine Question, 7.

1130

Hill, The Johannine Corpus, 119.

1131

Более краткое описание можно найти у него же в: Иудейская война, 5.235.

1132

Утверждение Иосифа, что на передней части венца был выгравирован Тетраграмматон (Иудейские древности, 3.178, Иудейская война, 5.235), подтверждают Филон (Жизнь Моисея, 114–115, 132; Послание Аристея, 98) и Климент Александрийский (Строматы,, 5.6.38.6). В то же время в Исх 28:36 и 39:30 эта надпись приводится в форме: «Святыня YHWH» [в Синодальном переводе — «Святыня Господня». — Прим. пер.]. J. E. Hodd, "A Note on Two Points in Aaron's Headdress," JTS 26 (1925) 74–75, считает, что тексты Книги Исхода следует интерпретировать в согласии с позднейшими описаниями.

1133

Подробнее об этом см.: Bauckham, "Papias and Polycrates on the Origin of the Fourth Gospel," JTS 44 (1993) 34–36.

1134

Иосиф, видимо, полагал, что венец вместе с прочими храмовыми сокровищами после падения Иерусалима достался римлянам (ср. Иудейская война, 6.387–391).

1135

В связи с параллелью этому рассказу у Иосифа Флавия, Иудейские древности, 290–293, где царь — Иоанн Гиркан, многие ученые полагают, что в предании Гиркан перепутан с Яннаем. См.: J. С. VanderKam, From Joshua to Caiaphas: High Priests after the Exile (Minneapolis: Fortress, 2004) 298–301.

1136

E. Schürer, The History of the Jewish People in the Age of Jesus Christ (175 b.c. — a.d. 135), revised edition ed. G.Vermes, F.Millar, and M.Goodman, vol. 3/1 (Edinburgh: Clark, 1986) 89–90; W.Ameling, ed., InscriptionesJudaicae Orientis, vol. 2, Kleinasien (TSAJ 99; Tübingen: Mohr, 2004) 138–139, 193.

1137

В раннехристианской литературе известны три отрывка, иногда интерпретируемые иначе: это Протоевангелие Иакова, 5:1 и два отрывка у Епифания об Иакове, брате Господнем (Панарион, 29 А; 78.13–14). В. Bauckham, "Papias and Polycrates," 37–40, я подробно их рассматриваю и показываю, что они — не исключения из правила, согласно которому петалон носит только первосвященник. Епифаний, интерпретируя слова Гегесиппа, что Иакову разрешалось входить в храмовое святилище, пишет, что Иаков исполнял обязанности первосвященника в День Искупления — в частности, входил в святая святых, куда дозволялось входить только первосвященнику. Это предание об Иакове, возможно, независимо от сообщаемого Поликратом предания об Иоанне — но у них есть общая черта: указание, по–видимому стереотипное, на исполнение должности первосвященника через ношение петалона.

1138

Например, Braun, Jean le Théologien, 339–340; F. F. Bruce, "St. John at Ephesus," BJRL 60 (1978) 343.

1139

R. Eisler, The Enigma of the Fourth Gospel (London: Methuen, 1938) 55, по–видимому, цитирует неопубликованный фрагмент работы Ипполита, в котором Иоанн именуется «Эфесским первосвященником» (archiereus Ephesios). Подлинный это отрывок или нет — очевидно, что он зависит от Поликрата. Если он подлинный, то объясняет Ипполит, Опровержение, 1 слово 6.

1140

Bernard, A Critical and Exegetical Commentary, vol. 2, 596; ср. Colson, L`Enigme, 37, который отвергает все свидетельства аргументом: «Il n'est pas prouvé que l'usage, au temps de Jésus, n'était pas plus étendu». Конечно, отрицательное утверждение доказать невозможно; но ведь у нас нет вообще никаких указаний на то, что подобное могло быть!

1141

Например, Burney, The Aramaic Origin, 133–134; Colson, L`Énigme, 18–27, 94–97; Hengel, The johannine Question, 109–111, 125–126; M. — L. Rigato, "L"apostolo ed evangelista Giovanni,' 'sacerdoto' levitico," Rivista Biblica 38 (1990) 469–481.

1142

Eisler, The Enigma, 36–45.

1143

Delff, Geschichte, 95.

1144

Delff, Das vierte Evangelium, 9–10, считает, что Иоанн мог однажды замещать первосвященника. То же предполагает Rigato, "L"apostolo,"' 464 η. 33 (см. ниже).

1145

См. VanderKam, From Joshua, 440–443.

1146

Rigato, "L"apostolo,' " 465–466.

1147

Rigato, "L"apostolo,' " 463–465.

1148

Rigato, "L'apostolo,"' 464–465 n. 33.

1149

VanderKam, From Joshua, 409–411.

1150

VanderKam, From Joshua, 411.

1151

VanderKam, From Joshua, 436–440.

1152

Например, J.Jeremias, Jerusalem in the Time of Jesus (tr. F.H. and С. H. Cave; London: SCM, 1969) 197 n. 161; VanderKam, From Joshua, 438 n. 114.

1153

В. M. Metzger, A Textual Commentary on the Greek New Testament (Stuttgart: United Bible Societies, 1975) 317–318.

1154

D.Barag and D. Flusser, "The Ossuary of Yehohanah Granddaughter of the High Priest Theophilus," IEJ 36 (1986) 39–44.

1155

To, что Поликрат был хорошо знаком с первыми главами Деяний, видно из того, что в том же письме чуть далее он цитирует Деян 5:9.

1156

Коптский текст части «Деяний Павла», перевод из: Е. Hennecke, W.Schneemelcher, and R. McL. Wilson, eds., New Testament Apocrypha, vol. 2 (revised edition; Louisville: Westminster/John Knox, 1992) 264.

1157

Я подчеркиваю этот пункт, поскольку он, по–видимому, остался незамеченным для критиков моего «Папия и Поликрата», предполагающих, что Поликрат отождествлял автора Евангелия от Иоанна одновременно с Иоанном из Деян 4:6 и с Иоанном, сыном Зеведеевым. Опытный и знающий экзегет, каким, несомненно, был Поликрат, такого сделать не мог.

1158

В. Mutschier, "Was weiss Ireridus vom Johannesevangelium? Der historische Kontext der Johannesevangeliums aus der Perspektive seiner Rezeption bei Irenaus von Lyon," in J. Frey and U. Schnelle, eds., Kontexte des Johannesevangeliums. Das vierte Evangelium in religions–und traditionsgeschichtlicher Perspektive (WUNT 175; Tübingen: Mohr, 2004) 705–706, following C. — J. Thornton, Der Zeuge des Zeugen. Lukas als Historiker der Paulusreisen (WUNT 56; Tübingen: Mohr, 1991) 8–67, который датирует этот источник 120–135 годами. (62).

1159

Тексты «Против ересей» я привожу по изданию под редакцией А. Rousseau в серии: Sources Chrétiennes series: vols. 100, 153, 211, 264, and 294.

1160

Mutschier, "Was weiss Irenaus," 705, 707, полагает, что это выражение в такой форме, где родительный падеж («ученик Господа») стоит в предикативной позиции, всегда исходит из какого–то источника, сам же Ириней использует форму родительного падежа в атрибутивной позиции. Но этот аргумент неубедителен. Атрибутивную форму мы встречаем в десяти случаях, предикативную — в восьми [1.8.5 (bis); 3.1.1; 3.11.1, 3; 4.30.4; 5.33.3; «Послание к Виктору»]; есть также один случай (2.22.5), где в греческом тексте стоит предикативная форма, а в латинском атрибутивная — что показывает, что в таких случаях не следует всецело доверять буквальности латинского перевода. Из восьми случаев предикативной формы только четыре принадлежат к отрывкам, которые Мутшлер относит к тем или иным источникам Иринея (3.1.1; 3.3.4; 5.33.3; «Послание к Виктору»).

1161

С другой стороны, в Против ересей, 4.20.11 Ириней точно цитирует Ин 21:20, но не использует эти слова для описания Иоанна.

1162

Ириней демонстрирует знание только двух, Первого и Второго посланий Иоанна.

1163

О важности Поликарпа как источника для Иринея в целом см.: Hill, The johannine Corpus, 351–357.

1164

Перевод Grant, Second–Century Christianity, 115–116.

1165

Mutschier, "Was weiss Irenaus," 709.

1166

По–видимому, так же думает и Hill, The johannine Corpus, 354.

1167

Не совсем ясно, кто подразумевается под «видевшими Иоанна» (5.30.1) — эти старцы или более широкий круг людей.

1168

В главе 16 мы показали, что ссылка Иринея на старцев в 2.22.5 — не более чем его собственная интерпретация Ин 21:24.

1169

Например, J. Chapman, John the Presbyter and the Fourth Gospel (Oxford: Clarendon, 1911) 42–43. Mutschier, "Was weiss Irenaus", считает, что два Иоанна, Эфесский и сын Зеведеев, слились уже в сообщении о Евангелии от Иоанна из римского церковного архива (которому он атрибутирует сообщение Иринея из 3.1.1) и у Поликрата. Однако это связано с его априорным убеждением, что отождествление Иоанна Эфесского с Любимым Учеником и автором Евангелия должно вести к его автоматическому отождествлению и с Иоанном, сыном Зеведеевым (703). Он, по–видимому, не понимает, что Папий изображает Старца Иоанна (который, по мнению Мутшлера, редактировал это Евангелие) как личного ученика Иисуса.

1170

Например, Burney, The Aramaic Origin, 138–142; Gunther, "Early Identifications," 418–419; ср. Colson, L'Énigme, 32–34 (Кольсон считает, что Ириней путает двух Иоаннов).

1171

Следующая вслед за этим ссылка на людей, присутствовавших при воскрешении дочери Иаира, в этом отношении проблематична: там названы Петр и Иаков, а Иоанн опущен. Рукопись S просто добавляет туда Иоанна — но это неудовлетворительное решение, поскольку текст требует присутствия при этом событии пяти человек (Иисус, Петр, Иаков, отец и мать). Возможно, в оригинальном тексте Иисус не включался в число пятерых. См. A. Rousseau and L. Doutreleau, ïréneé de Lyons. Contre les Hérésies, Livre II, vol. 1 (SC 293; Paris: Éditions du Cerf, 1982) 292.

1172

Mutschier, "Was weiss Irenaus," 698.

1173

Эти три термина: «церковь», «апостолы» и «ученики Господни» появляются в том же отрывке чуть позже, и словоупотребление подтверждает, что последний термин относится к членам Иерусалимской церкви, не являвшимся апостолами. Есть еще один случай, когда Ириней различает «апостолов» и «учеников» — это сообщение об утверждениях карпократиан, что Иисус беседовал со своими учениками и апостолами тайно (1.25.5).

1174

Mutschier, "Was weiss Irenaus," 699.

1175

Когда Тертуллиан пишет об «Иоанне, любимейшем ученике Господа (dilectissimum Domino), который возлежал на груди Его» (Предписание, 22.5), он, по–видимому, парафразирует Иринея Против ересей, 3.1.1: «Иоанн, ученик Господень, приклонявшийся к груди Его».

1176

В особенности в 3.3.4; 5.33.4 и в «Послании к Виктору».

1177

В «Послании к Флорину» Ириней применяет этот термин к Поликарпу, несомненно относящемуся к этой группе.

1178

В другом своем труде, «Послании к Флоре», Птолемей называет автора Евангелия от Иоанна «апостолом» (по Епифанию, Панарион, 33.3.6).

1179

В. Layton, The Gnostic Scriptures (London: SCM, 1987) 277–278. См. также апокрифическое послание Иоанна, цитируемое Псевдо–Киприаном, О горах Синай и Сион, 13 [«его (Христов) ученик Иоанн»]; Апокриф Иоанна, 1:4 [«Иоанн, (его, то есть Спасителя) ученик»]; и Ираклиона, по Оригену, Комментарии на Иоанна, 6:3 («ученик»). Интересное позднейшее словоупотребление такого рода встречаем в апокрифическом «Послании Тита», где определением «Иоанн, ученик Господень» вводится цитата из апокрифических же «Деяний Иоанна». (Сами «Деяния Иоанна» его так не называют.) См. Hennecke, Schneemelcher, and Wilson, eds., New Testament Apocrypha, vol. 2, 65, 159; E.Junod and J. — D. Kaestli, Acta lohannes, vol. 1 (CCSA 1; Turnhout: Brepols, 1983) 140–141.

1180

Отметим, однако, замечание С. Markschies, "New Research on Ptolemaeus Gnosticus," 7AC 4 (2000) 225–254, что «Послание к Флоре» — единственное известное нам подлинное сочинение Птолемея и что валентинианский труд, который цитирует Ириней в Против ересей, 1.8.5, Птолемею не принадлежит.

1181

Отметим еще два определения, которые придает Иоанну, знакомому Поликарпа, Ириней в посланиях, соответственно, к Флорину и к Виктору. Флорин, как напоминает послание к нему, сам слушал поучения и воспоминания Поликарпа и потому должен хорошо понимать, о каком Иоанне идет речь, когда читает о близости Поликарпа к «Иоанну и другим, видевшим Господа». Но для Виктора Ириней уточняет: «Иоанн, ученик Господень».

1182

P. J. Lalleman, The Acts of John: A Two–Stage Initiation into Johannine Gnosticism (Studies on the Apocryphal Acts of the Apostles 4; Leuven: Peeters, 1998) 268–270.

1183

C.E.Hill, The Johannine Corpus in the Early Church (Oxford: Oxford University Press, 2004) 259.

1184

EJunod and J. — D. Kaestli, Acta lohannes, vol. 2 (CCSA 2; Turnhout: Brepols, 1983) 694–700.

1185

K. Schäferdiek in Hennecke, Schneemelcher, and Wilson, eds., New Testament Apocrypha, vol. 2, 167.

1186

Junod and Kaestli, Acta lohannes, vol. 2, 689–694; J. Bremmer, 'Women in the Apocryphal Acts of John," in J. N. Bremmer, ed., The Apocryphal Acts of John (Kampen: Kok, 1995) 55–56.

1187

Lalleman, The Acts of ]ohn, 256–266. Он представляет критический разбор аргументов в пользу всех трех гипотез.

1188

Schäferdiek in Hennecke, Schneemelcher, and Wilson, eds., New Testament Apocrypha, vol. 2, 166.

1189

Lalleman, The Acts of John, 270.

1190

Подробно см. у: Hill, The Johannine Corpus, 367–369.

1191

См. C.E.Hill, "The Identity of Johns Nathanael," JSNT (1997) 50–52. Список Двенадцати, включенный, с небольшими вариациями, в сирийские «Учения апостольские» (12) и в «Установления апостольские», также начинается с Иоанна и включает Нафанаила. На втором месте в нем стоит не Фома, а Матфей, поскольку Иоанн и Матфей рассматриваются как те двое из Двенадцати, которые написали собственные Евангелия.

1192

С. Е. Hill, "The Epistula Apostolorum: An Asian Tract from the Time of Polycarp," JECS 7 (1999) 6–14, представляет и обсуждает аргументы в пользу Египта, выдвинутые А. А. Т. Ehrhardt, M. Hornschuh и С. D. G. Müller.

1193

С. Schmidt and I. Wajnberg, Gespräche Jesu mit seinen Jünger nach der Auferstehung. Ein katholisch–apostolisches Sendschreiben des 2. Jahrhunderts (TU 43; Leipzig: Hinrichs, 1919) 361–402.

1194

Hill, "The Epistula Apostolorum," 9–39. Его аргументы в пользу конкретно Сирии — слабее.

1195

В эфиопской версии — 150 лет, но большинство ученых согласны, что коптская версия ближе к оригиналу. Писец мог увеличить этот период, когда 120 лет прошли.

1196

R. Bauckham, "Papias and Polycrates on the Origin of the Fourth Gospel," JTS 44 (1993) 65–66.

1197

Другие авторы II века, называвшие евангелиста Иоанна апостолом — валентинианин Птолемей (Послание к Флоре, по Епифанию, Панарион, 33.3.6) и Феодот (по Клименту Александрийскому, Выдержки из Феодота, 7.3; 35.1; 41.3).

1198

Его сообщение о создании Евангелия от Марка (по Евсевию, Церковная история, 6.14.6), по всей видимости, основано на словах Папия.

1199

Hill, The johannine Corpus, 316–337.

1200

См. Hill, The johannine Corpus, 338–342.

1201

Эти термины употребляются в Каноне Муратори, а Иустин (Первая Апология, 67.3) говорит, что на христианских богослужениях «читаются воспоминания апостолов и писания пророков».

1202

В большинстве случаев имеется в виду Евангелие от Иоанна, однако есть две ссылки на 1 Ин (3.16.5, 8), одна — на 2 Ин (1.16.3) и шесть — на Откровение (1.26.3; 4.12.2; 4.17.6; 4.18.6; 4.20.11; 4.21.3).

1203

Вычисления — мои собственные, хотя я консультировался с: В. Reynders, Lexique Comparé du Texte Grec et des Versions Latine, Arménienne et Syriaque de V"Adversus Haereses" de Saint Irénée, 2 vols. (CSCO 141–42, Subsidia 5–6; Louvain: Imprimerie Orientaliste, 1954), a также с индексами латинского текста «Против ересей» в издании Sources Chrétiennes.

1204

Имеется также одно упоминание «сыновей Зеведеевых» (1.21.2).

1205

Сюда я включаю фразу «тот, кто нес апостольское служение у язычников» (4.24.2), одно упоминание «его [то есть Иисусова] апостола» (5.2.2), и одно — «блаженного апостола» (4.40.4).

1206

Невозможно определить, различает ли Ириней двух Филиппов или принимает их за одного человека.

1207

См. также упоминание о «сыновьях Зеведеевых» (1.21.2).

1208

Таблица основана на схемах Mutschier, "Was weiss Irenaus vom Johannesevangelium?" 708, 711, 715, но с изменениями.

1209

K.J.Vanhoozer, "The Hermeneutics of I–Witness Testimony: John 21:20–24 and the Death of the Author," in idem, First Theology: God, Scripture and Hermeneutics (Downers Grove: InterVarsity, 2002) 269. Это адаптация несколько более сложного определения C.A.J.Coady, Testimony (Oxford: Clarendon, 1992) 42. Более изящно Ванхузер формулирует ту же мысль в Is There a Meaning in This Text* (Grand Rapids: Zondervan, 1998) 291: «Свидетельство — речевой акт, в котором само высказывание свидетеля служит доказательством истинности того, о чем он говорит».

1210

Vanhoozer, "The Hermeneutics," 269. В этом определении Ванхузер следует P. Ricoeur, "The Hermeneutics of Testimony," in idem, Essays on Biblical Interpretation (ed. L.S.Mudge; London: SPCK, 1981) 119–120.

1211

Об использовании этой метафоры в Новом Завете вообще см.: A.A.Trites, The New Testament Concept of Witness (SNTSMS 31; Cambridge: Cambridge University Press, 1977).

1212

Coady, Testimony, 26.

1213

Coady, Testimony, 38.

1214

Даже в математике: Coady, Testimony, 12.

1215

Цит. по: Coady, Testimony, 7.

1216

Coady, Testimony, 46.

1217

Coady, Testimony, vii.

1218

Coady, Testimony, 175. С Коуди согласен и C.S.Evans, The Historical Christ and the Jesus of Faith (Oxford: Clarendon, 1996) 334–335. Единственная известная мне критика аргументации Коуди содержится в книге R.Foley, Intellectual Trust in Oneself and Others (Cambridge: Cambridge University Press, 2001), глава 4. Вместе с Коуди Фоули отвергает «эпистемический эгоизм» и «эпистемический эгоцентризм», однако считает, по всей видимости, что Коуди недостаточно четко осветил «возможность иконоборчества разума — то есть возможность для индивида отвергать даже самые популярные мнения своих современников или самые глубоко укорененные в обществе традиционные положения — и при этом продолжать мыслить рационально» (99). Он пишет, что мы регулярно принимаем на веру свидетельства других, не подвергая их сомнению, по тем же причинам, по которым доверяем свидетельствам собственного разума. Однако, если свидетельство других противоречит нашему собственному знанию, мы начинаем искать аргументы, которыми можно было бы оспорить их свидетельство. Таким образом, наше доверие к интеллектуальной надежности других вытекает из доверия к собственному интеллекту и, следовательно, не является базовой формой познания, обладающей тем же статусом, что и восприятие или память. Но как проверить, действительно ли такая цепочка умозаключений определяет наше отношение к конкретному свидетельству? На мой взгляд, Коуди достаточно убедительно обосновал для свидетельства ту степень интеллектуальной автономии, которой требует Фоули. По мнению Коуди, обоснованно усомниться в свидетельстве другого можно лишь в случае, когда оно противоречит нашим собственным взглядам, которые мы считаем хорошо обоснованными, или же если мы знаем, что свидетель не заслуживает доверия. В конце своей книги Фоули рассуждает о взаимоотношениях интеллектуальной автономии и интеллектуальной зависимости от других почти так же, как и Коуди: «Как разумные существа, мы одновременно живем в обществе и автономны от общества. Второе, казалось бы, противоречит первому — и в то же время с ним неразрывно. Если с нами все в порядке, мы обретаем интеллектуальную независимость, несмотря на влияние других — и в то же время благодаря этому влиянию. Наше интеллектуальное воспитание, получаемое в большой степени от других, взращивает и укрепляет в нас способности, позволяющие оценивать и временами даже жестко критиковать те взгляды, стандарты и процедуры, которые нас интеллектуально сформировали». Это верно: однако даже самая жесткая критика может затрагивать лишь малую долю той информации, которую мы получаем от других.

1219

Coady, Testimony, 23, 54–62.

1220

Coady, Testimony, 54–55; см. также Vanhoozer, Is There a Meaning, 290.

1221

Foley, Intellectual Trust, 96. На c. 97 он приводит ссылки на некоторых из них.

1222

Coady, Testimony, глава 1, полагает, что еще одна причина этого — математическая теория вероятности.

1223

Coady, Testimony, 148–150.

1224

Coady, Testimony, 22–23.

1225

Coady, Testimony, 79–83.

1226

Coady, Testimony, 176.

1227

Coady, Testimony, 152.

1228

Coady, Testimony, 99–100.

1229

Coady, Testimony, 46–47.

1230

P. Ricoeur, Memory, History, Forgetting (tr. K. Blarney and D. Pellauer; Chicago: University of Chicago Press, 2004) 165.

1231

Цит. по: S. Byrskog, Story as History — History as Story (WUNT 123; Tübingen: Mohr, 2000; reprinted Leiden: Brill, 2002) 179.

1232

D. E. Nineham, "Eyewitness Testimony and the Gospel Tradition. Ill," JTS 11 (1960) 253–264.

1233

Nineham, "Eyewitness Testimony and the Gospel Tradition. Ill," 259.

1234

Английский перевод основного труда M. Блока — см.: M. Bloch, The Historians Craft (tr. P.Putnam; Manchester: Manchester University Press, 1954).

1235

R. G. Collingwood, The Idea of History (Oxford: Oxford University Press, 1946).

1236

Ricoeur, Memory, 172.

1237

Collingwood, The Idea of History, 33, см. 257–259.

1238

Bloch, The Historians Craft, 61.

1239

Я позволил себе заменить в английском переводе Блока «tracks» на «traces», поскольку французский термин, обозначающий исторические свидетельства, в английском языке чаще переводится этим словом.

1240

Bloch, The Historians Craft, 61–62.

1241

Collingwood, The Idea of History, 269. Bloch, The Historians Craft, 64, пишет без ссылки на Бэкона: «С того момента, когда мы больше не ограничиваемся простым записыванием слов свидетелей, когда мы решаемся заставить их заговорить, если понадобится, даже против воли, становится особенно необходим перекрестный допрос». Почему «заставить против воли»? Сам по себе перекрестный допрос проводится не против воли свидетелей; так можно говорить лишь о перекрестном допросе, сопровождаемом пыткой.

1242

См., например, P. Marshall, Nature's Weh: An Exploration of Ecological Thinking (London: Simon and Schuster, 1992) 182–186; R. Bauckham, God and the Crisis of Freedom (Louisville: Westminster John Knox, 2002) 159–165.

1243

Collingwood, The Idea of History, 256.

1244

Collingwood, The Idea of History, 257.

1245

Coady, Testimony, глава 13.

1246

Ricoeur, Memory, 180–181.

1247

Как в работах Хейдена Уайта и Кита Дженкинса.

1248

Ricoeur, Memory, 165.

1249

I. A. Provan, "Knowing and Believing," in C. Bartholomew, C. S. Evans, M. Healy, and M.Rae, eds., "Behind" the Text: History and Biblical Interpretation (Scripture and Hermeneutics Series 4; Grand Rapids: Zondervan, 2003) 229–266, также возражает против пренебрежения к свидетельствам в современной исторической науке, оправдывая доверие к источникам в античности тем, что «в первую очередь мы узнаем о прошлом… по чужим свидетельствам, а не какими–либо иными путями» (230); «мы «узнаем», выслушивая свидетельства и их интерпретации, а затем выбирая, кому верить» (231). В своей статье он подчеркивает зависимость исторического знания от свидетельств на примерах изучения Ветхого Завета, в особенности в современных работах по истории Израиля.

1250

Ricoeur, Memory.

1251

Хотя Рикер не ссылается на Коллингвуда и не критикует его непосредственно.

1252

Ricoeur, Memory, 137.

1253

Ricoeur, Memory, 170–171.

1254

Под историческим «фактом» Рикер понимает не само событие, а «содержание утверждений, рассказывающих о нем» (Memory, 178–179).

1255

Ricoeur, Memory, 177.

1256

Таким образом, историческое повествование правдиво в том смысле, в каком «репрезентация» может правдиво отображать действительность (Ricoeur, Memory, 279).

1257

Ricoeur, Memory, 161.

1258

G.J. Laughery, "Ricoeur on History, Fiction, and Biblical Hermeneutics," in Bartholomew, Evans, Healy, and Rae, eds., "Behind" the Text, 339–362, подробно описывает и анализирует эту сторону концепции Рикера.

1259

См. Ricoeur, Memory, 87: «Эта книга — речь в защиту памяти как колыбели истории: ведь именно память была и остается хранительницей прошлого в его соотношении с настоящим».

1260

Ricoeur, Memory, 178.

1261

Ricoeur, Memory, 173–174.

1262

Ricoeur, Memory, 244 (курсив мой).

1263

Ricoeur, Memory, 278; cp. 147.

1264

Эта «тройная декларация свидетеля» упоминается в труде Рикера несколько раз: Memory, 164–165, 278, 497.

1265

Ricoeur, Memory, 165.

1266

Ricoeur, Memory, 169.

1267

Ricoeur, Memory, 172.

1268

Ricoeur, Memory, 337.

1269

Ricoeur, Memory, 185.

1270

Ricoeur, Memory, 170.

1271

S. Felman, "Education and Crisis, or the Vicissitudes of Teaching," in S. Felman and D. Laub, Testimony: Cnses of Witnessing in Literature, Psychoanalysis, and History (New York: Routledge, 1992) 7.

1272

Byrskog, Story as History, глава 1.

1273

Byrskog, Story, 153; cp. 27 (цитата из Пола Томпсона).

1274

Byrskog, Story, 30.

1275

О понятии «исключительность» в истории см.: J. Milbank, Being Reconciled: Ontology and Pardon (New York: Routledge, 2003) 84–86.

1276

Ricoeur, Memory, 175, 254, 255, 258, 498.

1277

S. Friedlander, "Introduction," in idem, ed., Prohing the Limits of Representation: Nazism and the "Final Solution" (Cambridge: Harvard University Press, 1992) 8.

1278

P. Ricoeur, Time and Nanative, vol. 3 (tr. K. Blarney and D. Pellauer; Chicago: University of Chicago Press, 1988) 188.

1279

Ricoeur, Memory, 175.

1280

Цит. по: L. L. Langer, The Age of Atrocity: Death in Modern Literature (Boston: Beacon, 1978) 202.

1281

Цит. по: L. L. Langer, Holocaust Testimonies: The Ruins of Memory (New Haven: Yale University Press, 1991) 54–55, из видеоархива свидетельств о холокосте Иельского университета.

1282

Особенно яркий пример глубокой памяти см. у: Langer, Holocaust Testimonies, 17–18.

1283

Цит. по: Langer, Holocaust Testimonies, 6–7.

1284

См., например, Langer, Holocaust Testimonies, 18–19, 42–46.

1285

Впервые опубликована на идише под названием Un Di Veit Hot Geshvign («И мир молчал»); (Buenos Aires: Y el Mundo Callaba, Central Farbond Fun Poylishe Yidn in Argentina, 1956); затем — по–французски, под названием La Nuit (Paris: Minuit, 1958).

1286

См. B.Foley, "Fact, Fiction, Fascism: Testimony and Mimesis in Holocaust Narratives," Comparative Literature 34 (1982) 341: «Возможно, в "Ночи" Визеля непосредственность автобиографического рассказа наиболее эффективно соединяется с литературным мастерством и этической дистанцией художественной прозы: Визель включает в свой рассказ не один, а множество литературных приемов… Не отказываясь от фактологического основания, Визель придает своим мемуарам символическое измерение, присущее полноценной художественной прозе».

1287

Langer, Holocaust Testimonies, 43.

1288

Это описание взято мною у: A. R. Eckardt, "The Recantation of the Covenant?" in A. H. Rosenfeld and I. Greenberg, eds., Confronting the Holocaust: The Impact of Elie Wiesel (Bloomington: Indiana University Press, 1978) 163. По словам Экхардта, оно «заимствовано, с некоторыми изменениями, из неопубликованной статьи Ирвина Гринберга» (с. 234, прим. 7).

1289

Впервые читая «Ночь», я подумал, что речь идет о кремации детских трупов, а не о сожжении живых детей, но из автобиографии Визеля ясно, что имелось в виду второе: E.Wiesel, All Rivers Run to the Sea: Memoirs, vol. 1, 1928–1969 (New York: HarperCollins, 1996) 77–78.

1290

E. .Wiesel, Night; Dawn; The Accident: Three Tales (London: Robson, 1974) 41–42. (В переводе S. Rodway.)

1291

Эту аллюзию я подробно рассматриваю в: R. Bauckham, The Theology of Jürgen Moltmann (Edinburgh: Clark, 1995) 78–79.

1292

F. Dostoyevsky, The Brothers Karamazov (tr. D. Magarshack; Harmondsworth: Penguin, 1982) 77.

1293

A.Camus, The Rebel (tr. A.Bower; Harmondsworth: Penguin, 1971) 52.

1294

Отметим также: свои аргументы против теодицеи Иван Карамазов строит на примерах жестокости родителей к детям. Кульминация его аргументации — история о помещике, который затравил восьмилетнего крепостного мальчика борзыми, и собаки разорвали его на куски на глазах у матери.

1295

См. Wiesel, Night, 43: «Никогда не забуду личики детей, чьи тела превращались в дым и поднимались в молчаливое синее небо». Возвращаясь к этим событиям в своей автобиографии, он пишет: «Я редко плачу — но сейчас я в слезах. Я снова вижу пламя, детей — и снова говорю себе, что просто плакать здесь недостаточно… Я не понимал этого, хотя и пытался понять. Спросите любого выжившего — и услышите один ответ: прежде всего, мы пытались понять. К чему все эти смерти?.. Но, быть может, и понимать–то нечего» (Wiesel, All Rivers, 78–79).

1296

Идею холокоста как откровения развил, в первую очередь, иудейский богослов Эмиль Факенхайм; однако я, в отличие от Факенхайма, говорю вовсе не о 614–й заповеди, данной Израилю.

1297

Цит. по: А. Н. Rosenfeld, "The Problematics of Holocaust Literature," in Rosenfeld and Greenberg, eds., Confronting the Holocaust, 25.

1298

Ricoeur, Time, 187.

1299

Ricoeur, Time, 188.

1300

См. также M. D. Lagerway, Reading Auschwitz (Walnut Creek: AltaMira, 1998) 141–147.

1301

См. T. Des Pres, The Survivors: An Anatomy of Life in the Death Camps (Oxford: Oxford University Press, 1976) 29–50. Он пишет, что желание свидетельствовать часто было мотивом выживания.

1302

Цит. по: Robert McAfee Brown, Ehe Wiesel: Messenger to All Humanity (Notre Dame: University of Notre Dame Press, 1983) 24.

1303

E. Wiesel, "The Holocaust as Literary Inspiration," in E. Wiesel, L. S. Dawidowicz, D. Rabinowitz, and R. M. Brown, Dimensions of the Holocaust: Lectures at Northwestern University (Evanston: Northwestern University, 1977) 9.

1304

Цит. по: I. Clendinnen, Reading the Holocaust (Cambridge: Cambridge University Press, 1999) 20.

1305

См., например, записанное на видеопленку свидетельство Э.Хаима в: Langer, Holocaust Testimonies, 62–63.

1306

Clendinnen, Reading the Holocaust, 21.

1307

Clendinnen, Reading the Holocaust, 21–24.

1308

R. Kearney, On Stones (New York: Routledge, 2002) 68–69, перечисляет «необходимые условия для того, чтобы считать сообщение исторически истинным — например, связность воспоминаний, внутренняя непротиворечивость свидетельств, надежность свидетелей, подтверждение иными свидетельствами, общественное признание истинности сообщения, его литературная приемлемость, моральная убедительность его этических притязаний, и т.д.»

1309

Clendinnen, Reading the Holocaust, 24.

1310

О свидетельствах о холокосте Н. Greenspan, On Listening to Holocaust Survivors (Westport, 1998) 31, пишет: «Форма сообщения развивается, становясь более удобной и для изложения, и для восприятия».

1311

Р. Ricoeur, "The Hermeneutics of Testimony," in Ricoeur, Essays on Biblical Interpretation, 123–130. В этой статье Рикер подходит вплотную к богословскому значению свидетельства, говоря о «свидетельстве абсолюта».

1312

Ricoeur, "The Hermeneutics of Testimony," 129.

1313

Отметим также, что Евангелия включают в себя (пусть и только для того, чтобы опровергнуть) мнения об Иисусе тех его современников, которые не веровали в него. (Этим наблюдением я обязан Колину Брауну.) Иисус представлен в Евангелиях как очень противоречивая фигура.

1314

Ricoeur, "The Hermeneutics of Testimony," 133–134: «Таким образом, нет свидетеля абсолюта, который не был бы и свидетелем его знаков в истории, нет исповедника абсолютного смысла, не рассказывающего о том, как проявлялся этот смысл во времени и пространстве».

1315

Ricoeur, "The Hermeneutics of Testimony," 133. См. также: «Богословие свидетельства, не являющееся простым синонимом для богословия исповедания веры, возможно лишь, если с исповеданием веры неразрывно соединено некое повествовательное зерно».

1316

F.Watson, Text and Truth: Redefining Biblical Theology (Grand Rapids: Eerdmans, 1997) 61. Отметим также утверждение J.D.G. Dunn, Jesus Remembered (Grand Rapids: Eerdmans, 2003) 132–133, что евангельские предания свидетельствуют о вере учеников даже до Пасхи.

1317

Watson, Text and Truth, 165.

Content

Иисус глазами очевидцев
Первые дни христианства: живые голоса свидетелей

Предисловие

Сокращения

1. От исторического Иисуса — к Иисусу свидетельств

Христианская вера и историческое исследование

Свидетельство очевидцев — ключевая категория

Новый подход к пониманию евангельских приданий

2. Папий Иерапольский: первые свидетельства об очевидцах

Папий и его труды

Папий об очевидцах

«Живой, остающийся в душе голос»

Устное придание как исторический источник

3. Имена в евангельских преданиях

Имена в Евангелиях

Женщины у креста и у гробницы — названные по именам свидетельницы

Симон киринеянин и его сыновья — очевидец и его дети

Имена исцеленных

Яркие детали евангельских рассказов — литературный прием или реальные воспоминания?

4. Имена палестинских иудеев

Новый источник для изучения Евангелий

О подсчете имен

Относительная популярность палестинских имен

Почему некоторые имена были так популярны

Как отличить одного Симона от другого

Заключение

5. Двенадцать апостолов

Значение Двенадцати

Евангельские списки двенадцати апостолов

Различия в списках Двенадцати

Имена и эпитеты двенадцати апостолов

Примечание о Матфее и Левин

6. Очевидцы «с самого начала»

«С САМОГО НАЧАЛА»

Пролог Евангелия от Луки

Указание на свидетелей жизни Иисуса у Марка

Указание на свидетелей жизни Иисуса у Иоанна

Указание на свидетелей–женщин у Луки

«Александр» Лукиана как свидетельство очевидца

«Жизнь Плотина» Порфирия как свидетельство очевидна

Заключение

7. Чьи свидетельства легли в основу самого древнего евангелия

Литературный прием «от множественного к единственному»

Роль апостола Петра у Марка

Характер апостола Петра у Марка

Заключение

8. Безымянные персонажи в рассказе Марка о страстях Иисуса

Герд Тайссен о защитной анонимности

Анонимные сторонники Иисуса

Женщина, помазавшая Мессию

Безымянные персонажи у Марка, названные по именам у Иоанна

ОПЯТЬ НАГОЙ ЮНОША

9. Папий Иерапольский о Марке и Матфее

Евангелист Марк как переводчик апостола Петра

Все, что запомнил Петр

Биографические «анекдоты» Петра

«Неупорядоченность» Евангелия от Марка

Марк, Матфей и Иоанн

Действительно ли в Евангелии от Марка «нет порядка»?

Евангелие от Марка как проповедь Петра

Евангелие Петра?

10. Модели устной традиции

Критика форм

Критика критики форм

Скандинавская альтернатива

Срединный путь?

Проблемы тройной типологии

Бейли и Данн об очевидцах

11. Передача преданий об Иисусе

Свидетельства о формальной передаче приданий у апостола Павла

Воспоминания о прошлом Иисуса

«Изолированная» традиция

Контроль над традицией: заучивание наизусть

Контроль над приданием: записывание?

12. Анонимная традиция или свидетельство конкретных очевидцев?

Общины или конкретные люди?

Анонимные Евангелия?

Контроль над традицией: Евангелия и очевидцы

Память индивидуальная и коллективная

13. Память очевидцев

Как Россини встречался с Бетховеном

Случай с трупом рыбака

Событийная память

Копия или (ре)конструкция?

Надежность событийной памяти

Схематизация, нарративизация и осмысление

Факт и значение факта, прошлое и настоящее

Воспоминания об Иисусе

Сценарии и формы воспоминаний

Особенности интерпретации евангельских событий

Замечание о свидетельских показаниях в суде

14. Евангелие от Иоанна как свидетельство очевидца

Любимый ученик, «написавший сие»

Окончание Евангелия от Иоанна

Кто «знает» в Ин 21:24?

Множественное число авторитетного свидетельства

Прецедент «мы» авторитетного свидетельства у пророков

15. Свидетельство Любимого Ученика

Какого рода свидетельство?

Любимый Ученик и другие свидетели на процессе Бога

Сравнение с Евангелием от Луки и Деяниями

Inclusio свидетельства очевидца

Любимый Ученик как идеальный свидетель и автор

Любимый Ученик и другие ученики

Значение «видения» очевидца

Почему роль Любимого Ученика как основного свидетеля и автора не раскрывается до самого конца евангелия?

Аутентичное или псевдоэпиграфическое?

Свидетель как историк

Заключение

16. Папий об Иоанне

Личность Любимого Ученика

И снова Папий об очевидцах

Старец Иоанн — ученик Иисуса и долгожитель

Папий о Евангелии от Иоанна

Свидетельства Канона Муратори

Приложение: Папий как источник Евсевия в: Церковная история, 3.24.5–13

17. Поликрат и Ириней об Иоанне

Поликрат об Иоанне

Иоанн как иудейский первосвященник

Ириней об Иоанне

Был ли автор Евангелия от Иоанна Иоанном, сыном Зеведеевым?

Отождествление евангелиста Иоанна с Иоанном, сыном Зеведеевым

18. Иисус в свидетельствах очевидцев

Что такое свидетельство и можно ли ему доверять

Свидетельство и история

Поль Рикер о свидетельстве и истории

Свидетельство и принятие свидетельства

Свидетельства о холокосте

Свидетельство о холокосте и евангельское свидетельство

Форма свидетельства

Свидетельство как историческая и богословская категория

Отзывы о книге

Примечания