Дивов Олег

Круг почёта

Олег Дивов

Круг почёта

Когда остается дюжина пар до конца, на финишной площадке уже плюнуть некуда, не то что эффектно развернуться. Прессу отсюда вежливо гоняют, но она вновь обратно просачивается. Еще бы, здесь же все фавориты — толпятся у бортика, нервно переступая с ноги на ногу. Лыжи поставили вертикально, головы дружно повернули к табло. На каждой лыже — крупный логотип производителя, на каждом лице — непередаваемое словами полуобморочное выражение. Закрытие сезона. Полный моральный и физический износ.

Мы профессиональные горнолыжники. Но обычно про нас говорят — «челленджеры». Формулу «Ски Челлендж» придумали двадцать лет назад, и с каждым годом число делающих ставки возрастает на миллион человек. Удлиненная трасса, очень злая, очень быстрая, флаги разнесены почти как в слаломе-гиганте. Требует в первую очередь выносливости и отваги. А условия выигрыша на тотализаторе, как везде, нормальные коэффициенты по ставкам. И лишь для тех, кто ставит на дубль — супервысокие. Казалось бы, ерунда, подумаешь — мужчина и женщина из одной команды должны взять одно и то же призовое место. Две бронзы, два серебра… А ты угадывай и ставь денежки. Но в том-то и фокус, что за всю историю наших тараканьих бегов по снегу «золотых пар» сложилось лишь девятнадцать. Иногда аж по три за сезон. А иногда три сезона кряду вообще без дублей — только поломанные ноги. Экстремальное шоу с непредсказуемым исходом. По горе несутся парни и девчонки, снося флаги, вылетая, кувыркаясь, сшибая иногда публику…

Жжжах! Вздымая снежный бурун, разворачивается девчонка из Лихтенштейна. Четвертый результат. Можно временно расслабиться, ее напарник в этом сезоне ни разу больше пятого места не привозил. Но впереди еще чехи и австриец. При жеребьевке их отнесло в конец, трасса ребятам достанется вдребезги разбитая, зато ноги у этой компании гениальные. Будем надеяться… Шмяк! В пролете Лихтенштейн. Трибуны визжат. Одного из букмекеров схватили под руки и понесли — сердечный приступ. Наверное, впарил лихтенштейнца какому-нибудь мафиозо за «темную лошадку». Ну и дурак.

Бешеные деньги сегодня получит тот, кто поставил на нас с Машкой. Если, конечно, результат продержится.

Вокруг девчонки из австрийской команды вьются журналисты. Вся она сейчас там, наверху, где уперся палками в снег ее возможный напарник. Привезет он ей серебро или нет? Второй мужик-австрияк висит на бортике и с отрешенным лицом таращится, куда и все. Откатали хорошо, выложились до последнего, но… Впечатление такое, что цифр на табло ребята уже не видят. Просто смотрят. Вымотались. Ни мышц, ни нервов, ни воли. Оставили на трассе себя целиком. Мне их жаль. Почти как себя.

«Аттеншн! Гоу!» Снежная пыль, кланяющиеся до земли флаги. Один не удержался в «стакане», намертво вмороженном в покрытие, и улетел куда-то в толпу, когда его срубил австриец. Отменно парень атакует. Но серебра ему не видать. Слишком лихо начал, сейчас начнет уставать и ошибаться. Машка толкает меня плечом. Я на миг оборачиваюсь и дарю ей взгляд, полный вдохновенного пренебрежения. Это не для нее, для камер, что впились объективами в мое лицо, ищут отголоски страха. Машка фыркает. Глаза у нее блестят — на подходе слеза.

Вжжжж!!! Австрияк первым делом срывает лыжи и ставит их торчком, честно отрабатывая контракт. Ханна качает головой. В женском зачете второе место, в мужском третье. Австрийского серебряного дубля не сложилось, зато бронзовый сломан, болгарский. Опять. Как в прошлый раз и позапрошлый. Братья-славяне затравленно озираются. Нет, коллеги, жесткий слалом не для честолюбивых. Он только для лучших. Для таких, как мы с Машкой. Кстати, пора бы ей разрыдаться. Телевидение обожает такие штуки. И спонсоры, те просто тают.

Так, пошла Мисс Америка. Злосчастный флаг, убитый австрийцем и наспех засунутый в «стакан», опять летит кому-то в морду. Нет, Штаты сегодня явно не в форме. Машка что-то говорит нашему репортеру, и интонации у нее на грани срыва. Бедная Машка. Когда она объяснялась мне в любви, у нее был примерно такой же голос. Если ей взбредет в голову, что заполучить меня удастся только убив Кристи, она это сделает без промедления. Хотя вру. Машка искренне считает, что я просто временно заблудился и это скоро пройдет.

«Ну что, Павел, вас уже можно поздравить?» — «Нет». — «Это горнолыжное суеверие или вы просто ждете выступления чехов?» — «Да».

— «Сейчас на старте лучшие спортсмены чешской команды, вы полагаете, они могут улучшить ваши результаты?» — «Сомневаюсь. Золотой пары у чехов не будет. А вот Боян, в принципе, может разломать наш дубль. Трасса сильно разбита, но вы же знаете, Влачек даже из безнадежных ситуаций вывозит приличное время. Это безусловно талантливый лыжник. Горжусь, что могу назвать его своим другом». — «По вашему мнению, он лучший на сегодня?» — «Пока нет. Сегодня лучшие — Мария и я. А Влачек просто талантливый. Извините, мы следим…»

Вот так, и только так. Спонсоры плачут. Народ стонет. А что же ты, милая Кристи? Что ты скажешь мне после? «Поль, ты неисправимый пижон». Умница. «Но я все равно тебя люблю». Правильно. Я тоже.

Нужно будет потом извиниться перед Бояном, если мое заявление пойдет в эфир. Потому что наврал я, ох, наврал… Ладно, однажды я сам начну ходить с микрофоном, и мне будут врать другие лыжники. Элементарная физика — закон сохранения вранья в информационном поле.

Мисс и Мистер Америка, он четвертый, она пятая, вне себя от раздражения, но все равно с улыбкой идут к нам говорить комплименты. «Пол, Мэри, сегодня ваш день». Ну, это мы еще посмотрим… «Когда сделаете круг почета, не целуйтесь слишком долго, можете замерзнуть! Ха-ха!» Ха-ха-ха. Машка уже передумала рыдать, она хищно буравит глазами мой висок. Круг почета — забавная церемония. Но при этом удивительно торжественная. Представьте себе окружность. Нижняя ее точка — финишный створ, верхняя — у подножия центральной трибуны, возле пьедестала. Золотая пара встает спина к спине в нижней точке и разъезжается коньковым ходом в разные стороны вдоль бортика, чтобы в верхней точке встретиться. Под трибуной победители на приличной скорости заходят друг другу в лоб, но в последний момент чуть подтормаживают и мягко въезжают один другому в объятия. Вот, собственно, и все. А дальше уже всякая ерунда типа пьедестала, медалей, дипломов, чеков и душа из шампанского. Главное — круг почета. В жизни «челленджера» он случается только раз. Во всяком случае, пока исключений не было. Тяжело это сделать — чтобы два золота в одной команде. Чересчур жесткие трассы, чересчур мощная конкуренция.

Я кошусь на столпотворение у букмекерских терминалов. Ставки, которые собираются прямо с трибун, ничто по сравнению с денежными потоками, идущими по Сети. Но для серьезных контор эти кабинки — элемент престижа. А лыжнику они напоминают: ты на ипподроме. Ты скаковая лошадь и жокей в одном лице. Десятки миллионов людей надеются на тебя, и миллиарды юро стоят на кону. Боян как-то признался, что иногда ему бывает стыдно. В самом деле, вот ты привез себе медаль, а в каком-нибудь Гондурасе у человека инфаркт. Я ему в ответ: а сто инфарктов не хочешь? А двести? Он даже в лице переменился.

А вот, кстати, и пошел Боян Влачек. Тресь! Опять этот флаг улетел. Машка инстинктивно жмется ко мне вплотную. Есть чего бояться, дружище Боян опасный соперник. В будущем сезоне он меня точно сделает. У мужика талант, «продвинутый интеллект нижних конечностей», как это называет острослов Илюха. Для Бояна фактически нет чрезмерно разбитых трасс. Он в любой канаве выписывает идеальную траекторию. Весело насвистывая. Сам видел. И слышал… Ох, красиво чешет! Впрочем, ему же хуже. Старый уговор — если разобьет мой золотой дубль, подарит мне свой «порш». Уговору лет десять, мы тогда еще ни о каком золоте и ни о каких «портах», естественно, не мечтали. А сегодня все реально. Ох, как прет! Лучший результат на промежуточном чек-пойнте. Машка шмыгает носом. Эй, мужик! Полегче! Да что же ты делаешь?!

Казалось, мир взорвался, когда он упал.

За последними стартами никто уже особенно не следил. Боян, хромая, протолкался сквозь толпу репортеров, и я его расцеловал. «Катайся пока на „порше“, старик. Я подожду». — «Договорились. В будущем сезоне он тебе достанется». — «Что с ногой?» — «Ерунда. Давайте, мои хорошие. Круг почета. Эй, Мария! Мысленно я с тобой! В смысле — на месте Павела. Ха-ха-ха!» Ха-ха. Ну, вот и все. Поднимайте флаг. В году две тысячи двадцатом русские сделали «трижды двадцать». Мы — юбилейная, двадцатая золотая пара за всю двадцатилетнюю историю жесткого слалома. И Машка вовсе не собирается плакать. Она уже представляет, как мы обнимемся там, в верхней точке окружности.

До чего это было красиво, наверное, со стороны! Чуть подтанцовывая, чтобы движение казалось легким и естественным, я пошел «коньком» вдоль бортика, хлопая рукой по подставленным мне ладоням. Разогнался и не хотел ни останавливаться, ни даже немного притормозить. Я хотел, чтобы это длилось вечно. У Машки в руках набрался огромный букетище, и она небрежно отшвырнула его. Вороная грива, яркий чувственный рот, огромные зеленые глаза, полыхающие неземным огнем. Мы все-таки чуть-чуть погасили скорость. Но все равно наши тела грубо столкнулись, и у обоих перехватило дыхание. Машка впилась в мои губы, мы плавно завалились на бок, это падение казалось бесконечным — наверное, из-за поцелуя, в который моя партнерша вложила то, о чем уже тысячу раз мне говорила. Наконец мы, не разжимая объятий и не размыкая губ, рухнули, и сквозь вселенский рев толпы пробился восторженный щенячий визг. Это русская команда рванулась от бортика с лопатами в руках и принялась исступленно нас хоронить. Ритуальное омовение снегом. Не утонуть бы.

И тут наступил какой-то провал в сознании, потому что вдруг оказалось, что я сплю и вижу удивительный сон. Мы с Кристи бок о бок катились по одному из знакомых мне с детства склонов в подмосковном Туристе, и вокруг были люди, вынырнувшие из далекого прошлого, те, кто учил меня, совсем несмысленыша, стоять на лыжах. Молодые, какими их запечатлело мое детское «я». Опустил глаза — под лыжами плескалась вода, тонкой пленкой лежащая поверх непрочного льда. Замерзший пруд, слегка подтаявший сверху. Я не испугался, инерции вполне хватало, чтобы дотянуть до берега. Крис тоже не выглядела обеспокоенной. Я выскочил на берег почти на полную лыжу, а Крис уже стояла впереди и улыбалась мне.

Быстро, прямо на глазах, смеркалось. Мы въехали в какой-то парк — деревья, обледеневшие дорожки, слегка припорошенные снегом. Я оглянулся — пруд исчез. Странно. Крис повернулась ко мне спиной. Правильно, Кристи. Гоу! Круг почета. Не знаю, почему, но чувствую — мы его заслужили.

И мы степенно, не спеша, заложили круг. Мягко, с ювелирной точностью сошлись грудь к груди. «Я люблю тебя, Кристин». Во сне мой французский оказался гораздо чище, нежели на самом деле. «Я люблю тебя, Поль». Вот так. Именно так. И никак иначе.

Тут-то я и проснулся.

И ничего не понял. Ну совершенно.

Я сидел, развалясь, в пластиковом кресле и боролся с желанием пойти за сигаретами. Трезвый я не курю, да нам и не положено, но вот когда выпью — обожаю это дело. Мама! Куда это меня занесло? И почему я такой косой? Граммов на четыреста крепкого. Уличное кафе, столики прямо на мостовой, отгорожены легким заборчиком. За столиками угадываются знакомые лица. Русская команда. Наши. Уже легче. Да и городской пейзаж тоже как-то смутно узнается. О-о! У-у… Молодец, Поль. Это ж надо так надраться! Финальный этап «Челлендж»! Мы просто закрыли сезон. И сегодня… Сегодня приезжает Кристи. Да, это будет, как говорит Илюха, «пассаж»! В хор-рошеньком состоянии встречу я свою возлюбленную.

Я огляделся снова, на этот раз намного увереннее. Было очень тепло — какое, на фиг, закрытие сезона, больше похоже на альпийские тренировочные сборы, — но мне уже надоело удивляться. Я встал, пошатнулся, но быстро поймал равновесие, подошел к загородке, перешагнул через нее и побрел на угол, в табачку. С каждым шагом мне становилось легче, легче, легче… Значит, это мы так лихо отметили закрытие сезона.

Выхожу из табачной лавки и сталкиваюсь с Кристи. Она с ног до головы охватывает меня одним взглядом, тут же все понимает насчет моего состояния, подходит вплотную, прижимается — как в том сне, ей-богу… «Крис, ангел мой, я так скучал…» — «Я тоже. Здравствуй, любимый». Ну здравствуйте, мадемуазель Кристин Килли. Смотрит на меня снизу вверх ясными глазами и улыбается.

Она берет меня за руку и ведет. Я сражаюсь с бортовой качкой и думаю, что нужно будет, однако, выяснить, какой отравой меня угостили и кому за это устроить выволочку. Очень тихую и незаметную, чтобы тренер не пронюхал. Он за галлюциногены обоих лыжей забьет — и того, кто давал, и того, кто принял. В Димона, помнится, за один-единственный косяк так ботинком засандалил — откачивать пришлось.

«У вас планы не переменились, вы уезжаете третьего?» — спрашивает Крис. Я задумываюсь о том, какое сейчас число, и понимаю, что это не имеет значения. «Кристи, я уеду, когда уедешь ты. И если захочешь, мы поедем вместе. Туда, куда ты скажешь». Крис вся подбирается, и я знаю цену этому напряжению — она ждала таких слов несколько лет, но, кажется, не особенно надеялась их однажды услышать. «Кристи, давай на минуточку остановимся». — «Конечно, Поль». В глаза не смотрит, прячет лицо. Маленькая, трогательно маленькая. Ни золота, ни даже бронзы ей не взять никогда.

«Послушай, Кристи, ты заканчиваешь кататься года через два». Кивнула. «А мне уже сейчас нужно что-то решать. В слаломе я добился максимума. Если оставаться в команде, пути только два — либо „Даунхилл Челлендж“»… Крис невольно вздрагивает, она боится за меня. Я тоже. Скоростной спуск по нашей формуле — это вам не классические гонки с раздельным стартом. Недаром мы обзываем эту дисциплину простым емким словом «даун». В «Ди Челлендж» убиваются легко, пачками. «Вот именно, милая. Тогда что — подвизаться в младших тренерах? Но команда связывает по рукам и ногам, мы по-прежнему не сможем быть вместе подолгу». Опять кивает. Я прислонился спиной к фонарному столбу, мне так легче, физически я все еще пьян в зюзю, хотя голова довольно ясная. «Но выход есть, — продолжаю. — У меня лежит черновик контракта с Си-Эн-Эн-Спорт. Вот это уже свобода. Такая, какой я раньше и не знал. Я смогу ездить вслед за тобой по всему свету и на каждом этапе Кубка быть рядом».

Крис смотрит на меня и часто моргает. Конечно, ей все ясно. Нам при таком раскладе будет самый резон пожениться.

«Не обижайся, но… — говорит Крис тихонько. — Ты уверен, что нужно именно так? Один сезон без тренировок, и ты уже не сможешь вернуться. Может, подождем немного? Ты еще прекрасно откатаешь в „Ски Челлендж“».

Я мягко улыбаюсь. «Ты не знаешь всего, солнышко. У меня больше не будет золота в слаломе. С будущего сезона все золото соберет Боян Влачек. Так что лучше мне уйти непобежденным. Собственно, я что имею в виду… Мадемуазель, вот моя рука, а вот и сердце. Выходите за меня замуж».

Она улыбается и шепчет: «Я согласна».

И вот тут-то я проснулся по-настоящему.

* * *

Я лежал в постели, глядя в потолок. Лежал и прокручивал в голове свой сон. Во сне я нашел выход — сжег мосты, обрубил концы, дальше — только вперед. Нечто подобное, видимо, и должно случиться. Я про себя отметил: Поль, дружище, хоть сломайся, но золото возьми. Пока можешь — попробуй! С золотом на шее тебе все пути открыты, и из спорта, и под венец. Появится моральное право зачехлить лыжи и стать нормальным человеком. Иначе до конца своих дней будешь дрыгаться и локти кусать.

Так что сон по большому счету хороший. А теперь — подъем, «челленджер»! Я встал, подошел к окну, раздернул шторы. Конечно, это Валь д’Изер. Хорошее место. На днях здесь такое произошло у нас с Кристин… Откровение.

Через несколько часов русская команда поедет дальше, к следующей горе. Эх, гора, шла бы ты к Магомету! Ничего в жизни толком не видел, кроме склонов. Да, мой дом там, где снег, но кажется, я немного от всего этого устал. Ничего удивительного, психика «челленджера» быстро изнашивается, работа такая. Во-он там, отсюда видно, были разбиты наши трассы. «Ски Челлендж» — экстремальный полугигант, где доезжают до финиша два лыжника из трех, и то с трудом. Нормальные лыжники съезжают за деньги, славу и адреналин, а мы — за деньги с нехорошим душком, нездоровую славу психически больных и цистерны адреналина. Цыц, будильник! Проснулся я уже. Любуюсь окрестными видами.

…А виды были славные. Валь д’Изер — легендарное место для тех, кто знает и уважает французскую горнолыжную школу середины двадцатого века. Для меня, например. Здесь блистал Жан-Клод Килли, дед моей Кристин, будущий мэр Альбервилля, города белой Олимпиады. Знаменитые французские «зимние» спортсмены почему-то обязательно становились градоначальниками на склоне лет. В Шамони, где тот же Жан-Клод встал на лыжи, одно время командовал Морис Эрцог. Вам что-нибудь говорит это имя? Хм-м, не очень-то и хотелось. К тому же Шамони мы уже проехали — именно проехали, во всех смыслах. Позорно завалив итальянский этап чемпионата, во Франции русские лыжники задрали гордое знамя раздолбайства просто-таки на недосягаемую высоту. Так погано мы давно не съезжали. В команде пошел какой-то загадочный и явно деструктивный процесс. То ли все хором начали взрослеть, то ли не менее дружно задумались о вечном. Почти у каждого вдруг обнаружились тяжкие личные проблемы, и бедный Генка с ног сбился, психотерапируя направо и налево. Машка ходила смурная и опухшая, даже в мою сторону против обыкновения не глядела. Ленка, по ее собственному определению, «так втрескалась тут в одного, что почти забеременела». Димон вдруг перестал со мной разговаривать. Илюха выдал страшную тайну — у нашего записного лузера окончательно прорезался давно наточенный на меня зуб. Сам Илюха оставался непоколебимо стабилен, то есть стабильно посредствен, и в ус не дул. Тренер с каждым днем все отчетливее багровел и обещал скорую раздачу оплеух. Менеджер, напротив, выглядел крайне легкомысленно — похоже, нашел куда удрать, буде команда угробит сезон. Младший командный состав в виде помощников и заместителей лавировал, как мог, промеж двух огней. Массажисту Димон без видимой причины съездил по уху, и тот едва не уволился. Мне сразу пришло на ум, что неплохо бы поставить массажисту от себя бутылку — но тогда пришлось бы объяснять, в кого Димон целил на самом деле.

И все же в моей памяти эти дни, несмотря на дрянное катание, остались удивительно счастливыми. Пусть даже лучший наш с Машкой результат был месяц назад и заключался в пятиминутном удержании бронзового дубля на трассе Кортина д’Ампеццо. Зато там, в Кортина, случилась волшебная ночь с Кристин. А тут, в Валь д’Изере получилось совсем трогательно — Боян со словами: «Ты привыкай, скоро он будет твой», вручил мне ключи от того самого «порша», стоящего между нами на кону. И мы с Кристин спустились в долину и сняли номер в отеле совсем как нормальные люди. Валь я откатал заметно ниже своего нормального уровня. Однако меня не покидало ощущение, что это временный спад. Я накапливал силы для решающего броска.

* * *

Сжатая до упора пружина начала раскручиваться в Шладминге. За пару дней до старта меня поймал Генка, совершенно затурканный и очень злой. Отловил в спортзале, где я блаженно разгружал позвоночник, болтаясь сосиской на турнике, и завел нудную беседу на отвлеченные темы. Я висел и пытался сообразить, к чему мужик клонит. Догадался, спрыгнул вниз и прямо спросил: «Геннадий, ты в своем уме?» — «То есть?» — очень натурально удивился Генка. «Ты же знаешь мои обстоятельства. Ну и какого черта тогда выяснять, способен ли Поль, влюбленный в другую женщину, переспать с Машкой?» Все-таки умный я. Генка немного подумал и сказал: «Только по лицу не надо, я им работаю». Мы вместе от души посмеялись. «Что, плохи дела? — спросил я. — Ты учти, Ген, мне наша красавица нужна позарез. Строго между нами, я тут собрался красиво выступить. Но чтобы вышло совсем красиво, нужен круг почета. Нужен дубль. Есть возможность как следует Марию раскочегарить, но чтоб без постельных сцен?» Генка принялся вздыхать и прятать глаза. По его словам выходило, что он не может снять Машкину зависимость от меня, это нечто на уровне влюбленности в киноактера, недосягаемого, но желанного — может пройти только само или перебиться более сильным чувством к реальному человеку. «В общем, если тебе нужен круг почета, иди и как следует за-мотивируй Марию. Доступными тебе средствами. Дай ей понять, что она для тебя не совсем пустое место. Не как женщина — черт с этим, — а как человек и лыжник».

Я кивнул и отправился в душ. Может, побриться еще? Ладно, и так сойдет. Все-таки не предложение делать иду, а просто мотивировать боевую подругу Марию, человека и лыжника.

Машка, кутаясь в халат, сидела с ногами на кровати и таращилась в монитор. Там дрыгалась покадровая раскладка — вечная Машкина соперница и личный враг австрийка Ханна проходила шпильку. «Вот как ей удается так загружаться? — спросила Машка, останавливая изображение. — Ну как?» Интонация вопроса была донельзя будничной. Словно я каждый день сюда захожу. «Так же, как и ты. Просто она ниже ростом». Машка просверлила картинку ненавидящим взглядом, тяжело вздохнула и повернулась ко мне. «На что спорим, тебя Генка прислал». От такой фразы внутри стало как-то неуютно. «Почти угадала. Генка печется об интересах команды…» — «Шел бы он с этой командой…» — «…а я о своих». Машка разинула было рот, но осеклась. Наверное, интонация меня спасла — заговорщическая. И я рванул с места в карьер, похлестче, чем лыжник из стартовой кабины. «Осталось три этапа до конца сезона. Фавориты устали, верно? Самое подходящее время для нас. Давай здесь, в Шладминге, раскатаемся, а в Гармише или Кице сделаем дубль. Чтобы я мог спокойно уйти».

О-па! Какая, на фиг, психология! Мы ребята конкретные. С нами лучше всего — прямо в лоб. Машка еще молчала, но я ее уже поймал. «Маш, тебе же ничего не стоит объехать всю эту… женскую гимназию. На чистом драйве». Закусила губу. Что-то прикидывает. Ханна действительно техничнее. Но Мария зато гораздо злее. Один раз в жизни — это плюс. Одна-единственная трасса будет твоя.

«Ты уходишь — точно?» Ах, вот, что ее заботит. Чтобы выложиться не впустую. «Точно. Нет смысла оставаться, в будущем сезоне меня Влачек раздавит». — «Можно. Реально. Когда?» — «Здесь просто раскатываемся, а дальше… Уговоримся так. Тот, кто выходит на трассу первым, топит вовсю. Как в последний раз… — насчет последнего раза я нарочно сказал, нарушил старое горнолыжное табу, и Машка в ответ даже не поморщилась. — Второй уже пляшет от времени первого». — «Нет». Я удивился — чего она хочет? Какой смысл второму гнать, если первый не смог показать хорошего времени? А если «догоняющий» в Гармише просто сломается? Тогда улетит псу под хвост последний шанс в Кице. Это тактика, это классика… «Второй тоже едет как в последний раз, — сказала Машка твердо. — Иначе я не участвую». — «Что за игры, Мария? Чего ты хочешь?» Она криво усмехнулась. Не понравилась мне эта усмешка. «Допустим… Допустим, я хочу увидеть, как ты все поставишь на карту. Тебе нужен круг почета? Сколько угодно! Я привезу твое драгоценное золото. Но ты докажешь, что готов платить». Вот так. Сурово', но справедливо. Видимо, у меня было очень растерянное лицо, потому что Машка перестала усмехаться и начала внаглую ржать. «Извини, Мария, а тебе круг почета что, совсем не нужен? Или тебе не покажется глупым катиться со всей дури, когда я внизу четвертый?» — «He-а. И круг почета не нужен, и глупо не покажется». Она забавлялась, я соображал. Похоже, настала пора тяжело вздыхать мне. Оплачивать долги. Отступать некуда, позади ничего не осталось. «Хорошо, — я протянул руку, — согласен». Она небрежно шлепнула меня по ладони, я до боли сжал челюсти и повернулся к двери. Может, оно и к лучшему. Будем просто съезжать, как молодые — глаза на лоб, из груди рвется восторженный крик… Так рождаются самые яркие победы. Увы, с годами приходит контроль, ты начинаешь соображать, рассчитывать, сознательно участвовать в хитрых тактических играх. А нужно просто съезжать. Как в последний раз… Тут меня схватили за рукав. Я отпустил ручку двери, обернулся, и выяснилось, что я все еще у Машки в номере, а вот и она сама, буравит мне душу зелеными глазищами.

«Поль, ты правда уходишь?» — «Да». — «И что потом? Будешь подбегать с микрофоном и задавать мне глупые вопросы?» — «Что еще остается?» — «Не знаю…» Опустила глаза. Я буркнул: «Ну, до завтра…» — и удрал. В коридоре околачивался Генка.

Он чего-то ждал от меня, но я только махнул рукой неопределенно и пошел ужинать. Отстаньте все к чертовой матери! Надоели. Геннадий Сергеевич попросил вытащить ему пару каштанов из огня — что ж, я рад стараться. Только Мария, его ненаглядная, через три этапа покинет команду навсегда. Машка хочет, чтобы я гнал во всю дурь — пожалуйста. Надеется увидеть, как я ненароком сломаюсь — ради Бога. Я тебе, зараза кудрявая, такое шоу изображу, от зависти удавишься. Вот так. Полный вперед! А то ничего себе заявочки «твое драгоценное золото»… «покажи, что готов заплатить»… Эх, Машка, да ты без меня… Тьфу! На самом деле я не разозлился. Но целенаправленно себя накручивал. Чтобы пройти трассу, ни на кого и ни на что не надеясь. Просто хорошо съехать.

Утром Мария выглядела очень собранной и деловитой. Весь завтрак я ловил на себе ее испытующий взгляд. На горе я вдруг почувствовал основательно подзабытый зуд. Прослушал тренера вполуха, ничего толком не запомнив. И рванул вниз. Поднялся и рванул еще. Тренер сначала вроде бы обрадовался, но постепенно начал смотреть на меня с опаской. Я был единственным в тот день, кому он не давал ценных указаний между спусками — только наблюдал. После четвертого моего прохода старик не удержался и спросил: «Ты чего так гонишь?» — «Спасибо большое!» — я скорчил обиженную рожу и укатил к подъемнику. Вслед мне донеслось: «Павел! Не смей!» Но мне было все равно. Я поездил еще, а когда понял, что на сегодня хватит, ушел в гостиницу не спросясь. «Павел! Какого черта?!» — впервые старик вломился ко мне в номер без стука. «Я завтра хорошо съеду. Вот какого». Тренер потоптался немного в дверях для внушительности, пробормотал: «Ну-ну, посмотрим, как это у тебя получится…» и ушел. Другой бы на его месте поддержал, удачи пожелал, но только не он.

Мне достался неудобный двенадцатый стартовый номер, и впереди, как назло, стояли заведомо слабые лыжники. Зато Машка оказалась тридцатой — отлично. Гора еще не будет совсем распахана, а примерный расклад сил уже станет виден. Я съехал очень быстро, причем на удивление легко и свободно, без единой серьезной осечки. В финишном развороте на меня накатилась такая радость, какой не было давно. Диктор объявил: первое время. Ну поглядим, сколько оно продержится…

Илюха скатился третьим, сломав бронзовый дубль болгар, за что ему украдкой показали кулак. Потом какое-то время ничего особенного не происходило. Затем плотной группой пошли фавориты, и положение внизу начало меняться с каждым новоприбывшим. Американец сдвинул меня на второе место, отчего я разрушил серебряный дубль австрийцев. Потом кто-то вылетел с трассы, один деятель умудрился перерубить флаг пополам, чего не может быть в принципе, кому-то потребовалась медицинская помощь… Я спокойно ждал тех, кто представлял для меня серьезную опасность. Бояна, например. Он шел сразу за Машкой и легко мог подпортить мое положение в таблице. Машка прошла трассу очень четко и оказалась второй, первый раз за сезон. Подкатидась, сняла лыжи, встала рядом и игриво толкнула меня бедром. Вид у нее был такой, словно выиграла Кубок Мира в абсолюте. «Поль, спасибо!» — «Да за что?» — «Сам знаешь…» Ну, знаю. Ну, пожалуйста. В нашу сторону целились камеры — потенциальный серебряный дубль как-никак.

Боян приехал четвертым. Он прилично начал — я даже слегка расстроился, — но в середине трассы несколько раз подряд слегка ошибся. Мы стояли как раз у проема в бортике, он шел мимо, и я вопросительно двинул подбородком. «Вот, сам себя перехитрил. Хотел как лучше, а видишь… Молодцы, ребята, так держать. Мария! С тебя биг кисс». Машка послала ему воздушный поцелуй, Боян скрылся в толпе. На финишной площадке стоят только призеры. Вот съедет парочка мужиков как следует, и я тоже уйду…

Парочка не съехала. Только еще один американец. И Ханна — у Машки стали такие глаза, что я подумал: однажды наша красавица сыпанет-таки австрийке яду в ее утреннюю витаминизированную кашку. Но зато не разбился наш дубль — мы взяли парную бронзу, и кто-то из игроков, рискнувший поставить на русских, очень хорошо заработал. На меня деньги принимали из расчета один к пяти, на Машку один к семи, в дубле коэффициент будет… Ой, плохо у меня с математикой. Но самое главное и самое приятное — это выиграли наши, русские. Я, конечно, не исключаю, что у меня имеется сильно больной на голову фанат в каком-нибудь Занзибаре. Но все-таки притухшие звезды типа моей скромной персоны обычно вызывают азартный интерес в первую очередь у земляков. А ведь помню я время, когда ставка «на Пашку с Машкой» гремела по всем российским букмекерским конторам. Знаете, было приятно. Очень. Как сейчас, когда совершенно неведомые мне, но русские люди, благодаря нашим с Марией усилиям подзаработали деньжат. И наверняка выпили за наше здоровье.

Нам повесили бронзу на шеи и сунули чеки в руки. Между прочим, за дубль идет надбавка в половину суммы. К золоту, если мы его возьмем, приплюсуют больше, чем я получил сегодня. Нормальные деньги. Когда целым до финиша доехал. Потому что в раю чеки к оплате не принимают.

Тренер старался не подавать виду, как он рад. Мария едва не плакала и все норовила повиснуть у меня на шее. Ребята дружно аплодировали. Генка жал мне руку и усиленно подмигивал. Впервые за очень долгий, почти фатально затянувшийся промежуток времени команда была счастлива. Толпой навалилась пресса — давненько такого не было. Все спрашивали одно — как мы намерены выступить в Гармише. Я сказал очень серьезно: еще лучше (чем едва не отправил тренера в нокаут, зато остальное население привел в восторг). Очухавшись, старик убежал к себе в номер и вернулся с двумя телефонами — принес наши с Машкой аппараты, чтобы мы могли принять без помех всяческие поздравления. Царский подарок. Во время этапов средства коммуникации спортсмену не положены. Все сообщения переадресуются на сервер команды, и там их менеджер просматривает, а затем уж вместе с тренером решает, что стоит передать лыжнику, а без чего он пока обойдется. Неважно, что к нему слегка запоздает известие о кончине любимого дедушки. Или любимой девушки. В обоих случаях я не шучу.

Я прямо в холле врубил машинку — так и есть, первой в списке приоритетных входящих стояла весточка от Крис. «Ты мой герой. Люблю, жду». Я забрался к себе, отдышался чуток и набрал вызов. Мы говорили почти час. И она ни словом не обмолвилась о том, что я ехал быстро. Тогда об этом спросил я. Мне понравился ее ответ. «Я же видела — ты летел. Это было прекрасно. Даже по вашей уродливой, мерзкой, опасной трассе ты можешь летать, мой единственный. Ты самый лучший, поступай как считаешь нужным». У меня одновременно от сердца отлегло и на нем же потеплело. Славная девочка Крис. Горы для нее сверну… Потом я вечер напролет трепался с родственниками и знакомыми — меня действительно поздравила куча народу, — а перед отбоем столкнулся у тренерской двери с Машкой. Оба мы были с телефонами в руках.

Как она на меня посмотрела! Дело не в том, что именно можно было прочесть в ее взгляде. Главное — как! Будто вернулась та Машка, с которой мы целовались сто лет назад — сгусток энергии, душа нараспашку, молодой напор. Я улыбнулся ей.

Из-за двери высунулся тренер, вынул из моей руки телефон и сказал: «Ребята, вы молодцы. Я вас уже замучился поздравлять, но все равно… И очень хорошо, что у вас такой замечательный настрой перед Гармишпа… перед Гармишем. Мы обязательно это настроение закрепим технически. Готовы работать? Отлично. Собирайте вещички, утром грузимся, послезавтра в Гармише начинаем трудиться до кровавого пота. Не задирайте носы. Соблюдайте режим. Сами знаете, это в ваших же интересах. Спокойной ночи, мальчики и девочки». Шмяк — и исчез за дверью. Нервничает. Сбили мы его с толку сегодняшним выступлением.

«Спокойной ночи, мой красивый глупый мальчик». — «Спокойной ночи, моя красивая умная девочка». Я свернул за угол, а сам все думал — вот раздастся сейчас топот за спиной, налетит она на меня и начнет допрашивать, неужели я ее совсем ни капельки не люблю… В этот момент она и налетела. Как вихрь, мы чуть не упали. А Машка впечатала меня в стену и говорит: «Поль, хотела промолчать, да не могу. Спасибо, ты меня спас. Я просто загибалась. Не знала, что делать. А теперь я твердо знаю — у нас будет круг почета. И мы уйдем оба. Не бойся, глупый, ты меня потом никогда больше не увидишь. В общем — спасибо». И поцеловала — таким поцелуем, какой, наверное, только за долгие годы неразделенной любви можно выстрадать. С трудом оторвалась от меня, отступила на шаг — глаза мокрые, — и пошла.

Не знаю, что со мной стряслось, но я схватил ее и рванул обратно. Крепко обнял, впился ей в губы, притиснул к стене. «Не надо. Поздно. Не надо. Я… Я безумно тебя любила, Поль, но это все позади».

Я протрезвел. Или очнулся. Пришел в себя.

Она ушла.

Я взялся за дверную ручку и вдруг осознал: только что случился в моей жизни эпизод, о котором я никогда не смогу рассказать Крис. Хорошо, что Мария вовремя меня остановила. Хорошо, что она нашла точные и правильные слова. Я мог сделать то, о чем впоследствии очень бы сожалел. Какого черта, я уже об этом сожалею. У меня появилась тайна от Кристи. «Хотел подарить любимой золото и на этом пути ей изменил. Не совсем, конечно. Чуть было не. Вроде того. Приблизительно». Я начал играть терминами, и мне немного полегчало. К Бояну я постучался в дверь, глупо хихикая.

Утром Машка поздоровалась со мной как ни в чем не бывало, и в автобусе мы сели рядом. Беззаботно трепались, вспоминали наше бурное прошлое, сплетничали будто две подружки. Будущая победа связала нас накрепко, а вчерашний случай разорвал натянутость в отношениях, не выясненных до конца. Раскрепостил. Мы уже стояли на круге почета. В начальной фазе, спиной к спине. И ясно было, что когда мы сойдемся лицом к лицу, то поцеловаться для нас не составит проблемы. Десять лет нам понадобилось для того, чтобы, так и не став любовниками, остаться друзьями.

Я глядел на проплывающую за окном Европу и думал: сбывается мой сон потихоньку. Вот и прокатились мы с Кристин по воде, по тонкому льду. Хорошо, что она об этом не знает. И не узнает никогда.

* * *

Гармишпартен-и-так-далее-кирхен встретил нас легким снежочком и отличной, на мой вкус, хард-слаломной трассой. Едва заглянув в легенду, я понял, что вот тут-то мы с Марией действительно всем покажем. Настроение подскочило, тело рвалось в бой, на тренировках лыжи ехали сами.

Этап удался на славу — наверное, поэтому мне почти нечего о нем вспомнить. Нормальная работа, общий душевный подъем, никаких Пророческих снов, внутренняя установка на отличный результат. При жеребьевке нам с Марией выпали удобные стартовые номера, на гору мы вышли в самом что ни на есть боевом настроении. И без особого напряга изобразили серебряный дубль. В какой-то момент казалось, что я возьму одиночное золото, а Машка останется при серебре — ее объехала распроклятая Ханна. Но тут прискакал американец Фил и выдавил меня на второе место среди мужчин, а на третье сполз Боян, испортив музыку болгарам. На болгар страшно было смотреть — наверное, в десятый раз за сезон у них обламывался бронзовый дубль. Фил смущенно улыбался, Боян хохотал. Он тоже начал ездить сильнее, будто за мной тянулся.

Вокруг нас с Марией творилось что-то невообразимое. Еще бы: сначала двойная бронза, теперь двойное серебро — что же дальше? Я ответил: будет еще лучше. «Вы планируете золотой дубль на последнем этапе, Поль? Вы намерены сделать „трижды двадцать“? Это будет мировая сенсация!» — «Мы сделаем все, что в наших силах». Уффф… А ведь и правда — «трижды двадцать», я совсем об этом не подумал. Двадцатый сезон «Челлендж», двадцатый золотой дубль, две тысячи двадцатый год. Мировая сенсация. Войти в историю. Надо же, забыл. Или побоялся вспоминать? Ответственности испугался?

В гостиницу нас почти внесли. Поздравления сыпались потоком, от дружеских шлепков болели плечи, губная помада была на мне, казалось, всюду. Помощник старика, не дожидаясь указания, принес героям дня телефоны. И я свой не взял. Герою дня было не до того. Больше всего мне хотелось пойти в спортзал, аккуратно «замяться», принять душ, хлопнуть стакан кефира и надолго заснуть. Что такое? Надорвался за шаг до победы? Вспомнил свое прозвище «Князь Серебряный»? Нечто подобное со мной бывало раньше. Но ради Бога, не теперь! Я все сделаю, чтобы выиграть. На этот раз — да. Просто дайте мне отдохнуть, прийти в себя.

Прибежал слегка ошалевший тренер, оценил ситуацию и начал меня внимательно обнюхивать, А обнюхав, принялся спасать. «Павел, ты уезжаешь. Немедленно. Собирай вещи. Через два часа отправляются в Киц квартирьеры, вот с ними и поедешь. Хочешь, возьми с собой Марию. Не хочешь — двигай один. Это приказ».

Гений. Покажите мне тренера, который выпустит из рук своего лучшего бойца, когда тот в кризисе. За неделю до решающего этапа. Да ни в жизнь! А я, тупица, думал, будто старик уже ни на что не годен. И тут он мастерски цепляет меня за самую тонкую струну. Доверие. Вот чего мне вечно не хватало. Надо же — дождался. Внутри что-то перевернулось, да так и замерло. И стало вдруг легко-легко.

«Спасибо. Даже не знаю, что сказать… Просто — спасибо». — «Не за что. Как вести себя — знаешь. Учую малейшее нарушение режима… Обижусь. Телефон свой не забудь». — «Теперь не забуду». Поворачиваюсь. Стоит. Подслушивала. «Паш, можно я с тобой?» Глаза честные и усталые. Тренер позади еле слышно фыркает. «Соглашайся, Павел. Хорошая идея. Побудете раконец-то сами по себе немножко. Обсудите в спокойной обстановке свои шансы. Тактику и практику, так сказать». Да что же он, мысли читает? «Конечно, Машенька, поехали». Она меня от всей души по многострадальному захлопанному плечу — шмяк! Я чуть не выругался.

На стоянке возле нашего автобуса прогуливался Боян. Однако, хорошо у чехов разведка поставлена. «Мария, будь другом, оставь мне на секунду Павела». Очень смешно он мое имя склоняет.

Маша уже забиралась в автобус. Понятливая девочка. Хотя сейчас мне хотелось бы, чтобы она стояла рядом. Полный контакт нам требуется, а значит — никаких тайн. «Что случилось, Боян?» — «Да нет! Я просто решил спросить… Павел, ты мне ничего сказать не хочешь?»

От напряжения у меня схватило левый висок, и я невольно потер его ладонью. «Слушай, Боян… Мы в последнее время мало общаемся, это понятно — конкуренты. Только запомни одно. Что бы ни случилось, мы должны остаться друзьями. Иначе грош всему цена». У Боя-на лицо скривилось, ему тоже было очень непросто. «Павел, я тебя понимаю. Скажи, это правда, что ты решил зачехлить лыжи после Кицбюэля?»

Ну, вот оно. День безостановочных откровений. Первая мысль была: кто из наших — дятел? Секунду я перебирал в уме имена, пока не сообразил: бессмысленно. А отвечать нужно, и прямо сейчас. Отвечать так, чтобы потом ни в чем себя не упрекнуть. Никогда. Выть от бессильной злобы, если Боян меня объедет, но подлецом не стать.

Как это забавно: чтобы остаться с чистой совестью, нужно соврать. Безукоризненная честность перед собой должна обернуться наглой ложью прямо в лицо человеку, которого я так легко называю другом. И не стыдно мне при этом ни капельки. Значит, все правильно.

Делаю удивленное и слегка растерянное лицо. «Зачем мне уходить? С чего ты взял?» — «Говорят». — «Кто?» — «Ну…» Я не удержался и высказался по-французски. Боян хмыкнул, но глаза у него потеплели. Тоже что-то для себя решил. Неужели он всерьез собирался подтормаживать в мою пользу, а то и падать, как в том проклятом сне?! «Значит, Павел, ты остаешься — се врэ, но?» — «Се врэ, мон ами». — «Тогда… Тогда до встречи в Кицбюэле. Закроем сезон, и жду тебя с Кристин в гости». До свидания, дружище. Извини, что я тебя обманул. Поверь — так было надо. Очень. Нам обоим.

В автобусе Машка, едва я уселся, повернулась ко мне лицом и принялась меня изучать, словно диковину какую. «Извини, мне нечего сказать». — «Значит, вы не договорились». — «Мы и не пытались. Нельзя так, Маш. Нехорошо это». — «Ну и ладно». Взяла меня под руку, положила голову на мое плечо и нагло, цинично заснула.

Как чудесно было провести вечер отдельно от команды — я словно вживался в роль человека, которому такая роскошь доступна каждый день, и чувствовал себя прекрасно. Мария вела себя очень спокойно и вместе с тем по-деловому, не задавала лишних вопросов, и после ужина я с легким сердцем ушел к себе.

Телефон распух от входящих. Я даже не стал их просматривать и вызвал Крис. Мы проболтали верных полчаса. Все, теперь продержаться суток шесть — и вот она, любимая, в моих объятиях.

Утром я встретил наших, от души поблагодарил тренера и не без облегчения сдал ему телефон. Были у меня дела и поважнее, чем играться с этой коробочкой и забивать мозги всякой ерундой. Впереди ждала победа, а к ней, знаете ли, нужно готовиться. Правда, Димон, мерзавец, попытался сбить мне настрой, шепнув: «Поль, на вас ставят, как на стопроцентных фаворитов». Дурак, хотел сделать мне приятное. Я подарил ему ледяной взгляд и постарался не брать в голову. Пусть ставят, как хотят — я поеду, как мне надо. И не иначе. А то, что Димон нарушает информационный мораторий и наверняка играет потихоньку — его личная проблема. Интересно, как он это делает — наверное, просто завел себе второй телефон. Один тренеру сдает, подлюка, а по второму передает ставки. Что ж, запомним. Вдруг пригодится.

А дальше мы работали. Вдумчиво, скрупулезно. Затачивали себя, будто клинки перед рубкой. Давно я этим не занимался с таким удовольствием и даже жалел, что нынешний раз — пос… тьфу, заключительный. Словно желая помочь, на тренировке повредил колено американец Фил, забравший мое золото в Гармише. Тренер прикинул раскладку: выходило, что у меня остается только один реальный конкурент — Боян Влачек. Для Машки представляла опасность Ханна, но Мария просто сказала, что австрийку «порвет», и я ей поверил.

Настала суббота, трибуны не вмещали желающих, вдоль трассы было просто черно от зрителей, камеры на столбах висели гроздьями — в общей сложности больше двухсот миллионов человек собиралось наблюдать онлайн за тем, как русские сделают «трижды двадцать» и изобразят круг почета. Распогодилось — минус два, яркое солнце, ни облачка, ветер нулевой. Помню, долго подбирал очки, все мне казалось, что светофильтр не тот. На горе дышал, задирал вверх ноги, бормотал про себя заученные формулы аутотренинга. Очень спокойно, без надрыва. Внутри меня было светло. Не так ярко, как на улице, а просто хорошо. Я стартовал двадцать седьмым — «догонять» Машкин результат, а Мария пойдет вдогон своей ненаглядной Ханне. Только Боян, как обычно, вытащил тридцать пятый номер. Словно туза козырного.

Кое-что из моего прохода в ту субботу потом вошло в методические пособия. Одна раскадровка очень даже неплохо смотрелась в учебнике «Современный горнолыжный спортивный поворот». Знаете, я отнюдь не выложился до отказа. А просто раз в жизни показал все, на что способен. Поэтому в финишном створе ваш покорный слуга вовсе не помер, что было бы закономерно, случись мне «выложиться». Напротив, я весьма элегантно подрулил к Машке, снял лыжи, развернул их логотипами производителя к камерам и только после этого посмотрел на табло.

Все на табло было нормально. Пока что золотой дубль. Лыжи мешали обнять Машку, и я этого делать не стал. Попросил взглядом трансивер — наверху еще оставался Илюха, а я мог ему кое-что сообщить насчет одной коварной рытвины у чек-пойнта. Мне бросили рацию, я вызвал Илюху и начал объяснять. А вокруг… Привычно третьи болгары — привычно злые, ждут, когда им наконец сломают дубль и можно будет уйти. Жжжах! Вздымая снежный бурун, разворачивается девчонка из Лихтенштейна. Четвертый результат. Ну, ее напарник — вот он пошел — в этом сезоне ни разу больше пятого места не привозил. Шмяк! В пролете Лихтенштейн. Трибуны визжат. Кого-то из букмекеров схватили под руки и понесли — сердечный приступ… Тут я огляделся и потихоньку взвыл. Либо опять сплю, либо сон пошел сбываться буквально. Вот букмекера откачивают. Вон репортеры толпятся вокруг Ханны. Если сейчас австриец сшибет флаг — впору будет вызывать скорую психиатрическую…

Австриец флага не сшиб и привез серебро. Мне немного полегчало. Я даже не упал в обморок, когда сбоку раздалось: «Ну что, Павел, как вы думаете, вас уже можно поздравить?» — «Нет», — машинально ответил я. «Это какое-то суеверие, или вы просто ждете выступления Бояна Влачека?» — «Да». — «Вы полагаете, он может улучшить ваш результат?» — «Если очень постарается… Извините, мы следим».

«Пауль, Мария, сегодня ваш день». Чего-о?! Нет, слава Богу, это не американцы, которые мне снились. Это всего лишь Ханна и Анди подошли расписаться в поражении. Машка позволяет Ханне себя приобнять и вроде бы даже не собирается грызть врагиню зубами. Я рассеянно поздравляю ребят с серебром. Весь я сейчас наверху, вместе с тридцать пятым номером, ждущим своего «Гоу!» в стартовой кабине. Если человеческая мысль в состоянии уронить лыжника на трассе хард-слалома, тогда Боян не упадет, а просто размажется — так я этого хочу. И плевать, что друг. Сегодня действительно мой день, и только попробуй его испортить, дружище Боян.

В отличие от меня, он поехал некрасиво. Куда-то делась его танцующая манера брать флаги, и уж точно он не насвистывал себе под нос. Это была дикая ломка сквозь трассу. До меня дошло — Боян тоже идет по максимуму. Доказывает себе и мне, что он все-таки лучший. Без компромиссов, на грани тройного перелома с осколками и смещением. Я еще подумал: вот она, крепкая мужская дружба, до чего доводит.

Оставалось только надеяться, что парень упадет.

* * *

Ленту от медали я намотал на кулак — так и ходил, помахивая увесистой железякой. Учитывая мою недюжинную физическую силу, врезать этой штукой можно было славно. Попадись мне сейчас какой-нибудь вампир, ох, бы я его угостил по черепушке! Серебришком. Но вокруг были только свои, ребята-горнолыжники — косились на кистень, жали мне свободную руку и делали вид, что очень рады. Будто забыли — у меня отношения с серебром похлестче, чем у самого отпетого вурдалака. Я серебряных медалей не то что внутрь не приемлю, а просто видеть не могу… Бедная Машка не знала, куда деваться со своим золотом — вроде бы триумф, а за меня обидно. Фактически это ведь я Марию силком на первое место затащил. Или пинками загнал. Для себя трудился, дурак.

Хорошо еще, что заключительную пресс-конференцию назначили на воскресенье, после финала «Даунхилл Челлендж». Был шанс хоть немного отдышаться и поверить, что жизнь все равно удалась.

Ага, удалась… Не успел я спрятаться в номере — пришел тренер. «Паш, тут какое дело. Звонила твоя мама, там у вас… Не очень хорошо. Мы с ней посовещались, она сказала — пока не беспокойте парня. Вот…» — телефон протягивает. «В чем дело?» — «Отец в больнице и что-то еще, я толком не понял». — «Давно она звонила?» — «В понедельник вечером. Извини». — «Да нормально, я же понимаю». Старик потоптался в дверях, буркнул что-то насчет «любая помощь, все устроим» и исчез. А я набрал мамин номер, и уже через несколько минут навеки себя проклял за тупое стремление к золотому дублю и кругу почета. Если бы не мое безумное желание всех уделать и победить, тренер с матерью не стали бы играть в конспирацию. Они хотели создать мне идеальные условия для победы, о которой я так мечтал. А получилось — лишили возможности маневра. Конечно, знай я, в какую яму ухнула моя семья, разговор с Бояном оказался бы совсем иным. К черту всякие рыцарские штучки-дрючки, плевать на совесть, зато у меня на счету лежало бы около полумиллиона юро за дубль — три сотни, да еще спонсорская премия. Плюс те двести с гаком, что я взял на предыдущих этапах — и текущие проблемы уже были бы решены.

Отец мой влетел в большие неприятности. Думаю, он и сам бы вывернулся — папуля всегда это умел. Но то ли у папки нервы сдали в неподходящий момент, то ли еще что. Короче говоря, он заехал в банк, а на обратном пути выскочил на встречную полосу и смялся в лепешку о грузовик. И теперь очень медленно выкарабкивался из реанимации. Маме пообещали, что жить, ходить, ругаться матом и все такое отец сможет. Наверное, она это приключение безропотно пережила бы, не начни ей прямо в больницу названивать разные весьма озабоченные люди. Один банк, другой банк, потом вообще налоговая инспекция. Мама нашла отцовского адвоката. «Как, ты разве не знала?» — деланно удивился тот. В принципе, отец не был особенно виноват — его просто немец-партнер очень крупно подвел. Но выходить из ситуации папа стал некорректно и, главное, никого не предупредив. Брать кредит, чтобы отдать кредит, это всегда немножко обман. А с налогами мухлевать обман уже настоящий. От налогов уходить надо, а не обнулять внаглую доходы. И настал день, когда папочку взяли за шиворот сразу все, кому он задолжал, включая государство. А он поехал еще куда-то деньги занимать — и врезался.

Конечно, все кредиторы готовы были ждать. Что ж они, звери? Половину долга немедленно — а там разберемся. Даже налоговики соглашались «подвесить» штраф и ограничиться пока взиманием того, что папочка от казны утаил. «Держись, мам, — сказал я. — Деньги есть. Сколько нужно?» Тут-то мне и стало дурно. Поставить на ноги папулю обошлось бы тысяч в сто. И пятьсот нужно было отдать сразу в погашение долга, чтобы заморозить надвигающиеся судебные процедуры. Помощи ждать — неоткуда. Многочисленные папины друзья-коллеги, такие же авантюристы, как назло, сидели без гроша. На текущем счете болтались жалкие ошметки, семейный бизнес оказался давно заложен и перезаложен. Это называется — отдали деньги в руки самому активному и оборотистому члену семьи. Вот он и обернулся. Активно. Черт! Раньше я у папули таких деструктивных способностей не наблюдал. Видимо, кризис среднего возраста сказался, который теперь как раз наступает у мужчин лет в пятьдесят. Смешно, но я не разозлился. Был уверен, что если отца починить, он свое отработает с лихвой. Не чужой же человек учил меня всю жизнь: видишь проблему — ищи решение, оно есть.

В целом на семье повисло больше миллиона, из которого шестьсот тысяч требовалось немедленно. Предположим, триста двадцать пять тысяч — все мои последние выигрыши — я мог перевести в Россию хоть сейчас. Тысяч на триста потянет мой инвестиционный портфель — десять лет его холил и лелеял! Допустим, я его распотрошу. Ерунда, на еду деньги всегда найдутся. Хуже другое — отец неизвестно когда поправится, так что вторую часть долга все равно мне отдавать. Где занять еще полмиллиона? Действующему «челленджеру» кредит на такую сумму откроет только псих. А бездействующему — вообще никто. Что делать? Форсировать переговоры с Си-Эн-Эн, быстро продаться им в журналисты, выбить ссуду, работать как проклятому и все это время быть фактически на содержании у Крис? Ох… «А вот и свадьба наша красивая тю-тю, — подумал я. — Нет, конечно, девочка меня выручит, но это же черт знает, что такое! Собиралась замуж за одного человека, получит совершенно другого. Ничего себе подлянка, такого даже в русских народных сказках не бывает. Поль, старина, других не жалеешь — себя пожалей! Каково тебе будет в чужом дому нахлебником? Нет, ты должен что-то сделать. Неужели у тебя кончились все ресурсы? Неужели ты больше ничего не стоишь?»

Думаю, план сформировался у меня в голове именно тогда. Весь, до мельчайших подробностей. Только нужно было торопиться. Все решал темп. Скорость принятия решений и вышибания согласия из окружающих. «Мама, деньги придут уже сегодня. Больше шестисот тысяч, хватит разобраться с текущими вопросами. Остальную сумму — быстро сделаю. Держись. Я тебя люблю. Извини, нужно бежать». И я действительно побежал. Теперь исключительно бегом. Наверное, до самого утра. А что завтра? А завтра — сломя голову. Лишь бы на самом деле шею не свернуть.

Первым делом — секретность. Никаких трансферов с моего телефона. Если авантюра удастся, многих в офисе Федерации заинтересует, чего ради я пошел на риск. Первое, что им придет в голову — не шевелил ли парень деньгами перед стартом? Деталей они не узнают, но выяснить, куда именно я обращался, могут вполне. А там уже два шага до разбирательства, обвинения в нечестной игре и, что самое плохое, аннулирования результатов заезда. Нет, поймать себя за руку не позволю! Я выскочил из номера и едва не сшиб на пол золотого призера. «А я к тебе», — сказал Боян и протянул раскрытую ладонь. Ключи от машины. «Боян, можешь посидеть у меня десять минут?» — «Конечно. Хоть отдохну — репортеры замучили».

Димон с Ленкой играли в свой любимый волейбол — перебрасывали мяч через сетку ногами. Вот так русские готовятся к закрытию сезона. «Леночка, я твоего партнера украду на секунду?» — «Конечно, Пашечка». Сама так и светится, очень ей понравилось, как меня Боян уделал. Интересно, какой я ей буду Пашечка завтра к обеду. Я же их обоих, наших героических скоростников, таким позором несмываемым покрою, если дело выгорит… «Дим, послушай. Мне нужна твоя помощь». Удивленный взмах бровей — действительно, какая еще помощь? Мне уже ничем не поможешь… «Дим, ты понимаешь, что я ухожу? В будущем сезоне меня рядом не окажется. Ты останешься здесь лидером. А сейчас, по старой дружбе, выручи!» — «Конечно, Поль. Что я могу?..» — «Отдай мне твой завтрашний даун. И одолжи до полуночи свой запасной телефон».

Да, вот это называется — ошеломил человека. Бедняга Димон мелко-мелко заморгал и часто-часто задышал. «Поль… Э-э… А зачем тебе?..» — «Мне очень надо. Без обид. Вы с Ленкой сейчас оба не в лучшей форме. И завтра на подвиги рваться не будете. Отдай мне этот даун. Век не забуду». Он даже не сопротивлялся. «A-а… А старик что говорит?» — «Дима, первым я должен был спросить тебя, верно? Мы же друзья все-таки? А старика я уломаю. Он же вас нацеливал на будущий сезон, так?» Я вбивал в него слова, Димон знай себе кивал. Вот как надо с людьми. Недаром лидером в команде считали меня. Когда-то. «Значит, договорились? Завтра вместо тебя на трассу скоростного выхожу я?» — «Угу…» — «Тогда вопрос номер два. У тебя есть запасной телефон, ты с него делаешь ставки… Помолчи, Дим. Это не шантаж, а просьба. Одолжи мне его. Прямо сейчас». Димон замялся, но внутренне он уже был сломлен. Учитывая, что парень меня весьма недолюбливал, обработал я его блестяще. Напор, давление, убеждение, тонко дозированная лесть. И хорошая приманка — ему не хотелось завтра на склон, только он этого по-настоящему не сознавал. «Леночка, мы еще на минуточку отойдем?» — «Конечно, Пашечка». Что, смакуешь мое поражение сегодняшнее, зараза? Это ничего. У-ух, покажет тебе завтра милый Пашечка, как надо ездить сверху вниз…

Телефон оказался крошечный, чтобы легче было спрятать. «Поль, как же ты завтра поедешь? — спросил Димон обалдело. — Ты же даун не ходил сто лет…» — «Дима, когда-то я был неплохим скоростником, верно?» — «Прости, но „Ди Челлендж“ не обычный скоростной». — «Прощаю. Я тоже… не обычный лыжник. Спасибо, пока!» Теперь бегом обратно. Боян валялся на моей кровати. Видно было, что сегодняшнее золото далось ему напряжением всех сил. «Еще пять минут!» — «Да хоть двадцать. Правда, я могу заснуть». — «Спи, только не уходи».

Тренер с менеджером что-то обсуждали, в комнате неуловимо пахло спиртным. Что ж, начнем с дежурной фразы. «Извините, нужна ваша помощь. Я только что попросил Дмитрия уступить мне завтрашний даун. Он согласился». Тренер с отчетливым хрустом уронил челюсть. «Поль, ты решил покончить с собой?» — осторожно спросил менеджер. «Нет, просто мне позарез нужно двести тысяч европейских рублей». — «А команде позарез не нужен труп». — «Погоди, — оборвал его тренер. — Ты не знаешь, почему этот мальчик ушел из скоростного спуска. А я знаю. К тому же завтра нам все равно ничего не светит. Паша, что случилось? Рассказывай». Я рассказал. Почти совсем честно, только суммы занизил.

Они упирались прочно и аргументированно. Особенно тренер. Он хотя и не нес чепуху про трупы, зато реально представлял, как я рискую. Но все-таки мой расчет оказался верен — команде завтра ничего не светило в дауне, а меня уже списали со всех счетов. Почему бы и не выпустить на гору парня, фактически зачехлившего лыжи? Он достаточно злой, чтобы съехать хорошо. А если разобьется, команда не потеряет активную единицу. Вопрос о моем преемнике в хард-слаломе наверняка уже решен. «Объявите замену, и я завтра привезу себе деньги, а команде медаль». — «Дурак ты, Пашка, — сказал тренер. — Ладно, иди, мы посовещаемся». — «Извините, мне нужно знать прямо сейчас». Тренер не выдержал и начал ругаться. Менеджер ему в тон подтявкивал. Я тоже не выдержал и двинул в бой резервы. «Димон все равно уже не поедет, — заметил я скромно. — Он уверен, что вы меня выпустите на гору, и у него теперь сбит психологический настрой. Парень расслабился. В отличие от некоторых, он в меня поверил». Мама родная, что тут началось! Но зато быстро закончилось. «Хорошо, — сказал менеджер. — Черт с вами со всеми. Я иду переписывать заявку».

— «Только не торопись отсылать, — посоветовал тренер. — Молчать!!! — это уже мне. — Утихни, мальчик, все нормально, ты завтра поедешь. Но твоим соперникам знать об этом сейчас не обязательно. Мы потянем с объявлением замены до одиннадцати вечера. И под самый дед-лайн — бац! А теперь убирайся отсюда. Сам зайду потом».

Боян действительно заснул, и я не стал его будить, а склонился над крошечным монитором Димкиного телефончика. И пошел-пошел-поехал по Сети. Моего абонента звали Данки, и чтобы пробиться к нему, пришлось трижды набирать длинный пароль. Не знаю, почему он выбрал себе такой странный ник — «Ослик», — не знаю даже, какого он пола, да мне и все равно. Главная прелесть Данки в том, что он бук-мекер-невидимка. Без лица, без имени, с одним только сетевым адресом, на который не выйдешь случайно. Букмекер нелицензированный, попросту говоря — нелегальный. Сосватал мне его, что интересно, мой собственный папочка.

Я очень редко обращаюсь к Данки, не чаще раза за сезон, и только когда знаю «верняк». Ставлю понемногу, выигрываю тоже, но сотня тысяч, которая в итоге осела в Швейцарии — это мой личный страховой фонд, на самый-самый черный день. Увы, сегодня он не спасет. Мне нужно действительно много денег. Чтобы и отцовский долг целиком отдать, и себе чтоб надолго хватило. Очень уж, понимаете, глупо рисковать жизнью всего лишь за официальные двести тысяч.

На Димона ставили один к десяти (внутренне я хихикнул). «Данки, как изменится коэффициент, если русские объявят замену?» Ответ пришел через минуту: «Никак. У русских нет хорошего скоростника». М-м, как боязно спросить, что будет, если на скоростную гору выйдет русский слаломист… Такой информацией не бросаются. А вдруг кто-нибудь из менеджеров наших конкурентов отслеживает подпольный тотализатор? Так и быть, подожду до одиннадцати. Но уже сейчас ясно — вступать в игру нужно тысяч на двести. Причем чужих. Проиграю — не отдам. Свой заветный швейцарский стольник для черного дня я лучше поберегу немного. День сегодня поганый, но, думаю, бывает еще хуже… Я растолкал Бояна. Фраза «Мне нужна твоя помощь» уже от зубов отскакивала. «Боян, ты очень любишь свою машину?» — «Это твоя машина. Документы я оформлю завтра. А в чем дело? Чем могу помочь? Извини, Павел, я не хотел ломать твой дубль. Но мне нужно было, понимаешь, нужно!» Взгляд честный дальше некуда. Конечно, ему нужно было. С кем еще силой меряться, как не со мной? «Можешь оставить машину себе. А мне взамен дашь беспроцентную ссуду. Ненадолго, буквально на сутки. Безо всяких расписок, под честное слово. И прямо сейчас». — «Сколько?» — «Сколько заработал сегодня». Вот и еще одна челюсть отпала. Прямо вечер падающих челюстей. «Двести?!»

— «Вот именно». Да, машину он любил очень. «А ты правда отдашь?»

— «Куда я денусь, мы же с Крис к тебе в гости собираемся». Как ни странно, этот дурацкий аргумент подействовал. Боян вытащил свой телефон, и уже через десять минут трансфер пошел. Неплохо было бы попросить Бояна сделать за меня ставку, но он на такое не согласился бы ни за что. В случае провала мне грозили всего лишь вселенский позор и жуткое безденежье, а у него сломалась бы яркая карьера. «Спасибо, друг. А теперь уходи и забудь об этом разговоре». — «Павел, у тебя неприятности?» — «Ну… Скажем так, я хочу спасти человека в беде». Надо же — не соврал. Какой я сегодня хороший. Вот, оставил другу его любимую машинку…

Ставку я оформил тут же, чтобы деньги лишней минуты не светились на счете, пусть и анонимном, но все равно не чужом. Вызвонил своего поверенного. Долго уговаривал его продать все ценные бумаги, какие у меня есть. Дал на это два часа максимум. Перевел в Москву триста двадцать пять тысяч. Лег и стал ждать развития событий. Часом позже отправил еще триста — нормально акции продались, — остался гол как сокол, но всем доволен. Мама какое-то время могла ни о чем не беспокоиться, а меня ожидало такое приключеньице, какое не всякому лыжнику выпадает. Я даже забыл, что завтра приезжает Крис. Стыдно, конечно, но мне было не до нее.

Потом состоялся долгий разговор с тренером. Потом явилась Мария. «Паш, ты ведь знаешь, сколько я выиграла. С твоей помощью. Я эти деньги не успела никуда вложить, бери хоть все, отдашь, когда сможешь». — «Ни-ког-да! Никогда не смогу и никогда не возьму». Минут пять мы препирались, наконец Машка поняла, что я непоколебим, и завела другую песню, которой я совсем уж не ожидал. «Паш, дорогой, прости…» — «За что?!» — «Я не смогу завтра выйти на гору. Очень хочу, но не могу». — «Да что ты, Маша, какая глупость, зачем…» — «Понимаешь, мне страшно. Если бы нормальный скоростной, я бы пошла. А вот „Ди Челлендж“ не для меня. Извини. Пашка, ты не понимаешь. Я… Я так хотела пройти вместе с тобой круг почета!» Какие люди кругом — чистый восторг. Я от умиления чуть не прослезился. Наговорил Машке комплиментов, даже поцеловал и выставил за дверь. Потом захлопнул ее перед носом у Генки, который пришел меня настраивать на победу. Илюха зачем-то ко мне лез, я и его послал. А в одиннадцать, прежде чем вернуть Димону телефон, опять связался с Данки. Информация о замене уже прошла. Что ж, господа букмекеры, вы можете твердить, будто у русских нет хорошего скоростника, но коэффициент изменился-таки. Семь к одному потянула моя фамилия. Спорю, утром будет шесть. Только бы не меньше. Тогда я заработаю миллион двести чистыми. Если выиграю, конечно.

Но я был должен, обязан выиграть.

* * *

Дональда Киркпатрика за глаза называли «Канадский Лесоруб» — неспроста. Дон блестяще ходил даун и легко сшибал наземь всех, кто пытался вытолкнуть его с трассы. Именно он, многократный золотой призер «Даунхилл Челлендж», завтрашний фаворит, мог отнять у меня первое место, на которое я нацелился. Устойчивость у парня была невероятная, скорость отменная. Даже полный чайник, бросив на канадца мимолетный взгляд, сказал бы мне — парень, не валяй дурака. Случись этому почти двухметровому здоровяку тебя бортануть, и ты полетишь как олимпиец. Дальше, выше, больнее. Но поскольку чайники ввиду отсутствия таковых в гостинице не лезли ко мне с советами, я решил не переживать из-за очевидных вещей. Бортоваться с канадцем нам вряд ли придется, для меня это могила, и я уж постараюсь Лесорубу не подставиться. Сложность заключалась в другом. Киркпатрику вообще не было особого резона со мной сшибаться. Увы, с равным блеском он мог просто «объехать» меня. И как я ни бился над возможной тактикой борьбы на трассе, напрашивался только один вариант, откровенно лобовой. Ничего удивительного. Спортсмену моего уровня, решившемуся побить Дона на его поле, вообще не требовались мозги. Только сила воли. Но такая, чтобы вокруг нее можно было узлом завязать горную лыжу.

То же самое думал и тренер. «Равняйся по этому Патрику, — сказал он. — Ты должен войти в „горлышко“ рядом с ним. Там участок интенсивного разгона, а ты на дюжину кило легче канадца. Представь, какое у него преимущество на скоростях меньше сотни. Если отстанешь, потом будет трудно наверстать. А на выходе вы уже оба разлетитесь под сто десять, начнется чистая аэродинамика. Он не оторвется. И я бы на твоем месте не пытался вырваться, а просто сел ему на хвост. Опасно сел бы, вплотную. Он будет смотреть, как ты там, начнет психовать и не дальше второго чек-пойнта ошибется. Причем так ошибется, что тебе останется только красиво финишировать». — «Что значит сел вплотную? — спросил я. — Насколько плотно?» — «Несколько метров». — «Да это же гибель!» — «А ты чего хотел?» — «Он меня подрежет». — «Вряд ли. У вас слишком велика разница в весе. Его постоянно будет утягивать на больший радиус в повороте. Конечно, он попробует разок-другой пройти у тебя под самым носом. И сразу увидит: малейшая ошибка — и ты оказываешься впереди. Поэтому он будет просто гнать изо всех сил. Гнать и оглядываться. А когда оглядываешься — сам знаешь, что бывает. Короче, Поль, твое дело просто съехать. И не попасть в „свалку“. И то, и другое ты сделаешь легко. Знаешь… — он на миг задумался. — Я сначала был ужасно зол на тебя. А сейчас подумал — и наоборот. Должны же мы наконец показать им всем, что умеем ходить скоростной. Все, отдыхай». Хлопнул меня по плечу и ушел. А я остался сидеть и гнать от себя мысли о том, что будет, если я в «свалку» все-таки попаду. Как этого безобразия избежать, я уже сообразил. Но вот что делать, если оно само меня догонит?

Один из весьма неприятных моментов в дауне — прохождение разгонной горы. Дюжина стартовых кабинок смотрит на широченную и относительно пологую горищу. Постепенно она сужается до состояния бутылочного горлышка, за которым начинается первый ускоряющий фрагмент трассы. По команде «Гоу!» соперники выпрыгивают из кабинок и начинают яростно толкаться всеми конечностями, чтобы к «горлышку» набрать скорость. На входе в «горлышко» образуются две-три плотных группы и начинается самое интересное — горные лыжи превращаются в хоккей. Борьба за место путем взаимного соударения. И кому-то не поздоровится. Скорость в «горлышке» еще не очень большая и допускает контактную борьбу. То есть борьба разрешена по всей трассе, но когда ты несешься миль под восемьдесят, попытка выдавить соперника «на сетку» может плохо кончиться. Ошибка — и воткнешься в эту сетку лично. А она хотя и называется «сеть безопасности», но биться об нее опасно все равно.

Короче говоря, редко какой даун обходится без «свалки» на первых же пяти — десяти секундах. Либо толкотня начинается уже на разгонной горе, либо в «горлышке» кто-то споткнется, и вот оно — вожделенное шоу на радость всей планете. Наблюдать это обывателю забавно и, кстати, не очень стыдно — не убьются же лыжники здесь. В дауне убиваются ниже — там, где начинаются трамплины, где идут такие повороты, в которых перегрузка может вырвать крепление из лыжи вместе с шурупами, где двое оказываются на расстоянии метра друг от друга и неумолимо сближаются в надежде, что первым испугается тот, другой…

А угодить в «свалку» на начальном этапе для жизни почти не опасно. Это означает всего лишь потерять немного времени, если придется изображать хоккеиста, или потерять очень много времени, если случится упасть. Но меня не устраивал ни тот, ни другой расклад. Мне предстояло выиграть этот даун, первый настоящий боевой даун в моей жизни. Первый и точно последний — второго такого шанса просто не будет, нечего и пробовать.

Замена объявлена в последний доступный по регламенту момент, за двенадцать часов до старта. Что можно узнать обо мне в этот промежуток времени? Да что угодно. Кроме одного — каков я в скоростном.

Скоростной спуск — одна из самых э-э… физиологичных, что ли, спортивных дисциплин. Он весь состоит из поиска и удержания идеальной четырехмерной кривой. Ты вычисляешь ее, вписываешься в нее и держишь ее, проклятую, как можешь и сколько можешь. Почему четырехмерной? Потому что в полете по трассе может возникнуть еще одно измерение. Но прорыв в него может убить тебя. Четвертое измерение даунхилла — измерение твоих возможностей. Это упоительная битва с законами физики. До пятнадцати лет вашего покорного слугу оттаскивали от скоростной трассы за уши. Иначе я вмиг оказывался далеко внизу. Супергигант и даунхилл — вот были две моих коронных дисциплины. При этом я никогда не хотел съезжать лучше других. Только мечтал научиться отлично владеть лыжами. Не так, как некий чемпион, на которого стоит равняться, а просто в совершенстве.

Окрыленный такими мечтаниями, я и загремел на юниорском чемпионате. Гремел долго, метров сто — лыжу у меня сорвало в повороте. Сорвало как раз тогда, когда я находился глубоко в четвертом измерении. Несся, шпарил, раздирал собой пространство, издевался над физикой, творил, что хотел, и душа моя пела. А когда обрабатывал трамплин — как сейчас помню, — дико заорал от восторга в полете. Да, там был трамплин, и сразу за ним пологий левый. Трамплины я всегда проходил гениально, сам удивлялся, как это мне так удается. Приземлился, встал в дугу и вдруг чувствую — не то что-то с внешней ногой, пятка опору теряет. А у меня в это время задник крепления медленно, но верно разбирался на запчасти. Винтики, пружиночки, железочки… Ну не справилось крепление, и все тут! У него предел есть по нагрузке, это только у горнолыжника пределов нет, а металл так не может. Съезжать. И остался я на скорости далеко за сотню без внешней лыжи, на которой, собственно, и ехал в тот момент.

В общем, лечу. Небо синее — обалдеть. Это потому что я вверх ногами. Обидно жутко, ехал-то лучше некуда, и вот на тебе, судьба-подлюка врезала Ахиллесу по пятке. В данном конкретном случае по правому заднику от авторитетного производителя. А еще нехорошее предчувствие гложет — точно, сегодня ногу сломаю. Кинуло меня из низкой стойки через корпус. Тело осталось на оси параллельно земле, а ноги и все остальное вокруг тела закрутились. И виток идет к завершению. Причем в соударение с трассой войду я, начиная с левой ноги, на которой расцветает яркими красками дорогая престижная лыжа. Именно то, чего моей левой ноге совершенно не надо.

Моих способностей деформировать время хватило в обрез на то, чтобы развернуть лыжу, как надо, и приготовиться к группировке. Но зато дальше уже не меня швыряло и кувыркало, а я сам падал, организованно. Это не меня долбило лыжей о снег, это я целенаправленно сбил лыжу, подобрал освобожденную ногу и мгновенно превратился в клубок мышц, который мог уже относительно безболезненно сыпаться по трассе вниз. Секунды хватило мне, секунды, чтобы остаться человеком с ногой. А вот чтобы остаться парнем, который обожает скоростной — не хватило.

Я и сейчас иногда хожу скоростной. Даже на время. Просто так, для тонуса. Просто так. Потому что после того раза я отказался выходить на настоящий старт, когда внизу лежит медаль. И никакая психотерапия не смогла меня на такое уговорить. Несколько лет я просто боялся падения на высокой скорости — решил, что мой лимит удачи исчерпан. А потом… Потом Россия вступила в Федерацию хард-слалома, и для меня нашлась золотая середина между великими моими способностями и куцыми возможностями. Когда я прочно засел в первой мировой десятке «Ски Челлендж», всякие глупые вопросы отпали сами. Если такой человек не хочет выступать в «Ди Челлендж», значит, у него это просто не очень хорошо получается. Но он точно не боится. Хард-слаломисты не боятся ничего. И этот русский не боится.

Так если не боится — что бы ему разок не съехать?

* * *

И в воскресенье я поехал. Заряженный на победу, обдолбанный аутотренингом, нагло поблескивающий глазом. Успел поймать несколько крайне заинтересованных взглядов — с ребятами из «Ди Челлендж» я практически не был знаком, — вкатился в свою кабинку, встал… Скоростной комбинезон сидит на мне как влитой. Шлем ощущается, будто собственная голова, призмочки в углах забрала исправно показывают задний вид именно так, как я их отрегулировал. Хед-ап-дисп-лей рисует нули перед носом. В ботинках можно остаться навсегда. Палки словно к рукам приросли. Лыжи смазаны адской смесью, рецепт которой тренер не выдаст и под смертным боем, настолько она хороша. Погода — моя любимая, облачно без прояснений, осадков нет, ветер полуметровый в корму. В наушниках глухо, радиосвязь отключена — нечего героя на трассе советами беспокоить, он намерен рвать и метать. Гора будоражит и манит. И сейчас я ее сделаю! А одиннадцать моих конкурентов могут отдыхать. Сегодня они не сумеют проехать так, как я. Сегодня я покажу, как это делается. Не им — горе. И получу от этого столько удовольствия, что хватит на всю оставшуюся жизнь.

Уверен — не случись у меня под ногами злополучного Дона Киркпатрика, именно так оно все и вышло бы. Уже на старте я глубоко нырнул в четвертое измерение. И когда раздалось «Аттеншн!», понял, упираясь палками и готовясь к прыжку, до какой же степени был несчастлив последние десять лет. Да, я получил Крис, но это взрослое серьезное чувство, настоящая любовь, а вот безудержного щенячьего восторга в моей жизни явно недоставало.

«Уффф… Ну, поехали!»

Моя кабина была четвертой слева, Киркпатрик стартовал вторым справа. Здоровый лось, он расталкивался с паровозной тягой, и я едва за ним поспевал. С боков стремительно надвигались двое, кажется, швед и итальянец. Оба спрямляли траектории, а в точке их пересечения двигался я. Не испугаться бы. Киркпатрик уже вставал в стойку. Короткий рывок, и я тоже сложился пополам, не позже и не раньше, чем нужно — пересилил страх возможного столкновения и угадал, — судя по треску и воплям, двое сшиблись в метре позади меня. Я вслед за Киркпатриком ухнул через перегиб, и мы вошли в «горлышко». За спиной шуршало, скрипело, трещало и ругалось на нескольких языках. Рискнув бросить короткий взгляд в призмы заднего вида, я обнаружил там остальную братию. Лыжники заколачивали себя в «горлышко», как пробку, сбились в плотную толпу, и никто не хотел уступать. Так, больше назад не смотрю. Только вперед.

Через пару секунд на горе осталось: ребро — четыре штуки, коленная чашечка — одна, локоть — один, и это не считая вывихов. А я висел на хвосте у фаворита Дона Киркпатрика, и было мне неожиданно легко. Тренер угадал правильно, наши траектории чересчур разнились, чтобы Дон мог предпринять какие-то агрессивные действия без риска для себя. Любой маневр на горе означает торможение. Вот он и не тормозил. Набрал скорость и держал ее. Как и я. Первый чек-пойнт мы проскочили с мнимальным разрывом, я посмотрел на дисплей — полторы сотых. А не попробовать ли мне его обойти? Между чек-пойнтами три больших трамплина, мой козырной рельеф. Найти только место пошире, чтобы Дон на таран от обиды не бросился.

Именно в этот момент у Дона сдали нервы. Вдруг оказалось, что он уходит вперед, и очень быстро, просто ненормально быстро. Что такое?! Я сжался в предельно аэродинамичную стойку и перестал осторожничать. Но Киркпатрик тоже несся все отчаянней. Пораженный до глубины души, я шпарил вслед и тихо благодарил себя за то, что догадался перед стартом отключить на дисплее спидометр. Мы сейчас ехали быстрее, чем мне когда-либо приходилось. Это было пока не страшно, но если на втором чек-пойнте мне высветит какую-нибудь запредельную цифру, тут-то я смогу и испугаться. И притормозить. А канадец?

На трамплин он вышел грамотно, но летел дольше, чем нужно. Хоп! «Хоп!» Недаром у трамплинов обязательно ставят камеры с самыми чувствительными микрофонами. Особенный кайф слушать, как орут девчонки, когда прыгают. Непередаваемая эмоциональная гамма. Илюха однажды у Ленки спросил: «Ты в постели так же орешь?» Она ему: «А что?» — «Интересно было бы послушать». — «Ну, постой сегодня под дверью…»

Приземлился я так гладко, что почти не ощутил толчка. А вот насколько разрыв сократился — увидел. И еще мне показалось, что Дона начинает потихоньку разносить. Полгоры осталось у нас за спиной, и все это время Дон по трассе стелился. А теперь он с ней воевал. Уже не скользил — пилил. Долго ему так не выдержать. Я постоянно у него перед глазами, то в левой призме, то в правой. Неумолимый преследователь, расчетливый и хитрый. Который заставил лидера ехать не быстрее, чем он умеет, но куда быстрее, чем хотел бы. Когда же ты ошибешься, мужик? Только бы тебя не разъярить сверх меры. А то как бросишься мне под ноги — и плакало наше золотишко, оба упадем.

На следующем трамплине я еще чуточку подобрался к лидеру и сообразил: пока что ближе никак. Придется ждать. Киркпатрика откровенно разносило. Мне в четвертом измерении было очень даже хорошо, а вот ему настало время решать — или дальше идти в том же режиме, на грани фола, или устанавливать более жесткий контроль над лыжами. Раскрываться. Тормозить. Сдаваться. Я позволил себе посмотреть через призмы назад — пусто. Ну и разогнались же мы! Нет, правильно я сделал, что поехал без спидометра. Как изобразила бы мне электроника на втором чек-пойнте сто миль в час… Да ну, ерунда, от силы километров сто сорок. Еще трамплин. Дон взлетает. Что?! Не понял… «Хоп!»

И тут Дона Киркпатрика окончательно завалило.

Ему нужно было пройти эту дугу хотя бы чуточку медленней. Дон не успел как следует выровняться перед трамплином и прыгнул с бугра, имея явный дифферент на правый бок. В полете его начало валить дальше. Он еще мог исправить положение, но за счет резкой потери скорости и неудачного приземления. Опять-таки — торможения. И я сделал бы его как миленького. Дон знал это и попытался удержаться в воздухе, завершая намеченную им дугу, криво-косо, но завершая.

Фактически это я заставил беднягу упасть. Я уже оторвался от трамплина и в полете смотрел, как он передо мной нелепо бьется правым боком о снег, подпрыгивает, одна лыжа отстреливается и уходит — мама! — опасно уходит куда-то вверх… Ничего, я под ней проскакиваю, а вот Дон… Он катится по снегу кубарем именно туда, куда я сейчас должен приземлиться. И вот я уже точно ничего не могу сделать. Ничего!

Временной разрыв обрушился на меня внезапно. И злоба дикая — вслед за этим. Киркпатрик раньше никогда не падал, и сейчас мог не падать — но взял, подлец, и упал. А мне без приземления никак не обойтись, любой «челленджер» хоть и орел, но только в переносном смысле… Я отлично представлял, что будет, когда мои девяносто кэгэ, помноженные на скорость и снабженные таким великолепным оружием, как горные лыжи, впечатаются канадцу в спину. Между прочим, на «Ди Челлендж» еще никого впрямую не убивали. Даже сшибленный наземь или вытолкнутый на сетку, «челленджер» как-никак погибал самостоятельно. Группировка неудачная, удар собственной отстрелившейся лыжей под ребро, в общем — несчастные случаи. А вот я сейчас наеду — мало не покажется. Создам прецедент… Тьфу!

Дон застрял передо мной и чуть ниже, сейчас он находился в положении сидя, его должно было развернуть, приподнять и снова бросить о снег. Лежи он, а не сиди, я бы его элементарно перепрыгнул. А если раскрыться и затормозить в полете? Увы, закончится такая авантюра очень жесткой посадкой и не факт, что не на уши. И врежусь я в канадца все равно. Варьируются только последствия — кто именно останется инвалидом на всю жизнь, а кто просто надолго. Что еще? Завалиться на бок и перевести удар из прямого в скользящий? Не переведется удар, а Дон получит лыжу в почку. Убью я парня из самых лучших побуждений. Нет, мне падать нельзя, я должен лететь. Но куда я его приложу в таком случае? Я повис в воздухе, а передо мной застыла голова в белом шлеме с кленовым листом на затылке. И словно прицел навелся на этот кленовый лист, мне даже померещилось едва заметное перекрестие.

Потом я думал не раз — времени хватило, — а как бы я действовал, окажись там, в прицеле, дорогой мне человек, тот же Боян. Не нашлось у меня ответа. Только ощущение, что выход из ситуации все-таки был. Но такие вычисления задним числом хорошо производить. А вот на сходе с трамплина, когда ты не лыжник, а истребитель на глиссаде… Пусть даже зависший в пространстве и времени — спасибо психической аномалии. Нет в такой ситуации мыслей, есть только перебор доступных вариантов. И феномен темпоральной компрессии позволил мне перебрать их все. И я выбрал оптимальный ход. Очень заманчивый, хотя и рискованный. Но я был железно уверен в своем контроле над полетом. Верил, что справлюсь. И действительно справился. Мне просто не повезло. Счет шел на сантиметры, и уже не важно сейчас — то ли у Дона голова мотнулась, то ли меня боковым ветром снесло. При благоприятном раскладе я красиво пролетал мимо, финишировал и брал свое золото. При самом паршивом — эффектно срубал Дону голову напрочь, так же напрочь калечил себе жизнь, падал и для полного счастья ломал пару-тройку костей.

Я знал, что стоит мне сделать окончательный выбор, придется сразу действовать — растянувшееся время тут же схлопнется обратно. Но если и дальше висеть на месте в раздумьи, пауза может оборваться сама, и я от неожиданности потеряю как минимум сотую, а то и две. Опоздаю с коррекцией траектории, и от Дона останутся рожки да ножки. Поэтому я внутренне перекрестился и шевельнул корпусом в избранном направлении.

Понеслись! Меня с жуткой силой рвануло вперед, только уже не прямо, а со смещением. На грани падения, но все-таки я летел и уходил влево, уклоняясь от своей потенциальной жертвы. Киркпатрика разворачивало и приподнимало, мой виртуальный прицел съехал с его затылка и оказался в опасной близости от шеи. Как нарочно, голова Дона сильно наклонилась вправо, и шея была открыта. Правая моя лыжа проскакивала буквально в двух пальцах над плечом канадца, и на таком же расстоянии от щели между этим плечом и нижним обрезом шлема. Если мне удастся такой ювелирный проход, за видеозапись потом будут драться все информационные службы мира. А почему не удастся? Все рассчитано точно. Проскакиваю. Вот, проскочил. Черт побери, да я ведь уже в доброй полусотне метров впереди! Очень неудобное было приземление, в основном на левую ногу, переборщил я с отклонением и еле вытянул себя на ровный киль, чуть не упал. Но ради чужой жизни и своей репутации стоило, пожалуй, и отклониться чуть больше, чем надо.

В заднем обзоре Киркпатрика не было — наверное, он продолжил кувырки, и его окончательно унесло с трассы. Оно и к лучшему. Я-то мужика перепрыгнул, фактически сквозь него проехал, а вот преследователи вообще не подозревают о том, что Дон упал. И угол обзора у них другой будет. Хорошенькое дельце — прыгаешь, а на горе приземления лыжник разлегся. Я хотя бы видел, с какой неприятностью имею дело. В этом смысле мне повезло. Если, конечно, тот легонький вжик не означал ничего серьезного. Даже не вжик — щелчок. Я почти уже совсем проскочил мимо Дона, когда мне послышался этот странный звук. Или не звук? Ощущение было, словно меня легонько ударило током. Не физически, а так, на уровне эмоций. Странно. Первым делом, когда доеду… Впрочем, я уже почти доехал.

Никогда бы не подумал, что может случиться такое — почти четверть самой ответственной горы в своей жизни я прошел на полном автомате. И отлично прошел. То ли из-за состояния отключки, то ли вопреки ему, но я удержал скорость, невозможную для себя, трусишки, и привез рекорд трассы, который продержался целых пять лет. Четвертое измерение выпустило меня, только когда впереди показался финишный створ. От неожиданности я так обалдел, что едва не оступился — на видео легко можно разглядеть, как лыжник передергивается всем телом и с большим трудом восстанавливает контроль. И все же я устоял на ногах, достойно проскочил финишный участок, пересек линию, раскрылся и затормозил. Чудом в бортик не впечатался. Меня всего трясло, прямо с места в карьер начало трясти, едва только остановился. Лыжи, и те вроде бы дрожали. Кстати, о лыжах. Я уперся наконечником палки в задник правого крепления и всем телом надавил на рукоятку. Поймал глазами взгляд тренера. И обомлел.

В финишные ворота со скрежетом влетали мои соперники — те, кто доехал. Толпа на трибунах орала и колыхалась. Вокруг победителя — меня, — скакали операторы, и кто-то уже лез с микрофоном. А тренер мой стоял за бортиком и таращился мне в забрало, будто силился разглядеть сквозь триплекс черты незнакомого лица.

Я дожал-таки задник, выдернул ногу из крепежа и бросил взгляд на лыжу. И подумал, что ставить ее торчком на всеобщее обозрение сегодня, пожалуй, не стоит. «Покупайте наши горные лыжи, элегантное и практичное оружие самообороны! Их убойная сила даже при неполном замахе достигает полутора тонн!» Это тоже Илюха выдумал. Но он на самом деле однажды дрался в одиночку против троих, не то «Фишерами», не то «Атомиками»… Потом как-нибудь расскажу. Вечно мне всякая ерунда вспоминается, когда нервишки зашкаливает.

На скоростном лыжу обдирает ветром со снежной пылью будто наждаком. Так что на ней не могло остаться никаких следов. Зато в глазах тренера хватало кровищи, чтобы я понял все.

Тренер наконец-то ожил и полез отгонять от меня журналистов. Большое табло переключилось на видео. Естественно, они показывали тот самый момент. Ту долю секунды, что моя лыжа шла мимо шеи канадца. В пошаговом режиме и с огромным увеличением. Вот проехала грузовая площадка, и как раз сейчас должен произойти тот самый чертов вжик. Меня слегка передернуло. Что может быть острее канта боевой горной лыжи? Скальпель хирурга? Бритва? Господи, меня же чуть завалило влево, и лыжа стояла под углом такого эффективного резания… Скальпель хирурга. И им я аккуратно располосовал канадцу сонную артерию.

Стоя посреди толпы, опустив глаза, погрузившись в себя и не отвечая на вопросы, я думал о главном — засчитают ли мне победу. Тогда Данки моментально переведет выигрыш. А вдруг не засчитают? Мало ли что комиссии в голову взбредет. По идее технических препятствий быть не должно. На трассе может произойти что угодно, в «Ди Челлендж» вообще люди гибнут, такая уж это гонка по определению. Тотализатор будет крутиться, даже если на склон летающая тарелка упадет. Я победил, заплатите денежки согласно коэффициенту. Но ведь и таких случаев, как сегодня, в «Ди Челлендж» еще не было…

Я бросил взгляд на табло. Хватит дергаться, Поль! Вот, смотри, твой результат зафиксирован, он давно ушел в Сеть, наверняка уже пошли выплаты… Это какое же счастье, что я не имею дела с легальными букмекерами! У Данки чужие деньги попусту не задерживаются, они ему очень сильно жгут руки. Такие, как он, мгновенно распихивают поступающие суммы по углам-закоулочкам и тщательно затирают следы — профессия требует. И не менее споро переводят выигрыши, пусть и взимая с них грабительский процент. Зато черта с два к Данки явятся дяди в штатском и начнут копаться в отчетности. А если даже и явятся — не найдут они ни малейших следов того, что сегодня неплохо подзаработал один лыжник, который ставить деньги права не имел.

И, возможно, из-за денег убил.

Поверх голов мне было отлично видно, как проталкивается по узкому проходу вдоль бортика полиция. Небольшая группа совершенно одинаковых людей, что в форме, что без. Все — со стертым и малозначительным среднеевропейским выражением лица. Печать легкой скорби на каждом челе — идут забирать чемпиона. Прямо стихи. Да, но ведь они за мной! Поль, дружище, очнись, это нас арестовывать идут! Я тряхнул головой в тщетной надежде проснуться.

Не вышло.

* * *

Как ни странно, никаких особых угрызений совести я не чувствовал. Возможные последствия меня занимали весьма, а вот то, что случилось… Ну, случилось. Уж кем-кем, а убийцей я себя не считал. Конечно, легкий шок. Естественно, желание поскорее выкарабкаться и полегче отделаться. Но я же действительно никого не убивал! Стопроцентный несчастный случай. По ощущениям больше всего это было похоже на дорожно-транспортное происшествие.

Тем не менее забраться на пьедестал у меня духу не хватило. Как не хватило его у организаторов на то, чтобы зажать медаль. Случай оказался уникальный — никогда еще лыжник, насмерть переехавший соперника, не приходил к финишу первым. Да и просто не доезжал до конца трассы. Что ж, посмотрим, насколько «Даунхилл Челлендж» честная гонка. Я встал у пьедестала, рядом с цифрой «I», оказавшись ниже второго и третьего призера. Стоял к ним спиной и думал — наклонится хоть одна сволочь, чтобы хлопнуть меня по плечу? Нет, не хлопнули.

Полицейские околачивались неподалеку и вяло шарили по мне глазами. Тренер пробормотал скороговоркой на ухо: «Держись, мальчик, адвокат уже едет, ничего не подписывай, ничего не говори вообще, жди адвоката, мы с тобой, держись…» — и растворился в толпе. Понятно было, что старик растерян, и все-таки его бегство выглядело неспортивно — я даже затаил легкую злобу. Сказать по правде, мне было очень страшно тогда. Впервые в жизни по-настоящему страшно. Я стоял в ожидании медали и боялся предстоящих событий. Чтобы было не так муторно, гонял в сознании давно заготовленную фразу, которую должен бросить журналистам. Я ее придумал, еще когда глядел на табло. Работа такая у нас, у «челленджеров»: Платон мне друг, но маркетинг дороже. То, что я не забрался на верхнюю ступеньку пьедестала, тоже удачный ход. И награду не возьму. В смысле — медаль. Деньги-то свои я честно заработал. Или деньги того… похерить? В пользу семей невинно убиенных. Первый внутренний порыв у меня был именно такой, не расчет, а порыв, совершенно от души. Это теперь я прикидывал, как обратить свое вдруг прорвавшееся наружу благородство к своей же пользе. Виновным в гибели Киркпатрика я себя по-прежнему не чувствовал, наоборот, крепла убежденность в том, что я чист перед Богом, как стеклышко. Но всегда найдется гнида, которая тебя обвинит. Скорее всего, уже нашлась. Значит, нужно не распускать сопли, а использовать любой шанс, чтобы произвести впечатление.

Председатель комиссии с похоронным лицом подошел ко мне и остановился, растянув ленточку медали в руках. Он был уверен, что я сейчас наклоню голову и приму награду. И заранее меня за это ненавидел. Да что ты знаешь обо мне, дурак нерусский! Впрочем, этого человека я тоже понимал. С одной стороны, чем больше смертей на трассе, тем выше популярность «Ди Челлендж». С другой — у жесткости гонок есть определенный предел, за которым она перерождается в жестокость. Нельзя вручать золото лыжнику, угробившему соперника. После таких выкрутасов рейтинг падает. Общественное мнение — штука непростая, формируется под давлением массы факторов, наши инфантильные зрители и игроки на самом деле те еще мерзавцы. Им нужно, чтобы кровопролитие было обставлено чинно-благородно. Ну, Поль, давай! Выручай неблагодарное человечество. Сделай хорошую мину при отвратительной игре.

Я протянул руку и схватил медаль, почти вырвав ее у председателя. Взвесил свое золото в кулаке, чувствуя, как буравят меня почти триста миллионов взглядов невидимых телезрителей. Что-то странное происходило вокруг — я сначала не понял и вдруг услышал. Это над трибунами зависла гробовая тишина. Поэтому никто не пропустил ни слова. Ни одно ухо, ни один микрофон. «Передайте эту медаль семье Дона Киркпатрика, — сказал я хмуро, протягивая золото обратно председателю. — И выигрышную сумму — тоже. Мне не нужна победа такой ценой».

Вот это был взрыв! Тут-то все положенное и началось — даже хлопанья по плечам от второго и третьего призера я удостоился. А от воплей с трибун чуть не оглох. Председатель на радостях едва меня не расцеловал. Промямлил только, что деньги перевести я должен сам, победа моя безусловна, в таких случаях чек не переоформляется, но факт волеизъявления чемпиона зафиксирован. Чек я небрежно сунул в перчатку, эта символическая бумажка ничего не значила, только подтверждала, что сумма на мое имя задепонирована. И лишний раз напоминала о Данки и настоящем моем выигрыше. Который наверняка уже доехал до Швейцарии. А значит, программу-минимум я все-таки отработал.

Из ниоткуда возник тренер. Естественно, теперь не грех и покрасоваться рядом с учеником, таким благородно-великодушным, чистеньким и непорочным. Полиция с усилием продиралась сквозь клокочущую спортивную прессу. «Два слова, Поль! Хотя бы два слова!» — «Разойдитесь, господа, разойдитесь! — суетился тренер. — Оставьте мальчика в покое». Я боковым зрением присмотрелся и в куче протянутых ко мне разноцветных микрофонов увидел знакомую эмблему Си-Эн-Эн-Спорт. Будто бы не глядя, безразлично, наугад сунул руку, ухватил микрофон и подтянул его к себе. Оказалось — вместе с репортером, тот вцепился в казенное имущество, как энцефалитный клещ. Вот в такие моменты и понимаешь, что ты действующий спортсмен-профессионал. В смысле — здоровый парень. Обычно этого не чувствуешь, потому что кругом одни спортсмены, не с кем сравнить.

«Я больше не вернусь на трассу». Вот и все, что я сказал. Тем же хмурым тоном и сиплым голосом, каким разговаривал с председателем комиссии. И пошел полицейским навстречу.

Прямо у бортика меня задержали по подозрению в непредумышленном убийстве. Я уже чувствовал себя более или менее уверенно и дергаться не стал. На «Даунхилл Челлендж» полицейские довольно частые гости. «Ди-челленджеров» хлебом не корми, дай сломать что-нибудь хорошему человеку. И никого пока еще за это не посадили. Все перед стартом дают одну и ту же подписку, совершенно юридически безупречную. И даже случись то самое непредумышленное, судить лыжника глупо — адвокаты докажут на пальцах, что имел место несчастный случай. Но полиция обязана бдить, и она бдит, закон такой. Боксеров тоже иногда прямо с ринга в кутузку таскают, а мы чем лучше?

Меня очень любезно препроводили в гостиницу, дали переодеться. Намекнули относительно личных вещей, на что задержанный только рукой махнул. А зря. Это был отчетливый звоночек, предвестник больших проблем. Но я его не услышал. У меня для этого слишком дрожали руки. В смысле, начался постстрессовый колотун, а он здорово отражается на ушах. Вокруг сновали и временами пытались ко мне пролезть разные люди, но полиция аккуратно их отсекала. Прибежал Генка и долго препирался с их главным, требуя, чтобы ему разрешили накормить пострадавшего транквилизаторами. Пострадавший — это был я. Главный посмотрел на Генку как на полного идиота и даже невоспитанно покрутил у виска пальцем. Впору было рассмеяться, такую он рожу скорчил. Но я в тот момент не замечал ничего. Голова отказывалась работать, в ней крутились даже не мысли, а эмоции — мама, деньги, Крис, я все-таки победил, значит, не впустую, больше не выйду на трассу, вот и меня жесткий слалом уконтрапупил, и очень даже хорошо… О покойном (покойном? как странно) Киркпатрике я и думать забыл. Это меня позже начало ломать — тысячу раз заново проигрывал перед мысленным взором ту ситуацию на склоне. Искал ошибку и не находил ее. Мне нужно было выиграть. Я обязан был выиграть. Конечно, я мог падать… Безусловно. Но тогда я не достиг бы цели. Вопрос — сумеет кто-нибудь доказать, что я на самом деле успел бы завалиться на бок в воздухе и упасть? Покажет ли компьютерная модель, что столкновение в позиции «кувырком по снегу» могло пройти для нас с Доном безопасно? Найдется ли обвинитель, которому достанет наглости утверждать, будто падение на скорости в сто тридцать пять километров в час — естественная реакция человека? И еще сотню похожих вопросов я задавал себе в камере. Только одного вопроса не было: что для меня значила жизнь канадского горнолыжника Дона Киркпатрика? Да ничего она для меня не значила. Ведь тогда, на склоне, я не собирался его убивать.

Это потом я с удовольствием придушил бы гада — столько проблем создала для меня его нелепая гибель.

* * *

О том, что произошло дальше, мне до сих пор вспомнить больно. Это вам не человека лыжей зарезать, это… совсем другое. События оказались плотно спрессованными, причем каждое последующее было на порядок хуже предыдущего. И хотя у спортсменов нервы крепкие, тронуться рассудком можно было вполне.

Полицейские знали почти все. И зачем я вышел на гору, и что надеялся с этого поиметь. Красивые жесты с отказом от выигрыша их не впечатлили, они были убеждены, что я сделал нелегальную ставку. А значит — у меня имелся мотив убить. Мне так примерно и сказали: «Мы понимаем, что ты не мог поступить иначе. Признайся, ты хотел упасть и этим спасти канадца, но тебе нужны были деньги. Расскажи нам все, облегчи душу». Адвокат лез на стенку и разве что не кусал их.

Они не знали только мелочей, техники — откуда я взял деньги на тотализатор и как именно ставил. Но пообещали, что и это выяснят. Адвокат требовал, чтобы я молчал. Но у меня началось что-то вроде истерики — я твердил: «Нет, вы ничего не понимаете, я не хотел убивать его, я просто летел, попробуйте сами, и вы поймете». Они все улыбались. Компьютерная модель показала: я должен был, увидев препятствие, уклониться и вследствие этого упасть. Какая-то сволочь еще написала в заключении — «уклониться инстинктивно». Я рычал, плевался, бил по столу кулаком и доказывал, что бывают инстинкты человеческие, а бывают горнолыжные. Полицейские радовались. У них был мотив убийства, мертвое тело и преступник. Доказательств при таком наборе можно нарыть в пять минут. Но им не хватало для полного счастья моего признания, вот они меня и ломали. А я ломал перед ними комедию. Потому что они меня почти убедили в том, что я, сволочь такая, действительно имел мотив. Уважаю правосудие. Оно может все. Оно зверски допросило нашу команду, вплоть до массажиста. А как оно трясло Бояна! И наконец, оно наехало на Крис и чуть было не записало бедную девочку в соучастники. Оно здорово развернулось тогда.

Если бы хоть один из реальных соучастников раскололся — дисквалифицироваться бы им всем большой теплой компанией. А мне — надолго сесть в тюрьму. Позже я узнал, что в руководстве Федерации столкнулись тогда две враждующих группировки, и одной из них требовалось шумное судилище, дабы свалить вторую. Гонки «Ди Челлендж» на этом не закончились бы, но кое-кто подал бы в отставку. И моими руками, точнее моей лыжей, решились бы чьи-то проблемы.

Но допрашиваемые ничего не знали и не понимали — все, как один. А меня не хотели отпускать — даже под залог. В камере оказалось не смертельно, только очень неуютно. Там даже имелся сетевой терминал с односторонним доступом, наподобие гостиничных. И всяческой дряни о себе я начитался досыта. Особенно мне одно название понравилось — «Смертельные гонки две тысячи двадцатого года». Что интересно, статья была из РуНет. Вот уж не знал, с каким упоением русские могут топить русских. А я для них, уродов, ноги ломал на трассе! Впрочем удивление прошло, когда следователь милостиво сообщил, кто именно меня продал — это тоже оказался, мягко говоря, не француз. Оказывается, агентура Федерации давно следила за одним любителем тотализатора из нашей команды, и когда тот совсем заигрался, взяла его на пушку («Димон, кто же еще, — подумал я. — Это ж надо было так нарваться!»). Чтобы замолить собственные мелкие грешки, парень сдал им действительно крупную аферу — мою. Они «пасли» меня с самого воскресного утра, когда я еще только готовился к старту. Кто бы мог подумать, что я преподнесу блюстителям спортивной нравственности такой подарочек, как убийство…

Меня топили по всем статьям. Фактически все, что я сейчас рассказал и что должно было, по идее, составлять тайну следствия, вовсю гуляло по Сети. Журналисты подхватили инициативу, начали рыть — и заодно в русской команде. Вспомнили нашу безобразную (на самом деле именно такую) пьянку на позапрошлом закрытии сезона. Откопали старую историю с вождением в нетрезвом виде, завершившуюся таранным ударом в полицейскую машину. Расписали в красках нашу повальную сексуальную распущенность, что оказалось для меня, например, крайне интересно, потому что некоторых вещей я за собой и не подозревал. Вытащили на свет Божий какую-то ветхозаветную драку — я ее припомнить вообще не смог.

А хуже всего было то, что всячески склонялось имя Крис. Невестой убийцы ее, конечно, не называли, за такое можно и судебный иск схлопотать, но ссылок на наши отношения было предостаточно. Что именно происходило с девочкой в те дни, я не знал (на свидания ко мне приходил только адвокат, остальные все оказались свидетелями, и их не пускали) и от этого особенно терзался. Мне становилось все хуже, еще немного, и я признался бы в чем угодно, лишь бы увидеть Кристин. Впечатление складывалось такое, будто я сижу уже целую вечность. В действительности не прошло и недели. Все-таки слаб человек. И вот, только я начал подумывать, а не свихнуться ли мне, как меня — бац! — отпустили. Вообще. На все четыре стороны. Закрыли дело.

За меня заступилась старая добрая Ски-Федерация, которая давно уже точила клыки на Хард-Ски-Федерацию, цинично подрывающую устои и вообще позорящую горнолыжный спорт. Несколько знаменитых мастеров классического скоростного спуска, настоящих экспертов по даунхиллу, выступили с заявлением, не оставившим камня на камне от полицейской экспертизы. Оказалось, что при компьютерном моделировании были допущены грубые ошибки, а интерпретировал модель э-э… не слишком умный человек. Выяснилось, что из всех доступных траекторий полета я выбрал лучшую. Скорее всего — инстинктивно (опять «инстинктивно»!), что делает честь моей квалификации и опыту. И падать мне было вовсе незачем, а в том, что боковой ветер дунул, винить некого. Об убийстве не может быть и речи, чистой воды несчастный случай. Что же до намеков на якобы существующие мотивы, так предъявите доказательства… Чего-чего, а доказательств у следствия не было никаких. Скорее уж, они у меня появились — вот как надо подозреваемых обрабатывать!

С ног до головы оплеванный, раздавленный и сомневающийся — а не убийца ли он на самом деле, — опытный лыжник с завидными инстинктами был удостоен витиеватых извинений и доставлен в гостиницу. Там на меня набросились тренер, Машка и Генка. Я боялся, что побьют, но оказалось наоборот — встретили как героя. Заслонили от ворвавшихся следом журналистов, отвели в номер, напоили коньяком, накормили какими-то таблетками и уложили спать. Я пытался спросить, где Кристин и как дела у мамы, но мне коротко ответили, что все хорошо, беспокоиться не о чем, а теперь нужно отдохнуть. Я действительно задремал, увидел во сне, что мы с Крис попали в лавину, и с, перепугу тут же проснулся. Очень мне не понравилось, что я из снежного плена выбрался, а любимую вытащить не сумел. За окном уже светало, на столике лежал мой телефон. Дождаться утра оказалось труднее всего.

Мама, услышав мой голос, заплакала, пришлось ее утешать. Отец шел на поправку, необходимые суммы были уплачены, проблемы временно отступили на второй план. Я пообещал, что скоро приеду и мы все обсудим. «Бедный мой, — сказала мама, — как ты натерпелся». То, что я человека зарезал, ей было совершенно до лампочки. Так и начинаешь понимать, что такое материнское сердце.

Крис на вызовы не отвечала, и это мне очень не понравилось. Я спустился в гостиничный узел связи, с наслаждением уселся за нормальный компьютер с нормальным монитором и принялся искать следы моей девочки. Но она будто сквозь землю провалилась. Тогда я вызвал Бояна. «Ты?» — спросил он без особой радости во взгляде. «Я. Боян, ты уж прости, что у тебя из-за меня…» — «Ерунда. Это ты, Павел, меня прости». — «За что?!» — «За то, что я разломал твой золотой дубль. Теперь я понимаю, что натворил. Знаешь… Все-таки забери машину. Я на нее смотреть не могу, стыдно мне. Правда, давай приезжай за ней». — «Я обязательно приеду, нам есть о чем поговорить. Слушай… Ты случайно не знаешь, где сейчас Кристин?» Он не знал. Никто не знал. А я не знал такой французской ругани, какой меня обложил ее отец. До сих пор жалею, что не запомнил — обстановка мешала. И очень рад, что он тогда не спустил меня с лестницы, она была узкая и высокая.

Я догадывался, что Крис не хочет меня видеть, но все-таки продолжал искать. Проклятие, ведь именно она трясла Ски-Федерацию, чтобы та устроила выступление «классиков» в мою защиту. Мог я после этого не поговорить с ней? Хотя бы поговорить. И я искал. Когда совсем отчаялся, пришел в детективное агентство, и мне раздобыли ее адрес всего лишь за сутки. Раньше нужно было догадаться, но у меня тогда, похоже, наступило временное умопомрачение.

Я поехал к ней, и первое, что она сделала, увидев меня — попятилась. Да, она не простила мне ту боль, которую ей причинили допросы в полиции и статьи в периодике. Но было и другое. «Зачем ты это сделал, Поль? Неужели тебе… хотелось?» — «Чего, единственная моя?»

— «Я ведь знала, что хард-слалом убивает в человеке все человеческое. Но ты был такой хороший… И я не верила. Ничему не верила. Пока сама не построила модель и не посмотрела. И не сравнила с раскадровкой твоего прыжка. Ты мог отклониться, Поль. Элементарно. И ты не мог не увидеть, как именно. Ты знал. На раскадровке заметно, как ты колеблешься. Этого никто не понял, ты сам вряд ли поверишь, это почти неуловимо, тут нужно тебя знать, чувствовать, видеть со стороны так, как могу только я. Бедный Поль, ты даже себе не сможешь признаться, что выбрал самый рискованный путь из трех, нет, четырех возможных. Тебе просто жажда риска застилала глаза. Безумная жажда пройти по краю. Проклятый хард-слалом, он сделал тебя наркоманом.

А потом и убийцей. Ты этого не понимаешь. Но мне достаточно, что понимаю я».

Кажется, я встал перед ней на колени и зарыдал. Не помню. Уже не помню.

* * *

Теоретически Моннуар — «черная гора», но в оригинале подразумевалось кое-что другое. Просто Роджер трудился горнолыжным инструктором в Монтане, а мечтал о собственном пансионате во французских Альпах. И когда у него, как в сказке, умер состоятельный бездетный дядюшка, Роджер забрал наследство и рванул овеществлять мечту — строить оазис для лыжной элиты, которая иногда просто должна забираться в глухомань подальше от светской жизни, но при этом хочет съезжать. Для человека со связями решение неглупое и вполне реализуемое. Всего-то и нужно — разбить несколько «черных» трасс, навесить подъемники, соорудить уютную базу гостей на двадцать, набрать клиентуру и получать от жизни глубокое удовольствие.

Место для базы Родж нашел роскошное. Даже с исторической достопримечательностью: примерно в километре вверх по горе обнаружился намертво забитый в скалу антикварный ледоруб девятнадцатого века от неизвестного первовосходителя. А глухомань какая! По европейским меркам просто уникальная — до ближайшего шоссе два километра вниз по самой горе и потом еще три лесом. Но зато склоны — закачаешься. Кругом стопроцентный черный — цвет полупрофессиональной трассы, на которую чайника просто не выпустят. Праздных туристов даже бесплатно не заманишь, а для молодых «экстремальщиков» дорого. Заброска наверх — вертолетом. Отъезд домой либо тоже по воздуху, либо на лыжах прямо вниз к шоссе с дикими выкрутасами в густом ельнике — так сказать, прощальный удар по нервам, — а там уж или автобус, или клиенту его собственную машину из города подгонят. Обозвал Роджер все это великолепие «Моннуар», имея в виду, что трассы-то «черные», устроил на последние деньги роскошную презентацию с буфетом и фейерверком — и не прогадал. Он нащупал тот баланс, который очень понравился состоятельным лыжникам: полный отрыв от цивилизации в двух шагах от таковой. Сидишь на горе, защищенный от случайных контактов — к тебе даже автомобильной дороги нет. Захочешь вернуться в мир — встал на лыжи, забросил за спину рюкзак и почесал вниз. Свобода выбора и полная независимость. Русскому этого не понять, он в таких условиях вырос, но для европейца, который привык, что любой его случайный плевок непременно попадает в чью-то машину… В общем, большинство гостей даже от вертолета отказывались. Подъедут на такси, навьючат на себя амуницию, пролезут лесом до подъемника и вваливаются к Роджу уже по уши счастливые. В итоге получилось безотходное предприятие. Никаких затрат на рекламу — только куцая страничка в Сети с информацией о наличии мест. Вся обслуга из родственников. Единственный предмет необходимой роскоши — трое инструкторов-спасателей, Парней-На-Все-Руки-Ноги и прочие места. Когда я впервые шел на гору к Роджу — тоже лез наверх с лыжами на загривке, — мне один из его инструкторов навстречу попался. Ехал, взяв расчет, жениться на богатой клиентке. Узнал меня. «Поль, неужели это вы? Мужик, как я за тебя переживал! Да ну их всех, трам-та-рарам, меня тоже в свое время подставили, трам-тарарам… А ты что, на мое место? Нет? А присмотрись, работа непыльная, и ни одна сволочь тебя не обидит. Здесь только свои».

Сволочь тем не менее нашлась — ею оказался Роджер, который терпеть не мог, когда к его клиентам пристают чужаки, явившиеся без приглашения. То, что он меня тоже узнал, не имело в данном случае значения. В Моннуар не пускали непрошеных гостей. Мне такой обычай показался разумным, и поэтому я не стал качать права. Но и уйти несолоно хлебавши я не мог. Здесь была Крис. И я уговорил, скорее, даже умолил Роджера просто сообщить ей — тут Поль.

Состоялся тот самый прощальный разговор, точнее ее монолог. Съезжая обратно к шоссе, я с горя чуть не убился. Запутался в этих елках-палках дурацких, летел кубарем, лицо расцарапал, лыжу потерял. Зато слегка остыл и успокоился. Нет лучшего способа вправления мозгов, чем глубокое пике с заныриванием в сугроб головой вниз. Сполз я кое-как к дороге и подумал: а неплохо было бы осесть на годик-другой в таком вот Моннуаре инструктором. Пока страсти не поулягутся — и вокруг меня вообще, и у меня внутри в частности. Оглянулся. А почему, собственно, не здесь? Кристин сюда больше не приедет, уже не спрячешься тут от меня, да и осквернил я это место своим визитом… Короче говоря, через пару недель я легко сдал экзамен на инструктора-спасателя, получил сертификат и штурмовал «черную гору» снова, уже как официально приглашенный соискатель вакантного места. Родж долго кривил бровь, а потом сказал: «Отказать тебе, парень, не по-христиански будет. Мы тут все за тебя переживали. Меня ведь тоже в свое время так подставили, трам-тарарам… Вот. Но если хоть один клиент спросит, какого черта здесь эта русская морда ошивается — прогоню тебя мгновенно, так и знай». Я молча кивнул, мы ударили по рукам. В Моннуаре оказалось тепло, уютно и очень по-домашнему. Густав и Пьер, новые коллеги, в тот же вечер страшно меня напоили.

Сопровождая это задушевными рассказами о том, как они за меня переживали, и как их, несчастных, в свое время, трам-тарарам, несправедливо обижали.

И потекла жизнь. Делать приходилось все — утюжить гору на ратраке, сопровождать клиентов вверх-вниз, подъемникам устраивать профилактику и неусыпно бдить, дабы никто из гостей не сломался. Потом Густав взял расчет и поехал жениться на богатой клиентке. Его сменил Тони. Я уже считался местным старожилом. И ни один гость не поинтересовался, какого черта здесь эта русская морда. Впрочем, я не мозолил глаза клиентуре и на гору выходил редко. Добровольно взвалил на себя большую часть работ с железом — спокойный, тихий, даже незаметный человек. Парни надо мной деликатно подтрунивали — мол некоторые заезжие дамы и барышни проявляют к тебе, коллега, весьма прозрачный интерес, а ты по углам прячешься. Вовсе я не прятался. И тем более — по углам. Просто казалось, должно пройти какое-то время, пока не сотрется из памяти навязчивый образ Кристин. Я ведь ее не терял, не прогонял. Она сама ушла — испуганная мной и разочарованная во мне. Познавшая в одном внезапном прозрении другую мою сторону, обычно скрытую от нее. Ту сторону, с которой глядел не милый парень и талантливый лыжник, а мужчина и хард-слаломист. Прыгая сквозь беднягу Киркпатрика, я просто физиологически не мог видеть трех-четырех резервных траекторий, которые вычислила Крис. Потому что ее расчет был женский, а мой — чисто мужской. Идти по кратчайшей линии, навязывая свою волю трассе. Спрямить дугу. Удержать скорость. Хоть задавить, но победить. А я ведь победил, верно?

Незаметно летели дни, изменялся мир, я тоже вместе с ним. Пару раз летал в Россию, общался с родителями. Осторожно переправил им деньги со швейцарского счета, чтобы покрыть все долги. Был на свадьбе у Машки с Генкой — оба бросили команду и спорт вообще. Кажется, им было хорошо вместе. Хотел к Илюхе в больницу зайти, но передумал. С ним вышла мутная история — крепление не раскрылось, а для человека из-за этого навсегда закрылись горные лыжи. Мне, конечно, очень хотелось плюнуть ему в лицо, но стыдно показалось обижать инвалида. А я-то на Димона нехорошо думал… Если бы! Тренер, временно отстраненный после загадочного случая с Ильей, ушел в запой и рассказал мне оттуда — в смысле из запоя — много интересного о том, кто в команде был дятел и как именно стучал. И про грызню в руководстве Федерации, из-за которой нас так жестоко подставили, и про многое другое, что было мне раньше совершенно неинтересно. Да и теперь не стало. Оказалось, что я все забыл. Старался — и забыл. Наверное, уйди я из спорта через круг почета, славное прошлое осталось бы в памяти ярким и героическим. А так получился фантом, мираж, зыбкий, неустойчивый и имеющий ко мне весьма сомнительное отношение. Я даже машину у Бояна так и не забрал — чтобы лишний раз ничего не вспоминать. Да он и не настаивал особенно, только побрюзжал немного для порядка. Мы теперь жили в совершенно разных мирах, и прежняя дружба как-то сама потеряла актуальность. Особенно после того, как я вернул ему долг.

На первое мое Рождество в Моннуаре собралась очень молодая компания, мы бесились в снегу, как дети, здорово поддали, и я незаметно для себя оказался в постели с одной прелестной особой. Ничего — не умер. Даже наоборот, было здорово. Я в нее с отвычки чуть не влюбился. И понял — все, отпустило. Можно жить. Как пишется в романах, «тени прошлого отступили». Можно все начинать с самого начала и ни о чем былом не жалеть. Молодой сильный парень, тридцати не исполнилось, впереди открытый мир. Поработаю на Роджа еще годик, а там что-нибудь достойное выдумаю, на зависть всем. «Ски Мэгэзин» уже принял несколько моих статей по теории горнолыжного поворота (конечно, псевдонимных). Их тогда здорово разбередило — кто это такой умный проклюнулся. Меня тоже. Я менялся, и этот новый «я» был мне весьма интересен. Роджер подсматривал за мной и, кажется, по-отечески радовался. Жена его со мной просто нянчилась. С парнями мы подружились — не разлей вода. И заезжие девочки меня весьма жаловали. Есть что-то неповторимо прекрасное в любви, когда за окном холодно и снег. Женская нагота в такой обстановке всегда откровение, кожа — шелк, ласки — пламя… В общем, не жизнь — сплошной праздник.

А потом неподалеку сошла лавина — повалило разом опору линии электропередач и сотовый ретранслятор. Порвало, естественно, сетевой кабель — недешевый, между прочим, — который Родж на ЛЭП подвесил.

И вот тут-то началось самое увлекательное. На порядок веселее хард-слалома. И пожалуй, страшнее, чем даун.

* * *

Лавину мы услышали ночью — далекую, нестрашную. Она погрохотала себе, я уже собирался гасить свет, чтобы дальше спать — и тут в комплексе отрубилось все. Напрочь. Понятненько… Как любой «экстремальный» горный отель, Моннуар обрыва коммуникаций не боялся — у нас был дизель-генератор, спутниковый телефон, запас дров, свечи наконец. И целый погреб выпить-закусить. Увы, я по аварийному расписанию отвечал не за провиант, а как раз за электричество. Пришлось вытащить из-под кровати фонарь, одеться и спуститься в холл.

Там уже рвал и метал Роджер. С утра мы ждали группу в десять человек — что теперь делать, заворачивать их с полдороги?

Дизель запустился легко, в окнах комплекса загорелись тусклые огоньки. Я внимательно осмотрел станцию электропитания, убедился, что движок вышел на режим, и потопал обратно. В холле страсти не утихли, скорее наоборот. Родж позвонил в город, ремонтники обещали все сделать за сутки, максимум двое. Но как же наши гости? Подъемники будут стоять, то, что выдает генератор, им на ползуба. Сотовые телефоны молчат, выход в Сеть накрылся, это клиентам тоже вряд ли понравится. «Ерунда, — сказал я, — зато какое приключение!» Взгляд Роджера стал более осмысленным. «Да, но подъемники… Допустим, когда, гости подъедут, мы отвезем их наверх ратраком. А дальше что?» — «А дальше, — вступил Тони, — то же самое. Клиенты обычно съезжают не по одному, а пачками. Значит, теперь будут съезжать дружной компанией. Цепляться к ратраку — и наверх. Очень весело. Ради такого случая я готов их таскать. Конечно, можно будет использовать только одну трассу. Но, во-первых, это всего на пару дней. А во-вторых, у нас ведь стихийное бедствие…» — «…и уж это мы обеспечим! — неожиданно подбросил идею Пьер. — Родж, ты представь — костры на улице! И на них жарится мясо! В комнатах свечи! Заодно солярку побережем… Глинтвейн! Поход с термосом глинтвейна куда-то в полную опасностей морозную ночь! Виски! Рекой!» — «Шампанское из горла, — поддакнул я. — И шаманские пляски. В общем, незапланированное Рождество. Подумай, Родж. Гости приезжают к нам за рутинными, в общем-то, развлечениями. И тут взбираются они на гору — а здесь такое…» — «Проблема только одна, — подытожил Тони. — Выбрать трассу. Самим. Чтобы уже поставить гостей перед фактом — вот „альфа“, по ней и съезжайте. А то еще начнут кочевряжиться, выбирать, голосование устроят и между собой перегрызутся». Роджер, который медленно приходил в себя, обрел дар речи и вынес окончательный вердикт. «Гости выходят из леса к подножию трассы „браво“, — сказал он. — Восхищаются тем, как она хороша. Вот по ней и будут ездить. Все, ребята, теперь отдыхайте, завтра много работы. И… спасибо. Молодцы».

На том и порешили. Мы немного еще поспали, утром слопали завтрак и разошлись обеспечивать стихийное бедствие. Я, например, честно отправился дозаправлять свой дизель. Пьер вооружился бензопилой и исчез в лесу — искать самое большое поваленное дерево, чтобы вечерний костер выглядел посолиднее. А Тони раскочегарил наш оранжевый ратрак и, полный радостных предчувствий, укатил по трассе «браво» к нижней опоре подъемника встречать гостей. Тони любил приключения. От них девушки возбуждались и просто гроздьями висли у красавца брюнета на шее и прочих для этого предназначенных местах.

М-да, приключение их ожидало то еще. Довольно скоро и очень серьезное. Впрочем, нам с Кристин тоже досталось.

Я ее сразу узнал, и у меня кольнуло в области сердца. Крис сидела рядом с Тони в кабине ратрака, о чем-то с ним оживленно беседуя. Еще красивее, чем раньше. Сколько же мы не виделись? Почти год. Из-за елок вывалился Пьер, весь в снегу — очень вовремя, поможет гостям разгрузиться. Я удрал в генераторную, достал сигареты, закурил. И не удержался — стал подглядывать через крошечное окошко. Гости прыгали из кузова, с очень даже веселыми лицами, Крис стояла на подножке и озиралась, будто кого-то искала. Да, еще красивее, чем раньше. Совсем взрослая. А я, оказывается, по ней тосковал. И еще как! Но зачем она здесь?

Через полчаса в генераторную заглянул Тони. «Ох, ну и грохот! Ты чего спрятался?» — «Да так, смотрю…» — «Это я уже заметил. Видел ту черненькую? Супер!» — «Что еще за черненькая?» — «Ну, со мной в кабине ехала. Фигура — ух! А мордашка! Зовут Крис. Я к Роджу в гостевой журнал залез — некая Кристин Киллис». — «Килли, — говорю. — Килли, неужели трудно догадаться? Она же француженка. Эх, вы, молодежь… Какой позор — такую фамилию не признать». Тони озадаченно почесал в затылке. «А ты ее что… э-э… Так это ты от нее прячешься?» Я отвернулся. «Вот шайзе, — сказал Тони. — А я ей разве что ручки не целовал. Про ледоруб, что в скале над комплексом торчит, целую легенду наплел, приглашал слазать посмотреть…» — «Ну и лезьте». — «Как же! — Тони вроде бы даже обиделся. — То-то у меня легенда про несчастную любовь получилась! Ладно, хочешь прятаться — твое дело. Но обед я тебе сюда не понесу». И ушел. Я остался. Пять сигарет искурил на одном дыхании, словно решил никотином отравиться. По причине несчастной любви, наверное. И даже не услышал, как она вошла. Только почувствовал. «Здравствуй, Поль». — «Здравствуй, Кристин». — «Я тебя искала». И тут у меня ка-ак вырвется: «А я тебя ждал!»

Мы все-таки вышли на свежий воздух. Держась за руки, вышли. И говорили без перерыва битый час, до хрипа. В основном извинялись. Объясняли друг другу, какие мы раньше были глупые и непонятливые. И какие мы теперь мудрые и умные. И как нам плохо было поодиночке. Целовались просто взахлеб, ничего вокруг себя не видя, чем привели в бешеный восторг окружающих. Вплоть до бурных аплодисментов.

Мы с Крис обнялись и пошли в дом. Роджер, увидев нас вместе, засиял посильнее софита для ночного катания. Переместился на свое любимое место за стойку — он любит играть в бармена — и налил. Мы выпили просто так, без тоста, обозначив все, что хотели, одними глазами. Родж налил снова. «А теперь, — сказал он, — за мучительную смерть ремонтников. Поль, это ужас. Мне только что звонили по сателлиту. У них там еще что-то упало, и они дойдут до нашего участка только через трое суток». Выпили «за смерть» ремонтников. «Солярки-то у нас хватит, — горько вздохнул Родж. — Но хватит ли гостям развлечений?» — «Лишь бы им хватило вина, — сказала Крис. — А у меня здесь уже все есть». И посмотрела на меня. Пришлось отдельно добавить за любовь. А потом мы взяли бутылку, вышли под ласковое солнышко, уселись на завалинке и там просидели в обнимку аж до самого вечера. Нас даже в номер уйти не тянуло — после бурного излияния чувств хотелось в первую очередь просто рядом побыть. И мы сидели. Я только к дизелю отлучался — у него бак маленький. В лесу завывал пилой лесоруб Пьер, а Тони каждый раз, когда разворачивал машину, подняв наверх лыжников, махал нам рукой.

Потом были костры, мясо на вертеле, глинтвейн, портвейн и даже обещанное шампанское из горла. Потом любовь. Не совсем так, как раньше. Пришло удивительное ощущение комфорта. Наверное, так и должно быть, если понимаешь — этот человек больше не уйдет. Горнолыжная трасса уже не сможет отнять его у тебя.

Мы проснулись еще затемно, и нам совершенно не хотелось спать. А хотелось выйти на улицу и проорать о своей радости так, чтобы еще одна лавина сошла. «Поль, давай устроим маленькое безумство». — «Давай. Родж прячет где-то в погребе „Дом Периньон“. Самое время его найти». — «Да нет же, глупый. Своди меня в свадебное путешествие. Так, чисто символически. Неизвестно, когда мы еще поженимся, да мне и наплевать, я просто хочу быть с тобой — а путешествие зато у нас будет. Пойдешь?» — «Э-э… Куда?» — только и смог промямлить я. «Знаешь, я столько всего слышала про ваш знаменитый ледоруб в скале…» — «Крис, дорогая, это же часа полтора карабкаться». — «И отлично. Пока соберемся, как раз немного рассветет. Возьмем лыжи, глинтвейн, бутерброды и устроим себе романтический завтрак на вершине. А потом съедем обратно по целине. Я сто лет не ездила по целине. Представляешь, как будет здорово?» — «Авантюра, — сказал я. — Но… Но когда мы состаримся, то очень пожалеем, что этого не сделали. Ты чудо, Крис. Такого свадебного путешествия не было ни у кого на свете. Я тебя люблю. Вставай».

Я снова дозаправил успевший мне порядком надоесть дизель, и мы пошли вверх. Дорогу к ледорубу я знал, меня туда ребята водили. Путь был ерундовый, даже с грузом лыж и ботинок мы одолели его за час с небольшим, обходя по голым камням узкий снежный язык. Достопримечательность никуда не делась, торчала себе из скалы. Девятнадцатый век, антиквариат, а как вчера из магазина. На темной полированной рукоятке слабый отблеск… Солнце! Мы синхронно обернулись и замерли. Внизу невероятно красиво рассветало. Поверх трасс лежал густой туман, и солнечные лучи творили с ним такое…

«Ты знаешь, почему здесь этот ледоруб? — спросила Крис. — А я знаю. Один молодой человек сватался к девушке, которую боготворил. Она его не любила, и чтобы он больше к ней не ходил, сказала — я выйду за тебя, если ты покоришь вон ту гору. Сказала просто так, не подумавши. А он взял и пошел наверх. И дошел. А когда спускался, как раз здесь его застигла ночь. Была метель. Он забил ледоруб в скалу и к нему привязался в надежде переждать до утра. От усталости заснул. И не проснулся…» — «Это Тони рассказал?» — «Да нет, Тони какую-то ерунду плел. Это я от Роджера узнала, давно еще». Я с уважением оглянулся на ледоруб. Родж мне однажды спьяну проболтался о том, как заколачивал его в трещину молотком, приговаривая: «Не бывает счастливого места без красивой легенды! Вот чтоб на счастье! Вот чтоб и детям хватило, и внукам, и правнукам!» Замечательный мужик Роджер. Я ему тогда же поклялся, что никому не проболтаюсь. А он говорит: «Не клянись, однажды все равно не выдержишь. Когда счастье подвалит».

Я и не выдержал бы, наверное, если бы меня не отвлекли. В несусветно красивом утреннем небе появилась черная точка. Вот что значит тост «за смерть» ремонтников. Прилетели на три дня раньше, зато ни свет, ни заря. Сейчас всех в Моннуаре перебудят. «Ну что, Крис, выпьем за то, чтобы все влюбленные покоряли свои вершины и оставались в живых?» Мы достали нехитрый завтрак, чокнулись пластиковыми стаканчиками, выпили. Как хорошо! Что за удивительный покой внутри… Точка в небе росла, это действительно был здоровый транспортный вертолет. Толстопузая стрекоза — именно на таких и летают большие ремонтные бригады. Он явно заходил на посадку в Моннуар. Глухое чоп-чоп-чоп было слышно даже отсюда, сверху. «Представляю себе, какая свирепая физиономия будет у Роджа от эдакого летучего будильничка!» Крис рассмеялась.

Я был одет в свою штатную куртку спасателя — альпийский инструктор без нее из дому не выйдет, — и в карманах у меня лежало великое множество полезных вещей. Например, маленький бинокль. Очень мощный, долго в него глядеть нельзя, глаза на лоб вылезут, но зато четкость изображения выдающаяся. И когда машина села, я не удержался, достал игрушку и посмотрел — не выскочит ли ремонтникам навстречу Роджер с кочергой. Посмотрел, разглядел выпрыгивающих из вертолета людей и почувствовал себя очень странно. «Крис, — позвал я негромко. — Пожалуйста. К скале. Прижаться. Быстро!»

Я готов был уверять себя, что это какая-то полицейская или военная операция. Но понимаете, в Европе ни полиция, ни армия не пользуются автоматами Калашникова. Им не положено.

«Что случилось, Поль?» — «Сама посмотри». — «О-о-о… Поль, что же теперь будет?» — «В ближайшие пять минут они пересчитают своих заложников, сверятся с гостевой книгой и начнут искать нас, вот что».

— «Заложников? Ты думаешь, это какие-нибудь террористы?» — «Понятия не имею. Но хорошие парни не бегают по Альпам с русскими автоматами». Словно в подтверждение моих слов из комплекса донеслось еле слышное, но все равно убедительное пок-пок-пок. Нас с Крис синхронно передернуло. «Будем надеяться, что это для острастки. Слушай, Крис, нужно драпать отсюда, пока есть возможность. Рискнем?» — «Но как?»

Действительно — как? Здесь, наверху, мы были в западне — ни выше, ни правее, ни левее без альпинистского снаряжения не уйти. Оставался только один путь — обратно к комплексу. Прямо на стволы. Прижимаясь к скале, осторожно сползти метров на полтораста, туда, где камни уходят в почву и начинается лес. Рвануть сквозь него в сторону, к самой дальней нашей трассе, и по ней на всех парах вниз. Потом через ельник — до шоссе. Наверняка попадется какой-нибудь ранний дальнобойщик, а у них у всех сателлитные терминалы в кабине. Держись, Родж. Держитесь, ребята. Если нас сейчас не пристрелят, будет шанс хотя бы позвать на помощь.

Черт бы подрал мою яркую пуховку с фосфоресцирующими вставками!' И как хорошо, что в этом сезоне носят декадентские пожухлые цвета — комбинезон Крис почти не виден на фоне скалы. Рюкзаки у нас тоже неяркие. Чехлы с лыжами, пристегнутые к рюкзакам сзади вертикально, окажутся за спиной и отсвечивать не будут…

Все это я продумал, срывая куртку. Вытряхнул из нее аптечку, швейцарский нож и пару красных ракет. Куртку сунул за удачно подвернувшийся валун, барахло распихал в набедренные карманы. Хорошо, что свитер надел, по крайней мере не скоро меня тепляк схватит. Знаете, что этот термин означает? Спросите альпинистов. Они вам расскажут, почему им так смешно, когда в очередном боевике очередной супермен весь фильм в одной майке по скалам бегает… Взял у Крис бинокль. Да, в Моннуар прилетели серьезные ребята. Первым делом расставили вокруг комплекса наблюдателей. Однако те двое, что контролируют нашу сторону, пока что валяют дурака. То есть глядят, но только глазами. Значит, пересчет заложников еще не закончен. Успеем? Не заметят они нас? Расстояние почти километр. Если специально искать не будут — не заметят. «Пошли, Крис. Держись за мной». И мы пошли. Точнее задали стрекача, будто горные козлы. Вот как засадят по нам сейчас длинной очередью…

Но пока нам везло. Мы уже перемахнули невысокий скальный гребень и нырнули за деревья, когда внизу началась суета. Я бросил на Моннуар прощальный взгляд через оптику и увидел: наблюдатели вооружились биноклями и обшаривали ими гору. Так, сейчас они найдут следы. Полезут наверх. Бр-р-р… «Обувайся, Крис! Скорее!»

Это делается так: сначала ботинок вбить в крепление, а потом уже ногу в ботинок. Клипсы тяп-ляп защелкнуть, только чтобы держало, перестегнуться можно и на ходу. Снега между деревьями оказалось чуть ли не по пояс. Как вылезти-то?.. В принципе, тоже не бином Ньютона. Темляки палок на кисти, руками за ветку над головой, подтянулся, выпрыгнул прямо вперед, набрал хотя бы небольшую скорость — и пошел, пошел!!! Какое счастье, что все это у нас в крови! Мы действовали слаженно и не нуждались в подсказках. Что там было про инстинкты?..

Снежная целина, близко стоящие деревья. Высший пилотаж. Мы шли на пределе разумного, то есть совсем не быстро. Нельзя гнать — один хороший удар о дерево — и финита. Ничего, лишь бы на трассу выехать. Там уж помчимся. Шальной веткой мне оцарапало щеку. Все лучше, чем шальной пулей. «Крис! Трассу „чарли“ помнишь? Туда! По самому краю леса — туда! Выскочим в середине разгонного участка, и вниз!» — «Да!» Поняла. «Только не скоростным! Рваными дугами! Без ритма!» — «Да!» Слышит. Без ритма — это я правильно сказал, так по нам и из автомата мудрено будет попасть. Только вот незачем орать на весь лес. Ох, мама, что ж я так нервничаю?! Страшно мне, что ли? Я же когда на горных лыжах стою — ни Бога, ни черта не должен бояться. Уффф… И какого хрена этим уродам понадобилось в Моннуаре?!

Впрочем, я сразу догадался, какого. Заложники без лишних проблем. Люди, которых никто не хватится. Ведь известно, где они — в Моннуаре. А там сейчас авария, работает только один телефон. Сателлитный аппарат Роджера. И если заставить Роджа отвечать ровным и спокойным голосом на входящие звонки… Извините, не могу позвать Джона, он сейчас на горе, что ему передать? Да, у нас все отлично. Да, господин комиссар, утром мы слышали вертолет, он прошел куда-то на север… И так далее. Появляется неплохой запас времени. А время — это возможность скрыться. Ты оставляешь в Моннуаре парочку бойцов, чтобы они давили на Роджа, пугая его смертью домашних. Бойцы потом уйдут в горы, ищи их свищи. А сам берешь сколько тебе надо людей, грузишь их в вертолет и увозишь подальше. Вертолет бросаешь, пересаживаешься на грузовик и наконец оказываешься в заранее подготовленном убежище. И можешь оттуда сколько угодно передавать ультиматумы, подкрепляя их зрелищем мучений заложников. Все, они твои. Черта с два вас теперь найдут.

Собственно, так оно все и было — угадал я. Не самый дурацкий план. Допустим, я на месте террористов просто наворовал бы заложников — хоть сто человек — по ночным улицам. Но мерзавцев то ли время поджимало, то ли они хотели оставить пару-тройку свидетелей похищения для вящей убедительности. А еще я не знал, для чего все это затевалось и чем уже обернулось.

Заложники гадам потребовались на обмен, они хотели вытащить из тюрьмы какого-то Абдуллу-черт-знает-как-его, пламенного борца с мировым капиталом. И еще уроды застрелили Роджера, когда тот схватился за любимую игрушку бармена — спрятанный под стойкой шотган. Прошили той самой очередью, которую мы услышали. А к телефону поставили Тони. Он плевал ублюдкам в маски, но ему прикладом сломали нос и пообещали, что сейчас убьют для начала жену Роджа, а потом и за остальных примутся. И они уже готовились к погрузке, когда оказалось, что две потенциальных жертвы где-то загуляли.

Только мы не гуляли. Мы ехали через лес, и я прокладывал дорогу. Впереди показался небольшой просвет. Вот она, трасса «чарли», то есть третья. Злая трасса, «черная». Как раз для нынешнего черного дня. Мы выскочили на склон там, где я и предполагал. «Вперед, Крис! Уходи вперед!» — «Да!» Помню, она даже улыбнулась мне. Крис, милая, а ведь это твоя идея со свадебным путешествием выручила нас. Если я сейчас не поймаю спиной пулю, если все обойдется… Не знаю, что тебе сделаю. На руках буду носить. Давай отрывайся подальше, я тебя заслоню. Комплекс всего лишь в полукилометре сзади, хотя и скрыт невысоким бугром. Но еще минуту, только минуту нам, и мы уйдем за поворот. А там перегиб и очень круто вниз. Тут уже не пуля нужна будет — управляемая ракета, чтобы нас достать. Вперед, Кристин, давай, любимая.

Прекрасно она шла. По самому краю трассы, вплотную к лесу, то широкими дугами, то коротким резаным поворотом, с финтами и неожиданными уходами — черта с два в мою девочку попадут, если сейчас начнется пальба. И красиво, до чего красиво! Так, уже поворот. Неужели вырвались? Крис впереди четко обработала перегиб и мгновенно скрылась из виду. Неужели ушли?!

И тут снизу раздались выстрелы.

Я остановил время перед самым перегибом, как только у меня появился нормальный обзор вниз, оставив себе минимальную возможность для прыжка. И угадал. Потому что прыгать нужно — это стало ясно сразу. Метрах в десяти передо мной застыл какой-то тип — белый маскхалат, «Калашников» у живота. И он стрелял в Крис. Склон у нее под ногами был покрыт фонтанчиками попаданий.

Все-то они, мерзавцы, предусмотрели. Ерунды только не учли, случайностей и мелочей. Стрелок, ответственный за «чарли», не успел выйти на удобную позицию, когда на него выскочила Крис. Он поднимался по тому же краю склона, по которому спускались мы, и это еще больше осложнило ему задачу. И, уж конечно, он не мог знать, что вслед за Крис идет лыжник, который умеет иногда притормаживать бег времени.

Мне нужно было немного довернуть — ерунда, сделаем — и очень точно рассчитать высоту прыжка. Горнолыжник — неплохое оружие, но, увы, однозарядное, промах равносилен проигрышу. Ведь если стрелок останется жив, то мы с Кристин вряд ли уцелеем. Бандит стоял ко мне спиной в три четверти оборота. Довольно удобно для удара правой лыжей. Коротким ее жестким участком перед самой грузовой площадкой, сантиметров в десять. Чтобы уж наверняка. Упаду, наверное, но и ему не поздоровится. Я прицелился, мысленно срепетировал все последующие движения, и прыгнул.

Как всегда, после деформации времени переход к нормальному темпу сопровождался рывком с отдачей по всему телу. Далеко впереди Крис танцевала среди разрывов. Автомат долбил. Стрелок медленно поворачивался от склона, провожая стволом уходящую мишень. Я летел, и перекрестие моего прицела четко легло врагу на загривок. Прошла уже почти секунда, до соударения оставалось полметра. И тут я понял — Крис падает.

Кажется, я закричал. И страшно врубился автоматчику лыжей в шею. Меня бросило через голову, я почувствовал, как срабатывает правое крепление, сгруппировался и принял левым боком сильнейший удар. Слава Богу, «чарли» второй день не укатывали, а все это время шел легонький снежок. Тонкая белая перинка немного спружинила, и дух из меня не вышибло. Отстегнулась вторая лыжа, палки я еще в воздухе сбросил, и десяток кувырков вниз по горе обошелся мне сравнительно дешево — затрудненным дыханием и легким головокружением. Даже рюкзак у меня со спины не сорвало, его поясной ремень удержал. Я встал на четвереньки и первое, что увидел — неподвижное тело Кристин. Было очень непросто не умереть тут же, на месте, но я нашел в себе какие-то силы и пополз вперед. Оставалась надежда, что она только ранена. Назад я не оглядывался — в поле моего зрения иногда попадал окровавленный колобок, бодро скачущий вниз по горе. Мир не перевернулся и не застопорил бег, он жил своей жизнью. Вон голова отрубленная катится, а вот ко мне собственная лыжа прибежала, будто собачка верная — подкатила, царапая склон рычажками ски-стоперов, и у самого хозяйского носа замерла… «Поль! Да очнись же, Поль!»

Кристин, уже на лыжах, присела рядом и настойчиво трясла меня за плечо. «Ты… Живая?!» — «Да я просто споткнулась с перепугу. И ушиблась сильно. Поль, миленький, надевай лыжи, вот они». Я как во сне поднялся на ноги и принялся обуваться. Правая лыжа, наверное, побывала в сугробе, потому что следов крови на ней не осталось. Как я его… Ух! «Извини, Крис. Перенервничал». — «Ничего, любимый мой, ничего, только поехали!» — «Я долго тут… Валялся?» — «Да нет, какое долго, минуты не прошло. Хорошо, лыжи недалеко разлетелись. Вон палка твоя вторая лежит, смотри!» Мы уже катились, я нагнулся и подхватил со снега палку. Скорость росла. И тут я сделал неожиданную для себя вещь — провернулся на месте и проехал немного задом наперед. Буквально пару секунд. Но мне хватило, чтобы разглядеть — оно там лежало наверху, обезглавленное тело в огромной кровавой луже. Значит, я сделал это. Четко, грамотно, попал лыжей с десяти метров в пятисантиметровый зазор. Надо же! За спиной взвизгнула Кристин. Я развернулся обратно. А, это она на голову чуть не наехала. Да, малоаппетитный предмет.

В ельнике я едва не заблудился. К тому же выяснилось, что мы устали, и езда по глубокой целине нас буквально на глазах выматывает. Но мы все-таки выбрались к шоссе. Сбросили лыжи, вскарабкались на высокую насыпь, шагнули через отбойник, сели на него, расстегнули ботинки… Передышка. Хотя бы пять минут. Никакие бандиты нас уже не догонят, а вот до ближайшего жилья несколько километров — горы же вокруг, — и эту дистанцию еще как-то пробежать нужно, если машина не подвернется. Вот почему я не хотел бросать рюкзаки с обувью. Мы оба молчали, и простейшие движения нам давались с трудом. Что ж, не каждый день от смерти уходишь. Я оглянулся — нет ли где в небе знакомого вертолета, — но тот, похоже, все еще стоял у комплекса. Ну, ему же хуже. Я снял рюкзак и достал из него башмаки. Они были мокрые и пахли глинтвейном. Термос раздавило. Тоже удача. Повезло, что это я ему хребет переломал, а не он мне. То-то спина болит. Представляю, как ее будет корежить завтра. Проклятие, какое пустынное шоссе. А нам так нужен хоть кто-то, и обязательно с сателлитным телефоном, ведь сотовая ячейка здесь выбита… «Поль!» — «Да, любимая?» Кристин глядела на меня очень серьезно, а глаза у нее были совершенно бездонные. И тут я впервые с того момента, как зачехлил свои боевые лыжи, вспомнил тот пугающий и знаменательный сон. И понял, что он заканчивается прямо сейчас, утекает в никуда, растворяется. В нем я совершил большой поступок — ушел из спорта — и предложил любимой руку и сердце. А что у нас здесь? Кажется, я только что бился за нее. Бился насмерть. «Поль… — тихо произнесла Крис. — Мой единственный». Крис не договорила, ее душили слезы, и тогда она просто крепко-крепко прижалась ко мне, спрятав лицо у меня на груди.

Я огляделся в поисках чего-нибудь подходящего. Мне нужен был предмет, символичный, как ледоруб Роджера. Надо же — он все-таки принес нам счастье. Мы увидели его и, кажется, избежали серьезной опасности. А если сейчас ну хоть одна таратайка ржавая на дороге появится, так и самому Роджеру сможем отплатить за добро… «Кристи, одну секунду. Я сейчас». Под насыпью валялись мои многострадальные лыжи. Я переобулся и, радуясь, что ничего у меня пока еще не болит до состояния полного столбняка, принес ободранные железяки наверх. Достал нож, выдвинул отвертку и принялся сосредоточенно развинчивать задники креплений. Все еще слегка всхлипывающая Кристин медленно шнуровала свои горные башмаки и с неподдельным интересом следила за моими действиями. Со звоном полетели на асфальт пружины, и вот у меня на ладони оказались фиксаторы — два узких блестящих металлических колечка. Крис уже все поняла, и лицо ее светилось. Ох, ну когда же машина?! Тут не то что пожениться, а и отцом стать успеешь. «Кристин, прими мою руку и мое сердце. Будь моей женой».

— «Да… Да. Да, любимый». Мы обменялись кольцами. Поцеловались. Чего-то еще не хватало, я только не мог вспомнить, чего именно. «Господи, неужели это на самом деле? — прошептала Крис. — Мне кажется, я сплю, в жизни так не бывает. Поль, я люблю тебя, Поль, милый, единственный…» И я вспомнил. «Нет, любовь моя, ты не спишь. Мы сделали это. Понимаешь? Мы сделали это!!! Круг почета, Кристи! Все сбылось».

Мы поднялись с отбойника и встали спиной к спине. Только кружок получился у нас очень маленький — ну какой, действительно, круг почета без снега, без лыж на ногах. Да и ноги эти подгибались. Но зато поцелуй, которым положено завершать круг, удался на славу. Мы стояли, обнявшись, и я подумал — наконец-то исчерпались все пророчества. Сновидение, полностью сбывшись, утратило надо мной власть. Теперь можно было начинать просто жить.

Из-за поворота выкатился огромный длинный грузовик с двумя прицепами. Я шагнул на середину дороги и поднял к небу окольцованной рукой ярко-красный горнолыжный ботинок. Ощущение кольца на пальце было непривычным и переполняло меня гордостью. Ну, а ботинком я свалю автопоезд в канаву, если он не захочет остановиться. Угадайте, каким образом…

Водителю повезло — он нажал на тормоз.

Я тряхнул головой, отгоняя наваждение, повернулся и зашвырнул ботинок далеко в лес.

Очень далеко. От греха подальше.

Content

Дивов Олег Круг почёта

Олег Дивов Круг почёта