Шатов Владимир

Ни шагу назад!

Глава 1

Донельзя уставший человек, сидел, скорчившись на дне воронки от авиабомбы, и ждал неминуемой смерти. Впервые в жизни у него не было сил сопротивляться усилиям несговорчивой старухи. Не было мыслей, тела, фактически не было его самого. Только бесконечные взрывы снарядов, да пули и осколки, с противным визгом проносившиеся над головой.

- Сколько можно стрелять? - Солдат с заметным усилием поднял грязное лицо кверху и удивился. Вместо летней чистоты и голубизны небосвода он увидел закопчённое пороховыми газами и загаженное пылью, взрытой силой динамита, недружелюбное небо.

- И туда добрались! – подумал человек и расстроился. - А вдруг в аду сейчас тоже стреляют?

Богословные вопросы мало интересовали его в прошлой жизни. Просто не оставалось на них времени и желания. В легкомысленном детстве и с первой семьёй он регулярно ходил в церковь, причащался и размашисто целовал крест. Когда женился в первый раз, конечно же, венчался. Не раз присутствовал на отпевании людей, но только сейчас задумался о том, что будет с ним после смерти.

- Точняк попаду к чертям в преисподнюю, – невесело думал он. - Столько людей поубивал…С таким грузом в рай не пущают!

Солдат вспомнил самого первого кровника проткнутого пикой где-то в Восточной Пруссии и пожалел его. Того немецкого солдата, как и свою первую женщину, он почему-то помнил выпукло и в деталях.

- Аксиньюшка. – Человек даже смог выговорить сухими губами почти забытое имя. - Потерпи родная, скоро уж встретимся…

Совсем рядом разорвался снаряд. Комья засохшей земли градом посыпались сверху, застучали по раскалённой июльским солнцем каске, но солдат даже не втянул голову в плечи. Он давно не боялся умереть, слишком много случалось для этого возможностей.

- Только четыре года на фронтах первой мировой войны чего стоят! – вспомнил он.

В Гражданскую войну тоже гибельных ситуаций хватало, особенно когда он лично водил в кавалерийские атаки повстанческие полки. Жизнь тогда представлялась ему бесконечной игрой в орлянку, на кону которой стояла смерть.

- Лучше бы меня в восемнадцатом году шлёпнули! – Расстроился рядовой. - Зато умер бы генералом, как-никак командовал дивизией.

Человеку захотелось курить, и это простейшее желание сильно удивило его, мёртвые обычно не курят. Желание нарастало, он не курил от момента начала боя, почти восемь часов.

- Точно так после ночной смены в шахте страсть как хотелось затянуться. – Ворочал он нескладные мысли. - Только там выехал на поверхность и кури хоть задымись, а тут где найдёшь махорки?

Солдат от расстройства даже пошевелился, выглянув на секунду из воронки. Вдруг где поблизости валяется убитый и у него можно свиснуть табачку…

- Не сил.

Убитых наблюдалось много, но они расположились на приличном расстоянии от его убежища, а ползти сил не осталось.

- Хрен с ним, с куревом, – решил солдат и что бы переключиться, подумал о второй жене. - Антонина всегда ругала меня за него…

Вторая жена, в отличие от Натальи не переносила, когда он курил. На кухне он дымил, только когда приходили гости, а так исключительно на улице.

- Где ты Тоня? – мысленно спросил он. - Жива ли? Как дети?

Солдат не видел свою семью пять невероятных лет, причём не по своей воле. Он почти забыл их лица, столько лет северных лагерей кого хочешь, сделают забывчивым.

- Проклятые морозы! – выругался он. - Даже сейчас, в сорокоградусную жару не могу отогреться…

Видать крепко вошёл в его кровь каторжный холод, от одной мысли о тех годах солдата бросало в дрожь.

- Зато умру свободным, – подбадривал он себя. - Вот повоевать напоследок успел…

Человек закрыл глаза, искренне удивляясь, что ещё жив. Отвратительно пахло выжженной степью, соляркой и горелым мясом. Рядом чадил подбитый немецкий танк. Из башенного люка вниз головой висел офицер, его солдат застрелил последним патроном. Кровожадный огонь  лизал светловолосую голову, и человека мутило от запаха смерти, а может от голода.

- Да сколько же у них снарядов? – недоумевал он. - Пуляют цельный час…Скоро пойдут в атаку, тогда гаплык…

Человек медленно погружался в мир без боли и страданий. Человеческий организм имеет предел прочности, за ним мозг просто отключает все системы.

- Недолго осталось. - Напоследок солдат лишь успел подумать, что теперь он свободен и смерть спишет всё.

Однако он ошибался, его тогда даже не ранило, просто шедшая за танками пехота утром забрала лежавшего без сознания военнослужащего в плен.

***

На рассвете 22 июня 1941 года армия гитлеровской Германии без объявления войны напала на Советский Союз.

В 3 часа по берлинскому времени, когда немецко-фашистские войска получили условный сигнал "Дортмунд", по советским пограничным заставам и укреплениям был внезапно нанесён артиллерийский удар, а через несколько минут вражеские войска вторглись в пределы СССР. Крупные силы германской авиации бомбили города, аэродромы, мосты, склады, железные дороги, военно-морские базы, линии и узлы связи.

Армия вторжения насчитывала 5,5 миллионов человек, около 4300 танков и штурмовых орудий, 4980 боевых самолетов, 47 200 орудий и минометов.

Ей противостояли силы пяти советских западных приграничных округов и трёх флотов, которые почти вдвое уступали противнику в живой силе, имели несколько меньшее количество артиллерии, но превосходили врага в танках и самолётах. Основные силы Красной Армии были сосредоточены по линии старой государственной границе и оказались в положении «вне игры».  В первом эшелоне армий гитлеровское командование развернуло 103 дивизии, в том числе 10 танковых, тогда как в первом эшелоне наших армий прикрытия имелось только 56 стрелковых и кавалерийских дивизий. Гитлер применил тактику, отработанную на практике в ходе захвата Европы. Глубокий охват второго эшелона сконцентрированных войск противника, с последующим уничтожением окружённых дивизий, оказался неожиданным для советского командования.

Особенно подавляющим было превосходство немецко-фашистских войск на направлениях главных ударов. К исходу первого дня войны их мощные танковые группировки на многих участках фронта вклинились вглубь советской территории на расстояние до 50 километров. К 10 июля глубина вражеского вторжения на решающих направлениях составила уже от 300 до 600 километров. В руки противника попало огромное количество войсковых складов с горючим, боеприпасами и вооружением, находившихся в приграничной зоне.

Под ударами наступавшего агрессора воины Красной Армии попадали в окружение, терпели тяжёлые поражения и неудачи. За три недели войны противнику удалось полностью разгромить 28 советских дивизий. Кроме того, более 72 дивизий понесли потери в людях и боевой технике. Общие  потери советских войск составили около 850 тысяч человек, до 6 тысяч танков, не менее 9,5 тысяч орудий, около 12 тысяч минометов, а также около 3,5 тысяч самолетов.

Противник потерял около 100 тысяч солдат и офицеров, более 1700 танков и штурмовых орудий и 950 самолетов.

Наступление немецко-фашистских войск нанесло огромный ущерб экономике страны. Под удар вражеских войск попала территория страны, где было расположено более 31 тысяч промышленных предприятий, около 100 тысяч колхозов, огромное количество совхозов и МТС, десятки тысяч километров железнодорожных путей. Огромный ущерб был нанесен производству военной продукции.   Ситуация сложилась таким образом, что с началом войны страна временно потеряла ряд крупных районов, которые являлись наиболее развитыми в экономическом отношении. Достаточно сказать, что на территории этих районов перед войной производилось продукции на 46 миллиардов рублей, что составляло около 40 процентов всей валовой продукции страны. Особенно высок был удельный вес оккупированных районов в производстве продукции тяжёлой индустрии.

Временная потеря важнейших экономических районов нанесла огромный ущерб экономике СССР. На длительный срок выбыли из строя крупные производственные мощности многих важных её отраслей. Чтобы полнее представить размеры потерь тяжёлой промышленности, отметим, что эти мощности до войны давали около половины выпуска чёрных металлов и 2/3 всей добычи угля в стране. Вследствие понесённых в начале войны потерь основные производственные фонды в 1941 года по сравнению с довоенным уровнем сократились в стране на 28 процентов.

Перестройка всей жизни страны на военный лад началась с первых дней войны. 23 июня образована Ставка Верховного Главнокомандования, призванная осуществлять высшее стратегическое руководство вооружёнными силами.

29 июня была принята Директива Совнаркома СССР и ЦК ВКП(б) партийным и советским организациям прифронтовых областей, в которой со всей определенностью говорилось об опасности, нависшей над нашей страной, и намечался ряд первоочередных задач по перестройке хозяйства на военный лад. Для мобилизации всех сил и средств страны на борьбу с немецко-фашистским агрессором требовалось создать иные органы государственного управления. Такая форма организации власти в военных условиях была найдена в лице Государственного Комитета Обороны, созданного 30 июня 1941 года под председательством И.В. Сталина.

Он также являлся Генеральным секретарём ЦК ВКП(б), Председателем Совета Народных Комиссаров СССР, Верховным Главнокомандующим Вооруженными Силами и наркомом обороны СССР, возглавлял Ставку Верховного Главнокомандования.

Одной из главных задач, которую пришлось решать с первых дней войны, был быстрейший перевод народного хозяйства, всей экономики страны на военные рельсы. Основная линия этой перестройки была определена в Директиве ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 29 июня 1941 года.

Военная перестройка потребовала централизованного перераспределения трудовых ресурсов страны. Если в начале года в стране насчитывалось более 31 миллионов рабочих и служащих, то к концу их численность сократилась до 18,5 миллионов человек. Для того чтобы обеспечить кадрами военную промышленность и связанные с ней отрасли, необходимо было рационально распределить оставшиеся трудовые ресурсы, вовлечь в производство новые слои населения. В этих целях уже 30 июня при Совнаркоме был образован Комитет по распределению рабочей силы.

К январю 1942 года вглубь страны было вывезено только по железной дороге 10 миллионов человек.

В годы войны в восточные районы было эвакуировано более 2 тысяч промышленных предприятий. Почти 70 % из них было размещено на Урале, в Западной Сибири, Средней Азии и Казахстане. Перевод промышленности в глубокий тыл позволил не только сохранить основные производственные фонды, но и постепенно увеличить их, обеспечивая растущие нужды фронта.

***

В субботу 21 июня в семье Шелеховых долго не ложились спать. Мать собирала и увязывала вещи дочери Александры. Днём должен был приехать на попутном грузовике её дядька Прокоп, чтобы забрать вещи и отвезти четырнадцатилетнюю девушку к родне на Азовское море.

- Смотри Санька! – поучала дочь Антонина. - В Ялте сильно не женихайся…

- Ну что ты мам!

- Знаю я тебя. – Сквозь одобряющую улыбку продолжала наставление мать. - Начнёшь деревенским хлопцам головы дурить… Сама такой была!

Они весело рассмеялись, и в этот момент вернулся с работы старший брат Петька. Пока мать кормила любимца, пока обговорили последние новости на шахте, часы-ходики показали полночь. Когда Саша утром  проснулась, брат и мама ещё спали. За окном, хотя окна их дома были на север, виднелось голубое небо, чувствовался хороший солнечный день.

- Красота-то какая! – не сдержала радостного вопля впечатлительная девушка. - Как хорошо жить на свете.

Саша вскочила и помчалась к соседке Наталье Павиной, сообщить, что уезжает сегодня на море. Она пулей влетела к тёте Наташе, та тоже ещё дремала, отдыхая от супружества. Муж Константин недавно умер от пьянства.

- Это ты стрекоза, – обрадовалась соседка. - Поспала бы подольше…

- Да ну, – сморщилась Санька. - На море высплюсь.

Она принялась тараторить о своих девчачьих проблемах. Павина слушала, улыбаясь, у неё не было детей, и она любила Саньку. Хозяйка неторопливо приготовила завтрак, они поели, не прекращая болтать.

- Может концерт транслируют? - Александра без спроса включила репродуктор, у Шелеховых не было радиоточки, а ей хотелось послушать музыку.

Вдруг в комнату ворвался голос диктора, сообщающий о том, что немецкие войска перешли границу, что бомбили города, что нашим войскам дан приказ и так далее. Тётя Наталья охнула:

- Это война!

- С кем? – не поняла Санька. - Кто осмелится напасть на нашу страну?

- Гитлер. – Тихо ответила Павина. - Господи, что же будет?

- Да наши разобьют их за две недели!

Саша выскочила на улицу и с торжествующим криком ворвалась в свой дом:

- Ура! Война!

- С кем? - Брат с мамой вскинулись над столом, они сели обедать.

- С Германией!

- Ты что, с ума сошла? Прекрати свои глупости!

Возбуждённая девушка рассказала про сообщение по радио. Едва одетые, они кинулись к тётке Наталье, и все вместе дослушали, а потом ещё раз прослушали сообщение. Брат, сразу сильно посерьёзневший, сразу предложил:

- Надо идти в военкомат.

- Ну что ты сынок? – всполошилась мать. - Может не надо?

Возле военкомата на улице Чайковского уже стояла большая толпа, в основном, мужчины. Из парадной вышел военный с тремя "шпалами" в петлице и сурово сказал:

- Я не понимаю, почему вы пришли сюда, но сейчас надо всем разойтись и спокойно ждать повестки.

- Когда? – крикнул кто-то самый нетерпеливый.

- Когда придёт время и тем, кому нужно.

В первые дни войны в повседневный обиход вошло слово «бронь». Оно было неприятно тем, что делало людей, как бы, неравными, одни должны были воевать, а другие нет. Санька видела, что брату Петьке очень хотелось пойти на войну, он, как и все мальчишки мечтал служить в Красной Армии. Однако брат как шахтёр имел «бронь» и поэтому думал, что немцев разобьют без него. На море Саша в то лето так и не поехала…

Глава 2

Дружно отцвели в бескрайней степи душистый чабрец, бессмертник и другие буйные травы, куда-то унёс их ароматы порывистый ветер. Только горьковатый запах полыни всё так же настойчиво просачивался в распахнутые придонские хутора. От жары величавый Дон окончательно потерял остатки былой живости и лениво тёк к далёкому морю.

- Не к добру такая жарища! - сетовали зажаренные колхозники.

Палящее солнце над головой равнодушно смотрело на суету потных людей. За весь июнь на землю не упало ни капли дождя, она высохла, растрескалась и посерела. Евдокия Пантелеевна Кошевая, в девичестве Мелехова, с утра возилась в огороде. Нужно было срочно прополоть грядки с бураками.

- Ишь ты как прёт бурьян, – возмущалась она. - Откель только влагу находит поганец?

Немолодая женщина, которую в хуторе Татарском все почему-то звали девическим прозвищем Дуняшка, тяжко распрямила спину. Несколько часов с тяпкой в руках отозвались в натруженной пояснице нестерпимой болью.

- Ох, судьбинушка моя горькая! – не сдержалась Евдокия. - Не на кого мне надеяться…Мужчины мои далеко, а невестка на сносях.

Дуняшка обречённо вздохнула и снова принялась тяпать чахлый рядок столового бурака. Быстро росший сорняк грозил смять слабенькую оборону незаменимого наполнителя настоящего борща.

- Как там мои Мишки? – думала она, аккуратно подрубая корни агрессора. - Михаил давненько не писал.

Евдокия пока не знала, что муж её Михаил Кошевой убит на колымском прииске, брат Григорий не решился написать правду. Приёмный сын, а вернее племянник Михаил, писал регулярно. Он учился в военном училище, где-то в Сибири и регулярно высылал семье всё своё денежное довольствие.

- Мамо, – внезапно раздался крик со стороны родительского куреня. - Жарко уже… Ходите обедать.

Дуняшка обернулась на крик и нежно охватила взглядом ладную фигуру невестки Дарьи. Та стояла у ограды старенького база и призывно махала рукой. Большой выпирающий живот лучше всяких докторов говорил, что молодая женщина ждёт мальчика.

- Иду! – крикнула в ответ свекровь и начала собирать нехитрый инструмент.

Когда сели обедать вдруг прибежал соседский мальчишка, Ванька Артюхов и с порога сообщил:

- Слухайте, что скажу.

- Говори, чадушка!

- Тётка Евдокия. – Он вытер рукой набежавшие сопли. - По радио передают, что началась война.

- Сохрани Господи! – взмолилась хозяйка. - Мишу пошлют воевать.

Дарья всплеснула полными руками и заплакала. В прошлом году она осталась круглой сиротой, Прохор Зыков замёрз пьяным на Рождество, а мать за год до того умерла от чахотки. Невестка с горечью сказала:

- Беда.

- Может, обойдётся?

- Ой, мамо, – она давно называла свекровь мамой. - Не дай, Бог с ним что случится…

- Его, небось, и не успеют на фронт переправить. – Высказала догадку Дуняшка. - Германца и без него победят.

- Скорее бы!

Женщины в молчании пообедали, а вечером у Дарьи внезапно начались схватки. Евдокия бросилась к председателю колхоза просить подводу для поездки в районную больницу.

- До утра подождать не можете, – возмущался председатель. - Вечно у вас баб так… Всё не вовремя.

Председатель недавно лёг спать, с утра предстояла поездка в Вёшенскую, в райком партии. Митин был недоволен нежданными хлопотами, но подумав, сказал:

- До утра не дотерпит?

- Нет.

- Ладно. – Смилостивился он, почёсывая живот. - Иди на конюшню, скажешь конюху, я велел запрячь Ласточку.

- Век буду помнить, – бросилась благодарить Дашутка. - Спаси Христос!

- Будя, будя! – Остановил её председатель. - Беги…

Через полчаса впопыхах выехали. Свекровь ловко управляла старой кобылой, а Дарья лежала в тряской телеге. Нервное состояние молодой женщины стимулировало преждевременные роды. В дороге стало только хуже.

- Ой, не могу! - стонала она. - Умираю, маменька!

- Терпи родная...- побелев от беспомощности, шептала свекровь. - Скоро приедем.

Схватки участились и ночью, в тёмной степи, Дарья тяжело родила упитанного мальчика. Евдокия как могла, помогала ей, но что могла сделать она без инструментов и лекарств?

- Господи помоги! - Когда до больницы оставалась примерно половина пути роженица умерла от потери крови.

Заметив это, Дуняшка повернула сонную кобылу назад к родному хутору, и её безудержный плач перекрывал здоровый крик голодного новорождённого.

- Чем же я могу тебе помочь? – причитала молодая бабушка, глядя на исходящего криком младенца. - У меня же ничего нет…

Она в полном отчаянье посмотрела на удивительно спокойную Дарью. Та лежала  на заду телеги, на её красивом и чистом лице лежала маска блаженства смерти. Прибывшее молоко распирало высокую грудь, которая вываливалась из выреза нательной рубашки. При свете полной луны казалось, что она просто прилегла отдохнуть от труда рождения новой жизни.

- Прости родная! – вслух сказала Евдокия Пантелеевна и приложила сына к ещё тёплой груди матери. - Грех это, да что делать?

Мальчик громко зачмокал губами, но сразу не смог высосать более густое молозиво. Он заплакал, снова начал яростно теребить материнский сосок и только добравшись до чистого молока, успокоился и затих.

В ту же минуту черноту ночи прорезала ломаная молния, и сплошным потоком полился освежающий дождь….

***

Война… Все закрутилось, как в фантастическом смерче. 22 июня застало приёмного сына Евдокии Кошевой в училище, в пригороде Свердловска Уктус-городке, у озера с одноимённым названием. Чудесное, живописное место, где располагалось высшее военное училище. Курсанты, сбитые в тесную кучу прослушали у столба с репродуктором-«тарелкой» выступление по радио В.М. Молотова:

- Граждане и гражданки Советского Союза! – Голос народного комиссара иностранных дел СССР выдавал сильное волнение. - Советское правительство и его глава товарищ Сталин поручили мне сделать следующее заявление:

Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбёжке со своих самолетов наши города - Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причём убито и ранено более двухсот человек. Налёты вражеских самолётов и артиллерийский обстрел были совершены также с румынской и финляндской территории…

Тотчас начальника училища завалили рапортами об отправке на фронт, все рвались разбить окаянного врага!

- Сначала воевать научитесь, – отмахивался от подчинённых раздражённый полковник. - Вояки хреновы…

Михаилу запомнилась одна вечерняя поверка в военном городке. Перед строем батальона курсантов стоят чины из училища и военного округа. Один из них, в форме НКВД, читает приказ Сталина о расстреле командующего Западного особого военного округа, Героя Советского Союза Павлова.

- Как много!  - Следом шёл поимённый список других казнённых.

У Кошевого устали ноги стоять по команде «смирно», а всё нет конца фамилиям расстрелянных «изменников родины», командиров и комиссаров. Список был под триста человек…

- Как так, расстрел всего командования военного округа?! - У Михаила в голове сумбур. - Не может быть. Ведь это кадровые военные…

- Вольно! –неожиданно прозвучала долгожданная команда. - Отбой!

Война разгоралась не в пользу советских войск. Гитлеровцы прямо-таки пёрли на многих направлениях, в стране царили хаос и паника. Обескураженные курсанты часто задавали друг другу неудобные вопросы, хотя и боялись доносчиков.

- Почему так много наших пленных? – Михаил мучился, но не находил ответа. - Почему отступают, ведь Красная Армия всех сильней…

В голове полнейший ералаш. Идёт война, а в аудиториях учёба по тактике боя, которая вряд ли понадобится в настоящих боях. Немцы применяли свою тактику, заставлявшую отступать Красную Армию. Проходили строевые смотры, изредка объявлялись учебные тревоги, проводились даже эстафетные соревнования…

- На хрена нам тянуть ногу на смотрах, если на фронте наши сверстники гибнут тысячами? – удивлялся Кошевой. - Мы там маршировать, что ли будем?

Наступили первые дни ноября 1941 года. До окончания училища их курсу оставалось пять месяцев. Но вдруг всех старшекурсников, человек под триста, подняли в полночь и зачитали приказ о присвоении им воинского звания лейтенант!

- Ура! – Михаилу хотелось крикнуть от гордости, но не то было время.

Ещё сотне курсантов, наиболее подготовленных, проучившихся начальные курсы, присвоили звание старший сержант.  С правом занимать должности помкомвзвода и старшин рот с одним условием, после трех месяцев участия в боевых действиях им автоматически присвоят звание младший лейтенант.

- Теперь наконец-то на фронт. – Радовались свеженькие лейтенанты, при погрузке в специальный поезд. - Ну, мы фрицам покажем!

В холодном и неприветливом Кирове к эшелону прицепили четыре вагона с девчатами-связистками. Форма на них сидела, как на корове седло. Девушки были обмундированы в армейские брюки и телогрейки, на симпатичных головках, шапки со звёздочками.

- Какие красавицы! – восхищался Васька Михайлов, прирождённый  «донжуан». - Приходите в наш вагон в гости…

Девушки отвечали дружным смехом и шутками. Михаил в общем веселье не участвовал. Накануне отъезда он получил от матери заблукавшее письмо, в котором она сообщила о смерти Дарьи и рождении сына. Мальчика назвали Николаем. Всю долгую дорогу Кошевой молча лежал на верхней полке, отвернувшись к дощатой стене.

- Скорее бы в бой, – в голове билась одна навязчивая мысль. - Я им гадам за всё отомщу!

В смерти жены Михаил винил немцев и мечтал скорее убить хотя бы одного врага. Однако сразу на фронт ему попасть было не суждено, эшелон выгрузили на небольшой станции в Курской области. Там шло ускоренное формирование 87-й стрелковой дивизии на основе 5-й бригады 3-го воздушно-десантного корпуса под командованием Героя Советского Союза Александра Ильича Родимцева.

- Когда же я буду воевать? - Лейтенанту Кошевому пришлось опять заниматься муштрой, правда, с одним значительным отличием.

Теперь он сам обучал искусству воевать взвод зелёных юнцов, которым вскоре предстояло участвовать в грандиозной битве, решившей судьбу войны.

Глава 3

В вагоне воинского пополнения, следовавшем на Восток, ехало более сорока человек. После трёхмесячного обучения в тренировочном лагере под Магдебургом, их спешно погрузили в эшелон и направили в действующую армию. На каждой станции дети и женщины окружали вытянутый поезд, выпрашивая хлеб. Они говорили на чужом языке, но жесты были достаточно красноречивы.

- Какие они жалкие! – сказал Иоганн Майер и протянул чумазой девочке–польке кусок хлеба. - Немецкие дети никогда не будут просить еду…

Вскоре паровоз пересёк бывшую советскую границу у Пшемысля и солдаты увидели первые последствия бомбовых ударов. Бывшая русская часть местечка была сильно разрушена, особенно там, где началось немецкое нападение. Новобранцы молча взирали на разрушения, подавленные великой тайной, которую несла с собой эта война.  Вилли Вюрм уныло заметил:

- Так вот как далеко ходят германские поезда.

- Это наша последняя связь с домом. – Поддержал товарища Майер.

Дальше они все сидели молча, тихо проезжали мимо невероятных развалин, сломанных деревьев и бесчисленных воронок от снарядов. То тут, то там попадались подбитые русские танки, смертоносные монстры, поверженные сталью. Чем дальше они продвигались вперед, тем чаще стала попадаться разбитая техника.

- Все на выход! - Как всегда неожиданно прозвучала лающая команда. - Построиться перед своими вагонами!

Будущие солдаты провели в пути уже две недели и с трудом верили, что поезд остановился окончательно. Они весело и шумно построились, винтовки сложили высокой горкой, тощие вещмешки валялись кучей перед строем. Пилле, парень из Саксонии, негромко спросил Майера:

- Чем ты собираешься заниматься, когда кончится война?

- Буду учительствовать… Я имею в виду, когда получу учёную степень по историческим, географическим наукам и по немецкому языку. - Несколько лет назад Иоганн потерял отца и сильно переживал по этому поводу. - Дядя даст мне денег на учёбу.

- Счастливчик! - воскликнул рыжий и нескладный Вилли.

Он достал из кармана носовой платок и сказал:

- Как долго, по-твоему, продлится эта война?

- Месяца два-три…

- Думаю меньше, – вмешался  Францл, дылда из Нижней Силезии. - Россия значительно слабее Франции.

Город, где они стояли, назывался Винница. Так гласило наспех нацарапанное название на немецком языке, под красивыми русскими буквами. Вокзал был большим, вполне современным и почти без повреждений. Единственная бомба сорвала кусок крыши и поцарапала фасад.

- Как будто здание ослепло. - Все окна, конечно, были выбиты.

Возле вокзала стоял длинный поезд из открытых грузовых вагонов. Увидев нескольких солдат из другого полка, бродивших поблизости,  Вилли спросил их, для кого предназначался этот транспорт. Один  обернулся.

- Ты что, слепой? - проворчал он раздражённо. - Посмотри туда, вон они идут.

Он махнул в сторону, где медленно извивалась коричнево-землистого цвета змейка, двигавшихся в их направлении людей. Доносились приглушенные голоса, похожие на жужжание пчелиного роя. Русские военнопленные шли по шесть человек в ряд. Когда они подошли ближе, ужасное зловоние, которым повеяло от них, как от животных, вызвало у Иоганна тошноту:

- Как воняет!

Но они были действительно человеческими существами, эти серо-коричневые фигуры, эти тени, ковылявшие к поезду, спотыкаясь и шатаясь, существа, у которых не осталось ничего, кроме последней капли воли, позволявшей им продолжать шагать. Казалось, все несчастья в мире были сосредоточены здесь, в этой толпе. И как будто этого было мало, раздавался жуткий хор стонов и воплей, стенаний и проклятий вперемешку с грубыми окриками охранников.

- Ты видишь, вон женщины в форме? - спросил кто-то у Майера. - Их там целая толпа.

- Где? Где?

Пожилой унтер-офицер, широкоплечий и с большой головой, вытянул шею, чтобы лучше рассмотреть невиданное для немецкой армии чудо.

- Женщины не должны воевать. - Он говорил тяжеловесно, низким голосом и при каждом слове кивал, как бы подчеркивая сказанное.

Все звали его Ковач, хотя это была только первая половина его длинной труднопроизносимой фамилии.

- Говорят, их женщины ещё более фанатичны, чем самые отъявленные комиссары, - продолжил он, чеканя слова. - В них сам чёрт сидит.

- Ты имеешь в виду, что они ловко управляются с винтовкой?

- Не сомневайся, это так, парень. Ты что думал, они проводят свободное время, вышивая салфеточки?

Когда один из пленных, шатаясь, выбился из колонны, сокрушительный удар приклада винтовки между лопаток вернул его, задыхавшегося, обратно на место. Другой, раненный в голову, выбежал на несколько шагов вперед, его жесты были почти гротескными в своей выразительности.

- Дай кусочек. - Он попросил у одного из пришедшего в ужас местного жителя кусок хлеба.

Кожаный хлыст обвился вокруг его плеч и отбросил назад в строй. Худой, долговязый парень отошёл в сторону справить малую нужду, а когда и его силой заставили вернуться на место, он всё равно продолжал испускать мочу, продолжая идти.

- Смотрите, лишь немногие из них обуты в сапоги! – удивился Вилли.- У большинства тряпки, обмотанные вокруг ног и закреплённые верёвкой.

- Сколько же километров они прошагали?

Немцы пытливо вглядывались в лица, которые были скорее мёртвыми, чем живыми. Часто глаза пленных горели такой ненавистью, которая, казалось, испепелит их самих. В следующее мгновение, по странной манере поведения этих людей, они все уже были покорными, озабоченно озирающимися на охранников и их рассекающие воздух хлысты.

- И эти скоты осмелились воевать с великим Рейхом! – самодовольно сказал кто-то из глубины строя.

- Быдло…

- Их место рабочей скотины, трудящейся на благо Великой Германии!

Передние из идущих в этой человеческой массе уже достигли вагонов и загружались в них как скот. Один из военнопленных был так измучен, что не мог залезть, и неловко упал назад на дорогу. Сухо прозвучал пистолетный выстрел, и, словно поражённый молнией, русский согнулся, кровь струйкой потекла из его полуоткрытых губ. Когда молодой изверг, который застрелили его, проходил мимо строя, Майер прыгнул к нему.

- Я тебя убью, ты, скотина! - крикнул он. - Кто тебе велел убивать этого человека?

- Возьми себя в руки, парень, - сказал убийца, не понимающий, в чём его обвиняют. - Ты, полагаю, новобранец?

- Твоё какое дело?

- Это не детский сад. Скоро из тебя выбьют этот детский лепет!

Солдаты стояли как парализованные, они впервые видели так близко смерть. Вилли сжал кулаки и прошептал:

- Мерзавец ещё и говорит по-немецки. - удивился он. - Он носит такую же форму, как и мы.

- И такую мразь нам придётся впредь называть товарищ. - Мрачно проворчал Ковач.

Вперёд вышел худой офицер и начал опрашивать, чем они занимались в гражданской жизни. Какую получили подготовку, есть ли инженерное образование. Ковач тихо сказал:

- Нам нужно всем сообщить, что у нас есть водительские права.

- Зачем?

- Тогда попадём в часть моторизованной пехоты, может быть, в колонну снабжения. Вот это дело! Никакой утомительной ходьбы.

Казалось, им улыбнулась удача, хозяйственной части требовались водители. Францл оказался единственным, не считая Майера, кто практически выдержал проверку. У Пилле и Вилли хотя бы было некоторое представления о вождении.

На следующий день всех перевели в транспортную часть, включая  Ковача и ещё одиннадцать других.

***

Так друзья стали арьергардом инженерных войск. Командир части, лейтенант Зибланд, оказался неплохим парнем. Он, например, не возражал против того, чтобы подчинённые для солидности отращивали усы.  Особенно старался Вилли, иначе он выглядел как подросток.

- Скажи мне, - поинтересовался у него Иоганн. - Тебе двадцать?

- Девятнадцать. - Ответил тот. - Недавно исполнилось…

Товарищи дружно пожелали ему счастливого дня рождения и собирались сделать подарок, но всё, что у них было, это сигареты, а он не курил.

- Что нового пишут из дома?

Вилли вчера получил очень милую посылку от матери на день рождения: носки, носовые платки, рукавицы, а также пару домашних тапочек. Всё это было перевязано розовой ленточкой.

- Из дома? Тебе это будет не особенно интересно. Просто ещё одно письмо от мамы… Вещи, о которых всегда говорят матери.

- Ну, давай же, расскажи об этом! Почему это мне не будет интересно?

- Отстань!

- Что она говорит о твоем дне рождения? - Иоганн подул в рукавицы, чтобы согреть руки.

- Она пишет, что отметила его дома с двумя моими тётками. Они всё время говорили обо мне. - Вилли выглядел обескураженным. - Они меня жалеют.

Ковач неторопливо очищал от снега ствол своего карабина.

- Что ещё?

- Она дала мне совет, никогда не спешить, никогда не лезть на рожон. Говорит, что мне вовсе не нужно стремиться получить Железный крест… Думает, что всё это ерунда.

***

На зиму часть расквартировалась в городе Сталино. Их отделение разместили  в очень милом домике с приятной пожилой парой. Неожиданно они  встретили радушный приём и чувствовали себя совсем как дома. Хозяева дома неплохо говорили по-немецки. На каминной доске стояла фотография молодого человека в форме советского моряка. Всегда подозрительный  Францл спросил их:

- Это ваш сын?

- Да, это один из наших троих сыновей. - Ответил пожилой мужчина. - Двое других служат в пехоте, но с начала войны о них ничего не слышно.

Тогда Иоганн впервые задумался, что вся эта война была совершенным безумием.

- Эти пожилые люди обращались с нами так, будто мы были их собственными сыновьями! - удивлялся он. - В ответ на их радушие нам, возможно, придётся стрелять в их мальчиков, изо всех сил стараясь их убить…

Примерно через неделю, после командировки в Запорожье за автомобильными шинами, парни медленно направлялись к дому. Издали была видна какая-то лихорадочная активность в воздухе. Затем самолёты приблизились, и все увидели их красные и зелёные навигационные огни. Францл покачал головой:

- Летают вокруг как в мирное время. - Проворчал он. - Всего три самолета.

Вдруг Ковач взглянул вверх с тревогой и сказал:

- Э, да это же не наши! Это русские.

- Не шутишь? Зачем у них огни?

- Думаю, маскировка…

Как будто в подтверждение его слов вдруг разверзся ад. В ближайший   дом пришлось прямое попадание, и бомба поразила троих солдат из регулярных войск. Двоих невозможно было узнать. Только что они были   людьми, теперь превратились в бесформенную массу.

- Наш грузовик горит! - заорал Вилли. - Нужно тушить пожар.

- Бежим.

Однако никто не решился начать гасить пламя. Двое солдат скрючились поблизости, один из них оказался повар из Гамбурга. Можно было подумать, что он ещё жив, лишь тонкий осколок торчал из его челюсти.

- Кто это? - сначала Иоганн не узнал другого, тот уткнулся лицом в землю.

Потом разглядел, что это унтер-офицер Шульке, его затылок превратился в кровавое месиво. После гибели грузовиков безлошадные были переведены в роту специального обслуживания. Лейтенант Зибланд выступил с кратким прощальным словом и пожал всем руки. Когда он подошёл к Вилли, тот усмехнулся и сказал:

- Скучновато будет без нас?

- Не унывай, мой мальчик. - Сказал он ему. - Даже это представление однажды закончится…

Новым командиром оказался маленький капитан, настоящее напыщенное ничтожество. Он приветствовал прибывших лекцией о дисциплине и долге. Однако он был подобен собаке, которая больше лает, чем кусает, и однажды Иоганн его расколол.

- Капитан Кребс хвастун и настоящим зануда, - сказал он товарищам. - Но мы научимся с ним ладить.

- Как?

- Мы просто подыграем его тщеславию.

Важная база снабжения ждала новых охранников. В специальном соединении, которому придали их роту, сразу же отдали приказ до наступления утра прибыть к лагерю русских военнопленных, чтобы забрать оттуда партии подневольных рабочих для погрузочно-разгрузочных работ на базе снабжения. Потом Пилле, один из друзей поехавший в лагерь рассказывал, вернувшись вечером из командировки:

- Грузовик доставил нас в Кременчуг. Когда мы  входили в лагерь, то едва могли перевести дух. За металлической трехметровой решетчатой оградой, со сторожевыми вышками, пулемётами и прожекторами, расположенными через равные промежутки, находились тысячи русских, размещенных в убогих бараках. Каждый отдельный барак был окружен колючей проволокой. Всё сооружение напоминало медвежью яму, и это впечатление усиливалось огромными кровожадными псами, которых охранники держали на коротких поводках. От всего этого места исходил мерзкий, тошнотворный запах. Он был уже нам знаком после того, как мы впервые столкнулись с колонной военнопленных, которых гнали на погрузку в товарные вагоны.

Пилле замолчал, чтобы слушатели смогли вспомнить события полугодовой давности. Потом продолжил:

- Один из лагерных охранников открыл дверь в барак и что-то прокричал. Заключенные потоком хлынули наружу, заваливаясь друг на друга. Резкие слова команды выстроили их в три колонны перед нами. Говоривший по-немецки староста, назначенный охраной, с необычайной грубостью старался изо всех сил навести порядок в рядах.  Он отобрал пятьдесят человек, а остальных загнал обратно в барак. Некоторые пытались проскользнуть в рабочий отряд, но те из русских, которых уже отобрали для работы, отгоняли конкурентов, криками призывая старосту барака. Тот дал волю своему гневу на виновных, нанося удары хлыстом направо и налево, с криком и руганью, без тени жалости к соотечественникам.

Все это, в конце концов, надоело толстому охраннику, и он ослабил поводок своей рвущейся собаки. Одним прыжком пёс пробрался в самую гущу свалки, и в следующий момент мы увидели, как он впился зубами в руку старосты. Охранник взирал на это с полнейшим равнодушием, он и не подумал отогнать пса. Между тем староста барака отчаянно пытался стряхнуть животное. Он умоляюще смотрел на лагерного охранника. Когда один из избитых русских попытался убежать обратно в бараки, пёс выпустил руку старосты, молниеносно бросился за этим человеком и впился зубами в его ягодицы. Новая жертва истошно заорала, но в последнем отчаянном усилии ему удалось дотянуться до двери барака, оставляя клочья штанов и подштанников в зубах собаки. Я никогда в жизни не видел более обескураженного животного. Молодой охранник разразился оглушительным хохотом. Мы слышали его грубый гогот, даже когда вышли наружу и тронулись в путь с нашими пятьюдесятью живыми скелетами…

***

Утром все увидели новых грузчиков. Худые пленники шатались, как пьяные. У многих даже не было шинелей, униформа свисала лохмотьями. Они носили с собой своё имущество: пустые жестяные банки из-под мясных консервов и помятые железные ложки.

- Доходяги! – подумал Иоганн.

Лишь у немногих был маленький узелок за спиной, видимо, с запасными обмотками или с помятой флягой для воды, которые они не решались нести открыто, боясь вызвать зависть у других.

- Вот это работники, – присвистнул Ковач. - Они еле таскают ноги.

База снабжения представляла собой небольшой ровный участок земли, обнесенный забором, за которым разместились несколько насквозь продуваемых сараев. Она была разделена на три секции: склад боеприпасов, хранилище горючего и продовольственный склад. То и дело прибывали и уезжали грузовики, и работа пленных заключалась в том, чтобы загружать и разгружать их.

- Быстрее, быстрее! – то и дело раздавалась нетерпеливая команда.

Предполагалось, что караульные, не должны помогать в этом, но очень скоро все стали работать не покладая рук. Дел было невпроворот, кроме того, во время работы было не так холодно.

- Русские очень слабы. – Оправдывался Иоганн. - Они едва держатся на ногах, не говоря уже о том, чтобы прилагать требовавшиеся от них физические усилия. Четверо с трудом поднимали ящик, что для Францла и него было детской забавой.

Но они, конечно, старались изо всех сил. Каждый стремился угодить. Они соперничали друг с другом, подгоняли один одного. Потом смотрели с надеждой, заметили ли немцы их усердие. Таким образом, они надеялись добиться лучшего с собой обращения, а может быть, и получить ломоть хлеба.

- Мне жаль этих доходяг. -  Думал молодой Майер. - Среди них  есть почти дети и бородатые старики, которые годятся нам в деды.

Все без исключения пленные выпрашивали еду или папиросу. Они скулили и пресмыкались перед охранниками, как побитые собаки. И если жалость и отвращение становились невыносимыми, им давали что-нибудь, тогда они ползали на коленях и целовали руки.

- Как должно быть, богат их словарь словами благодарности! - удивлялся Вилли. - Не верю своим глазам.

Это были человеческие существа, в которых уже не оставалось ничего человеческого. Люди, которые на самом деле превратились в животных.

- Однако имели ли я право осуждать их? – рассуждал Майер. - Если нас самих никогда не заставляли променять последние остатки гордости на кусок хлеба?

Ежедневно люди умирали от истощения. Однажды за ящиком боеприпасов Ковач обнаружил троих мёртвых русских с посиневшими лицами. Они замерзли насмерть. Почему-то не успели присоединиться к отправлявшимся обратно в лагерь, и их записали как сбежавших. Да, были и убегавшие, но очень-очень мало. Было довольно заманчиво улизнуть во время работы вне лагеря, но не часто находился человек, воспользовавшийся этой возможностью.

- В подобной ситуации любой из нас ухватился бы за малейший шанс удрать, - хорохорился Пилле. - Но русские люди другого сорта.

Бродячих собак вокруг было великое множество, среди них попадались самые необычные виды дворняг. Единственное, что их роднило, было то, что все они были невероятно тощими. Для заключенных это не имело значения.

- Мы голодны, так почему бы не поесть жареной собачатины? - пленные постоянно пытались изловить осторожных животных.

Они  просили немцев жестами, имитируя лай «гав-гав» и выстрел «пиф-паф», убить для них собаку. Просто взять и застрелить ее!

- Для меня это своего рода спорт. - Думал Иоганн. - Кроме того, этих диких собак развелось огромное количество.

Когда охранники кидали им подстреленную собаку, разыгрывалась тошнотворная сцена. Вопя как сумасшедшие, русские набрасывались на собаку и прямо руками раздирали её на части, даже если она была ещё жива. Внутренности они запихивали себе в карманы, нечто вроде неприкосновенного запаса. Всегда возникали потасовки за то, чтобы урвать кусок побольше.

- Горелое собачье мясо воняет ужасно, - возмущался Вилли. - В  нём почти нет жира... Как его можно есть?

Но пленные не каждый день жарили собак. За бараками была большая вонючая куча отбросов и, если охраны не было поблизости, они копались в ней.  Они ели, к примеру, гнилой лук, от одного вида которого могло стошнить…

- Животные. – Сделал окончательный вывод  Пилле.

Однажды во время погрузки продовольствия разбилась пара бутылок водки, и алкоголь просочился на пол грузовика. Русские вскарабкались на него и слизывали жидкость языками, как коты. На обратном пути в лагерь трое из них свалились мертвецки пьяными. Вот когда Францл рассвирепел:

- Проклятые ублюдки! - орал он. - Будьте же людьми.

Францл вдруг как ненормальный стал избивать одного из этих бедняг прикладом ружья, а жалостливое хныканье этого человека только приводило его в неистовство. Он рычал от ярости, как тигр, и безжалостно наносил удары, пока Майер не подскочил к нему и не схватил за плечо.

- Боже Всемогущий! - крикнул ему Иоганн. - Что это на тебя нашло?

- Отстань.

- Возьми себя в руки. Оставь бедняг в покое! Они протянут ноги и без твоей помощи!

Но тот стряхнул руку товарища, ревел, как бык:

- Я больше этого не вынесу!

- Будь человеком.

- Не смотри на меня так! Я сойду с ума! У меня крыша едет! Ничего, кроме этих проклятых страданий. Ничего, кроме этих существ, этих пресмыкающихся! Смотри, как они ползают по земле!

- Они люди.

- Слышишь, как они хнычут? Их надо раздавить раз и навсегда, мерзкие твари, просто истребить...

После этой вспышки он постепенно успокоился, и ненормальный блеск в его глазах погас.

- Иоганн, - пробормотал Францл. - Ты должен понять... Я просто не могу больше этого выносить.

На обратном пути всю дорогу молчали. В ту ночь, когда они ложились спать, он сказал:

- Мне очень жаль, старик, что так вышло. Я хочу отправиться добровольцем на фронт. Пойдёшь со мной?

Глава 4

По ходатайству руководства НКВД СССР и лично Лаврентия Павловича Берия, Президиум Верховного Совета СССР дважды, 12 июля и 24 ноября 1941 года, принимал указы об амнистии и освобождении заключенных ГУЛАГа. Амнистированные организованными командами направлялись из мест заключения для формирования новых воинских частей.

Только по этим двум указам для комплектования подразделений РККА было передано 420 тысяч амнистированных граждан СССР. Если исходить из норматива штатной численности стрелковых дивизий 1941 года в 14 483 человек, то выходит, что таким образом были укомплектованы 29 полнокровных дивизий. Всего же за годы войны в ряды вооруженных сил было направлено 975 тысяч амнистированных и освобожденных из заключения граждан СССР, за счёт которых было укомплектовано 67 боевых дивизий.

***

В середине июля в приисковый лагерь пожаловали необычные гости. На утренний развод надзиратели выгнали всех заключённых, даже больных и вечно косящих от работы блатных. Выполз на божий свет вор Аким. Он стоял в последнем ряду хмурого строя, рядом со своими верными  «шестёрками» и презрительно ухмылялся.

- Граждане осужденные! – Голос начальника лагеря взлетал в низкое колымское небо и, отразившись от серых облаков, камнем падал вниз. - Родина в опасности!

Упитанный майор долго говорил о подлых фашистах, о долге каждого человека защищать свою страну.

- Ишь ты, как загуторили. – Стоящий рядом с Григорием пожилой мужик сплюнул на подсыхающую землю. - Как немец дал Советам под зад, сразу о нас вспомнили…

Григорий ничего не ответил. Он внимательно смотрел на неподвижно стоящего около начлагеря незнакомого армейского капитана, с орденом Красной Звезды на вытертой гимнастёрке. Тот слегка хмурился, когда оратор не к месту вспоминал о долге перед Родиной. Наконец ему предоставили слово:

- Я много говорить не буду. – Начал боевой капитан. - Красной Армии нужны солдаты…

- Это как же, гражданин начальник? – раздались крики с разных сторон.

- Все кто сейчас изъявит желание сражаться с врагом, будут немедленно амнистированы и направлены в передовые части.

- Из лагеря сразу на фронт?

- Вам Родина прощает совершённые преступления, но взамен требует встать на защиту от агрессора.

- Так нас же там поубивают!

- Очень может быть, – устало ответил капитан. - Однако не всех, шансы выжить есть.

По рядам заключённых пробежал гул разговоров. Сосед  Шелехова довольно громко сказал:

- Особливо, ежели сразу к немцам перебежать!

Вокруг засмеялись зэки, довольные удачной шуткой.  Григорий неободрительно глянул на шутника, но опять промолчал.

- Короче! – Капитану надоело слушать причитание каторжан. - Кто хочет записаться  в первую партию, которая сегодня отправляется на передовую, два шага вперёд!

Сначала несмело, затем всё увереннее из строя стали выходить самые отчаянные. Вышел и Григорий. Он с удивление увидел, что рядом с ним оказались Аким и его недовольные подручные.

- Надоело торчать на прииске, – шепнул ему вор в законе. - По дороге всё одно сбежим.

Григорий так и не понял, было ли это приглашение бежать вместе или простая констатация потаённого желания лагерного авторитета…

***

Сбежать, однако, ни у кого не получилось. Сколоченную команду спешно погнали пешим порядком в порт Нагаево. По дороге к ним присоединялись новые партии будущих солдат. Колонну усиленно охраняли, да и бежать в пустынном регионе полного владычества треста «Дальстрой» не имело смысла.

- Пока доберёмся до моря, последние силы потеряем. – Возмущались измождённые зэки.

Хорошо, ещё вокруг царило короткое колымское лето. Люди шли в привычной арестантской одежде, тёмные телогрейки никто не снимал.

- На немца уже не останется. – Пыхтели будущие солдаты.

В большинстве они были одеты на голое тело, нижнее бельё попрятали в заплечные сидоры.

- Наконец-то! – спереди колонны раздался молодой голос. - Вон показался проклятый Нагаевский порт…

После суток ожидания их погрузили в мрачные трюмы парохода «Сахалин». Люди сидели как килька в банке, правда, перед отправкой всем выдали сухой паёк. Поэтому путь до Архангельска прошёл весело,  все отсыпались вволю.

- Не думал я, что через год возвернусь назад! – признался Григорий  случайному соседу. - Когда плыл сюда, не чаял вернуться…

В Архангельске заметно поредевшую команду, часть людей умерло в пути, спешно погрузили в зарешёченные вагоны. Поезд  двинулся строго на юг.

- Неужели я смогу вновь увидеть родной Дон? – в голове Григория подобная перспектива даже не укладывалась.

Раз в сутки, на неизвестных полустанках, с лязгом отодвигалась, обитая железом, дверь и вовнутрь просовывалась бадья с баландой. Как тут убежишь?

- Менты поганые! – ругался Аким. - Обложили, как собаки волка…

Все попытки блатных заточками расковырять толстые доски пола ни к чему не привели. Через несколько суток поезд привычно затормозил где-то в центральной России.

- Выходи строиться! – раздалась зычная команда.

В открытые настежь проёмы дверей начали прыгать напуганные угрозой люди. По периметру поезда стояли бойцы в форме НКВД.

- Кто после пяти минут останется в вагонах считаются дезертирами и расстреливаются на месте.

Они прикладами формировали колонну по четыре и быстро погнали её прочь от маленькой железнодорожной станции.

- На убой гонят, – выдохнул шагавший с Шелеховым понурый Аким. - Хрен теперь вырвешься.

- Слышишь, артиллерия работает? – Григорий больше вслушивался не в слова бывшего вора, а в грозные раскаты впереди них. - Немцы больно дружно бьют…

Ему почему-то было даже приятно слышать голоса немецких пушек, надоевших, казалось бы, до смерти в первую мировую войну. Через час марша они прошли небольшой лесок и остановились на опушке.

- Граждане уголовнички! – улыбаясь, сказал вышедший перед строем высокий и красивый майор. - Видите вон ту деревеньку?

Он махнул в направлении едва видневшихся домишек. Все бывшие зэки, как по команде повернули головы в нужную сторону.

- Вам приказано занять указанный населённый пункт.

- А винтовки нам выдадут? – спросил невзрачный мужичок из первой шеренги. - Не с голыми руками же с ними воевать…

Майор весело покачал головой. Он неторопливо закурил и продолжил:

- Оружие добудете в бою!

- Как так? – начали возмущаться недавние заключённые.

- Нас же прежде постреляют всех…

Майор сделал незаметный знак стоящим позади него солдатам. Те расступились, и пулемётный расчёт выкатил вперёд новенький «Максим».

- Значит так! – В голосе оратора проявились стальные нотки. - Получаете по одной гранате на брата и бегом занимать деревеньку.

- Ага, счас побежали…

- А особо непонятливым объясняю, кто повернёт назад, будут расстреляны из этого самого пулемёта.

Все дружно посмотрели на хищное дуло скорострельной машины и поняли, что обратного пути нет. Через несколько минут, получив по одной массивной гранате, редкая цепочка нападающих выстроилась на краю большого поля. Примерно посередине протекала узкая речка, её предстояло форсировать по дороге к деревне.

- Пошли родные! – велел майор, и все побежала, вначале медленно, а потом всё быстрее и быстрее.

- Ура! – закричал Григорий и бегущие рядом солдаты поддержали его.

- Ура, твою мать!

Вдруг впереди выросла грохочущая стена стали, которая будто гигантская волна, надвигалась на цепь атакующих! Грянул беспрерывный взрыв, от которого у Григория чуть не лопнули барабанные перепонки в ушах, а некоторые надолго оглохли. Немцы открыли беглую стрельбу из орудий, и все снаряды были осколочно-бризантные или шрапнель! Не достигая земли, они рвались на высоте 10–15 метрах, поражая вокруг всё живое.

- Куда нас кинули? – удивился Григорий, мешком свалившись в мелкую речку. - Здесь же сплошная артиллерийская завеса.

Он оглянулся на расчёт «Максима» который следовал чуть сзади цепи. Пулемётчики на руках переносили через водную преграду тяжеленую штуковину. Снаряд угодил прямо в пулемёт и на середине речки поднялся высокий султан воды. Люди тотчас исчезли под водой, словно там была многометровая глубина.

- Вперёд, вперёд! – подгонял себя Григорий. - Нужно бежать, тут рано или поздно накроют.

Он выбрался из реки и перебежками рванул в сторону деревни. Стену огня и дыма пронизывали тысячи пулемётных трасс и град автоматных очередей. Это подсказало Григорию, что где-то рядом передовая немцев. Справа и чуть впереди блеснули церковные кресты на старенькой колокольне.

- Один рывок и я у цели, – обрадовался он. - Авось прорвусь…

Шелехов, передвигаясь по-пластунски, исчез в стене дыма. Попадались ему убитые, но это были не трупы, а бестелесные останки! Пустое обмундирование, без голов, пустые мешки с сапогами, даже без костей! Взрыв бризантного снаряда над головой и человека нет, он уже «без вести пропавший». При взрыве такого снаряда температура достигает двух тысяч градусов и человек испаряется мгновенно.

- Неужели Аким и его «шестёрки»? – удивился он, на ощупь, наткнувшись на неразлучную троицу. - Таки получили своё…

Он узнал бывших воров по характерным наколкам на руках, чудом уцелевшим на истерзанных шрапнелью трупах. Когда в сплошном дыму, Григорий окончательно потерял направление движения, он упал на дно глубокой воронки.

- Назад не поверну, но и вперёд не полезу. - Решил он, пережидая плотный встречный огонь. - Хотя бы винтовка была…

Залпы орудий прекратились также внезапно, как и начались. От возникшей тишины Григорию стало ещё больше не по себе.

- Тихо, как в могиле. – Подумал он и в это самое мгновение услышал знакомый с детства гул копыт. - Неужели наши…

Он выглянул из своей воронки, на него через поле скакала лава конников. Лихие наездники махали над головами блестящими саблями, и не было для Григория во всём мире картины милее этой.

- Сейчас наши немцев легко сомнут,  – решил он, радуясь собственному спасению. - Сотни две пошли намётом… Кто остановит такую силу?

Конная лавина быстро достигла места, где притаился  солдат. Вдруг молоденький всадник, проносящийся мимо, пошатнулся в седле и безвольно свалился на землю. Его видный конь по инерции проскакал несколько метров вперёд, потом резко повернул назад.

- Вашу мать! – Выругался Григорий, не в силах перенести мгновенного уничтожение десятков людей.

Он высунул голову над краем ямы и посмотрел в направлении злополучной деревеньки. Навстречу кавалеристам из-за домов вальяжно выехало три танка. Они бойко стреляли на ходу из пушек и поливали из пулемётов беззащитных всадников. Атакующие, будто наткнувшись на железную стену, начали падать с коней. Многие валились вместе с лошадьми, разрезанные пополам пулемётными очередями.

- Кто же послал вас с сабельками на танки? - Острая злость наполнила его душу.

Он больше не отдавал себе отчёта в собственных действиях. Григорий выбрался из спасительного углубления, поднял саблю убитого парнишки и встал во весь рост.

- Не боись. – Он протянул руку коню, понуро стоящему над трупом хозяина. - Хороший, мой, хороший…

Гнедой жеребец нервно прядил ушами и косил испуганный глаз на незнакомого человека. Тот неспешно подошёл к коню и погладил его по вытянутой морде. Потом быстро вставил левую ногу в стремя и привычно бросил грузное тело в седло.

- Давай родимый! – крикнул он и дал ему шенкеля.

Жеребец сначала скакнул вбок, пытаясь сбросить наездника, но поняв, что не в силах противится воле всадника, резво поскакал вперёд.

- Пошёл, пошёл…

Мимо них проносились оставшиеся в живых конники. Григорий не видел их. Его взгляд упёрся в находящийся в метрах пятидесяти чёрный танк. Тот двигался прямо на него, периодически извергая пламя из короткой пушки. Казак прижался к шее коня, как будто это могло спасти его от голодного свинца. Снаряды перелетали их и рвались в гуще отступающий всадников.

- Если продержусь десяток метров, попаду в «мёртвую зону»... – понял он.

Буквально через минуту конь Григория оказался около стального чудовища. Он хорошо видел, как открылся башенный люк, и командир экипажа высунул наружу худое туловище. Немец уселся на край люка, только голова в кожаном шлемофоне торчала над железной крышкой. Офицер прекрасно осознавал беспомощность одинокого кавалериста перед бронированной машиной и весело крикнул:

- Рус сдавайся!

- Иди ты! – прошептал Григорий.

- Nicht schiesen…[1]

Командир приказал прекратить огонь и остановил танк. Он почти ласково улыбался, глядя на приближавшегося Григория. Холодное бешенство охватило казака.

- Хрен тебе на палочке. – Выдохнул он и направил коня буквально впритирку с застывшими гусеницами.

Всадник поравнялся с танком по левому борту, и вдруг перекинув саблю в левую руку, встал во весь рост на стременах. Он до упора отклонился влево и одним неуловимым движением выбросил клинок параллельно земле.

- Попробуй, возьми меня…

Каким-то чудом сабля попала своим концом в небольшой промежуток между верхом крышки люка, торчащего вертикально и подбородком офицера. Усиленный движением лошади клинок легко срезал вражескую голову. Она, словно мяч запрыгала по угловатым плоскостям танка и упала на землю.

- Ну, что выкусил? – крикнул Григорий и начал заворачивать коня.

Пока обезглавленное тело, разбрызгивая фонтаны крови, ползло внутрь танка, он развернул лошадь. Хмелея от непередаваемого чувства ближнего боя, он ринулся к нему с другой стороны. От сильного удара шашку вышибло из левой руки и он, схватив ею поводья, правой рванул из-за пазухи гранату.

- Только бы попасть, – билась одна мысль в его пустой голове. - Нельзя промахнуться…

Почти не останавливая коня, Григорий вырвал чеку и швырнул гранату в открытый люк.

- Получи фашист гранату!

Он даже не оглянулся проверить, попал ли, а что есть мочи пришпорил взмыленного жеребца.

- Выноси родной! – взмолился казак и погнал коня к спасительному лесу. - Пока не очухались, можем удрать.

Сзади глухо ухнуло, а ещё через мгновение раздалась целая череда взрывов.

- Значит попал, – обрадовался Григорий. - Видать сдетонировал боекомплект танка.

В подтверждении этой мысли над его головой со свистом пролетела часть башни, с искорёженной взрывом пушкой.

- Так и зацепить может, – уже холодным умом подумал истребитель танков. - Глянь, как его раскидало.

Экипажи двух других машин были явно шокированы судьбой собрата.  От неожиданности они даже не стреляли по стремительно удалявшемуся наглецу. Только когда Григорий почти достиг опушки леса они дали несколько залпов и начали пятиться обратно в деревню.

- Всё ж таки попали! – удивился солдат, когда его конь на всём скаку подогнул передние ноги и рухнул мордой в траву. - Видать и мой конец настал…

Шелехов перелетел через голову лошади и со всей дури грянулся оземь. Горячая волна боли накрыла измученное тело, и он немедленно потерял сознание.

Глава 5

Настоящая зима установилась уже в ноябре. Ущербная луна лениво заливала снежный пейзаж бледным холодным светом. Вдруг ночную тишину разорвали звуки близких выстрелов.

- Если они думают, что это нас испугает, то не на тех напали. - На другой стороне оврага Михаил увидел вспышки пулемётных очередей.

Пули с противным свистом пролетали над головами бойцов его взвода и зарывались в сугробы за спиной.

- Это вам не начало войны… - сказал  Кошевой.

Он прикинул расстояние до цели, установил постоянный прицел и ответил из «Дегтярёва». Каждая шестая очередь была трассирующей, и огненный шлейф высвечивал как раз то самое место, где мелькали вспышки огня противника. Немецкие пулемёты злобно огрызнулись, и началась отчаянная дуэль. Каждый раз, когда огонь был с той стороны, Михаил пригибал голову.

- Метко стреляют черти, - ругался он. - Так и попасть могут…

Постепенно взводный потерял и интерес к этой дуэли. С той стороны тоже прекратили огонь. Михаил бережно накрыл пулемёт брезентом, чтобы на него не попадал снег, который начинал закручивать порывистый ветер.

- Смотрите в оба, - велел командир своим солдатам. - Как бы немцы не полезли… Если что сразу сообщите.

Он вернулся в свою землянку, а первое отделение осталось в боевом охранении. Примерно час бесконечной ночи бойцы пытались согреться, похлопывая друг друга по спине.

- Взял я бутылку белого да полбутылки красного и закатился к Феньке. – Узкоплечий солдатик с посиневшими губами травил вечные на войне истории.

- А она?

- Прихожу, а Фенька с подругой сидит в чём мать родила, нажрались винища до полусмерти. Ну, я не промах…

- Само собой!

- Сейчас бы выпить, да закусить…

После полуночи они вовсю проклинали насмешливый блеск звёзд, холодную луну и фашистов:

- Гитлер во всём виноват!

- Ни тебе водки, ни баб…

- Чтоб ему не елось и не спалось!

Под утро они окоченели окончательно и настолько измучились, что с трудом удерживались, чтобы не заснуть. Ещё через два часа в окоп легко запрыгнул лейтенант Кошевой и предложил:

- Как насчёт того, чтобы провести небольшую разведку?

- Легко! - ответил сержант Павел Лисинчук, ротный балагур. - Хотя бы согреемся...

- Замёрзли?

- Всё, что угодно, лишь бы выбраться из этого окопа.

- Прекрасно! - сказал взводный. - Встречаемся через полтора часа у штаба роты. К тому же вас там ждут «наркомовские» сто грамм.

- Вот это дело!

Солдаты заковыляли на негнущихся ногах в своё укрытие. Там  они выпили, и к ним помаленьку возвращалась бодрость духа. Все облачились в белое обмундирование, чтобы быть незаметными на снегу. А когда выходили вслед за лейтенантом, то уже забыли про холод, про эту ужасную ночь.

- Мы пройдём вдоль края оврага, - командовал Кошевой. - Затем спустимся по склону на ничейную землю.

Не было видно никаких признаков вражеских позиций. Только отдельные снаряды простреливали наугад местность.

- Очень неприятно, когда находишься между двух огневых позиций и думаешь, как скоро тебя обнаружит противник…

Лейтенант указал на разветвляющийся овраг и шепотом объяснил боевую задачу:

- В конце оврага деревня.

- Ясно!

- Нужно выяснить, находится ли она в руках у немцев, и если да, то сколь велики большие силы, что её удерживают.

- Будет сделано.

Все органы чувств бойцов обострились до предела, держали оружие наготове у бедра. Группа двигалась осторожно, прислушиваясь к малейшему звуку. Внезапно деревня оказалась прямо перед носом. Тут у Зыкина, пожилого москвича заболел живот.

- Не знаю, в чём дело,  - признался он. - Живот крутит… Прямо себя неважно чувствую.

- Знаю, что ты имеешь в виду. - Прервал его Павел. - Чертовски неприятное ощущение. У меня как-то так было, когда я выпил много водки, да закусил огурчиками…

Он сморщил нос, как будто собирался чихать, но просто рассмеялся. Все дружно смеялись над шуткой, и это сняло витавшее напряжение.

- Странное ощущение внутри, ребята, - сказал Кошевой. - Сегодня мы точно попадём в переплёт. Уверен, они блокировали наш отход.

Никто не ответил, но никто больше не смеялся. Лейтенант взял бинокль и внимательно осмотрел деревню.

- Лисинчук, - велел он. - Посмотри вон туда, вперёд. Это человек или собака лежит на дороге?

Сержант  приставил к глазам бинокль и присвистнул.

- Вам нужны очки! - пошутил Пашка. - Это человек, совершенно очевидно, и лежит на спине. Должно быть, убитый.

- Нам придётся войти в деревню. - Заявил Кошевой.

- В деревню? - насмешливо воскликнул бывший шахтёр. - Думаете, я ненормальный? Вы что, хотите найти хорошенькое место для массовой могилы?

Лейтенант продолжал невозмутимо смотреть в бинокль. Через некоторое время, как будто у него вдруг возникла идея, он сказал:

- Заткнись, сержант, это слова труса.

- Никогда трусом не был.

- Ты мне осточертел, как чирей на заднице. Можешь оставаться тут, если так боишься.

- После шахты я смерти больше не боюсь…

Лисинчук провёл по подбородку тыльной стороной ладони, его губы скривились в зловещей усмешке. Он первым вошёл в притихшую деревню.

- Никого нет? - готовые к любой неожиданности, бойцы обследовали первую избу.

Пустая, явно заброшенная. Казалось, жители ушли вдруг из деревни все вместе и разом. Большинство дверей распахнуты настежь. Всё выглядело очень странно и зловеще.

- Лисинчук был прав. - Пробурчал Зыкин. - Человек, лежавший на дороге, мёртв.

Гражданский. У него оказался пробит череп, на лице застыла гримаса ужаса. Поодаль  валялись ещё двое убитых.

- Посмотрите там.

В крайней избе солдаты наткнулись на женщину, согнувшуюся над столом, будто она дремала. У неё была прострелена голова.

- Молодая.

Только они собирались  повернуть назад, когда сержант вдруг толкнул командира локтем в сильном волнении:

- Посмотрите вон туда....

- Назад! - Лейтенант скомандовал хриплым шепотом. - Скорей в укрытие. За тот дом, давай!

Стало ясно, что немцы обнаружили группу и прятались за ближайшими избами. Без сомнения, такая же группа разведчиков. Осторожно, сантиметр за сантиметром, Лисинчук выдвинул  вперёд свой пулемёт. Тут в дверях крайней хаты неожиданно появились Зыкин и молоденький Серёжка Крымов, студент из Казани.

- Берегись! - крикнул им Павел. - Скорей сюда!

Москвич настолько опешил, что на мгновение замешкался, но Крымов мгновенно оценил ситуацию и бросился на землю, увлекая за собой  напарника. Пули, очевидно выпущенные из автоматов, градом застучали по стене.

- Да сколько же их, - охнул командир взвода, - сыплют, как горохом…

Извиваясь, как куница Серёжка добрался до них, но прежде чем Зыкин достиг укрытия, он скрючился от боли и с воплем схватился за ногу:

- Попали сволочи.

Лисинчук с быстротой молнии подскочил к нему, обхватил рукой и поволок, в то время как пули бесконечным потоком били об стену и со свистом проносились над головой.

- Тяжёлый ты Зыкин! - отдышавшись, укорил его Павел. - Будто смену в забое отпахал, пока дотащил...

Он вытер мокрый лоб и разрезал брючину на ноге раненого, затем надорвал подштанники. Рана выглядела ужасно, пуля разворотила бедро. Снег моментально окрасился в красный цвет. Спасатель спокойно перевязал Зыкина, который ревел от боли, его лицо исказила гримаса боли.

- Ну и переделка, - выдохнул он.

Слава богу, к нему вернулось присутствие духа. Коренной житель Донбасса продолжал свою работу, только ухмыляясь, когда язык Зыкина выходил из-под контроля. После перевязки Павел сноровисто подготовил свой пулемёт и был готов открыть огонь.

- Погоди! - остановил его жестом лейтенант. - Может быть, не стоит им прямо сейчас показывать, что у нас есть пулемёт?

Гитлеровцы рассредоточились, окружая их большой дугой. Они намеревались зайти во фланг, поэтому положение с каждой минутой становилось всё более безнадежным. Русские солдаты сбились в кучу, а слабое огневое прикрытие не давало им шанса вырваться.

- Крымов, - приказал Кошевой. - Надень свою каску на палку и высунь её из-за угла.

- Есть!

Сергей так и сделал, тут же за вспышкой последовал целый град выстрелов. Теперь пули со свистом пролетали сбоку, прямо возле уха.

- Если так будет продолжаться, они возьмут нас в перекрёстный огонь.

Михаил Кошевой перекинулся парой слов с сержантом Лисинчуком. Затем он повернулся к Серёжке:

- Слушай внимательно. Мы втроём попытаемся обойти «гансов». Ты будешь нас прикрывать огнём пулемёта.

- Можно мне с вами?

- Нет! – отрезал лейтенант. - Там может быть придётся схватится в рукопашную… От тебя здесь больше пользы будет.

- Ясно!

- Если план удастся, мы сможем погнать их прямо к тебе в руки. Но, ради бога, умудритесь не стрелять по своим!

- Буду стараться…

Лисинчук собрал все ручные гранаты, поделил их с лейтенантом и последним, оставшимся в живых бойцом. Крымов взял на прицел те точки, где, как полагал, должен был находиться противник.

- Готовы? - спросил лейтенант.

- Так точно.

- Главное не бояться ребята…

Лисинчук вдруг преобразился. Его голос звучал твердо и чётко, он перестал сутулиться. Презрительная гримаса исчезла с его губ. Лейтенант давал последние указания:

- Ладно, пошли! Ведём непрерывный огонь...

- Ура!

Начался оглушительный грохот. Крымов за пять минут израсходовал два пулемётных диска без единой осечки. Зыкин поднимал голову ровно настолько, чтобы палить из карабина как ненормальный.  Он орал во весь голос:

- Вот это разговор!

- В Бога, душу, мать…

- Задайте им Серёга жару, дай им прикурить!

- Получи…

Гитлеровцы спешно скрылись в посадке. Неожиданная атака застала их врасплох. Куски штукатурки отскакивали от стен, а снег на дороге поднимался, кружась, под ударами пуль.

- Как наши?

Трое советских бойцов достигли последних домов и скрылись из вида.  Крымов выхватил сменный диск и быстро заменил пустой.  Как раз когда он снова стал прицеливаться, то увидел бегущего через дорогу немца и опрокинул его очередью на полпути. Ещё один осторожно приподнялся, но прежде, чем он вышел из укрытия, Сергей дал короткую очередь и тот упал.

- Осторожно, - предупредил Зыкин. - Я только что заметил одного из наших вон там… Думаю, что они уже зашли им в тыл.

Вдруг послышался глухой удар, затем ещё один, они почти слились в общий взрыв.

- Взорвались ручные гранаты!

Затем яростно, неистово, словно барабанная дробь, заговорили автоматы.  Двое немцев бежали прямо по линии огня Крымова. Он быстро спустил курок, и они повалились снопами на снег. Был слышен высокий, жуткий крик немецкого раненого:

- Ааааа!

Затем снова раздался взрыв ручных гранат. Внезапно воцарилась глубокая тишина. Встревоженный Крымов увидел Лисинчука стоящего посредине дороги и призывно махавшего каской.

- Иди сюда.

Позднее Кошевой насчитал четырнадцать немцев убитых в том бою, каждый с автоматом. Одного легкораненого гитлеровца они приволокли в расположение батальона.

***

Целый день командир 87-й стрелковой дивизии полковник Родимцев сильно нервничал. Во-первых, командующий 40-й армии генерал-лейтенант Подлас потребовал, во чтобы ни стало освободить город Тим. Во-вторых, плохо выспался накануне.

- Немцы по нашим позициям разгуливают, как у себя дом.

В связи с постоянными перемещениями вверенной части комдив улёгся отдыхать в крайнем домике деревни, где размещалось оперативное отделение дивизии. Спал он не более часа и был внезапно разбужен громкими криками:

- Хенде хох! Руки вверх!

С пистолетом в руке полковник в два прыжка очутился в соседней комнате. У двери с поднятыми вверх руками стоял здоровенный «фриц». Старший адъютант направил на него винтовку. Два толстых писаря из соседней комнаты, теснясь в дверях и мешая друг другу, держали на мушке растерянного гитлеровца.

- Сними с него пистолет и планшетку! - приказал Родимцев писарю. - Что тут происходит?

Адъютант начал торопливо докладывать:

- Сижу, работаю. Вдруг шум мотоцикла. Посмотрел в окно и вижу, как к дому подкатывает фашист на мотоцикле и прёт прямиком сюда…

- Заблудился что ли?

- Ну, я сразу смекнул, в чём дело. Вчера-то тут был штаб ихнего охранного батальона, вот он и припёрся...

- Он же не знал, что мы вечером их выперли!

Из трофейных документов штабисты узнали, что охранный батальон вошёл в подчинение полка «Гроссдойчланд». Пленный показал, что завтра начнётся наступление в направлении на город Тим и далее на Воронеж.

- Этого только не хватало, - раздумывал полковник. - Только приняли пополнение. Новобранцев толком обучить не успели, а завтра придётся бросать их в бой.

Утром появилась авиаразведка противника. Следом батальон вражеских солдат подошёл к переднему краю 96-го полка и завязалась перестрелка. Атаку на удивление легко отразили. Судя по всему, десантникам удалось ввести противника в заблуждение.

- Немцы, очевидно, впопыхах решили, что им противостоит полнокровная дивизия! - обрадовался Родимцев. - Потянем время…

Через день после сильной артподготовки враг начал наступление силами до двух полков мотопехоты с танками и бронемашинами. Атакующие цепи были встречены плотным огнём из всех видов оружия по заранее пристрелянным рубежам. Орудия прямой наводкой били по танкам и бронемашинам.

- Молодцы артиллеристы, – докладывал командир полка. - Подбили 13 танков и бронемашин.

Трое суток шли ожесточённые бои за Белополье. Полки понесли довольно крупные потери. В боях ранило комиссара дивизии Павла Яковлевича Назаренко. В тяжёлой обстановке он часто бывал в батальонах, а если надо было, сам шёл впереди. Когда они прощались в медико-санитарной роте, Родимцев спросил:

- Помнишь того лейтенанта, которого мы летом упрекали за плохо выбранную позицию?

- Конечно Александр Ильич... Это ведь было совсем недавно, когда наша десантная бригада отступала от Киева. Как он тогда сказал:

- «А другой позиции здесь нет, позади наше село, не отдавать же его фашистам без боя!»

- Это крик души...

- А ведь лейтенант удержал свою позицию до приказа, - напомнил комдив, - пока мы не заняли новый рубеж.

- Все бы так воевали, - признался Назаренко. - Не дошли бы немцы до Москвы.

Больше месяца перед этим продолжался горький отход. Днём ожесточённые бои, а ночью пеший марш. Не прекращались обложные осенние дожди. На раскисших просёлочных дорогах выматывались люди и лошади.

- Маленький город Тим в Курской области конечный пункт отхода. – Информировал подчинённых Родимцев. - Ставка приказала строить оборону на этом рубеже.

Оторвавшись от противника дивизия без особых помех и за короткий срок создали внушительную оборонительную полосу.

- Сил явно не хватает, но приказ есть приказ…

Главные силы противник ввёл в бой 20 ноября. После сильной артподготовки мощным ударом он разрезал фронт дивизии. Дорога на Тим оказалась открытой, и враг с ходу ворвался в город.

- Как же отбить этот хреной городок? – думал Родимцев, возвращаясь в штаб. – Командующий прав, без него наше положение шаткое.

Захват противником Тима явился серьёзной потерей. Город являлся крупным железнодорожным узлом, расположенный на самом высоком участке Средне-Русской возвышенности, от него открывался обзор на большую глубину во всех направлениях.

- Это задача со многими неизвестными. - Заметил начальник штаба майор Самчук. - Пока ясно одно, нам нужна сильная разведка на большую глубину и на широком фронте.

- Нужен пленный…

- Где же его взять?

- Организуй охотников.

Немедленно вызвали полковых разведчиков и всех падких до наград.

- «Язык» нужен до зарезу! - поставил им задачу Самчук. - Кто первый добудет, получит орден.

- Постараемся, - улыбнувшись, ответил лейтенант Кошевой. - Дело привычное.

Однако только через пару дней удалось взять первого «языка». Вместе с Самчуком комдив немедленно допросил его. Немец оказался покладистым. Получив заверение, что его не расстреляют, он показал, что против дивизии сосредоточены части 16-й моторизованной дивизии.

- Старые знакомые, – начальник штаба от непонятного удовольствия тёр потные руки. - Мы с ними уже сталкивались на Украине.

- Как же их выбить из города?

- Что-нибудь придумаем.

…25 ноября 1941 года весь день валил снег. При этом каждый домишко на окраине старого русского городка отчётливо просматривался. У стереотрубы стоял статный, красивый молодой полковник и ругался.

- Что делают, гады!

Свежевыбритый военный , румяный, пахнущий одеколоном, в отглаженной гимнастёрке выглядел молодцевато. Он спал в удобном доме с печкой, а не в земляной норе. В волосах у него не было песка, и вши не ели его.

- Надо же не лезть на пулемёты, зачем гробить людей! - стонал полковник.

На завтрак ему подали не баланду, а хорошо поджаренную картошку с американской тушёнкой. Он окончил Академию, знал своё дело, воевал в Испании. В 1942 году таких осталось очень мало, так как большинство   погибло в сорок первом, а на командных постах оказались случайно всплывшие на поверхность люди.

- Куда же соседи полезли, мать их за ногу?!

Полковник внимательно посмотрел в стереотрубу, потирая чистой ладонью свой крепкий, загорелый затылок и громко, непрестанно, упоённо ругался матом.

- Ах! Что делают, суки!

Что они делали, было видно и без стереотрубы. Километрах в двух впереди, за ручейком, виднелся большой холм. Немцы первым делом превратили его в крепкий узел сопротивления. Закопались в землю, поставили металлические колпаки, выкопали целый лабиринт траншей и опутали их километрами колючей проволоки.

- Уже третий день пехота соседней части штурмует городок. –Покачав седеющей головой сообщил Самчук.

- Давай Иван Аникеевич, – неожиданно предложил Родимцев, - выпьем с тобой.

- В боевой обстановке за это по головке не погладят…

- Комиссара ранили, а завтра может и нас зацепит.

- Всё может быть Александр Ильич!

- Без водки не могу смотреть как гробят солдатиков. – Признался Родимцев. - Сперва пошёл один полк. Через два часа его не стало. На другой день оставшиеся в живых и новый полк повторили атаку с тем же успехом. Сегодня ввели в бой оставшихся, но пехота опять залегла.

Густая россыпь трупов была хорошо видна на склоне холма.

- Что делают, сволочи.. - твердил полковник, а на холме бушевал огонь.

Огромные языки пламени, клубы дыма, лес разрывов покрывали немецкие позиции. Били артиллерия, «катюши» и миномёты, но немецкие пулемёты оставались целы и косили наступавшие полки.

- Надо же обойти с флангов!

Самчук разлил по гранённым стаканам всю бутылку водки и нарезал колбасы.

- Командующий ткнув пальцем в карту, велел наступать. – Залпом выпив беленькую проворчал комдив. - Командиры тупо погнали полки, а на местах мы не имеем права проявить инициативу.

- Да, - согласился едва отдышавшийся майор, - думать и рассуждать разучились. Озабочены больше тем, чтобы удержаться на своем месте да угодить начальству. Потери значения не имеют. Угробили одних — пригонят других.

- Командир пехотного полка соседей, - засмеялся полковник, - как мне сказали, выдвинулся на свою должность из начальника банно-прачечного отряда.

- Он оказался очень способным гнать свой полк вперёд без рассуждений.

- Гробил его много раз, а в промежутках пьёт водку и пляшет «цыганочку».

Однажды Родимцев случайно слышал разговор комиссара и командира стрелкового полка, находившегося в бою.

- Ещё денька два повоюем, добьём оставшихся и поедем в тыл на переформировку.

- Вот тогда-то погуляем!

Он был не в настроении, потому что генералу Подласу высказал накануне:

- Нельзя атаковать город в лоб, мы лишь потеряем множество людей и не добьёмся успеха.

- Подумаешь, люди! Люди — это пыль, вперёд!

…Через день в атаку на Тим в первом эшелоне дивизии пошёл 96-й стрелковый полк. Оба батальона после переноса огня артиллерии в глубину дружно выскочили из траншей и, стреляя на ходу, стали подниматься в гору.

- Что же там творится? – волновался Родимцев и годил по комнате широкими шагами.

Было хорошо видно, как бойцы дружно забросали позиции гитлеровцев гранатами, а потом рванулись вперёд и скрылись из вида.

- Связь! Дайте связь!

На наблюдательном пункте полка командиры старались по шуму боя определить положение дел. На левом фланге вели огонь вражеские танки, потом стали слышны разрывы противотанковых гранат. Над домиками поднялись столбы чёрного дыма.

- Что горит?

Самчук вызвал по рации капитана Смолина, командира 3-го батальона, и попросил его доложить обстановку:

- Какое положение батальона?

- Немцы контратакуют, силами до батальона пехоты, рота танков и пять штурмовых орудий.

- Держитесь!

- Два танка мы подожгли… Нужен огонь по пятому квадрату.

- Дай точные привязки.

- Это там, - уточнил наблюдательный Смолин, - где горят танки...

Нервный бой всё ближе перемещался к окраине. Стали видны ломаные цепи отходящих батальонов красноармейцев. Их пытались обойти справа вражеские танки и пехота. Самчук деловито доложил обстановку полковнику Родимцеву:

- Взять не сможем.

- Отводите людей! – приказал комдив. - Пусть полк займёт оборону по северной окраине города.

Очередная атака частей Красной Армии окончилась неудачей. Без танков, с малым количеством противотанковой артиллерии, поредевшим ротам, трудно было добиться успеха в бою за город.

- Немцы в тылу!

Фашисты часто использовали метод просачивания в тылы советских войск небольших групп автоматчиков. В начале войны это довольно часто приносило им успех. Огнём и сигнальными ракетами гитлеровцы создавали видимость окружения и помогали своим войскам, наступавшим с фронта.

- Товарищ полковник. - Полковой инженер лейтенант Паршин чётко доложил. - До взвода вражеских автоматчиков просочились к штабу.

- Собери всех находящихся на командном пункте бойцов и командиров. – Невозмутимо приказал Родимцев, внимательно всматриваясь в карту. - И уничтожьте их.

Стрельба в районе штаба полка постепенно затихла. Но связи всё ещё не было. Из посланных на линию связистов никто не вернулся…

- Посылайте ещё!

Бои в следующие дни часто превращались в жестокие рукопашные схватки. Дома и улицы по нескольку раз переходили из рук в руки. Гитлеровцы активно обороняли Тим. Ряд своих контратак они стремились развить, стараясь не только выбить русских солдат, но и перейти в наступление.

- Нельзя отходить, – кричал в трубку штабного телефона Родимцев. – Приказываю держаться из последних сил.

День спустя передовой батальон отразил ещё две атаки гитлеровцев. Главную роль в этом сыграли пулемётчики лейтенанта Кошевого. В развалинах домов он поставил два «максима» так, что они стали неуязвимы для танков, а расчёты могли вести кинжальный огонь по идущей за машинами пехоте.

- Что не нравится? – кричал распаренный Михаил.

В руках командира взвода станковый пулемёт становился грозным оружием и часто решал успех боя. Наступила вторая ночь, силы батальона таяли. Судя по всему, враг готовил очередную контратаку.

- Держись, Иван Иванович! - позвонив комбату, сказал Родимцев. - Поможем тебе крепко! Только сам не пугайся...

- В чём дело?

- Услышишь и поймёшь!

В тот момент впервые на участке полка раздался необычный воющий грохот «катюш». Бойцы увидели светящиеся трассы мин, и вслед за этим прогремели мощные взрывы на позициях врага.

- Душевно поёт «Катюша».

Ночью гитлеровцы больше не атаковали. Противник вынуждено подтянул в Тим свежие войска и только тогда незначительно потеснил советские войска.

- Нужно отбить пригородную деревушку, – дал последние указания комдив. - Оттуда мы сможем атаковать и взять Тим.

В ту же ночь разведчики установили, что враг расположился в селе Прилепы вольготно и нахально. Только в двух хатах с одного края имелось небольшое охранение силою до взвода.

- Обнаглел немец!

…Ночь на 3 декабря выдалась тёмной и холодной. Землю сковал невиданный мороз. В белых маскхалатах, как тени, советские бойцы на лыжах бесшумно подошли к селу. Над домами изредка поднимались осветительные ракеты.

- Заходи с двух сторон. – Кошевой вёл одну группу, второй командовал Лисинчук.

В сторону села понеслась красная ракета. Молча бойцы ворвались в Прилепы, застав гарнизон спящим. Они захватили сорок солдат и офицеров противника, вооружение и технику, освободили около ста советских пленных. Оставив в Прилепах боевое охранение, батальоны вернулись на свои позиции.

- Ах, какие молодцы! – похвалил бойцов Родимцев. - С такими орлами грех отступать.

К вечеру 10 декабря дивизия остановила немцев, а на следующий день войска армии с ходу перешли в наступление. Декабрь в Курской области стоял морозный, часто бушевали вьюги. Одетые в лёгкое летнее обмундирование, немцы ожесточённо дрались за каждое село и дом, где они жили в тепле, а уходя, сжигали всё, что могло гореть, оставляя за собой заснеженную пустыню.

- Боится «фриц» русских морозов, – смеялись опытные солдаты. - Даже исподнее не снимает когда ходит по «большому»…

В руки комдива попала инструкция немецким солдатам. В ней говорилось следующее:

- В связи с большим случаем обморожения половых органов пехотинцам Вермахта предписывается сделать надрез на кальсонах в районе мягких тканей. Снимать кальсоны во время оправления естественных нужд запрещается!

Русских людей подобные  мелочи не смущали. В добротном обмундировании, да при хорошем питании можно не бояться стужи…

- Мы к тёплым сортирам не приучены.

Гитлеровцы понимали невыгодность своих позиций и в течение нескольких ночей, выгоняя на работу местное население, создали вокруг города сплошной ледяной вал, прикрыв его проволочным забором и минными полями.

- Наблюдение сразу ухудшилось. – Сетовал не выспавшийся начальник штаба. - Остались видны только верхушки крыш и деревья. Стало трудно брать пленных, а необходимо было знать, что делается у немцев.

В тылу, по приказу комдива, специально насыпали такой же вал с проволочным заграждением, учебными минами и на нём проводили тренировки двух батальонов, которым предстояло участвовать в захвате Тима.

- Тяжело в учении, легко в бою! – повторял Кошевой слова великого Суворова.

Важная роль отводилась сапёрам. Им предстояло сделать проходы в минных полях, проволочных заграждениях и провести через них бойцов.

- Ну, вот и наступило время действовать. – Напутствовал бойцов исхудавший командир полка. - Сегодня нам нужно взять Тим, чего бы это ни стоило!

В полночь ушёл сапёрный взвод, а в 3 часа, соблюдая тщательную маскировку, вышли в исходное положение оба батальона.

- Чисто. - Командир саперов Паршин доложил о готовности проходов, и комбаты повели бойцов в атаку. – Мои сработали сноровисто и бесшумно.

В белых халатах с капюшонами, бойцы дружно поднялись и быстро пошли по твёрдому снегу. Красноармейцы миновали проходы, и тогда по городу ударила полковая батарея, полковые и батальонные миномёты. С криком «ура» советские воины бросились к валу и, как на тренировке, опираясь на лунки, выбитые тут же ударами прикладов, преодолели его.

- Вперёд, вперёд! – торопил их Родимцев, наблюдая атаку в бинокль.- Только не останавливаться…

В этот момент из-за домов выполз десяток немецких танков. Зачастили взрывы снарядов, выпущенные из их орудий. Цепи наступавших залегли, а потом попятились на свои позиции.

- Твою мать! – выругался обычно сдержанный Самчук. - Нам бы пару танков…

Вскоре повалил густой снег, и полковник решил повторить атаку, надеясь, что враг не ждёт так быстро нового удара.

- Может, проскочим?

Расчёт внезапно оправдался. Немцы заметили красноармейцев только тогда, когда те появились из летящей пелены снега и открыли уничтожающий огонь.

- Огонь!

Развернувшиеся с ходу артиллеристы, расстреливали злополучные танки с молчавшими двигателями.

Кругом всё горело, рвались снаряды на станционном складе боеприпасов. Через час комбаты доложили, что город захвачен. Около ста вражеских солдат сдались в плен, несколько десятков погибло.

- Взяли! – выдохнул облегчённо Родимцев. - Всё-таки мы его взяли…

- Дай Бог не последний! – сказал Самчук и перекрестился. - Хотя коммунистам и нельзя, но как тут не поверишь в чудо?

Герой Советского Союза Александр Ильич Родимцев сделал вид, что не заметил промашки начальника штаба. Он отвернулся к окну и улыбнулся.

- Победителей не судят, – подумал рано поседевший полковник. - А мы сегодня победили…

***

В ноябре 1941 года в Курской области 3-й воздушно-десантный корпус ускоренно переформирован в 87-ю стрелковую дивизию.

После сформирования дивизия была включена в 40-ю армию Юго-Западного фронта. Ей была поставлена боевая задача, освободить от немецко-фашистских захватчиков город Тим. В многочисленных ожесточенных оборонительных боях с немецко-фашистскими захватчиками на воронежском направлении личный состав соединения показал высокие образцы мужества, отваги, дисциплины и организованности.

Ведя непрерывные бои с немецкими захватчиками, 87-я стрелковая дивизия наносила огромные потери фашистским войскам и своими сокрушительными ударами уничтожала живую силу и технику противника, беспощадно громила немецких захватчиков. Верховное Главнокомандование по достоинству оценило подвиг десантников в боях за город Тим.

Приказом Верховного Главнокомандующего от 19 января 1942 года за проявленную отвагу в боях за Отечество с немецкими захватчиками, за стойкость, мужество, дисциплину и организованность, за героизм личного состава 87-я стрелковая дивизия преобразована в 13-ю гвардейскую стрелковую дивизию. 27 марта 1942 года дивизия была награждена орденом Ленина.

Глава 6

Комната сверкала чистотой, на огромных окнах висели голубые, с белым цветочным узором, занавески.

- Всё вокруг такое странное, нереальное. - Григорий лежал в настоящей кровати, на белоснежной простыне, укрытый хрустящим  пододеяльником.

Посередине комнаты стоял круглый стол, на котором торчала ваза с яркими цветами.

- Вот как выглядит рай! – удивился очнувшийся солдат. - Хотя вряд ли на небесах рёбра болят…

Переход из темноты небытия в реальный мир оказался крайне быстрым и неприятным. Всё дышало совершенным покоем, и Григорий долго, очень долго смотрел на эти цветы весёлых тонов, на саму вазу и на красиво вышитую скатерть:

- Как давно я ничего подобного не видел.

Ему хотелось вобрать в себя всю эту чудесную атмосферу безмятежности. Когда он натужно поворачивался, то слышал, как скрипят пружины кровати, точно так же как очень давно скрипели пружины домашней кровати.

- Как я оказался в этом чудесном месте? – недоумевал Шелехов, приподнявшись на локтях. - Ничего не помню…

В мягкости, которая окружала со всех сторон, было что-то столь успокаивающее, что она сама, казалось, оберегала его. Он мог спать сколько угодно, без всякой прерывающей сон стрельбы или кого-то, кто приказывал бы  выметаться на работу.

- Что я сделал для того, чтобы со мной так чудесно обращались? – дивился солдат, когда смог пройтись по гулким коридорам. - Я ведь просто свалился с коня…

Госпиталь располагался в Пятигорске, который счастливо избежал невзгод начала войны. Вместе с ним госпитализировали нескольких человек, участвовавших в последнем бою. Им всем необыкновенно повезло.

- Когда тебя ранило, - рассказывал Толик Захаров, боец 3-й воздушно-десантного корпуса. - Мы как раз подошли к месту боя. Я сам видел, как ты подорвал немецкий танк. Такого чуда я даже представить не мог.

- Повезло.

Анатолий замолчал, зачарованно покачивая головой. Потом засмеялся и сказал:

- Как ты танкисту голову саблей снёс!

- Случайно…

- Служил в кавалерии?

- Каждый так сможет…

- Не говори ерунды, я бы не смог. - Не согласился Захаров.

- Жить захотел бы, так смог.

- Когда ты об землю шибанулся, я подумал, что готов. Наш санинструктор посмотрел, а у тебя кровь горлом идёт:

- « Не жилец!» – определил он, но отправил тебя в тыл.

Анатолий не торопясь свернул махорочную самокрутку и, затянувшись, продолжил:

- Меня в том боя тоже цапнуло чуток. – Он неободрительно посмотрел на левую руку, покоившуюся в гипсе. - На наше счастье на железнодорожной станции стоял санитарный поезд. Нас тут же осмотрел доктор. Ты всё время был без сознания, но доктор определил у тебя множественные переломы рёбер и ноги.

- Вот почему всё тело болит…

- Так ты до Пятигорска и доехал без памяти. Из лекарств в достатке оставался только морфий, вот тебя и кололи его всё время.

- Поэтому я ничего не помню, – обрадовался Григорий и честно признался. - А я уж думал, мозги отбил.

… Целый месяц он совсем не мог вставать. Пациент спал и ел, старался компенсировать всё, что упустил в последние несколько лет. Захаров оказался прекрасным собеседником, ненавязчивым и весёлым.

- У нас такие «фрукты» попадались, только держись! – Начинал он обычно вечерние разговоры. – Хочешь расскажу про Моню?

- Давай.

Толик садился поудобнее на железной кровати и начинал:

- Стояли мы под Киевом. Немец основной массой до нас пока не дошёл, так мелкие стычки. Все в нетерпеливом ожидании сражения, но жить можно. Накануне ранило двух наших телефонистов, пришлось занять их место у аппарата. Братья-разведчики скоро угомонились, кругом было тихо, стрельба почти прекратилась. По телефону передавали в штаб всякие скучные сводки, а оттуда шли распоряжения. Часам к трём разговоры затихли, начальство уснуло. Тогда начался долгожданный еженощный концерт Мони Глейзера. Моня был телефонистом штаба корпуса. Маленький, юркий, веселый, с огромным орлиным носом и карими глазами навыкате, он отличался музыкальными способностями, пел зычным голосом, был искусным звукоподражателем: умел кричать ослом, лаял собакой, кудахтал, кукарекал, имитировал голоса начальства. Происходил Моня из Одессы, где работал в духовом оркестре, специализировавшемся на похоронной музыке.

- Ежедневно играли у двух-трёх покойников, зарабатывали что надо, всегда было на что выпить, закусить и сходить к девочкам, - рассказывал Моня желающим.

Живому и непоседливому Моне трудно было высиживать по четыре-пять часов у аппарата. Чтобы отвести душу он, ко всеобщей радости, стал петь в трубку. Концерт широко транслировался по всем линиям связи. Репертуар Мони был широк: от классических опер и оперетт до одесских блатных куплетов. Иногда Моня зажимал двумя пальцами свой длинный нос и изображал саксофон:

- Пей, пей, пей! Утомленное солнце нэжно с морэм прощалось!…

Начальство смотрело на Монины художества снисходительно: его концерты не давали телефонистам уснуть в самые тяжёлые предутренние часы.

Той ночью Моня начал с арии Виолетты из «Травиаты»:

- Пр-а-астите вы навээки за счастие ме-ечтания! - сладостно тянул он, а потом вдруг оглушительно, во весь голос. - Налей-ка рюмку, Роза, мне с марозза! Пэй, пэй, пай, пээмббб! С адэсскаго кичмана сбежали два уркана! Мяу! Мяу!

- Моня, отставить! – внезапно раздался строгий бас начальника штаба корпуса.

Оказывается начальство тайком слушало Монины художества. Стали передавать распоряжения по поводу немецкого наступления. Утром Моню убило шальным снарядом…

- А мог бы стать знаменитым артистом. – Сказал Григорий.

- Сколько их погибло кто мог стать кем угодно?

- И сколько погибнет…

Григорий закрыл глаза с драгоценным ощущением защищенности и проснулся утром с восхитительным осознанием того, что его единственной обязанностью теперь было заботиться о себе самом.

- Как же, оказывается, приятно просто лежать! – изумлялся он, прислушиваясь к необычным ощущениям. - Первый раз в жизни я не хочу пахать, воевать или что-то делать…

Свежий запах цветов проникал в ноздри, и Григорий заметил, что он даже преобладал над запахом эфира, без которого не обходится ни один госпиталь мира.

- Сколько раз я всего был ранен? – попытался восстановить он. - Даже сразу не вспомнишь…

Через месяц  Шелехов начал вставать и понемногу выходить в город. Казалось, Пятигорск не ощущал далёкой войны. Также спокойно работали организации, учреждения и предприятия. Спешили куда-то местные жители.

- Четыре года нормальной жизни не видел. - Люди жили своей обыденной жизнью, а Григорию чудилось, что он находится в сказке.

Только когда начинало темнеть, он возвращался домой счастливым. Вернее обратно в госпиталь. В нём, как правило, работали фельдшеры-мужчины, но в некоторых других палатах, где лежали тяжелораненые, обслуживали  украинские девушки.  Одну из них звали Юля.

- Совсем я отвык от женщин, – думал Григорий, ворочаясь длинными ночами. - Каждая встречная видится красавицей…

Однажды вечером он задремал, но ещё не совсем заснул, ожидая, пока другие прекратят свою бесконечную болтовню, в палате раздался весёлый, бодрый голос:

- Спокойной ночи, ребята, хорошего вам сна.

- Спокойной ночи, сестричка. - Все дружно прокричали ей в ответ.

- Хорошего тебе жениха.

Тогда Григорий впервые увидел стоявшую в дверях девушку, глядя на которую он открыл рот от удивления. Она была стройной, почти хрупкой и белокурой в полном смысле этого слова.

- Какая красивая!

Из-под её белой шапочки медсестры виднелись пышные, золотистые волосы, ярко контрастировавшие с тёплыми карими глазами под бровями, очерченными чётко, как будто карандашом.

- А она красотка, верно, - прошептал парень с соседней кровати. - Никогда подобной не видел.

- Ещё увидишь и не таких.

После этого случая Шелехов почему-то не мог выкинуть сестру Юлию из головы. Он изо всех сил старался находиться поближе к ней, хотя бы даже на мгновение, и без конца придумывал, как бы подстроить так, чтобы можно было пойти с ней погулять.

- С ума сошёл!

То и дело он исхитрялся заводить с ней короткий разговор и делал ей комплименты, которые она принимала, посмеиваясь, но всегда находила повод, чтобы быстро уйти. Плохо то, что она точно так же смеялась с другими. Она была одинаково мила со всеми ранеными. Казалось, все старания Григория были напрасны…

- Совсем я, видать, старым стал! – огорчался он, боясь признаться в очевидном. - Размечтался потрёпанный дурак…

Однажды в пышном саду госпиталя Григорий разговаривал с группой выздоравливавших солдат. Предметом разговора неизбежно были женщины, и столь же неизбежно упомянули имя Юлии.

- А цыпочка хороша. – Невысокий солдатик, с кривыми ногами сально рассмеялся. - Говорят, всем даёт…

- И тебе?

- Да не очень то и нужно. – Притворно равнодушно ответил он. - На ней же клейма негде ставить!

Слова малознакомого человека отчего-то царапнули Григория по сердцу. Гнев горячей волной хлынул в его голову.

- Ты так говоришь, потому что тебе не светит, – недобро ухмыляясь, заметил он. - Потому брешешь…

- Кто брешет? – взвился обиженный болтун. - Мне Витька Костров рассказывал, как она с офицерами гуляла…

- Мало ли кто тебе мог рассказать!

- Ну, ты Шелехов даёшь! – опешил солдатик и растерянно оглянулся по сторонам, будто ища поддержки. - Тебе то, что надо?

- Шоколада…

- Так не светит тебе ни Юлька, ни шоколад.

Все собравшиеся дружно засмеялись, от безделья им важно было просто повеселиться.

- Смотри парень,- предупредил закипающий Григорий. - Ты зашёл слишком далеко.

- Пугаешь дядя!

- Лучше заткнись.

- А то что?

- Здоровее будешь…

Внезапно плюгавый парень ударил первым, очевидно надеясь на свою молодость. Силы ему явно не хватило, и Григорий устоял на ногах. Его ответный удар пришёлся в район  картофелины носа. Ярко-красная кровь живо брызнула во все стороны. Солдатик схватился за разбитое лицо и безвольно упал на землю.

- Хватит тебе?

Жалкий вид поверженного соперника отрезвил Григория. Он резко развернулся и крупно зашагал в свою палату. Должно быть, кто-то рассказал Юлии о драке, потому что в следующий раз, увидев Григория, она заговорила об этом:

- Шелехов, вы не правы!

- Почему?

- Зачем Вы побили Пинчука?

- Не нравится мне он…

- Это в корне неправильно. - Укорила медсестра и поправила кокетливую шапочку. - Он получил ранение на фронте, а Вы его бьёте…

Нетрудно было заметить, что на самом деле ей хотелось сказать Григорию совершенно противоположное. Он так старательно играл роль кающегося грешника, что она прекратила его ругать и вдруг рассмеялась.

- Взрослый человек, а туда же. – Шутя сказала она. - Ведёте себя как мальчишка.

- Я с Вами Юленька чувствую себя мальчишкой! – невольно признался Григорий. - Давненько со мной подобного не случалось…

Наверняка она знала, как трудно было в неё не влюбиться. При таком признании она немного покраснела, но потом улыбнулась и ушла довольная. После этого и дня не проходило, чтобы они не встречались и не шли прогуляться в госпитальном парке. Юлия Коновалова оказалась родом из Днепропетровска и ей недавно исполнилось двадцать два года.

- После двух курсов медучилища я добровольно пошла работать в военный госпиталь. – Рассказывала она во время совместных прогулок. - Мой отец  врач, тоже служит в армии, и оба  брата на фронте.

- Мой старший сын тоже воюет, – в тон ей отвечал Григорий. - А о младшем ничего не знаю.

- Почему?

- Немцы Сталино заняли недавно…

Родной город Юлии подвергался разрушительным бомбардировкам, многие знакомые оказались убиты.

- У меня самой дом полностью разрушен.

Общее горе сблизило их, почему-то Григорий совершенно не чувствовал разницу в возрасте. Она странным образом напоминала ему Аксинью в молодости. Тот же яркий блеск карих глаз, та же насмешливая и ласковая улыбка. Пришёл день, когда  Григорий рассказал ей о том, что угнетало  его последнее время:

- Юля, я должно быть уеду.

- Так быстро.

- Военврач сказал сегодня утром, что меня скоро выпишут.

Она склонилась над ним и нежно погрузила пальцы в отросшие волосы, но сразу ничего не сказала. Наконец шепотом неуверенно произнесла:

- Там очень жутко, на фронте?

- Не весело, но не это главное. - Сказал он так тихо, что она могла бы  не услышать. - Видишь ли, Юля, смерть ужасна, когда слышишь, как стонут и кричат умирающие, а ты ничем не можешь им помочь. Но на этом ужас не кончается. Может быть, ты на самом деле не представляешь себе, что я имею в виду, ты не знаешь, на что это похоже. Это нечто большее, чем сама по себе смерть, которая тебя настигает... Никогда не забуду первого умершего на моих глазах человека. Я к нему хорошо присмотрелся и подумал, что так мало времени прошло с того момента, когда он  был живым. Это почему-то задело меня за живое. Потом я видел всё больше и больше мёртвых, и прошло немного времени до того, как я обнаружил, что смотрю на них как на прах, неотличимый от комьев земли, в которую они ложатся. Будто они и не были живыми вовсе…

- Ужас!

Юля вдруг сильно сжала руку  собеседника. Она, не отрываясь, смотрела на его лицо и мелко дрожала.

- Как ты можешь такое говорить? – прошептала Юля и отвернулась.

- Потому что я пережил это. - Ответил горько Григорий. - Я  привык к этому и начал смотреть на себя наравне со всеми другими, и русскими и немцами, лежащими мёртвыми в своей военной форме.   Простой кусок холодной земли… Бывало, разговариваешь с товарищем, а он вдруг скорчится, опустится вниз кулем, мертвее мёртвого. Ты точно знаешь, что этот человек жил, ты с ним разговаривал всего минуту назад. А теперь впервые осознаёшь с полной уверенностью, что лежащим тут мог быть ты сам. Вот тогда тебя охватывает настоящий ужас, и после этого начинается сплошной кошмар.

- Перестань…

- Возникает страх при мысли о том, что в любой момент ты можешь стать одним из тех неодушевлённых предметов, которые никогда не были живыми существами.

Шелехов вдруг остановился и посмотрел на случайную подругу. Слезы бежали по бледным щёчкам Юлии. Он наклонился и вытер их шершавой ладонью.

- С моей стороны  глупо  рассказывать тебе об этом.

- Не говори больше, - попросила она, прижавшись к нему. - Давай помолчим…

Неожиданно для самого себя Григорий начал рассказать ей всю свою жизнь, нажимая на смешные случаи приключившееся с ним. В конце концов, девушка начала улыбаться.

- Вот так хорошо, Юля! - Сказал он довольный эффектом от рассказа. - Такой ты мне больше нравишься.

Она погрузила пальцы в его волосы и нежно прижала голову к своей груди. Через тонкую блузку Григорий почувствовал её груди, маленькие, твёрдые и напряжённые. Он с силой прижал её к ней.

- Нет, - в панике она попыталась оттолкнуть его. - Пожалуйста, ты не должен этого делать... нет, нет, нет!

Она умоляла, вся дрожа, но мужчина мягко настаивал. Вскоре она перестала бороться и посмотрела на него широко раскрытыми глазами. Потом её руки обвили его шею, и она стала робко целовать Григория, сначала лоб, шею, а затем губы.

- Дорогой мой, - шептала она, закрыв глаза. - Бедненький…Ты правда меня любишь?

- Ох, Юля, родная!

Солнце уже скрылось за горизонтом, и стало прохладно. Девушка теснее прижалась к Шелехову, который лежал спиной на расстеленной шинели и смотрел вверх. Через сплетение веток деревьев едва виднелось бездонное небо, озаренное красным цветом заката.

- Ангелы на небесах сегодня пекут хлеб! - Нежно прошептала она. - Для нас двоих…

***

Накануне выписки Григорий вышел в последнюю увольнительную в город. Он потерянно брёл по дороге, почти не замечая прохожих. Кто-то окликнул его с другой стороны улицы:

- Ты что, не знаешь, как отдавать честь, рядовой?

- Никак нет! – ответил Григорий и посмотрел на спросившего.

На тротуаре стоял  маленький майор с начищенной до блеска медалью, по виду явный тыловик.

- Виноват товарищ майор! - произнес Григорий, возможно, таким тоном, как будто это не имело значения. - Я вас не увидел.

- Как ты смеешь так разговаривать с офицером?

Майор бойким петушком подскочил к солдату и закричал фальцетом:

- Как ты стоишь?

- Нормально стою.

- Сомкнуть ноги вместе!

- У меня нога сломана на фронте…

- Смирно!

Григорию почти смеялся от вида этого придирчивого коротышки, но тот был чрезвычайно серьёзен. Нарушитель воинской дисциплины  покраснел от гнева, но замер по стойке смирно. Лощёный маленький выскочка сверлил его пронзительным взглядом, потом сказал:

- Теперь иди на то место, где был, и отдай мне честь так, как тебя учили.

- Я нахожусь на излечении в госпитале…

- Давай, давай! - понукал он рядового. - Чего ждешь?

- Нога болит.

- Тебе уже давно пора быть на позициях.

Григорий посмотрел на его сверкающую медаль и подумал, как долго занял бы процесс её полирования в узком окопе. Вот бы кого засунуть   на фронт!

- Что ты на меня так уставился? Делай, что тебе говорят.

- Есть!

Шелехов с трудом подавил желание его задушить, всё же сказались года проведённые в лагере. Вместо этого отступил на пару шагов и промаршировал, как на параде, мимо, отдавая честь, как положено по уставу. Напряжённой спиной он поймал сочувствующие взгляды прохожих на улице.

- Досталось тебе браток.

…На следующий день Григория выписали. Они с сержантом Захаровым стояли на пустой дороге и ждали грузовик, который должен был подбросить их до нового места несения службы. На душе  было так горько, что хотелось кричать.

- Как хорошо, что наши командиры увидели тебя в том бою. – Отчего-то веселился Захаров. - Дальше будем служить вместе, тебя прикомандировали к нашей части.

- Не всё ли равно где служить? – буркнул расстроенный сослуживец. - Всё равно помирать…

- Нет, брат не скажи.– Не согласился Анатолий. - Нашу шестую бригаду десантного корпуса  нынче разворачивают в стрелковую дивизию.

- Ну и что?

- А то! – удивляясь недогадливости собеседника, воскликнул сержант. - Всех ветеранов, которые остались после боёв в Киеве повысят в звании.

- Ну?

- Тебе дадут младшего сержанта, мне соответственно старшего.

- Вот радость! – С иронией сказал Григорий и отвернулся.

Захаров наконец-то замолчал, он понял, что Шелехову не до него. Он действительно думал только о Юлии. Когда они прощались, она попыталась улыбнуться, но её глаза были полны слёз:

- Мы встретимся?

- Если выживу, - с тоской сказал он. – Я тебя найду.

- Я буду ждать.

- До свидания! - пробормотал Григорий и побрёл прочь нетвёрдой походкой, какой ходят пожилые люди или пьяные.

- Прощай! – услышал он голос девушки, но не оглянулся.

В руке он машинально сжимал тоненькую цепочку с медальоном, который она дала ему в момент расставания. Когда перед посадкой в грузовик он обернулся в последний раз, то заметил белоснежную шапочку медсестры на рыжих волосах, которые ярко горели на полуденном солнце.

- Обязательно найду!

С каждым метром, отделявшим Григория от неё, он чувствовал себя так, словно бегом приближался к смерти.

Глава 7

Совершенно секретно.

Государственный Комитет Обороны

Постановление № ГКО-506сс от 18.08.41.

Москва, Кремль.

1. Разрешить НКО призвать в ряды Красной Армии 40000 рабочих шахтёров Донбасса. Мобилизованными шахтёрами в первую очередь укомплектовать:

383 стрелковую дивизию — дислокация г. Сталино.

395 стрелковую дивизию — дислокация г. Ворошиловград.

411 стрелковую дивизию — дислокация г. Харьков.

393 стрелковую дивизию — дислокация г. Славянск.

2. Призыв военнообязанных по категориям согласовать с товарищем Хрущёвым и Наркомугля товарищем Вахрушевым.

Председатель Государственного Комитета Обороны

И. Сталин.

***

В самом конце жаркого августа Пётр Шелехов вернулся с ночной смены, и только зайдя в прохладу родного дома, громко сказал матери:

- Я записался добровольцем в Красную Армию.

- У тебя же бронь…

- Сегодня парторг шахты сообщил нам, что формируется дивизия из горняков Донбасса. – Девятнадцатилетний Петька устало сел на стул у окна.- Немцы заняли пол Украины, возможно, нужно будет оборонять наш город.

- Да как же это случилось?

Мать горестно всплеснула руками, не понимая, почему непобедимая Красная Армия допустила врагов так далеко. Впрочем, вопросы войны казались ей пока далёкими, повседневные хлопоты занимали мысли Антонины. Бросившись накрывать на стол, она по привычке спросила:

- Есть будешь?

- Конечно, мама.

- Саша, помоги мне! – крикнула она дочери. - Петеньку будем кормить.

На её зов из чистой половины дома вышла лохматая Санька, строптивая сестра. За лето она сильно вытянулась, превратившись из хорошенькой девочки, в угловатого подростка.

- Что за спешка? – недовольно спросила она. - Вечно ты со своим сыночком носишься…

- Как ты можешь говорить такое? – возмутилась матушка. - Дай тарелки.

Пока хозяйки  жарили мясо, Пётр неподвижно сидел и думал:

- Вот бы на фронте встретить отца. Он уже, наверняка, воюет… Вместе будем бить фашистов. – Мечтал Петька, хлебая окрошку.

…383-ю стрелковую « шахтёрскую» дивизию сформировали всего за 35 дней из горняков шахт города Сталино. Среди призванных красноармейцев коммунисты и комсомольцы составляли 10 процентов. Новобранцев хорошо одели, щедро снабдили продовольствием.

- Отожрёмся от пуза!

На всех бойцах красовались новенькие шинели и сапоги. Самое главное то, что бойцов хорошо вооружили. В стрелковые полки выдали по 54 станковых пулемёта. Всего в дивизии их насчитывалось 162 штук. Зенитный дивизион получил двенадцать 37-миллиметровых зенитных автоматических пушек. Артиллерия поступала в заводской смазке и упаковке.

- С таким оружием мы Сталино не сдадим!

Целый месяц Петя занимался ускоренной воинской подготовкой. Жили они в тех же казармах, где когда-то размещался дивизион НКВД. Командиром роты у них служил капитан Цикало, рябой, со смоляной курчавой шевелюрой.

- Главное хлопцы не робеть! – постоянно повторял он.

Однажды вечером Шелехов был разбужен резким скрипучим голосом. Цикало проводил политбеседу среди солдат. Сперва он думал, что приснился страшный сон, столь отталкивающей была рябая рожа капитана. Новенькая шинель только подчеркивая его уродство. Капитан гнусавил, обернувшись к лежащему на нарах юноше:

- О це што ты закручинився?

- Домой хочу!

- О семье думаешь? Письма нэ получаешь?

- Не получаю, думаю, - отвечал юноша, глядя тоскливыми глазами на капитана.

- Ось, от того вона и заводится. От мыслей! - с удовлетворением отметил Цикало.

- Кто заводится? - спросили молодые солдаты, донельзя заинтересованные.

- Вошь, ёшкин кот! - Капитан прочёл длинную лекцию о причинах появления вшей и о том, как не надо хандрить и падать духом в трудных обстоятельствах.

…Положение на южном фронте сильно осложнилось. 29 сентября немецкие войска двумя ударами по сходящимся направлениям прорвали оборону советских войск, а 7–10 октября окружили и уничтожили северо-западнее  Бердянска часть сил 18-й и 9-й общевойсковых армий Красной Армии.

- Получен приказ стать в оборону! - В начале октября дивизия выдвинулась на передовую.

Гитлеровцы развивая наступление устремились к Ростову и Артёмовску. Группа германских армий «Юг»  включала в себя 17, 1, 3- ю  армии, 1-ю танковую армию и 4-й воздушный флот. Войска Оси  превосходила советские войска по живой силе, артиллерии и самолётам в 1,5-2 раза, при равенстве по танкам.

- Отступать нельзя!

14-го октября 383-я стрелковая дивизия впервые вступила в бой с группировкой противника в составе 4-ой немецкой горнострелковой дивизии и итальянской кавалерийской дивизией «Чезаре». В тот день  дивизия полностью уничтожила в огневом мешке полк «Королевских мушкетёров» итальянцев, но была вынуждена пятится к областному центру.

- Неужели сдадим город?

Целый день 19-го октября дивизия вела ожесточённые бои на окраине города Сталино, отбивая атаки противника. Поздно вечером командир дивизии Провалов получил по телефону от начальника штаба армии  устный приказ  оставить город.

- Да о чём они в штабе думают!

В ответ комдив отказался выполнять его и потребовал письменного распоряжения. Спустя 20 минут с ним по телефону связался командующий 18-ой армии генерал-майор Колпакчи и спросил напрямую:

- С чем ты не согласен, Провалов?

- Необходимо дать бой за город!

- А силы?

- Пока есть.

- А потом чем будем затыкать прорыв? Голой задницей!

- Да и не могу я оставить город без боя! Бойцы не поймут, здесь же их дом и семьи…

Трубка надолго замолчала, Провалову были слышны далёкие взрывы и тяжёлое дыхание командарма.

- Держись, сколько сможешь. - Командующий подумал, и неохотно согласившись на его предложение, разрешил оборону.

После этого разговора 383-я дивизия весь день 20 октября 1941 года продолжала вести уличные бои в Сталино. Солдаты покинули город ночью и только потому, что отошли, подчиняясь приказам, соседние дивизии.

***

После неожиданных проводов на воинскую службу единственного сына Антонина затосковала. Петя оставался её последней радостью, мужа она даже не надеялась увидеть вновь.

- Никто из знакомых из лагерей не вернулся.

Она жила для того чтобы кормить, поить и обстирывать сыночка. Дочка Сашенька была любимицей пропавшего отца, чаще всего так случается с разнополыми детьми.

- Сыновей нужно растить словно цветы, – часто говорила Шелехова. - А дочки растут сами, как сорняк…

Как только Петя ушёл на фронт, неожиданно и остро встала проблема пропитания. Антонина раньше никогда не работала. Григорий, а затем и сын всегда хорошо зарабатывали на шахте.

- Никаких запасов и сбережений у нас нет….

Тоня уверенно вела домашнее хозяйство, особо не задумываясь, как жить без мужской помощи. Теперь же, особенно после прихода в город новой власти, она запаниковала.

- Как же нам жить дальше? – растерянно спрашивала она дочку.

- Проживём, – легкомысленно отвечала Сашка. - В крайнем случае, я работать пойду.

На это Антонина согласиться, конечно, не могла. В ту осень школы не работали и они вдвоём в основном возились по хозяйству. Тщательно убрали весь богатый урожай с огорода, растили всевозможную живность.

- Бог даст, зиму переживём, – думала она, подсчитывая запасы. - А там уж наши вернутся…

В конце ноябрю в их дом неожиданно нагрянул Николай Симагин. Антонина не виделась с ним с того памятного разговора, когда он признался в доносе на Григория. Поговаривали, что он куда-то делся с началом войны. Вдруг он уверенно вошёл в дверь дома Шелеховых, поздоровался и сказал:

- Я за тобой Антонина.

- Никак не угомонишься?

- Не успокоюсь, пока тебя не получу!

- С каких делов?

- Я нынче власть. – Самодовольно проговорил Николай. - Могу устроить, чтобы ты жила как у Христа за пазухой…Захочу покараю, захочу помилую!

Он демонстративно поправил яркую нарукавную повязку полицая.  Антонина от потрясения медленно присела на табуретку, глядя удивлёнными глазами на погрузневшего Симагина.

- Это твоё дело Николай. – Выдавила она. - Меня сюда не путай…Не хочу позора.

- Дура ты! – вспылил незваный гость. - Я тебе последний раз предлагаю жить со мной добровольно…

- А можешь заставить не по доброй воле?

- Могу, – злобно улыбнувшись, ответил Симагин. - Я сейчас многое могу…

Он замолчал, молчала и Антонина. Она только сейчас поняла всё свою беззащитность перед новым порядком.

- Что делать? – тревожно думала Тоня. - Как не поддаться нажиму Николай, но и не разозлить его?

В эту минуту в комнату со двора впорхнула Сашка. Она поздоровалась с гостем и начала тараторить.

- Мамочка, кур я покормила, листья сгребла! – сообщила скороговоркой Санька. - Можно я к Зинке пойду погуляю?

- Иди, но недолго.

Николай спокойно смотрел на разговор дочки с Антониной, но как только та вышла, спросил, в тайне волнуясь:

- Надумала?

- Да.

- Говори!

- Как же ты Коля собираешься со мной жить? – Она взяла себя в руки и даже улыбнулась. - Про Григория я даже не говорю, но как быть с дочерью?

- А что с ней?

- Неужели не понимаешь, – притворно удивилась Тоня. - Как  я смогу при ней с тобой жить?

- Ерунда.

- Стыд то у меня остался…

Симагин обрадовался, что разговор пошёл в нужную сторону и с надеждой предложил:

- Давай жить у меня!

- А Санька как же? Одна….

- Чёрт! – выругался он. - Вечно у тебя то одно, то другое….

- Не сердись. – Попросила Тоня, понявшая как нужно себя вести с нетерпеливым мужчиной. - Я бы с превеликим удовольствием… Нам есть скоро нечего будет, но сам понимаешь, рядом с дочкой никак!

Симагин вскочил на ноги и быстро двинулся на выход.  Он открыл дверь и стоя в проёме вкрадчиво сказал:

- То есть если дочки не будет, тогда ты будешь не против?

- Конечно, – легко слукавила Антонина. - Сейчас не до жиру, быть бы живу…

- Смотри,  сама сказала. – Предупредил он и пообещал. - Эту проблему я решу…

- Вот тогда и приходи.

Николай в сердцах грохнул дверью и выскочил на улицу. Несмотря на то, что Антонина на время перехитрила навязчивого ухажёра, на душе у неё было неспокойно. Будущее беспокоило её и пугало…

Глава 8

Первому батальону одного из полков 383-й стрелковой дивизии сильно и нежданно повезло.  Крупная шахта города Сталино выделила весь наличный автотранспорт предприятия для доставки добровольцев на передовую. Пожилой горняк шахты «Будёновская» Семён Глухов особенно радовался этому факту:

- Вот свезло нам братишки, не придётся ноги сбивать!

- Что дядька Семён, пешком не любишь передвигаться?

- Спасибочко, находился за свою жизнь вдоволь...

- А может, к немцу на свидание спешишь?

- Эх, молодёжь! – отмахивался от шутников Глухов. - Вам бы только ржать, как кони…

Вскоре подъехали  полуторатонные  грузовики с выключенными фарами и  в них шумно погрузились прошедшие короткую военную подготовку солдаты. Полковая разведка накануне выяснила, что немцы собрались атаковать утром следующего дня. Поэтому командование дивизии спешно проводило переброску пополнения, чтобы сделать все боевые части полностью укомплектованными.

- Поехали, – сказал усевшийся в кузов Семён и невесело пошутил. - Может в последний путь…

- Да когда немцы только нас увидят, сразу повернут назад! – шутили бойцы, в основном молодые парни.

- Глядишь, и война кончится.

Напротив Глухова сидел молоденький паренёк, почти мальчик. Он смотрел на луну, как будто витал в облаках и мечтательно улыбался. Рядом с ним примостился высокий, черноволосый парнишка, со смутно знакомым лицом.

- Ты случайно не Шелехова Григория сынок? – спросил его Семён, когда грузовики тронулись. - Больно похож…

- Шелехов.

- Как зовут?

- Петя.

- Вот и хорошо, вместе воевать будем. – Обрадовался старый знакомый отца. - Мы с твоим батей долго работали в одной бригаде… Как он? Знаешь, жив ли?

- Давно не писал. – Хмуро сказал Пётр и отвернулся.

Меньше чем через час машины подъехали к линии фронта. Когда поблизости взорвался первый шрапнельный снаряд, сосед Петра подпрыгнул, точно его подстрелили. Затем озабоченно сунул голову в каску, которая у него, как и у всех, болталась на ремне.  Глухов, чтобы подбодрить его, доброжелательно спросил:

- Первый раз идёшь в бой?

- Конечно.

- Лет тебе сколько, сынок?

- Скоро восемнадцать будет. - Ответил тот и покраснел. Ему было стыдно, что он надел каску, боялся показаться  трусом. - В ноябре…

Неподалеку прогремел ещё один взрыв, и паренёк опять вздрогнул. Семён сказал что-то, но слова заглушил металлический стук друг о друга ящиков с боеприпасами  под ногами.

- Как дрова везёт.

Машина ехала широкими зигзагами по немыслимым ухабам, и снаряжение глухо лязгало. Теперь разрывы снарядов становились всё ближе и ближе.

- Мне кажется, - предложил один солдат с наигранной небрежностью. - Мы могли бы начать надевать каски…

В мгновение ока все нахлобучили их, и почти сразу грузовик остановился на краю широкой равнины.

- Приехали, - крикнул водитель и выпрыгнул сам. - Вылезайте ребятки…

Солдаты схватили снаряжение и быстро выбрались из кузова. Мечтательный юноша неловко пытался спуститься, его худое, долговязое тело вытянулось во всю длину. Он уже наполовину слез, когда заблудившийся  снаряд с пронзительным воем угодил прямо в машину.

- Твою мать!

Последовали яркая вспышка и оглушительный грохот. Пётр автоматически бросился на землю и закрыл голову руками. Через мгновение он ощутил, как что-то с глухим звуком упало у его ног. Это оказался завозившийся сосед.

- Давай, давай! - крикнул ему Семён. - Скорее, пошли, а то сгорим к чёртовой матери.

Младший Шелехов толкнул неподвижного юношу, но тот не двигался. Он наклонился и потянул его за костлявое плечо. Оно было липким и влажным. Только тогда Пётр увидел, что его голова висит на туловище лишь благодаря тонким кускам кожи, кости позвоночника оказались перерезанными неведомыми ножницами.

- Что с ним случилось? - Не понял он. - Как это? Он же секунду назад был жив…

Сержант Кошкин, муштровавший их в учебном лагере, резкими командами построил взвод и раздал всем боеприпасы. Падавшие время от времени тяжёлые снаряды заставляли отряд пару раз прерывать движение и укрываться в канавах.

- Ложись!

Множество ракет, как взбесившиеся кометы, взмывали в ночное небо, отчего холмистая возвышенность впереди походила на призрачный мираж.

- Немец огня не жалеет. – Отметил Глухов, шагавший рядом с Петром. - Пуляет в белый свет, как в копеечку…

Внезапно из мутной темноты появилась чья-то сутулая длинная фигура с каской, закинутой за плечи, и с немецким автоматом, свободно болтавшимся на груди. Человек резко остановился и, подняв автомат спросил:

- Кто такие?

- Пополнение.

- Ничего не скажешь, вовремя, – пробурчал солдат, назвавшийся младшим сержантом Степаненко. - Валите за мной.

- А какое у вас положение сейчас?

Пока они как слепые пробирались к окопам, он рассказал Кошкину о тяжёлом бое, который окончился совсем недавно. Степаненко осторожно провёл взвод по овражку между невысоких холмов и скомандовал:

- Стой! – Он кивнул в сторону невнятно выделявшихся на тёмном фоне походных палаток. - Вот наш штаб.

В нужный момент из них появился молоденький лейтенант и, представившись командиром роты Ивлевым начал хриплым голосом  отдавать распоряжения:

- Кто умеет обращаться с  «Максимом»? У нас пулемётчика вчера убило…

- Я могу, в «гражданскую» стрелял!

- Фамилия.

- Глухов.

- Отдай свой карабин  сержанту! – приказал он. - Он покажет где пулемётное гнездо… Твой сосед по строю будет вторым номером расчёта…

- Слушаюсь!

Через несколько минут Семён с Петром спрыгнули в мелкий окоп, и почти сразу началось представление. Вместе со шквальным огнём артиллерии выплеснулось жадное пламя, которое, казалось, охватило всё  вокруг.

- Понеслось!

Начали рваться тяжёлые снаряды, потом вступили пушки меньшего калибра. Затем послышался вой сокрушительных миномётных снарядов всех калибров, которые кромсали землю. Даже она с её бесчисленными ранами, казалось, пребывала в яростной агонии.

- Это конец, – одна мысль шарахалась в голове Петра. - Здесь выжить невозможно…

Два несчастных человеческих существа забились в крошечное укрытие, зажав ладонями уши, открыв широко рот, чтобы уберечь барабанные перепонки от взрывов, в ожидании, когда один из этих тысяч снарядов уничтожит их.

- Господи! – молился праведный комсомолец Шелехов. - Не дай мне умереть… Я такой молодой!

Прошла целая вечность, прежде чем шквальный огонь прекратился так же неожиданно, как и начался. В ушах Петра заломило от внезапной тишины. Когда он поднял голову над краем окопа, то увидел серый туман из едкого пороха и дыма, медленно поднимавшийся в воздух над всей местностью и застилавший собой луну и звёзды.

- Как думаешь, мы остались единственными в живых? – спросил оглохший Глухов. - Вряд ли кто выжил после такой  бомбёжки…

- Не знаю. – Честно признался Шелехов, вытряхивая песок из ушей. - Кругом земля набилась, даже на зубах хрустит…

Вдруг над цепью холмов взметнулись высоко в воздух белые вспышки ракет и заполнили ослепительным светом крутой склон перед ними и полосу земли на равнине.

- Пехота пошла. – Прошептал хрипло Петя.

- Гляди, мы не одни! – выкрикнул оглохший Семён, показывая рукой копошившихся рядом бойцов роты. - Немцы точно скоро атакуют, вишь рассветает...

Они приготовили пулемёт и пристально разглядывали равнину внизу, высматривая малейшую движущуюся тень. Где-то нервно застучал один из русских пулемётов и спровоцировал другие, хотя никакого противника пока не было видно. Слышался только низкий, непонятный гул, как будто вне поля зрения крадётся огромный зверь, готовясь к прыжку.

- Идут «фрицы», – лейтенант Ивлев перебегал позади окопов и старался подбодрить оглушённых бойцов. - Приготовиться к бою… Не робей ребята.

Кругом зажглись красные огни, ужасный сигнал, который предупреждал об атаке противника. Гитлеровцы дружно высыпали из своих укрытий, и бой мгновенно вспыхнул в нескольких сотнях метров слева от них. Они видели смутные очертания фигур, ползущих, как ящерицы, через равнину и вверх по склону. Тогда Глухов положил палец на спусковой крючок и с силой вдавил его.

- Вот вам привет! – азартно кричал он. - Получите и распишитесь…

Почти в унисон с их пулемётом другие бойцы выпустили очереди трассирующих огней по смутно различимым  целям. Размытые фигуры наступавших неотвратимо приближались. Они вдруг выросли, рванулись вперёд, затем снова упали и слились с землей.

- Где же они, – запаниковал неопытный Пётр. - Как ловко они маскируются!

Его злость от этого открытия возрастала, но вместе с ней росла паника. Он думал, что сойдёт с ума, когда нужно было менять ленту «Максима» или заклинивало патрон. Петька менял ленту за лентой, а тени всё приближались и приближались. Трассирующие пули, выстраивавшиеся огненной цепочкой, в каждом пятом патроне обозначали центр склона и шли вперёд, прорезая равнину.

- Вот гады! – ругался вспотевший Глухов. - Нащупали нас, скоро накроют…

Трассирующие пули противника находили  их собственное укрытие, ударяя по камням на бруствере и улетая прочь к высоким звёздам.

- Вон они!

Нервы уже не выдерживали напряжения боя. Пётр наполовину вылез из окопа и стал бросать вниз одну за другой ручные гранаты. Он левой рукой быстро выдёргивал чеку, потом резко выкидывал вперёд и вверх правую. Пётр так увлёкся, что даже выбросил сапёрную лопатку напарника.

- У нас почти закончились боеприпасы, твою мать! – ужаснулся за его спиной Семён.

- Значит крышка.

- Смотри, там какая-то суматоха… Они отступают!

Невыносимое напряжение мозга на мгновение спало. Однако хитрые немцы начали  сосредотачиваться на правом фланге батальона. В считаные минуты опорные пункты оборонявшихся были обнаружены благодаря перекрёстному огню противника.

- Ага, дождёшься.

Противотанковая пушка ополченцев продолжала вести огонь, как часовой механизм, но пулемёты замолкали один за другим, да и огонь из стрелкового оружия тоже прекратился.

- Ты слышишь звуки пистолетных выстрелов? – спросил Петька, до предела вытянув тонкую шею. - По-моему там началась рукопашная.

- Так они и до нас доберутся…

Довольно скоро пули засвистели у их укрепления, выпущенные с новых позиций противника. При свете частых вспышек Пётр увидел внизу   огромное количество наступавших  немцев. Часть из них уже ползло вверх по склону.

- Закрываем лавочку, - сказал возбуждённый Глухов. - Если мы не уйдём сейчас, то будет слишком поздно.

- Понял.

Они с двух сторон взяли тяжеленный «Максим» и немного оставшихся патронов. Выбрав относительно спокойный момент, выбрались из окопа,  и побежали, спотыкаясь под пулемётными очередями, взбивавшими мёрзлую землю. Пули отскакивали рикошетом и пролетали со свистом над их головами.

- Поднажми  Шелехов! – хрипел уставший Семён. - Вон виднеется запасная позиция.

- Не могу быстрее.

Самая смертельная гонка, которую когда-либо выигрывал Пётр, закончилась.  Они упали в овражек, на который давно нацелились, и в изнеможении привалились к его стенке, наслаждаясь минутной  безопасностью.

- Пока немцы не успокоятся отсюда нам не двинуться, – предположил, отдышавшись, опытный шахтёр.

- Еле ноги унесли…

- Если бы не пулемёт, добежал бы быстрее! – оправдывался  Пётр. - Все ноги синие от ударов об проклятую железку.

- Скажи спасибо, что жив.

Юный Шелехов лихорадочно заправлял оставшиеся патроны в матерчатую ленту. Они попробовали расстрелять её, но очевидно в спусковой механизм попала пуля и он не работал.

- Знали бы, раньше бросили эту бандуру! – сказал Глухов и грязно выругался. - Рук не чувствую, словно смену отпахал…

Им пришлось какое-то время пролежать без дела, пока атаки немцев не закончились. Они бросили сломанный пулемёт и поползли назад. За внутренним гребнем горы они увидели жалкие остатки своей части.

- Это все?

Раненые, поддерживая друг друга, ковыляли в тыл. Здоровые солдаты лежали маленькими группами, спали на мокрой земле, там, где упали, не пользуясь даже плащ-палатками. Люди едва могли говорить, это отнимало слишком много усилий.

- Видать немцы выдохлись,– предположил с надеждой Петька. - Давненько не атаковали…

- Тоже, небось, люди, есть, и спать хотят!

Они не скрываясь, в полный рост опустились к своим. Рядом с ними плёлся сержант Кошкин, грязный, как и они, в изодранных и забрызганных кровью брюках, без винтовки и даже без поясного ремня. На расспросы Семёна он неохотно отвечал:

- Командир роты? Он убит.

- Неужели оставим город?

- Я что командир дивизии…

- Приказано отходить?

- Я почём знаю.

...Как оказалось после ночного боя в их роте осталось в живых четырнадцать человек. В лощине их покормили кашей из походной кухни. Несколько часов они поспали, не смотря на прилетающие иногда снаряды. Рядом с ними вторая рота ожидала нового ввода в бой. Они вышли из побоища почти без потерь, основные атаки немцев пришлись на участок первой роты.

- Получите оружие и вставайте в строй! – приказал им подошедший старший лейтенант. - Мы занимаем оставленные вами позиции.

Не особо заботясь о том, что с ними будет, отупевшие от усталости люди присоединились ко второй роте и пошли вверх по тому же оврагу, который утром использовали для бегства.

- Неужели снова в бой?

Пётр оказался в первом взводе, Глухов во втором. После обеда опять начали завывать орудия, их снаряды круто взмывали вверх, делали в воздухе пологие дуги и падали за холмом. К ним чуть позже присоединился гавкающий тяжёлый миномёт.

- Ты смерти не боишься? - Настойчиво спрашивал Петра незнакомый солдатик. - А у меня, понимаешь, как начинает он стрелять, поджилки трясутся…

- Чего уж боятся? – устало отвечал тот. - Убьют так только один раз...

- Шутишь! – Солдат изумлённо уставился на него.

Он даже остановился, перегородив узкую дорогу, не обращая внимания на догонявших  бойцов, пока сержант Кошкин не окликнул:

- Давай поторапливайся!

- Иду.

- Заснул что ли?

Пётр был настолько поглощён своими мыслями, что некоторое время даже не замечал, что стало тихо и немцы не проявляли никаких признаков жизни.

- И что так волноваться? – думал Шелехов, шагая машинально. - Я уже ничего не могу изменить… Если суждено умереть, умру сегодня, а нет так завтра!

По ним не было сделано ни единого выстрела, пока солдаты карабкались по гребню и добирались до вершины. Бойцы продолжали движение совершенно без прикрытия и ничего не происходило. Гитлеровцы захватили наши позиции в том адском бою, а потом оставили их без единого выстрела.

- Смотрите, Степаненко погиб! – сказал сержант, указывая на недавнего проводника. - Опять он нас первым встречает…

Тот лежал лицом вниз, вытянувшись во весь рост прямо перед укрытием. Ему не хватило всего одного шага, чтобы оказаться в безопасности. Каска соскользнула с его головы и оказалась зажатой между небритым подбородком и землёй. Создавалось впечатление, что он напоролся на её твердый край и умер от этого.

- А вон Федька Кулаков! – Семён и стряхнул землю с кончика носа. - Как он деньги любил! Даже в добровольцы записался ради повышенного денежного содержания.

- Не может быть.

- Точно говорю, я с ним лет пятнадцать рядом работал. - Вполголоса проговорил он, обращаясь как бы к самому себе. - Какой теперь толк для него во всех накопленных деньгах?

Весь остаток бесконечных суток Пётр участвовал в непрекращающихся боях.  Он автоматически стрелял из винтовки, падал от близких взрывов на дно окопа и урывками спал там же. Его охватило страшное безразличие к своей судьбе.

- Может быть, завтра, на следующей неделе или через месяц я буду лежать где-нибудь? - Рассеяно думал он. - Такой же застывший, такой же жёлтый, с точно так же полуоткрытыми глазами. Ради чего?

С другой стороны, как и все люди, во все времена он надеялся, что выживет.

- Если так случится со мной, я всегда буду благодарен судьбе за то, что остался жив. – В редкие минуты тишины размышлял Пётр. - Я бы почувствовал вкус настоящей жизни, во всей её полноте. А когда настанет её естественный конец, скажу:

- «Я славно пожил и прожил своё».

Утором порядком поредевшую роту отвели в тыл. Шелехов безучастно сидел на холодной земле, когда подъехала одна из уцелевших машин, доставившая их на передовую. На полу открытого кузова лежали тела некоторых убитых во время недавних боёв. Водитель и человек из тылового опорного пункта вышли из кабины.

- Где у вас метсанбат? – обратился тыловик к Петру. - Мы совсем заблудились.

- А вам зачем?

- Покойников назад в Сталино везём, – хмуро сообщил небритый водитель. - Приказано забрать умерших.

Из груды человеческой плоти торчали две ноги в рваных портянках. Петру эти  ноги показались смутно знакомыми. Он даже с усилием встал и подошёл к полуторке.

- Да это же Глухов, – сказал он, узнав корявые ноги погибшего горняка.- Не повезло, бедняге…

- Ты смотри-ка, весь как решето. - Водитель сочувствующе покачал головой. - Это, должно быть, миномёт постарался.

Пётр заметил лежащего в сторонке сержанта Кошкина, лицо которого перерезал окровавленный след от осколка. Ещё одному труппу распороло живот, так что вывалились скользкие кишки. Присмотревшись, он  спросил:

- Кто это?

- Этот-то? Погоди-ка. – Водитель с трудом повернул голову трупа. - Ах да, это командир роты лейтенант Ивлев.

В эту минуту к машине поднесли несколько новых тел. Водитель с помощью Петра деловито забросил тело молодого парня поверх всех, а затем заботливо сказал тыловику:

- Не подержишь ли голову лейтенанта?

- Зачем это?

- Его ноги высунулись слишком далеко. У нас вывалится весь груз, если его не подвинуть...

Машина медленно тронулась, и мёртвые тела мелко тряслись друг на друге. Вдруг из груды плоти вылезла чья-то рука. Петру показалось, что она принадлежала Семёну Глухову, хотя в данном случае было совершенно неважно кому именно.

Глава 9

Свою первую увольнительную Иоганн Майер использовал, бесцельно бродя по недавно оккупированному городу. Боевые действия здесь почти не проходили, поэтому присутствия войны совершенно не чувствовалось.

- Как быстро обычные люди приспосабливаются к любым изменениям! – удивлялся он, присматриваясь к необычной обстановке.

Для коренного жителя Дрездена эта прогулка казалась путешествием в далёкое прошлое. Улицы города Сталино, которому накануне вернули прежнее название Юзовка, оказались заполненными народом.

- Только сменилась власть, а обыватели уже привыкли…

Работали всевозможные магазины, хотя в них мало что можно было купить. Люди спешили на работу или просто прогуливались по кривым улочкам.  Женщины с большими продуктовыми сумками, возбуждённо приветствовали друг друга и останавливались немного посплетничать.

- Во всём мире заботы женщин одинаковы, – подумал неженатый Майер. - Мужчины, дети и еда…

Вороватые подростки стояли, прислонившись к деревянным заборам с руками, засунутыми в карманы широких штанов. Они  небрежно держали в зубах чадящие папиросы и подозрительно смотрели на проходящего мимо солдата.

- Настоящие «гавроши». – Он с опаской косился на них.

Открылись небольшие частные кафе и рестораны с неплохой едой. Совсем недавно заработал чудесный театр и несколько кинотеатров. Иоганн прогуливался, впитывая в себя запахи мирного существования, и никак не мог вдоволь насытиться.

- Это так напоминает о моём доме и жизни без пулемётов или сапёрных лопаток. – Изумлённо размышлял он. - О нормальной жизни без военной формы…

Две ночи спустя их отделение неожиданно подняли с постели сразу за полночь. Фельдфебель Пичке ввалился в комнату, где квартировали подчинённые и со всей дури гаркнул:

- Построение на станции!

- Что, чёрт возьми, случилось? – спросил сонный Вилли.

- Нужно максимально быстро разгрузить поезд с боеприпасами.

- Пленных что ли не хватает?

- Эти доходяги будут год разгружать. – Сказал Пичке и выругался. - Проклятые ублюдки!

Недовольно, но тихо ворча, Иоганн вместе со всеми собирался на авральную работу. Железнодорожная станция располагалась примерно в километре от их временного дома, и переться туда в морозной темноте не очень хотелось. Пока они шли неорганизованной ночной толпой, Майер рассеянно думал:

- Есть что-то умиротворяющее в этой железной дороге, даже несмотря на то, что паровозы и вагоны русские. Как она напоминает мне о детстве и мирном времени!

Спокойная внешность спящего города оказалась обманчива. Дело было в продолжавшихся круглые сутки налётах русских бомбардировщиков.

Длинная колонна грузовиков уже стояла наготове, рядом с прибывшим из Германии поездом. Весь наличный состав спецсоединения, независимо от звания, подключили к этой работе. Хотя термометр показывал ниже нуля, все быстро взмокли. Пленные таскали боеприпасы, как лунатики, медленно и бесшумно.

- Если русские, застигнут нас сейчас, то спаси Господи наши души! – проговорил осторожный Францл. - Кругом полно боеприпасов.

- Нужно порыскать вокруг в поисках укрытия на этот случай.

- Я когда ходил отлить, то нашёл подходящий. – Признался домовитый Ковач. - Бетонный блиндаж, перекрытый брёвнами…

- Он достаточно большой, чтобы укрыться нам всем?

- Вполне.

От бесконечных ящиков со снарядов у Иоганна уже дрожали ноги. Солдаты и русские военнопленные сновали взад и вперёд, а рядом шумел капитан Кребс, следивший, чтобы никто не останавливался.

- Не бросать! - Он сыпал идиотскими указаниями и постоянно ругался. Капитан был единственный, кто палец о палец не ударил.

- Вы слышите? – спросил остановившихся товарищей Вилли. - Кажется, мне послышалось гудение самолётов, выискивающих цель.

- Точно, русские прилетели…

На дальнем конце города стали видны огненные вспышки, за которыми последовали два глухих взрыва. Гул стих, все опять продолжили работать, как рабы, и один за другим машины с грузом отправлялись в сторону фронта. Через час самолёты противника вернулись и сбросили новые бомбы, причём значительно ближе.

- Какого чёрта им нужно? - спросил озабоченно Пилле. - Неужели они нас засекли?

- Кто-то нарушил светомаскировку…

- Заткни пасть, – рявкнул трусоватый Кребс. - Они выследят нас по вашим разговорам довольно скоро!

Русские продолжали настойчиво кружиться над головами. В течение нескольких минут нервы были натянуты до предела. Затем неожиданно совсем близко Иоганн увидел две красные вспышки. Осветительные ракеты  взлетели таким образом, что пересеклись по диагонали над  станцией.  Яркий в их свете Францл в ярости крикнул:

- Мерзавцы выдали нас!

- Они подсказывают, куда нужно бомбить. – Догадался долговязый Пилле. - У них, должно быть, тут находятся шпионы…

- Быстро прячемся! - заорал Ковач и побежал показывать укрытие. - Бомбить могут начать в любой момент.

Они  ринулись в убежище, но не сразу его нашли в темноте. Иоганн слегка запаниковал, и лишь протиснувшись вниз успокоился.

- Слава Богу!

Сразу ничего не произошло, лишь самолёты продолжали монотонно кружить. Казалось, что их даже стало больше. А затем начался настоящий ад. Сотрясающие землю взрывы, лязг летящего металла, действующий на нервы звук раскалывающихся брёвен. Солдаты плотно жались друг к другу и наклоняли головы к самому полу.

- Почему не стреляют зенитки? – спросил неизвестно кого Вилли.- Заснули они что ли?

- Попрятались, трусы…

Внезапно заговорили немецкие зенитки. Сквозь грохот взрывающихся бомб улавливался звук их заградительного огня. В нос ощутимо шибанул неприятный запах гари.

- Что горит?

Очевидно, вся окружающая местность пребывала в сплошном пламени. Ночные бомбардировщики теперь летали совсем низко, их пропеллеры жужжали, как огромные жуки. Следующий взрыв заставил вздрогнуть саму землю под ногами.

- Боеприпасы взорвались, – обречённо решил Майер. - Храни нас Господь!

Металлические осколки со свистом пролетали над их головами. Балки и обломки каменной кладки летали по воздуху, как рои пчёл. Казалось, привычный мир вокруг  раскололся напополам…

- Конец! – прошептал кто-то в мигающей темноте.

- Может нас не зацепит?

- Мы не переживём ещё одного взрыва в этой норе…

Когда, наконец, наступило временное затишье, Вилли осторожно высунул голову наружу. Железнодорожная станция обрушилась,  как карточный домик. Весь район был в сплошном дыму и огне.

- Поезд с боеприпасами разлетелся на мелкие кусочки, – выдавил он шероховатые слова. - А на месте склада горючего гигантская воронка.

- Главное нас не зацепило.

Францл неподвижно лежал на полу землянки, прижавшись к бетонной стенке. Майер наклонился к нему, посмотреть, жив ли тот. Он едва расслышал, как его товарищ тихо ругается в своей обычной манере.

- Жив? – поинтересовался перепачканный пылью Иоганн. - Я подумал на секунду, что мы потеряли тебя.

- Не дождётесь…

Жужжа своим фонарём с ручным генератором, Майер посветил на недовольно бурчащего рядового. Францл поднялся на ноги и повернулся к нему белым, как полотно лицом.

- Кажется, меня зацепило.

- Прямо по его взъерошенной шевелюре пролегла косая борозда, сделанная осколком бомбы, который начисто сбрил волосы так, что осталась красная полоса на голом скальпе.

- Господи, – только и смог сказал он. - Как же мне страшно!

Солдаты один за другим выбрались из спасительной землянки. Возле них, рядом с перевёрнутой повозкой лежали две лошади. Одно из животных было мертво. Другая кобыла пронзительно ржала так, как только может кричать умирающая лошадь.

- Пристрели её, Вилли, – попросил сердобольный Иоганн. - Я не могу больше этого слышать…

Поодаль лежал пожилой крестьянин в последней предсмертной агонии. У него была распорота грудь от живота до подбородка. Его согнутые руки придерживали вывалившиеся наружу подрагивающие кишки, как будто он хотел запихнуть их обратно.

- Пить! - Его дыхание стало прерывистым, а кровавая пена выступила на ощерившихся зубах.

Широко открытые глаза, беспрестанно бегали из стороны в сторону, как будто он следил за огромным часовым маятником.

- Где же все остальные? – оглянулся кругом Францл. - Остался ли ещё кто-нибудь?

- Вон там появились.

Один за другим солдаты выползали из своих укрытий. Однако многих в ту ночь так и не досчитались. По дороге домой Майер наткнулся на воронку, достаточно большую, чтобы вместить с десяток человек. На дне валялась сплошная масса окровавленной одежды и разорванных человеческих тел. Это выглядело так ужасно, что его стало тошнить.

- Так вот оно какое, истинное лицо войны. – Потрясённо подумал он. - Кровавое и грязное…

***

Рота обеспечения потеряла при ночном налёте девятнадцать человек убитыми, и ещё больше тяжелоранеными.

- Наши потери больше чем были за всю войну в Европе. - Капитан Кребс в последующие дни казался совершенно подавленным.

Он хотел продолжать отдавать распоряжения в привычной отрывисто-грубой манере, но мог выдавливать из себя лишь лязганье зубов.

- Создалось впечатление, что наш командир  пал духом. – Поделился с друзьями Ковач. - У меня тоже тяжело на душе,  но Кребс  настолько морально разбит, что один его вид избавил меня от такого настроения.

- Точно, – согласился злопамятный Вилли. - Каким-то магическим образом вымученный тон капитана придаёт мне уверенности в себе.

В целом та проклятая жизнь, которую вели солдаты тылового подразделения Вермахта, начала всем порядком надоедать. Иоганн вскоре напористо предложил товарищам:

- Я хочу избавиться от такой службы и попроситься в боевые части. Вы со мной?

- Вряд ли на фронте будет хуже, – согласился Пилле и махнул рукой. - Там, по крайней мере, можно давать отпор.

- Когда убиваешь других, возможно, притупляется боязнь того, что убьют тебя. – Глубокомысленно изрёк Францл. - Хотя шансы погибнуть, конечно, выше…

На следующий день они всем отделением дружно написали рапорта с просьбой о переводе в действующую армию. Однако пока натужно крутились винтики военной машины, им предстояло решать более приземлённые задачи.

- Опять осмотр! - В роте по-прежнему регулярно проводились проверки одежды и обмундирования.

Все солдаты специального соединения должны были еженедельно выстраиваться шеренгой и предъявлять своё нижнее белье. Капитан Кребс проводил инспекцию лично, но теперь придирок стало меньше. Для проверки существовала веская причина, у всех появились вши, и их число увеличивалось с фантастической быстротой.

- Скорость, с которой размножаются эти паразиты, должно быть, является биологическим феноменом. – Признался озабоченный Вилли. - Каждый вечер я устраиваюсь перед масляной лампой и охочусь за незваными маленькими гостями, но их становится только больше...

- Я тоже.

- И я.

Солдаты внимательно просматривали каждый сантиметр своей одежды, от нательных рубах до шинелей, и беспощадно давили этих тварей ногтем большого пальца, пока не раздавался щелчок, или же стряхивали их в пылающую печь. Старшина роты, на постоянные просьбы чаще менять нижнее бельё, реагировал слабо:

- Не положено.

- Вши заели.

- Положено раз в неделю солдату мыться и менять исподнее, значит так надо. – Поучал он надоедливых просителей. - Где я вам изыщу дополнительное обмундирование?

- Но можно же хотя бы два раза в неделю сдавать вещи в стирку?

- Нет, – категорически отрезал бывший булочник из Верхней Силезии. - Ищите прачку среди местных…

Посоветовавшись, друзья командировали на поиски прачки Вилли, как самого красноречивого и немного понимающего русский язык. Солдаты  собрали всё грязное бельё, и одна из соседских женщин согласилась его постирать. Через несколько дней нужно было забрать его обратно.

- Кто пойдет за бельём? – Спросил товарищей Ковач. - Вилли сегодня в наряде, нужен доброволец.

- Давайте разыграем.

Быстро бросили жребий, проиграл невезучий Иоганн. Когда, наконец, он  нехотя отправился в рабочий посёлок, где жила прачка, совсем стемнело.

- Как всегда не везёт.

Майер с трудом нашёл нужный дом и постучал в массивную деревянную дверь. Ответа не последовало. Он подождал немного и постучал снова, на этот раз значительно громче.

- Кто там? - услышал посланник сонный вопрос и следом недовольный скрип кровати.

- Я пришёл насчёт стирки! – Громко, но с ужасным акцентом сказал Иоганн. - Меня послали забрать бельё.

- Одну минуту.

Послышался звук шаркающих босых ног, затем кто-то стал зажигать  керосиновую лампу. Лязгнул внутренний запор, и дверь медленно приоткрылась. Солдат увидел стоявшую за ней красивую женщину, завернувшуюся в ватное одеяло, её светлые волосы свободно ниспадали на покатые плечи.

- Здравствуйте! – произнёс он энергично. - Можно забрать стирку?

- Конечно, – ответила хозяйка и открыла шире дверь. - Всё готово.

Она кивнула, показывая, что понимает его чудовищную речь и жестом пригласила войти. На столе горела зажжённая лампа, постельное бельё на железной кровати смялось. На самодельный стул легко запрыгнул большой дымчатый кот. Он выгнул спину и уставился на пришельца сверкающими зелёными глазами.

- Вот посмотрите, - не очень молодая женщина, показала результаты своей работы. - Я всё постирала и даже выгладила.

- Gut.

Она одной рукой связывала бельё в узел, придерживая другой одеяло, а Иоганн положил на стол принесённую с собой буханку хлеба и добавил к ней несколько марок. Одна из купюр соскользнула и упала на пол. Он   наклонился, чтобы поднять, то же сделала женщина, и они столкнулись головами.

- Ой!

Молодой мужчина  засмеялся, и она тоже искренне рассмеялась. Смех застрял у него в горле, потому что когда женщина резко выпрямилась, то  забыла перехватить одеяло, которое упало вниз.

- Мой Бог! – прошептал по-немецки Иоганн. - Я никогда не видел подобной красоты.

Он ошарашенно смотрел на голые плечи, пышную грудь и крепкие бёдра славянской красавицы. Острый запах чистых волос буквально сводил его с ума. Майер схватил её за руки, когда она опустила, чтобы поднять одеяло и сжал кисти так сильно, что она вскрикнула:

- Больно!

- Не закрывайся, – попросил он на своём родном языке. - Я хочу смотреть на тебя.

- Пусти! – сказала она, по-женски понимая его желание. - Я тебя боюсь.

- Не бойся.

Большие голубые глаза женщины смотрели на него умоляюще, полные пугливых слёз. У неё было узкое лицо с высоко посаженными скулами и    правильными чертами.

- Ты напоминаешь мою девушку. – Признался Иоганн, а затем почти прокричал. - Пойдём!

- Подожди.

Она смущённо улыбнулась и страх в её глазах почти пропал. Женщина вдруг согласно кивнула и, все ещё улыбаясь, повторила заветное слово:

- Пойдём!

- Тебя как зовут? – спросил возбуждённый приятной перспективой солдат. - Меня Иоганн.

- Антонина. – Ответила хозяйка и взяла его за руку. - Иди ко мне…

Глубокой ночью, когда Майер нёс злополучное бельё обратно, он чувствовал себя как после трёхдневного кутежа. Тело звенело от дурманящей пустоты и ему почему-то хотелось петь. Почти всю зиму, до самой отправки на фронт, Иоганн регулярно ходил в гости к красивой прачке.

Глава 10

Начиная с 26 марта 1942 года, почти месяц 13-я гвардейская стрелковая дивизия вела кровопролитные бои вблизи населённого пункта Верхний Салтов. Сражаться довелось с итальянцами и третьей танковой дивизией немцев.

- С «макаронниками» биться можно! – судачили на перекурах ветераны. – Вперёд они ни за что не полезут.

- Не то, что бешеные «гансы»…

Незадолго до весны батальон старшего лейтенанта Кошевого сменил донельзя потрёпанную в боях воинскую часть, всю зиму, просидевшую на этих позициях.

- Зарылись за зиму как кроты! – комментировали предшественников прибывшие. – Видать всё войну здеся собирались пересидеть…

Бродя по первой линии бывших немецких окопов, Михаил нашёл лог, в котором навалом лежали оставленные противником патронные ящики. В них оказалось сотни тысяч боеприпасов, а у русских ротных пулемётов своих осталось в обрез.

- Вот бы пулемётов нам достать немецких, — от неожиданности он даже воскликнул вслух. - Тогда, фриц, держись!

Набрал патронов из разных ящиков. Они попались всевозможные: бронебойные, бронебойно-зажигательные, обыкновенные, разрывные с красным капсюлем. Немецкая пуля калибра 7,9 мм против 7,62 принятая на вооружении Красной Армии.

- Саданёт такая, - радовался командир роты. – Разорвёт что угодно.

Противник все ночи палил по советским позициям, высвечивая небо и все вокруг тысячами осветительных ракет. Русская сторона молчала, патронов не хватало.

- А вдруг русские двинут в атаку? Или пустят разведку? - Тишина бесила немцев.

Иногда за целую ночь не раздавалось ни звука. Явно они «давали труса»!

- На батальон у нас, например, всего два противотанковых ружья с запасом патронов «на вес золота». – Огорчался Кошевой. - Если выстрелил и промазал — пиши объяснение!

Просьбу ротного будто услышал кто-то, начальник хозвзвода привёз прямо на КП четырнадцать немецких пулемётов МГ-34. И один дюралевый станок весом не больше семи килограммов.

- Весь пулемёт с сошкой весит килограммов двенадцать. - Удивлялся один из немногих оставшихся в живых ветеранов Павел Лисинчук. - Это против «Максима» в 70 килограммов.

Пулемёт МГ-34 являлся основным у немцев. Был принят на вооружение в 1934 году и использовался как ручной, лёгкий станковый, зенитный и танковый. Темп стрельбы примерно 700–800 выстрелов в минуту. Прицельная дальность до 2000 метров.

- Пошли я покажу вам, где лежат гостинцы. – Кошевой провёл пулемётчиков к найденному складу.

Солдаты приволокли ящики с патронами из лога и занялись изучением устройства пулемёта. Михаил тоже изучил его досконально.

- Совершенство, верх военно-технической мысли. – Вывод лучшего пулемётчика военного училища был однозначным. - Гениальная простота конструкции. Подача ленты при стрельбе справа или слева, как удобней.

- Охлаждение воздушное, - поддакивал Лисинчук. - Но когда раскаляется ствол, замена его занимает три секунды. Три щелчка и новый ствол в ствольном кожухе, веди стрельбу! Лента металлическая гибкая, по пятьдесят патронов, соединяется патроном стыковкой «в гнездо», и она может быть бесконечной, только успевай, наращивай. Ни сырость, ни сушь в жару ему не помеха! Наш же — капризный. То перекос патрона, то отсырела хлопчатобумажная лента, то закипела вода в кожухе.

Безмятежная весна, несмотря ни на что, вернулась на Харьковщину внезапно и смело, не обращая внимания на реакцию людей. За это время  Михаил освоил пулемёт досконально. Потом раздал по трофейное оружие по своим взводам.

- Задача такая, — инструктировал он подчинённых. - Не давать фрицу покоя, ночами с ложных огневых точек из траншеи вести ответный огонь беспощадно!

Так с середины апреля батальон усилился немецкими пулемётами. У Михаила остался станок, остальные пулемёты устанавливались на сошках.

- Я сам пристреляю опушку леса за ручьём, - решил практичный Михаил. - Самую опасную и вредную.

Из ложного дзота правее своего КП, он несколько ночей «давал жизни» пулемётчикам противника.

- Выбивал на нём настоящую чечётку…

У советского пулемёта Дегтярёва имелся общий спусковой крючок. Сам ухитряйся, когда дать одиночный выстрел, тройной или целых пять. Это не каждому дано, обычно вылетало три-четыре пули. У немецкого «зверя» два спусковых язычка. Длинный на долгую очередь, на нём короткий на одиночные. Вот и «чечётка»!

- Как ты на нём работаешь! – недоумевал Лисинчук. – Косишь фрицев, как траву.

Вдруг пулемёт после нескольких дней безупречной работы отказал. Сломался боёк затвора.

- А где взять запасной? – ломал голову ротный.

Распилил шомпол от немецкой винтовки, сделал новый стержень с бойком. И снова поломка!

- Боёк как бритвой срезает.

Никто не понимал почему. Всю ночь думали, а утром вышли со старшиной Градобоевым из блиндажа. Поставили пулемёт на приклад и прикидывали, как быть. Старшина копался в затворе, а Кошевой глянул в дуло, что категорически запрещено уставом. Отвёл ствол чуть в сторону и тут внезапно раздался выстрел над самым ухом.

- Это ещё одна моя верная смерть прошла мимо! – сказал побледневший командир. – Буквально просвистела…

Совместно сушили головы над проблемой ночь, другую.

- Ура! - Кошевой перед рассветом вскочил с топчана, ухватил злосчастный пулемёт и, вынув ствол, обнаружил на его конце, в пламегасителе, ощутимый слой нагара. Буквально через минуту он удалил нагар, и пулемёт заработал как зверь.

***

В конце марта позиции роты под командованием старшего лейтенанта Кошевого буквально поплыли, траншеи заполнила талая вода, ожившая после сильных оттепелей. По всей обороне, особенно у берега Северского Донца, вытаивали сотни и сотни убитых немцев, бойцов и командиров Красной Армии…

- Ишь ты, сколько народа наваляли! – Старший сержант Лисинчук недавно возглавил батальонную разведку и часто ходил за линию фронта. Поэтому он знал, о чём говорил.

- Не говори.

- И это только за одну зиму и лишь на нашем участке…

Боевая часть словно очутилась посередине необъятного кладбища. Ночами похоронные команды из дивизии собирали павших, складывали их неопрятными «копнами» по берегу, чтобы позднее отвезти в тыл.

- Это ж, сколько русских мужиков положат в землю за всю войну? – гадал ротный, оприходовав погибших. – Подумать страшно!

Он вышел покурить на свежий воздух, в блиндаже от постоянного курева было не продохнуть. Командный пункт роты располагался центре обороны, рядом    начинался спуск в лог, а за ним вид вдаль по берегу своенравной реки.

- Жуткое зрелище, - расстроился впечатлительный Михаил. - Десятки «курганов» из мёртвых тел кругом, где каждую минуту может оказаться кто-то из нас!

Немцы и итальянцы лежали поодиночке, лишь кое-где кучками, как их убили зимой. Ночами приходилось передвигаться перебежками, поверху, рядом с траншеями и ходами сообщений.

- Внизу сразу начерпаешь воды и грязи полные сапоги.

Причём свернуть в сторону нельзя, в темноте наткнёшься на будто металлическую руку или ногу не оттаявшего ещё трупа…

- Не могли черти убрать сразу! – Лисинчук бесшумно подошёл сбоку и пристроился курить рядышком. - Пригреет солнышко, вонять будут нестерпимо…

- Кого здесь больше погибло? – навскидку прикинул Кошевой. - Пожалуй, одинаково.

- Не, наших больше. - Протянул Павел и выбросил окурок. - На нейтралке я насчитал немецких трупов сотни четыре-пять. Итальянцев же половину переколотили, половина замерзла.

- Откуда знаешь?

- На днях я зашёл в их оттаявший блиндаж, человек десять лежат в застывших позах. Документы собрали, вернулись, но наград как видно не получим, «язык» был живой нужен.

- Точно! – смеясь, подтвердил командир.  - Смотришь, бывало, в стереотрубу или бинокль, стоит противник, обмотался одеялами, которые набрал в соседнем селе, и прыгает, как заяц.

- Одежда у немца не чета нашей…

Кошевой посмотрели в бинокль на вражеские позиции и спросил:

- Почему «языка» взять не можете?

- Да не везёт катастрофически! – признался сержант. - Вчера пошли гурьбой, целых пятнадцать человек с винтовками. Я за командира взвода. Обходим полыньи, от воды поднимается пар, мгла кромешная...  Вдруг перед нами возникают немцы, тоже разведка, столько же человек.

- Ишь ты!

- Вокруг гладь, ни бугорочка, на три километра чистенький снежок… Мы посередине поля, между нами несколько метров. Постояли. Что делать? Винтовка есть винтовка, автомат есть автомат. Ближний бой непредсказуем. Мы их ополовиним, они нас всех срежут.

- Точно.

- А те тоже думают. Они ведь не знают, что у нас винтовки, оружие закручено белым. Идти на самоуничтожение никому не хочется… Мы пятимся назад, и они тоже. Пятились, пятились и скрылись.

- Смотри особому отделу об этом ни звука, - предупредил Кошевой. - Всех могут пересажать.

Противник при последних словах начал внезапно интенсивно обстреливать церковь на юру перед устьем небольшого ручья. Праведные католики расправлялись с православной церковкой, внутри которой вырыл себе блиндаж командир первой роты. Кошевой мельком посмотрел на место разрывов и сказал:

- Я вчера посоветовал капитану Смирнову сменить место КП.

- Да вроде место надёжное…

- Врежет «тяжёлый» и могила готова!

Вечером того же дня Кошевой узнал, что во время очередного обстрела тяжёлым снарядом обрушило накат блиндажа и похоронило командира роты, двоих связистов и девушку-санинструктора. Разрывать не стали…

- Как накаркал.

Следующей ночью Михаил пробирался напрямую через вязкий лужок  к себе на КП, и срикошетившей пулей ему сбило с головы каску, прогнув её на затылке.

- По всему видать снайпер работает! – решил он, потирая гудящую голову. – Надо бы всё же привести ходы сообщения в надлежащий вид.

Смерть Михаила Кошевого опять прошла вскользь, но кто знает, сколько ещё будет всего впереди? Своим подчинённым он утром приказал рыть ходы сообщений и траншею в свой рост, то есть почти 190 сантиметров.

- Копайте глубже, целее будем.

Ротный первый брался за кирку и лопату, рыл вместе с командирами взводов. Его примеру последовали другие стрелковые роты. По мере углубления ещё не отошедшей ото льда земли резко уменьшились потери в батальоне.

- Каждую неделю хотя бы однажды я избегаю верной гибели. – Думал он, махая кайлом. - Это четыре раза в месяц, а за год? Может быть, архангел Михаил находится подле меня или дьявол готовит для себя…

Кто из солдат выживал в первых боях, тот черствел душой, становился «задубевшим» и равнодушным к смерти, подкарауливавшей на каждом шагу. Мысль сидела в голове одна:

- Хоть бы пронесло мимо снаряд, пулемётную очередь и особенно коварные мины, которые слышишь уже над головой, когда поздно укрыться!

***

К итальянской дивизии, перемолотой советскими частями, подошло подкрепление — дивизия из чистокровных баварцев! Они пьяные выходили на опушку за ручьём и орали:

- Эй, рус Иван! Мы вам не Италия! - Переводили те, кто немного знал немецкий. - Мы Бавария! Дадим вам жару!

Теперь отпала необходимость посылать разведку за «языками», те  сами объявились…В конце апреля, примерно в 15 часов, пьяные баварцы в который уже раз выкатили на опушку леса орудие и открыли стрельбу по  блиндажам батальона. Термитными снарядами жгли прямой наводкой.

- Ну, я сейчас вам покажу Баварию! – психанул Кошевой и метнулся к пулемётному расчёту. - Я вам, гады, устрою!

Он встал на земляной уступ и прицелился. Второй номер ловко составил ленту под две тысячи патронов! Три ствола положил справа от руки на накате.

- Поиграем, - сказал Кошевой и дал контрольный выстрел. – Не хрен орать на нас.

Тотчас баварцы, мастера своего дела, перевели стрельбу на нахальный пулемёт. Один снаряд с гулом и жаром пролетел совсем низко и грянул мимо!

- А вот так?

Стрелок дал ещё одну пристрелочную очередь и попал по щиту орудия. Следом полетело два снаряда, но расчёт успел скрыться за накат и появиться у пулемёта, чтобы дать выстрел. Ещё снаряд.

- Всё! – крикнул Михаил и выпустил в ответ пять-шесть бронебойно-зажигательных зарядов.

Пушка обиженно замолчала. Вспышек ответных выстрелов больше не было. Азартно нажав на спуск, старлей выдал длиннейшую очередь!

- Получите и распишитесь.

Орудие полетело кувырком. Фрицы, будто тараканы, бросились в стороны, но до спасительных окопов было шагов тридцать. Ни один из них не добежал туда, все полегли на той опушке замертво!

- А мы русские! – устало сказал Кошевой. – Здесь вам не Бавария, а Россия…

Война для командира главная военная академия. В данном случае командир роты пусть и удачной стрельбой, но обнаружил свой КП.    Только позднее он понял, что если врагу нанесён какой-то урон врагу, то он заплатит втрое дороже огнём артиллерии, вплоть до сверхтяжёлых мортир.

- Немец он злопамятный.

Вечером того дня весь командный состав роты сидел в блиндаже Кошевого, поднимая свои сто наркомовских грамм за меткость. Вдруг, далеко на юго-запад от реки раздался «вздох» дальнобойной пушки. В небе зашелестел крупнокалиберный снаряд.  Он неумолимо приближался и, завывая по-бабьи, ускорил полёт на снижении.

- Не наш! — воскликнул Михаил, по звуку в одно мгновение, просчитав, куда ляжет снаряд, пущенный из одного орудия.

Земля ощутимо вздрогнула. Самодельный «светлячок» в землянке мигнул и погас. Снаряд взорвался значительно левее. Гул от взрыва ещё не затих, как в землянке ввалился старшина роты Градобоев. У него в бороде и усах застряла солома, глаза расширены.

- Я оглох. – Закричал он и начал слепо шарить руками.

Оказалось, что снарядом его выбросило из окопа у входа в бывший немецкий блиндаж, где примостилось трое пулемётчиков на завтрак. Все погибли, а блиндаж завалило.

- Ведь я приказывал не занимать немецкие блиндажи, они все пристреляны. – Кошевой жестикулируя, приказал Градобоеву, оглохшему окончательно. - Беги к Бабичеву в санвзвод!

Через минуту снова чувственный вздох «кривой пушки», как бойцы прозвали сверхтяжёлую мортиру-чудовище. Вскоре снаряд, резко снижаясь победно завыл.

- Наш! – прошептал Кошевой и обхватил столб, что подпирал кровлю. - Ложись! Кто выживет, отпишите домой!..

Снаряд врезался с недолётом в десяток метров по обрезу воронки, блиндаж перекосило как бы «ромбом». На головы с потолка и стен посыпалась земля, будто из дырявого мешка.

- Надо скорей бежать вниз по логу к Северному Донцу под обрыв, - предложил Лисинчук.  – Там не достанут.

Однако люди, словно парализованные пережитыми страшными секундами, не сдвинулись с места. Последовал ещё «вздох». Снаряд с шорохом приблизился и взорвался, сделав перелёт тоже метров десять!

- Бегом наружу! – закричал Кошевой и первым бросился к выходу.   Накат из сосновых брёвен подозрительно заваливался в одну сторону, грозя сделать настоящую ловушку.

- Может, здесь переждём?

- Немцы увидели взлетевшие вверх доски и обязательно добьют нас.

Следующий снаряд немецкой мортиры вошёл в землю, пробил боковую подпорную стенку, завертелся в дыму от горящего дерева и… не взорвался!

- Ни хрена себе.

Люди в один момент просто оцепенели от дикого страха. Сидели, смотрели на снаряд, помирая от мысли, что он может взорваться в любую секунду. Со всех ног, разбросав бревна, все ринулись наверх. Встали, тяжело дыша на краю огромной воронки, куда попал предыдущий снаряд.

- Дом - пятистенок войдёт! – Определил на глаз опытный Лисинчук.

Обойдя воронку, они логом побежали к реке. Из подполья, разобранного на накаты дома, выползали по одному артиллеристы «сорокапятки», лица у всех были мертвенно-зелёные. Михаил увидел   командира орудия лейтенанта Молчанова, который после уничтожения из пулемёта орудия немцев додумался выдвинуть свою пушчонку и сделать несколько выстрелов по металлолому, тем обнаружив свою позицию. Злорадно он крикнул Молчанову:

- Это тебе за белые перчатки!

- Пошёл ты…

- Моли Всевышнего, что обошлось!

При стрельбе Молчанов взмахивал рукой в парадной белой перчатке, театрально выставив блестящий сапог...

- Пижон.

Через день после памятного обстрела солдаты лопатами рыли котлован для нового блиндажа, врезаясь в обрыв к реке, место, куда по наблюдениям, не доставали снаряды противника и тем более пулемёты.

- Это вам подарок от третьей роты! – со стороны леса появился командир упомянутой роты Столяров, неся на плечах брус.

Он улыбался оттого, что товарищи так легко отделались от очередной смерти. Вдруг от леса за ручьем вылетела пулемётная трасса, единственная и короткая. Она попала прямо в цель.

Столяров свалился убитый наповал, у Кошевого около лба и затылка прошли две, задев за каску так, что она слетела с головы.

- У Градобоева булькает кровь! – прислушался он к звукам справа.

Михаил лежал, боясь тронуть голову. Повернул головой туда-сюда, шея на месте. Бедолаге старшине пуля прошила нижнюю челюсть навылет.

- Вот что значит увлечься какими-то планами, да на открытом опаснейшем месте. – Запоздало подумал ротный.

Спустя короткое время вернулся в роту Градобоев с обезображенным пулей ртом. Кошевой его по-товарищески пожурил:

- Зачем тебя сюда принесло?

- Не захотел эвакуироваться в тыл.

- Зря, — скривился Кошевой. - Мы рано или поздно погибнем тут, как пить дать.

Это было великое счастье, опять редкостный случай! Ещё раз костлявая только взмахнула косой над нами...На другой день, закончив строительство, организовали праздничный обед.

- Теперь нам обстрел не страшен.

Заместитель по строевой части Голосуев, сидя у передней стены нового погреба, травил очередной анекдот, которыми он был будто напичкан. Свет проникал от входа через оставленную щель сверх поворота окопа-входа. Снаряд с воем пронесся высоко в небе.

- Мазилы, - Голосуев прервался на мгновение. – Видите заряд взорвался далеко за Донцом.

Вдруг крупный осколок влетел в щель-просвет и по касательной врезался в лоб рассказчику.

- Твою мать! – только и сказал он.

Кровь ручейками хлынула по его щекам. Голосуев быстро вырвал горячий осколок и его тут же перевязали.

- Бывает же такое! – никто не верил, что осколок мог случайно попасть в узкую щель.

Внизу, под крутым береговым склоном, у самой реки, КП устроили прямо по-барски. Обили стены рейкой с дебаркадера,  старшина даже повесил на стену спасательный круг.

- Красота! – восхищался Лисинчук. - Топчаны, вместо земляных, сделаны из досок. Стол дощатый, воюй, не хочу.

Накатов сверху пять-шесть, отчего в этом убежище стало значительно тише, особенно от пулемётных трасс и взрывов снарядов. От лога вскоре выкопали ход сообщения глубиной в два метра, а сверху накрыли дощатой решёткой с дёрном для маскировки с воздуха.

- Можно ходить не пригибаясь.

Ход вёл к левому пулемётному дзоту. Оттуда ко второму, перекрывавшему стык с соседями огнём пулемётов в три ствола «Максимов» и двух МГ.

- Теперь фрицам на этом стыке не пройти! – успокоился, наконец, Кошевой. – Можно спокойно жить.

Этот ход-траншея с полами из досок стал как бы эталоном для всех, у пулемётчиков потери в людях прекратились.

- Всего-то надо было поработать головой и руками, - поучал довольный ротный. – Воевать надо уметь.

Снег незаметно сошёл полностью и открылся безрадостный пейзаж.

После осенних боёв осталось поле, изрытое воронками глубиной до пяти-шести метров от тяжёлых снарядов. Поле казалось будто лунным. Ни кустика, ни травинки лишь голая, изрытая глина, напичканная осколками, костями и отравленная толом.

- Надо бы всё же зарыть немцев, - посоветовал командиру Лисинчук. – Воняют, сил нет.

Кошевой приказал закопать трупы бывших врагов там, где они лежали, в ямы от снарядных разрывов. Весь остаток весны, прозрачными лунными ночами они светились каким-то мерцающим светом и пугали верующих солдат…

Глава 11

Пока 33-я стрелковая дивизия стояла на переформировании в Пятигорске в неё постоянно вливались новые резервы, с целью пополнить изрядно поредевшие ряды.

- Сплошной молодняк набирают! – ворчал сержант Захаров, критически рассматривая неровный строй новобранцев.

Среди новоприбывших было довольно много юнцов, некоторые на два-три года моложе самых младших солдат, остатков довоенной кадровой армии. Большинство из них прибыли сразу после того, как прошли краткий курс подготовки.

- Неужто всех мужиков в России уже призвали?

- Погодь малёхо, – успокаивал сослуживца Григорий. - Как зачнут на передовую  гнать сибирские дивизии, тогда и посмотрим, чья сила переборет…

- Думаешь?

- Под Москвой они немца здорово шуганули.

- Скорее бы!

Молодёжь обращалась к ветеранам уважительно, будто те офицеры. Сначала они не верили своим ушам, но некоторые парни напускали на себя начальственный вид и нещадно гоняли молодых бедолаг. Когда один из старослужащих ефрейтор Колосов стал крепко донимать  наивного новичка и практически сделал из него своего слугу, Григорий и Захаров остановили наглеца:

- Снимай сапоги!

- Зачем?- спросил Колосов.

- Хочу начистить их.

- Ты шутишь? – удивился кривоногий ефрейтор. - Не пойму тебя Шелехов.

- Что ж тут непонятного, Ваше благородие? – Обманчиво мягким голосом сказал Григорий. - Ты, видать, захотел себе вестового завести…

- Что ты несёшь?

- А то! – рявкнул Толик Захаров. - Чего же ты тогда Новикова гоняешь, как собственного ординарца?

Колосов смутился, а Григорий продолжил отчитывать его в недвусмысленных выражениях. После того как ефрейтор пообещал больше не трогать молодого солдата, Захаров подозвал Новикова.

- Эй, послушай! - крикнул он. - Погоди-ка минутку! Я хочу с тобой поговорить!

- Иду! - Бедняга послушно подошёл к ним.

- Ты зачем здесь служишь?

- Чтобы научиться воевать.

- Так будь же немного поэнергичней, если не против, приятель!  Тебе же завтра может в бой идти, а ты бегаешь за спичками для Колосова…Понятно?

- Так точно, - мальчишка залился алым румянцем. - Я думал так правильно.

- Послушай, сынок, - сказал Григорий авторитетно. - Говорю для твоего же блага. Если ты когда-нибудь опять вздумаешь обращаться  к нам как к офицерам, ты меня тогда узнаешь! Я тебя на части разорву! Понял?

- Теперь да.

Ветеранов дивизии тоже можно было понять. После довольно вольготной зимы, проведённой в расслабляющей обстановке кавказских пейзажей, весной снова началась муштра.  Ровно два дня после полной комплектации части им позволили расслабиться. На третий день лейтенант Большаков, недавно назначенный командир взвода сообщил, что он приготовил:

- Три часа ежедневных занятий, чистка оружия и починка снаряжения, проверки.

- Всё как всегда. – Пробурчал из второго ряда строя Григорий. - Лучше бы сразу на фронт.

- Что-то непонятно Шелехов?

- Никак нет!

- Я лично буду всё проверять. – Накачивал подчинённых Большаков. - Кроме того, хочу подчеркнуть, что не потерплю малейшей расхлябанности или нарушений установленного порядка. Командиры взводов и сержанты должны следить за поддержанием самой строгой дисциплины, особенно за надлежащим отданием чести. И чтобы я не видел командиров отделений, фамильярничающих со своими солдатами! Если что-то замечу, то вынесу самое суровое наказание! Раз-зойдись!

Все были чрезвычайно обозлены, но оставалось только извергать проклятия и сетовать на небеса. Захаров больше других пришёл в ярость:

- Мы там ползали в грязи,  нас в любой момент могли прихлопнуть, что ночью, что днём, так что каждый превратился в комок нервов, а тут появляется эта вонючка и портит жизнь...

- Выслуживается гад!

- Попомните мое слово! Этот чёртов мерзавец ещё получит  орден. Более того, он, очевидно, получит его как раз за то, что гоняет нас в хвост и в гриву!

Теперь взводу приходилось маршировать под палящим солнцем строевым порядком по всей форме, более того, с надетыми противогазами. При этом лейтенант Большаков не хотел поручать кому-либо, командовать, он обожал сам отдавать приказы.

- Лечь! Встать! Кругом! На живот! Ползком вперёд!

Солдаты отрабатывали атаку с винтовками наперевес вновь и вновь. Иногда используя пулемёты и штыки, они демонстрировали технику падения на землю, как будто это основное занятие на войне.  Большаков нещадно заставлял  отрабатывать строевой шаг, которым ходят на параде.

- Боже Всемогущий! – думал Григорий, маршируя как в молодости. - Всего на расстоянии сотни километров солдаты гибнут в окопах, а нас тут тренируют ходить стилем парадных колонн!

Сержант Захаров отвёл их отделение в укромное место, там, где не так было видно этой сволочи лейтенанта.

- Я вас умоляю, - уговаривал товарищей Анатолий. - Давайте сделайте пару этих выкрутасов, чтобы ублажить его!

Как деревянные куклы, солдаты вскидывали руки вверх для отдания чести, то опускали их вниз. Когда появлялся лейтенант, сержант зычно орал во весь голос:

- Шелехов, а ну-ка, локти держать прижатыми!

- Слушаюсь!

- Вот так лучше!  Новиков, выше голову! Юлин, а ну-ка, выпрями свои сальные пальцы!

Наконец Большаков оказался удовлетворён и объявил два часа личного времени. Большинство солдат отвалило в казарму. Группа ветеранов отошла в сторону гор, и остановились у небольшого узкого озера.

- Думаю, что хороший спортсмен смог бы добросить ручную гранату от одного берега до другого. – Задумчиво произнёс Захаров. - Как думаешь Шелехов?

- Какая разница, Толя! – отмахнулся Григорий. - Давайте лучше смоем пот и пыль.

Вода была тёмно-зелёной и мрачной, хотя и не такой грязной, как в обычном деревенском пруду. Широкий пояс камышовых зарослей покрывал берег, и ветви пары раскидистых деревьев создавали приятную тень, а их листья заговорчески шелестели на ветру.

- Вот это жизнь! – признался Толик, вытянувшись на зелёной травке. - Даже не верится, что где-то война…

- Подожди немец подойдёт, - пробурчал раздевающийся Григорий. - Поверишь мигом!

- Откуда здесь «фрицам» взяться? Вечно ты всем недоволен, Шелехов! – удивился добродушный сержант. - То тебе не так и это не эдак…

- Молчи, балабол!

Говорить ему не хотелось. Впервые за много лет Григорий мог спокойно поплавать в тёплой воде и поэтому, быстро раздевшись, нырнул рыбкой в манящую глубину. Захаров со смехом и шумом последовал за ним. Делая резкие мощные гребки, Григорий сделал несколько кругов, потом подплыл к  сержанту и схватил под водой его руку.

- Что такое? - спросил тот.

- Притворяйся, что ничего не заметил. - Быстро сказал Григорий. - Делай вид, что мы просто развлекаемся.

- Ты скажи прямо, в чём дело?

- Посмотри хорошенько вон туда левее, вблизи другого берега. – Он слегка кивнул, указывая на противоположный берег. - Видишь что-нибудь?

- Да ничего я не вижу.

- Ладно, а я вижу оружейный ствол. А как раз сейчас зашевелились камыши. Там кто-то есть.

Анатолий медленно повернул голову и понял что товарищ прав.  Ствол тупорылого немецкого автомата смотрел прямо на них. Сержант в полголоса, приказал:

- Давай из воды, и как можно спокойнее!

- Я то спокойный…

- Уже накупались? - спросил Новиков, пыхтя рядом с ними.

- Пошли. - Весело крикнул Григорий. - Давайте посмотрим, как поживают наши вши.

Под прикрытием густых зарослей камыша он рассказал остальным о том, что они увидели.  Захаров считал, что не нужно поднимать по тревоге всю роту из-за двух ничтожных немецких диверсантов.

- Мы с ними сами справимся! - уверенно пообещал он.

- Точно. – Поддержали его другие бойцы. - Возьмём в плен, может медали дадут…

- Жди.

Никакого оружия не было, только учебные гранаты.  Полураздетые и безоружные, они стали осторожно пробираться вдоль озерца, под прикрытием густых камышей.

- Руки вверх! - крикнул Захаров, подобравшись к месту, где прятались автоматчики. - Вылезайте, мать вашу.

Но ничего не произошло, возможно, немцы просто не поняли приказа.

Тогда Григорий швырнул в самую середину ручную гранату, и все камышовые заросли пришли в хаотичное движение.

- Ого, сколько их! - воскликнул  Новиков, когда увидел цепочку сдающихся гитлеровцев.

- Как они туда поместились?

- Да они могли перещёлкать нас как куропаток….

Они стояли полуголые и не верили своим глазам. Из камышей появились восемь немцев, вооруженных до зубов и подняли вверх руки.

- Руки вверх. - Захаров криком выстроил их.

К этому времени со стороны казарм бежала  половина роты с винтовками наизготовку и, подбежав, начали хохотать:

- Посмотрите на этих водолазов!

- Почему бы тебе Шелехов не исполнить туземный танец?

- Сами танцуйте!

- Это, наверное, новый способ боевых действий, бродить вокруг врагов полуголыми!

- Я бы на тебя посмотрел? – возмутился Григорий и сплюнул. - Пошли бы вы выступать... знаете куда! Что вы тут развопились? Мы им «гансов» преподнесли на серебряном блюде, а они ещё выкаблучиваются…

Когда  процессию из пленных и полуголых бойцов увидел лейтенант  Большаков, он был ошеломлён.

- Что это здесь такое происходит? Немедленно одеться по форме и доложить командиру роты!

- Наша одежда осталась на берегу.

- А почему вы сразу не забили тревогу? - строго спросил лейтенант.

- Мы подумали, что их  немного, и хотели застать врасплох.

- Впредь, будьте так любезны, предоставьте думать мне.

Анатолию тут же пришлось стать переводчиком. Оказалось, что немцы были заброшены на парашютах прошлой ночью. Им удалось добраться до камышовых зарослей, и они планировали атаковать днём, но не решались на это из-за  численного превосходства противника.

- Правильно, что не решились.

Допрос оказался совсем нелёгким. Приходилось вытягивать из них каждое слово под угрозой пистолета. Большаков допытывался, кто был их командиром, но они не хотели отвечать. Даже его размахивание пистолетом не дало результатов.

- Товарищ лейтенант, посмотрите! - Один из молодых солдат показал командиру значок офицера войск СС, который нашёл в камышах.

- Отлично. - У Большакова при виде двух золотых молний, от бешенства даже выступила пена на губах. - Я даю вам пять минут на принятие решения, если не укажите командира и не расскажите своего задания, то всех расстреляет.

- Может лучше в штаб отправить?

- Переводи!

Приказ потряс многих немцев. Некоторые стали молить о пощаде, но  Большаков оставался непреклонен. Прошло три минуты, в течение которых пленные торопливо переговаривались друг с другом. Лейтенант приказал расстрельной команде приготовиться и посмотрел на свои наручные часы.

- Осталась одна минута, - сказал он зловеще. - Расстреляем вас, а скажем, что убили в бою.

- Не нужно! – остановил его нервный выкрик по-немецки.

Один из пленных, с широким добродушным лицом крестьянина, выступил вперёд. У него дрожала оттопыренная нижняя губа, и растерянно бегали глубоко посаженные глаза.

- Ну?

Не говоря ни слова, он обернулся и указал на угрюмого светловолосого молодого парня, который прореагировал на это предательство с иронической усмешкой.

- Обыскать. - Приказал взводный. – Захаров, ну что там?

- Компас, ручка, кусок веревки, ничего особенного.

- Расстрелять мерзавца!

Двое солдат из третьего взвода стояли ближе всех к Большакову, он кивнул им. Одного из них Григорий знал, это был  рядовой Хабаров. Другой незнакомый ему новичок. Хабаров упёрся взглядом в землю и стоял не шелохнувшись. Он был фронтовик-ветеран, и такого рода работа ему не нравилась. Юноша побледнел до кончиков волос и глядел на Большакова с ужасом, как будто не верил, что приказ адресован ему.

- Шевелитесь, - холодно сказал лейтенант. - Я не потерплю неповиновения!

Слегка пожав плечами, Хабаров двинулся к эсесовцу, чтобы повести его на расстрел. Новобранец последовал за ним, его колени заметно дрожали.

- Там сзади есть окоп…

Затем все услышали сухой выстрел, за которым быстро последовал второй. Солнце заходило за горизонт кроваво-красным огненным шаром.

- До ордена взводный явно не доживёт, - тихо сказал Григорий Захарову. - Я бы на его месте во время атаки спину не показывал.

- Некоторые военные ведут себя так, как будто у них в запасе десяток жизней, - глубокомысленно произнёс сержант. - А в бою боятся расстаться с одной!

***

На следующий день Большакова за самоуправство сняли с должности и куда-то увезли. Их взвод наконец-то отправили на боевое дежурство, и жить стало веселее. Худощавый нервный капитан спросил у Григория, умеет ли тот обращаться с пулемётом.

- Так точно! - ответил он и добавил. - Доводилось в гражданскую.

- Тогда иди и смени солдата на зенитном пулемёте вон там!

Григорий пошёл заступать, на это чёртово дежурство. Сидевший за установкой тощий солдат обрадовался, когда увидел его и сказал:

- Смена?

- Сам не догадываешься?

- Здорово! Теперь у меня есть время поспать.

- Иди, спи.

- Но кто ты, черт возьми? Никогда тебя раньше не видел.

Шелехов сказал ему,  что их взвод только что заступил на охрану.

- Слава богу, - солдат явно не спешил в казарму. - Это как раз то, что нам нужно.

- Устали спать на посту?

- Зря ты так. – Обиженно сказал он. - Моя фамилия Бровкин.

- Шелехов.

- Тебя направил сюда старик?

- Капитан? – Григорий возился с пулемётом, стараясь разобраться в хитроумном механизме. - У него довольно скверный характер, так?

Бровкин засмеялся и сказал, почти не раздвигая губ:

- Полагаю, ему не понадобилось много времени на то, чтобы устроить вам головомойку. Он всегда это делает с новичками. Он суров, старина Вилов. - Бровкин поглядел на небо. - С другой стороны капитан чертовски приятный мужик. Он наш командир роты. Не подводи его, тогда получишь то, что хочешь. Я пошёл. Смотри в оба, немецкие самолёты, не сомневаюсь, появятся с минуты на минуту.

Без особого энтузиазма Григорий до конца проверил пулемёт. Он был приспособлен под зенитные прицелы и установлен на треноге. Час проходил за часом, а самолётов не было видно.

- Может сегодня мне повезёт, - прикинул Шелехов перспективы. – В коем-то веке…

Тут он услышал гул самолёта. Через несколько минут прямо над ним прошла эскадрилья «Юнкерсов». Один из самолётов отделился от остальных. Он заложил вираж и круто спикировал, открывая огонь из всех стволов прямо по  казармам.

- Нужно спрятаться! – Григорию отчаянно захотелось залезть в укрытие. – Сижу на виду, словно сыч на дереве.

Где-то рядом заговорила зенитка, потом следующая.

- Значит, я не один, - мелькнула обнадеживающая мысль. – Нужно стрелять.

Нервничая от неизвестного ему вида боя, он снял оружие с предохранителя и выбрал цель. Самолёт неожиданно круто взмыл, затем заложил вираж и во второй раз пошёл на бомбометание.

- Упорный гад.

Григорию был отчётливо виден огонь, вырывающийся из его пулемётных стволов. В следующее мгновение послышался свист, и дождём посыпались пули, с глухим стуком падавшие вокруг сжавшегося стрелка.

- Он меня не задел? – даже удивился Григорий. Странно!

У пулемёта ужасная отдача, но, когда первые пули оказались выпущенными, Григорий сразу забыл про свои страхи и боль в плече.

- Вот гад попал в перекрестье прицела… Жать на гашетку! Сейчас!

Он прилип к вздрагивающему пулемёту и отстреливался от проклятого самолета, как только умел.

- Почему оружие не стреляет? Заклинило? Или нет… – стрелок перестал жать на бесполезный спусковой крючок и только тогда понял. - Просто закончилась лента с патронами…Не повезло мне, не смог сбить стервятника.

Вражеский самолёт пролетел,  казалось, задевая его голову, и исчез за склоном. Он как будто оставлял за собой слабый шлейф дыма.

- В конце концов, это не шутки. - Подумал Григорий и нервно закурил. - По крайней мере, я выдержал. Может быть, самолёт рухнул дальше, вне поля зрения?

Через час пришёл угрюмый парень, сгорбленный, как старик.

- Можешь идти, - кратко сказал он. - Я твой сменщик.

Шелехов был удивлён, что он никак не отозвался о его стрельбе, и сказал как можно небрежнее:

- Думаю, что я подбил самолёт.

- Уверен?

- Он дымил...

- Мне то, что с того?

- А ты сбивал самолёты?

Парень сначала ничего не ответил, яростно разгребая ногами кучу дымящихся гильз. Наконец он недовольно проворчал:

- Какого чёрта ты оставил  пустыми ленты?

- Нам надо самим набивать их?

- Думаешь, эта штуковина заряжается сама?

Григорий молча снарядил патронами одну и, не попрощавшись, ушёл. Он возвращался  в казарму сильно уязвлённым, что никто не заметил его сражения. Только Захаров сказал что, он обратил на это внимание.

- Ах да, был ещё один парень. – Анатолий стряхнул побелку с плеча. - Тот всё это время спал, но когда немец осыпал градом пуль крышу, кусок штукатурки попал ему прямо на лицо. Он тоже видел тебя из окна и пожалел, что у тебя закончилась пулемётная лента.

- Так я попал или нет.

- Не знаю, - скривился, как от зубной боли Захаров. – Но если бы не патроны, ты бы точно добил бы его. Если спросят, мы подтвердим это.

Позднее выяснилось, что Григорий таки сбил немецкий самолёт и ему дали медаль «За отвагу». Ещё через месяц дивизию спешно погрузили в эшелоны и выдвинули на встречу рвущемуся к Волге врагу.

Глава 12

Согласно календарю давно должна была наступить весна, но вместо этого снова вернулась зима. Безжалостная и жестокая русская зима, такая холодная, что всё вокруг, как по волшебству превратилось в хрупкий лед.

- В этой забытой Богом стране бывает тепло? - Синевато-белый снег хрустел под колёсами машины, как раздавленное стекло.

Закутанные с ног до головы,  сослуживцы Иоганна Майера ехали на фронт в открытых грузовиках и отчаянно мёрзли.

- Больше всего на свете завидую сидящему впереди водителю, - признался товарищам посиневший Вилли. - Его хоть защищает от холода кабина грузовика.

- Проклятый холод и варварская страна! – выругался Францл и выпустил изо рта облачко пара.

Чтобы согреться, солдаты принялись мутузить друг друга, устроив в кузове настоящую свалку. Но всё без толку. Они ещё сильнее стали дрожать и едва могли говорить, потому что их губы задубели от мороза.

- Пилле не стучи так сильно зубами, -  иронично предупредил Ковач. – Будь осторожнее, иначе сломаешь себе челюсть.

- Пошёл ты! – Ответил тот, мелко трясясь. – Ты догадываешься куда?

- Я как раз туда и направляюсь. – Пошутил Ковач и добавил.- Думаю, мы там точно согреемся…

Дизельный мотор грузового «мерседеса» продолжал  довольно урчать, но сквозь его голос начал пробиваться гул передовой. Когда Иоганн в первый раз услышал громыхание фронта, то сразу же от страха перед этим диким монстром у него мурашки пошли по коже.

- Теперь мороз у меня не только снаружи, но и внутри. – Признался он Вилли.

- А я уже давно ничего не чувствую! – равнодушно ответил товарищ. – Наверное, мы зря согласились на твоё дурацкое предложение пойти на передовую добровольцами.

Унылое свинцовое небо в состоянии сплошной облачности висело над головами  холодным, однообразным и совершенно безжалостным блином. Куда ни глянешь вокруг, повсюду один только снег, бесконечное снежное пространство.

- Выгружаемся! – последовал ожидаемый приказ командира их дорожной команды. Когда грузовики внезапно остановились посредине пустынной степи, он крикнул:

- Построение через десять минут.

- Хотя бы согреемся от ходьбы.

Через час ускоренного марша до конца замёрзшая воинская часть достигла участка лесистой местности и миновала сожженную бревенчатую избу. Рядом с развалинами стояло чёрное от пожара дерево. С него, как  гигантские  груши, свешивались три голых тела, замёрзших до твердости камня.

- Что тут произошло?

Подбородки неестественно вывернутых голов, были намертво прижаты к вытянутым верёвками невероятно длинным шеям. Тела болтались на них, покачиваясь от ветра, иногда ударяясь друг о друга.

- Смотри  Иоганн! – потрясённо сказал Пилле. - Одно из них принадлежит женщине.

- Вернее принадлежало…

- Как думаешь, за что её повесили?

- За шею! – отрезал Майер. – Чтобы она ни сделала, она не заслуживала такой смерти.

Ледяной ветер играл её льняного цвета волосами, которые доставали до узких бёдер и закрывали торчащие груди. Она болталась с правого края, привязанная первой за крепкий сук, нависший над самой дорогой.

- Какая некрасивая смерть! – сплюнул на снег Францл.

Проходя мимо, солдаты глядели на её посиневшие ноги, и почти у всех сжалось горло. Долговязому Вилли пришлось наклонить голову, чтобы не задеть тело:

- Не хотел бы я, когда умру, светить перед всеми синим задом.

- Тебе это явно не грозит, - возразил ворчливый Ковач. – В лучшем случае тебя будут отскребать после прямого попадания снаряда.

- Спасибо на добром слове! – огрызнулся Францл. – Я всё же надеюсь выжить в этой русской мясорубке…

К ночи они вышли к частично разрушенной небольшой железнодорожной станции, в ней нашлось несколько неповреждённых домов, в которых предстояло стать на постой. Повсюду  валялись разбитые багажные вагоны и допотопные сани, с мёртвыми лошадьми.

- Работала наша авиация?

Подошёл невысокий лейтенант, и их непосредственный начальник, жилистый, маленький сержант Гесс, отдал рапорт. Лейтенант бросил на пополнение мимолётный взгляд и сказал:

- Значит, вы новенькие.

- Так точно!

- Идите вон туда, к той группе домов. Доложите унтер-офицеру. Он разместит вас где-нибудь вместе с другими. И не теряя времени, ложитесь спать! Мы можем выйти на позиции, как рассветёт.

- Есть!

Предназначенная им изба уже была заполнена до упора, и в ней остро пахло солдатским потом и чаем из мяты. Спёртый воздух оказался таким тяжёлым, хоть режь его ножом.

- По крайней мере, здесь тепло! – высказался Пилле, снимая шинель. - Даже до тошноты тепло.

Друзья нашли себе скромное место в углу и сгрудились на земляном полу. На ужин они съели пару толстых бутербродов с сосисками, которые остались от  походного пайка, запивая кружкой горячего чая.

- Благодать!

На улице виднелись всполохи света, как во время грандиозного фейерверка. Грохот фронта не прекращался ни на минуту. Крошечные оконные стёкла всё время подрагивали, а пламя коптящих свечей тревожно мерцало.

- Я начал страстно желать наступления утра, - сказал Иоганн и попытался вытянуть мосластые ноги. – Пускай даже случится дьявольская заваруха впереди.

- Спи уже! – ругнулся дремлющий Ковач. – Нашёл время геройствовать.

Прижав лоб к поджатым ногам, Майер изо всех сил старался задремать, но не мог, ему для сна нужно было вытянуться. Очевидно, сидящий рядом Пилле тоже прекратил попытки заснуть, как бесполезное занятие.

- Мы так устали от марша, но почему не можем уснуть?

Он был поглощен разговором с Вилли, который они вели тревожным шепотом. Большинство остальных ребят крепко спали, некоторые в самых неудобных позах. Было видно, что эти фронтовики-ветераны бывали и в худших условиях.

- Лично я собираюсь стать героем. – Услышал Иоганн тенорок Вилли. - Мы берём штурмом русскую столицу, а через несколько часов весь мир узнает об этом, а по возвращении домой мои родные и близкие будут говорить:

- Наш Вилли был там и он победил.

- А если я получу награду, - вступил в игру Пилле. – Тогда все будут благоговейно перешептываться:

- Видишь того парня? Вот это настоящий мужчина.

Иоганн знал, что во всём разговоре не было и слова правды.

- Если я погибну, мои родители будут убиты горем, а вовсе не горды героем. – Подумал он, вспомнив сержанта Вюрма и того повара из Гамбурга, лежащих на ночной дороге.

Майер вздрогнул, как будто вновь увидел ту жуткую груду тел в укрытии на железнодорожном вокзале Сталино. Их пришлось по кускам собирать лопатой для того, чтобы похоронить.

- Боже Всемогущий, почему мы все должны стать героями? Но тут у нас нет выбора. Большинство из нас уверены, что их не убьют. Но кого из нас наверняка прикончат? Может быть, того темноволосого солдата регулярной армии, который во сне чешет свой нос. Или этого хрюкающего парня с вытянутой, как пуля, головой, с четырёхдневной щетиной на лице, или того лопоухого сержанта? Может быть, им окажется рыжеволосый Вилли? Или даже я сам?

Иоганн приподнялся и посмотрел вокруг.

- Хватит, - сказал он себе.  - Хватит этих мучительных раздумий. Как  говорит в такие минуты старина Францл:

- «Если воняет, приятель, зажми, свой чёртов нос!»

Тот сидел на корточках и, несмотря ни на что, сладко спал. Его шапка сползла на нос, а пальцы сплетены на манер пряжки на его внушительном животе. Один из соседей повернулся и неловко толкнул его.

- Осторожнее, остолоп. - Францл что-то сердито проворчал и ткнул парня, но старослужащий продолжал себе храпеть, хотя и сменил позу.

Затем он сел прямо, как гвоздь, моргая, и зевнул до слёз в глазах. Кивнув в направлении линии фронта, Францл посмотрел на  Майера и многозначительно сказал:

- Слышишь грохот?

- А я и не услышал!

Только теперь Иоганн заметил, что шуметь там стало гораздо сильнее. Грохот теперь стал непрерывным.

- Ночная атака, - сказал человек с забинтованной головой, бинты на которой давно стали грязными.

Францл наклонился вперёд.

- Как это далеко отсюда? - спросил хриплым шепотом.

- Ну, я думаю, километра два с половиной, - ответил тот, растягивая слова. - Но если эти ребята прорвались, мы с таким же успехом можем занять позиции прямо здесь.

Пилле обернулся.

- А что у вас вообще за подразделение? - поинтересовался он.

Тот человек устроился поудобнее. Он не спеша достал короткую трубку с порядком искусанным мундштуком.

- Что за подразделение? Веришь ли, мы база моторизованного полка, третий батальон. - Он сделал паузу. - Полагаю, у тебя возникнет вопрос, а где же чертовы грузовики? Так вот, их уже нет. Русские их уничтожили. У нас теперь только деревенские сани с лошадьми. Вообще-то нам они и нравятся больше.

У него была такая же медленная манера говорить, как у Ковача. Пилле указал большим пальцем на окно и спросил:

- А как там вообще на самом деле?

- Боишься?

- Просто интересуюсь всегда ли так?

Человек с повязкой отрывисто хохотнул и оглядел соседей одного за другим:

- Вы, парни, никогда раньше не были на фронте?

- Нет.

- Ну, все, что я могу сказать, вы чертовски хорошо проведёте время. - Он задумчиво уставился на свою маленькую трубку и продолжил. - Нужно просто не поддаваться панике. Вы скоро к этому привыкнете. И совсем не так всё ужасно, как нам кажется отсюда.

Худой, с глазами навыкате фельдфебель, обросший бородой, приподнялся, опираясь на свои длинные, костлявые руки.

- Что ты несёшь, дурак? Всё не так плохо! Никогда не знал, что ты такой дурень. Послушайте его, не так плохо! Что ж ты ему не скажешь, почему у тебя эта тряпка на черепе?

- Ничего особенного.

- Ну, расскажи…

Когда его оппонент ничего не ответил, он продолжил:

- Очень хорошо, тогда давай я скажу. Это было прямое попадание снаряда. Кортман  отделался царапиной, но пятерых человек из нашей роты как не бывало. Олке был в их числе, ветеран, прошедший Францию и Польшу. Всегда говорил, что в него никогда не попадут. Имел право так думать, ведь у него дома осталась старая мать, за которой некому ухаживать.

- Ты закончил, Зандер? - проворчал человек с повязкой.

Но лупоглазый продолжал говорить, будто не услышал вопроса:

- Прошлым летом мы громили русских в пух и прах, почти играючи. Потом пришли холода и снег, где они в своей стихии. Теперь уже они атакуют, а мы барахтаемся тут в сугробах целый месяц и стонем от жестокого холода.  Слышите этот шум? Ночные атаки, в этом русские спецы. Но говорю вам, это как бой с тенью, и, прежде чем ты это осознаешь, нож уже будет у тебя между ребер. А потом, их танки...

Окно слегка вздрогнуло. В неожиданно воцарившейся тишине Кортман, парень с перевязанной головой, спокойно попыхивал трубкой. Затем он спросил:

- Вы, ребята, откуда?

- База снабжения, арьергард.

- Вас перевели?

Пилле в замешательстве глотнул воздух.

- Мы попросили, чтобы нас перевели, - выговорил он, наконец.

Эта реплика заставила Зандера оживиться:

- Что я слышу? Вы попросились сюда? Господи Иисусе, я умру от смеха! - Он грубо и цинично захохотал, нервно поглаживая свою поросль на лице. - Значит, вы из этих ярых идеалистов? Хотите умереть за Отечество, в этом ваша идея? Или же вы хотите снискать себе лавры? Может быть, играете в героев? Интересуетесь, как будет смотреться на груди Железный крест второго класса? Милая маленькая орденская лента! Или, может быть, вам хочется первый Железный крест? Разве вашим папашам не будет приятно! Будьте спокойны, вы его получите... Я это гарантирую...

Зандер наклонился вперёд, отчего отвернулась левая половина его кителя, и только тогда Иоганн увидел несколько наград над левым нагрудным карманом. Железный крест первого класса красовался посредине. Солдат снял свой орден и, презрительно скривив губы, бросил Пилле на колени.

- А вот и крест, - сказал он. - Ты можешь поносить его в свой черёд.

В замешательстве Иоганн взглянул сначала на Зандера, а затем на Пилле. Тот сидел как истукан, изумлённо глядя на орден, как будто он был чем-то потусторонним. Затем Ковач взял крест и бросил его обратно  провокатору.

- Будь осторожней, ты, лупоглазый святой, - проворчал он своим утробным голосом. - Отстань от этих ребят. Они самые лучшие, поверь мне. Смотри не обожгись на этом...

Но Зандер только усмехнулся и тихо лёг на место.

Тут в разговор вмешался лопоухий сержант из другого конца комнаты:

- Самое время вам, тупые ублюдки, заткнуться! Ваше брюзжание действует людям на нервы. Какого чёрта вы все не ложитесь спать?

- Понятно сержант, уже засыпаем.

Полуночники снова повалились на пол. Ковач громко рыгнул и задул свечу. Когда Францл вытянулся и захрапел, Иоганну тоже пришлось заснуть.

***

За их отделением прибыли рано утром, когда Майер стоял в карауле.

- Хальт! - крикнул он и моментально вскинул винтовку. - Кто идёт?

- Эй! - тотчас кто-то откликнулся густым басом, очевидно, обладатель такого голоса был человеком чрезвычайно высоким. - Не стреляйте, свои!

Показался унтер-офицер, настоящий гигант, с огромными густыми бровями и аккуратно подстриженными усами. Подойдя ближе, он отряхнул снег с широченных плеч и спросил:

- Ты из новобранцев, которые прибыли прошлой ночью?

- Так точно! - Ответ Майера прозвучал излишне отрывисто в данной ситуации.

- Мы не на учебном плацу. -  Гигант добродушно усмехнулся. - Успокойся солдат! Пойдём, у меня для вас есть работа на командном наблюдательном пункте.

Они прихватили с собой Ковача, Вилли и Пилле. Невдалеке уже поджидала группа солдат регулярной армии. Среди них Иоганн узнал Зандера.

- Вон вчерашний лупоглазый герой.

Когда группа полностью сформировалась, подошёл незнакомый офицер и негромко сказал:

- Унтер-офицер Фогт покажет вам дорогу к штабу. – Напоследок он предостерёг. - Двигайтесь с предельной осторожностью, никто не знает точного расположения русских позиций.

Фронт с наступлением утра вновь оживился. Вражеская артиллерия открыла шквальный огонь по местности, следом заговорила пара пулемётов.  День обещал быть солнечным и ясным.

- Лётная погода, - сказал кто-то с отвращением. – Значит, жди небесных гостей.

Им пришлось пройти мимо батареи гаубиц, которую обслуживали артиллеристы-хорваты. Они радостно помахали гостям руками и неожиданно устроили салют над их головами. От грохота орудий  новичков охватил благоговейный страх.

- Вот сукины дети! – Францл ругал этих хорватов, на чём свет стоит, а они корчились от смеха. – Не могли подождать пока мы пройдём.

Спустя несколько секунд прямо на них неожиданно с воем полетело что-то тяжёлое. Новобранцы молнией бросились в снег. Снаряд упал далеко за ними, и его целью явно являлись пушкари. Зандер спросил полным презрения голосом:

- В чем дело? - произнёс он, растягивая слова. - Утренняя молитва?

Огромный Фогт улыбнулся и разъяснил новичкам.

- То, что над нами сейчас пролетело, не представляет опасности, - сказал он спокойно. - Такой снаряд всегда падает точно за нашими позициями.

После небольшой паузы всё повторилось вновь. На этот раз Иоганн остался на ногах, но ему пришлось собрать в кулак всю силу воли, а Вилли таки нырнул в снег.

- Перелёт.

Взрыв шрапнели пришёлся поблизости от хорватской батареи. Эти ребята как раз передвигались вперёд, когда взрывом третьего снаряда убило двоих из них. Теперь уже всё подразделение удирало со всех ног. Следующий снаряд угодил прямо в центр позиции, которую они заняли, и разворотил несколько гаубиц.

- Русские могут стрелять дьявольски точно! – признался Фогт, лёжа на земле рядом с Иоганном. – Никогда не надо понапрасну злить их…

Несколько русских самолётов летали над спрятавшимися солдатами.

- Это истребители «Рата», - сообщил высокий унтер. - Так мы прозвали русских стервятников.

Как раз в это время появился юркий «Мессершмит».

- Почему же они не стреляют друг в друга? - удивился Пилле.

- Это ты так хочешь, - сказал Фогт, притоптывая. - Но русские рады, что им не докучают, а наш истребитель не ввязываются в соревнование по мёртвым петлям с «Ратами». Наши самолёты быстрее, но русские невероятно маневренны.

- Так они не будут охотиться друг на друга?

- Конечно! – ответил гигант. - Умирать, кому хочется?

Ниже по склону Майер увидел несколько небольших домов, почти неповреждённых. Фогт велел всем подождать, а сам исчез в доме с вывеской десятой роты на двери.

- Давайте все в дом!

Солдаты один за другим вошли внутрь. В комнате было около двадцати солдат регулярной армии, сидевших на корточках или лежавших на полу. Одни чистили свои винтовки или играли в карты, а другие дремали.

- Добрый день!

На  пружинном остове кровати сидел худощавый, коротко стриженый человек лет тридцати пяти, в сером шерстяном свитере. Длинное лицо с выдающимся подбородком дополняло пенсне.

- Это ваш новый командир, - Фогт вытянулся перед ним. - Называйте его господин обер-лейтенант Бауэр.

Худощавый офицер обвёл подчинённых критическим взглядом. Они стояли по стойке «смирно» и громко называли свои фамилии, но, казалось, не производили благоприятного впечатления. Не поднимаясь с кровати, он отрывисто произнес:

- Если вы не против, я бы хотел видеть вас более энергичными. Понятно?

- Так точно!

- Вы вошли сюда так, словно вы уже усталые  ветераны, а сами пока ещё ни чёрта не сделали. Вы поймёте, что здесь всё по-другому. Кстати, как давно вы на службе?

Это уже было слишком. Едва сдерживая гнев, Вилли сказал:

- Мы шесть месяцев служили в части снабжения. Затем вызвались добровольцами на фронт.

- Добровольцами, говоришь? - Тон его голоса несколько смягчился. - В таком случае вам нет нужды объяснять, что здесь происходит. Судьба Германии зависит от таких частей, как наша! Мы не задаем вопроса, что с нами случится. Это дело всей нации!

Вероятно, он хотел сказать что-то ещё, но вместо этого вздохнул и пристально посмотрел на нас.

- Так, значит, вы добровольцы? - резюмировал он.

- Так точно, добровольцы, господин обер-лейтенант.

- Похвально. Тогда мне не о чем больше говорить. Надеюсь, мы с вами хорошо поладим. Скажу сразу, я не потерплю расхлябанности... Ну ладно, Зандер и вы трое пока останетесь здесь, будете в первом взводе. Зандер проинструктирует вас обо всём. Следующие четверо доложитесь в соседнем доме сержанту Хегельбергу. Остальные — в третий взвод. Разведи людей, Фогт, и возьми под команду роту, как и прежде.

Иоганн рискнул обратиться с просьбой:

- Господин обер-лейтенант, а нельзя ли нам шестерым остаться вместе, потому что...

- Что такое, молокосос? - гневно прокричал худощавый лейтенант. - Особые привилегии, так рано? Считай, тебе повезло, что вы в одной роте. Ни слова больше! Теперь убирайтесь!

Когда вечером Иоганн ложился спать, он тихо сказал Вилли:

- У меня плохое предчувствие.

- Что случилось?

- Многие вещи невозможно предотвратить, но, честно говоря, мне очень часто бывает стыдно за то, что я немец.

Глава 13

Ранней весной, сразу после скоропалительного отъезда Иоганна Майера на фронт, к Антонине Шелеховой неожиданно заявился Николай Симагин. Причём пришёл не один, а в сопровождении двух хмурых помощников. Он нахально толкнул жалобно скрипнувшую входную дверь и, ввалившись в комнату хрипло спросил:

- Где твоя дочь?

- Хотя бы поздоровался…

- Не до церемоний… Зови её!

- Нет её. Зачем она тебе?

- Нужна…

- А ты чего тут командуешь?

- Тоня, ты лучше со мной так не разговаривай, - встал в позу обиженного Николай. – Твоего немецкого хахаля, наконец-то отправили на фронт, так что сиди и помалкивай.

Всё ещё красивая женщина от возмущения только всплеснула загрубевшими от стирки руками, слов достойно ответить хаму не нашлось. Симагин по-хозяйски прошёлся по дому, заглядывая в каждую дырку.

- Последний раз спрашиваю, где дочка? – грозно спросил он и сплюнул на пол. – Не скажешь, заберу тебя в кутузку.

- За что, Коля? – попыталась по-хорошему  решить вопрос Антонина.

- Я тебе не Коля, а господин старший полицейский! – гордо сказал Николай и поправил нарукавную повязку. – Так сказать, законная власть.

При последних словах переминавшиеся до этого момента два помятых полицая дружно зашевелились.

- Точняк! – прошамкал более пожилой и небритый. – Нам ноне приказ вышел, к вечеру собрать полтысячи работников для отправки по «железке» в Германию.

- Так что колись хозяйка, где попряталась дочка, и мы двинем дальше…

- У нас работы до чёрта! – гордо признался второй, маленький и гнусавый.

Последние слова пришельцев полностью лишили Антонину сил и надежды. Она не глядя опустилась на кухонную табуретку и, посмотрев с мольбой на Николая, спросила:

- Как же это?...  Может, как-то договоримся?

- Ничего не могу сделать, - притворно извиняющим тоном ответил Симагин. – Приказ господина коменданта.

- Врёшь ты всё Николай! – заплакала Шелехова. – Это ты от моей Сашеньки избавляешься…

В это время в дом влетела растрёпанная дочка, бегавшая к подружке на соседней улице.

- Ой, у нас гости! – выпалила она и хитро поинтересовалась. – По какому поводу?

- Собирайся. – Коротко приказал главный полицейский. – Сегодня отправляешься на работу в Германию.

- Куда? – натурально изумилась Санька.

- Слышишь плохо?

- Да нет…

- Раз слышишь, значит, чтобы через десять минут была готова.

После этого сообщения Шелеховы  сообразили, что незваные гости не шутят и бросились собираться в дальнюю дорогу. Антонина тихо причитала, но ловко упаковывала в фанерный чемодан немногочисленные вещи дочери. Санька безразлично собирала дорожную еду.

- Господи! – приговаривала старшая из женщин Шелеховых. – За что на нас такая напасть?

- Глупая ты тётка, право слово… Чего, однако ревёшь? - сказал пожилой полицай, подкуривая немецкую сигарету. – Девка хоть посмотрит на настоящую жизнь, увидит, как в Германии люди живут.

- Пахать она там будет с утра до вечера!

- Некоторые добровольцами едут, там хотя бы голодать не будут.

- Сам бы и поехал заместо её…

- Я бы с превеликим удовольствием, - смеясь, ответил полицай. – Только по разнарядке рабочие должны быть до двадцати лет от роду.

- Зачем это?

- Чтобы не окочурились по дороге! – неприятно заржал младший.

- Типун тебе на язык!

Пока шли суматошные сборы, Симагин сидел молча, но как только вещи были собраны, он встал и громко сказал:

- Хорош трепаться, пора идти.

- Дай попрощаться по-человечески…

- Попрощаешься на вокзале.

- Куда её? – спросил младший подручный.

- Ведите на сборный пункт, - ответил Симагин.- Смотрите черти, чтобы не сбежала.

- Куда она на хрен денется?

- Головой отвечаете…

Полицейские нервно вытолкали Саньку за дверь и двинулись к местной школе, куда сгоняли завербованную молодёжь. Антонина суматошно бросилась  одеваться, чтобы проводить дочь на станцию.

- Не спеши Тоня, эшелон отправляют ночью. – Остановил её Николай. – Давай поговорим спокойно.

- О чём нам говорить? – возмутилась Шелехова.

- Как же? – удивился мужчина. – Мы же договаривались, что если не будет здесь дочки, то станем жить вместе…

Антонина резко остановилась перед ним и, сжав кулаки, выкрикнула прямо в лицо:

- Никогда! … Даже думать об том забудь!

- Ты же обещала… Брехала значит?

- Не тебе Иуда говорить о чести!

- Вон как ты запела…

- А ты как думал? – ехидно спросила возмущённая женщина. – Сначала заложил органам Григория, потом продал в рабство дочку и ещё хочет любви… Никогда!

Симагин вскочил и демонстративно положил правую руку на кобуру с пистолетом.

- Миром не захочешь со мной жить, - нервный тик передёрнул его широкое лицо. – Заставлю силой.

Он прошёл мимо застывшей хозяйки, и уже выходя на улицу зло бросил:

- Вечером приду!

***

На железнодорожный вокзал Антонина бежала, стараясь не думать об угрозе Симагина. Другие мысли занимали её голову. Неожиданный отъезд дочери нарушил привычный ритм жизни.

- Как же Сашенька будет одна жить на чужой стороне? – предсказуемо волновалась мать. – Она же такая легкомысленная и неприспособленная...

За тяжёлыми размышлениями Антонина не заметила, как добралась до места назначения. Там уже клубилась толпа родных отправляемых на работы подростков.

- Опоздала!

Оказалось, что их к тому времени погрузили в немецкие «теплушки» для перевозки скота и русские паровоз, натужно пыхтя, нехотя подкатывал к эшелону. Два пожилых железнодорожника без лишней суеты произвели его сцепку с крайним вагоном.

- Как же так? – недоумевала Шелехова. – Неужели я не увижу перед отправкой дочь…

Горькая весна 1942 года пока не набрала положенный природой ход. Моросил мелкий противный дождь, который смешивался на лицах провожающих с запоздалыми слезами.

- Ваня, где ты? – Рядом с Антониной металась растрёпанная женщина и звала сына.

Над станцией Юзово стоял плотный шум, крики и рыданья женщин. Шелехова передвигалась по разбитому бомбёжкой перрону, вглядываясь в небольшие зарешёченные окошки вагонов. Редкая цепочка куривших полицейских не позволяла подойти ближе и Антонина никак не могла разглядеть дочку.

- Вот гады, – злилась она, будто не было на свете ничего страшнее. – Не позволили даже попрощаться…

Огромный железнодорожный состав, набитый молодёжью под завязку судорожно дёрнулся и, набирая скорость, двинулся на Запад. Одни из вагонов были набиты девчатами, большинство заполнены парнями. Антонина жадно искала глазами лицо дочери, но ничего не видела.

- Уехала, - выдохнула она, когда последний вагон отстучал прощальную песню. – Когда теперь вновь увидимся?

Антонина безучастно дошла до дома и не ужиная легла отдыхать. Она беспокойно спала, когда вдруг услышала настойчивый стук в дверь. Женщина открыла глаза и непонимающе огляделась. В доме было совершенно темно, очевидно царила глубокая ночь. Электричества в посёлке давно не было.

- Кто там? – спросила хозяйка, на ощупь, подойдя к закрытой двери.

- Это я! – ответил пьяным голосом Симагин. – Открывай.

- Уходи, - попросила Антонина. – Не хочу тебя видеть.

- Открой, иначе сломаю дверь.

- Нет.

- Ах ты, подстилка немецкая! – крикнул Николай и начал бить сапогами в нежданную преграду. – Как немцу давать, так ты первая…

Закрытая на внутренний кованый крючок дверь не выдержала. От могучего удара разъярённого мужчины она распахнулась и в свете полной луны на пороге выросла его массивная фигура.

- Долго ты блядь меня мучить будешь? – зловеще спросил он. – Всю жизнь поперёк стоишь…

Он шагнул к застывшей женщине и схватил её в охапку. Та выгнулась назад, упёршись руками в его грудь и испуганно спросила:

- Ты сдурел, что ли?

- Молчи, дура! – сиплым голосом прошептал Николай и начал целовать лицо пленницы.

- Пусти, – жалобно попросила Тоня и попыталась ударить насильника.

- Мне больно…

Симагин перехватил её руку и легко подняв, понёс на кровать. Он одним движением разорвал до пояса смутно белевшую ночную рубашку и сладостно замычал. Затем нашёл ладонями  опавшие груди Антонины и начал исступлённо их мацать.

- Не хочу! – закричала женщина. – Не могу…

- Сможешь. – Ухмыльнувшись, пообещал Николай и, навалившись, силой развёл её ноги.

Теряя последние силы, она отчаянно вцепилась в волосы насильника, словно боясь, что он куда-то денется. Тот, вскрикнув от боли, выпростал из-под тёплого тела правую руку и ударил Антонину в глаз.

- Сука!

После удара женщина больше не сопротивлялась. Она безвольно затихла и позволила Николаю войти в себя, громко охнув при этом. Через минуту Симагин отпустил жертву и шумно дыша, упал рядом на скрипнувшую кровать.

- А ты говорила, что не сможешь! – удовлетворённо произнёс он. - Куда ты милая денешься…

Совершенно раздавленная Антонина молчала и даже не плакала...С этого дня между ними установились дивные отношения. Николай периодически приходил в дом Шелеховых и иногда оставался ночевать. Хозяйка больше не противилась его домогательствам, но ничего ему не говорила принципиально.

- Да скажи ты хоть что-нибудь, – возмущался тот почти при каждой встрече.

Молча она ложилась на супружескую кровать, молча терпела любовные старания бывшего сослуживца мужа.

- Лежишь как бревно…

Обострённым женским чутьём Антонина чувствовала, что стала надоедать Николаю. Добившись давно желаемого, он постепенно охладевал к ней.

- Слава Богу! – думала она, лёжа рядом с храпящим мужчиной. - Скорее бы он отвалил от меня.

Молчание женщины нервировало полицейского. Всё чаще он заявлялся к ней вдрызг пьяным, возможно для такого поведения существовали и другие причины. До Антонины доходили слухи, будто  невольный любовник часто участвовал в массовых казнях евреев и советских военнопленных.

- Хотя бы тебя застрелили скорее, - Антонина жадно желала его смерти и одновременно сгорала от стыда перед знакомыми. - Сил моих больше нету терпеть косые взгляды людей…

В первых числах июня Николай ввалился к ней ближе к рассвету. Дыша в лицо самогонным перегаром он, не раздеваясь, надругался над ней и громко икая, сказал:

- Завтра вечером приду к тебе с дорогим гостем из Киева.

- Не стыдно меня перед людьми позорить? – не выдержала Антонины.

- О, заговорила. - Обрадовался гость.

- Зарекалась молчать, но ты ирод такой  кого угодно доведёшь до отчаянья!

- Я такой! – самодовольно протянул Николай. – Так что сопротивляться не рекомендую.

Антонина повернула к нему увядающее, но красивое лицо и выкрикнула:

- Ни тебя, ни гостя не пущу!

- Пустишь как миленькая, - угрожающе прошептал бывший шахтёр. – Мало того и обслужишь его по полной программе…

- Не дождёшься!

- Сделаешь всё, что он захочет, - предупредил Симагин. – Если конечно у него на такую потасканную бабу встанет.

Антонина застыла, медленно переваривая услышанное.

- Нет!

- Иначе я тебя застрелю как собаку. – Просто сказал полицай и вытащил парабеллум.

- Ты сдурел?

- Поняла меня немецкая блядь?

Не дождавшись ответа, он грохнул дверью и отправился спать в участок. Антонина больше часа стояла как вкопанная посредине скромно обставленной гостиной и о чём-то мучительно раздумывала:

- Как быть? Ведь он обязательно припрётся…

Когда утром соседка забежала к ней одолжить соли, окоченевшая Тоня давно висела на верёвке, продетой через кольцо вбитое Григорием для детской колыбели. Вероятно, женщина заранее переоделась, встала на стул, чтобы дотянуться до деревянной балки на потолке и спрыгнула вниз…

Глава 14

После сдачи города Сталино 383-я стрелковая дивизия отступала, отчаянно огрызаясь, в направлении на северо-восток. Осенью 1941 года фронт стабилизировался по луганскому краю Донбасса.

- Неужели немец выдохся?

«Шахтёрская» дивизия заняла оборону у города Красный Луч и вгрызлась намертво в родную землю. Всю зиму шли оборонительные сражения, не приводящие к заметным изменениям линии фронта.

- Как же есть хочется! – думал Петя Шелехов почти всё время.

Питание становилось всё хуже, снабженцы в тылу обнаглели и воровали в открытую. Обовшивевший, опухший, грязный дистрофик, он не мог как следует работать, не имел ни бодрости, ни выправки. Горькая правда войны надломила его. Собратья по оружию либо молча неодобрительно сопели и отворачивались от него, либо выражали свои чувства крепким матом:

- Вот навязался недоносок на нашу шею!

Однажды высокое начальство застало его за прекрасным занятием: откопав в снегу дохлого мерина, он вырубал бифштексы из его мёрзлой ляжки. Взмах тяжёлым топором, слабый удар.

- Ух! - с придыханием, а потом минута отдыха.

Рот открыт, глаза выпучены, изо рта и ноздрей — пар. Петька  поднял глаза, а на него с омерзением смотрел сытый, румяный, в белоснежном полушубке, комиссар полка.

- Фамилия?

Он даже не снизошёл до разговора с доходягой, не ругался, не кричал, а вернувшись в штаб, по телефону взгрел непосредственного начальника Шелехова за развал в подразделении и низкий морально-политический уровень.

- Наказать мерзавца, – негодовал комиссар. – Позорит понимаешь Красную Армию!

- Будет исполнено!

Непосредственный командир Петьки сидел в то время в километрах в двух-трёх от советских позиций. У него был свой метод воспитания подчинённых.

- Так лучше запомнят…

Провинившихся он вызывал к себе, и делал это ночью, чтобы лучше почувствовали свою вину, пробежавшись по морозцу, часто под обстрелом, к нему на наблюдательный пункт.

- Вставай, комбат вызывает.

Шелехова разбудили часа в три утра и передали приказ отправляться за получением «овцы», то есть головомойки.

- А как туда идти? - спросил он, ещё не совсем проснувшись.

- Метров триста вперёд, там будет раздвоенная береза со сбитой макушкой, потом большая воронка, свернёшь налево, потом прямо и через полчаса увидишь холм.

- Это там где наш дот?

- А лучше иди по телефонному проводу. Не заблудишься. Да смотри осторожней, не напорись на немцев!

- Откуда им здесь взяться?

Береза оказалась значительно дальше и ствол её почему-то разделялся вверху не на два, а на три больших сука. Воронок было повсюду множество, а телефонный провод куда-то исчез. Петя сразу заблудился и потерял все ориентиры. Решил все же идти вперёд в надежде наткнуться на дот.

- Хорошо хоть тропинку видно…

Ночь выдалась не очень тёмная, то и дело из-за туч выглядывала луна. Изредка бледным светом вспыхивали немецкие осветительные ракеты. Он шёл через редкие кустарники по целине, то проваливаясь в снег почти по пояс, то по голым полянам, где гулял ветер, качая торчавшие из сугробов высохшие стебельки травы.

- Назад вернусь по своим следам.

Дорожка следов тянулась неровной нитью. Откуда-то периодически бил немецкий пулемёт, и разноцветные трассирующие пули летели, словно стайки птиц, одна за другой.

- Зачем немцы палят в пустоту? – в мозгу всплыл глупый вопрос.

Пули свистели совсем рядом, задевая за травинку и с треском разрывались, вспыхивая, как бенгальские огни. Это было бы очень красиво, если бы сердце не сжималось от лютого страха. Петька шёл уже больше часа, сам не зная куда. Немецкие ракеты и выстрелы остались позади.

- Где я?

Сплошной линии фронта не было, немцы сидели в опорных пунктах, а промежутки между ними контролировались подвижными отрядами — патрулями.

- Пройду метров сто, - решил он, - и буду возвращаться, пусть лучше накажут, чем попадать в плен…

На пути возникли густые кусты, продираться через них стало трудно, пришлось снять с плеча винтовку, чтобы не цеплялась за ветви. Держа её штыком вперёд, Петя вылез, наконец, на возвышенность, где оказалась протоптанная тропинка.

- Вид у меня со стороны чудовищный: прожжённая шинель, грязная ушанка, туго завязанная под подбородком, разнокалиберные, штопаные-перештопанные валенки. – Некстати подумал он. - Я похож на чучело, запорошенное снегом.

Вдруг при вспышке ракеты солдат обнаружил перед собою на тропинке другое чучело, ещё более диковинное. То был немец, перевязанный поверх каски бабьим шерстяным платком.

- Ни фига себе!

За плечами у того висел термос, в руках он тащил мешок и несколько фляг. Автомат висел на шее, но, чтобы его снять, понадобилось бы немало времени.

- Откуда он здесь?

Противники оцепенели от ужаса, оба вытаращили глаза и отшатнулись друг от друга. Больше всего Пете хотелось убежать, спрятаться.

- Только не стреляй!

Инстинктивно он выставил перед собою винтовку, даже забыв, что держал оружие. Гитлеровец резко бросил на снег фляги и потянул руки вверх.

- Nicht schiesen. - Губы его дёргались, он захныкал, и пар стал судорожно вырываться из его ноздрей сквозь замёрзшие, заиндевевшие сопли.

Красноармеец сориентировался, прижал палец к губам и показал немцу на свои следы в кустах:

- Иди, мол, туда!

Немец поднял свои мешки и фляги и двинулся, хлюпая носом, по сугробам. Растерявшись, Петька даже не отнял у него автомат.

- Как опять не заблудиться?

Часа полтора, отдуваясь и спотыкаясь, брели они по неровным следам, которые, слава Богу, не замело, и уже на рассвете притащились в расположение Петиной части.

- Наш малец нашёлся!

- Меня к комбату вызывали.

- А мы думали сдаваться пошёл…

Немца разоружили, сняли с него термос, а Шелехов тем временем пытался чистосердечно объяснить всё происшедшее старшине роты:

- Заблудился я!

- Отставить, - приказал старшина, окинув его острым, всё понимающим взглядом. – В ходе обследования телефонных линий произошло боевое столкновение с противником.

- Да я…

- Тебе ясно!

- Так точно!

- Отдыхайте, обедайте.

Солдаты разлили по котелкам вкуснейший немецкий гороховый суп с салом, горячий и ароматный, поделили галеты и принялись за еду.

- Какое блаженство!

Расчётливый старшина между тем докладывал начальству по телефону:

- Товарищ полковник! Наше подразделение вошло в контакт с противником. После перестрелки немцы отошли. Наш радист взял пленного… Так точно, пленного!

Полковник велел немедленно доставить «фрица» в штаб. Петя настоял, чтобы перед этим, ему жалкому и вшивому, тоже дали полный котелок горячего супа. Оказалось, что, заблудившись, он забрёл на тропу, по которой подносили боеприпасы и пищу в большой немецкий дот.

- Но почему немец топал в одиночку? Почему не было патрулей?

Уже несколько дней советское командование безуспешно пыталось получить пленного—«языка». Совершали подвиги в тылу врага профессиональные разведчики, гибли специальные отряды, а пленного добыть никак не удавалось.

- Неисповедимы судьбы человеческие!

Сам командарм матюкал за это подчинённых так, что лопались телефонные аппараты. Начальство не знало, что делать. И вдруг, нежданно-негаданно, заморыш разрешил тяжёлые проблемы.

- Герой!

Правда даром для Петьки этот подвиг тоже не прошёл. Вскоре он обморозил обе ноги. Неутешительный диагноз, обозначенный в истории болезни, оказался однозначным:

- «Обморожение пальцев ног — второй степени, левой пятки — третьей степени, правой пятки — от второй до третьей степени».

Только позднее он узнал, как близок был к тому, чтобы потерять ступни.

- Должно быть, ты везунчик, - сказал горбоносый полевой хирург. – Днём позже я тебе ничем не помог бы...

- Да уж, везунчик!

Когда солнце стало пригревать по-настоящему, а снег начал незаметно таять, Петя в первый раз встал на ноги.

- В тылу жить можно! – за время болезни он окреп и похорошел.

Промёрзший после военной зимы украинский чернозём, наконец, отогрелся, и вся местность вокруг превратилась в сплошные болота. Врачи санитарного батальона слоями срезали гниющую плоть и накладывали жутко вонючую мазь, больше они ничего сделать не могли.

- Интересно из чего её делают? – недоумевал наивный солдат. – Почему лекарства всегда неприятны на вкус и вид?

Впрочем, она мало помогала в лечении, нижние конечности продолжали гнить. Онемелость постепенно уступала место чрезвычайной чувствительности, и тогда смена повязок, любое малейшее прикосновение, вызывало адскую боль.

- Ты лучше держи ноги высоко поднятыми, - советовали опытные больные.

- Зачем?

- Так будешь меньше чувствовать, как в них пульсирует кровь.

Прошла не одна неделя, прежде чем боль стала постепенно утихать. А когда дороги стали пригодны для передвижения, Петю вместе с частью раненых, больных скарлатиной и желтухой погрузили в санитарную машину и доставили в госпиталь Ворошиловграда.

- Здесь идеальное место для восстановления сил, - хвастался сосед Шелехова по палате Гена Шахов. - Никакой тебе сокрушительной шрапнели, никаких пролетающих мимо смертоносных пуль.

- Ничто не напоминает мне о передовой.

- Вот именно…

Название «госпиталь» показалось Петру некоторым преувеличением. Госпиталь в его представлении это белоснежное постельное бельё и чистенькие медсестры. Здесь же пациенты лежали в исподнем и фуфайках   на тряпичных матрацах прямо на полу. Медик, молодой врач с манерами карьериста, делал обходы раз в день, чтобы записать жалобы солдат.

- Смотри Петя, - учил его тяжелораненный сосед. - Основная забота врача отобрать тех, кого уже можно отправить на фронт.

- Меня это не волнует.

Генке досрочная отправка на передовую не грозила. В боях под Краматорском его взвод, находившийся на марше немцы накрыли залпом тяжёлых миномётов. Генку подбросило в воздух, и яростная взрывная волна шмякнула тело со всего размаха об дерево.

- Представляешь, - хвастался он товарищу. – Вот повезло! Ни одного осколочного ранения, но, зараза, получил множественные переломы левой ноги и правой руки.

- Бывает же такое.

Всё отделение Шахова посекло осколками, никто не выжил. В госпитале на переломы наложили гипс, но рваные раны под ним начали тут же гнить. Дошло до того, что вездесущие мухи отложили в открытых гнойниках яйца и их личинки копошились там, вызывая у бедолаги неистовые приступы чесотки.

- Я бы многое отдал, чтобы извести вонючих гадов, - признавался он, неловко ковыряя длинной палочкой под обширным гипсом. – Ползают свободно и нагло, как настоящие «фрицы».

- К тому же их полным-полно!

… Рядом с ними лежали двое готовящихся на комиссование солдат. У смоленского мужика Ершова был выбит пулей глаз, а вятский парень Сомов хромал на обе ноги. Разговаривали они между собой на две бесконечные темы: жратва и бабы.

- Я, ребята, уже второй раз в энтом госпитале. – Делился впечатлениями Ершов. - Ох и бабы здесь! Особенно одна сестричка, Замокшина по фамилии!

- Краля лет тридцати пяти?

-  Огонь! Витамин! Познакомился я с ей в углу палатки за занавеской. Смотрю, сидит, мотает бинты, коленки развернула, а там ажно гланды видать! Как раз на тюке с ватой мы и закрутили любовь. Но неудачно. Стала моя подруга громко подвывать и повизгивать. Смотрю, подходит главврач и орет:

- «Опять Вы, Замокшина, хулиганите-безобразите! Десять суток Вам ареста! А тебя, голубчик (это мне), досрочно выписываю из госпиталя!»

Сомов товарища особенно не слушал, создавалось впечатление, что он думал всегда только о еде.

- Утащили мы, значицца, из курятника трёх кур и индейку, сварили в ведре и сожрали. Представляете, вдвоём! А бульон-то — как янтарь, густой, ароматный, — уже не лезет! Пришлось вылить на землю! Век не забуду!

Сомов облизнулся, как кот обожравшийся сметаны.

- Но в свою часть я не сразу пошёл, а перемигнулся с Замокшиной: пойдём, мол, в кустики! – Не заметив гастрономических изысков хромого продолжил Ершов. - Устроились мы хорошо, но опять несчастье! В самый интересный момент рыжий санитар…

- Это толстый такой? – перебил его Петька.

- Он самый! – скривился одноглазый. - Тыловая крыса, лодырь, мать его, нажрал шею, повернуться боится.

- Так что санитар?

- Нет, чтобы пройти десять шагов до воронки, вывалил в кусты, почти на наши головы, отбросы из операционной — кишки там разные, бинты кровавые, тампоны. Замокшина глаза закатила, ничего не видит, рычит, царапается. А у меня всю способность отшибло: под самым носом лежит отрезанная человеческая нога, совсем свежая, и кровь из неё сочится… Так и уехал из госпиталя в расстройстве.

Сомова откровения товарища не впечатлили.

- Пришли мы на хутор — хозяина нет. – Задумчиво разглагольствовал он. - Весь дом обшарили — ничего. Однако дверь дубовая в кладовку заперта. Мы — кувалды в руки и — хрясь! Хря-сь! Но больно крепко всё сделано. А тут как раз начальник штаба на шум прибёг:

- «Вы, грит, что, архаровцы, тут громите?!»

- «Разрешите доложить, товарищ полковник, хотим проверить, нет ли там шпиёнов!»

- «Ах так, ну, тогда давайте!»

Трахнули мы ешше пару раз, дверь вылетела, а в кладовке — окорока, колбасы, яйца, грибочки маринованные!

- Ух ты!

- Вот нажрались-то! Век не забуду!

Такие разговоры продолжались бесконечно и Петька с Шаховым вынужденно бежали из порнографического и вкусного ада. Они целыми днями коротали время вместе. Сначала вовсю играли в шахматы и шашки, но вскоре те им надоели. Они оба пришли в неописуемый восторга, когда на втором этаже, в палате номер шесть начали тайком играть в карты.

- Интересно, как внешне безразлично человек берёт карты в руки. – Часто подмечал Петр, следя за игроками. - Правда если приглядеться внимательнее, можно увидеть блеск глаз, нервные движения рук и то, как жадно выигравший забирает свой куш. Можно уловить дрожь в голосе людей и почувствовать возбуждение, которое берёт верх над апатией, которая неизбежно наступает после долгой службы в армии.

Сначала больные играли с оглядкой, но потом игра всех захватила. В первый же вечер Шахов проиграл двухмесячное денежное довольствие, но на следующий день отыгрался вдвойне. Друзья стали завсегдатаями азартной палаты и надолго забывали обо всём на свете. Однажды вечером туда зашёл сержант-медбрат и спросил, брали ли у пациентов мазки.

- Что это значит? - спросил Петя одного из солдат, когда сержант вышел.

- Ну, ты, видать, простак, - ответил тот с усмешкой. - Не говори мне, что не замечал, что большинство ребят тут умудрились подцепить венерическое заболевание.

- Какое венерическое заболевание? - удивился Петька.

- Триппер, приятель, триппер!

- Он излечим?

- Это и наполовину не так страшно, как сифилис, - ухмыльнулся другой знаток. - В наши дни это просто шутка. У врачей есть такая мазь, просто первоклассная. Не пройдёт и двух недель, как всё проходит, но зато имеешь почти месяц отпуска.

Двадцатилетний Пётр Шелехов слабо представлял, о чём идёт речь. В своей жизни он целовался всего один раз, да и то в щёчку. О чём-то большем он мог только мечтать…

- Ты хочешь сказать, что поскольку он настолько безобиден, то есть смысл подцепить его намеренно? - нарочито небрежно спросил он.

Петя ни за что на свете не хотел показаться девственником.

- Ну конечно, ты просто лопух, если не знаешь! Что ты мне дашь, если я сведу тебя с местной шлюхой, которая абсолютно надежна? Всё, что ей нужно, это несколько папирос, и дело в шляпе. Лучше всего подцепить болезнь как раз перед тем, как тебя собираются выписывать. Только не сообщай об этом в самый первый день, иначе всё, что ты получишь, это инъекция, и твои страдания будут напрасны.

- Но разве тебя не засадят на три дня в карантин, если ты сообщишь об этом слишком поздно? – спросил опытный Геннадий.

- Конечно, засадят, – смеясь, ответил голубоглазый солдат. - Но ты проведешь три дня в изоляторе, а не на фронте.

Картёжники дружно засмеялись, каждый по-своему представляя радужные перспективы.

- Удивительно, - сказал себе Петя. - До чего только не додумываются люди, чтобы не служить Родине…

Шахов быстро повернулся к парню, который дал бесплатный совет.

- Полагаю, ты знаешь о других доступных проститутках. Таких, что не только подцепили триппер, но и не выглядят как ожившая ручка от метлы.

- Есть у меня на примете подобные дамы.

- Я отдал бы за них десяток сигарет.

- Да ты я вижу тонкий ценитель женской красоты...

- А бы с кем не пойду, не волнуйся.

- Тебе много не нужно, не так ли? — ехидно спросил другой. - Сходи к врачу, он выпишет тебе рецепт, получишь удовольствие на складе.

…Азартные игры в госпитале были, конечно, запрещены. Если бы игроков застукали, все деньги со стола, до последней копейки, были бы конфискованы. По этой причине один из больных всегда стоял на стрёме на случай, если появится главный врач или политрук.

- Шухер. - Предупреждающий свист прозвучал в последний момент.

Игроки молниеносно сгребли свои деньги и хотели удрать, когда в проёме двери показался дородный политрук Мелащенко, с выступающим, трясущимся, будто холодец животом.

- Опять азартные игры! - проревел он, и его лицо стало свекольно-красным. - Ещё хоть раз поймаю с поличным, все отправитесь на фронт!

Затем он обжёг взглядом стоящего рядом Гену.

- Что ты делаешь здесь?.. Разве ты не с первого этажа?

- А разве запрещено подниматься по служебной лестнице?

- Как ты со мной разговариваешь? - набросился Мелащенко на Гену. - Стать смирно! Ты, похоже, не знаешь, как уважать командира.

В ответ Шахов вынужденно говорил «так точно» и «никак нет», хотя внутри у него всё кипело.

- Марш на свое место! - проорал напоследок пузатый политработник.

- Погоди у меня. - Шепнул Генка другу. - Вот увидишь, как я рассчитаюсь с этим ублюдком, даже если это будет последним, что мне останется сделать.

Спустя несколько дней Гена выполнил угрозу, придумав уникальную месть. Политрук очень любил свою собаку Белку, которая, как на грех была чистокровной восточноевропейской овчаркой. Он просто обожал это животное и разговаривал с ней так, будто она человек. Шахов случайно узнал, что у сучки недавно началась течка.

- Я тебе устрою любовные игры, - накручивал себя злопамятный солдат. – Навек запомнишь…

- Может не надо?

Однажды тёплым майским утром он выглянул из окна палаты и окликнул проходившего мимо молодого украинца. Они перекинулись парой слов. Тощий юноша, задумчиво почесав круглую голову, поймал табак, брошенный ему Шаховым, и ушёл усмехаясь. Через час растрёпанный парень вернулся. Он тащил за собой на поводке отчаянно упиравшегося шелудивого пса.

- Это то, что надо, - сказал Гена со знанием дела. - Самая прекрасная дворняжка, какую я когда-либо видел.

- Лучше не бывает.

Накануне ему сняли гипс с переломов, и он иногда с удивлением поглядывал на свою розовую руку. Ненасытные личинки аккуратно съели мёртвую плоть гнойников, и страшные раны зажили почти без следа. Генка с удовольствием побежал в комнату Мелащенко, где обычно тот запирал ненаглядную Белку. Ключ как обычно торчал снаружи в замке. Освобождённая собака выскочила, виляя хвостом и бегала, ласкаясь к мнимому спасителю.

- Пойдём, милая, - сказал Шахов. - Почему бы тебе не порезвиться хотя бы раз в жизни?

Суке не нужно было повторять дважды, так же как и дворовому кобелю. Когда тот её почуял, ничто не могло удержать готового к любви самца. Украинец отпустил поводок, и пёс прыгнул к случайной подруге. Тут же Генка бросился в кабинет политрука.

- Скорее,  товарищ командир! - закричал он. - Ваша сука!

- Что с ней?

- Она может попасть в беду!

Мелащенко выскочил на улицу, тяжело дыша и отдуваясь.

- Белка! Ради всего святого, что ты такое вытворяешь? Ко мне, я говорю, ко мне. - Вопил толстяк.

Но природа брала своё, и сучке было в ту минуту наплевать на хозяина.

- Принесите ведро воды, – кричал отчаявшийся политрук. – Скорее!

Он схватился обеими руками за обрубленный хвост кобеля и сильно потянул за него, пытаясь прервать позорный процесс. Пёс зарычал и укусил его, но не оторвался от своей партнёрши.

- Чёрт! - Мелащенко выхватил у санитара ведро воды и вылил его содержимое на обоих грешников.

Дворовый пёс от неожиданности отпрянул, отряхнул шерсть, презрительно оглянулся и обиженно затрусил прочь. Весь госпиталь собрался у окон и заливался истерическим хохотом. Шахов повернулся к тем, кто оказался около него.

- Теперь нам надо узнать, как зовут того пса и где он обитает, - сказал он будничным тоном.

- Для чего?

- До вас что, медленно доходит? Для алиментов, конечно!

…Солнце равнодушно освещало пыльные и кривые улицы шахтёрского города. Своенравной весной 1942 года мимо госпиталя тёк беспрерывный поток солдат и вооружения, в направлении на Харьков.

- Видать готовится большое наступление. – Посерьёзнел наблюдательный Генка. – Кончилась наша вольготная жизнь.

- С каких делов?

- Видишь, вся громада армии пришла в движение. – Ответил Шахов, провожая взглядом, уходящие на Запад ряды солдат. – Началась потеха…

Внезапно на улице перед зданием госпиталя упала авиационная бомба. Очевидно, за громким хохотом бойцы прозевали сигнал воздушной тревоги.

- Откуда они взялись? – сказал Петя, беспомощно рассматривая чистое небо.

Все оконные стекла разлетелись вдребезги. Бомба попала в середину плотной колонны. Армейский офицерский автомобиль закрыл собой половину образовавшейся глубокой воронки. Его передние колеса нависли над её краем, но, по-видимому, повреждены не были.

- Мы живы?

Из машины выбрались два ошеломлённых офицера, полковник и лейтенант, оба белые, словно льняное  полотно. Вокруг валялись исковерканные тела погибших и контуженных. В связи с большим наплывом раненных более пятидесяти человек были сразу выписаны из госпиталя.

- Побалдеть больше не дали.

Среди выздоровевших оказались рядовые Шелехов и Шахов. В тот же день, когда дома повесилась мать Пети, их вновь отправили на пришедший в хаотичное движение фронт.

Глава 15

На момент начала Харьковской наступательной операции соотношение сил на юго-западном направлении  складывалось не в пользу советских войск. В танках силы были примерно равны, а по количеству людей противник превосходил в 1,1 раза, в орудиях и миномётах в 1,3 раза, в самолётах в 1,6 раза. Только в полосе наступления Юго-Западного фронта удалось достичь полуторного превосходства в людях и немногим более чем двукратного в танках, среди которых было ещё много легких, со слабой бронёй и вооружением. По артиллерии и авиации силы сторон были примерно одинаковыми, но противник обладал подавляющим количественным и качественным превосходством в бомбардировщиках.  Боевые действия войск  фронта начались 12 мая 1942 года переходом в наступление обеих ударных группировок. За первые три дня напряжённых боёв войска фронта прорвали оборону 6-й немецкой армии севернее и южнее Харькова  и значительно продвинулись из района Волчанска до 25 километров, а от Барвенковского выступа на 50 километров. Это вынудило командующего группой армий «Юг» просить главное командование сухопутных войск Германии срочно перебросить 3-4 дивизии из состава армейской группы «Клейст» для ликвидации опасного прорыва.

Командование Юго-Западного направления 15 мая доносило в Ставку, что операция развертывается успешно и созданы необходимые условия для включения в наступление войск Брянского фронта и дальнейшего форсирования операции. Однако эти прогнозы оказались преждевременными. Командование фронта и направления, к сожалению, не использовало сложившуюся к исходу 14 мая благоприятную обстановку. Оно не ввело в сражение подвижные танковые соединения для развития первоначального успеха и завершения окружения немецкой группировки в районе Харькова. В результате стрелковые дивизии заметно истощили свои силы, и темп наступления резко снизился. Вторые эшелоны армий были введены в сражение утром 17 мая. Но время оказалось безнадёжно упущено.

Противник выдвинул к районам прорыва значительные подкрепления, организовал прочную оборону на тыловых рубежах и завершил перегруппировку.  К этому времени количество войск противника перед 57-й и 9-й армиями Южного фронта увеличилось на три пехотные и танковую дивизии, что дало ему возможность создать общее тройное превосходство над войсками 9-й армии. На отдельных участках превосходство противника достигло по танкам и орудиям 6–7- кратного.

***

В конце апреля 13-я гвардейская стрелковая дивизия была переподчинена 28 армии Красной Армии. С 12 по 23 мая 1942 года она участвовала в генеральном наступлении на Харьков, атакуя западнее Волчанска. На этот период дивизии придавались 90-я и 57-я танковая бригады.

- Сколько они могут стрелять? – думали красноармейцы.

Вражеская артиллерия вот уже несколько суток беспрерывно обстреливала развороченную железнодорожную насыпь, за которой окопались бойцы под командованием старшего лейтенанта Михаила Кошевого.

- От этих чёртовых тяжёлых снарядов у меня постоянно гудит в ушах. -  Пробирался он позади редкой цепочки зарывшихся в землю подчинённых. - И башка болит…

Полевая кухня прибыла для раздачи суточных пайков поздней ночью. Каждый солдат в нагрузку также получил по сто граммов «наркомовских». Горький опыт научил всех не особенно радоваться такой щедрости. Пашка Лисинчук издали увидав командира, засмеялся и сказал:

- Начинается потеха.

- С чего ты взял?

- Когда нам дают водку это определенно плохой признак.

- Почему?

- Значит, скоро будем наступать! – ответил бывалый сержант. - Выпивши, оно как-никак сподручнее…

- Точно, – нехотя подтвердил командир. - Нам приказано начать атаковать в шесть утра.

- А танки нам придадут?

- Нет, – кривясь, проговорил Кошевой.

Вообще-то не положено раньше времени раскрывать замыслы командования.

- Основной удар будет наноситься не на нашем участке…

- И на том спасибо!

Командир взвода плохо спал тревожной ночью. Ровно в 5 часов 30 минут утра, на фоне нескончаемой орудийной пальбы немцев, русские пушки открыли беглый огонь. Множество снарядов взмыло в воздух и с диким воем пролетало над головами изготовившихся солдат. Позиции противника тотчас потонули в море ужасных взрывов, пыли и порохового дыма.

- Не знаю как Вас ротный, - почти прокричал Лисинчук. - Но меня это зрелище очень воодушевляет, и помогает развеять страхи.

- Подготовиться к атаке!

Поскольку ротные пулемёты находились в ремонте, вместо них расчётам выдали пехотные карабины. Это делало атакующий взвод более подвижным, так как не нужно было тащить с собой тяжёлые ящики с патронами. За считаные минуты до шести часов Кошевой подал громкую команду:

- Примкнуть штыки!

Неожиданно откуда-то сверху свалилась плотная тишина, которая лучше всяких команд предвещала приближение атаки.

- Вперёд! – крикнул Михаил и первым выскочил из укрытия. - За Родину, за Сталина!

- Ура!

Три или четыре крупных шага бросили его в опасную зону ничейной земли. Немецкая артиллерия атакующих не тревожила, но вместо неё по поднявшемуся в рост батальону стреляли из всех видов стрелкового оружия. Вражеские окопы оказались так хорошо замаскированы, что бойцы на ходу не в состоянии были их обнаруживать, и стрельба большей частью велась наугад.

- Только не останавливаться ребята! – орал, задыхаясь от бега, Кошевой. - Огонь, огонь.

Он оглянулся назад и с ужасом заметил, что бежит один. Бойцы взвода, как и всей роты, попадали кто куда. Позади жалобно и громко кричали раненые, а санитары-носильщики сновали с места на место, оказывая им посильную помощь.

- Трусы, вашу мать. – Выругался взводный и шлёпнулся в первую попавшуюся канаву. - Делать нечего, придётся отстреливаться.

Неподалёку притаился вездесущий Лисинчук. Слева и чудь сзади расположился пожилой украинец Симоненко. Он производил впечатление человека нервного типа, но считался хорошим работником. Но хотя он не был ни недружелюбным, ни угрюмым, Кошевой так по-настоящему и не познакомились с ним. По той простой причине, что он казался нелюдимым.

- Павел, – позвал командир своего сержанта. - Почему залегли?

- Набираемся храбрости для нового броска. – Как всегда с юмором ответил Лисинчук. - Сейчас подышим пылью и рванём.

Кошевой бросал настороженные взгляды вокруг, чтобы посмотреть, нет ли кого поблизости. На глаза опять попался Симоненко, неподвижно лежавший поодаль на спине.

- Эй, Лисинчук. - Позвал он бывшего шахтёра.

- Что?

- Оглянись назад, посмотри, – Михаил показал рукой на соседа. - Вон там Симоненко лежит на спине. Может, его зацепило?

Лисинчук приподнялся и резко повернул голову. Он вёл непрерывный огонь из трофейного автомата, и любая заминка заметно раздражала его.

- Не, шевелится, – азартно выкрикнул сержант. - Жив старый пень…

Потому что они смотрели в ту сторону, то увидели, как Симоненко поднял вверх левую руку и уставился на неё, ничуть не беспокоясь по поводу царившей вокруг суматохи. Потом он навёл на неё невесть откуда взявшийся у него немецкий пистолет и выстрелил.

- Вот гад, – изумился Кошевой и расстроился.- Только самострела мне и не хватало.

Этот одиночный выстрел, конечно, потерялся в общем шуме боя.

Михаил увидел, что Симоненко отбросил в сторону пистолет и зачем-то пополз вперёд. Затем он повернул назад, а его окровавленная рука висела вдоль туловища как плеть. Лисинчук осуждающе покачал головой.

- Полный придурок. - Проворчал он. - Надеюсь, никто больше не заметил...

Членовредительство расценивалось, как очень серьёзный проступок, причём наказание могли понести и его непосредственные командиры.

- Но с какой стороны на это ни посмотреть, Симоненко от этого ничего не выигрывал. – Отвлечённо подумал Кошевой. - Если рана окажется незначительной, его вернут на фронт через несколько недель… С другой стороны, он может остаться добровольным калекой на всю жизнь.

Он механически взял карабин и стал стрелять как ненормальный, все ещё думая о наивном самострельщике. Вскоре мысли о нём вытеснил азарт боя. Михаил пару раз смог поднять бойцов в атаку и взвод медленно, но уверенно пробивался вперёд. Чем ближе они продвигались к стрелявшим немцам, тем злее становились.

- Они отстреливают нас, как зайцев, – злился от чувства беспомощности Кошевой. - А мы даже не знаем, где они прячутся.

В третий раз взвод сделал короткий бросок к немецким позициям. Очень многие из бежавших рядом сослуживцев резко сгибались пополам и падали ничком, как поражённые молнией. Но, по крайней мере, нападавшие смогли увидеть позиции противника, они были всего на расстоянии броска гранаты.

- Бросайте ручные гранаты, живо! – скомандовал старший лейтенант. - Громи их ребята.

Всё больше и больше немцев выскакивали из своих окопов и пытались спастись бегством. У них оставалось мало шансов, теперь красноармейцы могли вести прицельный огонь. Узкие окопы оказались настолько хорошо замаскированы, что атакующие замечали их, только когда чуть ли не проваливались в них.

- Вот же он, – опешил Михаил, вдруг увидев худого немца почти под своей правой ногой. - Сейчас стрельнёт в меня…

Его крупная голова едва приподнималась над землей. Нос под потёртой каской был удивительно широким, как у боксёра. Он ещё не видел внезапно выросшего сбоку противника.

- В кого он целится?

С удивительным спокойствием гитлеровец поднял свою штурмовую винтовку и принялся целиться в кого-то за спиной у нападавшего. Внезапно тот понял, что враг целится в Лисинчука, который беспечно стоял во весь рост и стрелял с бедра по убегавшим немцам.

- Пашке капец настаёт. – Мгновенно сориентировался Михаил и скомандовал себе. - Прыгай, может, успеешь спасти!

Одним прыжком он оказался возле медлившего пехотинца, тот в испуге отшатнулся. От резкого движения его защитная каска сдвинулась в сторону, и Кошевой увидел лицо баварского бюргера, который смотрел изумлённо, с неподдельным ужасом. Удивительно, но Михаил за секунду даже успел лихорадочно подумать:

- Осторожнее с этим штыком... куда угодно, но только не в лицо... верхняя пуговица его формы, прямо под адамовым яблоком... вот куда!

Кошевой вскоре перестал думать совершенно. Всё, что видел лейтенант, была эта проклятая пуговица, в которую он ударил изо всех сил, прямо по ткани коричневого цвета.

- На!

Штык неожиданно легко вонзился в податливую плоть, и по инерции фашист завалился спиной глубоко в окоп. Кошевой не удержал карабин и упал вслед за ним, опустившись прямо сверху. Ходой немец корчился под Михаилом, будто хотел освободиться от непосильного груза смерти. Он делал руками слабые попытки отбиться, потом схватился за кожаный поясной ремень и безвольно повис на нём.

- Неужели я просто убил его ударом штыка! – удивился старший лейтенант. - Так просто, раз и нет человека.

Русая голова врага медленно склонялась всё ниже и ниже. Помятая каска постепенно соскальзывала вперёд, пока не закрыла залитое кровью лицо, и слабый предсмертный хрип вырвался из его узкой груди.

- Убивать своими руками совсем не то, что просто стрелять по людям. – Рассеянно рассуждал взводный. - Этот чёртов немец мне точно будет в кошмарах сниться…

Некоторое время он чувствовал себя так, будто из него выкачали весь воздух, в голове не возникало ни единой мысли. Затем он с отвращением выдернул штык, по которому стекала дымящаяся кровь, и выбрался из обвалившегося окопа, шагая, как лунатик, подальше от тёплого мертвеца.

- Где же наши?

Когда Михаил, наконец, увидел знакомые лица своих подчинённых, то постепенно успокоился, и его сердце перестало колотиться как бешеное. Он воткнул штык в мягкую землю, чтобы очистить его от липкой крови и нарочито твёрдо спросил:

- Потерь много?

- Сейчас посчитаю, – ответил сержант Лисинчук. - Ну, мы им всё же дали…

- Да и они ответили, будь здоров!

Когда первое сопротивление противника было сломлено, продвижение частей Красной Армии значительно ускорилось. Солнце палило нещадно, словно осуждая бесчисленные убийства.

- Неужели дойдём до Харькова?

Потрёпанный батальон форсированным маршем двигался в сторону четвёртого по численности населения города Союза. До второй линии обороны немцев оставалось километров двадцать. Они почти не сопротивлялись, очевидно, в полосе наступления советских войск не оказалось плотной обороны.

- Почему вы сняли кители? – сурово спросил ротный своего командира разведчиков.

- Так ведь жарко, товарищ старший лейтенант! – Весело откликнулся Лисинчук. - Немец прёт на Запад, мы идём за ним.

- Смотрите, как бы не повернули…

Жаркий воздух гулял по сухой степи, и повсюду распространялся запах крови, перемешанный с резким запахом взрывчатки, от которого сильно тошнило. Поздним вечером с правого фланга фашисты вдруг открыли пулемётный огонь и продвижение остановилось.

- Ох!

Внезапно Сергей Крымов, шедший в шеренге крайним, пискляво вскрикнув, и упал вперёд лицом. Мгновенно Лисинчук оказался возле него, но Сергей, шатаясь, встал на ноги.

- Зацепило, - озабоченно спросил Павел. - Ранен?

- Видать сегодня мне не суждено умереть! – Ответил Крымов. - Хотя смерть буквально в глаза смотрела.

Его лицо побелело как бумага. Пуля только слегка коснулась его, но прошла слишком близко, чтобы остаться спокойным. Немецкий пулемёт молчал несколько минут, затем застрочил вновь, но пули, казалось, летели отовсюду.

- Неизвестность может свести с ума любого.

На мгновение Кошевой подумал, что это придурки из третьего взвода стреляют по противнику с кратчайшего расстояния прямо через позиции своих товарищей.

- Нет, это снова проклятый пулемётчик, – заметил наблюдательный Павел. - Он опять сменил позицию.

- Так накройте его, чего ждёте?

Темнота, наконец, положила конец дальнейшим военным действиям. Кошевой передал по цепи долгожданную команду:

- Окапываться!

Стрельба окончательно захлебнулась и стихла. Солдаты принялись лихорадочно копать неподатливую землю и устраиваться на ночлег.

Двое незнакомых бойцов, низко пригибаясь, пробирались в тыл с раненым завёрнутым в плащ-палатку. Невидимый человек внутри лежал безвольным мешком. Под ним темнело обширное пятно, из которого что-то медленно капало, как вода из давшего течь крана.

- Кто это? - спросил Кошевой, и устало потёр глаза. - Из нашей роты?

- Крымов Серёжка. – Ответил разведчик, заглянув вовнутрь. – Проникающее ранение в живот…

Из плащ-палатки доносился слабый, почти детский, плач. У Михаила всё сжалось внутри. Он часто слышал стоны умирающих, но никто не плакал так по-детски жалко. Этот плач был таким бесконечно беспомощным, что он с силой хлопнул ладонями по своим ушам, чтобы раздражающий звук пропал.

- Крымова жалко! Таки догнала его пуля… – Лисинчук закурил самокрутку. - А всего несколько месяцев назад Сергей спокойно жил дома с родителями.

- Он где-то на два-три года моложе меня. – Сознался Кошевой. - Не очень большая разница в возрасте, но я ощущаю себя очень старым.

По приказу комбата Сазонова взвод занял возникшую на пути деревеньку Григорьевку. Пока солдаты размещались на постой, Кошевой вместе с сержантом выставил боевое охранение. Вдруг он резко остановился и спросил напарника:

- Ты чувствуешь, что-то не так?

- В смысле?

- Стало тише.

- Действительно, – удивился Лисинчук, за несколько дней боёв отвыкший от тишины. - Почти не стреляют… Видать турнули немца далеко.

Отдалённый грохот почти стих, оконные стёкла больше не дрожали. Раздавались только отдельные взрывы. Командир посмотрел на ручные часы и предложил:

- Давай спать.

- Ты, где останешься?

- Да здесь с вами и заночую.

- Лады! – обрадовался Павел. - А сколько времени?

- Почти одиннадцать часов. – Михаил широко зевнул. - Давай ложиться… Хоть выспимся на настоящих кроватях.

Казалось, только они закрыли глаза, как кто-то открыл входную дверь. Ворвался свежий ночной воздух, пронизывающий, как охотничий нож. В тёмном проёме появилась закутанная с ног до головы фигура человека с автоматом, который рявкнул:

- Всем немедленно построиться!

Отдыхающие бойцы отделения сразу вскочили, засуетились, спешно надевая шинели и другое обмундирование. Получалось немного хаотично, так как полные патронные сумки тянули вниз, как куски свинца...

- Заворачивай направо. – Когда все, наконец, высыпали на тёмную улицу, тотчас прозвучали резкие команды. - Вольно, быстрым шагом марш!

Ночь была, хоть глаз выколи. Никто не произносил ни слова, только тяжело дышали от быстрой ходьбы. Единственным звуком был металлический звон от штыков, задевающих за сапёрные лопатки. Затем по строю шёпотом передали волновавший всех вопрос и тревожные вести:

- Что случилось?

- Они прорвались!

- Тогда нам хана…

- Отставить разговорчики в строю!

В воздухе висела ощутимая, словно гиря угроза. Впереди в небо постоянно взмывали белые вспышки, они мерцали, как горящие звёзды над головой. Пулемёт немцев выстучал короткую очередь, слева коротко вскрикнул раненый.

- Куда идти?

Раздавались отдельные винтовочные выстрелы. Взвод устало шагал до самых вспышек, затем повернул и растянулся вереницей вдоль края редкого леса. По колонне пронеслась команда:

- Окапывайся!

- Неужто дошли?

- Правильно, хватит ноги сбивать…

Один из бывалых солдат показывал новобранцам, какой глубины должен быть окоп.

- Землю накидывайте так, чтобы образовался вал. - Поучал он. - Возможно, это спасёт ваши никчёмные жизни.

Невозможно было окопаться, как следует, чернозём попался слишком твёрдый. Солдаты копали поочередно, один работает, другой на страже, винтовка наизготовку.

- Скоро расцветёт и начнётся комедия! – Лисинчук рассеянно посмотрел на серое небо. - Жаль, не дали выспаться…

Отдельные выстрелы прекратились, но вспышки продолжали появляться без остановок. Ракеты соседи пускали из короткоствольных сигнальных пистолетов. Глухой ноющий звук, и ослепительный огонь с шипением взмывали в небо, замирая на мгновение на максимальной высоте и опять, медленно угасая, опускались на землю. Всё пространство перед их линией обороны было буквально засыпано светом.

- Блуждающие тени напоминают мне загробный мир. – Думал Кошевой, до рези в глазах вглядываясь в мерцающий сумрак. - Снова и снова мне кажется, что вижу какое-то движение, отмечаю какие-то смутные очертания, но всегда это оказывалось пнём или кустом.

Все предметы представлялись такими нереальными, будто из причудливого, пугающего сна. Прошло ещё несколько часов ожидания. На востоке начало понемногу светать. Утомленные длительным вглядыванием в темноту, бойцы задремали. Внимание постепенно ослабевало, поэтому Кошевой не на шутку испугался, когда кто-то стал приближаться к ним сбоку.

- Стой. – Грозно крикнул он. - Кто идёт?

- Свои…

Из плотного тумана застелившего землю выросли фигуры вооружённых людей.

- Свои нынче разными бывают. – Проговорил командир роты, внимательно всматриваясь в подходящих военных. - Стой говорю… Прикажу открыть огонь.

- Прикажет он, – возмутился кто-то густым басом. - Лучше ты немцу что-нибудь показал бы…

Оказалось, что это какая-то разбитая часть Красной Армии отступала из-под Харькова. Командир их погиб, поэтому Кошевой принял командование над маленьким воинским соединением. Весь следующий день они ждали атаки гитлеровцев.

- Вначале наступали мы лихо. – Врывшись в землю по самую макушку, прибившиеся солдаты делились со старожилами последними новостями. - Порвали линию обороны немцев, как Бобик тряпку!

- Чего ж тогда отступали?

- Да он гадёныш под фланги танками даванул, вот мы и попятились. Едва в окружение не угодили.

- А соседняя дивизия в «котёл» таки попала. – Подтвердил пожилой ополченец. - Мало кто оттуда вышел…

- Всего-то! – удивился молоденький новобранец. - Танков испугались?

Ополченец хотел ответить, но Лисинчук негодующе покачал головой и повысил голос:

- Ты когда-нибудь видел немецкий танк в движении?

- Нет.

- Если нет, то тебе будет на что посмотреть! А когда услышишь лязг их гусениц и бросишься на землю, то вспомнишь меня. Ты не сможешь отделаться от мысли, что этот монстр движется прямо на тебя. Он ползёт вперёд очень медленно, проходя всего какой-нибудь метр в секунду, но идёт упрямо, как лавина и с этим ничего не поделаешь…

- А оружие?

- Твоя винтовка бесполезна, можно с таким же успехом плюнуть на него. Кроме того, от страха в голову не приходит мысль стрелять. Ты просто замираешь, как мышь, хотя чувствуете себя так, будто кричишь от ужаса. Боишься и пальцем пошевелить, чтобы не разозлить зверя. Ты себе говоришь, может быть повезёт, может быть, он тебя не заметит. Но затем возникает новая мысль, что вдруг удача отвернулась от тебя и танк ползёт прямо на ваш окоп, и ты уже ни жив, ни мёртв. Вот когда нужны железные нервы, такие крепкие, как стальные тросы. Я видел, как Сажин из второго взвода попал под безжалостные гусеницы. Он вырыл себе недостаточно глубокий окоп, просто смертельно устал, чтобы копать. Танк слегка отвернул от своего курса, ровно настолько, чтобы наехать на его укрытие, и начал утюжить вдоль и поперёк. В следующую минуту человека просто сровняло вровень с землёй...

- Заживо похоронил! – ахнул нервный новобранец. - Так как же с ними бороться?

- Без артиллерии никак. – Поставил диагноз Лисинчук. - Можно сразу помирать…

Однако им в тот раз неожиданно повезло. Танковые клинья немецких армий прошли совсем рядом с ними и по приказу вышестоящего командования 13-я гвардейская дивизия начала плановое отступление в общем направлении на Ростов.

***

17 мая из района городов Краматорск и Славянск Сталинской области противник бросил в наступление против 9-й и 57-й армий Южного фронта 11 дивизий армейской группы «Клейст». Одновременно начав наступать из района восточнее Харькова и южнее Белгорода против 28-й армии Юго-Западного фронта. Войска 9-й армии оказались не подготовленными к отражению стремительного удара и дрогнули.

Противник значительно расширил место прорыва и создал реальную угрозу окружения войск Красной Армии. В этой обстановке Главком ЮЗН вечером 19 мая отдал приказ о переходе к обороне на всём фронте с тем, чтобы сосредоточить основные силы на разгроме прорвавшейся группировки врага. Это решение было утверждено Ставкой, но оно оказалось  запоздалым.

23 мая армейская группа «Клейст», наступавшая из-под Краматорска, соединилась в районе Балаклеи с частями 6-й немецкой армии, перерезав советским войскам, действовавшим в Барвенковском выступе, пути отхода на восток за реку Северский Донец. Окружённые соединения находились  под общим командованием заместителя командующего фронтом генерала Ф. Я. Костенко.

С 24 по 29 мая, ведя бои в окружении, советские бойцы небольшими отрядами прорывались через линию немецких войск и переправлялись на восточный берег Северского Донца. Одновременно с наступлением в районе Барвенковского плацдарма противник усилил удары и на волчанском направлении, где ему удалось окружить вторую ударную группировку Юго-Западного фронта.

Борьба советских войск в окружении с превосходящими силами противника была очень тяжёлой. Немецкая авиация полностью господствовала в воздухе. Ощущался острый недостаток боеприпасов, горючего и продовольствия. Попытка командования Юго-Западного направления прорвать фронт окружения ударом силами 38-й армии и деблокировать окруженные части большого успеха не имела. Тем не менее, благодаря этому удару из окружения вышли около 22 тысяч бойцов.

Таким образом, успешно начавшаяся в мае 1942 года наступательная операция Красной Армии в районе Харькова закончилась неудачей. Войска двух фронтов понесли большие потери в живой силе и технике.

Такой исход Харьковской операции явился результатом, прежде всего, недостаточно полной оценки командованием Юго-Западного направления в лице Маршала Тимошенко и члена военного совета Хрущёва оперативно-стратегической обстановки.

Отсутствовало организованное взаимодействие между фронтами. К тому же командование направления и фронта своевременно не приняло меры к прекращению наступления в связи с резко осложнившейся обстановкой в районе операции.

К трагедии привело то, что значительная часть соединений и частей советских войск оказалась недостаточно скоординированными. Они не обеспечивались в нужном количестве современной боевой техникой, особенно моторизированных средств передвижения пехоты и боеприпасами. Командный состав всех звеньев армий не обладал ещё достаточным боевым опытом. Командование направления не всегда объективно информировало Ставку о положении на фронтах.

Поражение под Харьковом оказалась весьма чувствительным для войск всего Юго-Западного направления.  В конце мая 1942 года перед советскими войсками Ставкой были поставлены исключительно оборонительные задачи. Прочно закрепиться на занимаемых рубежах и не допустить развития наступления немецко-фашистских войск на восток.

Глава 16

Харьковская операция приближалась к своей кульминации. Фронт был в постоянном движении, перемещался зигзагами то взад, то вперёд. Часть Иоганна Майера, то атаковала русских, продвигаясь на сотню метров, то отходила на собственные позиции.

- Надоело дёргаться, - жаловался Вилли друзьям. – За последние пять дней мы раз десять меняли дислокацию.

Противник часто заходил во фланг, и взводу приходилось вести бои во всех направлениях. Потери неумолимо возрастали, но русских гибло ещё больше.

- Судя по быстро возраставшему числу пленных и дезертиров, мы действуем не так уж плохо. – Бахвалился Францл, тщательно очищая от пыли свою винтовку.

- Да просто русские не хотят воевать! – уверенно басил Пилле. – На этот раз им действительно крышка.

- К концу лета эта компания кончится, - подхватил мысль Ковач. – Я вам точно говорю.

- Год назад примерно тоже говорил Геббельс… - негромко сказал Иоганн, и все замолчали.

На заре следующего дня они обнаружили группу русских, спокойно притаившуюся под носом у немцев. Они убежали под покровом темноты со своих позиций и были готовы сдаться.

- Что я вам говорил! – обрадовался Пилле. – Скоро они будут сдаваться тысячами.

- Было бы хорошо!

Иногда степь покрывалась белыми листовками, которые сбрасывали немецкие лётчики. В них призывали солдат противника прекратить бессмысленное сопротивление и переходить на сторону освободителей.

- Смотрите, какая наивность, - Иоганн взял из рук оборванного солдата смятый листок. – Они реально верят, что им зачтётся добровольная сдача в плен.

На обороте листовки была отрывная часть, которая служила «пропуском для офицеров или солдат, числом до пятидесяти человек». В тексте на немецком и русском языках содержалось обещание, что с теми, кто сдастся, будут «хорошо обращаться и их сразу вернут домой, как только закончится война».

- Зачем рисковать и идти нам на встречу?  – засмеялся Ковач. – Ведь можно дождаться, когда мы начнём атаковать и просто поднять руки…

Большинство дезертиров показывали эти пропуска, когда сдавались. Даже те, кто оказывал упорное сопротивление, прежде чем был захвачен, неожиданно предъявляли какой-нибудь спрятанный пропуск.

- Идиоты!

Пропуска не давали никаких преимуществ. Это была всего лишь пропагандистская уловка психологической войны.

- Просто птичий клей, — приговаривал весёлый Вилли, - для того чтобы заманить в ловушку глупых крестьян.

- Но нам лучше!

На самом деле все пленные без разбора препровождались в ближайший лагерь для интернированных, где никому не было дела до того, были ли они дезертирами или сражались до последнего. Некоторое количество дезертиров немцы держали в тылу в качестве обслуги. С ними относительно хорошо обращались.

- От русских иногда всё же бывает толк! – удивлялся Францл, доедая сваренную украинским поваром кашу. - Наш повар так не умеет.

…Однажды ночью Иоганн, стоя в карауле, услышал, как кто-то слоняется вблизи  окопов. С оружием наготове он наклонился к источнику шума и  прислушался. Прежде чем понять, что происходит, Майер услышал ясный спокойный голос, который с ужасным акцентом сказал:

- Друзья! Не стреляйте!

- Кто ты? – спросил часовой.

- Друзья! Не стреляйте!

Незнакомец продолжал повторять эти слова, очевидно он выучил их заранее.  Францл вылез из окопа и осторожно подошёл к этому человеку.

- Чего надо?

Тот оказался дезертиром, хотя и не совсем обычным. Напряжённым голосом, на довольно сносном немецком, он сообщил, что ждал этого момента уже давно.

- Красные расстреляли моего отца и мать, обвинив их в бандитизме. - Высокой, небритый человек, лет тридцати пяти твёрдо посмотрел на  толпящихся солдат. – Отец командовал восставшими казаками.

- Чего ты хочешь?

- Мстить!

- Как тебя зовут?

- Давыд Яковлевич Фомин.

- Тебе придётся объяснить это нашему командиру, - сказал удивлённый Вилли. - Сами мы ничего не сможем решить.

- Вы никогда не пожалеем, если позволите мне воевать на вашей стороне, - добавил он и перекрестился. – Вот те крест!

Францл отвёл его в штаб роты, а через пару дней он вернулся в их взвод. Его одели в германскую полевую форму и выдали штурмовой карабин.

- Казак не внушает мне доверия, - лейтенант Штрауб давал последние указания. - Ни в коем случае не упускайте его из виду.

Солдаты прозвали его Фом. Он оказался отчаянным храбрецом, всегда первым вызывался на самые опасные задания, а когда доходило до рукопашной, бросался на врага, как дикий зверь.

- Полегче парень! – останавливал его Иоганн. – Ты же не хочешь умереть без всякого толка?

- Мне всё равно, - улыбался в ответ Фом. – Лишь бы убивать клятых краснопузых…

Однажды марширующий взвод наткнулся на бесконечную колонну военнопленных, которые шли в лагерь интернированных. Не говоря ни слова, Фом рванулся к ней, он заметил человека, который был ему знаком.

- Сука!

Прежде чем конвойные успели опомниться, он стал бить бородатого человека прикладом винтовки по голове, превратив его лицо в бесформенную массу.

- Этот чекист лично расстрелял сотни людей! – закричал он и выстрелом в упор добил упавшего.

Когда лейтенант Штрауб узнал об этом случае, он накричал на казака:

- Если такое ещё повторится, я отправлю тебя в лагерь военнопленных!

- Слушаюсь, господин лейтенант.

- Смотри у меня…

Тем не менее, этот случай, похоже, охладил его жажду мести, Фом начал вести себя более уравновешенно. Его фанатичная мстительность ушла, и он вёл себя в бою так же, как другие солдаты регулярных войск,   хотя и с огромной напористостью.

- Действительно нужно быть осторожным, - признался он Иоганну. – Так я принесу больше пользы великому Вермахту.

Его отношение к товарищам тоже изменилось. До сих пор они больше общались между собой, а к нему относились скорее с недоверием, чем с симпатией. Теперь же он открылся и очень хотел подружиться, и друзья, в конце концов, приняли его.

- Может он действительно ненавидит большевиков?

Фомин обладал и другими способностями. Он был очень хозяйственный. Именно он научил Иоганна доставать мёд из ульев.

- Для этого надо натянуть на лицо противогазную маску, - учил он, - шею обвить портянкой, а на руки надеть рукавицы.

Правда в первый раз они забрались в один улей, но вдруг налетел «мессершмидт» и резанул очередью по дороге, что шла рядом.  Подельщики ткнулись носами в землю, и пчелы их изрядно  искусали.

- Опять лётчики приняли нас за русских. – проворчал Майер отряхиваясь.

- И пчёлы тоже…

В другой раз охота за мёдом прошла удачней. Дело было тёмной ночью, ульи стояли в низинке, пчелы спали, и они набрали по целому котелку душистого густого мёда.

- Глянь, вон ещё кто-то припёрся за медком! – кивнул Фом.

Уходя из долинки, он увидел стоящих на противоположном краю людей.

- Это русские! – ужаснулся Иоганн.

Они тоже пришли за сладким и вежливо ждали, когда немцы уйдут. Ночью начальство спало, и солдаты, которым осточертела война, заключили импровизированное перемирие.

- Наутро мы опять станем рвать друг другу глотки и разбивать черепа. – Тихо произнёс Фом. – Пошли отсюда…

Многие из солдат взвода были обязаны своей жизнью немногословному казаку, всё благодаря его острому зрению и звериной способности чувствовать опасность.

- Если бы все русские воевали против нас как Фом, - недоверчиво качал головой Ковач. – Они бы давно заняли Берлин…

***

В ясную погоду немецкие бомбардировщики нескончаемым потоком проносились в небе, направляясь в тыл врага. Русские самолёты новых типов тоже часто появлялись в небе, но редкие бомбы падали на сторону противника. Линия фронта всё время двигалась, и с воздуха было трудно точно определить, кто есть кто на земле.

- Как лётчики вообще определяют, где кто? – недоумевал Пилле, глядя в бездонное небо.

- Никак.

- Они не обращают на это никакого внимания?

- Им лишь бы сбросить бомбы, - Согласился Майер. – Да записать боевой вылет…

Однажды появился немецкий биплан, который летел необыкновенно низко. Вилли дружелюбно помахал рукой самолёту, когда тот пролетал над ним, крича шутливые замечания пилоту, но вдруг неожиданно прокричали предупреждение:

- В укрытие!

В следующий момент вниз с воем полетели бомбы. Все мгновенно бросились на землю. Один за другим последовали три взрыва, и вверх взметнуло огромные комья земли.  Солдаты быстро разбросали желтые и красные опознавательные знаки.

- Сволочь.

Некоторые пребывали в таком бешенстве, что открыли огонь по бомбардировщику. Иоганн тоже был настроен выдать ему по заслугам.

- Не слишком трудно сбить его. – Предположил он, но сдержался.

Невнимательный лётчик выпустил световые сигналы, чтобы показать, что он опознал своих. Это был как жест извинения, но трое солдат третьего взвода были убиты, а ещё семеро тяжело ранены этими бомбами.

После случайного налёта лейтенант Штрауб приказал роте построиться:

- На закате мы выступаем.

- Опять бои местного значения?

- На этот раз нет. – Лейтенант недовольно поморщился. – По данным нашей разведки русские отступают по всему фронту. Походная кухня предоставит вам горячее питание, и будет выдан двухдневный паек.

- Не будет горячей еды?

- Оружие почистить. Командирам взводов проверить неприкосновенный запас. Прежде чем двинемся, вам выдадут дополнительный запас ручных гранат и боеприпасов. И помните, ни при каких условиях не пейте колодезную воду. Большая часть колодцев в этих местах отравлена. Раз-зойдись!

Солдаты вышли со своих позиций в сумерках и действительно окопы противника оказались пусты. Свободно шли около трёх часов, затем раздалась  команда:

- «Окапываться».

- Русские танки перешли в контр – наступление. - Шёпотом передал последние новости Вилли. – Мы находимся на направлении главного удара.

- Может, пронесёт? – загадал Майер.

- Вряд ли, видишь, как лейтенант суетится…

Бойцы растянулись по широкому фронту со своими сапёрными лопатками и стали рыть одиночные окопы для укрытия от танков. Как всегда, Иоганн работал вместе с Францлом.

- Сапёрная лопатка удобный маленький инструмент. – Сказал он, когда очередь копать перешла к напарнику. - Ты почти не чувствуешь её вес, когда она висит на поясном ремне, но часто она важнее, чем каска. Ведь нам почти ежедневно приходится вгрызаться с её помощью в землю для защиты от пуль и осколков шрапнели.

- Некоторые умудряются повсюду таскать с собой даже лопату с длинным черенком. – Ответил Иоганн  и сплюнул чёрную от пыли слюну. – Давай покопай ты, я этой чёртовой пыли совсем задыхаюсь.

Мало-помалу друзья наловчились копать как силезские шахтёры. Теперь у них уже не появлялись мозоли, как это было первое время. Они отлично знали, как пользоваться своим инструментом не уставая, чтобы вырыть наилучший из возможных окопов. Через полчаса Францл предложил:

- Давай увеличим темп.

- Куда торопиться?

- Скорее бы покончить с этим, прошлой ночью я почти не сомкнул глаз.

Их маленький окоп был уже почти готов, когда подошёл командир взвода и возмутился:

- Что это вы тут затеяли?

- Получили приказ окапываться здесь.

- Вы слишком оттянулись назад. Вылезайте! Копайте на сто метров вперед!

Когда Штрауб отошёл на безопасное расстояние Францл выругался:

- Чёртов кретин! Он мог это сказать с самого начала? А теперь нам все нужно делать заново.

Второй окоп вырыли наполовину, когда опять пришёл этот негодяй.

- Никуда не годится! – сказал он. - Для того чтобы выровнять фронт, вам придётся продвинуться немного вперёд.

Солдаты чуть было не взорвались от негодования, но благоразумно сдержались. Чертыхаясь, они заняли новую позицию и стали копать третий окоп.

- Этот будет не особенно глубоким. – Совместно решили друзья. - Мы уже совершенно выдохлись и не хотим новых сюрпризов от Штрауба.

Повсюду высоко в небе вспыхивали огни. Русские пускали красные осветительные ракеты. Теперь над очень широким пространством возникло такое смешение огней, что было практически невозможно различить место пролегания линии фронта. Вдалеке в небе вспыхнула белая вспышка, за ней ещё одна.

- Пока противника нет, можно отдохнуть! – сказал Францл и принял позу зародыша, удобную для сна в окопе. - Наши товарищи внимательно наблюдают за русскими.

- Тебе лишь бы спать.

Как только начало рассветать, внезапно над ними взорвался осколочный снаряд, наполняя воздух адским грохотом. Сталь вонзилась прямо в землю. Осколки просвистели в нескольких сантиметрах над головой Иоганна, он как раз высматривал соседей.

- Просыпайся, соня, - Майер ошалело покрутил головой, будто проверяя, крепко ли она сидит на шее. – Кажется, начинается…

- Заснёшь здесь! – заскулил напарник. – Когда только я высплюсь вдоволь?

Другие снаряды продолжали падать с частотой летнего града. Осколки быстро возвращались обратно, как попало сыпались с большой высоты. Весело бренчали по каскам и ящикам с боеприпасами и пулемёту. Сухая земля комьями взлетала вверх и падала почти без звука. Солдаты зажали уши кулаками и широко открыли рты, напряженно прислушиваясь к следующему ближнему удару.

- Неужели вот этот снаряд мой? Или этот? – холодел от тягостного предчувствия Иоганн. – Ведь здесь просто нереально выжить.

Массированный заградительный огонь артиллерии и тяжёлых минометов продолжался почти час. Затем адский грохот вдруг стих. Почти оглохшие бойцы подняли головы и вытянули затекшие конечности.

- Неужели мы пока живы? – как один думали они.

Вдруг послышался испуганный крик справа. Францл посмотрел на Иоганна.

- Я что-то слышал про танки! - сказал он и перекрестился.

Майер вскочил и стал вглядываться в направлении русских позиций.

- Вот они, танки, - прошептал он. - Движутся на нас по широкому фронту, целая фаланга чудовищ Т-34.

Справа, слева — повсюду появились фиолетовые вспышки.  Взорвавшись, они падали гирляндами разноцветных огней. Фиолетовые,  значит вражеские танки и знак общей тревоги!

- Внимание.

Затем вспыхнули зелёные огни, значит, нужна поддержка артиллерии. Фиолетовые, зелёные, фиолетовые, зелёные, и так без конца. Отчаянный крик о помощи.

- Боже мой! - проревел парализованный ужасом Францл. - Их, должно быть, штук сорок!

- Теперь можно составлять завещание…

Танки подошли ближе. За ними пряталась русская пехота, плотными сомкнутыми рядами. Казалось, вся местность заполнена коричневыми фигурками.

- Сколько их!

Механически Иоганн вытащил пулемёт из неглубокого окопа и поставил его перед собой. Он начал осознавать то, что надвигалось на нас сейчас, будет значительно хуже, чем предыдущая огневая завеса.

- Если бы мы окопались поглубже! – пожалел Майер. - Они выбьют нас отсюда, как мух.

- Теперь уже поздно копать, - сказал спокойно Францл.

Как будто желая убедить напарника в этом, он достал свои ящики с боеприпасами и вставил ленту в пулемёт.

- Нам нужно отсюда уйти, - подчиняясь внутренней паники, размышлял Иоганн. - Пока ещё есть время.

Выглянув, он не увидел ни единого солдата, который бы покинул свой окоп. Ни один не побежал назад. Майер тоже отбросил эти порождённые страхом назойливые мысли, подготовил пулемёт и установил прицел.

- Ну, держитесь, сволочи! – он заводился от предчувствия боя. – Мы вам покажем…

Пара противотанковых пушек подкатила на большой скорости и быстро, залп за залпом, обстреляла огромные машины. Заговорили немецкие пулемёты. Иоганн тоже обрушил дождь трассирующих пуль на  массу летящего металла.

- Хрен их остановишь! – выдохнул в паузе между очередями Майер. – Прут как черти…

Русские, которые, не ожидали такого упорного сопротивления, ответили мощными ударами. Загремели пушки сорока танков, их поддержали миномёты, и стрельба из множества автоматов слилась в одном смертоносном хоре. Солдаты Вермахта снова заползли глубже в свои окопы.

- Теперь уже бесполезно обманывать себя, - подумал обречённо Иоганн. - Этот бой мы проиграли.

Немцы могли бы потягаться с русской пехотой, но были бессильны перед этими ужасными Т-34.

- Какая польза в наших маленьких орудиях против таких гигантов?  - с ужасом думал Майер, вжимаясь в землю. - Эти стальные монстры, абсолютно уверенные в своей неуязвимости, сотрут нас с лица земли.

Чем ближе подступала лавина, тем сильнее становилось нервное напряжение. Иоганн от отчаянья встал во весь рост, поднял свой пулемёт и открыл огонь.

- Сдохните твари! – кричал он, пока не закончилась лента с патронами. – Ненавижу!

Поблизости лежала одна из противотанковых пушек, смятая, в облаке дыма и пыли. Случайный осколок шрапнели отскочил от каски Майера, громко звякнув. Оглушительный удар ошеломил его, и он опустил пулемёт к низу. Постепенно возвращаясь в реальность, он увидел рваную дыру в одном из ящиков с боеприпасами.

- Дружище остынь, - Францл потащил товарища обратно в окоп. – Тебя сейчас подстрелят.

…Только чудо могло спасти немцев от полного разгрома и это произошло. Небо вдруг наполнилось рокотом, быстро перераставшим в рёв, который из-за того, что не прерывался, казался более внушительным, чем хаотичные свист и грохот ведущей огонь артиллерии. Почти потеряв надежду, Иоганн выглянул и увидел, как пикирующие бомбардировщики волна за волной, строем в виде клина устремлялись вниз.

- Наши штурмовики! – воскликнул обрадованный Францл. – Как раз вовремя!

- Наконец-то.

Прежде чем они полностью осознали реальность происходящего, самолёты пронеслись на Восток. Затем они резко наклонили правое крыло и с бьющим по нервам пронзительным воем своих сирен ринулись вниз на танки.

- Никогда не видел более привлекательной картины, - веселился Иоганн. – Да здравствует люфтваффе!

- Ура Герингу!

Чёрные как дёготь, грибовидные клубы дыма, крутясь, поднимались в небо. Один из танков-чудовищ после прямого попадания разорвался от детонации боекомплекта на куски. Ещё один перевернулся на спину, как гигантский жук, а его гусеницы крутились и лязгали в воздухе.

- Ага, не нравится! – выкрикивал возбуждённый пулемётчик и стрелял длинными очередями по отходящей пехоте. – Куда прётесь?

- Они запомнят этот день.

Прибывали всё новые эскадрильи бомбардировщиков, и они тоже, один за другим, кренились и с рёвом неслись к земле. Самолёты останавливали пике как раз вовремя, чтобы не врезаться в грунт, а затем свечой взмывали в воздух.

- Вот мастера!

Стальные птицы замирали на несколько мгновений, выбирая очередную жертву, затем опять шли вниз. Их выдвинутые шасси напоминали когти хищных птиц в поисках добычи.

- Наши ребята чертовски меткие, - восхищался лётчиками Францл. – До конца жизни я буду благодарить Бога и Геринга…

- Я тоже.

Громады танков, при всей их устрашающей внешности, разъезжались вправо и влево, пытаясь спастись бегством. Стена металла в панике распадалась на части. Тучи истребителей «Мессершмит» и «Хейнкель» теперь атаковали с бреющего полёта очумелую пехоту.

- Дави их.

Они проносились всего в нескольких метрах над головами русских, которые разбегались во всех направлениях, объятые ужасом.

- Мы победили! – Облегчённо сказал Иоганн. – Как там другие ребята?

- Сейчас посмотрим.

Все выбрались из своих индивидуальных окопов и смотрели на это грандиозное представление. После нервного напряжения последних нескольких часов, которое пронизывало до самых костей, солдаты ощутили изумление и некоторую эйфорию.

- Задайте им жару! - крикнул в небо один солдат.

- Давайте, давайте! Сбросьте эти «яйца»! - воскликнул потный Вилли. - Дайте им прикурить!

Солдаты, закалённые во многих боях, обнимали друг друга и смеялись до слёз. Другие пританцовывали и хлопали себя по бокам в полном восторге. Вилли кричал от избытка чувств. Францл вдруг сильно ударил напарника по рёбрам.

- Глядите! – Он возвращался в своё обычное состояние сварливости.   - Вон пара этих чертовых «жуков» пытаются смыться!

- Вот так, обломайте им рога!

Это была уже не война. Просто захватывающая дух демонстрация разгрома, контролируемого и управляемого. Лишь в некоторых местах отдельные группы солдат противника пытались оказать какое-то сопротивление. Русские сдавались толпами. Многие из них дрожали и заикались, почти рыдали.

- Я не понимаю ни слова, - приговаривал Иоганн, разглядывая поверженных врагов. - Но ужас в их глазах говорит о том аде, который они пережили.

- Мне их даже жалко.

Вся окружающая местность усеяна обломками танков, скрученными почерневшими кусками металла. Русская артиллерия молчала. Их батареям очевидно тоже досталось. Немцы взяли сотни пленных и захватили огромное количество боевой техники. Когда этот наполненный событиями день прошёл, сердца друзей наполнились новой надеждой и уверенностью.

- Не думаю, что в этот момент найдётся хоть один из нас, кто не был бы уверен в том, что мы побеждаем в войне. – Думал уставший Майер, ложась спать. - Мы пребываем в состоянии какого-то опьянения. Мы совершенно забыли о предыдущих часах, проведённых под жутким огневым валом, и тех минутах отчаяния, когда столкнулись с тем, что казалось неотвратимым нашествием брони и стали. Да, мы обо всём этом забыли, но лишь на короткое время.

На следующий день, когда грузовики готовились вести их к следующему месту боевых действий, солдаты ощутили тот же ужас. Прямо на дороге валялась оторванная кисть руки, белая, словно искусственная, а   метрах в пятидесяти, на обрубленном снарядом стволе дерева висел изуродованный мертвец, заброшенный туда взрывной волной.

- Теперь, наконец, достаточно свободного места, чтобы удобно устроиться. - Ощущение безысходности вернулось к ним, когда какой-то придурок заметил, что стало заметно просторней.

Только тогда Иоганн вдруг впервые осознал, что никогда прежде их рота не была такой малочисленной.

Глава 17

После неожиданной смерти невестки Евдокия Кошевая заболела и фактически утратила волю к жизни.

- Как же жить дальше? - думала часто она. - Да и зачем...

Немыслимые переживания случившееся в ту памятную ночь, холодный ливень, который полностью вымочил её и вызвал воспаление лёгких, подкосили последние силы организма. Тяжёлая судьба, непосильная работа тоже по-своему убавили здоровья.

- Будто не жила вовсе! – ужасалась она, вспоминая промелькнувшую молодость. – Только вчера в девках бегала, а нынче считай старуха…

Одно осталось ей от беззаботной юности, дворовое прозвище «Дуняшка». На него оно с удовольствием откликалась и не обижалась, если так её звали самые молодые хуторяне.

- Постареть я всегда успею, - говорила она на упрёки солидных подруг. – А Дуняшкой не буду больше никогда.

Только кончина после трудных родов любимой невестки заставила безвозвратно потухнуть её глаза. Ничто не брало её раньше, ни смерть родителей, ни неудачная беременность, ни гибель мужа.

- На всё воля божья!

Евдокия вела себя всегда ровно, не особо грустила, но и не радовалась без причины. Однако теперь соседи стали замечать, что всё чаще она сидела на базу без дела и плакала.

- Сдавать стала Пантелеевна, - судачили сердобольные хуторяне. – Даже внук не в радость.

- Почитай весь род на корню перевёлся.

Малыш действительно не радовал Евдокию. Она механически выполняла всевозможные действия по уходу за ним, но ни на минуту не забывая при каких обстоятельствах, он появился на свет.

- Виновата перед тобой бабка! – каялась Дуняшка спящему внуку. – Что стоило мне, дуре старой, раньше выехать в больницу?

Она не могла простить себе смерти невестки и поэтому постепенно чахнула. Единственное что поддерживало её силы, были весточки от приёмного сына Михаила. Единокровный племянник, отпрыск брата Григория оказался в итоге дороже всех на свете.

- Где же ты Мишенька? – часто спрашивала рано постаревшая сорокапятилетняя женщина. – Жив ли? Почему не пишешь?

Письма от старшего лейтенанта Кошевого приходили крайне редко. Только зимой со стабилизацией фронта он начал регулярно писать матери. Других родителей он не знал, да и не хотел знать. Намёки родственников о настоящем отце он пресекал на корню.

- Не хватало ещё иметь в родителях белого бандита Мелехова! – Возмущался он в юности. - Моя фамилия Кошевой и этим всё сказано.

- Зря ты так.

До поры до времени Евдокию такой порядок вещей устраивал, но после гибели мужа, о которой ей рассказал в письме воскресший брат, она всё чаще задумывалась над тем, чтобы поведать сыну правду.

- Ведь если я умру, - рассуждала она долгими ночами. – У Мишеньки не останется родных, окромя сынка. А кто ему тогда поможет, как не Гриша? Авось брат выживет в войну, он казак дюже живучий…

Решив откровенно поговорить с сыном она терпеливо ждала приезда того на побывку, но удобный случай не подворачивался. С наступлением весны это стало просто невозможно. По радио говорили о большом наступлении войск Красной Армии как раз в том месте, где служил Михаил.

- Царица небесная! – Часто молилась она заступнице всех солдатских матерей. – Не дай погибнуть последней радости в жизни…

Молитвы, наверное, доходили до адресата, так как в конце мая Дуняшка получила долгожданное письмо с фронта. Вопреки военной цензуре и всеобщей неразберихи царившей в войсках сын написал, что, скорее всего, будет отступать от Харькова в направлении Дона.

- Вероятно, - писал мелким подчерком Михаил. – Наша часть будет проходить через Миллерово, а затем будем двигаться в направлении станицы Цимлянская.

Получив такие известия, Евдокия, не медля засобиралась в дорогу. Оставив попытки пристроить на время отлучки внука дальним родственникам, она решила взять его в дорогу.

- Коленьке почти год, - размышляла растерянная женщина. – Дорогу перенесёт, лишь бы у меня сил хватило нести его…

В последнее время к её всегдашним болячкам неожиданно добавилась колющая боль в сердце.

- Всё ж таки пойду, - решилась она. – Может в последний раз увижу Мишеньку, видать пора мне на тот свет… И он сам впервые увидит сына!

Ей несказанно повезло, в сторону станции Миллерово шли колхозные подводы с хлебом. Начальник обоза сжалился над ней и пристроил мальца на телеге.

- Вот спасибочко! – Евдокия горячо благодарила хромого возничего за оказанную милость. – А я уж как-нибудь рядышком потопаю.

- Чего уж там, груз не велик…

На третьи сутки пути обоз таки добрался до узловой станции. Попрощавшись с хуторянами, которые завернули лошадей на элеватор, Евдокия с внуком на руках начала искать боевую часть Михаила. Она останавливала подряд всех встречных людей и жалобно спрашивала:

- Мил человек ты старшего лейтенанта Кошевого не знаешь?

- Нет! – отвечали некоторые, а большинство просто шарахались от растрёпанной деревенской тётки с крупным мальчиком на руках.

- А какие части проходят через станцию? – не унималась Евдокия. – Вы же здесь живёте!

Ей почему-то казалось, что городские жители должны знать всё, по крайней мере, больше её.

- Откуда я могу знать? – огрызались местные жители. – Вон сколько народа прёт через нас, поди разберись…

На второй день ей несказанно повезло. Ночь они провели на привокзальной площади, рядом устроился на тёплой брусчатке одноногий солдат.

- Как же тебя солдатик угораздило ногу потерять? – пожалела Дашутка инвалида.

- Дура ты тётка! – беззлобно ответил солдат. – Мне ещё повезло…

- Как так?

Как выяснилось в ночном разговоре инвалид был немолод, за сорок лет. Он имел большой жизненный опыт: в тридцатые годы занимался раскулачиванием на Украине, долго председательствовал в колхозе под Таганрогом и прямо оттуда угодил в бойню под Мясным Бором.

- Досталось нам там, мама не горюй! – делился пережитым солдат. - Окружённая 2-я ударная армия погибала почти вся. Люди падали убитыми под осколками и пулями, как мухи мёрли от голода.

- А ты как вырвался?

- Мертвецами гатили болото, делали из них укрытия, отдыхали, сидя на изуродованных телах, - не слышал её рассказчик, - а ты говоришь нога…

- Страсти Господни! – перекрестилась в ужасе женщина.

- Когда удалось пробить проход из окружения к своим, вывозили раненых по узкоколейке, а так как шпал не хватало, клали под рельсы мёрзлых покойников. – Продолжал пугать собеседницу инвалид. - Лежит солдат, в затылок ему вбит костыль, сверху рельса, а по рельсе, подпрыгивая, бежит вагонетка, толкаемая полудохлыми окруженцами…

- Царица небесная! – не выдержала напряжения Евдокия.

Она ярко представила что всё это может произойти с её Мишенькой и в сердце вошла раскалённая игла.

- Куда ж ты теперь? – только и смогла она выдохнуть.

- Моих эвакуировали в Барнаул, вот еду к ним…

- Тяжело?

- Лишь бы приняли!

Дашутка оставила спящего внука на попечение инвалида и бросилась расспрашивать людей о части Михаила. Какой-то хмурый солдат сообщил ей, что интересующая Евдокию воинская часть вроде бы ночевала на другой стороне железнодорожной станции и с утра должна была выдвигаться в сторону большой излучину Дона.

- Беги тётка, - улыбнулся напоследок военный. – Может, догонишь своего сына.

- Благодарствую соколик!

Дуняшка на бегу схватила Коленьку, поблагодарила случайного знакомого и двинулась в направлении тревожных паровозных гудков. Там оказалось весьма многолюдно. Какие-то разрозненные части грузились в эшелоны, толпы фабричных рабочих заканчивали погрузку разнопланового оборудования.

- Как тута страшно!

Хаос, крик и беготня людей повергли Евдокию, прожившую всю жизнь в маленьком хуторе, в подлинный ужас. Она уже не спрашивала встречных, где сын, только беспомощно ходила по перрону и вглядывалась в лица офицеров.

- Где ж тут найдёшь его? – ужасалась она, едва успевая успокаивать ревущего от испуга и голода внука. – Народу набилось многие тыщи…

Однако ей снова повезло. Женщина случайно увидела хвост уходящей вдаль колонны военных. Она по инерции сделала десяток шагов в их сторону и, присмотревшись, вдруг узнала фигуру сына, шагавшего рядом со строем.

- Господи! – взмолилась Евдокия и побежала. – Неужели это он?

Сил чтобы догнать быстро марширующих солдат почти не осталось. К тому же очень мешал хныкающий внук. Только когда колонна уже выходила из посёлка в открытую степь, Кошевая смогла приблизиться к ней на расстояния крика.

- Мишенька, сынок! – выкрикнула она из последних сил. – Остановись, я больше не могу…

Человек, шедший сзади строя, сначала оглянулся, а потом бросился к опустившейся на горячую землю женщине.

- Мама! – удивился он, подбежав ближе. – Как Вы здесь оказались?

- Пришла тебя увидеть.

- А это у Вас Коля?

- Да, - выдохнула уставшая мать. – Это твой сын.

Михаил взял на руки испуганного малыша, прижал к груди и замолчал. Евдокия тоже молчала, во все глаза, разглядывая похудевшего и возмужавшего сына. Помолчав пару минут, Михаил твёрдо сказал:

- Нужно идти.

- Что ты такое говоришь?

- Мне нужно догонять товарищей, я теперь командир сводного батальона.

- Как же это, ведь только увиделись?

- Понимаете, мамо, - оправдывался смущённый сын. – Я получил приказ прибыть с вверенной мне частью в станицу Цимлянская к определённому часу. Мы и так опаздываем.

- Ну, хоть минутку, сынок…

- Нельзя, понимаете, не могу!

Он передал матери притихшего сына, с тревогой оглянулся на удаляющихся солдат и заверил:

- Я вернусь, обязательно вернусь!

- Вот возьми. – Мать, суетясь, вытащила из заплечного сидора мешочек с домашним табаком и бутыль самогона. – Гостинец тебе приготовила.

- К чему это? – начал отнекиваться Михаил. – Не нужно…

- Возьми, возьми! – настаивала Евдокия и совала подарки в руки сына.

Он неловко засунул бутыль за пазуху и на бегу крикнул:

- Езжайте с Колькой по железной дороге в Сталинград.

- Как же мы там будем жить?

- Устроитесь как-нибудь, а здесь немец через пару дней будет.

- О, господи!

- До Сталинграда он наверняка не дойдёт, а там я вас найду…

Евдокия стояла и смотрела, как её любимый сын догонял шедших к Дону солдат и горевала.

- За что нам такое горе? – спрашивала она Бога. – То одна война, то революция… Теперь эта напасть!

Дуняшка долго сидела посреди пыльной дороги и плакала. Она вновь и вновь обращалась с вопросами к небесам и не слышала ответа…

- Неужели сызнова идти в отступ?

Только под вечер женщина смогла вернуться на вокзал. Вокруг так же бестолково суетились люди. Она прислонилась к кирпичной стене и медленно сползла вниз. Только через час начальник станции случайно обратил внимания на малыша, который громко плакал и теребил спящую женщину.

- Кто там валяется?

Он по долгу службы подошёл к ним и сразу понял, что женщина мертва.

- Отдайте мальца в детский дом, - велел он подчинённым, – вон ростовский как раз грузится в эшелон на эвакуацию.

- А бумаги?

- Бумаги тебе немец выправит.

Прибежавшая заведующая детдома неохотно приняла нового подопечного и зло спросила напоследок:

- Какая хоть у него фамилия?

- А чёрт его знает? – равнодушно ответил служащий железной дороги. – Запиши Безродный.

- Никого из родных нет?

- Бабка его умерла под вокзалом, - сообщил хотевший до смерти спать мужчина. – Деньги и документы у мёртвой видать спёрли.

Уже в вагоне по дороге на Сталинград заведующая рассмотрела на распашонке мальчика вышитое заботливой женской рукой имя «Коля»

Глава 18

После совместного возвращения из госпиталя Ворошиловграда Петя Шелехов и Генка Шахов попали в одно из подразделений 383-й стрелковой дивизии.

- Хорошо, что вместе.

Рота, в основном составленная из шахтёров Донбасса, прикрывала небольшую деревеньку под городом Красный Луч. Вернее блокировала дорогу, которая проходила через неё на станцию Миллерово. На их участке фронта пока главенствовала тишина, но можно было ожидать чего угодно. В самом начале июня 1942 года друзья спокойно сидели с другими солдатами на ящиках из-под противогазов и курили.

- Политрук вчера рассказывал, что под Харьковом что-то непонятное происходит, - делился сомнениями Шахов. – Как бы нас отсель в скорости не турнули.

- Вряд ли! – лениво протянул Петька. – Мы здесь так окопались, не сдвинешь…

- Ну-ну!

Вдруг мимо них промчался один из часовых сторожевой заставы и спросил запыхавшись:

- Где лейтенант?

- В штабе, вон там, впереди. В чём проблема?

- Немцы... они обошли нас с тыла и идут сюда по низине. По меньшей мере пехотный батальон и два танка.

Боец побежал искать командование, а красноармейцы бросились разбирать оружие.

- Танки, - проворчал Гена, быстро одевая обмундирование. - Только этого нам не хватало.

- А у нас ни одной противотанковой пушки.

- Вот-вот.

- Видно нам придётся уходить восвояси. – Шелехов притворно вздохнул.

- Ты хочешь сказать, что все укрепления мы делали напрасно? - простонал худенький парнишка.

- Ты к этому привыкнешь, — проворчал старый горняк Слюсаренко. -  Многое в жизни вообще не имеет никакого смысла.

- Всё же мы можем подбить танки сосредоточенным огнём, - сказал Шахов задумчиво.

- Неужели? - язвительно заметил Петька. - Предлагаю тебе попробовать. Вот это будет номер...

Подошёл потный от волнения роты лейтенант Михайлов и строго приказал:

- Пошли, ребята, следуйте за мной! Позиции придётся защищать. - Молоденький командир роты суетливо застёгивал воротничок гимнастёрки. - Получен по телефону приказ командира полка.

- В таком случае, - вздохнул опытный Слюсаренко, - нам надо готовиться к худшему.

Отделение спешно заняло окопы, и бойцы приготовились к бою. Старший лейтенант Великанов, политрук батальона быстро пробежал в штаб и крикнул срывающимся тенорком:

- Никому не покидать позиций или немедленно отдам труса под трибунал!

- Этот маньяк на самом деле сказал «под трибунал»? - спросил юморной Шахов.

- А ты думал, за отступление он тебя в санаторий отправит?

- Нет, просто, зачем нас пугать, - пожал плечами Генка. – По всему видать нам и так сейчас достанется.

Пока солдаты взвода привыкали к тому, что теперь повёрнуты лицом в недавний тыл, подошли колонны гитлеровцев.

- Интересно, - не унимался Генка. – Даже если бы сильно захотеть, куда здесь можно отступать? Впереди немцы, позади немцы…

Воздух стал буквально плотным от заполнивших его, пролетавших со свистом пуль и гранат. Бой начался резко, без всякой раскачки. Фигурки сбившихся в толпу немцев неумолимо надвигались, словно штормовая волна.

- Держись Петруха. – Подбодрил своего второго номера пулемётного расчёта Шахов. - Счас я им всыплю гороха...

Он поймал в прицел ближайшую к нему кучку солдат противника и дал длинную очередь. Получив приличную дозу огня, немцы попадали кто куда, не прекращая впрочем, стрелять из винтовок.

- Странно, - работая как автомат, размышлял Шелехов. – Не первый раз участвую в бою, но никак не привыкну…

Он аккуратно придерживал матерчатую ленту с патронами, которую «Максим» заглатывал с жадностью не евшего неделю человека.

- Лишь бы не перекосило патрон! – молил Петя бездушную железяку. – Тогда «фрицы» вновь поднимутся.

Чувства и ощущения его обострились до предела. Ему казалось, будто было слышно, как пули ударяются в человеческие тела, но не возникало сознание, что убиваешь, уничтожаешь человеческие жизни. Напротив, это даже возбуждало.

- Я всегда думал, что убивать будет труднее. – Удивлялся он, ловко вставляя в патронник новую ленту.

Вдруг бойцы роты обнаружили, что попали под огонь противника с фланга.

- Чёрт, немцы заняли холм с правого бока. – Выругался опытный Шахов.

- Что будем делать?

- Нужно отходить.

- Без приказа нельзя.

Шахов развернул пулемёт и открыл огонь по склону. Притихшие было «гансы» в низине начали короткими перебежками двигаться в их сторону. Испуганный лейтенант Великанов пробирался полу обвалившимся ходом сообщения и сипло выкрикнул:

- Быстро отходим!

- Чей приказ?

- Мой вашу мать! Укрыться за домами!

Он, не оглядываясь, почесал к ближайшему строению, выбросив в сторону ненужный пистолет. Внезапно раздался оглушительный взрыв, который накрыл пару индивидуальных окопов по соседству с пулемётной ячейкой.

- Осторожно! Стреляют танки! - крикнул почти оглохший Слюсаренко.

Они находились уже в нескольких сотнях метров от окопов и как назло кончились патроны. Петя поспешно вставил новую патронную ленту и выкрикнул:

- Готово!

Генка опять начал стрелять по холмам, но находившиеся там солдаты искусно прятались. Некоторые парни их взвода под прикрытием пулемётного огня воспользовались паузой и помчались к домам. Затем пулемёт всё же заклинило.

- Твою мать!

Шелехов нервно откинул кожух и вытащил ленту. Он заставил себя уверенными движениями пальцев вытащить из ленты заклинивший патрон и вставить обратно.

- Пронесло! – выдохнул Петя облегчённо. – Значит, будем жить.

- Не говори гоп…

Последовал взрыв осколочного снаряда, выпущенный танком, и ствол ближайшего дерева обломился, как спичка. Один из автоматчиков перебегавший рядом согнулся пополам и с всхлипом упал лицом в землю. Осколок рикошетом просвистел возле каски Петьки, чиркнув по железу.

- Отвоевались. – Шахов вскочил и пнул ногой пулемёт. – Проклятую железку окончательно заклинило.

- Что с ним?

- Видно шальной осколок попал внутрь.

Он спешно последовал за перебегавшими к домам товарищами. Пётр побежал вслед с ним, оставаться рядом со сломанным пулемётом не имело смысла. Там они сразу наткнулись на Слюсаренко, который лежал неподвижно посредине тропинки.

- Жив? - спросил Пётр, прислонившегося к стене дома бойца второго взвода Синичкина.

Тот спокойно перезаряжал свое оружие и даже не поднял взгляда.

- Конец, - буркнул он недовольно. - Прострелены лёгкие.

Теперь взрывы шрапнели участились. Второй тяжёлый пулемёт роты  разбил прицельный выстрел танковой пушки. Густой дым валил из одного из домов, там горели толстые сосновые стены.

- Ой, не нравится мне эта картина, - признался Шахов, вытирая грязной рукой пот со лба. – Гляньте как они прут…

Как доисторические чудовища, тяжело переваливаясь по разбитой дороге, к ним приближались два танка, а опытная пехота, укрывшись за их непробиваемой сталью, теснилась плотными рядами.

- Грамотно идут черти. - Сказал Синичкин и выругался матом.

Два оставшихся станковых пулемёта роты продолжали стрелять, но пули просто отскакивали от «крупповской» брони, не причиняя вреда монстрам, так капли воды отлетают от твёрдой поверхности. Солдаты противника за неповоротливыми танками лишь плотнее сомкнули ряды.

- Нам бы парочку пушек! – мечтательно произнёс Шелехов, осторожно выглядывая из-за угла.

- А лучше десяток.

- Иначе как их остановишь?

Взводу пришлось оставить первый ряд полуразрушенных домов. Всё вокруг было усеяно трупами солдат, и противникам приходилось работать не покладая рук, оттаскивая раненых под пулями, взбивавшими вокруг  густую пыль.

- Могли бы на время вместе прекратить огонь, - сокрушался Петька, вытаскивая волоком плотного ополченца. – Будто они действительно думают что бессмертные…

К вечеру немцы снова пошли в наступление с холмов, атакуя танками с фланга, занимая один дом за другим. Воздух постоянно сотрясался от прицельных взрывов. Петя чувствовал себя так, будто потерял оружие и лихорадочно закапывался в землю.

- Мы должны покончить с этими танками, - пробормотал пробравшийся к ним командир роты сквозь сжатые зубы. - В этом наша единственная надежда.

Синичкин опустил автомат, откинул назад каску и подобрал пару ручных гранат.

- Концентрированный заряд, - сказал он, играючи подбрасывая их.- Связку этих гранат привязать к палке.

- Думаешь?

- Шансы невелики, но почему бы не попробовать?

- Ладно, давай пошли, - решился Шахов и махнул рукой. – Ведь мы в этой мышеловке всё равно погибнем.

Они нашли две дубовые палки и привязали по связке ручных гранат к концу каждой из них. На лице Синичкина появилась лёгкая усмешка.

- Будет о чём писать домой этим бронированным гадам, — проворчал он мстительно.

- Давайте обеспечьте им прикрытие огнём, — велел лейтенант Михайлов остальным солдатам.

Нескольким немцам, стоявшим не слишком близко к прикрывавшему их танку, пули попали в шею и туловище. Это был благоприятный момент. Синичкин и Гена бросились вперёд, удерживая на весу палки со смертоносным грузом.

- Только не торопитесь, только не спешите! – горячо шептал Петя и стрелял почти без остановки.

Постепенно темнело и всё вокруг расплывалось, как в тумане. Было трудно отличить своих от чужих, но бой не прекращался, и шум его не стихал ни на минуту.

- Ещё минут двадцать такой мясорубки и от моей роты ничего не останется! – сказал лежащий рядом с Петей лейтенант Михайлов.

Его днём контузило на оба уха, и негромкие для ротного слова прекрасно слышал Шелехов. Совсем близко от них прошлись веерные пулемётные очереди. Очевидно, в танках заметили место, где прятались последние защитники деревни.

- Пора бы Шахову и Синичкину доползти до танков. – Спокойно, словно о чём-то обыденном подумал Петька. – Чего они так долго возятся?

Затем произошло прямое попадание снаряда в последний пулемёт. Тот полетел кувырком и упал на тело убитого пулемётчика, а его раненый товарищ стонал и просил о помощи.

- Братцы, заберите!

Лязг гусениц неумолимо надвигавшегося танка был слышен почти рядом. Вдруг земля сотряслась, как от удара бомбы, и столб пламени взметнулся в небо.

- Начали действовать Генка и Синичкин. – Неподдельно обрадовался Шелехов. – Так их ребята!

Мгновение спустя последовал удар второй связки гранат. На секунду  всё успокоилось, как будто обе стороны критически оценивали ситуацию. Но вдруг движение одного монстра возобновилось, и вражеский танк стал наводить на советских бойцов свою пушку.

- Ради Христа, стреляйте! Стреляйте из всего, что есть! – громко закричал лейтенант. - Мы должны сделать так, чтобы те двое вернулись целыми и невредимыми!

Мимо окопа Шелехова, шатаясь, прошёл один из незнакомых солдат, оставляя за собой густой кровавый след. Шрапнелью ему оторвало правую ладонь.

- Где рука?

Он держал культю перед собой, удивлённо уставившись на неё, будто не веря в то, что случилось. Последовали ослепительная вспышка, и взрыв пришёлся прямо по невезучему бойцу.

- Шелехов пошли отсюда! - сзади раздался выкрик ротного. – Великанова убило.

- Вы это мне? – спросил Петька и оглянулся вокруг.

- А никого больше не осталось…

Пётр тут же вскочил, и вместе им удалось благополучно добраться до ближайшего дома. Вскоре появился Синичкин, шагавший через дорогу неестественно огромными шагами. Он растерянно остановился и огляделся вокруг, стараясь разглядеть товарищей в сгущающемся сумраке.

- Сюда, Синичкин, сюда! — крикнули оба в один голос.

Раздался ещё один взрыв и Синичкин резко крутанулся на пятках, у него подкосились ноги, и он мешком свалился на землю. Шелехов подбежал к нему и на ходу увидел, что тот мёртв.

- Как так?

Его выпученные глаза моментально остекленели, но выражение лица осталось почти умиротворённым, полуоткрытый рот, казалось, улыбался. Его каска была пробита насквозь. Острый как бритва край загнулся внутрь, впившись в череп.

- Господи! – ужаснулся впечатлительный Петя. – Он же почти вернулся, но подлый снаряд таки догнал его.

Так как один из танков вышел из строя, то другой, казалось, не сильно хотел двигаться вперёд. Через некоторое время ползком, воспользовавшись темнотой, появился Шахов.

- Я не смог подобраться достаточно близко, - сказал он, как бы оправдываясь. - Где Синичкин?

- Он мёртв, - прошипел Петя, у него подкатился комок к горлу. - Мы положили его в дом.

- Хреново.

У оставшихся бойцов роты кончались боеприпасы, и теперь красноармейцы только огрызались одиночными выстрелами. Временные позиции их начали прощупывать миномёты. Лейтенант Михайлов после мучительных раздумий  приказал следовать обратно на прежнюю позицию:

- Нужно тихо возвращаться!

- Зачем?

- Немцы не ожидают этого, и мы сможем пройти.

- Ясно.

- Первый взвод идёт впереди! – Он ставил задачу горстке оставшихся в живых солдат. – Оттуда медленно пробираемся назад по оврагу и пытаемся с помощью темноты выскользнуть из ловушки.

Маленький отряд бесшумно двинулся сквозь ночь. Стрельба постепенно затихала вдалеке. Даже звук взрывов шрапнели стал казаться безобидным.

- Неужели вырвались? – не верил своим глазам Шахов. – Кажись, оторвались…

- Подожди пока.

Никто не проронил больше ни слова, лишь стоны и прерывистое дыхание раненых звучали в ответ. Мёртвых они оставили позади, хоронить было некогда. Только оглохший лейтенант упорно тащил по пыльной дороге, нечто бесформенное, завернутое в рваную плащ-палатку.

***

Всё перемешалось на скорбной дороге отступления в направлении Ростова. Солдаты, беженцы, коровы и штабные автомобили шли единым живым монолитом…

- Как тут разобрать кто где?

Не существовало больше воинских частей, не было боевых единиц, в одночасье рухнули порядок и дисциплина.

- Если так будет продолжаться дальше, - рассуждал неунывающий Шахов. – Мы далеко зайдём.

- На Дону немца точно задержат.

Двенадцать человек оставшихся в живых после последнего боя вторые сутки двигались на северо-восток. Группами и поодиночке, едва переступая ногами в сбитых сапогах, в ботинках с растрёпанными обмотками рядом шли солдаты всевозможных подразделений разбитой Красной Армии.

- Не может же быть, чтобы кроме нас не было других войск! – Петя беспомощно оглядывался на плотные ряды отступающих. – В Ставке наверняка разворачивают новые оборонительные рубежи.

- Держи карман шире, - огрызнулся шагавший сбоку кривоногий горняк Яровец. – Откудова им тут взяться?

- Вся страна столько лет работала на Красную Армию, а оказывается, у неё нет сил, защитить народ.

- Отставить пораженческие разговоры! – грозно приказал лейтенант Михайлов.

- Вишь ты как раскомандовался! – вполголоса пробормотал Яровец. – Поздно спохватился…

В небесной выси над ними, перебирая крыльями, беззаботно заливались жаворонки. Войска отходили из-под Харькова и других мест боев, озлобленные от пролитой крови и неудач, полные ненависти, все в бурой пылище.

- Пожевать бы чего? – размечтался не евший ничего второй день Петька. – Сейчас бы мамкиных драников…

Голодные и заросшие красноармейцы, в когда-то зелёных, а теперь выгоревших на солнце гимнастёрках вяло переставляли уставшие ноги.

- Скажешь тоже, драников! – начал дразнить друга Генка. - А пельмешек в сметане не хочешь?

- Пошёл ты!

- Как видишь, иду!

- Боже Всемогущий! - пробормотал Петя. - Представь, как хорошо вернуться домой, в мягкую постель, и спать.

- Просто спать сутками!

- Ей-богу, это так, - сказал Шелехов, ясно представляя себе эту потрясающую картину. - А когда проснёшься, тебя ждут хрустящие оладушки с маслом и вареньем.

- С абрикосовым вареньем.

- С абрикосовым, если хочешь… И чай.

- Обжигающе горячий.

- И утренние газеты. И ласкающая слух музыка по радио.

- А вечером кино или посиделки с гитарой.

- Конечно, во всем гражданском...

- Наденем ли мы когда-нибудь снова гражданскую одежду? – по- настоящему расстроился Шелехов.

- Заткнитесь оба! – раздражённо велел Яровец. – Нашли время мечтать…

Шахов весело оглянулся на товарищей, которые понуро брели, натянув от яркого солнца на самые глаза помятые пилотки и фуражки со звёздами.

- Вы хотя бы смотрите куда прётесь, - пошутил он. – Так и в Германию можно забраться…

Никто не ответил на шутку. Хотя из-за спин солдат торчали стволы винтовок и карабинов с трехгранными и плоскими штыками, а у офицеров из кобур виднелись пистолеты, ни у кого не было даже мыслей о сопротивлении.

- Гляньте, какие нынче созрели необычайно крупные и яркие вишни. – Восхищённо сказал Петя. – Я хочу нарвать их.

- Смотри Петька! – остановил его Шахов. - Если ты вырвешься из колонны, то рискуешь туда не вернуться.

Они как раз проходили через небольшой степной хутор и около выбеленных хат краснели соблазнительные вишни. Не смотря на жару под сорок градусов, на улицу высыпали дородные казачки, которые молча провожали взглядами проходящих солдат. Иногда раздавались     причитания:

- Господи, исстари казаки никогда не допускали врага на Дон, и как же вы, сынки, его пропустили?

- Немец у нас разрешения не спросил.

- Аль не видели супостата? Не желаете сразиться с ним?

- Да уж нагляделись, будь здоров! – не выдержал упрёков Шахов. – Вовек не забудешь его атак…

Гигантские столбы чёрного дыма, с заревами пожарищ, застилали горизонт позади уходящих в степь войск. То пылали разбомбленные деревни, станицы и машинотракторные станции.

- Какая беда, - горевал Шахов, живший до войны в деревне. - Сгорают на корню бесчисленные гектары пшеницы и ржи.

- Нашёл о чём горевать.

Ближайшей летней ночью, он опустился для сна на нагретую, пахнущую терпкой полынью и сухой травой землю. Такую близкую и родную ему, крестьянскому сыну. Попискивали сонные степные суслики. Вдалеке полыхала страшным заревом степь.

- Труда-то сколько людского вложено и всё добро пропадает! Какое же лютое время!

Засунув руки под голову, Гена глядел в звездное небо, скинув дырявые сапоги, давая отдых натруженным за день ногам.

- Давай лучше спать! – засыпая, ответил Петя. – Что теперь жалеть, дальше больше потеряем…

Весь следующий день солдаты проходили фермы с мычащим скотом, колхозные пшеничные и подсолнечные поля, сады с невиданно обильными плодами. На краю очередного хутора им встретился глубокий старик, который остановил идущих позади колонны Шахова и Петю:

- Тикаете хлопцы?

- Мы ещё вернёмся дед!

- Вот в газетах пишут и агитаторы говорят, что фашисты скоро потикают в свой Берлин швыдче, чем сюда подоспели, а?

- Даже не сомневайся!

- И я так кумекаю, - уверенно сказал дед. - Со временем погоните фашиста, как ту сидорову козу.

- Спасибо отец!

- Не дрейфь, хлопцы. – Дед перекрестил спины уходящих. - А кто пискнет об отходе, пусть пеняет на себя…

Вовсю созревали золотистые хлеба, где-то раскатисто громыхали грозы и невидимые пушки. Доживающий последние дни на этом свете старик глядел им вслед и думал:

- Эх, молодёжь-парубки, не было б проклятой войны, гуляли бы вы с девчатами аж до самой зари. Самые лучшие годы ваши здесь лягут, потом не вернёшь...

Глава 19

Войска победоносного Вермахта заняли родное село Ванюшки Захарова в конце августа сорок первого года. Захватили быстро, с налёта, без единого выстрела. Десяток мотоциклов, с грозными пулемётами МГ-34 на зелёных колясках, лихо влетел со стороны притихших оврагов, заросших по пояс колючим тёрном.

- Ой, кто это? – увидев незнакомцев, мальчик на всякий случай шмыгнул в хату.

Разгорячённые солдаты властно и нагло, как внезапная смерть, ворвались на притихшие улочки. Слажено и дружно растеклись по приглянувшимся дворам. Красноармейцев в селе не было, они спешно прошли редкой колонной по главной улице, по направлению на Восток.

- О, Господи! - запричитала заплаканная мамка, державшая на руках младшего сына. - Царица Небесная, спаси и сохрани...

- Мамка, чего ты? - удивился малолетний Ванька. - Кто это?

Высокие и весёлые австрийские парни с закатанными рукавами, как полноправные хозяева, вошли во двор хаты деда Ваньки.

Сорокаградусная жара и былинная пыль русских дорог превратили их мышиного цвета гимнастёрки в подобие рыцарских лат. Первым делом они бросились к колодцу и долго обливали друг друга ледяной водой. Среди общего шума и суматохи водных процедур выделялся сильный голос длинного, рыжеволосого мужчины.

- Gut, - он удивительным образом напоминал Ваньке отца. - Sehr gut!

То, что им в ту минуту было хорошо, Ванюшка смог понять без перевода. Сам же он чувствовал себя не очень, в неполные шесть лет отличался повышенной любознательностью и врождённой непоседливостью. Мамка очень строго приказала ему сидеть тихо, и он вынужденно забился в закуток за печкой, там, где зимой содержали новорождённых телят.

- А что они делают? - Настойчиво спрашивал мальчик у взрослых. - Кто они такие...

- Сиди смирно, не до тебя!

Иногда Ваньке удавалось заглянуть в окно, выходящее во двор и посмотреть на действия незнакомых дядек. Страсть как интересно было понять, чем же они занимаются. В детстве всё непонятное интересует и пугает одновременно. Когда совсем молоденький парнишка, с закинутым за спину блестящим автоматом, вышел из сарая с парой несушек в руках, Ванька возмущённо задёргался. Вот сейчас точно, строгий и скорый на расправу дед даст прочухана наглецу...

- Сиди Бога ради спокойно. - Мамка почему-то тихо плакала и даже не прикрикнула на него как следует. - Что делать-то? Что делать?

- Ну, одним глазком можно?

Сидевший тут же встревоженный дед только отмахнулся. Семья Захаровых не успела спрятаться в подвале, пришлось сидеть в хате и ждать неизвестно чего. К вечеру отдохнувшие штурмовики пообедали курятиной, на десерт съели все яблоки в небольшом саду и выехали на передовую.

- Убрались антихристы! – В хату забежала любопытная соседка тётка Галя. – Все живы?

- Все, - кряхтя, ответил дед. – А что кому-то досталось?

- Горе такое случилось! – затараторила соседка. - Наши родственники Мамонтовы, еле успели вовремя забраться в подвал. Проходящий мимо погреба для хранения картошки, пугливый солдат услышал шум из-под земли.

- Ну?

- Я такого страха натерпелась, - тётка Галя вытерла быстрые слёзы. - Вижу, немец снимает с пояса ручную гранату с длинной ручкой, открывает деревянную крышку лаза и швыряет её в низ.

- Ужас!

Всю погибшую семью хоронили через два дня в одном большом гробу, невозможно было в каше останков понять кто где...

- Деда, - Ванюшка растерянно стоял посредине разорённого двора, рядом с поникшим дедом. - Почему ты не прогнал их?

- Нельзя, Ваня, зараз нельзя...

Внук шмыгнул покрасневшим носом, осуждающе посмотрел на него и уверенно сказал:

- Боишься.

- Надо, Ванька, тихо сидеть! - Проронил дед Семён сквозь плотно сжатые зубы. - Терпеть нужно...

- Вот батька придёт, он их прогонит. - Мальчик топнул босой ногой. - Так деда?

- Конешно, внучек.

- А когда он вернётся?

- Скоро, Ванюшка, скоро! - В глазах ветерана Первой мировой, блеснули не прошеные слёзы...

На смену штурмовикам пришла тыловая часть, состоящая из десятка немцев и взвода румын. Командовал ими немолодой лейтенант родом из Мюнхена, бывший печатник. Он занял большую комнату в избе Захаровых и в упор не замечал всех домочадцев сбитых в общую кучу в комнате, где нещадно дымила русская печка.

- Здоровечка желаю! - Глава семьи Семён Фомич, здороваясь с ним, приниженно кланялся.

Его сын Афанасий, отец Ванюшки, воевал на фронте. Дед боялся, как бы ему не припомнили это и не выгнали с семьёй на мороз... Немец, впрочем, не удостаивал его даже взглядом. Ваню удивлялся, как такой представительный мужчина, в хромовых, блестящих сапогах мог при людях громко и с удовольствием пускать газы. Ванюшке не раз за подобное влетало от деда ремнём по заднице...

- Он нас даже за людей не считает, - удивлялась мамка Ванюшки. – Мы для него пустое место.

Самым добрым среди всех солдат был Ганс, пожилой шофёр, который до войны жил в маленьком городке в Саксонии. Он иногда угощал Ваньку сахаром и показывал фотку строгой женщины с тремя детьми.

- Meine Kinder[2]! - Краснея от гордости за детей и жену, говорил военный водитель. - Und seine Frau Gerda[3].

Среди немецких солдат попадались злые люди, запросто могли дать затрещину, но никто из них не мог сравниться в агрессивности с румынами.

- Грязные «мамалыжники», - ругал земляков князя Дракулы Фомич. Вечно рыскают по селу, готовые на любую пакость.

Прозвали их так за любовь к кукурузной каше мамалыге, национальному наркотику. Поэтому румыны пребывали на вечном взводе. Воевать за Великую Германию они явно не хотели, стремясь просто выжить в непонятной для них России…

Ванюшки до всего этого дела не было, хотя для своих лет, он был необыкновенно внимательным и серьёзным. Интересовала его всякая техника, он мог часами смотреть, как Ганс ремонтирует грузовую машину  «Мерседес».

- А как работает эта деталь? - Постоянно спрашивал непоседа, показывая на всевозможные составляющие машины. - И вот эта?

Ганс объяснял по-немецки и Ванька чудесным образом понимал его.

Особенно нравились ему велосипеды пришельцев, на которых они стали разъезжать по селу.

- Вот красотища! – изумлялся пацан и бежал за очередным велосипедистом.

Бросающие солнечные блики спицы в их колёсах завораживали Ванюшку. Блестящий руль, раскинутый как рога забитой румынами на мясо, коровы Чубки, просился в ладони. Сиденье из чёрной кожи настойчиво звало присесть на себя. Хромированный звонок звучал как волшебная флейта...

- Хотя бы разок позвянькать в него! – мечтал он. – Вон оно счастье.

Когда Ганс сажал Ванюшку на раму, и катал по двору, не было в целом мире человека счастливее его.

- Zu Hause habe ich einen Sohn wie Sie[4]. - Объяснял Ганс и мальчик понимал, что дома тот оставил такого же сына. - Sein Name ist Helmut[5].

Зовут его Хельмут, догадался он... Дети легко обучаются иностранным языкам, они не видят различий между народами. Ваньке нравилось слушать Ганса и кататься с ним на велосипеде, но больше всего на свете ему хотелось заполучить для себя это чудо техники. Обладать велосипедом Ванька мечтал до острой боли в маленьком сердце. Пока, однако, доводилось просто смотреть, а посмотреть тогда было на что. С начала лета сорок второго года через их село нескончаемым потоком шли части вермахта в сторону Волги, на Сталинград. Фомич изумлённо охал:

- Сколько же их!

- Видимо-невидимо, будто звёзд в небе...

- Вишь Ванька, - дед завороженно качал головой. - Какая силища прёт, как же с ними возможно справиться?

- Но папка всё равно победит? - Внук с восторгом смотрел на невиданные чудеса техники. - Да, деда!

- Победит... - В голосе деда слышалось сомнение.

Грозные войска шли и шли, день и ночь. Поднятые в воздух тучи серой пыли мешали рассмотреть Ванюшке танки незнакомых очертаний, грузовые машины, везущие пушки, походные кухни и серый монолит солдат. Стройные колонны пехотинцев, серой змеёй приползавшие из-за горизонта, поворачивали вместе с дорогой около высокого бугра, на котором устроился притихший Ванька. Хромая подошёл дед, и они вместе стали смотреть как на Восток, в бездну, в небытие, уходила слава и жизнь третьего рейха…

- А папка там один воюет, - расстраивался Ванька и топал ногой. - Как же он победит?

- Должон победить, - с непонятной злостью ответил Фомич. - Русские завсегда немца били!

Несокрушимая лавина, состоящая из тысяч тонн заражённого жизнью железа и кубометров мёртвой человеческой плоти, двигалась без остановок и пауз. Монотонно, уверенно и страшно... Так прорвавшаяся в долину река, набухшая половодьем, меняет первоначальное русло и ищет себе новый проход к морю. Она смывает на своём пути все преграды и невозможно себе представить гранит, о который она могла бы разбиться.

***

В середине лета 1942 года десятки тысяч людей устало брели по раскалённой добела Великой степи на Восток. Военные и гражданские, с оружием и без, пешком или на подводах люди спешили оторваться от напиравших немцев. Красная Армия беспорядочно отступала, в общем направлении на Сталинград.

- Дожили…Немец топчет донскую землю.

Вслед за нею, в огромный 300-километровый разрыв советского фронта, хлынули фашистские войска. На машинах, мотоциклах и танках по Дикому полю, помнящему нашествие гуннов, половцев и монголов, днём и ночью двигалась неудержимая сила.

- А как их удержишь?

После страшного весеннего поражения под Харьковом и в Крыму Красную Армию ждали новые испытания. В начале июня немецким командованием проведены операции "Блау" и "Клаузевиц", с которых началось генеральное летнее наступление на южном фланге советско-германского фронта.

- Необходимо уничтожить Советы! – Гитлер требовал от своих генералов решительных побед.

В огромный «котёл» от Ростова до Воронежа должны были попасть войска сразу двух советских фронтов Южного и Юго-Западного. Однако Ставка ВГК сумела разгадать замысел противника и дала приказ об отступлении. Южный фронт отходил на левый берег Дона в его нижнем течении, Юго-Западный к Сталинграду. Бронированные "клешни" 1-й и 4-й немецких танковых армий замкнули в кольцо в районе Миллерово-Кантемировка уже пустое пространство. В так называемый "миллеровский котёл» не попали основные силы советских фронтов, но уйти от окружения удалось только ценой больших потерь.

- Пол страны потеряли!

Вермахт добился немалых успехов: гитлеровцы полностью захватили Донбасс с его угольными ресурсами и Ростов - "ворота" на Кавказ. Чтобы остановить врага и прикрыть Сталинградское направление, Ставка ВГК 12 июля 1942 года из остатков войск Юго-Западного направления и спешно сформированных армий образует Сталинградский фронт. Оборонительный рубеж определён по западной сухопутной границе Большой излучины Дона. В состав нового фронта вошли три армии: 62-я, 63-я, 64-я, а также 21-я армия ЮЗФ и 8-я воздушная армия.

- Будем стоять до конца.

Новоиспечённая 62-я армия под командованием генерал-майора В. Я. Колпакчи в составе шести стрелковых дивизий, четырех полков курсантских военных училищ и шести отдельных танковых батальонов с марша занимала оборону от станицы Клётской до Суровикино. Протяжённость позиций составляла сто километров по фронту. Среди этих подразделений прибыла с Северного Кавказа 33-я гвардейская стрелковая дивизия.

***

За походной колонной одного из полков гвардейской дивизии третьи сутки тянулся длинный шлейф пыли, такой прилипчивый, что последние ряды замыкающего батальона буквально тонули в ней.

- Дышать нечем. – Ругались бойцы гвардейской дивизии.

Потная воинская форма, волосы и лица солдат давно покрылись тонким и прочным серым слоем, пробить который даже не пытались вездесущие мухи и оводы.

- Шестьдесят километров топаем как заведённые, - возмущался Анатолий Захаров, отмахиваясь от летающих наглецов. – А конца и края не видно.

- Не торопись шибко, - посоветовал Григорий и, усмехаясь, посмотрел на друга. – Как встанем в оборону, захочешь, не уйдёшь…

- Скорее бы!

- Вечно ты мельтешишь.

Захаров хотел что-то ответить, но густая пыль забилась ему в нос и рот, и он только махнул рукой. Стоял палящий зной, солнце уходило со своего вечного поста только поздним вечером, и поэтому даже ночью температура не опускалась ниже тридцати градусов тепла.

- Винтовка раскалилась, словно в печке побывала, - не унимался Толик. - Не дотронешься…

- А зачем тебе её трогать, чай не баба!

- Вечно ты Шелехов такой! – Захаров укоризненно посмотрел на товарища.

- Какой?

- Хрен поймёшь, вот какой…

4 июля 1942 года последние эшелоны дивизии разгрузились на железнодорожной станции Донская Сталинградской области. На станцию  был заранее завезён полный комплект вооружения, изготовленного на заводах вовремя эвакуированных за Волгу, инженерное имущество, лошади, повозки, кухни и продукты.

- Радуйся хотя бы винтовки и еду выдали. – Помолчав продолжил разговор Григорий.

- Благодарствуйте!

- Помнишь тот бой, когда я танк подорвал?

- Такое забудешь…

- Так тогда нам только по две гранаты на брата дали.

Через неделю, после полного сосредоточения и переправы на пароме через Дон, дивизия совершала многокилометровый походный марш на северо-запад от Калача, для закрепления на отведённом ей участке обороны на правом фланге 62-й армии.

- Так-то сорок первый год был, - изумился конопатый Захаров. – Тоже мне сравнил…

- А в чём разница?

- Целый год страна на армию работала.

- А сколько заводов мы потеряли?

- Оно то так, – согласился Анатолий и сморщился, будто попробовав кислого. – Только под Москвой мы немца прилично даванули.

- Немец нынче тоже другой.

- Ты в курсе кто против нас идёт?

- А чёрт его знает!

В пасти большой излучины Дона наступала 6-я полевая армия, ударная сила Вермахта. Гитлеровские генералы считали, что в ней воплощена сама идея наступательной войны. Она успешно участвовала в покорении Польши и Франции, именно её готовили к десантированию на Британские острова. Эта армия не знала поражений в сражениях с Красной Армией на Украине. В армии насчитывалось 270 тысяч солдат и офицеров, 3 тысячи орудий и миномётов, 500 танков. С воздуха эти силы поддерживали 1200 самолётов 4-го воздушного флота Германии.

- Я знаю славяне, - вступил в дискуссию шагавший рядом с ними молодой солдат Шанин. – Мой земляк из штаба дивизии говорил перед отправлением, что на Сталинград наступает шестая армия.

- Ну и что?

- Она говорят, всю Европу раком поставила, - Шанин плотоядно хихикнул. - Гитлер вроде бы поставил задачу до 25 июля овладеть Сталинградом.

- Ни хрена себе!

Ближе к ночи батальоны, наконец, вышли на новый рубеж обороны и, растекаясь тоненькой человеческой струйкой по бескрайней степи, начали окапываться. Не щадя рук в кровяных мозолях, кирками и ломами, саперными лопатками люди вгрызались в крепкую, растрескавшуюся от жары землю.

- Служба наша солдатская! – Во время коротких перекуров сетовал рядом с Григорием неугомонный Захаров. – Сутками топай, потом ночами копай.

- Выкопаем, будем спать.

- Может глубины хватит?

- Копай, копай. – Шутя торопил товарища Шелехов. – Утром как попрут «фрицы» окопчик тебе таким маленьким покажется…

Впрочем, выспаться им не довелось. Только начало светлеть на Востоке внезапно поступила команда, для построения поротно.

- Что опять не так? – спросонья Анатолий не мог понять, в чём дело.

- Говорят, добровольцев будут набирать для разведки. – Сказал всезнающий Шанин. – Приказ сверху пришёл.

Стремясь выиграть время для занятия и обустройства основных рубежей обороны, выяснить силы и намерения противника, Ставка  приказала Сталинградскому фронту выдвинуть передовые части навстречу врагу.

- Давай Анатолий запишемся. – Предложил Григорий.

Он не знал, куда будет направляться разведотряд, но очень надеялся, что в сторону его родных мест.

- Какого дьявола нам это нужно? – ругнулся Захаров и потёр рыжеволосую макушку.

- Только обжились…

- Похоже, нас и не спросят.

Командир роты гвардии младший лейтенант Лебедев вышел перед неровным строем подчинённых и зычным голосом крикнул:

- Наша 33-я гвардейская дивизия получила приказ о выдвижении  передового отряда к станице Чернышевской, расположенной на западном берегу реки Чир. Командовать отрядом, поручено гвардии майору Евдокимову, командиру 88-го стрелкового полка, соседу справа. Наша рота придаётся им для усиления. Вопросы есть?

- Так это дело добровольное или как? – раздался неуверенный голос из последних рядов.

- На печке лежать, вот это дело добровольное, – грозно пошутил Лебедев. – А здесь приказ!

- Ясно.

- Для проведения предварительной разведки с нами пойдёт    разведрота под командованием начальника разведки дивизии капитана  Глущенко. Вот ним будут нужны добровольцы, особенно из числа местных жителей. Если таковые имеются…

- Имеются.

Рано утром 15 июля отряд на двадцати грузовых автомашинах и с ротой танкового батальона из 12 танков, под командованием лейтенанта Загирова выдвинулся к станице Чернышевской.

- Вот это жизнь. – Радовался сидящий крайним в открытом кузове Захаров. – Два часа делов и мы на месте.

- Ты знаешь, - задумчиво сказал Григорий. – Все кричат, что танки всё решают.

- А ты не согласен?

- Послушай, - осадил товарища Шелехов. – Танки конечно сила, но без пехоты они движущие железные гробы. Сила немцев в том, что пехота у них передвигается на машинах.

- Манёвренность действительно бешенная!

- Вот-вот! – Григорий поднял вверх указательный палец, словно целясь в небеса. – Раньше выигрывали благодаря скорости и мобильности конницы, а сейчас настало время машин.

Вскоре колонна во главе, которой гордо шли две «тридцатьчетвёрки» остановилась у небольшого хутора, прилепившегося на самом берегу Чира.

- Кажись я знаю этот хутор, - Григорий глянул на десяток утопающих в зелени домишек. – Бывал туточки в гражданскую…

- Да ну! – удивлённо протянул Анатолий. – Как называется?

- Русаков.

- Так ты из этой местности родом?

- Не совсем, - неловко замялся Григорий, - но места эти облазил достаточно.

- А моя родная деревенька прямо по курсу.

- Где это?

- Под Красноградом на Харьковщине. Там у меня семья, два сына Ванька и Колька. Только там с сорок первого немец стоит, даже не знаю что с ними…

- И у меня два сына.

Раздалась зычная команда на выгрузку. Пока разморённые лёгкой дорогой солдаты выпрыгивали на землю и строились, Шанин метнулся в ближайший дом.

- Всё путём! – крикнул он, выйдя оттуда. – Немцев в посёлке нет.

После короткого совещания офицеров бойцам объявили решение командования.

- Переночуем на хуторе, так как нужно ночью выслать в Чернышевскую разведку. – Сообщил командир роты. – Есть желающие заработать медали?

- Мы с Шелеховым можем пойти.

- Молчи.

- Ты что Захаров знаешь, как туда добраться?

- Я нет, но Шелехов знает.

- Откуда?

- Он родом с Дона.

- Тогда идите.

Оставалась одна проблема, стать на временный постой до выхода на разведку. Григорию хотелось отдохнуть в теньке, и он отправился к стоящему в сторонке саманному домику.

- Хозяйка! – громко позвал он возившуюся в огороде женщину.

- Кого там принесло? – спросила она и разогнула дебелую спину.

- Пусти на постой до вечера.

- Для чего?

- Хочу отдохнуть.

- Вам бы всё отдыхать, - заругалась хозяйка и пошла навстречу незваному гостю. – А воевать, кто будет?

Она медленно подошла к каменной изгороди обрамлявшую небольшой огородик. Ступала она уверенно и важно, с достоинством неся статное тело. Григорий обратил внимание на лицо с явными остатками былой красоты и от чего-то волнуясь, спросил:

- Так пустишь или как?

- Ваши солдатики под машинами вольготно устроились...

- Мне ночью идти в разведку в Чернышевскую. – Ответил Григорий, вглядываясь в загорелое лицо женщины.

- Тогда заходи Гриша. – Просто сказала хозяйка.

Григория словно ударили кувалдой в лоб. Он даже тряхнул полностью седой головой для того чтобы сбросить наваждение и поинтересовался:

- Откуда ты меня знаешь красавица?

- Видно не такая теперь красавица раз позабыл меня.

- А должен был помнить?

- Я тебя, во всяком случае, никогда не забывала.

Григорий начал лихорадочно перебирать женщин, которые встречались ему в пору гражданской войны, с кем довелось ему пересечься на узкой жизненной дорожке.

- Убей Бог, не помню! – сознался он. – Не серчай хозяйка, столько лет прошло…

- Весной ровно двадцать было.

- Так наша встреча в двадцать втором году случилась?

- Да, - уверенно глядя в тёмные глаза мужчины сказала она. – Ты тогда на Донбасс шёл.

После последних слов, как будто вчерашний всплыл тот день из глубин памяти Григория.  Оказалось, что ничто не смогло вытеснить его: ни долгая и счастливая жизнь в Сталино, ни трагическая и бесчеловечная командировка в колымские лагеря, ни почти год невиданной доселе войны.

- Елизавета?! – то ли спросил, то ли подтвердил воспоминания Григорий. – Как ты здесь оказалась?

- После той нашей встречи я забеременела и съехала из родного хутора. – Как ни чём не бывало, сказала она. – Сам понимаешь, как вдове в таких случаях приходится…

- Забеременела?

- Иногда с женщинами такое случается Гришенька! – ехидно сообщила Лизавета и спохватилась. – Что мы такие разговоры ведём на улице… Проходи в дом гость дорогой, давай я тебя накормлю и спокойно всё расскажу.

Глава 20

Как моторизованная, высокомобильная часть, подразделение, где служил Иоганн Майер, всегда попадало в самую гущу сражений. Только они немного пришли в себя от самого жестокого из известных им до сих пор боёв, батальон вновь направили на новый участок, где ситуация была чрезвычайно раскалена.

- Опять наступление, - простонал Ковач и осуждающе покачал головой. – Сколько можно рваться в глубину этой варварской страны?

- А как ты собирался добиться победы? – усмехаясь, поинтересовался Вилли.

- Любая цивилизованная страны давно бы подписала капитуляцию. – Воскликнул эмоциональный Пилле. – Только не Россия!

- Если так пойдёт дело дальше, - задумчиво протянул Иоганн. – Неизвестно кто капитулирует…

Монотонный стук дизельного движка грузовика был настолько привычен, что они почти перестали его слышать, так же привыкаешь к тиканью часов. Часто приходилось весь день проводить в дороге, казалось, что автомобили ездили по гигантскому кругу и привычные разговоры спасали от скуки.

- Что за пораженческие настроения Майер? – натурально удивился Францл. – Неужели ты не видишь, что мы на пороге великой победы?

- Дай Бог!

- Русские бегут как зайцы, - засмеялся довольный Вилли. – Мы никак не можем их догнать.

Полностью ко всему безразличные, они тряслись, сидя на скамейках, и желали только всё время ехать и ехать вот так: наслаждаясь бездействием и чувством безопасности. На дощатых сиденьях было достаточно места.

- Тесно у нас становилось лишь, когда прибывает пополнение, - невпопад заметил Иоганн. - Но после последнего боевого столкновения наши ряды заметно поредели.

- Новых пришлют.

Они ехали целый день на армейских грузовиках, постоянно сверяя направление то у одной позиции на линии фронта, то у другой. Утром  Майер с удивлением заметил, что на обочине дороги лежал убитый. Русский солдат, в своей форме коричневато-землистого оттенка. Поскольку до фронта ещё было далеко, все удивились, как он тут оказался.

- Смотрите, - минуту спустя Францл указал на другую сторону дороги. - Там ещё один!

- И вон ещё.

После этого им встречались всё новые и новые тела. На много километров гниющими телами была усыпана дорога с равными промежутками между ними, часто по нескольку сразу, словно остатки мусора, который замели в  кучки.

- Не понимаю, - сделал круглые глаза Вилли. – Что здесь происходило?

Над всей этой полуприкрытой, окровавленной человеческой плотью ярко светило солнце. Оно заливало тела своими жгучими лучами, вызывая испарения, наполнявшие воздух сладковатым зловонием разложения.

- На днях по этой дороге, очевидно, проходила большая колонна пленных, - сказал раздражённый Пилле. – Остались те, кто не хотел идти.

- Надоело смотреть на этих дохляков.

Не проронив больше ни слова, солдаты смотрели вправо и влево на эти неподвижные тела по краям дороги.

- После стольких боёв становишься невосприимчивым к смерти. – Вслух сказал Майер. - Помните не так давно мы ехали на грузовиках по узкой, ухабистой дороге, слишком узкой для того, чтобы водители могли свернуть в случае необходимости. Посередине одной колеи лежал мёртвый русский, и тяжелогружёные грузовики впереди нас неоднократно переехали его, так что он был размазан по земле, как блин.

- Вечно ты вспоминаешь всякую ерунду.

- Мы сидели позади в своем грузовике, а один из солдат рассказывал смешную историю. Мы видели мёртвого русского и под своим грузовиком тоже, который легко переехал его, но солдат продолжал рассказывать, не прерываясь, а мы все смеялись там, где было смешно.

– Давайте лучше споём. - Поморщился Ковач и начал напевать первым.

Солдаты сначала разрозненно, о потом  дружнее подхватили известный народный мотив:

- Oh, du liber Augustin.

На следующее утро батальон приступил к новой боевой операции. На этот раз они должны были захватить широко раскинувшуюся крупную деревню.

- Это станица Чернышевская, - сказал взволнованный Фом. – Я бывал здесь когда-то.

- Станица? – удивился образованный Иоганн. – Какое странное обозначение населённого пункта.

- У нас так все поселения называются, ещё попадаются хутора.

- До этого нам встречались сёла и деревни.

- Просто сейчас мы находимся на земле Войска Донского.

- Никогда не слышал о таком.

За вяло текущей речкой местность круто поднималась, образуя довольно высокую возвышенность. Солдатам были видны длинные колонны грузовиков, которые ползли как жуки.

- Приехали.

Двигались несколько внушительных механизированных объектов, очевидно танков, и все пространство заполняли колонны стрелковой части Красной Армии.

- Ну, вот мы и догнали русских. – Недовольно поморщился Вилли.

Грузовики доставили солдат, под прикрытием небольшого оврага, прямо к месту, где находился противник. Они вскарабкались по склону и стали развёртываться цепью для атаки. С винтовками наизготовку взвод медленно двинулся вперёд.

- Осторожнее парни, - предостерёг соседей по редкой цепочке наступающих Фогт, солдат второго отделения. – Было бы глупо погибнуть накануне победы!

Бойцы двигались по широкому фронту. Сильный встречный огонь осколочными снарядами ясно показывал, что красноармейцы не собираются сдавать поселение без боя. С тревогой Майер отмечал, что огонь их артиллерии становился всё интенсивнее.

- Использовавшиеся ими снаряды имеют широкий радиус осколочного поражения. – Как будто о чём-то постороннем подумал он. - Они разрываются с резким выбросом пламени.

Он как раз вёл наблюдение, когда какой-то молодой солдат рванулся, пробежал пару шагов и вдруг исчез в пламени. Впоследствии Иоганн не смог найти его следов, даже сапог, на том месте чернело одно огромное пятно.

- Ему повезло, - инфантильно заметил он. - Как было бы замечательно найти такую быструю смерть.

Наступавших встретил бешеный огонь из всех видов стрелкового оружия. В мгновение ока гитлеровцы залегли, заползая в малейшие углубления в земле в поисках укрытия. По цепи прокатилась команда продвигаться вперёд бросками.

- На словах это было довольно просто. – Подумал Майер, не решаясь на очередной рывок. - Всё, что нужно сделать, это вскочить, пробежать пару шагов, затем снова залечь. Но требуется немало мужества, чтобы стать мишенью, покинув свое укрытие и полагаться на судьбу.

Никто не хотел первым вскакивать и привлекать внимание бдительного противника. В то же время никто не хотел отставать, чтобы не прослыть трусом.

- Ты прижимаешься к земле, стреляешь пару раз наугад и мельком оглядываешься на своих товарищей, чтобы знать, далеко ли они ушли вперёд, и не наступила ли твоя очередь. Потом бежишь! – Сам себе командовал Иоганн, но никак не мог оторвать своего тела от земли.

Ответный огонь становился всё плотнее. Противники ввели в бой лёгкие миномёты и стали причинять гитлеровцам массу неприятностей. Броски товарищей Иоганна становились всё короче, а промежутки между ними длиннее.

- Осторожнее.

Потери возросли. Многие сгибались пополам и падали, больше не поднимаясь, и со всех сторон были слышны крики раненых. Темп атаки спал.

- Боюсь, мы не сможем выбить их из станицы. – Прохрипел на русском языке Фом. – Против нас какая-то свежая часть.

В этот момент они получили неожиданную поддержку. С ревом появились три пикирующих бомбардировщика, которые на небольшой высоте два-три раза закладывали вираж, каждый раз под всё более острым углом.

- Ура! – не сдержал эмоций Пилле. – С ними мы быстро вышвырнем русских.

Самолёты круто спикировали, открыв ураганный огонь всеми имеющимися средствами, и пронеслись со свистом прямо над головами соотечественников. Сотни крошечных смертоносных вспышек извергали стволы их пулемётов.

- Чёрт возьми!

Рёв моторов и ужасные вспышки огня пушек самолётов слились в один адский разрушительный ураган. Иоганн с товарищами невольно уткнулись лицом в землю. Нервы были напряжены до предела.

- Они что, приняли нас за русских? – крикнул Вилли, подняв лицо к небу.

Трассирующие пули погодя начали бить точно в то место, где должен был находиться противник. Стрельба с позиций русских прекратилась. Они, очевидно, отступили за ближайшие дома. Вдруг слева раздался сильный взрыв, через несколько мгновений ещё один. По цепи пронзительным криком срочно передали предупреждение:

- Мины! Осторожно, мины! Санитаров сюда!

Ещё один взрыв и сдавленный крик, вопль человека о помощи, перекрестные крики резких команд и продолжительные стоны.

- Людей с носилками! - раздавался крик то здесь, то там. - Носилки сюда!

- Там парень истекает кровью, он умрёт. Где, чёрт возьми, эти санитары?

Потом разорвалась одна мина, совсем близко, и истошный крик Ковача:

- Это Фогт! Фогта зацепило!

Соседи по цепи робко подошли к истошно кричащему раненому.

- Боже Всемогущий! Ему оторвало обе ноги!

Бедняга  лежал, задыхаясь от боли, в луже собственной крови. Его глаза, неестественно большие, остановились на Францле. Правую руку, в ярких пятнах крови, он поднял, как знак мольбы.

- Ульмер... дай мне свой пистолет... пожалуйста...

- Успокойся.

- Со мной кончено... пожалуйста... или сделай это сам.

Приковылял фельдшер, но бросил лишь мимолётный взгляд на изуродованное тело, покачал головой и побрёл дальше. На него кричали со всех сторон, а сил почти не осталось.

- Ульмер, - умолял Фогт, но его голос становился слабее, - пожалуйста, пристрели меня... ты... ты... друг...

Францл бросил на Иоганна беспомощный взгляд.

- Должен ли я выполнить просьбу умирающего? – спрашивали его глаза. - С Фогтом всё кончено, он безнадёжен. Разве не наш долг избавить его от мучений?

Так одновременно подумали Францл и Майер, но ни у одного из них явно не хватало мужества. Мысли путались у них в головах. Как завороженный, Иоганн уставился на изуродованные бёдра и вспоротый живот, которые превратились в сплошную массу разодранной плоти, одну большую рану.

- Францл, сделай это, - выдавил он из себя просьбу. - Или мне это сделать?

Раздался последний предсмертный вздох, и побелевшее лицо страдальца медленно уткнулось в землю. Страдания Фогта кончились, и живые потащились дальше.

- Я бы не смог нажать на курок.

На краю деревни возле перевернутого русского мотоцикла лежала мёртвая женщина в воинской форме.

- Очевидно, она наехала на одну из своих же мин. – Предположил Иоганн. - Я чувствую что-то похожее на удовлетворение.

Совершенно неожиданно отделение столкнулось с тремя русскими, поднявшими руки вверх. Их форма была прекрасным камуфляжем, и они могли бы легко разделаться с немцами, но предпочли сдаться.

- Что нам с ними делать? – озабоченно спросил Вилли. – Ведь некому сдать их.

- Пускай тащат боеприпасы. – Предложил практичный Ковач.

Пленные с величайшей охотой взвалили патронные ящики на плечи. Немцы поставили их в середину группы, затем, сделав перекличку, чтобы не потерять контакт друг с другом, осторожно продолжили движение.

- Если пленные начнут разбегаться, - шепнул Ковачу лейтенант. – Пристрели их.

Слева послышалась пара винтовочных выстрелов, затем несколько выстрелов справа, и вдруг частая автоматная стрельба. Из предосторожности  все остановились.

- Там! - крикнул взволнованный Фом. - В кустах кто-то сидит.

- У этих русских зрение значительно лучше, чем у нас. – Признал недоверчивый Пилле.

Иоганн посмотрел в направлении его протянутой руки, но ничего не заметил. Стреляя с упора в бедро, Францл на всякий случай дал очередь из автомата.

- Не стреляйте. - Послышались визгливые голоса, и медленно приковыляли четверо русских.

Один из них получил ранение в руку. Они указали ещё на одного, тот был мёртв. Пуля пробила насквозь его защитную каску.

Ближайший к группе солдат передал приказ командира роты:

- Ожидать на краю деревни и находиться в укрытии. Передайте дальше!

- Солдаты противника вон там, - воскликнул поражённый Францл, - Сбоку от нас.

- Что значит сбоку от нас? - спросил присоединившийся Ковач.

- В этой идиотской битве нет чёткого фронта или тыла. Вы скоро увидите, что я имею в виду!

Францл напряженно всматривался в направлении спорной территории.

- Сюда что-то приближается. Похоже, что это бронеавтомобиль. Держу пари, что разведка!

Иоганн взял бинокль, который передал ему Францл.

- Мне кажется, что это немецкая машина.

Та настойчиво пробиралась к ним по сильно пересечённой местности.

- Как раз то, что нам нужно, - удовлетворённо сказал Ковач. - Она поможет нам очистить поселение.

Когда бронированная помощь прибыла, поступил приказ наступать на деревню. Лёгкий танк поливал пространство между домами своей скорострельной пушкой и неуклонно ломился вперёд, а половина взвода шла за ним. Немцы атаковали станицу Чернышевскую с обоих флангов и легко выбили засевших в домах русских на самую окраину.

- Вот видите, это было не так уж трудно, - Признался Пилле, когда солдаты улеглись на отдых, прямо на земле. – Никто из наших не погиб.

- Если не считать Фогта. – Напомнил о потере Майер.

- Но мы то живы!

Чуть позднее они осмотрели броневую машину с большим интересом. Она, несомненно, спасла многие жизни. Водитель указал на маленькую коварную сквозную дыру в башне.

- Выстрелом прошило насквозь, - сказал перемазанный смазкой танкист. - Русское противотанковое ружьё.

- Повезло тебе камрад.

Ближе к вечеру русские опять пошли в атаку. Иоганн установил свой пулемёт и дал длинную очередь в заросли плодовых деревьев, где, похоже, окопалась группа вражеских пехотинцев.

- Ковач бросай ручные гранаты. – Кричал он и, подхватив на руки пулемёт, побежал вперёд.

Почти тотчас же несколько русских выскочили из укрытия и рванули прочь. Они бежали без оглядки и падали как подкошенные.

- Трусы!

Майер отлично поражал открытые цели и Пилле тоже снял троих из своего окопа. Иоганн услышал сзади автоматную стрельбу, это палил лейтенант Штрауб.

- Возьми на прицел вон тот большой дом! - крикнул он Майеру, затем Ковачу: - Ты со своим приятелем попытайся пробиться туда с северной стороны.

Францл вставил новую ленту. Пулемёт нервно задрожал, и штукатурка посыпалась со стен близлежащих домов.  В окна хорошо укреплённого здания полетели гранаты, и оттуда повалили клубы дыма.

- Надеюсь, сопротивление русских ослабело. – С надеждой сказал Вилли. – Видно другие роты тоже успешно наступали.

- Противник, похоже, оставляет это место. – Признал уставший Ковач. – Скорее бы, мне этот бой порядком надоел…

В тот вечер роте неожиданно поступила команда построиться. Подкатил офицерский автомобиль, и полковой командир, подполковник со знаками отличия, важно зашагал вперёд.

- Смирр-на! - скомандовал лейтенант Штрауб. - Равнение направо!

Он доложил по всей форме.  Командир тепло поблагодарил его и разрешил солдатам стоять вольно. Затем он сообщил им, что они ребята что надо и хорошо проявили себя в бою. Он громогласно и многословно говорил, сбивался и снова, откашлявшись, продолжал свою болтовню.

- Мы услышали много слов о нашей священной отчизне и о том, что наши жертвы не напрасны, – иронично сказал Иоганн. – Но в этом нет ни слова правды.

- Заткнулся бы он скорее, - пробормотал еле слышно Пилле. - Лучше бы кормили, как следует!

В этот момент просвистела пуля от винтовочного выстрела, и солдат в первой шеренге упал, громко застонав.  Все остальные попрыгали в укрытия. Подполковник моментально оказался за броневой машиной.

Его фуражка с серебряным плетением предательски слетела. Он наклонился и стал осторожно подтягивать её к себе.

- Посмотри на него, - сказал Вилли засыпающему Францлу. - И эти ничтожества сегодня нами командуют.

- Ох, оставь этого проходимца в покое. - Францлу стало жаль трусоватого офицера. - Его лучшие дни миновали.

Вторая пуля со свистом последовала в направлении сгрудившихся за домом солдат.

- Оттуда стреляют! - закричали несколько человек, указывая на дом, стоявший за дорогой.

- «Так-так-так», - открыла огонь скорострельная пушка броневой машины, и трассирующие снаряды пробили насквозь стену дома и прошли через окно.

Сержант Шнитке ругался во весь голос:

- Тот, кто прочешет это проклятое место, сделает чертовски полезную работу.

- Желающих мало… - донеслось из последней шеренги солдатской кучи.

Танк взял на броню пару неопытных солдат и двинулся к подозрительному дому.

- Смотри, как озабочен старик. – Насмехался Майер над мучениями подполковника. - Можно подумать, что у него совесть нечиста?

Броневая машина прогромыхала обратно. Она сделала свою работу по очистке территории и коротко просигналив, направилась на Восток.

Командир привёл обмундирование в порядок и гордо продолжил свою речь:

- Товарищи, вы понесли тяжёлые потери, но мы делаем успехи, и скоро русские будут окончательно стёрты с лица земли. Дома вами гордятся. Помните об этом и продолжайте выполнять свой долг, как вы делали это до сих пор. Я со своей стороны сделаю всё, что в моих силах, чтобы добиться в скором времени отпусков для некоторых из вас...

- Ты веришь этому бреду? - ворчливо произнёс Ковач. - Я уже нет.

Глава 21

В ночь на 16 июля 1942 года из хутора Русаков вышла группа разведчиков передового отряда Красной Армии, задачей которого было максимально задержать рвущихся в прорыв фашистов. В станицу Чернышевскую их вёл местный житель Фёдор Аниканов. По счастливой случайности он оказался в числе автоматчиков 88-го стрелкового полка отобранных для участия в заградительном отряде.

- Своих домашних мабудь увижу, - мечтал он по дорогу из хутора. – Как на «финскую» ушёл, так дома и не был.

- Кто у тебя там? – спросил Захаров, широко зевая.

- Мать, сестра и жена Надя. – Улыбаясь, ответил молодой чернобровый солдат. – Деток поки не успели сотворить.

Где-то за полночь разведчики подошли к окраине станицы.

- До войны у нас самый что ни есть крепкий колхоз был, - хвастался Фёдор, сделавший товарищам, знак остановится. – Станица у нас издавна многолюдная и богатая.

- Как мы узнаем о немцах? – спросил хмурый Григорий, у него никак не шёл из головы разговор с Елизаветой.

- Расспрошу знакомых, - просто ответил Фёдор. – Вона стоит хата тётки Марфы.

Он быстро пересёк расстояние до низкорослой глиняной хатки и постучал в кривое оконце.

- Хто там? – раздался сварливый старушечий голос.

- Открой, тётка, это Фёдор.

- Какой Фёдор?

- Аниканов.

Через минуту скрипнула входная дверь, и разведчики проскользнули в крохотную комнатёнку. Посредине стояла сухонькая бабулька и пытливо разглядывала вошедших мужчин.

- Федор?! Да никак ты...

- Я, тётка Марфа!

- Мой милый...

Она поцеловала Фёдора, крепко прижала к груди Григория. На лице женщины залегали глубокие морщины, седые пряди торчали из-под старенького ситцевого платка.

- Зачем же плакать, мать? – буркнул осторожный Захаров. - Радоваться надо, но тихо.

- От счастья это, милый, от счастья. - Она вытерла концом платка слёзы. – Не чаяла своих дождаться!

Женщина обхватила Фёдора и, рыдая, поцеловала его во впалые щёки.

- Будя, будя! Успокойтесь. – Аниканов никак не ожидал такой реакции. – Немцы в станице есть?

- Дня три как нагрянули антихристы!

- Много их?

- Приехало машин десять.

- Где они?

- В сельсовете разместились офицеры, а солдатики в хатах рядышком.

Разведчики посовещались и, решив, что узнали достаточно, начали собираться в обратный путь.

- Тётка Марфа, - посоветовал напоследок Фёдор. – С утра спрячься в подвал.

- Для чего, соколик?

- Стрелять кругом будут.

Разведчики тихо вышли на улицу и повернули за угол дома, чтобы направиться прочь. Вдруг они нос к носу столкнулись с немецким патрулём.

- Стой! – успел крикнуть по-немецки плотный пехотинец, прежде чем Григорий ударил его кулаком в подбородок. Второго часового ловко скрутили его товарищи.

- Теперь точно рвём когти! – выдохнул запыхавшийся Захаров. – Вот свезло нам, даже «языка» взяли.

К утру сонные разведчики вернулись в хутор Русаков с двумя пленными, которые рассказали, что в Чернышевской стоит штаб 14-го полка 29-й моторизованной дивизии.

- Значит, можно взять станицу схода. - Командир передового отряда майор Евдокимов дал команду атаковать врага, предварительно отрезав его от моста через Чир. – Лейтенант Лебедев утром ты начнёшь атаку.

- Есть!

На рассвете следующего дня в разведке боем участвовали роты автоматчиков Лебедева и разведчиков лейтенанта Донченко. Бойцы на танковой броне ворвались в станицу и завязали уличные схватки. Немецкой бронетехники в этот момент в станице не оказалось. Застигнутые врасплох гитлеровцы, отстреливаясь, отступили вглубь станицы.

- Бегут гады, - радовался легкораненый Анатолий. – Мы тоже магём воевать.

…Ещё рвались снаряды и мины, гремели выстрелы, а автоматчики, среди которых находился Фёдор Аниканов, ворвались на улицы задымленной станицы. Около небольшого  пруда горел колхозный сарай, пылали ближайшие дома. Рядом, окутанный чёрным дымом, стоял подбитый советский танк. Вокруг в разных позах лежали убитые танкисты.

- Не повезло ребятам, - с сожалением сказал Захаров. – Хотя нам они подсобили здорово!

Внезапно со скрежетом обрушилась балка крыши крытого железом дома, ввысь взметнулись снопы разноцветных искр.

- Фу ты чёрт, напугал! – Толик даже подпрыгнул от неожиданности.

- К взрывам привык, а от пустяка испугался? – засмеялся довольный Шелехов.

- Так выстрелов и взрывов я уже почти и не замечаю.

Вместе с Фёдором они подошли к его дому. Глубокими проломами, словно ранами, зияли стены. Выбитые рамы окон висели, словно сломанные крылья. Вокруг валялись следы поспешного бегства врагов: брошенные каски, противогазные коробки, пулемётные ленты, патроны...

- Родные мои, где же вы?! - надрывно произнёс поникший Аниканов.

Лишь ветер гулял в раскрытых настежь дверях дома да из-под сорванных ворот доносился жалобный визг. У стены дома зашевелился чёрно-рыжий клубок.

- Шарик, дорогой мой!

Пёс, увидев человека с автоматом, ещё сильнее заскулил, забился в нервной дрожи.

- Дурной ты, Шарик. Это же я... Ну, иди, иди ко мне...

Из кармана брюк он достал кусок сахару, бережно завёрнутый в тряпочку.

- Держи, на...

Недоверчиво покосившись на приманку, Шарик сел. Он, кажется, узнал хозяина, тявкнул и повиливая хвостом, подполз к Фёдору. Солдат схватил собаку, прижал к груди, стал целовать в мокрый нос.

- Что же ты молчишь, Шарик? Говори-и-и...

Вдруг сухо хлопнул винтовочный выстрел. Засевший в засаде немец целился в противника, но пулю приняла собака. Обмякшее тело Шарика выскользнуло из рук хозяина.

- Как же это? – не сразу осознал он случившееся.

Схватив автомат, Григорий дал короткую очередь в пролом стены. Оттуда со звоном выпала винтовка, воткнувшись штыком в полусгнившее бревно, а вслед за ней рухнул на землю убитый гитлеровец.

- Анатолий, прикрой! – скомандовал Григорий. – Мало ли кто тут ещё лазит…

Перешагнув через труп, он с Фёдором вошёл в дом. От разломанной печи тянуло застоявшейся гарью, кирпичная пыль толстым слоем покрыла провалившийся пол и стены.

- Придётся тебе поработать после войны! – оглядев обстановку признал Григорий. – Немцы хорошо похозяйничали.

- Лишь бы дожить…

В углу, на полу поблёскивали осколки разбитого зеркала. Ни кровати, ни стола, ни стульев не наблюдалось. Около двери валялся изуродованный чайник, Фёдор поднял его.

- Покупал с Надей в сельпо, - прошептал он и вышел наружу.

У соседнего дома Аниканов встретил деда Ерофея, колхозного конюха. Обхватив седую голову, тот сидел на обугленном бревне и плакал. Фёдор едва узнал его по неизменной суковатой палке, зажатой между колен.

- Ерофеич, где мои?

Старик посмотрел на солдата и, узнав соседа, махнул рукой, прошамкав беззубым ртом:

- Иди, догоняй жену... Многих увели ищо третьего дня копать окопы. Сказывали, куда-то на Дон... А матка и сестричка здесь...

- Где? Где они? - Фёдор взял старика за плечи, поднял и увлёк за собой.

- Да не туда тянешь... Не там они...

- Где же, где?

- Пойдём, покажу.

Опираясь на палку, дед шёл медленно, едва переставляя больные ноги. Фёдор спешил, он то забегал вперёд, то останавливался, поджидая старика. Григорий и Захаров шли за ними. Обогнув дровяной сарай, все остановились около старой яблони.

- Вот тут, - снимая шапку, сказал Ерофей и показал на свежий земляной холмик. – Когда немцы входили в станицу снаряд попал прямо в ваш дом.

- Как же это?

- Пойдём, Фёдор, - Захаров обнял товарища за вздрагивающие плечи. – Нам нужно полностью выбить немцев из станицы.

…Отделению автоматчиков сержанта Ивана Михайлюка удалось без потерь захватить штаб части, о котором говорили пленные немцы. Были захвачены штабные документы, знамя и взяты в плен три офицеры.

- Товарищ лейтенант. – Доложил командиру разведчиков Григорий, во время следующего короткого боя исполнявший обязанности наблюдателя. - К Чернышевской приближается большая колонна крытых автомашин с пехотой и несколько танков.

- Зашевелились черти полосатые, - ругнулся курносый лейтенант, годящийся Шелехову в сыновья. - Обстреляем колонну и оставим станицу.

Отряд почти без потерь отошёл к извилистым и густо поросшим берегам реки Чир. Немцы, встревоженные неожиданным налётом, уже к ночи подтянули в Чернышевскую свои механизированные части. Автомашины, пушки и танки заполонили улицы станицы, часть сил немцы разместили и в хуторе Русаков.

- Как там Елизавета? – гадал Григорий, перебирая в голове моменты неожиданной встречи…

Он вспомнил, как прошёл вслед за вошедшей в дом женщиной и вдохнул знакомый, родной почти забытый запах казацкого куреня.

- Проходи Григорий Пантелеевич, садись! – пригласила она тогда.

- После таких новостей не только присесть, - съязвил удивлённый Григорий. – Упасть можно.

- А ты держись! – усмехнулась острая на язык женщина. – Ты же казак.

Пока хозяйка накрывала на стол, гость сидел в уголке, свернув махорочную самокрутку и молчал. Елизавета с улыбкой поглядывала на него, а потом спросила:

- Небось, гадаешь, чтобы это значило?

- Кумекаю, что к чему.

- Сядь к столу, давай выпьем за встречу.

На самодельном столе незаметно появилась зелёная бутылка водки.

- В честь чего такие почести?

- Не часто встречаешь отца своего единственного сына.

Григорий, махнувший перед последними словами сто граммов, натужно  поперхнулся.

- Так у тебя от меня родился сын?

- Выходит так.

- Вот так новость!

Потом они сидели за столом до самой ночи, пока за Григорием не пришёл Захаров и не забрал его в ночную разведку. Елизавета рассказала нехитрую историю своей жизни, Григорий поведал свою.

- Хвастаться особо нечем.

Они сидели рядом как чужие люди, ставшие по воле случая близкими родственниками. Чем ближе к ночи, тем длиннее паузы случались в их разговоре, но странное дело уходить Григорию не хотелось.

- Серёжка родился в самом конце 1922 года. Здоровый и красивый, весь в отца! – с неприкрытой гордостью говорила Елизавета. – Учился хорошо, закончил семилетку.

- Где он теперь?

- Призвали в армию осенью сорок первого.

- Где служит?

- Последнее письмо пришло из-под Ленинграда.

- Давно?

- Зимой.

Когда Анатолий Захаров забирал его, Григорий, уже выходя из дома спросил:

- Как фамилия моего сына?

- Косиков.

- Бывает же такое, - покачал он седой головой. - У меня три сына и у всех разные фамилии.

- Да ты что?

- И ни один не носит мою настоящую фамилию! – с горечью сказал Шелехов Елизавете и вышел в ночь.

***

Майор Евдокимов решил развить первоначальный успех и полностью захватить станицу. Сформированным танковым десантом из семи танков, двух стрелковых взводов и пулемётного расчёта, командовал гвардии лейтенант Ломовских.

- Оба взвода разместились на броне пяти «тридцатьчетвёрок» и двух лёгких танков Т-60. - Впечатлительный Фёдор делился с Григорием и Захаровым впечатлениями боя. - Где-то в 8 часов утра танки резво перескочили деревянный мост через Чир и развернутым строем устремились к Чернышевской. Немцы, конешно, встретили нас ураганным артиллерийским и миномётным огнём. Атакующие стрелки залегли на оказавшемся открытым месте, кому охота подыхать? Один танк загорелся, ещё два, получив повреждения, стали медленно отходить к реке, остальные резко рванули вперёд, ворвались на окраину станицы и скрылись из виду. На околице показались несколько немецких танков в ядовито-зелёной раскраске, но они тут же развернулись и также скрылись в станице. Стрелки, уходя из-под миномётного обстрела, несколькими бросками достигли крайних домов станицы, выбили из них вражеских пехотинцев, но дальше, без танковой поддержки, не продвинулись.

- А что же танки, прорвавшиеся в станицу? – спросил заинтересовавшийся Григорий.

Он с Анатолием в десант не попали, отсыпались после ночной разведки.

- Потерь врагу они принесли немало, особенно одна «тридцатьчетвёрка». Она шла не по прямым, как стрела, улицам станицы, простреливаемым немецкими пушками и танками, хорошо видимым лётчикам «Юнкерсов», а по дворам и огородам. Эта «тридцатьчетвёрка» постоянно маневрировала, делала зигзаги.

- Ловко! – восхитился Анатолий. – Танкисты выжили?

- Нет! – ответил уставший боец. - Вёрткая «тридцатьчетвёрка» шла по станице, более трёх часов, но, попав на вырытый в земле погреб, тяжёлый танк провалился. Экипаж, покидая его, погиб от огня разозлённых пехотинцев.

- Жалко.

…Передовой отряд атаковал Чернышевскую ещё три дня, но все попытки взять станицу оказались безуспешными. Евдокимов бросал в бой роту за ротой, прибывающие с марша, но противник отбивал атаки. 20 июля майор ввёл в бой все наличные силы отряда. Они вели наступление на противника с трёх сторон, уничтожив за этот день 8 орудий, 4 бронетранспортёра, 18 автомашин и сотню солдат противника.

- Не хотят «фрицы» отдавать родную станицу! – жаловался Аниканов.

- Мы ещё вернёмся! – успокаивал боевого друга Захаров.

- Обязательно.

Красноармейцы не раз врывались в станицу, но закрепиться в ней так и не смогли. Получив сведения о том, что противник собирается нанести по отряду удар крупными силами, Евдокимов принимает решение на отход от станицы.

- Выполняя основную задачу отряда, - инструктировал он оставшихся в живых офицеров. – Мы попытаемся остановить врага на промежуточной позиции, у слободы Петрово, в 18 километрах к востоку от Чернышевской.

- Как же мы так задержимся?

- В слободе уже находится небольшой гарнизон. Подготовлены рубежи обороны, вплоть до окопов для танков, заминированы подходы к ним.

- Ясно.

Утром 21 июля к этому рубежу подошли танки и артиллерия противника. На крытых автомашинах прибыла пехота и развернулась в редкие цепи. После педантичного артобстрела и бомбёжки она пошла в атаку вслед за танками.

- Глянь, как идут, - комментировал Захаров. - Без головных уборов, с закатанными рукавами.

- Наглые, что твои волки.

Три атаки отбили за день бойцы отряда, уничтожив до батальона пехоты, подбив несколько танков. 22 июля, противник силами двух пехотных полков дважды тщетно пытался прорвать линию обороны отряда.

- Обходят подлюки, - Аниканов выглянул из траншеи. – Теперь мы в полном окружении.

- Приехали.

К исходу этого дня фашисты вдруг прекратили огонь и начали колоннами движение на восток, в обход отчаянно сражавшейся части Красной Армии.

- Как жрать хочется! – признался ненасытный Толик.

- А я всё одну колбаску забыть не могу. – Признался Фёдор.

- Какую к чёртовой матери колбаску?

- Когда на станции получали мы оружие, - улыбаясь вспоминал Аниканов. - Смотрим, какая-то часть приехала, мешки и ящики грузят. Мы, значицца, два мешка ухрюкали. В одном — колбаса, в другом — старые ботинки. А часть-то оказалась — Особый отдел!

- Во не повезло!

- Мы, значицца, в штаны от страха наклали, ботинки, конешно, отнесли обратно, положили на место. А колбасу, которая генералам предназначалась сожрали. Что делать?

- Ну и как вы выкрутились?

- Поэтому я в десант и попросился. Если вернусь, то героем, а нет так мёртвому даже Особый отдел не страшен.

…Остатки разных подразделений начали отход к главным силам дивизии, двигаясь по территории, захваченной противником. В районе придонских высот восточнее хутора Верхняя Гусынка отряд атаковали танки 16-й танковой дивизии, нанеся болезненные удары в коротком и жестоком бою.

- Здорово они нас трепанули! – От усталости Григорий еле двигал языком. – Ещё один такой бой и от нашего отряда останется пшик…

Следующим утром, попав под удар вражеского танкового клина, атаковавшего основную линию обороны 33-й гвардейской дивизии, отряд Евдокимова распался на части. Большая примкнула к 84-му полку своей дивизии, меньшая часть вышла на позиции 192-й стрелковой дивизии, часть оказалась в окружении.

- Лишь каждый десятый остался в строю.

Потери передового отряда, насчитывающего к 16 июля четыре тысячи человек, были огромными. Так, из 1-го стрелкового батальона осталось в строю только 28 бойцов.

- Давай Анатолий прощаться! – на полном серьёзе сказал Григорий. – По всему видать, нам отсюда не вырваться.

- Точно отвоевались! – поддержал его Фёдор. - Сил никаких нет, вторые сутки не жравши…

- Я так просто не сдамся, - просипел Захаров. – Мы ещё поборемся…

- Как ты будешь в окружении бороться?

Танк с чёрно-белым крестом на башне внезапно остановился у бруствера их общего окопа. Из распахнутого люка показался молодой танкист в чёрной форме и гортанно крикнул:

- Рус, сдавайсь!

- Пошёл ты на хер! – крикнул вскочивший Аниканов и вскинул винтовку, но тут же упал, сражённый пистолетным выстрелом танкиста.

В окоп полетела граната с длинной деревянной ручкой. Пока она летела, Фёдор стоял, прижимая рукой пулевую рану в животе.

- Как же больно! – прохрипел он и свалился на упавшую у его ног гранату.

Та глухо взорвалась под ним, но совсем не зацепила Григория осколками. Люк башни захлопнулся, танк взревел двигателем и принялся «утюжить» окопы, наполовину присыпав контуженного Шелехова тёплой землёй.

- Заодно и похоронит меня! – на удивление спокойно подумал он.

Придя в себя под вечер, он с удивлением увидел ужасную картину. Кроме него и тяжелораненого Захарова, из роты  в живых не осталось никого. Перебинтовав стонущего Анатолия и собрав солдатские медальоны и документы убитых товарищей, обессиленный Григорий стал ждать темноты или смерти.

Глава 22

ПРИКАЗ

НАРОДНОГО КОМИССАРА ОБОРОНЫ СОЮЗА ССР

№ 227

28 июля 1942 года  г. Москва

Враг бросает на фронт всё новые силы и, не считаясь с большими для него потерями, лезет вперёд, рвётся вглубь Советского Союза, захватывает новые районы, опустошает и разоряет наши города и села, насилует, грабит и убивает советское население. Бои идут в районе Воронежа, на Дону, на юге у ворот Северного Кавказа. Немецкие оккупанты рвутся к Сталинграду, к Волге и хотят любой ценой захватить Кубань, Северный Кавказ с их нефтяными и хлебными богатствами. Враг уже захватил Ворошиловград, Старобельск, Россошь, Купянск, Валуйки, Новочеркасск, Ростов-на-Дону, половину Воронежа. Часть войск Южного фронта, идя за паникёрами, оставила Ростов и Новочеркасск без серьезного сопротивления и без приказа Москвы, покрыв свои знамена позором.

После потери Украины, Белоруссии, Прибалтики, Донбасса и других областей у нас стало намного меньше территории, стало быть, стало намного меньше людей, хлеба, металла, заводов, фабрик. Мы потеряли более 70 миллионов населения, более 800 миллионов пудов хлеба в год и более 10 миллионов тонн металла в год. У нас нет уже теперь преобладания над немцами ни в людских резервах, ни в запасах хлеба. Отступать дальше — значит загубить себя и загубить вместе с тем нашу Родину. Каждый новый клочок оставленной нами территории будет всемерно усиливать врага и всемерно ослаблять нашу оборону, нашу Родину.

Поэтому надо в корне пресекать разговоры о том, что мы имеем возможность без конца отступать, что у нас много территории, страна наша велика и богата, населения много, хлеба всегда будет в избытке. Такие разговоры являются лживыми и вредными, они ослабляют нас и усиливают врага, ибо, если не прекратим отступления, останемся без хлеба, без топлива, без металла, без сырья, без фабрик и заводов, без железных дорог.

Из этого следует, что пора кончить отступление.

Ни шагу назад! Таким теперь должен быть наш главный призыв.

Надо упорно, до последней капли крови защищать каждую позицию, каждый метр советской территории, цепляться за каждый клочок советской земли и отстаивать его до последней возможности.

Паникёры и трусы должны истребляться на месте.

Отныне железным законом дисциплины для каждого командира, красноармейца, политработника должно являться требование — ни шагу назад без приказа высшего командования.

Командиры роты, батальона, полка, дивизии, соответствующие комиссары и политработники, отступающие с боевой позиции без приказа свыше, являются предателями Родины. С такими командирами и политработниками и поступать надо как с предателями Родины.

Таков призыв нашей Родины.

Выполнить этот призыв — значит отстоять нашу землю, спасти Родину, истребить и победить ненавистного врага.

После своего зимнего отступления под напором Красной Армии, когда в немецких войсках расшаталась дисциплина, немцы для восстановления дисциплины приняли некоторые суровые меры, приведшие к неплохим результатам. Они сформировали более 100 штрафных рот из бойцов, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, поставили их на опасные участки фронта и приказали им искупить кровью свои грехи. Они сформировали, далее, около десятка штрафных батальонов из командиров, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, лишили их орденов, поставили их на ещё более опасные участки фронта и приказали им искупить свои грехи. Они сформировали, наконец, специальные отряды заграждения, поставили их позади неустойчивых дивизий и велели им расстреливать на месте паникёров в случае попытки самовольного оставления позиций и в случае попытки сдаться в плен. Как известно, эти меры возымели свое действие, и теперь немецкие войска дерутся лучше, чем они дрались зимой. И вот получается, что немецкие войска имеют хорошую дисциплину, хотя у них нет возвышенной цели защиты своей родины, а есть лишь одна грабительская цель — покорить чужую страну, а наши войска, имеющие возвышенную цель защиты своей поруганной Родины, не имеют такой дисциплины и терпят ввиду этого поражение.

Не следует ли нам поучиться в этом деле у наших врагов, как учились в прошлом наши предки у врагов и одерживали потом над ними победу?

Я думаю, что следует.

Верховное Главнокомандование Красной Армии приказывает:

1. Военным Советам фронтов и прежде всего командующим фронтами: сформировать в пределах фронта от одного до трёх штрафных батальонов (по 800 человек), куда направлять средних и старших командиров и соответствующих политработников всех родов войск, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, и поставить их на более трудные участки фронта, чтобы дать им возможность искупить кровью свои преступления против Родины.

2. Военным Советам армий и прежде всего командующим армиями: сформировать в пределах армии 3–5 хорошо вооружённых заградительных отрядов (до 200 человек в каждом), поставить их в непосредственном тылу неустойчивых дивизий и обязать их в случае паники и беспорядочного отхода частей дивизии расстреливать на месте паникеров и трусов и тем помочь честным бойцам дивизий выполнить свой долг перед Родиной.

в) сформировать в пределах армии от пяти до десяти штрафных рот (от 150 до 200 человек в каждой), куда направлять рядовых бойцов и младших командиров, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, и поставить их на трудные участки армии, чтобы дать им возможность искупить кровью свои преступления перед Родиной.

3. Командирам и комиссарам корпусов и дивизий: а) безусловно снимать с постов командиров и комиссаров полков и батальонов, допустивших самовольный отход частей без приказа командира корпуса или дивизии, отбирать у них ордена и медали и направлять их в Военные Советы фронта для предания военному суду; б) оказывать всяческую помощь и поддержку заградительным отрядам армии в деле укрепления порядка и дисциплины в частях.

Приказ прочесть во всех ротах, эскадронах, батареях, эскадрильях, командах, штабах.

Народный комиссар обороны

И. СТАЛИН

***

Иоганн Майер проснулся неожиданно, словно от толчка и вначале подумал, что находится в другом мире. В усеянном бриллиантами звёзд ночном небе показалась ущербная луна.

- Где я?

Сонно улыбаясь и глядя на спящих людей, она заливала всю местность мягким, бледным светом. Воды извивающейся речушки под ним, с разбросанными по берегам тут и там кучками деревьев, вполне могли быть запечатлены художником-романтиком.

- Может вся эта страшная война просто приснилась мне? – гадал расслабленный Иоганн. – Может я дома, на пикнике в родной Саксонии?

Однако этот дикий зверь, проклятая война, был далеко не мёртв; он просто дремал. Как только луна на минуту скрылась за плывущими облаками, в небо взметнулись сигнальные огни, и зверь опять громко задышал.

- Как мне всё надоело! – буквально простонал он. – Какими мы были идиотами, когда рвались на фронт…

Немецкие дивизии настырно прорывались через большую излучину Дона к самому промышленному городу на Волге,  полумиллионному Сталинграду. Командование Красной Армией настолько не ожидало наступления, что войска почти не оказывали сопротивления. Немцы захватывали гигантские территории, огромное количество военной техники и множество пленных.

- После нашей зачистки станицы Чернышевской русские вновь сопротивляются! – удивлённо говорил товарищам утром потягивающийся Вилли.

- А ты думал, они будут пятиться до Волги?

- Нет, но откуда у них новые дивизии?

- Наверное, гонят из бескрайней Сибири!

Батальон, где служил Иоганн, целый день трясся в грохочущих машинах. Солдаты видели вдоль широкой автотрассы длинные вереницы разбитых русских тракторов, пушек и старомодно выглядевших зелёных фордовских грузовиков, над которыми все так много смеялись, прежде чем узнали об их долговечности.

- Видите наши подбитые танки? – спросил друзей Ковач, показав рукой на обугленные остовы поверженных гигантов и армейских грузовиков. – Мы тоже дорого платим.

Никто не ответил ему, так как каждый ветеран сам пережёвывал мрачную мысль о цене, заплаченной за наступление. Часть Иоганна выдвигалась к великой русской реке Волге, нацеливаясь на песчаные дюны Поволжья, в качестве поддержки с фланга стальному клину, прорывавшемуся через бескрайние степи.

- Бесконечные территории русских наводят на меня тоску. – Признался Ковач и приложился к фляге с водкой. – Если они не сдадутся, нам придётся топать до Владивостока.

- Не приведи Господи!

Дивизия за дивизией катились по большой излучине Дона, через узкую полосу захваченной ими советской земли к промышленному Сталинграду. Двигались бесконечные колонны пехоты, артиллерии на конной и механической тяге, полевые орудия всех калибров, лёгкие и тяжёлые зенитки, броневые машины всех видов, грузовики снабжения и мотоциклы.

- Попасть в 6-ю армию считается великой честью! – напыщенно сказал молодой солдат из недавнего пополнения, Иоганн даже не знал его имени. - Ибо это несокрушимая арийская армада!

- Это тебе так внушили на родине? – с иронией спросил Майер.

- Конечно, - не замечая подвоха, ответил прыщавый паренёк. – Нас там называют «Гвардейцы фюрера!».

- Да ты что!

- Именно так, - не успокаивался парень, явно воспитанный на идеологии национал-социализма. – Нужно быть достойным этого великого звания.

- Я посмотрю, что он запоёт после недели боёв. – Негромко сказал Вилли на ухо Иоганну.

- Если доживёт…

Войска рвались вперёд и обгоняли друг друга, пока грунтовые дороги не оказывались полностью забитыми, в то время как в воздухе было не менее тесно от пикирующих и обычных бомбардировщиков, истребителей, истребителей-бомбардировщиков и транспортных самолётов. Все они направлялись в Сталинград.

- У русских обнаружились свежие войска и поразительно большое количество военной техники. – Флегматично заметил Пилле.

- Они расставляют закалённые в бою дивизии, там, где фронт оставался спокойным, и основательно окапываются по всей линии новых позиций. – Поддержал товарища Францл. - С каждым днём их сопротивление возрастает.

Чёрные тучи сгущались на небе, за ними последовали первые вспышки ломаных молний и грохнули раскаты грома. Разразилась нереальная гроза. Гром был таким оглушительным, что напоминал огненную завесу артиллерии при массированной поддержке с воздуха.

- Начался всемирный потоп?

Хлынул проливной, как из ведра, дождь. В считаные минуты все промокли до нитки. Земля превратилась в болото, колёса машин прокручивались на жирном чернозёме.

- Стой! – последовала офицерская команда из кабины грузовика. – Будем ночевать здесь.

Солдаты кое-как расставили вокруг себя плащ-палатки и заползли под них. Дождь продолжал лить всю ночь. Утром им даже не пришлось снова залазить в кузов машины, противник оказался от них буквально в полукилометре.

- Промок как мышь, - жаловался товарищам Пилле. – Мне кажется, я заболеваю.

- В нашем положении это даже хорошо, - заметил жующий Ковач. – Отправят в госпиталь, и возможно это спасёт тебе жизнь.

- Вряд ли успеют, через несколько минут начнётся бой. - Иоганн взял пулемёт и последовал за Францлом, который уже пошёл вперёд с боеприпасами.

Охваченный с фланга, противник стал отступать за довольно полноводную речку. Немцы без колебаний прыгнули в реку, пытаясь не дать оторваться врагам. Грязно-коричневая вода доходила им сначала до бёдер, потом до груди.

- Как бы нам не остаться в этой чёртовой речушке! – задыхаясь от напряжения, прошипел Вилли.

Течение не было быстрым, но каждый шаг давался с огромным трудом. У Иоганна насквозь промокла форма, а ил на дне засасывал набравшие воды сапоги. Не замечал он и боли в руках, уставших держать над головой тяжёлый пулемёт. Всё, что Майер видел, было бесчисленными всплесками воды от ударявших повсюду пуль.

- Мне это совсем не нравится. – Подумал он и прибавил хода.

Иоганн старался изо всех сил делать большие шаги или прыгать. Это было бесполезно, он продвигался еле-еле.

- Быстрее... быстрее... ещё несколько метров!

Майер даже закрыл глаза и отрешился от всяких звуков; представил себе, что удалось форсировать водную преграду, и в укрытии все смогут перевести дух.

- Господи, помоги мне сделать эти несколько шагов! – взмолился он и даже поднял к небу глаза.

Отделение в полном составе почти добралось до берега, когда Ковач схватился обеими руками за грудь и согнулся. Он безвольно рухнул в воду и забился, захлебываясь.

- Ковач, Ковач, старина!

Пилле бросил винтовку и потащил товарища обратно на берег.

- Броденфельд! - крикнул Иоганн парню рядом. - Подержи-ка на минутку пулемёт.

Но лейтенант Штрауб находился уже рядом с ними.

- Предоставь это мне! - крикнул он и принял горячее оружие.

В то время как остальные выбрались на берег и открыли плотную стрельбу, чтобы обеспечить прикрытие, они с Пилле подхватили Ковача, который потерял сознание, и двинулись через речку.

- Надеюсь, он выдержит, - сказал Пилле и натужно вздохнул.

Иоганн больше не думал о пулях, которые били по воде; он думал только о друге Коваче и удивлялся, что тот ещё жив:

- Его униформа потемнела от крови, но, может быть, его спасёт то, что он крепкого сложения. И если он выживет, то, конечно, будет отправлен домой. Он напишет нам, что выздоравливает. Он расскажет дома своим родным о нас. Вернется к своей прежней работе и будет рад не исполнять свой долг, убивая других людей.

В голове Иоганна метались хаотичные мысли никак не связанные с ситуацией, в которой они оказались.

- Но что за работа была у Ковача? – Он перехватил поудобнее тяжёлое даже в воде тело. - Ах да, он же говорил, что делает кинофильмы. Прекрасная работа, я был бы не против и сам заняться этим делом. Фактически старина Ковач никогда много о себе не рассказывал. Мы даже не знали его полного имени. Мы так долго были вместе. А теперь нам придется обходиться без него. Как же мы хорошо ладили друг с другом, несмотря на то, что он был намного старше. Нам будет его не хватать…

Наконец они выбрались из воды и благополучно добрались до ротной медсанчасти. Как можно осторожнее положили товарища между раненым, у которого, по всей видимости, было ранение в живот, и солдатом из второго взвода, раненного в голову, который метался в бреду.

- Что тут у вас? - Коренастый фельдшер пощупал пульс Ковача, кивнул, будто остался доволен результатом, затем расстегнул его гимнастёрку.

Рубашка быстро пропитывалась венозной кровью. Фельдшер разрезал её, обнажив волосатое тело, и занялся открытой раной, которая выглядела ужасно. Ковач глубоко вздохнул и открыл глаза. Со стоном он попытался дотронуться до груди, но фельдшер опустил его руки вниз.

- Лежи спокойно, - пророкотал он глухим басом. - Не хватало ещё занести инфекцию!

Иоганн озабоченно спросил, когда раненого отправят в полевой госпиталь. Не оборачиваясь, фельдшер сказал:

- Машину гоняют туда и обратно всё время; она будет здесь с минуты на минуту.

- Тогда мы подождём.

Когда Ковач узнал товарищей, он попытался поднять голову, но тут же бессильно опустил её. Его горящие глаза, которые вдруг стали казаться очень большими, перебегали от Пилле к Иоганну. Затем со слабой, мучительной улыбкой он прошептал:

- Спасибо, большое спасибо, ребята.

Красные кровавые пузыри выступили на его губах.

- Закрой пасть! - оборвал его Пилле, но сказал это так мягко, что грубые слова прозвучали как ласковые. Было ясно, что Пилле старался скрыть свои чувства, и Ковач снова улыбнулся.

- Вы самые лучшие... - пробормотал он.

Фельдшер пребывал в глухой ярости.

- Ради Христа, парень, если тебе дорога твоя жизнь, помолчи, - рявкнул он.

Красная пена становилась всё гуще. Тем не менее, Ковач вновь заговорил:

- Всего наилучшего пожелайте от меня всем остальным и... - его речь вдруг превратилась просто в бульканье.

Фельдшер прижал перевязку из бинтов к его ране. Черты лица Ковача исказила агония, он конвульсивно дёрнулся и затих. Тонкая струйка крови потекла с его подбородка.

- Кончился! – обыденно подытожил фельдшер и перешёл к другому раненому.

Пилле провел рукой по лбу и попутно стыдливо стёр набежавшую слезу. Они одновременно развернулись и пошли обратно, чтобы присоединиться к остальным.

- Нужно отомстить за смерть Ковача.

Вымотанный Иоганн сразу бросился вслед за перебегающим Францлом, который обернулся и вопросительно посмотрел на него. Выжимая воду из своей формы, он горько пожал плечами:

- Умер.

- Не может быть!

Погружённый в свои мысли, Францл смотрел, не отрываясь на Майера несколько мгновений. Затем воздух потряс взрыв шрапнельного снаряда.

- Это подошёл русский танк, - объяснил Францл, не прекращая вести огонь из их пулемёта, - но он не решается выйти на открытое место.

Пока он передавал ленту за лентой, пулемёт обстреливал очередями убегавших русских. Рядом лейтенант выпрыгнул из-за разрушенного дома и побежал за следующий угол. За ним рванул Фом и ещё несколько человек.

- Мы тоже должны сделали несколько прыжков вперёд. – Крикнул Иоганн и поднял надоевший пулемёт. – Нельзя отставать…

Ведя огонь из стрелкового оружия, и бросая гранаты, шаг за шагом гитлеровцы отвоевывали новую территорию. Повсюду лежали раненые и убитые враги. Фом ударял по очереди ногой каждого, чтобы убедиться, что в них не осталось признаков жизни.

- Нам нужно проявлять осмотрительность, - приговаривал он по-русски и добивал выстрелом раненых. - Краснопузые довольно часто притворяются мёртвыми, а потом при первой же возможности выстрелят нам в спину.

Подошёл второй танк и открыл методичную стрельбу. Повсюду падали осколочные снаряды, и немцам пришлось спрятаться в укрытие. Противник воспользовался этим и вновь стал наступать, а гранаты стали рваться почти беспрерывно.

- Нам ничего не остаётся, как отойти назад. – Выкрикнул команду лейтенант Штрауб.

Санитары бегали со всех ног, оттаскивая раненых в тыл. Пулемёт третьего отделения разбился вдребезги от прямого попадания. Францл ползком перетащил боеприпасы от него к их пулемёту. Ящики оказались полностью забрызганы кровью.

- Как символично! – подумал Иоганн, вставляя в пулемёт окровавленные звенья. – Немецкие патроны, обагрённые нашей кровью, через секунду прольют русскую…

Сначала медленно, а затем всё быстрее и быстрее немцы сдавали территорию. Русские напирали всей возрождённой мощью. В отчаянии они вызвали противотанковое подразделение, Штрауб направил в тыл курьера.

- Пускай стреляют по нашему квадрату. – Инструктировал он посыльного. – С этими монстрами нам не справиться.

Вскоре заработала тяжёлая артиллерия. Вдруг, к великому удивлению, один из танков вспыхнул, объятый пламенем. Другой запаниковал и вовремя отступил. Наступавшие русские увидели, что остались без стальной поддержки.

- Их боевой дух угас, и теперь мы берём верх. – Обрадовался Майер.

В считаные минуты рота миновала ранее оставленные позиции и напирала, продвигаясь вперёд. Казак Фом первым из отделения Иоганна, бросил гранату в русский окоп, но, прежде чем она взорвалась, огромный  солдат выскочил из него, как будто его укусил тарантул.

- Только не это! – крикнул он и бросился на землю, закрыв голову обеими руками. – Я не хочу умирать.

После взрыва он поднял голову и моргал, очевидно, поражённый тем, что он на земле среди живых. Затем гигант поднял руки, сдаваясь в плен.

- Испугался большевицкий выродок! - С автоматом ППШ в одной руке Фом умело обыскал карманы пленного. В следующий момент, произошло нечто невероятное. Пленный схватил его за гимнастёрку и отвесил звонкую пощёчину.

- Сволочь! – он брезгливо посмотрел на человека, говорившего на русском языке, но одетого в немецкую форму. – Русский, а служишь фашистам…

Фом даже разинул рот от удивления, а славянин снова поднял руку. Фом импульсивно дал по нему длинную, продолжительную очередь в упор, и массивная фигура рухнула, как пустой мешок.

- Я не русский, - зло проговорил он. – Я казак!

Наступившая ночь охладила соперников, люди просто попадали в изнеможении там, где их застала темнота и заснули. Утром небо очистилось, и солнце ярко освещало землю, от которой поднимался плотный туман. Потом кто-то заметил вдалеке русский пулемёт, который так сильно досаждал им накануне.

- Не стрелять, - приказал лейтенант Штрауб. - Мы выполним эту работёнку без кровопролития.

С зачехлённым автоматом Штрауб пошёл, как на прогулке, к русским позициям. Все замерли в недоумении.

- Чистейшее безумие! – произнёс Пилле. – Наш лейтенант сошёл с ума…

Но Штрауб, очевидно, знал, что делал. И хотя все ясно видели каски, двигавшиеся в укрытии, вражеский пулемёт молчал.

- Думаю, что русские не могут понять, что он собирается делать. – Заметил Иоганн, с удивлением вглядываясь в спину командира.

Затем Штрауб что-то им крикнул. Это прозвучало как дружественное приветствие. Он громко повторял его, а сам подходил всё ближе. Весьма нерешительно один из красноармейцев встал и поднял руки. За ним это сделал другой, а потом и третий.

- Мы сдаёмся, - крикнул черноволосый крепыш, азиатского вида. – Мы больше не хотим воевать за Советы!

Штрауб вернулся с невозмутимым видом человека, пришедшего с утренней прогулки.

- Идите и возьмите их оружие, - произнёс он буднично. – Хватит напрасных жертв.

Старый фельдфебель задумчиво потрогал пальцами подбородок.

- Господи Иисусе! Вы действительно мужественный человек!

Сопротивление бойцов Красной Армии было сломлено повсеместно. Рота Иоганна беспрепятственно заняла позиции противника и продвинулась примерно на километр. Солдаты вытаскивали из окопов, оставшихся в живых солдат, и сгоняли их в импровизированный лагерь для пленных.

- Посмотри, как сражаются некоторые русские. – Сказал Иоганн товарищу. – Из целой роты остались в живых только двое.

- И то один раненый, другой контуженный.

Они знаками показали пожилому, полностью седому солдату следовать за ними. Тот взвалил на себя своего раненого сослуживца и побрёл вслед за ними. У раненого была безобразная рана в шею, а изодранная гимнастёрка говорила о том, что он к тому же ранен в грудь. Смертельно бледное лицо под великоватой для него каской обильно забрызгано кровью. Этот человек попросил Францла пристрелить его.

- Я не жить, - сказал он на ломаном немецком. - Я капут…

- Зачем ты так говоришь? – одёрнул его горбоносый товарищ.

- Не жить мне Григорий…

Он согнулся пополам от слабости, указывая на свои раны. Но Францл только покачал головой, как качает головой взрослый, когда ребёнок просит что-нибудь из того, что ему не разрешено.

- Нет, - ответил он. – Я не могу этого сделать. Я не палач.

Пилле показал русским, что они могут сесть. Раненый теперь пытался уговорить Иоганна прикончить его. Все ещё что-то бормоча, он снял каску. Иоганн невольно засмотрелся на него; он выглядел почти как Вилли, только старше. Те же короткие золотисто-каштановые волосы, те же тонкие, почти девичьи, черты лица и такая же манера говорить.

- Наверное, он не имеет понятия, почему должен быть застрелен, и столь же ненавидит это бессмысленное массовое убийство людьми друг друга. – Подумал расстроенный Майер. - Я хочу подойти к нему и сказать, что мы товарищи — мы оба хотим прекратить эту бойню, у нас у всех есть одинаковое право на жизнь.

Прибежал Вилли, мокрый от пота и с каской, свисающей на правое плечо. Иоганн нетерпеливо крикнул ему:

- Ты ведь имеешь санитарную подготовку?

- А то ты не знаешь!

- Перевяжи этого русского.

Вилли вытер пот с лица и бросил взгляд на раненого.

- Заботливый, да? - сказал он. - Направь его в тыл; им там скоро займутся.

Но когда он попросил его вторично, Вилли, не говоря больше ни слова, достал аптечку и встал на колени, чтобы взглянуть на раны стонущего солдата.

- Отставить! – сбоку от них раздалась короткая команда.

К пленным вальяжно подошёл командир роты.

- Русскому всё равно не жить. – Сказал он и, вытащив пистолет, выстрелил раненому в голову.

- Ах ты, гад! – закричал вскочивший на ноги седовласый человек. – Ты зачем застрелил Анатолия?

- Молчи, - зловеще прорычал Штрауб. – Вы убили вчера десять моих солдат.

Странным образом они разговаривали каждый на своём родном языке, но отлично понимали друг друга.

- Он мог бы выжить, - почти плача сообщил русский. – У него же дома сын Ванюшка…

- Мне плевать!

Коренастый пленный внезапно сделал резкий шаг вперёд и выбросил массивный кулак. Он попал лейтенанту прямо в нос и у того хлынула обильная кровь.

- Что б ты сдох! – спокойно сказал нападавший и без сил опустился на землю.

К побитому командиру подскочили его подчинённые. Он нетерпеливо отмахнулся от предложенной помощи и скомандовал.

- Расстрелять негодяя!

- Ты думаешь, я испугался?

- Можно это сделаю я? – Фом шагнул вперёд. – Я с удовольствием выну из придурка жизнь.

- Только отведи его подальше. – Велел лейтенант и занялся своим носом.

***

- Ну, здравствуй Григорий Пантеелевич! – раздалось за спиной у идущего на расстрел, когда он едва спустился в змеевидный, мелкий овраг.

Григорий резко развернулся и с удивлением посмотрел на незнакомого человека в немецкой полевой форме.

- Нашёл место здоровкаться! – ругнулся он и внимательней присмотрелся к конвоиру. – Ты меня знаешь?

- Кто ж не знает легендарного комдива вёшенских повстанцев Григория Мелехова?

- А если серьёзно?

- Якова Фомина помнишь?

- Такое не забудешь, если и захочешь…

- Я его сын Давыд.

Григорий недоверчиво покачал головой и произнёс:

- Привел же Бог так встретиться!

- Да, - рассмеялся Фом. – Место и время действительно неудачные.

- Особенно для меня. – Хмуро заметил Григорий. – Ты вроде должон меня расстрелять.

- Это завсегда успеется.

Фом неторопливо прикурил немецкую сигарету и предложил пленнику. Они присели на каменистый выступ на боку оврага, как старинные приятели на перекур.

- Слабенькие твои сигареты. – Сказал Григорий, в три затяжки прикончив непривычное курево.

- Не то, что наш самосад! – согласился Фом. – Постарел ты дядька Григорий.

- Да и ты при нашей последней встрече пацаном был, а сейчас вишь как заматерел.

- Довелось хлебнуть лиха…

Давыд коротко рассказал свою нехитрую жизнь, о беспризорных скитаниях после казни матери по различным городам России. О вынужденной связи с уголовниками, коснулся нескольких лагерных отсидок.

- Я тоже хлебнул колымских лагерей. – Тихо сказал Григорий и вздрогнул от холодных воспоминаний.

- Меня туда не заслали, Бог миловал.

- Повезло.

- Говорят оттуда никто не возвернулся.

- Если бы не война я там навсегда остался…

Григорий недовольно замолчал, молчал и задумчивый Фомин. Потом он сказал:

- Зря ты лейтенанта ударил, могло всё по-другому пойти.

- Он же застрелил моего друга Толика Захарова!

- Ну и что?

- Как что? – возмутился Григорий – Разве можно раненых пленных добивать?

- На этой войне всё можно.

- Я так воевать не могу.

Фомин весело рассмеялся.

- А тебя дядя никто не спрашивает.

Солнцем тем временем поднялось высоко. Григорию с самого утра до смерти хотелось пить, запас воды кончился ещё накануне. Он попросил воды у собеседника и Давыд протянул ему свою флягу.

- Как у немцев оказался? – спросил Григорий, возвращая полупустую ёмкость хозяину.

- Обыкновенно, - усмехнулся тот. – Перебежал на их сторону в начале лета.

- Видать дела у них неважнецкие, - хмыкнул измазанный глиной пленник. – Раз казакам оружие доверяют.

- Не тебе судить об том! – зло отрезал Фомин. – Сам большевицким свиньям служишь…

- Я против своего народа не воюю.

- А в гражданскую ты против кого воевал?

Фомин начал мрачно жевать галетное печенье из неприкосновенного запаса с остатками копчёного сала.

- Есть хочешь? – спросил он не глядя на Григория.

- Хочу.

- Тогда держи.

Несколько минут они сосредоточенно жевали. Казалось Фомин о чём- то мучительно размышляет. Отряхнув от крошек мундир, он сказал:

- Я воюю не за немцев, а против коммунистов.

- А я воюю, потому что враги пришли на мою землю.

- Может они освободят нас от красных?

- Надеешься, что немцы дадут свободу? – Притворно удивился Григорий. – Святая наивность, мы для них подлое быдло.

- Всяко бывает...

- Я в восемнадцатом году тоже воевал за свободный Дон. Знаешь, чем всё закончилось?

- Зараз другое дело.

Собеседник ничего не сказал, только усмехнулся краешком тёмных глаз. Фомин хлопнул себя ладонями по коленям и встал.

- Погутарили и будя! – подвёл он итог беседы. – Всё одно каждый останется при своём.

- Значит пора. – Согласился старый сослуживец его отца. – И взаправду, чего тянуть…

- Торопишься на тот свет?

- Не спешу, но и не боюсь. – С достоинством ответил Григорий. – Смерть приму как подобает казаку.

- А я тебя расстреливать не буду.

- Как так?

- Ты воевал вместе с моим отцом, и он тебя шибко уважал, я помню.

- Твоё право, но к немцам возвращаться мне нельзя.

- Сам знаю.

Фомин махнул рукой в сторону, где оканчивалась пологая ложбина и сказал:

- Пойдёшь по ней скрытно и тихо. Дальше плыви по реке и попадёшь к своим.

- Храни тебя Бог!

- Только второй раз мне не попадайся, точно пристрелю.

Григорий нервно кивнул и, пригнув голову, словно их кто-то видел, засеменил прочь. Фомин стоял посредине закрытого со всех сторон оврага и смотрел в спину удаляющемуся пленнику, со всей силы сжимая в руках винтовку. Когда тот почти скрылся из вида, сухо треснул одиночный выстрел…

Примечания

1

Не стреляйте (нем.)

2

Мои дети! (нем.)

3

А это жена Герда (нем.)

4

У меня дома есть такой сын как ты (нем.)

5

Его имя Гельмут (нем.)

Content

Шатов Владимир Ни шагу назад!

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Примечания