Ераносян Владимир

Крестная мать

Криминально-психологический триллер

Узнаваемость персонажей не означает, что прототипами являются реальные лица

90-е годы. Киев. Украина

От оглушительного звона множества малых и больших колоколов в воздух взметнулось целое войско голубей, оставивших насиженные жердочки соборных куполов. Церемония вручения архимандриту автокефальной украинской православной церкви Никодиму епископского жезла должна была начаться через полчаса. К кафедральному собору Святой Софии один за другим подъезжали черные лимузины с архиереями на задних сиденьях. Симпатичные мальчики в одинаковых смокингах при виде подъезжающих к центральным воротам "линкольнов" и правительственных "зилов" сломя голову мчались открывать дверцы и надеялись хоть одним глазком взглянуть на Филарета, врага номер один московского патриарха. Все знали, что он появится с минуты на минуту.

По обе стороны широченной ковровой дорожки, ведущей к величественной лестнице, толпились миряне. Среди глазеющей паствы было немало мелких церковных клерков, дьяконов и приходских священников с амофорами на плечах, приволочившихся из своих провинциальных захолустий, прослышав о столь знаменитом событии. Толпа с любопытством разглядывала вернувшегося после стольких гонений и скитаний из Канады на родину отца Мстислава и его многочисленную свиту. Владыка мерными шагами ступал по лестнице, бережно опуская стопу на каждую ступеньку. В его движениях отчетливо улавливалась неизлечимая хворь, а в томном взгляде, очерченном в исполосованных кровью белках, читалась усталость от жизни и великая тоска. Какое ему, 94-летнему дряхлому старику, готовящемуся отойти в мир иной, в сущности, дело до этих дворцовых интриг. А ведь каких-нибудь лет тридцать назад он посчитал бы осуществлением своей заветной мечты то, что его прочат в патриархи автокефальной церкви. За эту церковь он положил здоровье и жизнь, полную борьбы, но силы его иссякли.

К собору медленно подкатил длинный правительственный "зил", и из него резво выскочили двое высокорослых, крепко сложенных парней в серых двубортных костюмах, из личной охраны Филарета. Один из них открыл заднюю дверцу, и солнечный луч преломился у всех на виду на седой бороде его блаженства. Филарет не спеша вылез из машины и направился в сопровождении двух телохранителей под своды кафедрального собора. Толпа вокруг ликовала, встречая Филарета как национального героя. Точно так на этом же месте она двумя месяцами раньше ревела, но изливая проклятья в адрес патриарха всея Руси Алексия II, бросая ему в лицо: "Геть московского попа!"

Следовавший за "зилом" блаженнейшего митрополита "шевролет-люмина" притормозил чуть поодаль. Из него вышел высокий юноша с правильными чертами лица. Его звали Андрей, и в кулуарах епархии упорно ходили слухи, что это незаконный сын епископа Симеона, одного из высших сановников духовенства. Андрей с почтенным безразличием открыл заднюю дверцу, и оттуда вышла Елена Родионова — статная женщина бальзаковского возраста в строгом закрытом платье. В ушах ее еле заметно дрожали серьги с вкрапленными в черный изумруд бриллиантами. Шею украшало платиновое ожерелье с замысловатым египетским орнаментом. Она вместе с юношей тоже направилась в собор. Духовенство терялось в догадках: почему с недавних пор на всех приемах, торжественных церемониях и даже на богослужениях в качестве охраны стали использовать созданную службу церковной безопасности ЦСБ, которая подчинялась непосредственно чиновнику из управления делами экзархата Сумцову? Но ответ был прост: доверять милиции было небезопасно. Откуда появился Сумцов, кем он был до этого, не знали даже в службе безопасности Украины. Он не значился ни в каких архивах, выжать из него лишнее слово было невозможно, его общение с архиереями и высшим духовенством не выходило за рамки деловых контактов. Сановники боялись его, на них наводил страх его горящий взгляд, который заставлял собеседника все время думать, что он находится в исповедальне.

Охранники (снаружи кафедрального собора их насчитывалось не более десяти человек) были одеты в строгие черные костюмы. Возле центральных ворот с рацией крутился их старший распорядитель в длинном замшевом плаще модного покроя Демьян Петелицын. Сумцов предупредил его, что, если в собор попадет хоть один репортер, кроме заранее проинструктированного, что и как ему снимать, хозяйка будет крайне недовольна.

В главной зале, увешанной золотой парчой, десятком хоругвей и другой помпезной атрибутикой, недалеко от алтаря столпились сановники, напустив на себя важности пуще положенного. Дождавшись, когда Матушка Елена пройдет на почетное место, они по ее благословляющему взгляду поняли, что можно подходить на поклон. Матушка положила руку на подиум и со скучающим видом стала принимать поклоны владык, позволяя им целовать руку, на изящных пальчиках которой красовались два ажурных перстня. От малого входа к пономарке тянулись попы и архимандриты; соблюдая субординацию, они не решались подойти к Матушке и посему приветствовали издалека, а уж затем в такт монотонному пению церковного хора продвигались к ложе митрополита.

Лишь в горделивой осанке епископа Ионафа и открытом взоре старенького архимандрита Пимена читалась непокорность. Они не соизволили подойти к Елене Родионовой. Филарет тоже не удостоился их поклонов. Ионафан подошел к поглощенному молитвой пресвятой богородице архиепископу Мстиславу и выразил ему свое почтение. Ионафан еще не знал, какую он совершил ошибку, делая ставку на удрученного болезнью старика Мстислава. По его прогнозу на Всеукраинском православном Соборе именно Мстислава должны были избрать патриархом, и это впоследствии действительно свершилось, однако недолгим было патриаршество Мстислава — возраст есть возраст. Ионафан полагал, что несмотря на то, что Филарет будет вторым человеком в патриархате, его положение будет зыбким, он видел себя на его месте и хотел завоевать расположение старика Мстислава. Он знал, как задеть его за живое.

— Владыко, посмотрите на этот срам, архимандриты совсем стыд потеряли. — Ионафан показал чуть заметным кивком в сторону пономарки. — Она ведь не облечена никаким церковным саном, а держится, как особа царствующая. Она крутит епископом Симеоном, как только захочет. Он ее боится.

— Правда ли, что Симеон нарушил данные обеты перед Спасителем и Богоматерью? Неужто осквернил плоть свою грехом? — спросил Мстислав.

— Взгляните на сына этой женщины, его зовут Андрей, он как две капли воды похож на Симеона. Это ли не доказательство? Как может нарушивший святой обет целомудрия и благоговения быть в окружении митрополита Филарета? Куда смотрел Синод?

— Не называйте при мне этого исчадия зла. Я признаю только автокефалию, мне Синод не указ. А насчет Симеона… Не верю я сплетням и наговорам, где доказательства? А может, кривотолки Москва исторгает? Как бы не пришлось и тебе, Ионафан, каяться за навет.

— Владыко, сожалею, что не услышан был. — Епископ Ионафан откланялся и пошел к алтарю исполнять богослужение. Мстислав погрузился в тягостные размышления.

Мальчики в сутанах несли на мягких бархатных подушечках к алтарю епископский жезл и митру. Архимандрит Никодим, очередной протеже хозяйки, принимал с ее милости сан епископа.

Рим. Ватикан

Кардинал Анджей Пински не хотел назначать официальной встречи аббату Бенито Потрезе, члену совета управляющих одного из банков Ватикана. Не хотел, потому что ему были ни к чему инсинуации недоброжелателей. Однажды его уже пытались уличить в намерении организовать польское лобби в борьбе за папский престол. Однако он пресек эти бредни, никогда его личные интересы не пересекались с интересами Ватикана, никого не почитал Пински так, как преклонялся перед наместником Бога на земле. Папой римским. Кардинал Пински, будучи радикальным клерикалом, согласно своим убеждениям, жил ради веры. Однако нападки на него прекратились только тогда, когда Папой стал поляк Иоанн Павел Второй.

Судьба распорядилась так, что семилетним мальчиком Анджей стал воспитанником ксендза Лукаша, настоятеля Перемышленского костела на Западной Украине. Старик Лукаш заменил Анджею отца, настоящий отец Анджея умер, а мать была законченной алкоголичкой.

За два дня до начала войны, 29 августа 1939 года, наставник, предвидя недоброе, отправил Анджея с сопроводительным письмом в Швейцарию, в закрытый лицей монашеского ордена иезуитов. Лишь в 1945 году, когда война закончилась, орден помог Анджею узнать о том, как сложилась судьба ксендза Лукаша — три года сталинских лагерей и мучительная смерть от брюшного тифа. Перемышленский костел, который был для Анджея родным домом, после так называемого воссоединения унии с православием превратился в православный приход. Теперь у Анджея не было дома, куда можно было вернуться, не было отца, у которого можно было испросить совет. Осталась лишь вера. Домом Анджея стал орден, отцом — Папа римский. Он в одиночку, без чьей- либо помощи сделал карьеру. Анджей Пински многого добился, ныне он был кардиналом и одновременно одним из высших авторитетов монашеского братства иезуитов.

Аббат Бенито Потрезе тоже состоял в ордене, но его слово не было столь весомым. Братья недолюбливали Потрезе, считая его хамелеоном — перебежчиком, до недавнего времени Потрезе гордился членством в ордене францисканцев. Чего это вдруг аббату понадобилось стать иезуитом? Однажды в руки кардинала Пински попала секретная докладная записка для конгрегации святой канцелярии, писанная рукой Потрезе.

С момента прочтения записки Пински обратил свое внимание на Потрезе. В докладной записке было много витиеватостей, но больше было конкретики. Речь шла о Восточной Европе, в частности об Украине. Дело касалось кредитов для некой особы и субсидирования очень любопытного долгосрочного проекта. Содержание записки не могло не вызвать интерес Пински. Он давно занимался проблемой, затронутой в документе.

Пински знал, что Потрезе жаловался генералу ордена на высших духовных иерархов, которые, по его словам, не воспринимают его разработки всерьез. Кардинал Пински почти не сомневался, что ни один из высоких братьев не соблаговолил принять аббата, а когда кардинал попросил своего секретаря порыться в журнале, то оказалось, что Потрезе записывался на прием и к нему.

Прежде чем пойти на контакт с Потрезе, Пински разузнал все, что можно, о нем и только после детальною изучения полученной информации назначил встречу. После этого разговора Пински стал ярым сторонником проекта Потрезе.

Пински организовал выступление Бенито Потрезе на закрытой коллегии своих единомышленников, нескольких высокопоставленных братьев ордена. Проект имел положительный резонанс, хотя Потрезе пришлось отвечать на вопрос. Один из братьев спросил аббата:

— А стоит ли сотрудничать с личностями явно мафиозными?

Доводы Потрезе были весьма правдивы:

— Я считаю, что только в союзе с конкретными людьми, закрыв глаза на их моральный облик, можно достичь желанных целей. Христос отпустит нам грехи, ведь они свершатся ради благого дела. В отличие от трусливых униатов с Галичини, откровенных иждивенцев, среди которых нет ни одной деятельной натуры, особа, на которую я возлагаю свои надежды, без боязни берется за дело.

Кардинал Пински хотел остаться в тени. Он решил не афишировать свои симпатии к Потрезе, чтобы в случае удачи разделить с ним лавры победителя, а в случае провала иметь полное право обрушить на него гнев вместе с другими. Таковы были законы братства. В ордене царила атмосфера тайной полиции, где думали одно, говорили другое, делали третье, в результате выходило четвертое. Кардинал Пински не достиг бы таких вершим, не владей он в совершенстве этим искусством, которому обучался с детских лет. Но в глубине души Пински сочувствовал Потрезе, этому волевому человеку, который не испугался взять ответственность на себя. Он молился, чтобы все получилось. Восточные земли — это и Перемышль, его родина, там жил и верил старик Лукаш, там надругались вначале над его святой верой, а затем отобрали жизнь.

Завтра Потрезе должен был вылететь на Украину. Кардинал пожелал встретиться с аббатом до отбытия того на Восток и побеседовать непринужденно, без страха быть услышанным. Они встретились на площади Святого Петра и медленно, прогулочным шагом пошли в направлении музея живописи Ренессанса.

Кардинал Пински был высоким худощавым человеком 62-х лет. Логическим продолжением его впалых щек был острый вытянутый нос, на котором плотно сидела тонкая золотая оправа круглых очков. Он выглядел моложе своих лет, его карикатурная внешность очень шла к его репутации виртуоза интриги. Пински был облачен в сутану. Аббат Потрезе был в мирском одеянии. В костюме Потрезе скорее походил на метрдотеля в ресторане, нежели на аббата. Всему виной был лукавый взгляд и лысый череп с зализанными космами, встающими гребнем при малейшем дуновении ветерка.

— А вы как всегда опоздали, — игриво произнес кардинал. Он оставил более волнующие темы напоследок. Площадь кишела туристами, неутомимо щелкающими фотоаппаратами и объективами любительских видеокамер. Кто знает, может, кто-нибудь из этих туристов вместо обыкновенных ушей оснащен локаторами ордена. О главном лучше говорить в более укромном месте. — Да, Бенито, на пять минут опоздали.

— Надеюсь, падре, вы не сердитесь на меня? Такому пунктуальному человеку, как вы, трудно простить нерасторопность, — с деланным сожалением вздохнул Потрезе.

— Пунктуальность иногда тоже вредит и даже может стать причиной несчастья. Вы же помните историю папы Иоанна Четвертого? Папа жил по строжайшему распорядку… — Кардинал пересказал историю, которую в Ватикане знал даже грудной младенец. — Каждый новый день Папа начинал ровно в шесть часов утра, просыпаясь от дребезжания своего будильника. Будильник безотказно звонил много лет. Но однажды по неведомой причине зазвонил в девять сорок девять. Папа скончался именно в это время, хотя находился не в своих покоях. Он заседал в своей резиденции на коллегии кардиналов. Только Богу ведомо, как могло случиться такое совпадение.

— Да, я слышал что-то такое… — ответил Потрезе, поняв, в чем дело. Он пересказал тоже общеизвестную версию, ставшую притчей во языцех. — Ходили слухи, что будильник зазвонил не сам по себе, что его кто-то завел на девять сорок. Тот, кто знал, во сколько скончается Папа.

— Пусть здравствует помазанник божий Папа Иоанн Павел Второй, пусть вечно исходит от него Божья благодать, — скрестив запястья, произнес кардинал. Они миновали площадь Святого Петра и вышли на безлюдную улочку, здесь можно было говорить, не опасаясь лишних ушей.

— Да, кстати о пунктуальности, — вкрадчиво произнес кардинал. — Не думаю, Бенито, что вы сочтете возможным опоздать и на завтрашний рейс. Или, может быть, вы так и сделаете? Может, одумались? Не хотите теперь взвалить на себя такую ношу? Ведь могут быть неприятности.

— Если бояться — то лучше нежить. — В глазах Потрезе сверкнула молния.

— Женщины — коварные существа, — задумчиво произнес Пински. — Но вы, Бенито, почти убедили меня в состоятельности вашей сеньоры.

— Ставка сделана.

— Я не играю в азартные игры, это грех. И вам советую сторониться этих ипподромов, где люди теряют рассудок, делая свои ставки на лошадей. В людей вселяется дьявол. Не хочу, чтобы вы, Бенито, уподоблялись таким людям, им все равно, к кому взывать, к Богу или к дьяволу, лишь бы сорвать куш.

— Это правда, но мы волею Божьей вовлечены в игру.

— Оттого и терзают меня сомнения. Раз это игра, в которой делают ставки, значит, во всем есть дьявольское начало. Да и лошадка ваша может поскакать по той беговой дорожке, по которой сочтет сама нужным скакать.

— Пусть скачет хоть наперерез, лишь бы первая пришла к финишу.

— Но всякую игру должны контролировать арбитры.

— Для арбитров найдутся веские аргументы.

— Не все же такие беспринципные. Неужели эта особа — лучший вариант.

— Бесспорно. Вы же читали все мои отчеты. И те, что касаются вашей исторической Родины, падре. Никогда больше не возвратит себе былой славы и мощи Речи Посполитой Польша, никогда она не сможет влиять на события в Восточной Европе больше, чем Россия, и не станет Ченстоховский костел Меккой для паломников-славян Украины и Белоруссии. Вы, падре, сами говорили, что я своею горькой правдою развеял ваши заблуждения. Нам нельзя упускать такой шанс. Эта женщина для нас просто мессия.

— Я вижу, вы влюблены в свою сеньору, — изумился кардинал.

— А вы как думали? Ее можно любить, она прекрасна, как цветок.

— Кактусы тоже цветут. Почему вы уверены, что мадам не будет тратить деньги на личные нужды, на свои собственные проекты, никак не связанные с нашими, — Пински сделал паузу, — вернее, вашими проектами? Я, например, не понимаю, так ли важен для нас этот Крым.

— Ее желание совпадает с нашими, у нас общий враг. Настал час свершения великой миссии.

— Что это вдруг вас, Бенито, потянуло на высокопарность? — Кардинала не устроил ответ, построенный на общих фразах. — Миссия эта великая, только омрачает ее величие то, что приходится прибегать к услугам сомнительной особы гангстерского толка, но вас-то, Бенито, такие пустяки не растрогают, уж вы-то находите общий язык с мафиози даже здесь, в Италии. — Эти слова рассердили Потрезе.

— Сейчас я сомневаюсь, что вы на моей стороне, а ведь мне так помогли ваша поддержка и участие, что с того, что у меня действительно исповедовался дон Петруччи — человек искренне раскаивающийся. С такими, как дон, можно иметь дело. Эта женщина напоминает мне дона. Она так же страдает, уж поверьте мне, я знаю людей.

— Я тебе верю, — примирительно произнес кардинал. — Я знаю, ты не отступишься от своего, ты даже не задумываешься над тем, что в случае неудачи курия открестится от тебя, ты мне нравишься, я буду молиться за тебя. В добрый путь, Бенито.

* * *

Черный лимузин в сопровождении эскорта из трех БМВ мчался по западному шоссе. Елена Родионова спешила во Львов на важную встречу, которая могла коренным образом повлиять на ход творимых ею преобразований. Эта встреча должна была состояться в костеле Святого Юра под сенью строгой секретности.

Свою безопасность она вручила мощному союзнику и партнеру Левону Тевосяну, крупному бизнесмену и одновременно Папе одной из сильнейших бригад львовских рэкетиров, контролирующих весь центр города, от площади "Рынок" до "стометровки", Краковский базар и "тучу" на стадионе "Украина". Его влияние распространялось также на границу с Польшей, где люди Левона собирали мзду с туристов. Левон не мог не выполнить просьбы Родионовой, организовать ей встречу под его "крышей" с инкогнито из Италии. Это было делом чести. Тем паче, всегда приятно помогать людям, к которым в будущем, быть может, самому придется обратиться с просьбой. Такого варианта Левон не исключал, хотя всегда старался обходиться своими силами. Он обладал деньгами и связями, но сейчас перед ним стала проблема, для решения которой могли понадобиться большие связи, а таковые были только у Родионовой.

Дело в том, что Левона уже утомила тяжба вокруг Гранд-Отеля. Он уже был не рад, что прибрал гостиницу к рукам, для этого ему пришлось "замочить" иностранного гражданина, канадца украинского происхождения Эрика Злен- ко, вложившего средства в реконструкцию гостиницы и придание ей статуса пятизвездочной. Мокруха сошла бы с рук Левону, если бы не объявился влиятельный враг. Левон достал бы врага, но тот жил за океаном, в Торонто. Подмазанные депутаты городской рады раздули из этого пустякового дела скандал. Эти бестии из сессии в сессию призывали силовые органы к скорейшему расследованию, пугали тем, что, если убийца не будет найден, дело примет международный резонанс и не только Львовщину, всю Украину зарубежные инвесторы будут обходить стороной. Депутаты изо дня в день гнули свою линию, наглели, требуя покончить с преступностью в городе, воодушевленные тем, что набирают для самих себя политические очки и что за это им еще и платят. Левон хотел было придавить говорливых шавок, но друзья в МВД предупредили, что делом заинтересовалась БеСПеКа, а убийство людей, пользующихся депутатской неприкосновенностью, чревато.

Левон выжидал, хотя был сыт по горло этой возней. И тут будто посыпалась манна небесная — приехали гонцы из Киева от Родионовой и передали ему ее личную просьбу об услуге. Он по-царски принял посланцев Матушки, заверил их, что, пока он стоит во Львове, ни один волос не упадет с головы уважаемой Елены Александровны. Левон даже не спросил у гонцов о цели визита их хозяйки, сделав вид, что он не тот человек, который будет вдаваться в подробности; он заявил, что с него хватит счастья, которым одарила его Матушка, обратившись именно к нему. Левон докажет, что она не ошиблась.

После того как посланцев Родионовой проводили в Киев, Левон точно знал: Родионовой понравится то, как он себя повел. Это не могло не понравиться. Теперь Матушка была его должницей. А долг, как известно, платежом красен. Ему было нужно не много — "добро" Матушки проучить донимающих говорунов, всего и делов-то. С ее подачи даже БеСПеКа спустит дело с тормозов, тем более что оно не стоило выеденного яйца.

Вся эта чехарда не волновала Родионову. Ей ничего не стоило отплатить услугой за услугу Левона. Были дела поважнее. Она ехала во Львов с одним намерением — получить гарантии от итальянского гостя касательно денег, больших денег. Совсем не обязательно это должны быть кредиты. Быть может, ей удастся получить безвозмездные средства, ну, может быть, частичные кредиты, и то по льготным процентам.

Родионовой было о чем подумать в пути. Она сидела слева на заднем сиденье лимузина, рядом сидел ее ближайший советник и управляющий Борис Сумцов. Она называла его просто Боря. Водитель и начальник охраны Петелицын были отделены от них толстым стеклом автоматической изоляции. Борис, не переставая, сыпал предостережениями. В последнее время, когда Елена обрела обширный простор для инициативы и окончательно развязала себе руки, благодаря связям в политических кругах, увещевания Бориса стали ее раздражать. Родионовой казалось, что, заостряя внимание на незначительных деталях, ее советник упускает суть. Она помнила, как он ее любил и то, что сделал для нее Борис, но эти воспоминания утратили первоначальный блеск, который стерло время. Знала бы она, что теперь Борис любил ее еще сильней. Елена на секунду задумалась, таким ли должен быть ее ближайший помощник, ее правая рука.

— Похоже, у нас появились оппозиционеры среди епископов, — снова заговорил Борис. — Епископ Ионафан вновь сотрясает воздух. Ему покоя не дает происхождение твоих детей. Архимандрит Пимен тоже воротит нос от Симеона и теперь уже открыто склоняет всех к покаянию, хотя сам возвращаться под пяту посаженного Москвой правящего экзарха не собирается.

— Видно, думает, что патриархом станет Ионафан, — продолжила за Бориса Родионова. — Не видать Ионафану патриаршего куколя как своих ушей. Этот стукач завис в воздухе между Синодом и стариком Мстиславом, никак не решит, куда податься. Почуял, что ему ни там, ни там не светит, мечется как угорелый, туда-сюда. От беготни и дурости своей заделался теперь сплетником. Тебя ли, Боря, учить, как ему язык подрезать.

Борис вопросительно взглянул на Елену.

— Да нет, я не об этом. — Она угадала значение этого взгляда. — Стоит ли руки марать. Ну сунь ему в морду справку из детского дома об усыновлении, хотя нет, что я говорю, — разве я обязана отчитываться перед этим насекомым. Ой, почему я должна думать об этой ерунде, в конце концов влей им обоим в горло по бутылке водки и сдай в вытрезвитель. Когда проспятся, станут смирнее, а нет, так повтори процедуру. Будут препираться, пригрозишь, что их снимки в неприглядном виде опубликуют на первых полосах.

Борис понял по глазам, что Лена шутит, если она над чем-то иронизировала, значит, вовсе не придавала тому значения. Он был уязвлен, но не подал вида. Однако Лена заметила его замешательство и сказала уже серьезно:

— Боря, сам посуди, что могут сделать эти букашки. Пожужжат и перестанут. Кстати, дедушке Пимену я симпатизирую. Он напоминает мне покойного отца. Та же непоколебимая вера, та же слепая убежденность — непротивление злу насилием… Давай лучше поговорим о наших делах в Крыму.

— Что толку в этих разговорах? — отозвался Борис. — Ты отрядила туда Роланда, даже не поставив меня в известность, не боишься, что он устроит там Хиросиму?

— Не сердись, это была единственно правильная мера — лучше в зародыше пресечь всякие поползновения. Страх — тормоз любого действия. Роланд раз и навсегда покончит со всем этим. Мертвые не кусаются. К тому же они послужат наглядным примером живым, чтоб те в свою очередь не повторили ошибки мертвых и не совали свой нос куда не надо.

— А что, собственно, они нам сделали? Разве мы не поступаем так же? Просто пришли прощупать, под чьей крышей сидит твой сосунок, предложили свой потолок. Я не вижу ничего зазорного в том, если б мы для отвода глаз согласились на их услуги, а теперь не знаем, чем могут обернуться усердия Роланда, уж он-то, конечно, постарается.

— Ты до сих пор не осознал весь масштаб того, что я делаю, в частности, в Крыму. Я не желаю, чтобы мой человек даже понарошку доверился бы какой-то самодеятельности, какой-то шайке недоносков, как бы они себя не называли: охранное бюро, агентство телохранителей, — я не хочу иметь ничего общего с малым бизнесом, я посадила своего человека под государственную крышу, пусть его бережет "родная" милиция. Когда недоброжелатели чувствуют силу, то превращаются в друзей.

— Это смотря какие недоброжелатели. Бывают и такие, которые, почувствовав чью-то силу, демонстрируют свои мускулы.

— Боря, ты все говоришь в пику. Это легче всего, не приходится даже думать. Ты сомневаешься в наших способностях противостоять любым врагам?

Борис не ответил. Елена деланно улыбнулась:

— А нет, так нечего болтать. — После долгой паузы она сказала: — Роланд в Симферополе решит попутно еще один вопрос. Он касается золота заброшенного храма. Владыка Василий очень вяло нам помогает, зато делает много лишних движений, слишком рьяно выслуживается перед Москвой, хочет остаться чистеньким в глазах Синода. Одним из первых он предал анафеме Филарета и упал в ноги новому экзарху. От владыки Василия в любой момент можно ждать подвоха, его двурушничество негативно отразится на становлении банка. Он может оборвать цепочку следующих одно за другим событий. Волчок уже крутится. Роланд Кутателадзе в Симферополе, положись на его профессионализм.

"Приговор отцу Василию был подписан, но ведь назначение на его место нового человека зависит не от нее. Крымская епархия находится под юрисдикцией посаженного Москвой правящего экзарха украинской православной церкви. Что даст смерть отца Василия?" — подумал Борис.

Родионова как будто услышала его немой вопрос. Она сказала:

— Неразбериха во время смуты всегда лучше порядка, тебе представится возможность в этом убедиться. Скоро многое изменится. Все будет по-другому!

Борису было обидно, что она не посвящает его в свои. планы. Раньше она говорила ему все. Теперь было иначе, стала гораздо скрытнее и держала его на расстоянии. Елена оставила Бориса в неведении о своей поездке в Италию в прошлом месяце. Кроме того, лишь в последний момент он узнал от нее, что за тайные переговоры с человеком из Рима будут проходить во Львове. Его чуть не парализовало от неожиданности, так как Борис не предполагал, что Елена так скоро отважится на такое.

Оказалось, что она не шутила. Она хвасталась с умыслом, когда говорила, что Филарет так же безболезненно сменит автокефалию на унию, как сменил московскую патриархию на независимую конфессию, а если будет надо, то она собственноручно сделает ему обрезание, и он без вопросов будет поклоняться пророку Мухаммеду. Да, теперь было очевидно, что она не шутила. Потому что гостем из Рима был ни кто иной, как аббат Бенито Потрезе. Лицо, имеющее прямое отношение к финансовой политике Ватикана. Протекция монашеского ордена иезуитов открыла Родионовой ворота в бездонные сейфы Ватикана. Но ей стоило больших трудов убедить правых клерикалов, что только она в состоянии сделать всю украинскую церковь вотчиной Ватикана. Не сразу. Вначале надо сделать промежуточный шаг, укрепить автокефалию, чтобы полностью отгородиться от Москвы, а на это нужны деньги, большие деньги.

Эти деньги она просила у иезуитов, обещая, что вложенные средства окупятся сторицей. Она доказывала, что нельзя медлить. Нужно сейчас отсечь от московской патриархии соборы и приходы Восточной Украины, Крыма, все еще находящиеся под юрисдикцией Синода. Она уверяла иерархов ордена, что если сейчас не заняться этими регионами, особенно подверженными влиянию Москвы, то они будут потеряны для автокефалии навсегда. Она лукавила, но говорила уверенно и проникновенно, что будет всячески содействовать утверждению унии на Украине, что она сейчас считает конечной целью своей программы… Это дело не одного дня. Оно не свершится само собой, без солидной финансовой инъекции. Ей нужны были деньги.

Иерархам ордена не надо было объяснять, что сколько-нибудь крупные дела — пустой номер без финансовой подоплеки. К тому же они знали, что в этом деле на народный энтузиазм полагаться не следует, народ — стадо, пойдет той тропой, какой пастух с собаками погонит. Реальным проводником тех планов, что вынашивали иезуиты, мог стать только конкретный надежный человек. Присмотревшись к Родионовой, они поняли, что наткнулись на то, что искали.

Итогом встречи был вывод: Родионова способна внести немалый вклад в великую миссию, которая на этот раз должна обойтись без жертв. В Ватикане решили, что Родионовой дадут деньги.

Визит Потрезе был ответным. Бенито Потрезе прибыл во Львов инкогнито в цивильном костюме. Место переговоров выбрали не случайно. Греко-католики уже фактически хозяйничали во Львове, многие православные приходы были захвачены силой не без помощи муниципальных властей. Львов был готовым плацдармом для обращения Украины во всемирную веру и приобщению ее к "истинной духовности".

Родионова просчитала все ходы вперед и играла по- крупному. Она поставила в известность о прибытии гостя из Рима президента страны, который в эти дни пребывал в агонии, стараясь любыми путями удержаться в своем кресле. И удержать, по возможности, расползающееся государство в существующих границах. Экономический кризис набирал обороты. Русскоговорящие области клонили страну к конфедеративному устройству, особенно в этом преуспел Крым, у которого уже была собственная конституция и который грозился провести референдум о статусе республики. Отделение Крыма имело все шансы стать прецедентом. Допустить этого президент не мог. В Крым потихоньку стягивались войска. Но одно дело — рисковать креслом, используя силовые методы в решении территориальных споров, а другое — просто благословить чужую попытку украинизировать Крым мирным путем. Президент не хотел кровопролития, хотя подстрекатели из националистов толкали его в пропасть гражданской войны. Но он понимал, что боевые действия в Крыму равнозначны войне с Россией, а это — крах. И вот появилась эта очаровательная Родионова. Он воспринял ее слова о том, что она готова заняться Крымом вплотную, больше со снисходительной добротой, чем всерьез. Он не верил в ее способность что-либо изменить, хотя знал — в расколе московской патриархии эта женщина была первой скрипкой. Он поддержал ее тогда, почему бы не помочь ей теперь. Все средства хороши. Может, у нее что и получится. Может, ей удастся улучшить положение дел. Ему доложили, что Родионова фактически владеет несколькими коммерческими банками и является одной из главных фигур киевской мафии. Ну, баба! Ну, шельма! Пусть попробует что-то сделать. Раз хочет. Сам он уже ничего не хотел. Он только лавировал, заискивая перед большинством в парламенте. Это был политический труп.

…Когда лимузин пересек городскую черту, в небе показались два военных вертолета. Услышав шум винтокрылых машин, Борис переполошился: что это?! Ничего особенного — это Левон встречал Матушку. Вертолеты летели параллельным курсом, следуя чуть впереди вереницы автомобилей. Длинная нарядная гирлянда протянулась дугой от одного вертолета к другому. Загремели выстрелы, в небе взметнулись красные ракеты, салютовавшие в честь прибытия дорогой гостьи. Когда вдалеке показался жилой массив, вертолеты исчезли. На зеленой поляне в десяти километрах от городской окраины горели костры. На мангалах готовился шашлык из только что забитого барана, окровавленная голова которого валялась тут же. Стол, накрытый кипельно-белой скатертью, ломился от яств и напитков. Скрипач орудовал смычком. Звенела цыганская гитара. Рядом с лесопосадкой, как на выставке, сверкали "мерседес" Левона и два его джипа "чероки". Левон встретил Родионову словами: "Я счастлив вас видеть, Елена Александровна! Дорогая, почему так редко у нас гостите? Знаю, дела, но смилуйтесь, небольшой а ля фуршет на природе — это обязательно. Дела подождут, а шашлычок и фрукты — нет". Левон улыбнулся своей самой радушной улыбкой. Родионовой понравилось его гостеприимство, но не удивило. Это было в порядке вещей.

Когда гости перекусили, Левон предложил всем пострелять по жестяным банкам и мишеням, приколоченным к деревьям. Мишени представляли собой контуры фигуры человека, они были исполнены из толстой фанеры. На столиках, стоящих на расстоянии полуста метров от мишеней, лежало разнообразное оружие — от пистолетов до ручных пулеметов. Родионовой бросилась в глаза винтовка "винчестер". Левон, Борис и телохранители разобрали остальное. Все подождали, когда щелкнет затвор ее "винчестера". После того, как Матушка нажала на курок, раздался шквал огня. Некоторые мишени разлетелись в щепки.

Стрельба прекратилась. Родионова пожелала посмотреть свою мишень. Из семи выстрелов одна пуля угодила в голову фигуры, две в грудь, больше попаданий не было. "Для женского пола результат отличный!" — откомментировал Левон. Родионова получила удовольствие от стрельбы и от того, что она попала. Она даже удивилась, что ее может тронуть такая ерунда. Левон предложил Елене Александровне шарахнуть из гранатомета, но она отказалась, сказав, что шума сегодня было уже достаточно, а про себя подумала: "Как, впрочем, и понтов. Этот болван мог бы догадаться, что первым делом мне нужен душ".

Впереди был напряженный день, который принес долгожданный результат, она получила то, что хотела. Деньги. Ватикан выделил ей пять миллионов долларов. Ее не напугала та ответственность, которую она на себя взяла. Она чувствовала в себе силы вершить даже невозможное.

Севастополь. Крым

— Владыко, вас к телефону, — смиренно склонив голову, произнес прислужник, тихонько вошедший в укромное ложе батюшки.

Отец Василий, благочинный Севастопольского округа, сидел за своим рабочим столом из резного дуба. Он был поглощен размышлениями о заключенной недавно сделке. Владыко перебирал документы, но, судя по его устремленному взгляду, бумаги мало его занимали.

— Батюшка, вас к телефону, — повторил прислужник. — Говорят, что вы ждете этого звонка.

Отец Василий обреченно приподнял веки и взял трубку:

— Слушаю.

— Добрый день, отец Василий. Час назад на расчетный счет Крымской епархии переведено десять тысяч долларов. Мы закрыли ваш грешок. Вам, владыко, в качестве премиальных бесплатно открыт личный валютный счет в нашем банке. Ваши деньги в депозитарии. Вы можете получить пять тысяч долларов в любое удобное время. Как видите, сотрудничество с нами уже приносит вам дивиденды.

— Когда я получу оригиналы? — вырвалось у протоиерея.

— Вам не стоит волноваться, — ответил голос, — не горячитесь. Вы же умный человек. К тому же пока еще не все счета епархии проходят через наш банк. Но это так, к слову. Я думаю, настала пора исключить недоверие в наших взаимоотношениях. Я с самого начала знал, что в конце концов мы поладим. Теперь стоит наверстать упущенное.

Отец Василий насторожился. Он догадался, что шантажист потребует что-то еще. Холодная влага оросила лоб. Благочинный не мог возразить. Подлинные документы, доказывающие его финансовые махинации, все еще были у шантажистов. В них конец его карьеры. Он так долго шел к этому сану, и терять все разом, сгинуть с позором — нет, уж лучше пойти на сговор с этими людьми. Сначала он хотел было воспротивиться наглости творимого с ним бесчинства, но отречься от содеянного был не в силах. На руках шантажиста были неопровержимые доказательства присвоения им гуманитарной помощи Свято-Никольскому храму Севастополя, полученной из Америки. Имигрировавший из России в Новый Свет белый морской офицер стал в Америке состоятельным человеком, а ностальгия по Родине заставила на закате лет заняться меценатством. Моряк, родившийся и проживший всю сознательную жизнь в Севастополе, перечислил десять тысяч долларов в дар Крымской епархии на нужды Свято-Никольского храма и финансирование перевоза святых мощей Николая Угодника, покровителя моряков, из Италии в Крым. Епархиальное управление оставили в неведении по поводу поступивших из Америки средств. Деньги упали в карман протоиерея Василия.

Шантажисты грозили оглаской, они знали все, вплоть до механизма сокрытия денег, и он вынужден был смириться. Да и хотели-то эти люди лишь благосклонности протоиерея в отношении так называемого Христианского банка. Этим людям понадобилась зачем-то юридическая крыша епархии. Сперва он пытался убедить их, что не в его компетенции решать столь сложные финансовые вопросы без ведома митрополита, но ему сказали, что со стороны митрополита Филарета претензий не будет.

Аудиенция с Филаретом в Киеве длилась сорок минут. Отец Василий изложил "свое" предложение о причащении епархии к бизнесу, дабы изыскать средства на восстановление и реконструкцию увядших от времени соборов, на благотворительные деяния церкви. И хотя мотивировка была железной, Филарет не соблаговолил дать ответ тотчас, и отец Василий отправился в Севастополь ни с чем.

Сомнения полностью исчезли, когда в покоях преподобного прохладной сентябрьской ночью раздался звонок: владыка Филарет недвусмысленно дал понять, что не возражает. Тягостные мысли не давали отцу Василию покоя. Владыку терзали ночные страхи и мрачные видения. В них отец Василий пребывал в облике хромого зайца, ковыляющего на своих побитых лапах от настигающего волка.

Отец Василий, не лишенный здравого смысла и дара предвидения, стал понемногу понимать, что к чему. Но постарался отогнать от себя недобрые мысли, ибо его жизненным кредо было никогда не ввязываться в политические игры.

— Хочу, чтобы созданный Христианский банк был обеспечен собственным золотым запасом, — продолжал голос из трубки, — это послужит хорошей рекламой и придаст банку весомость. Я имею в виду драгоценности заброшенного храма, найденные на раскопках.

…Теперь от него хотят заполучить золото, на которое даже не составлен еще каталог. Эти ребята разнюхали о кладе за один день. Еще одна забота свалилась на него голову…

Протоиерей Василий поначалу съежился от стремительных перемен в экзархате. Все происходило на глазах. Филарет с некоторых пор значился в раскольниках и сделался мальчиком для битья. Отец Василий орудовал "битой" пуще других. Лишь бы Синод не поставил под сомнение его собственную благонадежность. Но все эти перемены были столь непредсказуемы, что единственным мерилом стабильности для отца Василия остались деньги. Ему предлагали деньги шантажисты, волею судьбы ставшие партнерами. Отец Василий считал так, потому что по сути своей был далек от бизнеса. И не таких праведников губила жадность. Осунувшийся за последний месяц отец Василий судорожно всхлипнул в телефонную трубку, вытер потный лоб и тихо произнес:

— Как вы собираетесь поступить с драгоценностями? О них, по меньшей мере, знают человек сто. И пресса уже писала о находке.

— О репортерах можете не беспокоиться, мы инсценируем вооруженное нападение и похищение прямо из вашей обители. Нужно только, чтобы вы, владыко, приказали перенести ларец в свои покои. Якобы для составления каталога и определения стоимости изделий ювелирами. Причем это нужно сделать в ближайшее время. Иначе вы неминуемо увязнете в распрях с госадминистрацией по поводу права на клад. Не волнуйтесь, все будет чисто. От вида пистолета у всех сердце уйдет в пятки. Сразу после операции вы получите все остальные бумаги, а ваш счет в банке удвоится.

Через пять дней город потрясла ужасающая новость: на святую обитель, резиденцию батюшки, совершено разбойное нападение, похищены драгоценности, благочинный Севастопольского округа, протоиерей Василий найден в собственных покоях с простреленной головой. Убит прислужник-монах и двое лучших в Крыму ювелиров.

Головокружительная карьера удачливого и процветающего бизнесмена Антона Шаруна не давала покоя никому в Севастополе. На фоне всеобщего прозябания только один его сверкающий офис в центре города бросал вызов всем. Отличительной чертой этого Бог весть откуда свалившегося на головы севастопольцев мультимиллиардера было то, что он делал бизнес открыто и вроде как у всех на виду. Он разъезжал на единственном в городе "линкольне" и давал интервью буквально всем городским газетам. В Севастополе с неперестающим нарастанием блуждали слухи об отмывании Торговым домом Таврическим, владельцем которого являлся Шарун, партийных денег. Подобно известной сказке о гадком утенке, превратившемся в прекрасного лебедя, массовик-затейник одного из культурных учреждений города воплотился в бизнесмена от Бога, как стал называть его представитель президента Украины в Севастополе Иван Ломов.

Антон Шарун был молодым человеком двадцати семи лет от роду, довольно не глупым и элегантным; его кожа казалась младенческой. Глядя на его слащавое личико, можно было предположить, что его щек и подбородка ни разу не касалась бритва. Лишь стертая эмаль нижнего ряда зубов выдавала разрушительную работу времени. Блатные и рэкет не могли взять в толк: откуда появился этот молокосос с миллиардами и как это он мог подняться за один год прямо у них под носом? Они чувствовали, что Шарун — "подстава", и томились желанием разузнать, кто. за ним стоит.

Прощупать фраера решился Арсен, под чьим контролем был городской супермаркет, ювелирные мастерские и ночной клуб. Доверенное лицо Арсена, стопятидесятикилограммовый Макс, никогда не расстававшийся с бейсбольной кепкой, пришел днем в офис к Шаруну, рассчитывая быстро обставить дело и уже вечером укатить на своей вишневой "девятке" в Ялту с очаровательной молодкой.

Шарун еще не переехал в свою новую резиденцию. Макс нашел его в старом офисе в районе Камышовой бухты. В приемной Макса спросили о цели визита. Он не замедлил ответить, что пришел к владельцу Торгового дома с выгодным предложением и был бы очень благодарен, если бы Антон Юрьевич выслушал его немедленно, так как он очень спешил. Его пустили в кабинет. После вежливого приветствия Макс сказал:

— Я представляю организацию, которая готова предложить вашей фирме некоторые услуги за договорную цену.

— А о каких услугах идет речь? — с блеском в глазах спросил Шарун.

Макс был уверен, что Шарун прекрасно знал, о чем идет речь. Макса в городе знали все, и если он к кому-то приходил, то, во всяком случае, не точить лясы.

— Эти услуги заключаются в благосклонности нашей организации к вашей организации и искренней готовности в любой момент прийти на помощь. Прошу великодушно извинить, мне надо идти, неотложные дела. О своем решении сообщите по этому телефону. — Макс неуклюже швырнул визитку на стол бизнесмену.

В этот же день в пустую машину владельца Торгового дома прямо у здания его магазина, подложили бомбу. Приобретенный на днях "опель колибри спорт" превратился в железный лом. Отлетевшей от взрыва дверью придавило оказавшуюся рядом маленькую девочку, ее в тяжелом состоянии забрала "скорая". Еще двое прохожих получили незначительные ранения, отделавшись легким испугом.

Через два дня блатные и рэкет с тревогой восприняли новость о кровавом убийстве Арсена, которому вскрыли вены в сауне. Изуродованный труп непосредственного исполнителя задуманной Арсеном операции с бомбой нашли в пригородном лесу. Макс пропал без вести. В последний раз его видели в Ялте, в гостинице "Ореанда". Он исчез, даже не сдав ключей администратору, оставив в одиночестве в гостиничном номере своего белокурого "цыпленка". И тогда городские авторитеты решили обратиться за советом к крымскому Папе, дядюшке Цезарю.

* * *

В день похорон Арсена, несомненно, больше всех радовался лучший в городе художник-каменотес, на совесть выполнивший полученный заказ. Надгробное изваяние из черного гранита "габбро" с объемным портретом усопшего, обрамленным в неповторимый орнамент, могло бы посоперничать с бюстами у Кремлевской стены, и даже самое предвзятое жюри застряло бы на перепутье: какому памятнику отдать главный приз. Покрытые золотом буквы напоминали тончайшую гравировку музейного экспоната, безукоризненная симметрия обелиска, исполненного в виде увядшего кленового листа, размерами с автомобиль, заставила усомниться, что это дело рук человека. Тем паче, никто бы не поверил, что художник со своим напарником смастерили все это за два дня. Каменотес был по-настоящему счастлив, он взаправду считал, что ему отвалили денег с явным перебором. Он бы согласился и на третью часть полученной суммы. Однако хозяин — барин, а он — не осел; сколько предложили — столько и взял. Перепало и напарнику. Заведующую кладбищем, выделившую участок на аккуратно подстриженной клумбе в "почетном" квартале, тоже не обидели. Она предоставила место из личной брони. Хорошо вознаградили сотрудников бюро ритуальных услуг, музыкантов, могильщиков. В этот день траурный зал, где родные и близкие прощались с покойным, был усеян венками, как никогда. Администрация кладбища поспешно отменила другие похороны, назначенные на это время. За полученное от заказчика вознаграждение она готова была выслушать тысячи упреков и пройти через неминуемый камнепад неприятностей.

Самый приличный на вид в похоронном бюро катафалк еле-еле волочился в сопровождении бесконечной кавалькады иномарок по центральной городской улице. Водитель было заартачился и спросил, нельзя ли ехать быстрее.

Ему надо было успеть в погребальную контору за очередным "клиентом" в ящике. Его сразу предупредили, что успевает всюду только тот, кто никуда не спешит, что ему отрежут ноги, если он не будет ехать еще медленнее. Шоферу не надо было повторять, он все понял.

На похороны Арсена съехалось много народу. Родные и знавшие Арсена близко люди его круга стояли у самой могилы. Чуть поодаль в одинаковых позах и примерно с одинаковыми выражениями лица своих хозяев опекали "телохранители". Пришли проститься с Арсеном и проводить его в последний путь не только крупные боссы — все, начиная от вышибал, рядовых бойцов рэкетирских дружин, барменов и заканчивая официантками и проститутками, все, кто имел с Арсеном лишь мимолетные контакты, прибыли засвидетельствовать свое почтение и отдать дань уважения усопшему. А если быть точнее, просто засветиться.

Молоденькая стройненькая девчушка в мини-юбке заливалась не меньше супруги Арсена слезами, делая вид, что личное неумолимое горе постигло ее юную неокрепшую душу. Арсена она видела только издалека, но тому был свидетель только Арсен, а значит, ее актерская наживка даст повод подумать, что она была близка с этим влиятельным мафиози. Если обман удастся, у нее есть шанс когда-нибудь обратиться за помощью к одному из присутствовавших здесь дельцов. Мало ли что может случиться. Главное, чтобы ее запомнили, — размышляла хитрая девушка. Во всяком случае, уже одно только присутствие ее здесь многое для нее значило. Она восхищалась сама собой, что решилась прийти. Вот это зарисовка. И таких здесь было не так мало. Вся шушваль, имевшая честь когда-либо крутиться, вертеться, шестерить, выполнять мелкие поручения правящей в городе мафиозной элиты, была здесь, чтобы потом, в кругу себе подобных, с важностью и апломбом небрежно проронить: "Я был на похоронах Арсена".

Друзья покойного, прибывшие из Ростова-на-Дону, Самвел Минасбегян, вор в законе, пользующийся большим авторитетом среди богатых и бедных армян ростовской Нахичевани, и Вадим Кандыбка, авторитет ростовских катал и шулеров, содержатель казино на Большой Садовой, настояли на том, чтобы на погребение пригласили священника Григорианской апостольской церкви из самого Эчмиадзина. Узнав о такой просьбе, католикос всех армян не замедлил откликнуться, так как его не раз информировали о миллионных пожертвованиях Минасбегяна на строительство армянских церквей в Ростове. Несмотря на проходящую в эти дни забастовку авиадиспетчеров и трудности с топливом, самолет из Еревана с григорианским священником встретили в Симферопольском аэропорту в день похорон. Все расходы на себя взял дядюшка Цезарь, крымский Папа. Этим жестом он показал, что считает убийство Арсена личной трагедией. По всеобщему мнению, только дядюшка Цезарь был в состоянии утрясти все неурядицы без суеты и лишнего шума. Власть и могущество этого человека были безграничны, и вряд ли в Крыму нашлись бы люди, способные серьезно поспорить с его силой. Да, так можно было бы сказать, если бы не было братьев Каблуков.

Вотчиной Цезаря был Севастополь, однако его влияние не ограничивалось городом русских моряков. Его люди шныряли везде. После нескольких потасовок в Ялте с разрозненными группировками кавказцев дядюшка Цезарь смог укрепиться и на Южном берегу. В Ялте у него еще были проблемы, зато гурзуфскими и алуштинскими санаториями он правил безраздельно.

Цезарь быстро смекнул, что надо понемногу отходить от рэкета, с законом шутки плохи, пора легализовать бизнес. Его мечтой была финансовая корпорация. А первенцем, рожденным его фантазией, стала строительная фирма, существовавшая за счет подрядов городских властей. Снискав к себе уважение горисполкома, Цезарь ковал железо, пока горячо, продолжив карьеру предпринимателя. Вначале коммерческие магазины и сеть шашлычных, объединенных названием "бриолет", затем — транспортная компания, брокерские конторы и наконец — морская товарная биржа. Все это в совокупности приносило колоссальный доход. Нанятые экономисты, программисты, юристы не переставая ворковали, куда вложить деньги.

К началу 90-х Цезарь приватизировал через подставных лиц крупную мебельную фабрику, умудрился скупить тридцать процентов акций завода по производству телевизоров "Фотон", хотя подписка на акции была закрыта. Цезарь запустил свою руку практически во все перспективные отрасли хозяйства.

Мало того, Цезарь пустил корни в политической сфере. Человек шесть депутатов Верховного совета Крыма были его протеже. С помощью балаболов с мандатами он мог надавить на кого угодно.

Его хобби с недавних пор стало меценатство. Он находил в нем утешение и лишнее доказательство собственной значимости. Цезарь финансировал спорт и молодых поп- исполнителей. Он являлся бессменным спонсором музыкальных фестивалей эстрадной песни в Ялте. Еще он любил прокатиться под парусами на собственной яхте польской постройки, постоять в одиночестве на юте и, созерцая, как вскипают буруны, любил предаться воспоминаниям о трудном восхождении к своему нынешнему положению. Единственное, в чем он утвердился на все сто — закон не обязательно исполнять, с ним надо дружить… И он дружил с начальником милиции города генерал-майором Черноусовым, который каждую субботу парился в сауне его бунгало. Главный мент знал, что Цезарь, став легальным бизнесменом, продолжает оставаться криминальным Папой, но он не осуждал его, он хорошо знал также, что сам по себе такой авторитет служит залогом процветания бизнеса.

* * *

Появление в Севастополе молодого финансового магната Антона Шаруна было неожиданностью для всех, но только не для Цезаря. В то время как севастопольские воротилы засуетились и понаделали глупостей, дядюшка Цезарь наводил справки, и, лишь обобщив собранную информацию, он сделал выводы и определился, что и как надо делать. Когда дело касалось целостности его владения и сферы влияния, сидеть сложа руки Цезарь не мог. Не мог он также делать поспешных необдуманных шагов. Это было не в его правилах. Вглядываясь в лица присутствующих на панихиде Арсена местных и приехавших из других городов боссов, Цезарь понимал, что бросить копье мести в сторону врага и тем самым положить начало войне в его власти, и никто из находящихся здесь дельцов не осмелится взять на себя это исключительное право. Бригаде Арсена не терпелось окунуться в бойню, а дядюшка Цезарь не хотел торопить события, он был уверен, что большинство из присутствующих недооценивают Шаруна.

Время и место совещания дядюшка Цезарь уже выбрал. По окончании погребения его шустрый секретарь раздал пригласительные тем боссам и бизнесменам, кого Цезарь посчитал нужным видеть на совещании. На всех билетах Цезарь своей рукой написал приглашение посетить зафрахтованный специально для встречи круизный лайнер "Тарас Шевченко" одесского пароходства. Корявые буквы и подпись Цезаря, не воспользовавшегося бесчувственным типографским шрифтом, указывала на доверенность и особую значимость назначенного мероприятия.

Кровавая расправа над Арсеном больше шокировала местных дельцов, чем напугала. Они не ожидали от желторотого чужака такой прыти. Однако Цезарь был намерен просчитать все возможные ходы, а совещание на теплоходе призвано было прояснить ситуацию для всех. У дядюшки Цезаря не возникало иллюзий на этот счет. Он уже точно знал, откуда дует ветер, и поэтому не мог допустить смерти Шаруна.

Россия. Москва

За черным пластиковым столом, увенчанным бронзовой статуэткой бога торговли Меркурия, сидел грузный мужчина в синем костюме от Валентина, застегнутом на золотые пуговицы. Его холеное, ухоженное лицо испаряло узнаваемый запах одеколона "Опасность". В тонких губах торчала сигарета. Он втянул в себя дым, затем элегантно зажал сигарету двумя пальцами и красиво стряхнул пепел.

Он молчал. Сидящей напротив девушке в чернобурке было неспокойно под его пристальным взглядом. Она прикидывала: видны ли ее длинные ножки, запакованные в ботфорты на шпильке. Решив, что не видны, она как бы невзначай, распахнула полушубок и погладила свое колено, затем вдруг изобразила на лице расстройство, якобы обнаружив затяжку на колготках.

Взгляд человека сохранял все ту же безучастность. Девушке оставалось лишь ждать и разглядывать бриллиантовые запонки на манжете, выглянувшей из рукава его пиджака.

Этот мужчина был большим человеком, а большие люди делают большие подарки. Но ее томила неопределенность ожидания. Она-то думала, что отделается сегодня минетом. Уже месяц она жила в особняке этого человека. Он поселил ее в роскошных апартаментах с бассейном, ей нравилось здесь все, кроме одного: выйти из особняка она могла только с разрешения этого человека или с ним. Обычно он вызывал ее, чтобы заняться любовью, но сегодня, похоже, у него другие планы. Сейчас она думала, что предстоит какая-то поездка. Толик, так называла она этого человека, велел ей одеться потеплее, но почему же он молчит. Ехать так ехать. Здесь так жарко в этом полушубке, а он молчит.

— Машенька, — наконец подал голос Толик. Девушка гордилась своей привилегией называть своего "папочку" по имени, остальные называли его Бейсик. — Машенька, я начал к тебе привыкать, это для тебя минус, — Бейсик говорил тихо, его глаза не моргали, — до тебя у меня была другая женщина. Твоя предшественница плохо кончила; длинный язык довел ее до цугундера. Я ей многое позволял, дал ей много прав, а она благодарила меня тем, что крутила за глаза дульки, общалась с кем попало. Она пыталась привинтить мне рога. Тебе интересно, чем она кончила?

— О нет, Толик, — ответила девушка, — мне это не интересно. Ты же знаешь — я тебя люблю.

— Она тоже говорила "я тебя люблю". — У Бейсика шевельнулись веки. — А кончила "субботником" у жулья. Ее тело нашли в отстойнике.

Девушку передернуло, но она взяла себя в руки.

— Что за страсти ты мне рассказываешь, Толик, я тобой дорожу, разве дала тебе повод в этом усомниться?

— Ты не треплешься ни с кем из прислуги, наверное, из-за того, что уверена — они все донесут мне. Ты — хитрая и осторожная.

— Я не общаюсь с прислугой, это не мой круг, Толик.

— Мне нравится ход твоих мыслей, я позвал тебя, чтобы сообщить радостную для тебя весть…

Телефонный звонок не дал ему досказать. Звонить по прямому телефону, минуя приемную, могли только три человека: начальник личной охраны, главный управляющий его банков и личный адвокат. Прибор поиска абонента высветил на электронном табло семь цифр: это был номер телефона, установленного в кабинете его адвоката. Кабинет находился этажом выше. Бейсик поленился поднять трубку и буркнул в радиомикрофон:

— Зайди. — Его глаза вновь остекленели, он погрузился в свои мысли, забыв о девушке. Через минуту пришел адвокат с какой-то папкой.

— Может, я помешал? — обратился он к Бейсику.

— Адвокаты обычно помогают, а не мешают, — произнес Бейсик. Он строго посмотрел на девушку, на какое-то мгновение зафиксировав на ней свой взгляд, затем сказал: — Ступай, маленькая, у меня дела.

Девушка не показала вида, что ей неприятно такое обращение, она одарила Бейсика своей очаровательной улыбкой, метнув одновременно искрометный взор на вошедшего адвоката. И только Бейсик понял, чем вызван и кому адресован этот взгляд, сосредоточивший в себе затаенную злобу. Не успела девушка закрыть за собой дверь, как Бейсик окликнул ее:

— Да, дорогая, я забыл сообщить приятную для тебя новость: теперь ты имеешь право выходить из дома в любое время. Я подумал — тебе захочется воспользоваться этим правом прямо сейчас. "Мерседес" в твоем распоряжении, так что оделась ты не зря… На улице мороз. Отныне у тебя полная свобода.

Девушка послала Бейсику воздушный поцелуй и закрыла за собой дверь.

Полная свобода… Адвокат все еще стоял. Он знал, что если Бейсик не предложил сесть сразу, то придется ему докладывать о выполненной работе стоя. Адвокат был из тех людей, которые ощутили на собственной шкуре, что такое полная свобода в интерпретации Бейсика. У адвоката была своя история…

Намаявшись с рутиной в нарсуде, молодой юрист с радостью принял предложение о работе в коммерческой фирме. Два года работал на совесть, вникал в азы делания денег, да вник так, что решил усвоенную теорию воплотить на практике. Случай представился. Правление фирмы доверило ему сопровождать груз на зафрахтованном пароходе. Судно следовало в Африку с оборудованием для кирпичных заводов — так значилось в грузовой таможенной декларации. Под видом продукции кирпичных заводов провозили литий и цинк в слитках. Груз ждал адресат в Тунисе, но так и не дождался. Груз исчез вместе с провожатым.

Поиски не дали результата. И тогда фирмачи пришли на поклон к Бейсику. Выслушав ходоков, Бейсик взялся за дело, пообещав за хорошие комиссионные вернуть им деньга. Бейсику так понравилась афера, предпринятая юристом, что он расхохотался:

— Хваткий малый, мне самому такой нужен. Продайте мне его.

Фирмачи в недоумении пожали плечами, тогда Бейсик отсчитал им приличную сумму за еще ненайденного юриста. Кому-кому, а им этот пройдоха не нужен был и даром, но Бейсик по-своему ценил людей, а о том, что его ребята обнаружат пропажу в максимально сжатые сроки, Бейсик был уверен.

Так и случилось. С судном разобрались мгновенно. Вместо Туниса, где его ожидали заказчики, корабль разгрузился в Александрии. Там от груза и след простыл. Прошла еще неделя. И Бейсику доложили, где обосновался пропавший юрист. Юриста скрутили в Германии, в саду его коттеджа, выстроенного на Рейне, и доставили к Бейсику. Бедолаге оставалось одно — расплатиться, но участь его вобрала в себя еще и следующее — трудиться, как папа Карло, на Бейсика.

Кадр оказался настолько ценным, что Бейсик плюнул на прошлое юриста-афериста, сделал его своим личным адвокатом. Как к работнику к нему не было претензий. Немудрено — работать плохо на Бейсика было по меньшей мере рискованно, особенно для раба, хотя и высокооплачиваемого. Такой незавидный статус личного юриста был удобен Бейсику, но сам Бейсик без задней мысли полагал, что дал юристу полную свободу…

— Ну, давай выкладывай, что накопал, — кивнул он адвокату, когда девушка вышла, — хотя постой, хочешь оценить, какая у этой курочки фигурка, как эта птичка порхает?!

* * *

Девушка направилась к выходу из особняка. У массивной решетки-двери дежурил охранник, не поставленный в известность о том, что Бейсик теперь разрешает своей любовнице выходить за пределы здания. Поэтому вполне понятен был его вопрос:

— Вам не жарко в шубе?

— А ты что, градусник?! — резко парировала она. Ее рассердила унизительная процедура объяснения с охранником. Звонить в приемную Бейсика по внутреннему телефону не потребовалось. Выручил водитель "мерседеса", показавшийся в дверях центрального входа. Он подтвердил слова девушки и предостерег охранника от излишнего усердия.

В этот момент на большом экране видеопроектора в кабинете Бейсика появилось изображение фасада особняка. Скрытая видеокамера запечатлела крупным планом стройную фигуру девушки. Она грациозно спускалась по ступенькам к автомобилю.

— Ты смотри, какая пластика! — вслух восхищался Бейсик. — Дефилирует, как на подиуме. Я взял ее из манекенщиц.

Но тут его словно ошпарило кипятком. Будь девушка в курсе, что Папочка изъявит желание тайком за ней понаблюдать, никогда не допустила бы такого ребячества. Виновато оглянувшись по сторонам и удостоверившись, что за ней никто не наблюдает, она вытянула средний палец кверху и выругалась по-английски:

— Факю!

Бейсик над этим посмеялся. Его реакция на подобные вещи была не ординарна.

— Видишь, как эти мокрощелки благодарят за доброту? Ведь только что ее предупредил, чтобы не изгалялась, про бывшую свою рассказывал, а она буквально дульки крутит. У нее пуля в черепе. Не успела выйти и на тебе! Это мне-то "факю", ну ты гляди, это мне. Ах, сучка, — покачал головой Бейсик. — Они все одинаковые, у них память короткая, ну да ладно с этой дурой я потом потолкую. Что там у тебя, читай. Мне уже интересно.

Бейсик выключил видеопроектор.

Адвокат раскрыл папку, но докладывал, не глядя в свои записи, по памяти:

— Родионова Елена Александровна известна как Матушка, довольно одиозная, достаточно колоритная фигура в Киеве, занятая в сфере финансов, большие связи с политиками. Для собственной безопасности создала специальное подразделение: церковную службу безопасности, по сути, легализованное воинское формирование. Ее связь с высшим духовенством — отдельный вопрос. По неуточненным данным ее крестники, юноша и девушка, на самом деле — ее дети от епископа Симеона — одного из высших иерархов автокефальной церкви. Если прикажете, выясним точнее…

— Продолжай, слушаю. — Бейсик вынул сигарету из пачки "Честор Филд", прикурил от зажигалки и выпустил изо рта клубок дыма.

— Выясним точно, — поправился адвокат, придав своим словам утвердительную тональность. — С церковью связана очень давно. Начинала с того, на чем сидела: антиквариат, церковная утварь, распределение подрядов на строительство и реставрацию храмов. Ныне переключилась на банковскую деятельность. В Киеве стоит под защитой крупной группировки Роланда Кутателадзе. Поддерживает контакты с военными формированиями УНСО. В данный момент расставляет филиалы банков по Украине. Государственные структуры всячески ей содействуют, в Крыму по понятной причине особенно. Это все. — Адвокат закрыл папку.

— А как насчет того, что врага надо знать в лицо? — поинтересовался Бейсик.

Адвокат ожидал ощутить на себе изумленный взгляд хозяина, когда протянул Бейсику снимок с портретом Матушки, добавив:

— Кроме этого нам удалось заполучить видеозапись одной торжественной церемонии — репортаж о передаче памятника древнего зодчества в лоно церкви, на торжествах присутствовала Родионова, она стоит по правую руку от президента Украины во время богослужения…

Бейсик отреагировал на такую прыть своего адвоката холодно:

— Совпадает. — Он щелкнул по лежащей на столе папке, содержащей подробный отчет обо всем, что касалось Родионовой. Работу адвоката кто-то продублировал. Бейсик схохмил: — По-твоему, президент — это уровень? У меня вот тоже снимки есть: я и мэр Москвы, я и Черномырдин, я и Гельмут Коль, да ты видел меня с Колем. Фото с симпозиума торгово-промышленной палаты в Гамбурге. Мало ли каким макаром Бейсик в кадр влезает… Это что — аргумент? Ты мне факты давай, а не свой телячий восторг. Если бы все, как малолетний Бил Клинтон, после того как сфотографировались с Джоном Кеннеди, впоследствии сами стали президентами, то в Америке сейчас количество президентов превышало бы население. Толку от этой фотографии! Есть люди и покруче… Я, например. — Бейсик внимательно вгляделся в портрет женщины. — Красивая, — оценил он, — значит, такая же тварь, как все эти шлюхи, только у этой ко всем ее достоинствам еще и власть. Эта сучка опасна вдвойне. Так, мой дорогой, ты будь готов, на всякий случай, отправиться в Крым погостить у Цезаря, он в твоем присутствии пошевелится, а снимочек этот сгодится для Крюка. У меня в этой папке целый фотоальбом с ее милым личиком. Крюку, по всей видимости, предстоит побывать в Киеве… Не прямо сейчас, немного погодя будем отряжать его в Хохляндию. Крюк — умный исполнитель, его надо слегка просветить.

* * *

Бейсиком Бейсика окрестил его наставник, вор в законе по кличке Сибиряк. Когда Бейсик еще был никем, а, вернее, был у Сибиряка в качестве главного подай-принеси. Сибиряк приметил нешустрого паренька с ясной головой, подобрал его с улицы. Бейсик был детдомовским сиротой. Сибиряк стал воспитывать его на свой манер.

Глаза мальчика стекленели, когда он злился. Но он не плакал и не орал, как его сверстники, он запоминал. У парнишки была потрясающая память, а еще он любил считать, считал деньги, которые давал на карманные расходы учитель, считал, но жалел тратить, считал даже конфеты, которыми его угощали, считал все, что можно было посчитать. Может быть, из-за этой компьютерной памяти, которой обладал мальчонка, Сибиряк присвоил ему прозвище Бейсик. Бейсик поселился у своего учителя.

Сибиряк никогда не считал Бейсика своим приемным сыном. Он был жесток к нему, часто бил. В то же время Сибиряк считал, что из мальчонки будет толк. Бейсик рос и мужал в делах, которые раз за разом становились все серьезнее. Когда Бейсику исполнилось двадцать, это был уже прожженный вор, у которого был верный расклад.

Шло время. Менялась политика. Сибиряк скоро учуял новые возможности и принялся теперь делать деньги нетрадиционными для блатных способами. И хотя многие из возникших коммерческих структур возглавляли бывшие зэки, для жулика такой масти, как Сибиряк, это был нетипичный случай. Он перекрасился в коммерсанты, открыл холдинговую компанию.

Московская блатота и раньше дивилась дружбе Сибиряка с цеховиками, а теперь кривилась, глядя, как он сам становится бизнесменом. Но Сибиряк стоял на своем. Он говорил Бейсику, который из шестерок уже выдвинулся в компаньоны:

— Мальчик мой, эти недоумки не могут понять, что время "малин" прошло. Настали новые времена. Посмотришь — всю эту шушеру скоро придавят настоящие ребята, большой бизнес. Они говорят, что вор не может стать барыгой, вор не должен торговать. Долго они не проковыляют с таким раскладом. Вот увидишь.

И Бейсик видел. Сибиряк поднимался вопреки желанию многих. По большому счету он был прав. Он отмахнулся от жулья и перестал ходить на воровские сходки. Сибиряк так увлекся деланием денег, что позабыл о своем старом ремесле.

Воры в законе точили зуб на Сибиряка и дали об этом знать… Когда "выставили" один из магазинов Сибиряка, тот побелел от ярости: вора обворовали! Придя на сходку без приглашения, он только спросил: "Кто?" И ему ответили:

— Ищи, коли сможешь. Ты теперь не вор, ты — барыга, а барыги ментам челом бьют.

Обозленный Сибиряк решил сам найти воров. Поиски привели к другой находке. Один из людей Сибиряка нашел несколько граммов свинца. Его голова прибавила в весе, когда ее продырявила пуля. Сибиряк приказал "валить" всех подозреваемых. Двоих блатных уложили наповал в тот же день. Разборка грозила обернуться войной, но это была непонятная война, с невидимым врагом. Не мог же Сибиряк противостоять всем ворам в законе. У каждого из них на прихвате был десяток "свистков", в любую минуту готовых стянуть удавку на горле Сибиряка. Его положение стало незавидным. Бригада Сибиряка оказалась бессильной. Знал бы Сибиряк, кто именно придумал поиграть на его нервах, — самолично разорвал бы глотку. Но он не знал, да и, по правде говоря, он совсем сник.

Недоглядел Сибиряк, слишком явно пренебрег своими бывшими подельниками. Он был волк-одиночка. И они были волки. Но Сибиряк теперь понял, что новые времена заставили их реорганизоваться в стаю, дабы быть независимыми от организованных банд рэкетиров. Под натиском молодой поросли рэкета блатные на воле просто должны были держаться друг друга.

Бейсик тоже сообразил, что бывшие дружки не дадут спокойной жизни его наставнику. Сибиряку стоило заранее позаботиться о том, чтобы не утратить свой престиж среди блатных. Оказывается, мало иметь крышу, даже рэкету сподручнее было договориться с ворами, нежели идти с ними на конфронтацию. Мало ли. Ведь и рэкетир, попав в зону, волей-неволей оказывается во власти воровских понятий. Лучше плохая дружба с блатными, чем хорошая вражда. Этот урок Бейсик запомнил на всю жизнь. Главное — хорошие отношения.

Сибиряк постарел. Ему стукнуло шестьдесят. Он ослаб. Бейсик видел, что деловая хватка его учителя пошла на убыль. Сибиряк плыл по течению и не собирался раскручиваться. Бейсик уже знал, как нужно повести дело, чтобы вернуть прежние темпы. Но ему мешало одно обстоятельство… От его наставника осталось только одно — мудрость. Однако Бейсик считал и себя далеко не глупым. К тому же он понял, что даже мудрые дальновидные люди, такие, как его учитель, не застрахованы от ошибок. Бейсик стал думать. И это не скрылось от глаз его наставника.

"Да, мальчик, ты далеко пойдешь, — размышлял про себя Сибиряк, глядя на то, как деловито рылся и черкал в бухгалтерских книгах Бейсик. — В тебе столько энергии и совсем нет жалости. И ты готов переступить через труп твоего наставника". Бейсик оторвался от книг и взглянул на Сибиряка. Они встретились глазами и улыбнулись друг другу. "Да, ты хитер, как бес, и ты любишь считать, — думал Сибиряк. — Ты уже просчитал, как тебе выгодна моя смерть. Это послужит трамплином для твоего возвышения. Свалив меня, ты обретешь то, чего так жаждешь, — власть. И заодно выслужишься перед жульем. Они ведь считают меня паршивой овцой и ждут не дождутся, когда я наконец выйду из игры. Кто меня сковырнет? Конечно же ты, мой мальчик, тебе это нужно. И я не стану тебе мешать. Это провидение".

Сибиряк сам выбрал свою судьбу. Стал одиночкой, волком. Так считали все. На деле же он никогда не оставался один. С ним всегда незримо присутствовал высший разум. Он совершал дьявольские поступки и знал, что сгорит в аду. Сибиряк был уверен, что Бог давно уже вычеркнул его из своих списков. Сознание точило ощущение того, что он делал всю жизнь что-то не то. Бес в его оболочке чувствовал себя все же не так уютно, как ему хотелось.

"В тебе, мой мальчик, нет сомнения, ты выбрал свой путь безоговорочно, ты станешь тем, кем хочешь стать — волком-одиночкой. Ты достигнешь того, к чему стремился я. Первой ступенькой твоей лестницы вверх станет мой труп. Давай, пацан, ты это можешь", — так думал Сибиряк.

Спустя три дня один из его "свистков" доложил, что Бейсик побывал у паханов. Сибиряк не принял мер, он не мешал Бейсику. Он знал, что на карту поставлена его жизнь, но он хотел умереть именно так, от руки своего ученика. Спустив курок, Бейсик закрепит пройденную программу, сдаст экзамен на зрелость, на зрелость волка. Только такой исход своего пути Сибиряк считал верным. То учение, которое он передал своему ученику, проповедником которого он являлся, предполагало в данной ситуации два возможных решения — либо умрет он, либо его ученик. Сибиряк уже выбрал, Бейсик, в свою очередь, тоже выбрал.

Он вошел в кабинет своего наставника поздним вечером, когда Сибиряк отпускал телохранителя. Он зашел с заряженным пистолетом. Единственное, что он не мог предположить, это что его учитель знал о цели его визита.

— Я принес показать, что придумал наш бухгалтер. Сам только что разобрался, — сказал Бейсик. — Он тут такое натворил. Налоговой инспекции и не снилось. Комар носа не подточит. Почти половина прибыли останется за кадром. Черная бухгалтерия.

Сибиряк смотрел Бейсику прямо в глаза, пытаясь уловить хотя бы каплю сострадания. Нет, ничего подобного не было. Бейсик спокойно достал пистолет и нажал на курок, улыбаясь. Последнее, что видел Сибиряк, это то, как вспыхнули глаза его ученика. Бейсик сдал экзамен на предмет той программы, что вложил в него Сибиряк, на "отлично". Одним выстрелом в упор сразил своего наставника. Он стал волком.

Возглавив дело, Бейсик перестал заигрывать с жульем. Он стал окружать себя надежными людьми. Подбирал в свою бригаду таких, которые были не способны импровизировать. Ему нужны были люди, беспрекословно выполняющие его приказы. Очень скоро Бейсик стал сам себе крышей. Это для него прошло без осложнений, за исключением пары стычек с бывшими опекунами. Это не была война, скорее, позиционные маневры. Но Бейсик не спешил отхватить как можно больше территории. Он делал себе имя. Бейсик знал, как себя поставить. Первым делом Бейсик уладил отношения с ментами в своем районе. Одной из статей его дохода стал отлов неуловимых. У Бейсика были только ему одному подвластные методы. Найти человека, который не хочет, чтобы его нашли, — пожалуй, эту работу Бейсик делал лучше Интерпола. Но заказчики обычно просили Бейсика не только найти человека, но и вернуть то, что этот человек был должен. Понятие "долг" имело в их среде многогранную трактовку. Должник необязательно взял у кого-то взаймы и не расплатился или не выплатил вовремя проценты по кредиту, нет. Должника назначал заказчик, а цену — исполнитель. Бейсик разбирался детально без обиняков. Он мог ответить отказом даже на очень дорогой контракт, когда чувствовал, что "предъява" левая, обвиняли человека понапрасну. Но чаще заказы принимались. Когда должника находили, вежливо советовали ему вернуть долг. Предполагалось, что долг будет возвращен строго в установленный Бейсиком срок. Гарантом пунктуальности должника служил заложник, желательно член его семьи или же сам должник. Это в том случае, если за его долги брались рассчитываться родственники, друзья или заинтересованные лица. Не уложившись в срок, должник рисковал стать посаженным на "счетчик", чаще всего посуточный, но нередко почасовой. Задолжник, после включения счетчика, обычно подвергался физическому надругательству. Если должник начинал чудить — в это понятие вкладывалось в том числе обращение к милиции, — заказчик информировался, но заказ не снимался, так как люди Бейсика были застрахованы от любых обстоятельств авторитетом своего босса. К тому же такое поведение должника теперь уже причиняло обиду самому Бейсику, его репутации. Счетчик становился поминутным.

Не прошло и полгода, как бригада Бейсика стала одной из сильнейших группировок, а его коммерческие структуры процветали. Бейсик эффективно руководил бизнесом, но главное было то, что он теперь значился в первой десятке лидеров московской преступности. К чести Бейсика, его люди работали чисто, никто из них не проходил в сводках Петровки, 38. Авторитет Бейсика креп.

Прошло три года. Много воды утекло. Теперь кому надо, тот знал, кто такой Бейсик и что может сделать Бейсик. Тот, кто знал, понимал и то, что Бейсик может сделать все. В Москве можно было на пальцах пересчитать авторитеты преступного мира, стоящие на одном уровне с Бейсиком. Он был в первой тройке самых могущественных. Его организация по вооружению и техническому оснащению была мощнее чеченской группировки, сильнее солнцевских бригад, солиднее грузинского землячества. Это знали все, хотя никто и не пытался померяться силами с Бейсиком. Он стал крестным отцом, третейским судьей, который решал все спорные вопросы, пресекал ненужные разборки, мирил непримиримых.

Бейсик старался поддержать своими делами реноме миротворца. Это ему сейчас было нужнее всего. Он хотел избавиться от приклеившейся к нему за три года рэкета дурной славы свирепого бандита. Тех денег, что Бейсик успел нахапать на рэкете, с лихвой хватило ему, чтобы подмазать нужных людей в законодательной комиссии Верховного Совета и московской мэрии. С ментами Бейсик дружил уже давно, с тех незапамятных времен, когда его бригада "трусила" Арбат и Измайлово. Расцвет могущества Бейсика пришелся на начало девяностых. Он основал коммерческий "ТОМО"-банк и одновременно несколько благотворительных фондов, включая "Дети Чернобыля".

Бейсику нельзя было отказать в политическом чутье. Он молниеносно сориентировался, к какому берегу причалить во время московских беспорядков: подсобил деньгами сторонникам демократии. В итоге он заимел визави в парламенте, услугами которого нередко пользовался. Но Бейсик не был политиком. Он был деловым человеком и держал нос по ветру.

Больше всего он ценил людей. Массовая чистка в силовых структурах, начавшаяся после августовского путча, послужила для Бейсика поводом для расширения своего штата. Он пригрел многих опальных кэгэбешников, в том числе из спецподразделений "Альфа", "Гамма", "Вымпел". И он не ошибся, полагая, что кадры решают все. Комитетчики сделали из этого почти неуправляемого сброда с уголовным гонором отрад боевиков быстрого развертывания, где во главу угла ставились жесткая субординация и строжайшая дисциплина. Кустарщина и дикие выходки теперь исключались. А вместе с профессионалами из КГБ Бейсик приобрел и связи.

Скоро настал момент, когда Бейсик решился поднять свои штандарты, чтобы еще раз заявить о себе, но теперь уже в полный рост. Настал этот момент еще и потому, что в Москве лютовала чечня.

Открыто в войну с чеченской группировкой вступил Зураб Гонсадзе, признанный авторитет, слово которого чтили воры в законе. Автоматные очереди рассекли городские улицы и возвестили о начале междоусобной войны между кланами чеченцев и грузин. Бейсик сделал безошибочный ход. Заявив Зурабу о своей поддержке, он на деле оказал ему лишь символическую помощь; с подачи Бейсика московская мэрия издала Постановление об усилении паспортного режима. Менты прочесывали город, задерживали всех подозреваемых. В основном с кавказским типом лица. Шерстили гостиницы. Кто-то дал набой на чеченские квартиры. Выяснилось, что на жилплощади каждой такой квартиры умудрялось прописаться по двадцать человек чеченской национальности.

Бейсик держал ситуацию под контролем, а своих боевиков наготове. Однако идеальным вариантом Бейсик считал субсидирование бандитов Зураба. Но шайка этих разбойников не оправдала его надежд. Чеченцы были сильнее. К тому же обильная финансовая подпитка находящихся под чеченским колпаком банков давала о себе знать. Зураб, напротив, все наглее теребил Бейсика, требуя все больше денег на продолжение войны.

Скоро чеченские лидеры пронюхали, что за спиной Зураба стоит Бейсик. Они знали, что бросить вызов Бейсику — все равно что вырыть себе могилу, знали, что у Бейсика была вышколенная бывшими спецназовцами мобильная армия вооруженных до зубов головорезов и что оснащена она боевыми вертолетами. Но пугали чеченцев не эти формирования и даже не связи Бейсика с политиками и высшими госчиновниками. Этого добра у них самих хватало. Чеченские лидеры были в курсе, что Бейсик имеет прямой выход на Лубянку.

Взвесив все "за" и "против", чеченский клан посчитал, что лучше зыбкий мир, чем затяжная война с сомнительным исходом. Они готовы были не только пойти на пересмотр сфер влияния, не только отказаться от своих притязаний к землям Зураба, но и открыть Бейсику доступ к некоторым из своих кормушек. Чеченцы понимали, что надо спешить. Склонить Бейсика к сепаратному миру было возможно только до того момента, пока его люди не вовлечены в бойню. На проведении мирных переговоров с Бейсиком упорно настаивал и чеченский Координатор в Грозном, хотя был уверен, что потенциальные возможности московской организации не исчерпаны. Он убеждал, что следует принять любые условия Бейсика, лишь бы тот согласился на мир.

Московская штаб-квартира чеченского синдиката строила свои отношения с Грозным на партнерских началах. Московским лидерам Чечни не понравился тон Координатора. Но война отнимала силы и время. Чеченцы несли потери и расходы, и они постановили: выйти с предложением о мире к Бейсику, принять его условия вплоть до отторжения части подконтрольных чечне территорий. Но… Их не устраивал вид побитой собаки. Московский клан хотел сохранить свое лицо, отомстить за братьев, чьи жизни оборвал Зураб.

Была организована новая акция. Чеченские боевики изрешетили автоматными очередями "понтиак" и джип с головорезами Зураба. Кровавое месиво произошло возле гостиницы "Космос". Патрульные милицейские машины застали на месте зверского побоища лишь бездыханные тела, пробитые пулями. Потеряв одного, чеченцы убили восьмерых. Погиб и родной брат Зураба — Мамука Гонсадзе. Зураб вышел из себя. Придя к Бейсику, он стал орать, требуя от Бейсика немедленного вмешательства. Бейсик оборвал его словами:

— Говори тише, не маши руками. Мы не на базаре.

Часом раньше у него побывали чеченские парламентеры. Бейсик оставил их без ответа. Но чеченцы не торопили его. Бейсика торопил Зураб. Это и повлияло на решение Бейсика. Бизнес есть бизнес.

Но, отдав на заклание Зураба, Бейсик рисковал утратить свой высокий рейтинг среди авторитетов. Его могли посчитать шакалом. У Бейсика созрел план. Дабы избежать распространения нежелательных слухов о себе, Бейсик начал распускать слухи о Зурабе. Они дошли до воров в законе.

— Зураба чечня щемит, он порожняк включил, сыграл обратку, не отомстил за брата, собрался с Москвы чухн уть. Его уже свои опускают.

Слухам поверили. Почва была подготовлена. Теперь Бейсик стал торговаться с чечней. Надо было подороже продать Зураба. Вопрос об угодьях, где колядовал Зураб, не стоял. Все они вместе со страховой компанией "Ромис", принадлежащей Зурабу, после того как Гонсадзе "склеит ласты", отходили к Бейсику. От чеченцев Бейсик предпочел взять контрибуцию, размеры которой были равны активу одного из чеченских банков. Но в последний миг, когда сделка была почти заключена, Бейсик поставил еще одно, последнее, условие…

— Зураба должны замочить свои. Это подтвердит гуляющие о нем слухи и исключит возможные слухи о Бейсике.

Такая постановка в корне меняла ранее достигнутое соглашение. Чеченцы были изначально в роли проигравших войну, раз речь шла о контрибуции. Но для них имело значение другое — внешний эффект, то впечатление, которое произведет в преступном мире чеченская роспись на черепе Зураба. Они заботились о своей репутации тоже. Хотели всем замазать глаза. Они думали, что платят Бейсику не только за мир, но и за поддержание собственных понтов.

Но Бейсик не мог допустить несостыковки. Если Чечня приложилась к Зурабу и это становилось очевидным, то непонятным выглядел итог — сфера влияния Зураба отходила к Бейсику, вернее, к его человеку, без боя с Чечней. Бейсик не хотел лишних вопросов. Почему не впрягся за брата? Как могло получиться — Чечня хотела земли Зураба, теперь Зураб мертв, а земли достались Бейсику?

Все смотрелось бы по-другому, если б Зураба приговорили свои. Его район передавался бы в ведение не к кому- нибудь, а в порядке вещей оставался бы за человеком, подконтрольным Бейсику. Считалось бы при этом, что Бейсик не участвовал в разборке. Он остался Зурабу партнером. Он пошел на деловую меру, стал сотрудничать с человеком, заменившим Зураба после внутренней разборки. Так было верно. Но Чечня теряла при этом право поставить последнюю точку в войне. Спорили долго. Тут Бейсик наехал:

— Братки, я гляжу, вы что-то недопонимаете. Кто с поднятыми лапками пришел? Я у вас мира не прошу. Не хотите моих условий — будем дальше продолжать "пиф-паф". Тогда и Зураб пусть живет. Я ему не только словом, делом подсоблю. И тогда кому-то из нас, или мне, Бейсику, или вам, ребятня, наступит "краилово". Ну что, будем дальше упрямиться? Или будем по делу, без понтов базарить? Шо вы меня замолаживаете, как девицу. Еще раз говорю: Зураба похоронят только в том случае, если его привалят не чеченцы.

Наезд не подействовал должным образом. Чечня зацепилась за компромисс. Пусть Зураба оприходует кто угодно, пусть это будут не они, но и не свои. Чтоб никто точно не знал, кто это сделал. Бейсик уступил, потому что для него это не имело такого принципиального значения, как для чеченцев. Исполнить акт он поручил человеку слева. Профессиональному убийце по кличке Крюк.

На Зураба Гонсадзе в эти дни страшно было смотреть, он превратился в ходячий труп. Злые языки иронизировали, говоря, что от Зураба уже смердит. В любую секунду его могли убить. Он сам уже чувствовал, что смерть подкараулила его и вот-вот достанет. Слишком уж долго крутился в преступной среде, поэтому не мог не чувствовать этого. Зураб все понял, когда потерялся Бейсик, нигде не мог отыскать своего "союзника". А когда верный человек поведает Зурабу, что говорят, Зураб Гонсадзе понял, что это произойдет скоро, сегодня. Сейчас. Он выходил из офиса страховой фирмы. Перекрестие оптического прицела зафиксировалось на лбу Зураба. Пуля снесла полчерепа. Зураб скончался мгновенно. Перед дверьми своего офиса. Баллистическая экспертиза установила место, откуда стреляли. В маленьком дугообразном окошечке чердака соседнего дома была обнаружена аккуратно уложенная английская винтовка "ягуар" с оптическим приделом. Преступник оставил оружие стоимостью три тысячи долларов на месте преступления. Налицо был почерк профессионала. Все, даже менты, оценили, что с Зурабом расправились серьезные люди. Такую винтовку не пожалели оставить. О том. кто прикончил Зураба Гонсадзе, можно было только догадываться, а, догадавшись, держать в себе свою догадку. Одни поговаривали, что это сделали свои, другие говорили, сделала Чечня. Никто не говорил, что это сделал Бейсик. Бейсик уже не думал об этом. Он был рад тому, что выгодно продал чужую жизнь, сторговав за нее и деньги и земли, и поставил Чечню на место без единой жертвы. Его не мучили угрызения совести. Он поступил верно, по воровским понятиям, он не жалел Зураба. Для него то, как он обошелся с Гонсадзе, трактовалось: прикормил лоха и кинул. Если бы он не жил по таким законам, то не достиг бы того, что имел. Эти законы гласили, что мир делится на волков и овец, если ты волк, то живи по волчьим законам, ели ты — овца, то сиди и сопи в две дырочки. Бывало, овца, чтобы выжить, выдавала себя за волка, рано или поздно обман раскрывался. Овца отвечала за ложь. Случалось, овца, чтобы выжить, толкала в волчью пасть другую овцу, послабее; но это была лишь временная передышка. Встречались овцы, до которых волкам трудно добраться. Эти овцы пасутся в самой сердцевине отары, но проходило время, и живой заслон сокращался, теперь уже эти овцы щипали травку совсем близко от затаившегося волка. Бывало, и волк, чтобы выжить — отбивал добычу у другого волка, послабее, и опускал его до уровня овцы и убивал. Так поступил Бейсик с Зурабом. Он сделал все верно. По тем понятиям, по которым жил.

Угомонив на время чеченцев, Бейсик с головой окунулся в банковское дело. В сфере финансов и кредитов обнаружилось много конкурентов, у которых были надежные тылы. Нет, Бейсику не было тесно на финансовом рынке, ему было грустно. Грустно оттого, что кто-то варит больше, чем он. А в этом Бейсик не сомневался. Масштабы инвестиций отдельных банков его поражали. Он хотел знать, откуда у его конкурентов деньги, ему надо было это знать, потому что Бейсик четко следовал правилу: кто владеет информацией, тот владеет миром.

Действуя нахрапом, он бы неминуемо столкнулся с солнцевскими группировками и Васей Коростеевым. Этот альянс опекал товарно-сырьевую биржу, банки "Олимпия" и Рустбанк, банк "Империал" держали армяне. Концы на Лубянке не выдавали информации. Кто-то их обрубил. Бейсик стал волноваться, когда узнал, что его главный источник информации в Министерстве безопасности ловко прикрыли. Начальник отдела полковник Просвиров был с помпой отправлен на заслуженный отдых по выслуге лет. Что ж, Бейсик перебежал кому-то дорожку. Но кому? Узнать это Бейсику помогло его новое увлечение. Компьютеры.

Бейсик не пожалел денег на содержание целого информационно-вычислительного центра, напичканного суперсовременной техникой. Он располагался прямо в центре Москвы. Здесь трудились самые лучшие электронщики и программисты, выскользнувшие из-под государственной опеки и прозябающие без дотаций, научно-исследовательские институты, конструкторские бюро, предприятия военно-промышленного комплекса народили целый полк безработных профессионалов ЭВМ, не желающих мириться со своей участью. Первым, кто ухватился за этих людей и приступил с упорством их переманивать, суля хорошие деньги, был Бейсик. Правда, слишком разборчивых в том, каким путем можно, а каким нельзя зарабатывать деньги, Бейсик не брал.

ИВЦ стал незаменимым оружием против конкурирующих банков. Здесь разрабатывались компьютерные вирусы, логические бомбы, составленные из алгоритмов, разрушающих банковские программы. Если вирус попадал в компьютер, то машина выходила из строя или становилась ручной. Агенты Бейсика шныряли по городу с улавливателями электронных импульсов, считывающими информацию дисплеев работающих компьютеров, аналитики обрабатывали полученные данные. На столе Бейсика кипами складывалась секретная информация конкурентов, закрытые файлы, авизо, счета, суммы вкладов частных и юридических лиц, данные о крупной перекачке денег, об искусственном завышении котировок акций.

Вскоре Бейсик наткнулся на сведения, которых давно ждал: банк "Олимпия" и Рустбанк методично принимали колоссальные средства из Швейцарии. Деньги перечислялись под видом инвестиций иностранных фирм в российскую экономику, но Бейсик не собирался успокаиваться на полученной информации, его интересовало происхождение этих денег.

Бейсику мало верилось, что западные фирмачи сломя голову расстаются с миллиардами, отправляя их в непредсказуемую Россию. Не успел недоверчивый Бейсик добрать информацию, как одного из его агентов выловили с электронным устройством неподалеку от Рустбанка. К нему сразу явился Вася Коростеев собственной персоной. Уж чьего визита Бейсик не ожидал, так это главаря лужниковских рэкетиров. Нельзя сказать, что Вася был мелкой сошкой — это был уверенный в себе бандит, чья команда наводила страх на торгашей и дельцов в подконтрольном районе. Он имел хорошие связи в Солнцево.

Бейсик не уважал Коростеева, потому что в его районе процветало гопничество, здесь безнаказанно орудовали мошенники всех мастей, странствовали одиночки, вольготно чувствовали себя разрозненные шайки, третирующие простых жителей, предлагали живой товар самостоятельные сутенеры. Но с первых минут разговора Бейсик понял, что Вася пришел не по собственной инициативе, он выполнял поручение людей, которые стояли гораздо выше него. Разговор шел на повышенных тонах. Это позволило Бейсику сделать вывод, что Вася или блефует, или представляет кого-то очень могущественного, которого сам боится.

— Чего тебе не живется спокойно, все тебе надо знать, — извилисто начал Коростеев, после того как обеими руками, согласно традиции блатных, пожал руку Бейсику, — твой мальчонка очкатый с пикалкой этой на тебя показал. Мы и не думали, не гадали, что Бейсику интересно про нас, мы ж ведь такие неинтересные, серые людишки.

— Серые людишки, серые волчишки, — прервал его Бейсик, — я знаю, что не серый кардинал и не черный полковник, но, братки, шо за дела? За кого ты, Васек, меня держишь? Не хитри, Василий, под чью дудку ты пляшешь? Сведи с человеком, кто тебя уполномочил ко мне пожаловать, я с ним толковать буду.

Коростеев нахмурил лоб и изобразил на лице обиду:

— Я не ожидал, шо ты мне, как падчерице, толковать будешь. Хотел по-хорошему дело замять, но раз ты не готов, то скажу — не только мне, еще кое-кому не нравится, шо Бейсик стал компьютерным вором, шпионить начал, раньше Бейсик другим был. После того, как чечню прищучил — зазнаваться стал. Так о тебе говорят. Ты не подумай, Бейсик, что я тебя стращать пришел законом о защите программных продуктов…

Бейсик понял намек, но в ответ только улыбнулся:

— Вася, Вася, не дорожит тот, кто тебя ко мне прислал, чайником твоим. Передай ему, чтобы сам приходил. Только предупреди, чтобы предъявы левые на меня не городил.

Коростеев взорвался:

— У тебя, Бейсик, голова бо-бо, любопытный ты больно. Мое дело предупредить — не суй свой нос, куда тебя не просят. Есть люди покруче тебя, а ты, видно, в этом сомневаешься. Знаем мы, как ты с чечней все состряпал, кореша сдал, шакалюга!

Пока Вася рассыпался в ругательствах, Бейсик думал: "Этот невротик не скажет, кто его прислал, кто-то подставил мне Васю как пушечное мясо. Тот, кто это сделал, уверен, что я шлепну Васю и тем самым вызову гнев солнцевской бригады на себя. Кому же не понравилось, что я копаю? Про Зураба могли рассказать только чеченцы. Эти мудаки хотят реванша, но это не они. Кто же? Я хочу это знать сейчас. Ну что ж, Вася, не хочешь ли ты остаться у меня вечным гостем? Ты и не думал, что задержишься…"

Коростеев стал более разговорчивым в "гестапо" — так называлась специальная камера для пыток, которая находилась в подвале особняка. Бейсик добился своего, он узнал не только имя, но и адрес, но самое важное, что удалось вытянуть из Васи, — это то, что солнцевская группировка была не при делах.

А в это время Коростеева в своем офисе ждал человек. Человек этот проглатывал кофе чашку за чашкой. Вася опаздывал уже на сорок минут. Человек чуть не подавился, когда вместо Васи в его кабинет вломился Бейсик в сопровождении двух громил с автоматами. Еще двое его людей контролировали горизонтальное положение охраны в приемной. Бейсик привык все делать быстро.

Состоялся разговор.

Человек, к которому явился Бейсик, представлял разветвленную организацию, отмывающую деньги КПСС. Бейсик пока не знал этого, но учуял, что здесь пахнет большими финансами, коль даже Вася, не предпринимающий ничего без ведома своих друзей из Солнцева, рискнул сделать ход, не соответствующий значимости его фигуры.

Бейсик не стал вешать предъяву. Его целью было установление сотрудничества. Его желанием было то, чтобы эти деньги прокручивались через его банк. Кем бы ни были эти люди, но тот факт, что они обратились за крышей к Коростееву, означал для Бейсика следующее: к кормушке очень близки мордовороты из Солнцева. В конце беседы Бейсик был твердо убежден, что Вася Коростеев не врал, когда его пытали. На этот раз он обвел своих дружков вокруг пальца. Вася блефовал, придя к нему, за ним стояли только деньги, но не его деньги.

Те, чьи эти деньги были, пытались прикрыть свои делишки забором Васиной бригады, наверняка не знали, что этот забор изначально был ветхим и состоял из гнилых досок коростеевских понтов. Этим ребятам нужна была реальная сила, способная защитить их и заткнуть рот любому, кто будет мешать. С этой задачей могли справиться солнцевские парни, но мог и Бейсик, и он опередил конкурентов, заключил сделку, не дав им опомниться. Не было смысла держать Васю. Бейсик выпустил его, зная, что Вася не посмеет жаловаться солнцевским боевикам, так как сам попадет под раздачу. Было за что!

Наступила новая эра — эпоха расцвета империи Бейсика. Бейсик доминировал в Москве, но борьба продолжалась. Началась война за филиалы. На сходке с участием крупнейших боссов из Москвы, Санкт-Петербуга, боссов из провинции. Россию поделили на сферы влияния. На повестке дня был один вопрос — централизация руководства. Провинция не могла противостоять Москве, там, где нельзя было договориться, в ход шли другие методы. Москвичи завоевывали регионы, подавляя локальное сопротивление провинциальных банкиров и местного рэкета, но чаще все же договаривались полюбовно, ибо вякать против Москвы решались немногие, хотя были и такие. Поэтому не обошлось без крови в Воронеже, Казани, Екатеринбурге, Ростове-на-Дону, туго пришлось Бейсику в Краснодаре и Сочи.

Краснодарский клан не хотел пускать пришлых людей, но у Бейсика были свои виды на бывшую всесоюзную здравницу, свои планы по части курортного бизнеса.

Здесь, на юге России, Бейсик развязал войну. Ему предстояло биться с заведомо грозным врагом, которому было что терять. Когда провалилась попытка Бейсика приватизировать гостиничный комплекс "Дагомыс" и несколько пансионатов в Адлере, ему показали фото с обезображенными телами двоих его людей, откомандированных в Сочи. Их окунули в кипящую смолу, кожа буквально отслоилась от мышц и костей. Бейсик лишь ухмыльнулся: нашли чем удивить Бейсика.

Но Бейсик понял: война принимает затяжной характер. Он отправил в Сочи и Краснодар подкрепление. С того дня, как его головорезы прибыли на место, прибавилось работы у местных ритуальных агентов. Гастролеры устроили резню. Краснодарская мафия дралась с москвичами на пределе своих сил, у Бейсика же, напротив, были неиспользованные резервы. Чаша весов склонялась в его сторону… Теперь на очереди был Крым. Московские конкуренты распрощались с надеждой заполучить этот райский уголок. Их смущала государственная принадлежность Крыма. Но для Бейсика не существовало границ и таможен. Он всегда следовал сообразно собственной логике. А ему представлялось, что ситуация в Крыму благоприятна для его планов. Бейсик располагал достаточной силой, чтобы влиять на политику. Его усилия были одобрены поддержкой деловых кругов, рвущихся на неосвоенный рынок.

Бейсик провел конфиденциальные беседы с рядом ведущих политиков, банкиров и предпринимателей. Он сделал вывод: Крым стоит того, чтобы им заняться. Он начал действовать с дальним прицелом… Сегодня Крым в составе Украины, а завтра, глядишь, и нет. Примерно так обстояли в Крыму дела.

Бейсик установил контакт с крымскими боссами. В Крыму довольно самостоятельно правил дядюшка Цезарь, который был дальновидным человеком. Он не стал пренебрегать предложенной Бейсиком дружбой и сотрудничеством в области финансового капитала и курортного бизнеса. Для Цезаря дружба с Москвой была козырем в рукаве при плохой карте. Он не скрывал этого от Бейсика. Карта у Цезаря действительно не шла. Нельзя сказать, что все складывалось из рук вон плохо. Просто у Цезаря были проблемы внутренние, отчасти он сам был виноват, хотя, дабы втереться в доверие к Бейсику, он заявил, что больше страдает от вмешательства извне. Цезарь говорил Бейсику то, что Бейсик хотел услышать.

Разведка Бейсика и на этот раз сработала четко. Источник проблем обнаружился быстро. Знакомство с врагом произошло заочно. В борьбе за сферу влияния столкнулись два гиганта. С одной стороны это был Бейсик, с другой — Елена Родионова. Эта борьба была чем-то вроде локального конфликта, но территориальные споры выходили за рамки государственного менталитета. Сцепились два монстра преступности. Его сопернице было невдомек, кто развязал войну. Ее неведение было на руку Бейсику. Он затеял большую игру, которая стоила свеч. Речь шла о территории, по площади превышавшей Сицилию, о курортах Южного берега Крыма, где в свое время выстроили для себя шикарные дачи руководители СССР.

* * *

Два шустрых сорванца лет пяти в цветастых шортиках драли друг другу чубы в песочнице. Малыши не поделили совок. Девочка со сползшим набок бантиком вначале не обращала на мальчиков внимания, Машенька была занята уничтожением муравейника. Сымитировав свистом падение авиабомбы, она топнула напоследок ногой, задавив с десяток муравьев. И тут решила оставить ненадолго свой безжалостный геноцид насекомых. В песочнице разворачивались события куда интереснее. Она подбежала к драчунам. Только из пятой группы малыш покрупнее держал перевес. Бориска сопротивлялся из последних сил. Но по всему было видно, что Толик вот-вот повалит его на землю. Так и случилось. Толька коварно подставил ножку, и его соперник рухнул в песок. Но на этом поединок не закончился. Толька имел намерение положить Бориску на лопатки, чтоб раз и навсегда поставить точку в споре о совке. Предмет разногласия торчал в песке неподалеку от дуэлянтов.

Девочка не видела, из-за чего подрались мальчишки, но симпатии ее были на стороне Борьки. И дело тут было не в жалости к менее сильному. Просто Борька дарил ей иногда жвачку, а у Тольки не выпросишь даже драного клочка изоленты.

Девочка недолго думая схватила совок, зачерпнула добрую горсть песка и швырнула песок Толику в лицо. Но слегка переборщила. Не увернулся от попадания и Бориска. Оба мальчугана заорали от жгучей рези в глазах и рыдали в унисон, забыв о незаконченном разбирательстве.

К детишкам уже бежал их воспитатель, Михаил Иванович. Эх, разве уследишь за двумя десятками сорванцов! Опять напакостили, натворили чего-нибудь и подрались. Михаил Иванович, уже немолодой, слегка сгорбленный дядечка в мятой белой панамке с козырьком, вмиг выяснил, что произошло. Ребятня любила своего доброго воспитателя. Сразу нашлись очевидцы. Несколько малышей наблюдали за дракой с мачты деревянного кораблика, установленного в центре игровой площадки детского садика. Пацанва не оказалась рядом с драчунами лишь потому, что играла в пиратов. Зато все видела.

Их капитан Сильвер, пятилетний Женька, который в воображаемую подзорную трубу первым увидел происходящий инцидент в песочнице, скомандовал:

— Курс на драку! — И мальчишки, пересилив любопытство, подчинились. Игра так игра. Она представляли, что плывут к месту потасовки. Представляли точно так же, как крохотная Надюшка, сидящая на чугунной лошадке, представляла, что скачет к песочнице верхом. Она озвучила конский галоп: "Тык-дык, тык-дык, тык-дык".

Детишки окружили Михаила Ивановича, Женька был рад похвастаться своей осведомленностью о происшедшем между Толиком и Борькой конфликте, не забыв вставить в свой рассказ собственное мнение о том, кто из претендентов имел больше прав на этот совок. Надюшка тоже все видела, но вредные мальчишки не давали сказать ни слова. А ведь ей так хотелось тоже что-нибудь рассказать. Надюшка нашла, что добавить:

— А Маша муравьев давила.

Она во всех красках рассказала, как Машенька разрушала муравейник.

Перед воспитателем нарисовалась полная картина того, что случилось в песочнице. Мальчики перестали реветь, резь в глазах прошла. Они стояли, понурив головы, ожидая, что последует наказание. И теперь было все равно, что злополучный совок держит в руках Машенька.

— Разве можно драться из-за такой ерунды? — причитал воспитатель. — Когда вы научитесь уступать друг другу? Вы что думаете, все споры надо решать с помощью силы? Если бы взрослые поступали так, уже давно была бы война. Опять ты, Толик, ищешь кого послабее. Итак знают, что ты — мальчик крепкий. Зачем тебе постоянно доказывать свою силу, выставлять напоказ свои мускулы? Уважение так не зарабатывают. А вот если бы ты, Толик, уступил, отдал совок Бориске, представь, как бы все удивились. Вот, сказали бы, какой у нас Толик справедливый. Как он хорошо поступил. Так заслуживают авторитет, а не с помощью кулаков. А ты, Мария? — Он пожурил девочку. — Они хоть пацаны, а ты же — девочка, будущая девушка, хочешь врачом стать, как мама, людей хочешь лечить, а сама муравьев убиваешь. Как ты можешь? Ведь они же живые, они же тоже жить хотят. А ты над живыми существами экспериментируешь, поступаешь, как фашисты в концлагере.

— А красные муравьи плохие. Это черные хорошие, — попыталась сквозь слезы оправдаться Машенька.

— Кто тебе сказал такую глупость? Все муравьи пользу приносят. Им природа жизнь дала, а ты эту жизнь отнимаешь. Кто тебе дал право решать, жить этим мурашам или нет? Почему ты такая жестокая? Обрадовалась, что они беспомощные, а если придет какой-нибудь великан и будет тебя давить своей огромной ступней? Как ты этих муравьев. Тебе это понравится? Жестокость порождает жестокость.

Девочка плакала навзрыд.

Михаил Иванович еще долго мог философствовать в этом роде, поучая малышей. Но вдруг он заметил, что возле калитки остановился перламутровый "порш". Из него вышел высокий, элегантно одетый мужчина в ярко-красном галстуке. Михаил Иванович узнал этого человека. Этот человек приезжал к нему всегда, когда Бейсику требовались его услуги.

"Придется сегодня оформлять отпуск без содержания", — подумал Михаил Иванович.

— Ну все, ребятки, прогулка закончилась, всем мыть руки перед обедом.

Толик и Бориска побежали первыми. Они были рады, что дядя Миша забыл их наказать.

Киев. Украина

Самолет ТУ-154 совершил посадку в киевском аэропорту. По трапу спускался немолодой, слегка сгорбленный человек. На нем был бордовый костюм. Кипельно-белый воротничок его рубашки стягивал модный зеленый галстук, пристегнутый к рубашке вычурной заколкой, пальцы сжимали ручку кожаного кейса с цифровым кодом. В этом человеке трудно было узнать воспитателя детского садика в белой пожеваной панамке. А ведь это был тот самый дядя Миша, наемный убийца Крюк, получивший заказ Бейсика.

Севастополь. Крым

С размаху метнув увесистый шар в выстроившиеся кегли, Цезарь вновь уселся в шезлонг. Шар с грохотом покатился к фишкам и, ударив хлестким шлепком, снес все до единой.

— Как всегда твоя взяла, — пробормотал коренастый тип, бритая голова которого была посажена на бычью шею. Не сказав больше ни слова, мордоворот подал Цезарю большое махровое полотенце и устроился в соседнем кресле. Этого человека звали Ваня Хватов: он был известен как рэкетир, работающий на Цезаря.

Глядя со стороны на Хватова, можно было подумать, что его сморщенный лоб и нахмуренные брови — свидетельство работы мысли. Но сейчас на Хватова со стороны смотрел только Цезарь. А уж Цезарь-то знал, что Хватов не думал сейчас ни о чем. Да, Хватов обладал редкой способностью ни о чем не думать в присутствии дядюшки Цезаря, потому что знал: за него думает Папа.

Цезарь, отпив глоток апельсинового сока, раскрыл газету, затем оторвался от нее и бросил изучающий взгляд на своего верного пса, имеющего на все случаи жизни одно выражение на плоском лице, которое навечно утрамбовал бокс. Цезарь не собирался отдавать распоряжение, ему хотелось поговорить о том, что его волновало…

Цезарь не боялся делиться с Хватовым самым сокровенным. Он ему доверял. Доверял потому, что Хватов был своеобразным собеседником. У этого крушилы в ушах помещалось сито. Сортирующие слова Цезаря на приказы, которые надлежало выполнять, и не обязательную для усвоения информацию, которая вылетала из его головы сразу. В этой сортировке Хватов преуспел за долгие годы работы на Папу. Что касалось мыслей, не связанных с работой, то они не пестрели ассоциациями. Нельзя сказать, что мозг Хватова был полностью обделен воображением. Но бесспорным являлось то, что нормальным состоянием мыслительного процесса Хватова в периоды, не занятые делом, был тупик. Цезарь дорожил столь ценным человеком. Скорее, Хватов был роботом, чем дегенератом. Свое дело он знал.

От Хватова и не требовалось быть компанейским парнем, умеющим поддерживать разговор. Достаточно было ему сконструировать хотя бы одно предложение точно в ответ на любой вопрос Папы. Папе Хватов отвечал всегда, с каким бы напряжением мысли это ни было связано. То, что он произносил в ответ, имело, как правило, подлежащее и сказуемое. Составление второго и тем более последующих предложений давалось Хватову с трудом. Поэтому он предпочитал отвечать односложно. И по этой же причине практически ни с кем, кроме босса, не общался, отчего прослыл молчуном.

Когда шевельнулся рубец на правой щеке Цезаря, Хватов понял, что Папа будет говорить, а значит, он будет слушать.

— Убийство по заказу в Москве стоит от пяти до двадцати тысяч в зависимости от персонификации мишени. — Он отложил газету. — В Киеве наверняка столько же. Что скажешь? — обратился он к Хватову.

— Только скажи — загоню в могилу любого бесплатно, хоть в Киеве, хоть в Москве, — отозвался Хватов.

— Ваня, нам суетиться ни к чему. Пусть все произойдет само собой, так, как должно быть. Даже если будет наоборот. Лишь бы не было войны в Крыму. Пусть Бейсик прикончит сучку в ее собственной берлоге. Или она его. С победителем мы договоримся. А то лезут скопом, спасу от них нет.

— Да уж, слетаются, как мухи на говно, — покачал головой Хватов.

— Да пусть слетаются. Бог с ними. Они нам свою копеечку иметь не мешают, надо просто все по-человечески решать, по-христиански. Я, ты знаешь, Арсена не любил, дурно себя вел, не спрашивал у меня добро. Но шлепнул-то его не я, а киевляне. Она меня даже в известность не поставила. Выходит, она меня в грош не ставит.

— Может, отрядить Буба в Киев на гастроли? — насупившись, пробурчал Хватов.

— Ваня, Ваня, ты, я гляжу, лихач, ну, тогда сходи заодно в погребальную контору, закажи катафалк для нас с тобой. Вступить в прения с Родионовой — все равно что объявить войну Украине. Если хочешь, я закажу тебе место в севастопольском эфире для объявления войны.

Казалось, даже складки на лбу Хватова приняли очертания вопросительного знака.

— Тут, брат, политика. Открой свои глаза. Этот Шарун с первого своего шага дул в одну дудку с представителем президента, ему на все зеленый свет. Лицензия на вывоз цветных металлов — пожалуйста, акционировать центральный универмаг — можно, выкупить двести га городских угодий с постройками — а как же. Нет, браток, об этот орешек пусть Бейсик свои зубки ломает. Наше дело нейтралитет. Мы никому не мешаем, всем улыбаемся, живем потихоньку, занимаемся легальным бизнесом. Ну и так, между делом, собираем дань с лоховистых. Это твое направление, Ваня, сейчас тебе полегче будет. Молодняк мы прищучили. Кого — мы, а кого — и не мы. Кстати, завтрашнюю сходку ты откроешь, сынок.

— Я? — поперхнулся Хватов.

— Кому как не тебе? Ведь ты теперь, Ваня, хозяин в городе. Тебе и спич толкать, — ухмыльнулся Цезарь. — Привыкай.

— А что говорить-то? — запаниковал Хватов.

— Начнешь с того, что предложишь всем встать. Почтить минутой молчания память трагически погибшего Арсена. Ну, а дальше, что посчитаешь нужным. — Цезарь зевнул, что означало окончание разговора.

Сортировочная в ушах Хватова определила последние слова Папы в разряд приказа. Ночью перед сходкой Хватов сочинял спич. Сочинял не один, отобрал трех человек, самых смышленных из своих громил. Вариантов предлагалось множество, но нужно было остановиться на одном. Наконец, Хватов утвердил текст, состоящий из десяти предложений, и долго заучивал его наизусть. Но всю ночь он не мог уснуть, его тревожила одна мысль: понравится ли его спич Папе?

* * *

Цезарь долго думал, прежде чем отвел себе незавидную роль Труфальдино, мечущегося меж двух хозяев. Хозяев? Да нет, конечно нет. Цезарь был сам себе хозяин. И лишь потому, что его поджали внутренние распри в своем хозяйстве, он прикинулся сговорчивым. Цезарь хотел навести порядок, но он с одинаковым настороженным прищуром смотрел и на москвичей, и на киевлян. Для него и те, и другие были чужаками.

В памяти Цезаря были свежи воспоминания о том, как совсем недавно его пытались сковырнуть, ругая Москвой. Был звонок из Белокаменной, шугнули: рот закрой!.. Благо, разобрался с молокососом, наказал щенка, доказал, что настолько прирос к трону, что тщетны любые попытки его подсидеть. Цезарь тогда немало поволновался. Тот звонок навел шухер на душу. Он вычленил из этой истории главный вывод — с Москвой надо дружить. Дружи, но не прислуживай. Так будет спокойнее. Но в разрешающемся конфликте он мог стать заложником обстоятельств. Парни из Киева были такие же серьезные, как и москвичи. А его окоп волею судьбы был вырыт в самом центре предполагаемого поля битвы.

Был способ не превратить окоп в воронку — не высовываться вовсе. Но это равнозначно добровольному отречению от престола. А вступать в конфликт третьей силой влекло за собой одно из двух — либо ссориться с Киевом, либо препираться с Москвой. И то, и другое Цезарь посчитал величайшей глупостью, на которую мог отважиться только дождавшийся роковой минуты член клуба самоубийц. Цезарь хотел пожить. И поэтому пошел другим путем. Меж двух огней он выбрал стратегию ласкового теленка.

Киевские банки с твердолобым упорством ставили в Крыму свои филиалы. Дорога им была расчищена режимом наибольшего благоприятствия для украинского бизнеса в Крыму. Из четырех вариантов поведения — не мешать, мешать, помогать или договариваться — Цезарь остановился на последнем. Он следовал выбранной линии. Он имел с этого гораздо меньше, чем в другом случае, сохрани он в Крыму монополию, но гораздо меньше и терял. Вступая в открытую войну с пришлыми людьми — потерял бы все, что имел. Арсен уже поплатился: с государством шутки плохи. Но в то же время Цезарь знал, что были в Крыму дельцы иного склада, которые делали ставку на сепаратизм, не жалели денег на финансирование русского движения. Их присутствие в Крыму было настолько ощутимо, что Цезарь ни на минуту не сомневался, что рука Москвы действует эффективно и что указательным пальцем этой руки является Бейсик.

Российским политикам Крым был нужен, как Курилы Японии, как Фолкленды Великобритании, как извечная тема российского менталитета, а кое-кто утверждает, что в период безвластия в России крымский вопрос обречен стать тем локальным конфликтом, той маленькой победоносной войной, благодаря которой власть расправляется оппозицией, насаждая политику военного времени, политику сильной руки.

В Крыму должно было что-то произойти. Очевидна была заинтересованность московских банкиров. И хотя Цезарь недолюбливал москвичей и говаривал про них: "Москвичам в Крыму нужны только наши фрукты, наше море и наши девки", хотя знал, что оттяпают москвичи жирный ломоть от этого пирога, он протянул руку Бейсику: ха! Не протянул бы он руку Бейсику — нет худа без добра — Цезарь смотрел вперед: союз с Москвой давал ему возможность упрочить свой подорванный авторитет, укрепить единоличную власть на полуострове.

Повиснув в воздухе между двумя силами, Цезарь берег свои силы. События в Крыму разворачивались стремительно. Выгоднее всего было ждать. И Цезарь ждал, чем обернется сыр-бор. Но ожидать не означало бездействовать. Политическая возня интересовала его меньше всего, потому что он знал наверняка: абсолютной легитимностью в этом мире обладают только деньги. Его волновали внутренние проблемы. Он принялся их решать, как только заручился поддержкой Бейсика.

* * *

Сейчас, когда в воздухе запахло порохом, Цезарь с особой болезненностью осознавал утрату своего былого могущества, непререкаемого и неоспоримого. Сынки, которые работали раньше на него, оперились, сколотили собственные бригады и заботились теперь лишь о том, как бы не переборщить с почитанием своего бывшего Папы.

Цезарь поднял их всех — Минца, Арсена, Кота. Все они начинали под его крылом. Но Цезарь никогда не был сторонником диктата.

И вот к чему привела его лояльность. Он должен был предвидеть людскую неблагодарность.

Молодые завели свои дела. Цезарь воспринял это как должное, как понятное человеческое стремление к обретению самостоятельности и не ставил им палки в колеса. До тех пор, пока не стало очевидным, что сосунки стали забываться.

Молодые выпендривались друг перед другом, состязаясь в своей независимости от Папы, они верили в себя и уже сомневались в силе Папы, их глаза затуманил собственный гонор, азарт помутил их разум.

Нельзя сказать, что не было проку в их нахрапе. Весь средний бизнес просил крыши у молодых. Дельцы считали, что у Цезаря и так дел по горло, да и далеко было до его бунгало. А эти стриженные бандюги всегда крутились под боком, поближе к массам. Они представляли собой демонстративную силу. Кто же откажется от дружбы с шайкой мордоворотов?

Убийство Арсена послужило толчком. Цезарь начал действовать. Карточный домик разрушился, и Папа вновь собирал колоду, чтобы воздвигнуть новый. Цезарь из всего мог извлечь выгоду. Его устраивало, что Арсена рубанули киевские гастролеры. Если бы это не сделали киевляне, он бы сам что-нибудь придумал. Арсен посягнул на его власть в городе. А так все складывалось как нельзя лучше. Все достаточно быстро переигралось.

Цезарь, человек мобильный в поступках, повел себя неожиданно даже для своего окружения. Он не стал утихомиривать жаждущих мести громил Арсена, смекнув, что Бейсик, возможно, подумает: именно он, Цезарь, не дает киевлянам жизни в Крыму. В то же время Родионова в Киеве будет наверняка знать, что Цезарь тут ни при чем. Пусть Родионова доконает группировку Арсена. Единственное, что он может сделать для этих ублюдков, так это выразить им свое искреннее соболезнование по поводу безвременной кончины его друга и партнера Арсена, хотя… Быть может, они сгодятся для его планов. Ну, а пока Цезарь решил заняться вторым самозванцем — Гошей Минцем.

Цезарю донесли, что Минц зашел даже дальше, чем Арсен в своем желании свалить Папу. Гоша имел контакт с братьями Каблуками. Цезарь воспылал такой ненавистью к Гоше, что готов был немедленно отпустить с поводка и наслать на Минца своего исполнителя по кличке Буб. Но принял решение после того, как немного поостыл от охватившего гнева. По замыслу Цезаря, Гоша должен был остаться живым. Гоше повезло только потому, что дядюшка Цезарь считал его умным мальчиком.

Наблюдательный человек без труда заметил бы броскую перемену не только в походке Гоши Минца, но и в его выражении лица. Не скрылось бы от испытующего взора и то, что Гоша, выйдя из своего красного "форда", прямиком направился к выстроившейся близ казино в Форосе веренице иномарок и запрыгнул в одну из них. Эти поразительные перемены были понятны только сведущим. Для простых смертных ничего особенного не происходило. Ну вышел один громадного роста детина из красной иномарки, ему открыл дверцу другого автомобиля примерно такой же бритоголовый молотобоец, и детина заскочил в салон машины.

Разговор, происходящий в этой машине, многое бы прояснил для любопытных, но далеко не все любопытные отважились бы присутствовать в качестве свидетеля при этой задушевной беседе двух мафиози, быть в курсе тех дел, которые они обсуждали.

Еще совсем недавно Гоша Минц не был хромым, теперь он хромал. Совсем недавно Гоша Минц посчитал бы ущемлением своего достоинства прыгать к кому-то в машину, а теперь запрыгнул сам. Изменился Гоша после того, как его предупредили, что много на себя берет. От джипа "шевролет блайзер" — нового приобретения Гоши, осталось одно воспоминание. Минц чудом выжил, хотя собственноручно повернул ключ зажигания.

Чудом ли? Тот, кто подложил в машину бомбу, наверняка знал, что Гоша спасется, так было задумано. За десять секунд до мощного взрыва, который разнес джип в мелкие щепки, в салоне вспыхнул фейерверк. Подобно бенгальским огням зашипели искры. Минц среагировал быстро. Он выпрыгнул из машины. Тотчас последовал взрыв, который Минц созерцал, укрывшись в ближайшей канаве.

Последствиям этого предупреждения, наряду с многочисленными ожогами, сломанной ногой и взлетевшим на ветер джипом, было еще и то, что Гоша стал платить Цезарю; несмотря на очевидность факта, подручные Минца не стали утруждать себя поисками тех, кто покусился на жизнь их босса, кто надругался над дорогам автомобилем. Гоша понял…

Гоша понял, что этого делать не надо. И он изменился. Сначала, конечно, Гоша ходил хмурый. Досужие всезнайки, псевдоастролога предвещали разборку. Но Гоше сообщили новость: Цезарь нынче вась-вась с самим Бейсиком. Гоше посоветовали помалкивать, а то взаправду рубанут. До симферопольских братьев Каблуков, закадычных своих дружков, Гоша теперь, после такого фиаско, не мог достучаться. Каблуки не любили проигравших. Гоша не мог дернуться, он не ответил еще и потому, что потерял своего московского друга и покровителя Зураба Гонсадзе. Лишившись весомой поддержки, Минц загодя предположил, что без столичной крыши ждать ему проблем. Прибыв в столицу на похороны Зураба, Минц больше искал, чем выражал соболезнования по усопшему. Но что-то странное было в этой процессии. Похороны были пышные, но в то же время безликие. Даже те, кто был особенно близок к Зурабу, словно пребывали в коме, втихомолку поглядывая на Бейсика. По всему было видно, что Бейсик прибрал к рукам весь бизнес Зураба. Минц рассчитывал, коли так, то Бейсик заменит ему бывшего покровителя. Но Минц опоздал. У Бейсика уже был контакт с Цезарем.

Выбора не оставалось. Гоша в благодарность за оставленную жизнь присягнул, хотя и без особого энтузиазма, Цезарю на верность. Сейчас в машине он договаривался с Цезарем, сколько из того, что платят ему, он должен дядюшке Цезарю. Теперь вопрос стоял так и никак иначе.

Дядюшка Цезарь теперь не претендовал на роль Папы. На правах старшего и наиболее опытного он был Папой. Осталось урезонить Котов. Но эту проблему Цезарь собрался разрешить в свойственной ему манере — чужими руками. Цезарь или кто другой направил на группировку Котов людей убитого Арсена, об этом никто не знал. Налицо был результат.

* * *

Кот — бритоголовый великан — возглавлял сплоченную банду самоуверенных беспредельщиков, которую прозвали по кличке главаря — Коты. Их недолюбливали, но боялись. Иные из городских предпринимателей пользовались услугами Котов, если надо было кого-то постращать. Разборки, вымогательства и охрана — на этих трех китах зижделось финансовое благополучие Котов. Это были главные направления их разветвленной деятельности, но не пренебрегали Коты и банальным жульничеством вроде ломки денег. Их интересовала лишь сиюминутная прибыль. Поэтому они не спешили влезать в легальный бизнес. Коту хватало, что он состоял в паях с пятью второсортными барами и бомбил залетных. Коты не гнушались даже откровенным гопничеством. Они не прочь были поживиться в гостиничных номерах, где селились приезжие.

Коты держались обособленно от всех других рэкет- бригад. Крупные севастопольские дельцы старались не водить с ними дружбу. Кота игнорировали и считали для себя самым правильным не пересекаться с ним в делах, ибо можно было запросто попасть в неприятность Кот был из тех пижонов, которые в свои тридцать никак не могут остепениться. Ему до сих пор доставляло удовольствие вырубить случайного прохожего, который имел неосторожность огрызнуться. Кот взял в привычку держать личный столик в дискобаре "Крым" для себя и для своей бригады, за который не дозволялось садиться никому, даже если Коты отсутствовали. И самое главное, что отворачивало от Кота серьезных людей, — это его манера направо и налево болтать о своих подвигах. По этой причине Кот был авторитетом только в среде себе подобных и, конечно, в стайке гонористых юнцов, которые меряют уважение окружающих децибеллами понтов. Довольно крупная тусовка этих самых юнцов именовала себя Котятами. Они почитали за честь выдвинуться в Коты. Они подражали во всем своим кумирам и, как пионеры за дело, были всегда готовы. Кот был королем улиц, шоколадные миллионеры, поднявшиеся на опте турецких жвачек и сладостей, делали вид, что боготворят Кота. Он был, что называется, идолом хижин, а настоящие дворцы Кота не приглашали.

Цезарь пока не трогал Кота. Наверное, потому, что не хотел опускаться до разбора с гопниками. Такие придурки итак долго не живут. Но беда Кота была в том, что он оставлял за собой право появляться там, куда его не звали без приглашения. Долгие годы отсутствия сколько-нибудь действенного сопротивления его бригаде утвердили его во мнении, что он неприкосновенен и что любая выходка его Котов останется безнаказанной. Если на послужном счету его бригады появлялась мокруха, она всегда была неоправдана. Необязательно было убивать. Все можно было решить полюбовно. Однако Коты на разборках сами себя накручивали и заводили, убивали на публике, для демонстрации. Авторитет Кота креп. Но это был авторитет беспредельщиков. Городская элита не признавала Кота. И тот, в свою очередь, вынашивал планы потрясти кого-нибудь из крутых. Но даже блатные посмеивались над Котом, прилепив к нему: пальцы веером, кепка лебедем, на ногах фигушки, сопли пузырями. Кот злился. Он чуял нутром, что крупные воротилы им пренебрегают. На всех элитных банкетах и званых обедах обходились без его участия. Кота отстранили от высшего общества, и он затаил обиду.

Кот был единственным человеком в Севастополе из имеющих реальную власть в преступном мире, кто не присутствовал на похоронах Арсена. Но не был он на кладбище не потому, что местная знать сторонилась его. Кот не приехал сюда по другой причине. В этой вражде он был по другую сторону баррикад.

А дело было вот в чем. Неожиданно появившийся в Севастополе молодой толстосум Шарун искал дружбы с местными дельцами, убеждая, что места под солнцем хватит всем. Те, однако, в момент зачислили Шаруна в разряд врагов, видя в шустром нуворише сильного конкурента. Чужак пришелся не ко двору. И лишь в лице Кота Шарун нашел надежного, хотя и неотесанного союзника. Шарун оценил Кота, и Кот не остался в долгу. Ведь впервые миллиардер не чурался с ним общаться. Услуга, которую предоставил Шаруну Кот, отпугнула многих недоброжелателей, которые не прочь были напакостить чужаку. Кот порекомендовал Шаруну свою охрану. Несмотря на то, что банк Шаруна охранялся милицией, миллиардер не отказался от предложения и принял его с удовольствием.

…Бандюги Кота веселились в дискобаре "Крым". К голове лидера приставили "ТТ" в самый неподходящий для него момент. Он отправлял естественные надобности. Но люди Арсена не стали кончать его в ватерклозете и предложили Коту прогуляться:

— Надо же, не успел отложить личинку, тут и так воняет!

Кот пытался повести разговор в свойственной ему манере брыкаться. Однако комок в горле и ужас в глазах отражали страх, когда его впихнули в синий БМВ. В машине от Кота остались лишь его дурашливые смешки, он еще не верил, что его убьют, он все еще не мог взять в толк, что за его жизнь теперь никто не даст и ломаного гроша. И даже всесильный миллиардер Шарун вовсе не дорожил новым дружком. Людям Арсена нужно было отметиться в вендетте. Смерть за смерть. Слухов о том, что Кот замешан в смерти их босса, было достаточно. Особо разбирать долю его участия никто не собирался. Цезарь, просчитавший действия арсеновской группировки, убивал двух зайцев: Кот портил всю малину своими выходками, а бригада покойного Арсена, по идее, подлежала расформированию. Ее членов, вернее, тех из них, кто не захочет идти дальше со своей местью, Цезарь готов был приголубить и рассредоточить по разным отрядам, подчиняющимся ему. Он был убежден, что те из людей Арсена, кто не собирается угомониться, несомненно попадут в поле зрения Елены Родионовой, Матушки. А это неминуемо повлечет за собой их полный разгром.

Кот не мог выговорить ни слова. Он заикался и сопел, когда его поставили на край скалистого обрыва. Внизу была смерть, ощетинившаяся остроносыми шипами скал. А перед ним — ненавидящие глаза его убийц. Захлебываясь, он стал молить о пощаде, беспрестанно повторяя:

— Я не виноват, это киевская братва приложилась.

Люди Арсена из любопытства спросили:

— Кто?

Но Кот не знал ответа на этот вопрос. Напоследок Кота решили по-своему опустить:

— Ты ж у нас такой прикоцанный, а че с задом неподтертым ходишь? А ну вытирай свой грязный сральник пальцем, педрило! Пальцем!

Кот недолго артачился. Он сделал, что ему велели. Он надеялся, что его, опущенного таким образом, оставят в покое. Авторитет старой закалки никогда не променял бы свое имя на свою жизнь. А гопник, такой, как Кот, хватался за эту хрупкую соломинку. Но ему суждено было обрести вечность. В него не стрельнули, в него полетели камни. Камни швыряли до тех пор, пока Кот стоял на обрыве. Вскоре не камни летели в него, а он, уже без сознания, летел с километровой высоты на камни. Его тело, как туша подстреленного мустанга, билось о скалы. Размозженный о каменные глыбы труп приняло море.

Вина Кота была не выяснена. Тщательной разборки не было. Кота рубанули беспредельно, чего, собственно, и заслуживал беспредельщик. Этот дикарь был порождением времени, единственным правилом которого было отсутствие всяких правил. Он играл по этому правилу и доигрался. Для него игра закончилась бесславной смертью. Но у него тоже была мать, и она оплакивала родную кровиночку, Такими же горькими слезами рыдали матери жертв ее отпрыска, ушедших в мир иной раньше ее сына. Ведь Кот, бывало, убивал человека только за то, что тот ему не нравился.

Крым. Ялта

"Тарас Шевченко" пришвартовался в морском порту Ялты. Ялтинские участники организованной Цезарем встречи прибыли первыми. Приглашены были только двое самых богатых ялтинских дельцов — Иван Мохов и Савелий Петренко, которые держали в своих руках почти все туристические фирмы, в том числе и крупнейшую в Крыму — "Ялта-тур". В последние годы эти двое целиком погрязли в ворохе бумаг, въездных виз, загранпаспортов, таможенных деклараций, сознательно оградив себя от своего прошлого занятия, — торговли живым товаром. Приглашение дядюшки Цезаря вселило в них тревогу, что придется вновь вспомнить грязное прошлое. Они не хотели ввязываться в сомнительные предприятия, но понимали, что Цезарь, стоит ему захотеть, не оставит камня на камне в их прибыльном деле. Они были обязаны Цезарю, что тот позволяет самостоятельно делать бизнес и не лезет в компаньоны. А ведь реальной силой в Ялте после изгнания кавказцев был именно Цезарь. Мохов и Петренко лелеяли надежду, что суть встречи сведется к посильному взносу в общак. Своего мнения у них не было, они приготовились поддакивать Цезарю.

Из Керчи приехал Аркадий Матвеев. В отличие от элегантно одетых и сверкающих матовым загаром ялтинцев, Матвеев был мужиковат. В лице Матвеева дядюшка Цезарь имел надежного союзника, который полностью разделял показную точку зрения Цезаря о недопустимости влезать в крымские дела людям со стороны. Больше всего Матвеев боялся, что может объявиться кто-то проворнее и похитрее него, кто наложит лапу на контрабандный ввоз бензина из Новороссийска. Наряду с рэкетом это было главной статьей его доходов. Он срывал большой куш, воспользовавшись разницей цен на топливо в России и на Украине. Матвеев хозяйничал в Керченском порту, любой сколько-нибудь ценный груз не мог без его ведома отойти от причала; на этом берегу Матвеев умудрился посадить в кресло начальника морского вокзала своего племянника. По ту сторону он имел дело с начальником новороссийской таможни, которого с головой закопал во взятках.

Следующим подкатил "Вольво-940" цвета "дипломат" Станислава Вольского, малость согнутого, со впалыми щеками, седыми висками и тонкими черными усиками. Это был весьма образованный человек. В свое время окончивший юрфак Московского университета, владеющий в совершенстве английским и немецким языками. Заслугой Вольского было финансирование разведки нефтяных месторождений в Крыму. Он заключил контракт с американцами на бурение первых скважин. Крымская нефть по своему составу превосходила каспийскую. Вольский также опасался, что на полуострове могут появиться нежелательные конкуренты. Как деловой человек он понимал, что правительство Украины, находясь в состоянии полной прострации, неумело выкручиваясь из не поддающейся прогнозу ситуации с энергетическим кризисом, может наложить лапу на его бизнес. Вольский был ярым сторонником независимости Крыма. Наверное, еще и потому, что с такой же опаской он смотрел и в сторону России. Нефтяной промысел в Крыму был его детищем, и отдать свое дитя в чужие руки… Нет. Вольский не сделал бы этого, даже если бы ему пообещали золотые горы. Он знал цену подобным обещаниям.

В качестве свадебного генерала Цезарь задействовал адмирала. Правда, в отставке. Вице-адмирал Рыбкин стал состоятельным человеком еще в допутчевый период. Будучи заместителем командующего Черноморским флотом по тылу, Рыбкин изящно прокрутил миллионную сделку с полдюжиной списанных кораблей, отбуксированных в Индию. Ржавые посудины были проданы индийским "друзьям" как металлолом. Но на флотские счета капнула лишь крохотная дождинка обильного ливня, которым была скреплена сделка. Финансовый дождь и в этот и в последующие разы орошал другие счета и способствовал процветанию созданной под благовидным предлогом социальной защиты воинов, уволенных в запас, фирмы "Mop-Инвест". Перед Рыбкиным же уже не стояло проблем, чем заняться на гражданке. Цезарь в зародыше разглядел неиспользованный потенциал высокопоставленных расхитителей флотского имущества. Цезарь нуждался в человеке с такими связями, как у Рыбкина, хотя бы для того, чтобы краник топливной службы флота всегда оставался открытым и бездонная цистерна флотского топлива выливалась вечной струей. Когда Рыбкина взяли в оборот, людям Цезаря оставалось лишь подставлять под краник свою тару. Струя эта разбивалась звоном монет, но теперь эти деньги оседали на счета Цезаря. Таким поворотом отозвался переход Рыбкина на вольные хлеба. Но он не роптал, потому что не бедствовал. А его детище — "Мор-Инвест" — стало одним из учредителей нового банка, банка Цезаря.

Если б художник блуждал в поисках образа, олицетворяющего неподдельное счастье, то стоило бы ему взглянуть на сияющее лицо гостя Цезаря из Феодосии, человека в годах, Тараса Ступака, творец, не раздумывая, взметнул бы кистью и запечатлел на полотне портрет счастья с натуры. Ступака переполнял наплыв чувств. Он предвкушал, как отразится на его авторитете в Феодосии тот факт, что именно его, а никого-то другого, удостоили такой чести — пригласили на столь значимое мероприятие. Подумать только, он здесь вместе с самими братьями Каблуками, его пригласил сам Цезарь! Можно было не сомневаться, что с доброй половиной своих знакомых в Феодосии Ступак после возвращения с этой сходки перестанет здороваться.

Ступака привел на сходку к Цезарю не туго набитый карман, не вес в уголовном мире, его бригада насчитывала лишь девять человек, которым не выдалась возможность проявить себя в серьезном деле. На счету Ступака не значилось ни одной кровавой разборки. Но он был здесь. И привело его сюда… верноподданничество. Он обхаживал Цезаря, когда тот гостил в Феодосии, как угодливый лакей, шустро и с улыбкой, не разгибая спины. Ступаку доставляло искреннее удовольствие встречать и провожать Цезаря. Ступак гордился, что именно он, а не его ненавистный конкурент молодой Кеша Огурцов, с которым Ступак разделил не в свою пользу город, сопровождает Папу. Пусть теперь этот щенок где-нибудь обмолвится дурным словом, попробует назвать его прихвостнем. Пригласили не его, а меня — приятные думы нежно обдували Ступака, когда он ласково трепал за ухо мраморного дога, вольготно гуляющего по палубе. Это была собака Цезаря. Кто знает, может, именно благодаря этой четвероногой псине Ступаку так подфартило. Как-то раз Цезарь прилетал на вертолете в Феодосию развеяться, прихватив с собой двух догов. Цезарь знал, что Ступак содержит в городе подпольный тотализатор собачьих боев. Папа изъявил желание, чтобы его собаки поучаствовали в спаринге с бультерьерами. Ступаку легче было провалиться сквозь землю, чем допустить, чтобы его свинорылые убийцы, эти бесстрашные гладиаторы, превратили догов Цезаря в мясной фарш. Ступак извелся, наблюдая, как доги ластятся к незнакомцам. С таким характером оказаться в яме с бультерьером означало одно — смерть. И тогда ему в голову пришла спасительная идея: бультерьерам вкололи снотворное, и только после того, как лекарство подействовало, собак стравили. Доги Цезаря вышли победителями из поединка. Дядюшка Цезарь все понял, но он был доволен. А Ступак был сейчас более чем доволен. Да, он поистине был счастлив.

Отозвались на приглашение Цезаря и братья Каблуки. Каблуки никогда не выезжали втроем. Одного брата всегда оставляли в Симферополе, чтоб в случае чего было кому мстить. Пригласи их Цезарь буквально месяц назад, они бы сослались на неотложные дела. Еще чего! Ему надо — пусть сам приезжает. Но теперь Цезарь снова был в зените своего могущества. К то муже Каблуки теперь утвердились во мнении, что Цезарь стал наместником большого человека в Крыму и что этот большой человек рулит из Москвы. Каблукам было плевать, кто этот человек — Бейсик или еще кто. Им важно было одно: претендует ли кто на их кость, политики они сторонились.

Каблуки пришли к заключению, что Цезарь занялся именно политикой, что человек из Москвы наделил его очень большими полномочиями. Цезарь для своего московского босса гарант, что Крым был, есть и будет филиалом московской мафии. Но Каблуки стерегли только свое лакомство. Они не зарились на чересчур большие состояния. Так было спокойнее. Каблуки, радетели местных устоев, между собой осуждали Цезаря, говоря, что он продался москвичам. Но откуда им было знать, что в действительности дядюшка Цезарь занимает приблизительно ту же позицию, что и они по отношению к пришлым людям, правда, эта позиция не мешала Цезарю использовать ползающие в их среде слухи и решать под маркой Москвы свои дела…

Москвичам не нравилось, что киевляне оккупируют Крым: московские отцы считали, что никакие форс- мажоры и коллизии, будь то хрущевские переделы границ или суверенитет Украины, не дают хохлам права вмешиваться в дела исконно русские. Пусть хозяйничают в своем Львове и Ивано-Франковске. Крым — вотчина Москвы. Так вот, Каблуки считали, что проводником московской власти в Крыму поставлен Цезарь. Во всяком случае — пока, до политического разрешения вопроса о власти, и Цезарю было выгодно, что Каблуки считают так. Значит, они его боятся, лишним свидетельством чего и явился их приезд на сходку по первому зову. Несомненно, Каблуки думали, что Цезарь по крайней нужде может выписать из Москвы гастролеров.

Каблуки были слишком прямолинейными и излишне кичились независимостью. Цезарь же являлся носителем гибкой дипломатии.

* * *

Голопупые разнесли на подносах коктейли. Гости уселись за белые ажурные столики, расставленные вокруг бассейна. Цезарь, Хватов, два брата Каблука и прибывший из Москвы человек Бейсика устроились за одним длинным столом. Они смутно представляли собой нечто похожее на президиум. Открыл сходку Хватов. Он сказал:

— Прошу всех почтить память трагически погибшего Арсена минутой молчания.

Все встали и застыли в скорбной паузе.

Но теплый морской ветерок вмиг очистил палубу от скорби, смахнув ее за борт. Подмел ветерок и плоское лицо спикера. Распрямленные на мгновения от наигранного сострадания складки на лбу Хватова вновь сомкнулись гармошкой. Казалось, ветром сдуло носовой платок, сквозь который Хватов произнес первые слова. Потому что последующую свою речь он говорил совершенно другим голосом:

— Прошу садиться. Мне выпала честь открыть это собрание и выступить с речью. Я человек не красноречивый. Цицеронов у нас хватает. Но скажу одно. Раньше в Крыму был порядок и процветание, а сейчас из-за того, что у некоторых недоумков на башках повырастали короны, свой нос в наши местные дела суют люди со стороны. Они пользуются разбродом. В любом городе должен быть один Папа. Тогда все будет в порядке Один. А эти недоумки думают задницами. У них в голове вместо мозгов говно. Ну тогда пусть запишутся ко мне в очередь. Я им просверлю в башках анус, будет чем пердеть. Я все сказал. — Хватов опустился в кресло, пыхтя от злобы. На самом деле его злоба была всеобъемлющей. Направить ее в конкретную точку умел только дядюшка Цезарь.

Цезарь случайно поручил именно Хватову открыть сходку. Шутовская речь этого громилы предназначалась больше для человека Бейсика. С местными Цезарь предпочитал общаться с глазу на глаз, а москвич пусть думает, что сходка носит бутафорский характер.

Цезарю понравилось, что Хватов упомянул о людях со стороны. Пусть понимают эти слова как хотят. Однако Цезарь прекрасно знал, что присутствие человека из Москвы на сходке воспримут однозначно. Несомненно, большинство подумают, что, произнося "люди со стороны", Хватов имеет в виду киевлян. А ведь многие дельцы в Крыму считают москвичей такими же чужаками, как и киевских ребят. Но Цезарь так же хорошо знал, что хулить Москву не рискнет никто.

Цезарь увидел, как оживились гости. Все перевели взгляд на Каблуков. Братья сидели все с тем же безразличным видом. Тот, кто посообразительнее, сразу смекнул, что Каблуки заодно с Цезарем. "Видно, Цезарь что-то посулил Каблукам, раз эти уголовники изменили своему непреложному правилу держаться особняком и вступили с ним в союз. Такой альянс несокрушим", — примерно такие мысли вторгались в головы почти всех присутствующих, и кое-кому из гостей стало неуютно сидеть в удобных шезлонгах.

Цезарь встал, дабы разрядить атмосферу.

— Погорячился Ваня, — ласково произнес Папа. — Не рассчитал децибеллы. Мы здесь не для матов-перематов собрались, а спокойно пообщаться. По делу потолковать. Я благодарен вам, что откликнулись на мою просьбу приехать, оставили свои дела и семьи. Было бы лучше, если б мы съехались таким составом просто, отдохнуть от суеты, подышать свежим воздухом. Но, что греха таить, отдыхать мы привыкли каждый своим узким кругом. И только общие вопросы смогли нас заставить собраться за одним столом, обменяться мнениями, выработать общую стратегию. Сообща ведь всегда легче, чем в одиночку. Еще раз спасибо, что приехали.

Цезарь сел. Он сегодня правил балом. Сходка шла по его сценарию.

Цезарь не ставил перед собой задачи придать этой сходке статус этакой учредительной конференции. С этим всегда успеется. Его политические воззрения были размыты и неконкретны, он был человек дела и верил только в деньги. Но изобразить из себя политического деятеля требовал текущий момент. В Крыму и в России все настолько политизировалось. Цезарь не был удивлен, когда к нему обратились несколько влиятельных людей и предложили возглавить новую партию с ориентацией на местные интересы. Ему предложение льстило. Но не хватало ему еще партийной принадлежности. Политика — удел бедолаг. Однако он сознательно поддался уговорам. Согласно избранного курса: "Я ведь за тех, кто побеждает". И дабы увильнуть от непримиримых фанатов, скандирующих: "Кто не с нами, тот против нас!" — Цезарь задумал создать добренькую партию.

Это была удобная тактика, дабы воздержаться от всякого рода объяснений, обозначить свою позицию скупым образом, весь смысл которого в его бессмысленности. Никаких резких выпадов, обвинений и разоблачений, лишь призывы к христианскому миру и согласию. Такая практика не будет резать слух ни власти, ни оппозиции, даже если они поменяются местами. Под емкими словами "власть" и "оппозиция" Цезарь сейчас понимал москвичей и киевлян. Цезарь был из тех людей, которые не только замечают, но и анализируют чужие ошибки.

У него было свое особое мнение насчет пришлых людей. Однажды осенью 1992 года его ребята наехали на Илью Петрашева, открывшего в Севастополе отделение партии Русского национального единства. Цезарю не понравилось, что четверо из потенциальных бойцов, которых он приметил в спортивных секциях для своей бригады, поддались соблазну униформой чернорубашечников и вступили в фашисты. Но у Цезаря хватило мудрости оставить Петрашева в покое. Цезарь не стал громить офис фашистов. Иные подумали, что его остановил отчаянный вопль фанатика, который стал пугать Цезаря возмездием баркашевцев. Да нет… В этой угрозе правдоподобным был лишь плавающий зрачок в наполненных мокротой белках местного фюрера. Но Цезарь не захотел связываться, потому что дал себе зарок — не трогать говно. А еще он вспомнил об одном проколе Арсена, этого ублюдка, который возомнил о себе Бог весть что.

Однажды в Севастополь приехала прокутить награбленное бригада киевских бандитов, специализирующихся на откровенном разбое. Фестивалили всласть, гудели на славу, а когда окончательно выпотрошили карманы, объявились средь бела дня в ювелирном магазине, который открыл Арсен, сгребли золотишко в авоську и умотали домой. Арсен вычислил, у кого гостили гастролеры, киевлян опознали, Арсен раскопал даже их домашние адреса. И в Киев вдогонку помчалась команда, которой суждено было застрять в украинской столице навсегда. Умные люди раньше высказывались, что Арсен решает вопросы, как пожарник. А теперь откровенно говорили: "Арсен в Севастополе разобраться не может, лезет в Киев местную мафию щемить".

— Не щадит своих парней… — прошелся по Арсену Цезарь. А про себя лишний раз подумал, что гастролеров и пришлых людей, будь то блатные, приехавшие принять солнечные ванны, или отдыхающие от кровавых будней на крымских пляжах иногородние мафиози, нельзя недооценивать. Будь то даже самые заурядные гопники. За ними следует присматривать, к ним надо приставлять хвост и водить до убытия.

Пришлые люди могут чинить беспредел, потому что на крымской земле они кочевники. Нагадят и исчезнут. Их здесь ничто не держит.

— Наш покой нарушили пришлые люди. Мало того, что их никто сюда не звал, а они уже посягают на местные устои, которые мы с вами чтим, — держал речь босс из северного Крыма. Его слова были созвучны с мыслями дядюшки Цезаря. — Меня уже залетные из Днепропетровска второй год изводят. Разворошили почву под ногами. Палубу этого корабля меньше качает, чем крымскую землю после прихода незваных гостей.

Цезарь думал еще и о том, верно ли он определился со своей гибкой дипломатией. Быть может, стоило принять чью-то сторону… "И тут же подставить свой череп…" — осек он себя на мысли. Его московская "подвязка" в лице Бейсика помогла навести видимый порядок. Все рэкетиры теперь сносили долю в общак Цезаря. Но зато в городе появилась новая бригада. Пока это новое формирование находилось в стадии развития. Это Бейсик посадил здесь верного человека на будущее, потому что наверняка знал, что Цезарь юлит, что он никогда не станет облизывать пятки кому-то, так как слишком свободолюбив. Нового босса звали Игорь Зубов. Люди этого уголовника нервировали Цезаря уже сейчас своей хвастливой болтовней, мол, они сами по себе сильная организация. Но ничего поделать Цезарь не мог. Эх, если бы Бейсик не попросил его приглядеть за своими хлопцами! Цезарь чуял, что от этих бультерьеров в перспективе надо ждать неприятностей, что Бейсик посадил под его боком ребят на случай, если он переметнется к Родионовой.

Чутье Цезаря не подводило. Бейсик действительно планировал свалить его руками ребят Зубова после того, как раздавит Родионову. Этот шаг был лишь шажком в программе Бейсика: завладеть курортами Южного берега Крыма. Программа выполнялась по строго рассчитанному алгоритму, подпунктами которого было посадить в Крыму своего президента, сформировать из верных людей кабинет министров, протащить через парламент законопроект о ревизии приватизации крымских курортов. Ну а затем заняться их перераспределением. Цезарь пока не знал, что уже числится в черных списках у Бейсика. Бальзамом на сердце было то, что деньги Бейсика, которые могли купить все, не могли купить денег Родионовой. "Скорее всего, Родионова проиграет", — думал Цезарь. Но рассориться с ней окончательно было так же пагубно, как противостоять Бейсику. Цезарь по-прежнему рассчитывал, что сумеет договориться с победителем, сохранит "кормушку". Однако потихоньку, в тайне от окружения, переводил деньги на свой счет в австрийском банке "Хольцфольк". У Цезаря были плохие предчувствия.

Сейчас, когда гости дискутировали, Цезарь совсем не слушал их. Он, устремив взгляд в открытое море, вспоминал случай, как один аферист нажился на людской доверчивости. Сперва создал фирму, потом рассовал взятки управляющим нескольких коммерческих банков, дабы получить кредиты. Когда получил деньги, стал закатывать через прессу дифирамбы о своей сказочной платежеспособности, разыгрывать из себя преуспевающего дельца. Нагородил в интервью целую книгу басен о своих проектах, вплоть до сборки телевизоров "Шарп" в Севастополе. К мошеннику невозможно было дозвониться, секретарша заверяла, что директор на встрече то с французами, то с японцами, то с австрийцами. И вот, когда банкиры заикнулись о сроках выплаты процентов, мальчик подался в бега и уволок с собой миллион баксов. До сих пор ищут.

На счету Цезаря в Австрии миллион накапал уже в прошлом году. Был смысл задуматься о будущем. Особенно теперь, когда он явственно почувствовал, что его выживают.

А как же друзья, партнеры, с которыми работал столько лет? В этом дерьмовом бизнесе друзей нет. Вариант удариться в бега он держал про запас. Цезарь знал, что исчезнуть бесследно может только тот, кто располагает большими деньгами, чем тот, кто его ищет. В его случае возможность раствориться в мировом пространстве еще более затруднена. Личность Цезаря была куда заметнее, чем персона того афериста, что смылся с миллионом. К тому же Цезарь был в "системе". Он делал на ком-то деньги. Кто-то делал деньги на нем. Выпасть из этой "системы" означало подвести кого-то. Подводить партнера было нехорошо. То, что в последнее время происходило с Цезарем, противоречило его собственной логике. Надо же, он допускал мысль о побеге! Да, он запутался и потерял чувство реальности. Сейчас, когда слово взял босс из Судака, Цезарь поставил точку в своих размышлениях: "Из-под земли достанут. Но только Богу известно, кто победит. Родионова не слабее Бейсика. Вполне вероятно, что не он, а его его уроет".

— Крым — ухоженный, благодатный край, излюбленное место отдыха туристов, — сказал мафиози, представляющий Судак. — Во что его хотят превратить? В арену политической вражды, яблоко раздора между Россией и Украиной. Неужели вместе украинцы и русские не могут договориться полюбовно, сойтись на компромиссе? Могут… Ведь это же один славянский этнос, мы же православные, а не язычники точно.Я считаю, богатые люди Крыма должны объединиться в союз, если хотите — в партию. Мы обязаны стать связующим звеном примирения, взять на себя роль посредника в урегулировании спорных вопросов. Только мир и стабильность способны излечить крымскую экономику. Противостояние превратит Крым в Карабах. Так что, чтобы этого не случилось, чтобы Крым стал мостом согласия, а не яблоком раздора, нам нельзя воротить нос от политики. Разобщенность и безразличие приведут к тому, что с нами вообще перестанут считаться. Надо хоть немножко смотреть в завтра. В Крым никто не едет отдыхать, боятся. Наш курортник ломанулся в Сочи, Адлер, в Хосту, лишь бы не в Крым. Разве не так? Кому выгоден конфликт? Нам он не нужен, он больше нужен ребятам в Краснодарском крае.

Выступали многие. Высказался и Вольский. Позиция этого человека была наиболее близка Цезарю. Но Цезарь не ожидал, что Вольский наберется смелости говорить то, что думает, в присутствии москвича.

— Ко мне недавно приезжали друзья из Одессы, — сказал он. — Говорят, у вас в Симферополе и Севастополе обменных пунктов, как семечек в тыкве. Понатыкали через каждые два метра. То, что киевляне наводнили Крым банками, — процесс необратимый. Хотя что, у нас своих банкиров мало? Нуда ладно, чего уж там. Места под солнцем всем хватит, но вы поглядите, что происходит. Эти банки здесь не что иное, как гипертрофированные меняльные конторы и ростовщические лавки. Где серьезное инвестирование, где развитие запущенных неперспективных отраслей?

А налоги? Да что вам рассказывать? Киев буквально душит. Я считаю, оздоровление нашей экономики возможно, но при условии экономической самостоятельности. Крыму нужна государственность. Но дальше этого идти не стоит. Государственность — не этап, не запятая, после которой последует присоединение к России. Государственность — это точка. И заблуждается тот, кто думает иначе. Я не обманываюсь на этот счет. Конфронтация в Крыму неизбежна, если мы пойдем на поводу у этих горлохватов из РД К. Президенту будет чем козырять перед очередными выборами. Он пойдет на все, чтобы усидеть в кресле. Это такой сверчок — из политического трупа превратится в национального героя. Попомните мои слова. Если все пойдет в том же русле, то в 1996 году быть войне.

— Да, мы люди далекие от политики, — сказал Матвеев. — Мы люди дела. Но это не значит, что нам радостно созерцать то, что творится. В конце концов все это влияет на наш бизнес. Если на чей-то еще не влияет, то повлияет, будьте уверены. Самое страшное, когда к власти приходят голодранцы. Они рвутся к власти с одной задачей — нажиться за счет ее. Состоятельному человеку незачем наживаться за счет власти. Богатый человек будет править бескорыстно, он не купится на дешевку. Как ни странно, все идет к тому, что именно нищета сейчас в пике популярности. Поэтому я за создание новой партии, которая будет выражать интересы крымских предпринимателей. И возглавить ее должен дядюшка Цезарь, как самый опытный и уважаемый из нас.

Все проходило, как наметил Цезарь. Он долго готовился к этой сходке и заранее знал, кто и что будет говорить. Цезарь изловчился убедить москвича в спонтанности всех выступлений, втом, что эта сходка — не спланированный фарс, а создание партии — не его инициатива. Будь что будет, но в его положении самое верное блюсти нейтралитет и полагаться лишь на взвешенную рассудительность. Он взял заключительное слово.

— Ну что ж, партия, так партия, во имя мира и стабильности в Крыму мы должны объединить наши усилия. Зачем нам война — это верно. Ведь любой спор можно разрешить без злобы, по-христиански. Всегда можно договориться, найти компромисс. Надо друг друга уважать. Мы здесь собрались не для того, чтобы препираться с законом. Мы закон чтим, уважаем власть. Нас всех объединяет желание достичь мира в Крыму, и раз для этой великой цели необходимо создать партию, что ж, и я поддержу эту инициативу. Но хочу предупредить сразу — Цезарь не будет стоять в оппозиции существующей власти, какой бы она ни была…

* * *

— Идут, идиоты! — воскликнул Шарун, заприметив приближающуюся колонну манифестантов. — Терентьич, неужели нельзя раз и навсегда заткнуть этим крикунам рты? У тебя же для этих целей целый генерал-майор милиции есть.

— А зачем? — с философской риторикой изрек представитель президента Украины Ломов. — Они тебе что — жить мешают? Хай ходютъ! — ухмыльнулся он.

Демонстранты, обогнув Большую Морскую, на площади адмирала Ушакова закидали попутно тухлыми яйцами здание городского телевидения, обвинив телевизионщиков в том, что те продались израильской разведке "Массад". Они вышли на финишную прямую своего шествия — улицу Ленина. Трехтысячную толпу, охваченную единым порывом, подбивали прокричать хором народные трибуны, возомнившие себя вождями.

— Севастополь — Россия! Крым — Россия! — скандировали демонстранты, размахивая сине-красно-белыми полотнищами и флагами Республиканской партии Крыма.

Состав манифестантов был неоднороден. Национал- патриоты расширили цветовую гамму своими желто-черно-белыми знаменами, бабушки и дедушки предпочли другую символику. Они, уставшие спорить в собесе о соответствии размеров своих пенсий с реальным прожиточным минимумом, здесь преобладали. Старушки, воодушевленные собственной наглостью, явно ощущали свою значимость. Пенсионерские политические взгляды были очерчены однозначно — красные серпастомолоткастые стяги, портреты Ленина и Сталина. Лихой контингент, выбитый из колеи демократии, приветствовал инициативу организаторов завершить манифестацию митингов на площади Нахимова и массовым исполнением гимна военных лет о веющих враждебных вихрях и кровавом бое с врагом. Вышедших на улицу людей породнил новый образ врага — многоликий украинский национализм. Разношерстность демонстрантов никого не смущала. В одной колонне шли пареньки в камуфляжах из союза ветеранов Афганистана и чернорубашечники из Русского национального- единства, активисты Республиканской партии и коммунисты. Те, кто в Москве проводил бы свои сборища на разных площадях, в Севастополе выступали единым блоком, всех объединяла оппозиция к существующей власти, и никому в толпе, ведомой эйфорией массового психоза, не было дела до того, насколько долговечен и крепок возникший союз. Приверженцы различных движений напропалую твердили друг другу о необходимости символического акта гражданского неповиновения, суть которого сводилась к поднятию флага над госадминистрацией.

Решительнее всех были настроены бабульки, собственноручно сшившие из белых простыней и подарочной ленты с полсотни андреевских флагов. Творенье собственных рук было всего дороже, но на замене желто-блакитного флага на белый с голубым перекрестьем бабульки не настаивали. Вожди рекомендовали отстаивать российский стяг, они кричали: "Российский флаг вместо петлюровского!" Ни один смельчак не выявился исполнить подъем флага, но героические бабульки и не настаивали на этом конкретно.

Главный запевала, словно апеллируя к футбольным фанатам, выкрикивал:

— Черновил!

Толпа бесновато гудела:

— Нет! Руху! — Нет!

— Хмаре! — взбудораженный людским многоголосьем глашатай продолжал свой экспромт.

— Нет! — ревела толпа.

— Унсо!

— Нет!

— Киеву!

— Нет!

— Бендере!

— Нет!

— Трезубцу!

— Нет!

— Двуглавому орлу?

— Да!

— Севастополь — Россия! Крым — Россия!

— Черноморский флот — российский!

Небольшая стайка преклонных лет демагогов пока берегла голос. Они всенепременно стремились пустить слезу перед милицейским кордоном, окружившим госадминистрацию, разжалобить стражей порядка своими рабоче-крестьянскими заблуждениями о единстве народа и армии, имея в виду родную до слез милицию.

Горлохваты же, пробившиеся к толпе с одной-единственной целью, хотели испытать свои голосовые связки в необъявленном состязании с мегафонами вождей. Они упивались мыслью о предоставившемся случае наораться вдоволь за целый год, требуя "Ломова к народу" у стен госадминистрации, хотя все наперед знали, что никто из власть предержащих не выйдет, даже если очень сильно постараться и сорвать глотку.

Словом, в Севастополе все обстояло точь-в-точь так же, как несколькими годами раньше во Львове, идентично.

В Севастополе не изобрели велосипед. Привлечение народных масс к борьбе за власть — метод, проверенный веками, разработанный сценарий, который зачастую приводит к вожделенной власти политиков и который за редким исключением завершается скучным эпилогом для простолюдинов, доверившихся вождям. Обманутые надежды, безысходность и разочарование.

Транспаранты клеймили позором волюнтаризм Хрущева и его клики. Правозащитники Республиканской партии требовали денонсации указа 1954 года о присоединении Крыма к Украине, ругали крымский парламент, окрестив его марионеткой киевских панов, доказывали правомочность референдума о статусе республики.

Шарун и Ломов наблюдали за демонстрацией, глядя в узкие щели между створками штор жалюзей в кабинете миллиардера. Гул становился все слышнее, выкрики глашатаев — все разборчивее. Демонстранты приближались к центральному входу четырехэтажного офиса Шаруна, его штаб-квартире, одновременно являющейся зданием Христианского банка. Сверху им было видно все, зато их не видел никто.

— Никогда бы не подумал, что настанет такой момент, когда я пожалею об этом, — задумчиво произнес Шарун.

— О чем? — спросил Ломов.

— О том, что моя резиденция находится на улице Ленина. Если бы офис находился не в центре, мне бы не пришлось лицезреть эту картину. Но ведь кто-то же за это заплатил?

— Да брось, Антоша, все это несерьезно, — поспешил успокоить Ломов.

— Тот, кто за это платит, наверняка так не считает. А по-твоему, выходит, и Кот со скалы — тоже несерьезно. Когда человек летит с обрыва… он серьезен, как никогда.

— Сдался тебе этот Кот! Ты только себя компрометировал. Дружба с этим уголовником. Забудь о нем, тебе бояться нечего. Подозреваемые арестованы.

— Я знаю, взяли людей Арсена, но они-то убивали Кота с молчаливого согласия Цезаря, а ведь мы с Цезарем вроде как договорились сотрудничать. Он ведь знал, но не оповестил, что готовят эти сволочи.

— Где-то ты прав, — согласился Ломов. — Но схематизм и упрощение — удел роботов, а еще желтоперых юнцов, которые совсем не видели жизни. На тебя сделали ставку большие люди, ты уже не халдей, не шавка, ты — фигура, политическая фигура. А теперь давай посмотрим, как ты мыслишь, как ты быстро угадываешь, где враг, где друг. Как ловко ты расфасовываешь черное и белое. Ты делаешь это бездумно, на автомате. А как насчет полутонов, мой дорогой? И не обижайся на меня. Нельзя все понимать буквально. — Ломову показалось, что Шарун не слушает его. — Эх, молодежь, — снисходительно улыбнулся Ломов.

— Я слушаю, — раздался голос Шаруна. Разговор действительно занимал его, но то, что происходило на улице, было интереснее. У демонстрантов появилось корявое чучело в белой сорочке: "Долой Кравчука!" — кричали хором демонстранты. До офиса Шаруна им было рукой подать.

— Что-то у них Кравчук получился уж больно щуплый, — оценил Шарун. — Терентьич, а ведь это чучело — глумление над государственной символикой. Разве президент не символ государственной власти? Как ты можешь расценивать это безобразие?

— Сначала дослушай, а потом сам делай выводы, — занервничал Ломов. — И не перебивай… Так вот, ты все понимаешь буквально. Даже изречение "хлеба и зрелищ" ты истолковал примитивно. Да, Антоша, ты раздаешь бесплатный хлеб этим баранам, ты даришь им "Морские феерии", палишь из пушек, громыхаешь и пыхтишь. А они не ценят. Ты понимаешь под хлебом батон, а они сытость, достаток. Их батоном не купишь. Они засунут тебе твой же батон в горло. Ты говоришь: пусть спустят пар на фестивале звезд эстрады. Хватит у них пара и на программы, и на погромы. Хватит, дорогой мой. "Зрелище" для них — это досуг, возможность нормально отдохнуть, а не твои разовые концерты с Пугачевой. Ты злишь их, потому что они знают, что Пугачева уже спела и сплясала для избранных на закрытом концерте, откушала с богачами осетрины в твоем, дорогуша, кабинете. И получила пачку зеленых банкнот. Они давятся на площади, жрут глазами простыню видеопроектора, потому что вживую насладиться пением не могут, места достались лишь самым шустрым, а перед ними — заградительные кордоны морских пехотинцев и милиции. И ты думаешь, они скажут спасибо Шаруну? Вместо благодарности обвинят, что ты устраиваешь пир во время чумы. Что, съел? Да, с ними надо по-другому. Я делюсь с тобой только потому, что мы в одной упряжке. Если тебя не будет — мне не удержаться в кресле, если свалят меня — тебе никогда не достичь цели, ты не сможешь монополизировать экономическое пространство города. Тебе нужен я, чтобы прибрать к рукам все. Научись хитрить. Что за реплики журналистам: "Я не допущу, чтобы Крым ушел в Россию, даже если потребуется отдать все мои деньги". Ты открылся. Дал повод домыслить версию о происхождении твоих денег. Так тебе и поверили, что капитал ты нажил, торгуя розами или сдавая в аренду детские велосипеды на приморском бульваре. Вокруг одни дауны. Ну, конечно. А почему бы тебе не говорить этим писакам все наоборот, пусть голову ломают, закопай их в несостыковках, скажи, к примеру, обо мне что-нибудь нелицеприятное, обзови мудаком. Ты злишься на Цезаря, а он мудрее нас с тобой. Да, он снюхался с москвичами. Но мы должны простить, это дань обстоятельствам. Цезарь для нас — лучший из худших, меньшее из всех зол. В приватной беседе Цезарь как-то сказал мне, что не имеет ничего против унитарности Украины, целостности ее границ, и пригласил нас с тобой в политсовет своей партии. Что скажешь? Он хочет быть хорошим для всех, и все снисходительно относятся к этому его желанию.

— А московской братии он говорит другое.

— И мы с тобой не обязаны говорить одно и то же. Какая разница, что и кому говорим? Мы должны уметь говорить ровно столько, чтобы тебя устали слушать. Когда они устают, они засыпают. А мы делаем дела. Ты просто обязан платить дань пророссийским настроениям населения. Им следует говорить то, что им приятно слушать, уж поверь, отчета за слова никто не потребует. Ты хочешь, чтобы Матушка была довольна тобой, чтобы у тебя не было проблем с этим быдлом, слушай меня. Надо быть хорошим. Ты обязан усвоить урок. Цезарь втянут в политику постольку-поскольку. Он всего лишь бандит. А мы по уши в этом дерьме. И нам нужны голоса этих самых баранов. Кстати, это чучело — ты, а не Кравчук, присмотрись. Они тебя несут.

Шаруну стало не по себе, когда его глаза разглядели надпись на дощечке, которая болталась на чучеле, а уши проглотили мощный взрыв тысяч голосов. Люди шли под его окнами и кричали по слогам: "Шарун — вор!" Черная краска на дощечке скандировала вместе с демонстрантами той же фразой: "Шарун — вор".

— Кажется, они решили меня сжечь, — как полоумный прошептал Шарун, увидев, как один из демонстрантов принялся под всеобщее улюлюканье поджигать чучело. Сорочка вспыхнула мгновенно, торчащая на древке восковая голова с соломенным париком за секунду сгорела дотла.

— Шарун — вор! — орали демонстранты, остановив свое шествие прямо напротив центрального входа в офис. Шарун сопротивлялся подступившему желанию метнуть в толпу гранату. Ломов дружески постукивал его по плечу. Точно так же стучат по спине тому, кто подавился. Был повод подавиться Шаруну. Костью в горле застряла злоба. Вдруг звон разбитого стекла саданул по ушам. Хотел метнуть он, а бросили в него, пока лишь камнем в окно его кабинета. Увесистый осколок чуть не угодил в него. Шарун метался по кабинету, кричал как умалишенный:

— Арестуйте этих скотов.

Ломов уже отдавал приказ начальнику милиции:

— Арестуйте зачинщиков беспорядков и передайте дело в прокуратуру!

— И теперь ты станешь утверждать, что они все это делают как энтузиасты? — прошипел Шарун.

— Да нет, похоже, нескольким из них все же заплатили…

— Но кто?..

— Уж они-то этого не скажут точно. Я уверен, что тот, кто нанимал этого метателя, ему не представился. Можно только догадываться. Кто тебя так не любит? Пожалуй, многие.

* * *

Когда Борис входил в кабинет к Елене, он заметил, как суетился перед дверями начальник охраны Петылицын, пытаясь придать своему лицу печать смятения. Петылицын неловко улыбался и покашливал. Борис по привычке не видел его в упор, несуразность в движениях командира "Молотобойцев" не бросалась в глаза, иначе он не вошел бы так сразу, как обычно входил.

Ее не было в кабинете. "Наверное, в спальне", — Борис громко кашлянул. Безрезультатно. В голове бессознательно вырисовалась странность в поведении Петылицына. Ему все стало понятным, когда из спальни донесся испуганный мужской шепот. В сердце защемило. Борис знал, что Елена время от времени развлекается со смазливыми жиголо, он много раз видел, как к особняку подвозили нарядных красавчиков. Для него все эти женоподобные денди были на одно лицо. Она играется с ними, как с куклами. Обретя власть и деньги, она стала большой развратницей. "Как я с самого начала не разглядел в ней стерву. Сука!!!", — Борис старался подавить в себе ярость. Единственный способ заглушить эмоции — раздумье. Ведь он мужчина, он себя уважает и не допустит глупых приступов ревности, тем более что теперь они будут выглядеть еще бестолковее в ее глазах, чем раньше. "Она не заслуживает моей любви, но почему мне так больно? Возьми себя в руки. Смахни гнев с лица. Опомнись, у тебя, по сути, нет никаких прав на нее. Абсолютно никаких. Ты даже не был с ней в близости, ты только мечтал об этом всю жизнь. И не смог добиться. Хотя бы силой. Нет, парень, не хитри сам с собой. Ты бы не смог, потому что слюнтяй, потому что любишь по-настоящему и навсегда. Безответная любовь. Признайся сам себе — ведь безответная же! Страдаю только я, люблю только я. Она, правда, тоже любит, но лишь себя и свои проекты. Она даже боится привязываться к кому-нибудь из своих сладких мальчиков, не хочет привыкать и поэтому меняет их, как перчатки. Волчица — и благодаря этому многого добилась, а эти молокососы просто не в меру самолюбивые болваны". Так размышлял Борис, невольно прислушиваясь к потрескиванию дров в камине.

У каждого из этих юношей, выхоленных и зализанных гелем, здесь были свои интересы. В покои Матушки они попадали по-разному. Родионова занималась с ними любовью как бы между делом, но нельзя сказать, что она сквозь пальцы смотрела на эти связи. В таких случаях говорят: решила оторваться на старости лет, наверстать упущенное. Она сделала себе поблажку и почти не осуждала себя за этот грех, почти… Ей не нравились сексмашины с недельной щетиной, большие и волосатые, организм требовал нежных, ласковых мальчиков с правильными чертами лица, умными глазами, гладко выбритых, с красивой фигурой и ровными плечами. Такие мальчики тянулись к ней — еще бы, ведь Матушка считалась в городе чуть ли не самой крутой. Это было главной наживкой для любопытных юношей, готовых трахнуть даже трехсотлетнюю черепаху Тортиллу ради сомнительной возможности одним махом сменить дно на седьмое небо. Вряд ли жизнь этих симпатичных мальчиков до знакомства с влиятельной леди можно было считать дном, но в силу сопоставления с роскошью и расточительством Матушки и ее бесшабашного окружения, вследствие юношеского максимализма, среднего не было дано, то было дно, а это — круто. Точно так же вряд ли уместным было сравнение блистательной Родионовой с Тортиллой, вербовщики особо не утруждали себя, оказывая ей услуги, "мадам" была супер. Если кому-нибудь из жиголо дозволялось присутствовать в свите Родионовой на приеме нового дома моделей, на вечернем рауте в каком-нибудь загородном особняке или откушать со шведского стола на закрытой премьере в театре Шевченко, пережевывать там деликатесы на расстоянии вытянутой руки от спикера парламента, а то и перекинуться с ним словцом или поболтать ни о чем с Софией Ротару, — так вот, если случалось такое, то в упрямые головы этих эгоистов клином всаживалась тревога о том, как бы удержаться, не сглупить. Разве можно сравнить речные прогулки по Днепру на белых теплоходах с почти стопроцентным ударом промеж глаз от набычившегося идиота в дешевом дискобаре? Ощущения настолько непохожие друг на друга! Оттого и понятно, почему мальчик, почувствовав вкус такой жизни, так цепляется за приобретенное положение, хотя, конечно, прекрасно знает, за кого его здесь держат. Но им было достаточно, что только за глаза их наградят нелестными эпитетами, "альфонсами" или "проститутками", деньги им дают, а там поглядим, как говорится. Может, и пристроят где. А пока можно и крылья расправить, перья распушить, выглядя барами перед шлюхами, что курят на той же палубе теплохода, — они-то не знают, что это за стройные, с иголочки одетые парни, при ком-то они или сами по себе. Да, черт возьми, какая разница — ребята могут себе позволить валютный бар и первоклассную каюту.

Самым ненавистным из всех любовников Родионовой для Бориса был один высоченный брюнет по имени Юра, со смуглой гладкой кожей, чуть раскосыми глазами и прямым носом. Борис считал его самым хитрым и потому готов был убить его первым. Хитрость и коварство этого юноши, по мнению Бориса, заключались вот в чем. Он отказывался принимать от Родионовой деньги, проникновенно говоря ей о том, что с любимой женщины ни денег, ни подарков брать не будет, что для него высшее наслаждение быть рядом с его обожаемой королевой, что большего для него не надо. Словом, лепил из себя любовника-мученика, всем сердцем любящего и рассчитывающего на взаимность, не забывал иногда пустить слезу. И так искусно вошел в роль, что заставил поверить многих. Что касается Родионовой, то ей, по крайней мере, была интересна эта игра. Юноша врал очень технично. Борису это действо было отвратительно. Ну, а парню все это не мешало получать от своей королевы денег и подарков больше всех. Единственное, что не учел юноша, так это то, что у его королевы при таком богатстве выбора альтернатива таки была. Плюс жажда новизны, и ничто не вечно под луной. Мальчишка стал надоедать. Сегодня Родионова решила устроить с ним прощальный вечер и одарить его последним презентом на память. В фавориты попал легкомысленный жиголо, выполняющий свои постельные обязанности Холодно, без лишних вздохов. Новый мальчик довольно сносно имитировал независимый нрав и более-менее ровно строил из себя Бельмондо, который нарасхват. Подобная самоуверенность, почти правдоподобная, не сходящая с лица маска безразличия, плавно переходящая в кислую мину, — это была новая постановка взаимоотношений со своей благодетельницей. Это было новое веяние, новая волна, именно то, чего требовал текущий момент. Паренек угадал и выбрал нужный стиль поведения. Делал вид, что не дорожит хозяйкой. Хотя делал это очень осторожно, не перегибая палку. На самом деле ему было очень трудно, а то, что Родионова и с этим пареньком играла белыми, было очевидно. Новые правила были интереснее для нее потому, что подкупали своей новизной. Ею, видите ли, не дорожат! Однако исход был предопределен. Либо ей надоело бы это, либо, но в том случае, если б она почувствовала, что привыкает к человеку, — пинок под зад. Парню бы повезло, если бы пинок был образным, а не наотмашь. Не хватало еще сердечных дел. К сердцу Родионовой путь преграждал разум. Себя убеждала в том, что она умеет не давать волю чувствам. Она считала себя одиночкой. Такой же одинокой волчицей представляли ее другие. Но сердце неподотчетно мозгу, пульс Родионовой бился учащеннее, когда она думала о своем материнском долге. Она понимала, что разврат, которому она предается с мальчиками, по возрасту такими же, как ее сын, — это большой грех. Но что-то черное внутри отбрасывало покаяние каждый раз, и с каждым разом все легче и бесцеремоннее. И она снова не осуждала себя за этот грех. Почти.

Зато за двоих осуждал Елену Борис. Он каменным истуканом стоял в пустом кабинете, застряв на мысли, зачем он сюда пришел. И если бы не видеокассета, которую он держал в руке, то не скоро бы вспомнил. Соберись, возьми себя в руки — злость встряхнула его. Эта сука так думает, что на ней свет клином сошелся. И больше всех в этом виноват, конечно, он. Повернуть бы время вспять, возвратить все назад.

С каждым годом она становилась все дальше и дальше от него, теперь она чужая. Она втянула его в грязь, она сделала его таким. "Зачем ты держишь меня у себя под боком? Я теперь для тебя не мужчина, а советник, стерва конченная. Будь ты проклята, тварь. Я тебя ненавижу. Господи, накажи ее, накажи эту машину и верни ей человечность. Или ты мстишь мне, наказываешь меня за мои грехи? — Борис закрыл глаза. — Мне больно".

Он вдруг захотел выскочить отсюда, но остался: "Какова ты, тогда не вышел сразу, сколько простоял здесь, идиот. Сейчас она выйдет, главное, чтобы речь была связной, дело ведь действительно серьезное, а ты думаешь… О чем ты думаешь? Что, мало у тебя было женщин?.." Самоуспокоение такого рода обычно действовало, когда он думал о Елене наедине с собой, но в этот момент дверь спальни откатилась по рельсикам в сторону. Вышла Елена Родионова. Она была в длинном махровом халате небесного цвета, туго завязанном на пояс, волосы были распущены. Губы чуть вспухли и порозовели. Прищуренные глаза привыкали к свету. Там, в спальне, на кровати нежится какой-то сосунок. А может, убить его при ней, чтоб знала, а ее трахнуть наконец? Избить, как суку, и трахнуть!

Борис не сделал бы этого, но сама мысль, что в принципе сделать это он может, его порадовала и немного успокоила. Он готов был говорить, ему надо было что-то говорить, о чем-то спорить. Она не должна видеть его замешательства. Хватит, прошли те времена. Благо, было о чем говорить, а с тоном он как-нибудь сориентируется.

— Вечер добрый, Лена. Я не вовремя? Ты уж прости, дела привели. У нас возникли проблемы в Крыму. События там разворачиваются не по нашему сценарию.

— Не тяни резину, говори толком, по существу, — обрезала Родионова и опустилась, тяжело вздохнув, на кресло у камина. Она резко швырнула в топку полено, ей не терпелось узнать, какие вести из Крыма принес Борис. Крымские дела с недавних пор приобрели для Родионовой особый статус. Она считала затеянную игру на полуострове проектом своей жизни. Это была крупная авантюра, имеющая все предпосылки к успеху, и не ввязаться в нее означало для Матушки жалеть после об этом и клясть себя за упущенный шанс сделать нечто великое. Она неестественно медленно моргала, напряженная и готовая слушать. Борису же показалось, что в мыслях Лена все еще в спальне. Он так и не научился понимать ее выражение лица.

Борис начал с фактов.

— В общем, дела такие. Только что получен факс от севастопольского филиала банка "Эльвира" и Христианского банка. Крупные кредиторы не возвращают деньги. Один потерялся, другой пошел в отказ, говорит: "Не брал взаем", — и что будет разговаривать только через суд. В обоих случаях залог оказался фиктивным. Получено сообщение от наших друзей из службы безопасности. Цезарь, на которого мы смотрели вполглаза, собирал сходку на теплоходе "Тарас Шевченко". Кот приказал долго жить. А начальник УВД, видно, кормится из двух лап. Буквально час назад я разговаривал с ним по телефону и вынес из этого разговора одно: на ментов нам лучше не рассчитывать. Лена, я, честно говоря, считаю ошибкой, что мы сунулись в Крым в тот момент, когда и так дел невпроворот. Никогда не было столько политики.

— По этому поводу мы уже общались, и тогда, кажется, я сумела тебя убедить, — перебила его Родионова. — Но я смотрю, как только запахнет жареным, тебя сразу тянет в кусты, Боря. Политика — это наш козырь, мы, а не наши враги, проводники политики государства на полуострове. Мы в глазах президента сила, способная умерить пыл сепаратистов.

Услышав такое, Борис изумился. "Зарвалась", — подумал он. Родионова продолжала:

— И этим надо пользоваться. Усвой же наконец простую истину. Нужно ловить момент. Все институты власти в Крыму наши — служба безопасности, суды, правоохранительные органы, таможня, налоговая инспекция, телевидение, парламент, законодательство. За счет нас президент убивает двух зайцев. Мы насаждаем в Крыму украинскую автокефалию. И главное, собственно, ради чего мы полезли туда, — мы налаживаем кредитно-финансовую систему, полностью подотчетную Киеву, открываем филиалы киевских банков. Мы провозглашаем, что успех любого бизнеса в Крыму зависит от лояльности к законам Украины. Это должна сделать я, потому что если это не сделаю я, за это возьмутся другие. Курорты — главный приз.

— Ну хорошо, новые рынки — новые горизонты, новые филиалы, — занервничал Борис. — Карманный представитель президента, купленный с потрохами, талантливый протеже. Балабол твой протеже. — Борис вставил кассету в видеомагнитофон. — Сейчас полюбуешься, Леночка, что мелет твой сосунок. Брифинги, пресс-конференции, диалоги в прямом эфире. Крутой, мать его! — завелся Борис, «разгоряченный долгой паузой и наставительным тоном Елены. — Так вот этому крутому все стекла в офисе побили, и кто бы, ты думала? Бабушки и дедушки с красными флагами и портретом Иосифа Виссарионовича. Корабль своим именем назвал Антон Шарун — человек и пароход, засветились на нашу голову. Ты, Лена, извини, но зачем ему там этот "линкольн"? Ах да, забыл сказать. На днях к нему в ресторан нагрянула целая свора жулья. Отобедали досыта, нахамили и не расплатились, сказали уходя, что угощались в кредит покойному Арсену и что будут ходить регулярно. Мало у нас в Киеве дел? Лезем черт знает куда, — выругался Борис и нажал на плей.

Родионова промолчала. На экране появилось скуластое лицо Антона Шаруна, сверкающее на фоне трехметрового Иисуса Христа мозаичной кладки. Он отвечал на вопросы журналистов в своем кабинете управляющего Христианским банком. Почти после каждой фразы Шарун облизывал губы. Он явно увлекался с ответами, иногда не выслушав до конца заданный вопрос, продолжая отвечать на предыдущие. Если бы с именем этого человека не связывали большие деньги, то давно окрестили бы его пустомелей. А так словоохотливость Шаруна можно было преподнести как небывалую уверенность в себе, и дерзкую смелость, и бесшабашную откровенность. Ничто так не льстит, как откровенность человека, облеченного властью. Знакомый постулат срабатывал. Журналистка изощрялась в каверзности, бессознательно надеясь, что сам Шарун по достоинству оценит хороший вопрос.

Родионова смотрела видеозапись с неподдельным интересом. Шаруну был задан вопрос: почему основанный банк называется Христианским.

— Потому что одним из его учредителей выступила крымская епархия, — Шарун позировал перед видеокамерой, считая одинаково важным то, как он будет выглядеть на телеэкране, и то, что он будет говорить. А говорил он в своей обычной манере: — В наше время только церковь может быть гарантом стопроцентной надежности, не случайно Христианский банк — единственный на всей «территории СНГ, обеспеченный собственным золотым запасом. Имеется в виду золото церквей и мои личные фамильные украшения, доставшиеся мне в наследство от моей матери. Моя мать принадлежала к древнему дворянскому роду, генеалогическое древо которого берет начало со времен царствования Павла И. Революция застала наше семейство врасплох в одном из уездных городов Тамбовской губернии. Но, к счастью, фамильные реликвии и ценности удалось спрятать в тайнике. И лишь теперь, спустя десятилетия, я, как единственный законный наследник, могу без страха заявить, что обладаю бесценными сокровищами, которые служат залогом и талисманом процветания Христианского банка. Хотите взглянуть на драгоценности?

У ошеломленной журналистки перевело дыхание. Тогда Шарун подошел к сейфу и вытащил оттуда вычурный малахитовый ларец, усеянный изумрудами. Он небрежно открыл его и стал сам протягивать журналистке браслеты и ожерелья. Спустя мгновение она вышла из столбняка, связанного с неожиданным прикосновением к такому богатству. Миллиардер великодушно разрешил ей примерить перстень с голубым сапфиром, отделанный белым золотом. Оператор и до этого не дремал, успевал запечатлеть в кадре золотой браслет и перстни, что были на руках у Шаруна. Теперь же он снимал крупным планом содержание ларца.

Борису было интересно, как отреагирует на эту хвастливую выходку своего протеже Елена. Она была невозмутима. Дальше следовали вопросы о "линкольне": откуда он, сколько стоит и зачем в таком маленьком белом городе такая большая черная машина? Неужто недостает "фордов-скорпио" и "мерседесов"? Шарун ответил, что Торговый дом сотрудничает со многими зарубежными фирмами, а там принято не только встречать, но и провожать по одежке. Он убедился в этом на личном опыте. Любая уважающая себя фирма должна иметь одну, а то и нескольких представительских автомобилей, и Торговый дом Шаруна не исключение. "Мы должны встречать наших партнеров в аэропорту только на "линкольне", — сказал Шарун. — Это так же обязательно, как то, что на руке владельца Торгового дома должны быть часы "Ролекс" с золотым браслетом, и то, что от него должно веять одеколоном "Ив Сен Лоран". О цене "линкольна" не осведомлен, так как принял его в дар от одной киевской фирмы, с которой у меня устоявшиеся партнерские связи. — Жареному коню в зубы не смотрят", — схохмил перед камерой Шарун и в очередной раз облизал губы, довольный пришедшей на ум поговоркой.

Борис искоса поглядывал на Елену, она была все такой же непроницаемой.

Один за другим посыпались вопросы:

— Взрыв автомашины напротив универмага Торгового дома взбудоражил город. Что это было, и найдены ли преступники?

— Официально не найдены, — Шарун нахмурился и сморщил лоб, изображая угрожающий вид, затем выдержал паузу и добавил: — Царство им небесное. Скажем так: это была попытка рэкета. Сразу оговорюсь, рэкетиры не особенно трогают миллиардеров. Ну что мешает мне, к примеру, заплатить другим людям, чтобы оградили меня от вымогателей. Так что контингент, с которым работает рэкет, — это миллионеры, а не миллиардеры.

— Вы открыли собственную газету — это дань моде или начало политической карьеры, а может быть, рекламный трюк?

— В рекламе мы не нуждаемся. Достаточно тех концертов со "звездами" первой величины в Севастополе, что мы устраиваем. Алла Пугачева, с которой у нас дружеские отношения, в интервью швейцарскому телевидению сказала, что лучше, чем в Севастополе, ее нигде не встречали. Разве можно придумать более действенную рекламу? Просто к прессе у меня особая слабость, я люблю объективную информацию. Представьте, приходит недавно корреспондентка одной из центральных газет, говорит: "Мы готовы опубликовать с вами интервью за некоторую сумму". "Ну, почему бы нет? — говорю. — Только вот как на меня посмотрят власти, премьер-министр Украины, мой хороший знакомый, понравится ли ему такой контакт с московской прессой?" Она говорит: "Не беда, перечислите деньги на счет днепропетровского коррпункта". А если честно, то продажность прессы начала меня бесить; когда Торговый дом был спонсором городской газеты, на ее страницах печатали только хвалебные оды в наш адрес, перестали субсидировать — ушаты грязи. Я, кстати, буду подавать на них в суд. Нужна своя газета, хотя бы для того, чтобы отбиваться от недоброжелателей и завистников. Что касается политики, то у меня три любимых политика — президент Украины, председатель Верховного Совета Республики Крым и представитель президента Украины в Севастополе.

Родионова искала глазами пульт дистанционного управления. Шарун говорил именно так, как она учила его. Детальный инструктаж пошел на пользу, парень оправдал все надежды, он был смышленым. Не его вина, что все складывалось не лучшим образом. К чему Борис устроил этот просмотр? То, что сделали в Крыму наши враги, очень серьезно, но не смертельно. И не из таких переделок выезжали на белом коне. Война как война, она сумеет себя защитить. Наконец, она нащупала руками пульт, выключила видеомагнитофон и взяла из пачки сигарету.

— Как тебе нравится его болтовня? — не скрывая раздражения, спросил Борис. — Не зачастил ли он с демонстрацией своего фэйса по "тиви", что ему мешает отвечать на вопрос односложно, он же людей дразнит, я не говорю — роет себе могилу. Хорошо бы если б только себе. — Борис торжествовал про себя, что проблемы оторвали Елену от альфонса, хотя прекрасно знал, что решать их придется и ему.

— Я думала, что на десерт ты приготовил нечто сногсшибательное, а ты просто решил показать мне кино. — Родионова вытянула ноги на пуфик, глубоко затянулась и медленно выпустила тонкую струйку дыма. — Мой рабочий кабинет и так имеет странный интерьер. У кого в кабинете стоит концертный рояль, а теперь вот мой советник настаивает на превращении моего рабочего кабинета в видеосалон. Не стоит расходовать время на ущербный бизнес, если, конечно, вы не человеке бульвара Капуцинов. Тогда, пожалуйста, из любви к искусству я могу пойти вам навстречу. Штатный тапер у меня есть, отчего же не завести штатного киномеханика?

Это была откровенная издевка. Борис посинел от злости. Уже в который раз Елена таким образом ставила его на место. Она всегда разговаривала тихо, и чем тише был ее голос, тем жестче был смысл фраз. Когда она хотела выбить человека, с которым общается, из колеи, она говорила очень тихо. Сейчас был именно тот случай. Однако Родионова, увидев, что добилась своего, сменила интонацию:

— Твое недоумение и настороженность непонятны. Когда мы начинали в Киеве — мы не афишировали себя. Теперь мы меняем тактику, на что ты реагируешь болезненно. До сих пор ты сомневаешься, Боря, а я не хочу, чтобы ты утонул в собственных сомнениях. Они только мешают делу. Обратной дороги нет. Мы не подпольщики. Полная легальность, четко очерченные цели. Ничего страшного не произошло, естественно, наступили кое-кому на мозоль, а надо было давить сразу. Роланда пока придержим. А то он сгоряча докажет миру, что конец света возможен в отдельно взятом городе. Поручим дело Петылицыну, пусть берет своих "гоблинов", дадим ему еще пару проверенных ребят из ЦСБ, и договорись с этим Бульбой из УНСО, пусть даст несколько своих фанатиков. Он не знает, как отблагодарить меня за те контейнеры с оружием, когда Лисовский выезжал на границу подмазать таможню. Бульба не мог по-нормальному сунуть взятку, таможенники подумали, что их прощупывает БеСпеКа — и ни в какую. Лисовский разговаривал от моего имени, у него взяли деньги. Теперь их черед оказать нам услугу. Бульба хвастался своими снайперами, которые вернулись из Грузии и выполнили, по его словам, личный заказ Шеварднадзе — ликвидировали какого-то типа, на котором облажались даже наемные киллеры. Дадим этих стрелков на усиление Петылицыну и наделим его всеми полномочиями. Пусть вышибет всех врагов наших из Крыма, пусть разберется там с Цезарем, его позиции меня настораживают. Вообще, снаряжай бригаду и отправляй завтра утром. Экипируй людей под спортивную команду, чтобы все в одинаковом были. Устрой в Крыму спартакиаду. Да позвони, чтобы встретили и позаботились о том, чтобы все было без засветки. Держи меня в курсе.

— Стало быть, война… — Боря все еще был не в своей тарелке, но перемолов услышанное, он представил себе такое, от чего был не в восторге. Задав вопрос, Борис сразу пожалел об этом. Во взгляде Елены он прочитал негодование. Она вновь заговорила очень тихо:

— К чему договариваться по нескольку раз об одном и том же, выкраивать у кого-то уступки, если можно забрать все разом. В свое время я шла на переговоры, когда чувствовала, что меня прижали и что я пока не собралась с силами, чтобы драться. Сейчас другая песня. Я вхожа в самый верх, ты прекрасно знаешь, И что бы мои люди ни делали в Крыму, для этой аудитории я всегда смею преподнести сделанное в выгодном свете. Вспомни, когда мы наводили справки о крупнейших дельцах Крыма через БеСпеКу, проходила информация, что некоторые из них через подставные фирмы финансируют пророссийское движение в Крыму. Так что есть повод шлепнуть кое-кого как неугодных державе врагов. Пусть считают меня бандеровкой, сейчас это модно. С УНСО дружбу вожу, чем не бандеровка!

Борису показалось, что Елена развеселилась, ее тон стал слегка задорным. Так виделось со стороны, на самом же деле, когда Родионова хотела окрепнуть в собственной правоте, то размышляла вслух, растолковывая трудные ребусы не столько для других, сколько для самой себя.

— Теплое море — мечта всей моей жизни, я буду там хозяйкой. Построим терминалы, международный аэропорт, новые фешенебельные отели на Южном побережье. А до этого заполучим уже действующие курорты. Опыта нам не занимать. Да, я согласна с тобой: много политики. Я сама старалась избегать ее, но оказалось, и политическую карту можно кропить. Киев пока выигрывает у Москвы спор по Крыму. Скажи на милость, к кому побежит наш президент, если состоятся там свободные выборы и победу одержат российские ставленники? К нам, дорогой мой. К нам. Он и так закопался в дерьме. Если еще и Крым проворонит — сам превратится в дерьмо. Я ему нужна, ведь со мной можно болтать неофициально, можно попросить, чтобы я устроила серию шумных убийств, пару эффектных взрывов, нагнала страху на зевак. Он может пустить пыль в глаза общественности моими руками. И вот тебе, пожалуйста, у парламента все основания ратифицировать конституционное право президента, ввести в Крыму прямое президентское правление. Да, в связи с разгулом преступности и правовым беспределом. Хотя мне кажется, эта лиса легче обкакается у всех на виду, чем сделает что-то в этом роде.

Что ж, безвыходных положений не бывает, сделаем разворот на сто восемьдесят, изобразим верноподданнический экстаз, какая нам разница, проукраинский председатель Верховного Совета или пророссийский президент. Правда, последний наверняка не будет ручным. Но для нас сейчас главное — выбрать время и укрепиться на полуострове, пока путь туда из России наглухо закрыт, — все это она выпалила на одном вдохе, не видя перед глазами ничего. Борис почувствовал в ее голосе какую-то нездоровую одержимость. Родионова, расслабившись, заговорила снова, уже обращаясь к Борису: — Ну что, все еще сомневаешься? Не нравишься ты мне в последнее время. Неужто стареешь? Рановато. Или устал? Нет, Боренька, ты уж извини, без тебя как без рук. А может, личные проблемы?

Она спросила это между прочим и наверняка продолжила бы так: "Подыщем тебе красивую девушку", — или: "Пора тебе, наконец, обзавестись женой". Борис взорвался, он хотел кричать, но сердце продиктовало устам ответный вопрос:

— Не слишком ли много времени ты мне уделяешь? Ведь тебя там ждут, — напряженным голосом спросил Борис, кивнув на дверь в спальню.

Родионова изумилась, заметив, как наполнились влагой глаза Бориса. "Это уже чересчур, второй случай на день", — подумала она. — Столько времени прошло, а он еще не переболел мною. Нет, с этим пылким влюбленным надо что-то придумать. Потом. По два раза на день решать амурные вопросы я не в состоянии. Этот Юрочка в спальне тоже плачет, как девочка. Надо быть жестче, надо отправлять сразу, не устраивать прощальных вечеринок. Сейчас выпровожу этого кукловидного любовника, в конце концов за удовольствие заплачено. А как быть с Борей? Да никак. Поставить его на место — и баста".

— Я сама разберусь, где и кто меня ждет, — ледяной взгляд Родионовой обдал Бориса холодным ветром. Это говорила Матушка. — Ты находишь, что я уделила тебе много времени? Тогда впредь твоя персона не будет удостаиваться такой чести. Ты утомился. Вместо того, чтобы давать дельные советы и помогать, ты лишь споришь и сомневаешься. Иди и выполняй распоряжение. Слава Богу, в тебе еще не умер исполнитель. Да предупреди Петылицына, чтобы не было утечки информации. Все, я вызову тебя, когда созрею для общения с тобой. Не смею вас задерживать. — Не простившись, Родионова повернулась к камину лицом, взяла со стеклянного столика колокольчик и позвонила. Явился лакей, она приказала вызвать тапера.

Борис уже выходил из кабинета, как вдруг заметил боковым зрением, что из спальни высунулся альфонс. Ему стало еще сквернее, когда он пригляделся к показавшейся фигуре. Это был ненавистный ему Юра, почему-то одетый и какой-то то ли мокрый, то ли заплаканный. Борис вышел, хлопнув дверью. В голове был шум, как в рапане, он проклинал себя за слабовольность, за то; что не может вычеркнуть Лену из своей жизни. Он шел делать то, что велела Хозяйка, и вспоминал, как давно он пытался ее удержать, говоря ей, что сделает ее королевой. Тоща он был никем, он был простым садовником, а кто он теперь — тоже никто, исполнитель чужой воли. Нет, он исполнитель ее воли. Откуда у нее эта патологическая одержимость, всего ей мало! Может, сказывается обделенность молодости, а может, надломленность в психике — следствие того самого злополучного шантажа, в результате которого она оказалась в Киеве. Она хочет доказать сама себе, что она без постороннего вмешательства представляет из себя женщину, равной которой нет. Она себя любит и своим манерам выражает любовь. Она несчастна, и он должен быть рядом, он будет делить любовь к ней на двоих с ней самой. Кто из них двоих любит ее больше, докажет время. Он уже столько задет, что готов ждать всю жизнь.

Следом за Борисом Родионова сопроводила надоевшего жиголо, ей осточертело слушать мурлыканье распустившего нюни юношу. Хотелось побыть одной, слишком много почестей для высокооплачиваемой проститутки, подумала она и сухо сказала:

— Юрий, в твоих услугах я больше не нуждаюсь. Счастливо. — Юноша ушел. В дверях он столкнулся с прибывшим по вызову тапером по прозвищу Бетховен.

Увидев тапера, Родионовой стало легче, шестидесятилетний Бетховен с пушистыми седыми бакенбардами сел за рояль. Родионова забывалась, когда он играл. Сейчас ей хотелось забыться. Бетховеном пианиста прозвали, потому что он действительно был глухим. Во всяком случае, если бы кто-то задался целью поговорить с Бетховеном, тому пришлось бы очень сильно постараться, чтобы достичь цели, не надорвав глотки. Скорей всего, именно это послужило одной из причин того, что Бетховен вышел победителем в конкурсе на личного тапера Матушки. Престарелый Бетховен так свыкся со своим новым прозвищем, так гордился своей работой, что прямо-таки расцвел и помолодел. Он пришел на устроенный в особняке "Пушкинский" конкурс наобум, никак не считая, что его недостаток посчитают продолжением его достоинств. Виртуозом он не был, но репертуар, которым он владел, пришелся Родионовой по душе. Он играл классику, однако Родионова чаще всего заказывала одну мелодию — "Венский вальс" Штрауса. Тапер заметил, что никакая другая музыка не имеет на его хозяйку такого воздействия, как этот вальс. Она напрягается, ее глаза широко открываются, но ничего не видят. Она думает о чем-то своем, замуровывается в собственном теле. Кажется, в минуты, когда звучит Штраус, мир перестает для нее существовать. Бетховену была знакома импровизация в джазе, он пытался поиграть что-нибудь модное, но хозяйка предпочитала свой любимый мотив. Бетховен привык к этой странности своей хозяйки и совсем теперь не думал об этом.

Считавший себя обузой в семье, старик жил со своим сыном, невесткой и двумя внучатами, он воспрял духом, когда вручали ему получку. Деньги немалые. Теперь дома он важничал и даже иногда разрешал себе поворчать. Он сиял от счастья, когда внучки спорили, кому гладить дедушкин фрак, и когда невестка, которую он немного побаивался, брала эти хлопоты на себя. На первых порах любопытство разъедало сына и невестку, ведь папа теперь был не простым пенсионером — он работал у самой Матушки, про которую в городе ходили невероятные слухи. Но вытянуть из папы не могли ничего, кроме того, что называют его там Бетховеном. Из всех, кто бывал в личных апартаментах Родионовой, старик Бетховен знал меньше всех. Поэтому и спал крепче всех.

Бетховен играл "Венский вальс", Родионова думала о том, правильно ли она живет, ведает ли она, чего хочет, к чему стремится… Не погрязла ли она в нарисованном собой же мире иллюзий? "Что я делаю? — размышляла она, глядя на огонь в камине. — Я запуталась. Они рядом, только пока я сильна. Как только я облажаюсь, все оставят меня".

Она закурила сигарету, затянулась и закрыла глаза. А Бетховен играл. Звуки вальса вытеснили все остальные мысли. "Венский вальс" был ее наркотиком.

* * *

Рано утром на привокзальной площади остановился микроавтобус "тойота". Из микроавтобуса высыпали один за другим одиннадцать человек в одинаковых бело-зеленых спортивных костюмах "Пума", в руках они несли увесистые сумки такой же расцветки. Из нескольких сумок показательно торчали теннисные ракетки.

На площади было немноголюдно. Таксисты-колымщики ждали своего клиента, скучковавшись у центрального входа на вокзал, и трепались обо всем подряд.

— О, смотри, спортсмены какие-то! — подбросил новую тему кто-то из них, указав в сторону микроавтобуса. — Теннисисты, что ли?

Пока "спортсмены" находились в поле зрения, был повод обсосать спортивную тему. Все же лучше, чем без толку зазывать любителей прокатиться с ветерком, любители такого рода, может быть, и были, но ветерок по известной причине задувал приезжих в сторону входа в метро, великодушно позволяя таксистам общаться. Таксисты вовсе не были благодарны за это великодушие, но от общения не отказывались, делать-то было нечего.

— Да они не теннисисты, — возразил другой на украинском. — Теннисисты все щупленьки таки. Ты Уимблдон бачив, если то теннисисты, то у их заместо теннисных мячей ядра, ты, бач, яки горилы.

— Да что вы спорите, это боксеры, вон, видишь, нос у него разбит, уж поверьте, я эту кухню знаю, сам столько лет спорту отдал, — заключил третий. Все посмотрели на него оценивающим взглядом и решили про себя — не врет.

Между тем группа в спортивных костюмах проследовала на перрон, объявили посадку на поезд Киев и Симферополь. Проводница девятого вагона, молоденькая прыщавая девчушка, увидев, как спортсмены замедляют шаг перед ее вагоном, поняла, что предстоит веселая поездка.

— Мы к тебе, мамочка, — игриво произнес старший на вид и протянул девушке стопку билетов.

— А вы тренер будете? — с наигранным безразличием спросила Петылицына проводница. — По какому виду спорта?

— По охоте на чижиков, — ухмыльнулся Петылицын, и короткостриженые парни разразились смехом. Ощутив взгляды молодых ребят на себе, девушка застеснялась своих прыщиков и опустила глаза.

— Да ты не обижайся, — ласково сказал старший. — Парусники мы, на сборы едем. Эй! Гвардейцы! Залезайте в паровоз, — скомандовал он своим.

— Давайте быстро, через семь минут отправление, — бойко поторопила проводница, как бы заявляя, что первое впечатление о ней, как о робкой девочке, было ошибочным.

Вся команда залезла в вагон. Петылицын подошел попрощаться с Сумцовым. Борис вместо напутствия сказал:

— Предупреди всех, чтоб следили за базаром, мало ли. Экстренная связь, как условились, через мента, разберешься на мссте, постарайся сделать все до выходных и без лишнего шума. Подрывника запускай только на крайняк. И не распыляйся. Разберись сначала, помни, главное — найти мишень до того, как он заляжет на дно. Еще раз прошу — не мочи всех подряд. Наведайся к Цезарю, послушай, что он скажет. Я ему не верю, но на месте тебе будет виднее. Ну, давай, ни пуха! — Борис подал ему руку.

— К черту! — ответил Петылицын и, распихав "зайцев", сгрудившихся вокруг проводницы, запрыгнул на подножку…

— Спасибо, милая, ты такая красивая, — благодарил проводницу какой-то сутулый мужичок, передавая ей в руки небольшую посылочку. — В Симферополе женщина подойдет, Пономарева — фамилия. Там на посылочке написано…

Девчушка поднялась в тамбур, довольная первой выручкой. Борис взглянул на мужичка со спины, на миг о чем-то задумался, но поезд тронулся, оборвав ниточку мелькнувшей мысли. "Дай Бог, чтобы все было в порядке", — сказал он про себя, по-доброму пригрозив кулаком Петылицыну, который высунул свою круглую физиономию в окно. Затем, вдруг что-то вспомнив, огляделся: "Мужичок исчез". Борис спустился в подземный переход. Посылка… "Да нет, не должно, засветки не было", — успокоил он себя. Садясь в "шевролет", он вздохнул с облегчением: "Дело сделано, сделал дело — гуляй смело. В ресторан "Метро"! Он твердо решил напиться в стельку и поспать, чтобы не думать о Лене. Утро для хмельного забытья не самое подходящее время, но вчера весь день, да и ночь прошли в неотложных делах, выбирать не приходится.

* * *

В отличие от Бориса и желание, и возможность залить свое горе прошлой ночью были теперь уже у бывшего альфонса Родионовой, Юрочки. Ночью он подался в валютный дансинг "Мир грез" в надежде рассеять свои переживания в тумане дискотечного дыма. Растворить неприятности в хрустальном бокале муската. То, что случилось, сломало его. Его отшвырнули, как износившуюся подстилку, пренебрегли его красотой. Значит, он не умеет пользоваться тем, что даровала ему сама природа, не может себя подать, раз Родионова с ним так легко рассталась. Не может быть! Наверное, все из-за этих проблем, о которых она разговаривала с советником… Дверь была открыта, он слышал весь их спор. Это он зашел некстати, рассердил ее! Ей просто было не до меня… "Все утрясется и за мной снова приедет машина, — тешил себя надеждой Юрочка. — Но она была холодна со мной и до его прихода…" В памяти рисовались детали их последних встреч". "В последнее время я не ощущал ее жадных губ, она ни разу не поцеловала меня. Да, это конец… И эта толстая золотая цепочка ее прощальный подарок. Я ей надоел. Она сказала: "В твоих услугах я больше не нуждаюсь". Боже мой, она так сказала! Он залпом опустошил бокал. Шампанское разлилось по всему телу. Юра закрыл глаза и сосредоточился на ощущении. Он почувствовал некоторую легкость. Душевный соул Стиви Уандера был к месту.

— Что-то, Юрочка, Вы на себя не похожи, — раздавшийся голос помешал ему уединиться со своей печалью. Раньше Юрий предпочел бы в такой момент, чтобы к нему за столик подсела симпатичная девушка, что означало само по себе психологическую нагрузку. Но теперь он даже обрадовался, что это был его новый знакомый, Николай Владимирович. Этот человек с самого начала произвел на Юрочку большое впечатление, разговаривать с ним было одно удовольствие. Юрий вообще любил общаться с "крутыми", а Николай Владимирович без сомнения, подпал под эту категорию.

Недели три назад к Юрию в дискотеке подошел небольшого роста сутулый человек с несоразмерно длинными руками и, представившись торговым представителем автомобильного концерна "ситроен", сказал, что для парня с такой внешностью найдется работа в самом Париже. Юрий, знакомый с методами, которые используют в своей работе сутенеры, подумал было, что этот человек подыскивает мальчика для какой-нибудь "чумы" с толстым кошельком, но вскоре убедился, что у его нового знакомого у самого кошелек отнюдь не тонкий. Николай Владимирович был богато одет, сорил деньгами направо и налево, к нему ластились самые дорогие проститутки. Юрий даже удивился, что Николай Владимирович ушел один, без девушки. Юрий всерьез отнесся к предложению о работе в Парижском автосалоне "Ситроен", и несмотря на то, что в это время Юрий еще "был в фаворитах у самой Матушки, он не постеснялся спросить: "Где вас можно найти?".

Следующая встреча произошла через неделю здесь же, в "Мире грез". Николай Владимирович так красноречиво обрисовал Юрию его перспективы, что юноша Даже заслушался. Надо же: и квартира, и машина — все сразу, и пятьсот долларов в час, только за то, что он будет открывать и закрывать дверцы дорогих автомобилей. К не где-нибудь, в столице всех столиц, в Париже! Николай Владимирович попросил Юрия заполнить анкету на фирменном бланке "Ситроена", успокоив Юрия, что эта бумажка ни к чему не обязывает, так, простая формальность. Ну, если уж Юрочка надумает, то с ним подпишут контракт в Торговом представительстве, которое "Ситроен" открывает на днях вКиеве. Еще Николай Владимирович сообщил Юре, что он сейчас занимается поиском солидных партнеров для дилерства и долевого участия в строительстве двух крупных автосалонов и станций сервисного обслуживания "ситроенов" в Киеве. Он рассказал, что уже встречался с директорами ряда фирм, но, по его мнению, все эти фирмы — мыльные пузыри; фактически ни у кого нет денег, только пыжатся и строят из себя Рокфеллеров. Он также поведал, по секрету, что намерен еще кое с кем встретиться и перечислил несколько фамилий известных предпринимателей. Среди них прозвучала фамилия Родионовой…

Человек, называвший себя Николаем Владимировичем, с удовольствием отметил про себя, что юноша "дешевый", повелся без вопросов. Исполнитель Бейсика Крюк, он же Николай Владимирович, умел находить общий язык со всеми.

Юрия не вызвала сомнения подлинность якобы фирменного бланка фирмы "Ситроен", хотя любой, имеющий мало-мальское представление о компьютерной графике и копировальных машинах, мог себе вообразить, сколько точно таких же бумажек можно наштамповать с помощью принтера и ксерокса. Юрочка старательно выводил буквы, отвечая на вопросы анкет. Он уже тогда почувствовал, что его положение у Родионовой становится зыбким. Хозяйка все реже хотела его видеть. Что-то не клеилось у него на этом поприще, а тут подвернулся такой случай. Юрий, конечно, не собирался сам порвать со своей обожаемой благодетельницей и тем самым лишиться стольких благ. Его устраивало то, что он имел, а как известно, особи мужского рода инертны.

Точкув этой пьесе могла поставить только Родионова. Она была держательницей авторских прав, а он лишь одним из ее героев. Юрий, зная себя, понимал, что не встреть он такого человека, как Николай Владимирович, для него бы эта пьеса закончилась немой сценой. А так, как говорится, не будь дураком, заблаговременно себя страхуй от неминуемых невзгод. Отходной вариант возник как нельзя вовремя, да еще какой. Юноша млел от мысли, что за счет своей внешности он себя прокормит всегда. Так привыкший всем нравиться Юрочка медленно выцарапывал слова на анкете, как будто реставрировал древний пергамент. Он хотел, чтобы в фирме оценили его аккуратность.

Крюк скоро понял, что Юрочка для него настоящая находка. В Нарциссах Крюк ценил исключительно разговорчивость. Лишь услышав фамилию Родионовой Юрочка желая показать, что тоже не простачок, стал выкладывать все, что знал о своей хозяйке, хотя о том, какое отношение к Родионовой, собственно, имеет его персона, упомянул неконкретно, вскользь, иными словами предпочел тактично умолчать о своем "проститутстве". Хотя наемному киллеру это хобби Юрочки было не интересно, его вообще не интересовали альфонсы, его занимала информация, которой располагал конкретно любимый мальчик Родионовой. Именно поэтому Крюк с ним познакомился.

Знал Юрочка мало. Такой вывод сделал Крюк, но заключил, что при соответствующей обработке из этого дуралея можно выжимать более ценные сведения. "Мой юный друг, — многозначительно мотал головой Крюк, выцеживающий из детского лепета юноши полезную информацию, как только Юрочка уходил в своих откровениях не в ту степень. "Мой юный друг…" Много раз повторял Крюк удобную фразу, а про себя думал, что Юрочке одинаково подойдут два прозвища — Членочеловек и Человек-балалайка… Крюку нравилось придумывать клики. О том, что Юрочка числится в альфонсах у Родионовой, Крюк узнал случайно, услышал краем уха в самом престижном дансинге — об этом говорили все. Юрочка сам растрепался. В него буквально все тыкали пальцем, и это не смущало его, наоборот, грудь была колесом. Крюк сразу стал его пасти. В свободное от "хобби" время Юрочка захаживал в "Мир грез". Танцующая здесь стриптиз роскошная Иола с радостью согласилась выполнять любые поручения Крюка, такие деньги ей не предлагали даже за любовь. Крюк знал, кому и сколько платить, знал он также, что на Иолу заглядывался крестник Родионовой, Андрюша, который, как он выяснил, здесь тоже был завсегдатаем. Крюк даже успел за ним понаблюдать. Андрея Крюк окрестил для себя вульвострадателем.

В средствах и во времени Бейсик Крюка не ограничил; киллеру позволялось делать собственные ходы, действовать по обстановке. Бейсик считал его умным убийцей, босс даже счел нужным ввести Крюка в курс дела.

Пока что доступ к Матушке для Крюка был закрыт наглухо, ликвидатор ломал голову, как преодолеть трех- эшелонную охрану, которой окружила себя Родионова.

Крюк шел впотьмах к заветной двери, на ходу подбирая ключи, даже не нащупав замочной скважины. Он чувствовал, что близок к цели, инстинкт профессионала подсказывал, что он на правильном пути.

… Иола позвонила ближе к полуночи, сообщила, что "клиент" на месте. По дороге в "Мир грез" Крюк обдумывал, как построить сегодняшний разговор с человеком- балалайкой, чтобы он "брынчал" без задней мысли. Увидев поникшего, слегка пьяного Юрочку, Крюк определил, что клиент созрел и сам расположен к беседе, разговор получится.

— Раньше такой румяный был, — по тому, как оживился Юрочка, Крюк понял, что его появлению рады. Это был плюс, он уже знал, что говорить. Ну, Юрочка, где жизнеутверждающая энергия? Как там у вашего кумира — Боди Титомира, где хай энеджи? Куда делся "энтузиазм", почему не прослеживается приподнятого настроения, бодрости духа и жизненного тонуса? — Юрочка уже смеялся. Крюк шутил дальше, — неужто растерял жизненные ресурсы, израсходовал по пустякам запас своих гормонов, скоропостижно иссякла потенция? А ты, мой юный друг, думал, что она без конца и без краю? Ой-е-ей! Сколько юных душ загубил перерасход вечного топлива, распылил по ветру! Топливо — то вечное, двигателя вот только вечного не бывает. Или нет?! Там все в порядке, — Юрий хохотал взахлеб, Крюк развивал успех. — А?! Все, я знаю, что стряслось. Осеменил не ту особь, любимая узнала и ревность затуманила ее очи. Скажи, что я не прав. Что, любимая сердце Елена Александровна Родионова не желает и слушать твоих оправданий?

— Я ее больше не люблю, — вмиг посерьезнел Юрочка и, даже не спросив Крюка, откуда тот знает о его отношениях с Родионовой, добавил: — Она меня уже достала своими капризами, корчит из себя семнадцатилетнюю девочку, стирая карга.

— А вот это правильно, — подстегнул Крюк. — Сдалась тебе эта бабулька. Подзаработал малость и достаточно. Пора о будущем подумать, да любая парижанка сочтет за счастье укрываться под одним одеялом с таким красавчиком. И если ты не дурак, то многого добьешься. Ну что, надумал? Подписываем контракт? Или ты не можешь расстаться со своей Хозяюшкой? Я тебя понимаю… Она женщина состоятельная, крутая.

— Подписываем, надумал! — снова повеселел Юрочка. Его совсем не пугала осведомленность нового знакомого. Мало ли, всего не упомнишь. Может сам взболтнул в прошлый раз, а может, просто земля слухами полнится. Фирмачу не составило бы особого труда навести о нем справки. Юрочка подумал, стоит ли горевать, Родионова сама скоро пожалеет о своем поспешном решении избавиться от него. Мысли Юрочки были уже в Париже. "Уж я- то не останусь у разбитого корыта, найду себе применение, милая Елена Александровна, убиваться не буду". Однако обида все еще преобладала. Восторг от новых перспектив еще не вытеснил ее. Юрочка зло проговорил:

— Меня здесь ничего не держит, и уж тем более Родионова. Не хочу быть игрушкой, — дальше пошли рассуждения. — Рядом с ней можно быть лишь игрушкой или лакеем. Когда ей хорошо — все должны радоваться, когда ей плохо — всем должно быть плохо. Что далеко ходить, сегодня я с ней встречался. У нее возникли проблемы — все люди для нее перестают быть людьми. Все только исполнители ее воли. Она не слушает никого, даже своему ближайшему советнику не церемонясь затыкает рот. Не дает слово сказать. Мурашки по коже бегают, когда она говорит.

— Да, меня проинформировали, что у нее проблемы. Я потому и не стал на нее выходить, — зацепился Крюк. — Добрые люди отсоветовали брать в партнеры Родионову. Говорят, и мы далеко не ангелы, но у этой бабенки сзади хвост. Сказали, это такая зверюга, обдерет до ниточки… Подмела, говорят, своим хвостом весь Киев, посчитала, что мало, забросила его то ли в Крым, то ли в Молдавию, не помню точно. А там хвостик ей прищемили. Ничего не имею против нечистой силы, против расширения географии рынков сбыта и зон влияния, но упаси Господь, что можно ловить в Молдавии?! Ведь они деревянные, эти молдаване…

— Речь шла о Крыме, — живо подхватил Юрочка, но вдруг замолк, будто что-то вспомнил. Устремив взгляд вверх на зеркальные шары, он задумчиво произнес: А что, вполне вероятно, может она и ведьма.

Крюк имел опыт общения с подобными типами. Юрочка был как тетерев на току: оторви у него гениталии, он, наверняка, и не заметит сразу, слишком занят собой. Для того, чтобы узнать содержание всего разговора, что состоялся в апартаментах Родионовой и случайным свидетелем которого оказался Юрий, Крюку потребовалось немногое — не перебивать Юрочку, время от времени восторгаться его внешностью и, еще одна деталь, разбавлять беседу ненавязчивыми отступлениями. Крюк быстро нащупал параллельную тему и ошарашил Юрочку своими познаниями в области мистики и черной магии. Спустя два часа Крюк знал все до малейших подробностей. Оставив Юрочку с вылупленными глазами, юноша был под впечатлением новых знаний о колдунах и чародеях, Крюк помчался к телефону.

Набирая номер справочной железнодорожного вокзала, Крюк представлял, что еще выше поднимется в глазах Бейсика, когда тот узнает, как он отрабатывает аванс. Утренний поезд на Симферополь отправлялся в семь часов…

Крюк сделал все дело. Но теперь, когда он ехал в своей "Таврии", удаляясь от вокзала, перед глазами стояла некрасивая девочка-проводница, которая приняла у него посылку. Крюк заметил, что она была вся в прыщиках, с грубыми чертами лица. Она хорохорилась, подстраиваясь под свою внешность. Но ее выдавала застывшая в глазах печаль. Ну, конечно, она была застенчивой по натуре и такой же некрасивой, как он. Он сказал ей, что она красивая. Она совсем не придала значения этому комплименту. Прямая противоположность Юрочке. Крюк вручил ей смерть, но не жалел невинную жертву. Он вообще не жалел людей. А эта девочка… Он отправил ее в рай. Там нет некрасивых, ей там будет лучше. Крюк усмехнулся.

* * *

Поезд выстукивал по рельсам и одновременно по ушам Петылицына с навязчивой монотонностью секундной стрелки. Что-то не спалось ему. Петылицын был самым матерым из собранной впопыхах бригады. Такие дела не делаются в спешке. Ему было неприятно, что как пацана сорвали его с места. И хотя ему льстило, что Матушка полностью положилась на его опыт и знание дела, Петылицын ворчливо переворачивался с одного бока на другой. Не давала заснуть привычка хорошего семьянина ощущать под боком теплое тело жены. И еще мешали эти унсовцы; эти двое ехали в соседнем купе, к ним зашли его ребята. Судя по всему, они спелись, ибо гоготали без умолку. Вот уже полчаса они мусолят одну тему — треплются про Грузию. Кто-то из унсовцев достал грузинские купоны, все дружно стали ржать при слове "грузинские бабки". Потом кто-то хотел подлить масла в огонь вопросиком: "А что, наши карбованцы лучше?", но разговор из-за этого принял иное очертание. Унсовцы пришли в замешательство, затем стали защищать незалежную валюту со свойственной националистам логикой: "Зато своя", хотя минутой раньше издевались над такими же, для кого-то своими, но грузинскими купонами.

"Сейчас пойду заткну глотки этим мародерам", — со злостью подумал Петылицын. Но не встал, надеясь, что они сами закроют рты. Его на мгновенье обволокла сладкая мысль о том, как вознаградит его Матушка за труды, когда он разделается с ее врагами в Крыму.

В соседнем купе все не унимались. Унсовцы вешали лапшу на уши его ребятам, рассказывая о своих подвигах в Грузии. Неужто у его пацанов челюсти поотвисали на этот бред? Надо все-таки пойти угомонить молодцов и уложить всех спать, чтобы к Симферополю как огурчики были. Петылицын встал и вышел из купе, со свирепым видом он направился к шумной гоп-компании, резко дернул дверь и гаркнул во все горло:

— Эй, вояки, вы что ж моих хлопцев сказками развозите. Кто тут у вас основной Ганс Христиан Андерсен?! А ну разбежались по нарам, уши развесили, е…ть копать.

— Может хватит кричать, — раздался девичий голос в коридоре. — Двенадцатый час. Это вышла проводница, которая устала скучать в своем служебном купе и была рада воспользоваться предлогом поскандалить с пассажирами. Она, несмотря на свой небольшой стаж успела полюбить дорожные приключения. Ей уже довелось познакомиться с людьми разных профессий и разного положения, отпускниками и командировочными. Знала она также, что никто ее не пригласит в веселую компанию, не напросись она сама. "Лицом не вышла", — подшучивала она сама над собой. А веселый, пьяный балаган, который, случалось, устраивали в купе пассажиры! Весь мир для этой девочки сосредоточивался в этом купе, в этом вагоне, в поезде, в этой извилистой железнодорожной колее, в этой бедной на краски панораме, открывавшейся за окнами поезда.

На улице была кромешная темнота, скрашенная редкими мерцаниями огоньков. Самые интересные эпизоды в ее проводничьей биографии происходили именно в такую темень. В одну из таких ночей в служебном купе она потеряла девственность. Мимолетное знакомство с каким-то молодым то ли геологом, то ли археологом, так так и не расслышала, что он промямлил, закончилась животной близостью. Он живописно распял ее, будучи вдрызг пьяным, да и она была не лучше. Но она не жалела об этом. Ей нравилась ее работа. Все время новые люди. Интересно. Правда, бывают очень скучные поездки, без шума и лишнего шороха, пассажиры угрюмо курсируют от своей полки к туалету и обратно. Но нынешние, похоже, шумные, не зря она так тщательно красила губы и веки…

— О, мамочка высунулась, — заметил ее Петылицын, — можешь засунуться обратно, милая, мы отбиваемся.

— Пассажиры уже спят, а вы дебоширите, — уже немного тише произнесла девушка, удивленная тем, что "тренер" не пьяный.

"Спортсмены", тоже трезвые, молча выходили из купе и отправлялись по своим местам. Ни один на нее даже не взглянул. "А в прошлый раз спортсмены пили как сапожники, — вспомнила она, — этот строгий, не разрешает им пить". Но главное, она поняла: на нее никто сегодня не позарится. Открыв свое купе, она уставилась на надоевший интерьер и некоторое время не хотела заходить, затем все-таки подалась вперед, но так и не вошла…

* * *

С утра, с того самою момента как ушел поезд на Симферополь, Борис пустился в разгул. Объехав за день добрую дюжину баров, к вечеру он был никакой. Чего он, собственно, и добивался. К состоянию, которое он намеревался получить, безрассудно лакая "Смирновку", пиявкой присосалась разбитость. Дискомфорт нарастал и начисто покрыл пьяную эйфорию. У Бориса ничего не вышло, он не очистил голову от неприятных мыслей, водка просто разогнала гнетущие мысли по тупикам, и потому ни одной из них не могло быть завершения. В голове скопилось столько всего, и это все еще перемешивалось с разным бредом. Это позволило Борису материально ощутить, как пахнет мозг. Когда он уже совсем не вязал лыка, телохранитель усадил его в машину и отвез домой, где с горем пополам раздел и уложил в кровать.

Если предшествующее сну состояние можно было назвать бодрствованием, то уснул он мгновенно. Сперва сознание сквозь сонную дымку рисовало знакомые и незнакомые образы, затем они стали выстраиваться в бессмысленные ряды, потом все неуклюжие сценки скомпоновались в один стройный сюжет. Этот сон, подобно долгоиграющей пластинке, прокручивался в его голове уже не раз и с каждым разом дополнялся всевозможными подробностями.

…Борис стоял на берегу моря. Песчаный берег нежно целовали зеленые волны. Морская гладь сверкала полировкой под слепящими солнечными лучами. Чистое голубое небо сливалось с морем на отчетливо-просматривающемся горизонте. Рядом с ним стояла Елена. Она была в том самом платье, что он, когда-то очень давно, подарил ей. Она была молода и прекрасна и представляла собой мазок природы, без которого идиллия была бы не полной. Ее ясный взгляд был устремлен вдаль. Он знал, что Елена любила смотреть на море. От моря исходил дух вольного простора, вечного и незыблемого. Все также всматриваясь вдаль, она сказала,

— Видишь море? Люди уже засорили и осквернили берег, а море осталось нетронутым. Только в море я могу обрести то, к чему стремлюсь. Душевный покой и полную независимость. От всех. От денег, от людей. Мне не нужен никто, хочешь, мы будем вдвоем с тобой править нашим островом. Здесь будет мой шельф. Мы воздвигнем на нем искусственный остров — международный курорт, соединенный с сушей лишь автомобильным мостом. Я буду хозяйкой шельфа. На нем будет все, здесь будет город-государство с тысячей фонтанов, с экзотической растительностью, на острове будут отели, причалы, бассейны, теннисные корты, вертолетные площадки, подводный ресторан. Да, ресторан под водой с иллюминаторами для обзора подводной флоры и фауны. Я так хочу. Я спрячусь на своем шельфе от большого мира. А тебе нравится?

Борис и наяву слышал от Елены такие речи. Она не раз говорила об искусственном острове, но легкая усмешка на ее губах мешала понять, в шутку или всерьез она сама воспринимает свою мечту. Мечтать не вредно, мечтают все. Но, когда она начинала мечтать вслух, в ее глазах как будто вспыхивали факелы и на земле существовало только одно средство потушить этот неуправляемый огонь — реализовать ее желания. Борис не хотел себе в этом признаваться, но он очень боялся, когда в ее глазах загорался такой огонь, но больше всего боялся своей любви к ней. Сейчас, в дремучем лесу сознания мелькал один сюжет, все остальные мысли поглотила чернота. Во сне отчетливо увидел это… Она не шутила, она говорила всерьез, ее голос встал над морем также, как парили чайки. И шум прибоя, и тембр ее голоса были нотами одного аккорда.

И тут заговорил он сам. Собственный голос показался Борису фальшивой нотой, портящей общую гармонию. Может от этого говорил он тихо, как бы извиняясь за свое вторжение.

— Ты хочешь спрятаться от мира… А ты уверена, что мир отпустит тебя? Кто-то умный сказал: идея, возведенная в абсолют, становится своей противоположностью. Подумай, во что тебе обойдется этот проект. Ты можешь потерять все, что у тебя есть. Это неоправданный риск. Если тебя еще интересует мое мнение — не стоит бросаться в омут.

Вокруг Елены теперь уже толпились какие-то люди. Их было много. И все они хохотали ему в лицо. Он хотел подойти ближе, чтобы разглядеть, кто смеет куражиться над ним, но почему-то не мог. Эти люди, одетые в черные балахоны, были обезличены, Борис пытался встретиться взглядом с Еленой, но фигуры в мантиях закружились вихрем вокруг нее, он скоро вовсе потерял из виду очертания своей любимой. Он рвался к этому сгустку ветра и пыли", который начал отрываться опт земли, унося с собой Елену. Он почувствовал, что теряет ее, еще секунда, и она исчезнет. Однажды в юности был момент, когда Высокий Разум дал почувствовать ему свою благосклонность. Это было его маленькой тайной, после одного случая он всегда смотрел на небо с трепетом, Борис не решился бы никогда бесцеремонно пользоваться этим. Но сейчас было не до жеманства, он не просил, а требовал. Ему просто должны помочь. Он глянул на небо — там сходились тучи. Это было доброе предзнаменование, значит, там услышали его мольбу. Он не ошибся. Молния неожиданно рассекла небо. Гром разорвал черный сгусток на мелкие осколки, которые плюхнулись в море. Елену отшвырнуло на берег.

Борис в секунду очутился возле нее. Она лежала без чувств, распластавшись на песке. Море свирепело. Загудел сильный ветер, разгоняя непослушные волны. Елена пришла в сознание, и Борис сказал ей, что надо бежать подальше от шторма. Она не хотела, и Борис стал тянуть ее силой. Она упиралась.

Тем временем ветер подчинил себе волны и стал гнать их рядами. Их мощь нарастала. Они подступали все ближе и ближе. Борис ошалел, когда увидел, что из волн торчат человеческие руки. Все погрузилось во мрак. Он испытал настоящий ужас, когда ощутил чье-то липкое прикосновение, заорал от страха и побежал от моря, что есть мочи, Лена тоже бежала. За ними гнались какие-то демоны, издающие рвотные звуки. Борис и Лена вязли в песке, как в болоте, силы уходили, сзади как будто тянул магнит, высасывая сознание. Они поняли, что топчутся на месте и что их почти настигли мерзкие, кряхтящие, с торящими глазами существа. Казалось, они были слеплены из медуз- ной слизи. У Бориса раскалывалась голова в поисках выхода, но он был бессилен что-либо предпринять, тело не слушалось его, словно он пребывал в невесомости. Он зарыдал как ребенок.

Тут картина резко оборвалась, возникла другая. Борис как будто заново родился, не поверив своим глазам, что находится в каком-то безопасном месте, далеко от моря, рядом не было преследователей, лена успокаивал его, уверяла, что все позади и что они спаслись, она благодарила его за его хитрость, целовала ему руки. Борису было стыдно, потому что он точно знал, что струсил. Она сказала, что больше не верит в свою утопию и будет слушаться только его. Бориса не покидала тревога, он был не в своей тарелке, не понимая, что происходит. Он напрягался, ожидая чего-то очень страшного, смотрел по сторонам, прислушивался к малейшему шороху. Лена поцеловала его в губы. Наслаждения он не испытал. Лена еще раз прильнула к нему, облизывая его лицо своим языком, затем снова впилась в его губы. Он растаял в затяжном поцелуе, но вдруг почувствовал языком горький вкус. Он остолбенел от ужаса, заметив, как Елена покрывается пигментными пятнами, как стали проваливаться ее глаза, втягиваться щеки и губы затянулись вовнутрь, изо рта высунулся длинный и тонкий, как у ящера, язык. Это была не Лена. От этого зрелища Борис стал беспомощно кричать, он ревел навзрыд, когда язык облизывал его лицо, оставляя на нем мелкую слизь. Вдруг язык, как плетка, откинулся назад и вспорол ему живот. Болевого шока не было, но душа покидала его. Борис снова проснулся в тот момент, когда его уже убили. Он задыхался. Но стало чуть легче оттого, что его снова убили всего лишь во сне. Этот проклятый сон сверлил мозг с навязчивым постоянством. Борис уже привык к погоне демонов, черт бы их побрал. Он даже растолковал причину появления демонов в своих сновидениях. Они олицетворяли его страх, на этот счет не было никаких сомнений. Борису не понравилось, что сегодня его убила Елена, вернее то, во что она превратилась. Это был кто угодно, но только не она. Не понравилось также, что сегодня он трусил гораздо больше, чем в прошлый раз.

Борис приподнял чугунную голову с подушки, нехотя потряс ею, затем, принюхавшись к запаху изо рта, подумал, что надо или срочно закупорить его кляпом или немедленно почистить зубы. Ход его мыслей перебил телефонный звонок. Он поднял трубку и услышал голос юриста Родионовой, который передал просьбу хозяйки явиться на общий совет в офис. Он посмотрел на часы. Что ей могли прийти в голову в такую рань?

Борис прибыл в резиденцию на Пушкинской спустя двадцать минут после звонка. Когда он поднимался по ступенькам парадного фасада, то случайно заметил припаркованный на стоянке "ниссан-патрол" — эта машина принадлежала Роланду Кутателадзе. Бориса насторожило прибытие на общий совет этого человека. Бориса терзало нехорошее предчувствие, и он бессознательно ускорял шаг.

Охранник открыл массивную дверь, и Борис, сотрясая воздух ударами об пол твердых каблучков вышедших из моды туфель, направился к приемной Матушки. В приемной его встретил услужливый телохранитель хозяйки и помог раздеться. Борис прошел в кабинет. Справа от Елены стоял ее адвокат, возле стола над картой с маленькой указкой расположился щуплый и лысый Лисовский, железная логика этого человека, случалось, заводила в тупик его самого, это был его единственный минус. Борис сразу не заметил Роланда и вдруг подумал, что, быть может, его не будет на совете, но нет, он не ошибся. В дальнем, плохо освещенном углу кабинета, шевельнулось что-то громадное, это, без сомнения, был Роланд Кутателадзе, которого за его размеры и густой волосяной покров величали Гориллой, конечно же, за глаза. Это чудище было бесчувственным конвейером смерти, карающей десницей Матушки.

Присутствие на совете Роланда могло означать только одно — случилось что-то из ряда вон выходящее. Это было ясно, как день, но пока его больше тревожило то, что он не отошел от вчерашнего. Его шатнуло в сторону, а в глазах засверкали искорки. Сейчас он не мог служить источником полезных советов. Борис сомневался даже в том, в состоянии ли он, как следует, воспринимать информацию. Он приготовился слушать, размышляя, какое впечатление произведен на Елену его опухший вид. Он даже не заметил, что с ним никто не здоровался. Все молчали, как на панихиде.

— Ты хорошо выглядишь, вчера зря время не терял, — я место приветствия произнесла Родионова, глядя на Бориса. — Мне уже доложили, что ты облазил все питейные точки в городе. — Это было, как минимум, странно, когда это ей успели донести. Ни его шофер, ни его телохранитель никогда не проявляли инициативу в беседах с хозяйкой, если, конечно, она не задавала им вопросы. И все равно Борис не замечал за ними особой словоохотливости. За версту чуял стукачей, старался не держать их рядом с собой.

— Осмелюсь предположить, что не мой моральный облик стал причиной общего совета, — нашел что сказать Борис, задетый тем, что Родионова попыталась отчитать его в присутствии стоящих гораздо ниже его в табели о рангах.

— Ах, ты не в курсе, что произошло? — Родионова смерила его недоверчивым взглядом. — Из тех, кто знал об отправке моих людей в Крым, в живых остался только ты, если конечно, не брать в расчет меня саму. Мои люди вместо Крыма отправились на тот свет, видно, ты позаботился об инкогнито этого рейса, наши враги как бы не ухищрялись, не смогли бы пронюхать о нем. Как прикажешь понимать?

Борис в секунду протрезвел, когда понял, что он на подозрении. То, что он услышал, потрясло его, он стоял как вкопанный, понимая свой прокол. Наверняка эти гоблины сболтнули лишнее кому-то, кому не следовало об этом знать. Ведь предупреждал же, что даже родным ни слова. Борис думал также, что на Лену нельзя сейчас злиться, ее право подозревать и его. Тем паче в ее глазах он уже давно заработал имидж недовольного, да и не мог он оправдываться, когда разговор строился на эмоциях, а не на разуме. Борис думал так, а она отчитывала его все безжалостнее:

— Ты в последнее время сильно утомился. Может подыскать тебе более спокойную работу. Или об этом уже подумали твои новые друзья.

"Боже, неужто она думает, что я ее продал". Борису стало не по себе от этой мысли.

— Какие друзья, что ты говоришь? — огрызнулся он. — если я на крючке, то назначь расследование. Скажу тебе одно, скорее я сдохну, чем тебя продам.

— Всему свое время, — раздался голос из темного угла. Это был голос Кутателадзе. По телу Бориса пробежали мурашки. В том, что он был уже в отставке, не было сомненья. В голове пульсировала фраза — меня подставили.

— Меня кто-то подставил, — произнес он вслух.

— Разберемся, — изрекла Матушка. — Можешь идти. — Она указала на дверь.

Когда Борис вышел, она сказала Лисовскому:

— Установи за ним наблюдение.

Кроме обычного значения, эти слова говорили еще об одном — первым советником Матушки стал Лисовский. К слову, именно он высказал предположение, что утечка исходила от Бориса. Но не забыл подстраховаться на случай, если будет доказана его невиновность: "Может, Борис и сам не помнит, о чем болтал по пьяной лавочке".

* * *

"Новости". Передовой репортаж с места трагедии. Взрыв произошел, когда поезд на полном ходу пересекал границу Херсонской области неподалеку от местечка, с клонящим ко сну названием Мирное. В эту ночь жителям поселка перебил весь сон сильный грохот. Только в отличие от грозы яркое зарево самые любопытные мирчане, не поленившиеся встать с нагретых кроватей, увидели позже, чем услышали гром. Любопытных, к слову, оказалось не так мало. Когда еще пришлось бы им увидеть такое. Взрыв разворотил целый состав, опрокинул многие вагоны вверх тормашками. Несколько вагонов превратились в груду искареженного металла. Кто бы мог подумать, что вагоны горят как свечки.

Борис уставился на экран. Перед глазами предстала чудовищная картина. Стоны и крики напуганных до смерти людей слились в общий протяжный рев. Пострадавшие, но оставшиеся в живых, глядя на окровавленные тела погибших, не смели сетовать на судьбу. А погибших было много. Один вагон, где, вероятнее, всего, произошел взрыв, вовсе разлетелся в пух и прах. Его словно расплавило в мартеновской печи. Так выглядела эта куча железных прутьев со сгоревшими до тла внутренностями. Два ближайших вагона-соседа смотрелись не лучше. Выли сирены "Скорой помощи", суетились медсестры, складируя на носилки обуглившиеся трупы. Пожарники уже потирали руки, организовав себе перекур. Они свое дело уже сделали.

Репортер распылялся в версиях, третируя вопросами какого-то полковника милиции. Телевизионщик видел, что милиционер и двух слов связать не может. Но тот был в форме, а значит лицо — официальное. Практически ничего не выжав из мента, журналист решил сам покрасоваться в кадре на фоне чуть ли не прифронтового натурализма. Он с оголтелой уверенностью настаивал на собственной версии причины трагедии, высказав мнение, что сработало взрывное устройство огромной мощности, скорее всего пластиковая бомба, и что, по всем признакам, это террористический акт.

Борис смотрел телевизор, все еще не осознав до конца, что в этом сюжете он не простой зритель. "Расслабился, понадеялся на авось. Теперь он знал почти на сто процентов, что бомба была в той посылке. Почему он не проверил? Почему? Он еще и еще раз прокручивал свои действия на перроне. Он не учуял, что происходит что-то неладное, когда заметил того сутулого, увидел, как он передает посылку. Почему он не придал этому значение. Может, это старость? Да, он заслужил, что Елена так обошлась с ним, Но поймал себя на мысли, что все-таки ему себя жаль. И вовсе не потому, что его пнули, как отслужившую собаку. Пусть она считает его ни на что негодным. Но кто ей позволил считать его предателем? Неужели за столько лет она не смогла ничего понять? Обидно было, что она и не пыталась понять. Воспринимала, как должное, его собачью преданность. "Когда я дал повод смотреть на себя, как на вещь, — ныла душа. — Как быстро ты все забыла. А ведь это я обещал тебе, что сделаю королевой. Я натолкнул тебя на эту мысль. Я жалею об этом. Но сказал это я и многое сделал, чтобы ты обрела эту проклятую власть…"

— Можешь идти… Ты сказала, "Можешь идти", как госпожа отправляет слугу.

Много лет назад. Страна в Западной Европе

В провонявшем пивном баре в эмигрантском квартале на Морген-штрассе, упирающемся ступеньками в подвал обшарпанного трехэтажного дома, было людно, публика разношерстная, какая здесь собиралась только по выходным. Здесь расслаблялись и залетные любители злачных местечек. В углу, спрятанном за решетчатой оградой из бамбука, сидели два завсегдатая — и еще один, которого никто здесь ранее не видел. Все трое были русскими. Первые промышляли мелкими кражами, они жили в захолустном квартале Либенштайн, где ютились в основном эмигранты — славяне и албанцы. Их знала здесь каждая собака, по их виду — это были стопроцентные уголовники, которым даже не обязательно прибегать к услугам гримера для участия в гангстерском боевике. В голове этих ребят гулял ветер, поэтому они перебивались время от времени всякой мелочовкой и довольствовались своим грозным видом да парой монет, которых едва хватало на рюмочку рейн-вестфальского да кружку баварского. Добрую треть своего распорядка эти двое проводили в баре "Даракута", периодически махая кулаками и потихоньку спиваясь. Одного звали Кабан, другой жил под кличкой Седой. Так они представлялись при знакомстве. Седой был тощим, со впалыми щеками, говоря что-либо, он все время покашливал, как туберкулезник. Другой, как по контрасту, был мясистым и ширококостным, с незакрывающимся ртом… Все трое пили водку и закусывали ее хотдогами, хотя закусывать, видимо, больше предпочитали солеными огурцами.

Новичка звали Борис. С первых дней новенький поставил себя в этой компании лидером, в голове этого малого осели изворотливый ум и изобретательность. Эти двое надеялись, что с помощью Бори им перепадет что-нибудь на жизнь. С фантазией у них было всегда туговато, а в голове новенького роился целый улей афер и махинаций. Боря занимал их своими несбыточными перспективами. Общаться с Борисом им нравилось. Они представляли себя богачами, когда он закидывал их всевозможными проектами быстрого обогащения и описывал мельчайшие детали своих грандиозных планов. Он делал это с такой верой в глазах, что Кабан и Седой временами считали их наполовину осуществленными. В устах Бориса преграды на пути реализации афер были ничтожны, своим новым компаньонам он оставлял право верить ему на слово. В этот день, как обычно, они сидели в "Даракуте", Боря задумчиво изучал посетителей, Седой и Кабан донимали его расспросами.

— Борь, а что ты там говорил насчет церковных побрякушек? Кстати, ты что, специально устроился садовником в церкви, чтоб заняться этим делом? Как тебе удалось туда устроиться? — раскинул сеть вопросов Седой.

— Разве имеет значение, как я очутился в этой церкви, важно, ребята, что нам вместе предстоит поработать немного. Что, Седой, не надоело шнырять по универмагам и сшибать мелочь у сопляков? Пора призадуматься о будущем, а то пупок раньше времени развяжется, — Борис не смотрел в сторону Седого, его внимание привлекли двое других посетителей бара, усевшихся за столиком прямо перед стойкой. Он сверлил глазами двух симпатичных молодок в коротеньких юбочках, которые крутились возле этих парней.

— Не, ну все-таки это классно, что ты в этой церквушке садовником. Идея с этими иконами и разной всякой утварью мне кажется самой реальной, — не отставал Седой.

— Отскочили, — Борису надоело его слушать. — Ты зациклился… Самой реальной… Это я говорю реальные вещи, а ты витаешь в облаках. Деньги — это такая штука Они всегда рядом. Надо только разобраться — где именно. Ты думаешь, в этом зачуханном баре нет шанса набить карманы?

— Боря, ты что? Шварцкопф — наш старый приятель. Он частенько наливает за так, — встрял в разговор Кабан, — да и у него здесь пара ребят. Нам их не одолеть.

— При чем здесь Шварцкопф? Никто не собирается бомбить его забегаловку. Здесь найдется другой вариант подзаработать, Седой. Кто вон те двое возле стойки, и что это за девочки рядом с ними?

Седой недоверчиво повернул голову, посмотрел полминуты, затем произнес:

— Это девки вышибал Шварцкопфа. А эти… Какие-то залетные, не эмигранты. В здешних местах в таких пиджачках мало кто появляется. Случайные ребята. А что? Предлагаешь гоп-стоп? Ребятишки крепкие… Не стоит…

— Ну, ты откашлялся, — перебил его Боря. — У вас на уме один разбой, иногда надо пошевелить мозгами, разумеется, при наличии таковых. Ситуация типичная. Что мешает мне заставить этих парней подумать, что я сутенер двух этих девочек, смотри, как они жрут красоток глазами. Как только парни расплатятся, уносите ноги и ждите меня на углу Морген-штрассе… Пособие для начинающих. Демонстрирую.

Кабан и Седой выпучили глаза, чтобы ничего не упустить. Борис направился к парням, подсел к ним и сразу приступил к делу. Как хотелось его приятелям слышать, что он там им объяснял, но стойка была на приличном расстоянии.

Борис пока изъяснялся на немецком с трудом, потому был немногословен:

— Ребята, вижу, вы в восторге от моих цыпок. Без проблем. Выкладывайте по сто шиллингов за каждую и пользуйтесь на здоровье. Чтобы у австрийцев не возникло сомнений, Боря подмигнул девочкам, выставив большой палец кверху, те, к радости Бориса, в ответ улыбнулись. Парни резко закивали. Сутенер возник как раз вовремя, они и сами уже собирались предложить девицам деньги, только гадали, как удобнее к ним подойти. Иметь дело с сутенерами — совсем другое. Неловкость улетучилась, да и цена их устраивала, девочки стоили того.

У Кабана чуть глаза на лоб не полезли, когда он увидел, что один из парней сует Боре деньги…

— Гляди… Башляют… во дает Борька, золотая башка!.. — восхищался он шепотом, ожидая такой же реакции от Седого.

— Вижу, не слепой. Он сказал, как только возьмет бабки, чтоб мы слиняли, — Седой стащил Кабана со стула. — Чувствую, будет жарко, стоит пиджакам приблизиться к девицам на метр, ими займутся вышибалы. Валим, Кабан, как бы ребятки не оказались на улице раньше нас.

На углу Морген-штрассе Боря отвалил приятелям по тридцатке. Седой и Кабан хохотали, приговаривая:

— Ну обставил дельце!

— Ну дает! А те расплатились! — икал от смеха Кабан.

Минут через десять из "Даракуты" выбросили двух полумертвых господ в изодранных твидовых пиджаках, обляпанных кровью. Даже издалека приятели смогли рассмотреть в них знакомых парней. Пора было по домам. Они распрощались. Боря во весь дух помчался к православному приходу, что был неподалеку от Гарден-парка, ему было на кого потратить Оставшиеся сто сорок шиллингов.

* * *

У настоятеля православного прихода московской патриархии в столице протоиерея Дмитрия Родионова была красивая восемнадцатилетняя дочь, они жили без матери. Мать Лены не смогла безоговорочно принять размеренность и аскетизм той жизни, что предстояла ей в качестве жены приходского священника. Она оставила мужа с маленькой дочуркой на руках, оправдав себя глупостью молодости. Разве могла она знать тогда, в России, что этот самый священник попадет настоятелем аж в Европу.

Возможно, гены не пустой звук. Ее дочь Лена была на все сто уверена в своей неотразимости, и только лишенный обоих глаз мог бы с ней об этом поспорить. Античный профиль был словно срисован с лика Афродиты. Ее рост немногим не дотягивал до ста восьмидесяти. Объемы соответствовали эталонам совершенства, наводнившим журналы мод. Тысячи мужчин, встречавших ее одиноко бродящую по старым мощеным улочкам, лишь тяжело вздыхали, провожая ее взглядом, ибо догадывались: девушка с такими ногами — орешек не для них. Ее смуглая кожа испаряла свежесть, очертания ее губ подходили к сравнению лишь с безукоризненной графикой художников-кубистов и сводили с ума самых рассудительных. А эти глаза, увенчанные плавной дугой черных бровей, эти карие глаза могли заставить согрешить и праведника из подпольной секты скопцов.

Нет, затворническая жизнь в церковном приходе надоела. Ее девичье тело жаждало любви. Напичканная фантазиями душа рвалась к безумному поступку. Ей хотелось романтики и приключений. Она мечтала, чтобы самые красивые мужчины; высокие и сильные, снимали сапоги с ее точеных ножек и целовали ей стопы. И она этого заслуживала уже только потому, что была так хороша.

Ох, уж эти неоновые вывески реклам, эти роскошные лимузины, дамочки в норковых шубах, кавалеры в черных смокингах, рестораны с экзотическими кушаниями… Почему вся эта жизнь для кого-то, а не для нее, чем хуже она этих расфуфыренных местных кукол? Неужто ей изо дня в день придется открывать свой разваливающийся шкафчик в крохотной комнатушке и перебирать омерзительные, совсем не модные платья, которым самое место в топке. Нет охоты жить в гнетущих стенах! Лену тянуло в свет, но она пока не знала, что придумать. Пока оставалось лишь предаться мечтам о лучшей доле. Она предчувствовала, что судьбою ей дарована иная дорога и долго она здесь, в мрачных застенках, не задержится. И не даст себя удержать даже любимому папе. Быть может, и вышла бы из нее богобоязненная послушница, если бы не была она так дьявольски красива.

Не так-то легко было пристроить шалопая с бандитским складом ума, хотя и довольно неглупого, садовником в зарубежном приходе. Для этого его отцу, рядовому дьякону подмосковной церквушки, пришлось идти на поклон к зазнавшемуся братцу. Но надо было выбирать между двух зол. Или Боря окончательно превратился бы в мелкого уркагана под влиянием своих дружков-гопников, или же отцу удалось бы вырвать его из лап улицы с помощью брата его, выбившегося всеми правдами и неправдами в личные секретари самого Патриарха Московского. Брат Аркадий был неожиданно приветлив и учтив, он даже пожурил дьякона, почему тот не обратился к нему раньше. Он посчитал, что ему самому выгодно на блатные вакансии сажать своих родственников, тем более племянник показался ему смышленым.

С подачи отца Аркадия все решилось в считанные недели, документы были оформлены, Борису на церковные деньги приобрели недорогой костюм, и после недолгого собеседования на Лубянке, которое больше походило на инструктаж, Борису оставалось помахать папе ручкой и отчалить за кордон. Ему повезло, что не числились за ним особые заметные проделки по части хулиганских выходок — хотя на такие мелочи КГБ смотрел сквозь пальцы, да и поручительство отца Аркадия, который был в органах на хорошем счету, сыграло свою роль. Бориса сочли благонадежным.

Дьякон Панкратий никак не надеялся, что его отпрыску предоставят работу за границей. Он считал свой отцовский долг выполненным и был теперь уверен, что под присмотром епархиального начальства и госбезопасности Борису не грозит вспомнить прошлое и вляпаться в какую-нибудь переделку. Но плохо знал он свое чадо. Ровно недели хватило Борису, чтобы разыскать новых дружков по интересам, для этого ему не пришлось изучать язык, Борис спутался с русскими эмигрантами. Он уже хотел убежать на все четыре стороны… Единственное, что держало его в приходе — амурное увлечение, ему нравилась дочка настоятеля. Он никак не мог определиться — всерьез это или так, мимоходом. Помаявшись недели две, он, наконец, определился — всерьез. То, что эта девушка была не такой, как все, он понял в первый день знакомства с ней, когда получил коленкой между ног за попытку прижать ее в углу. Никогда Боря ни за кем не ухаживал, а тут пришлось.

* * *

…Уже десять минут Борис ждал Лену на условленном месте. Она опаздывала, но ему было не привыкать, он знал, что отец Дмитрий не позволяет дочери выходить за территорию прихода в такое позднее время. Тем сладостнее было выбегать без оглядки за зеленые ворота церкви. Им так хотелось гулять по старым улицам древнего города, по набережной Дуная, глазеть на заставленные манекенами витрины. Сидеть в удобных креслах под розовым тентом в бистро возле ратуши и слушать бесконечную трель колоколов часовни на площади святого Варфаоломея. Лена никогда не спрашивала, откуда у Бориса деньги, а ведь, бывало, он тратил довольно значительные суммы, покупая на цветочных рынках шикарные букета роз, не скупился на чаевые в бистро.

Конечно, они не могли себе позволить многого, как, например, владельцы черных лимузинов, которых встречали юркие швейцары в зеленых ливреях у входа в отель "Зальцбург", но все-таки… Это было больше, чем ничего.

Лена любила отца, но сердилась на него и его затворничество; никогда не выходит из своего прихода, разве что в епархиальное управление, ни друзей, ни врагов. Как так можно? Она была искренне благодарна Борису, что он открыл для нее другой мир. И этот мир был красивым, разноцветным, не то что мрачный мирок аккуратного серого прихода. Девушка догадывалась, что приходский садовник тратит на нее такие деньги не просто так. Ясное дело, он в нее влюблен, да это легко прочесть в глазах Бори. Может быть, сегодня она разрешит своему ухажеру себя в губы поцеловать. А может, и нет. Нужно еще подумать, заслужил ли он этот поцелуй? Боря злился, когда она улыбалась в ответ на недвусмысленные взгляды местных пижонов, которые так и норовили раздеть ее глазами, он, конечно, не показывал вида, но разве можно провести женское сердце? С того самого дня, когда невзрачный русский паренек сменил в приходе ее отца ушедшего в мир иной садовника, она не уставала наблюдать, как Боря изощряется, чтобы обратить на себя внимание.

Спустя время Лена стала специально выбегать в коротком шелковом платье на только что подстриженные клумбы, чтобы ощутить на себе этот дикий взор, в котором читалось едва сдерживаемое желание. Ей это нравилось. Теперь они вместе гуляли, наперекор запретам. Но нравился ли ей Борис? Ай, разве обязательно надо это знать? Будет время подумать. А пока ей хорошо. Тем более одной гулять скучно, да и не всегда безопасно. Пусть довольствуется тем, что есть. Да и какая разница… Ей вовсе не доставляло удовольствие задавать бестактные вопросы, ей было приятно, забыв о церковной обители, прожигать время в компании с веселым приходским садовником.

* * *

В дешевой забегаловке "Даракута" Бориса ждали трое. Как не тужились двое из них походить на коренных жителей столицы, их выдавали бегающие глаза. Зато третий был "чистопородным", добротный шерстяной костюм, надменное лицо, испещренное морщинами, ровный крюкообразный нос и сверкающие голубые глаза.

Когда Борис вошел в знакомое заведение и увидел за столиком, где сидели его дружки, этого человека, он почуял нутром, что дело пахнет большими деньгами. В прошлой сделке он поручил все Кабану и Седому и доверил им товар, но теперь товар стоил того, чтобы его самого представили клиенту. Борис знал, что компаньоны не очень-то хотели знакомить его с покупателем, опасаясь, что Борис может отказаться от их участия в сделке, но клиент и сам настаивал на личной встрече. Модный цветастый галстук клиента никак не вписывался в тусклый интерьер закуренного бара. Он ерзал на неудобном громадном стуле и проклинал про себя вонючих эмигрантов, которые привели его в эту богадельню. Не так часто он бывал в забегаловках такого ранга, но принадлежность к высшему обществу не помешала пренебречь статусом. Он был истым коллекционером церковной утвари и антикварных безделушек, азарт взял верх над правилами хорошего тона. Вдруг повезет и вещь действительно стоящая. Самое главное — уже на очередном вечернем рауте в своем особняке продемонстрировать избранным новое приобретение…

Борис поздоровался, уселся за массивный стол и теперь думал лишь о том, как бы не продешевить. В подлинности иконы он не сомневался. Его компаньоны, люди низкого полета, мечтали выручить шиллингов хотя бы по сто, и на том сказали бы спасибо. Борис боялся, что эти болваны могут все испортить своими запросами, но убеждать их заранее вести себя достойнее не стал, так как сомневался, что им удастся разыскать покупателя на такую вещь.

Одно дело — мелочь; на это у них ума хватало. Борис щедро делился с посредниками, его мало заботило, насколько они "нагревались". Он называл цену и получал причитающиеся деньги. Работа в приходе уже дала свои плоды. Находились простофили, которые за сворованные им безделицы из церковной утвари платили неплохими купюрами. Хотя если б не ремонт, затеянный в Божьем храме, Борису вряд ли удалось бы уволочь то, что плохо лежало, не вызвав подозрений.

Все, что он транжирил на Леночку, он считал потраченным на себя. Он рассчитал, что новое дело должно быть последним. Икону Николая Угодника — покровителя мореходов, в узорной рамке из плетеной серебряной проволоки, он хотел сбыть сам, без посредников. О том, что есть товар — ляпнул старым приятелям так, без особого умысла. Но те превзошли самих себя. В считанные дни вышли на клиента. Сейчас эти двое дышали в полдиафрагмы, чтоб, не дай Бог, не спугнуть коллекционера, или чтоб, еще хуже, не рассердить Бориса; они соображали, что выгоднее — заискивать, поддакивать или вообще молчать.

— Товар у вас с собой? — засуетился клиент.

— Разумеется, все свое ношу с собой, — сострил Борис, коверкая немецкий, кстати, он хотя и не числился полиглотом, за четыре месяца в стране довольно сносно орудовал чужими словами.

— Хотите показать?

— Ни вам, так другому. Желающих хоть отбавляй. Ценителей красоты великое множество, я, конечно, покажу вам товар, только сначала пива мне и моим друзьям. — Борис набивал себе цену, компаньонам пришлось поволноваться, как бы клиент не послал всех к черту, но того уже донимал азарт.

— Официант, три пива, — щелкнул пальцами клиент. — Итак, я вижу, вам не терпится меня удивить.

— Вынужден сделать это тотчас, вижу, вы не привыкли ждать. Надеюсь, разобраться в подлинности товара у вас хватит опыта. Пожалуйста, смотрите, — Борис небрежно протянул сверток, который даже не счел нужным развернуть, предоставив это сделать коллекционеру.

Тот с брезгливостью откинул дырявую ветошь и уставился на икону. Он изучал ее минут пять, щупал холст, разглядывал мазки, затем, сверкнув глазами, произнес:

— Сколько вы рассчитываете получить за нее?

— Мне будет достаточно пяти тысяч… И по тысяче моим компаньонам за то, что они нашли именно вас.

— А если я не дам ничего?

— Тогда и уйдете ни с чем.

— Я дам вам деньги, надеюсь, если вам еще подвернется что-нибудь стоящее, вы обратитесь ко мне…

— Это будет стоить вам еще пятьсот шиллингов. Ровно столько мне надо, чтобы обдумать ваше предложение, а у меня как раз на подходе православные иконы староверов. — Борис почувствовал, что покупатель клюет на приманку. Видать, икона и впрямь была ценная. — Итого семь тысяч пятьсот шиллингов.

— Пожалуйста, — коллекционер отсчитал деньги новенькими банкнотами. Компаньоны, казалось, были на вершине блаженства. Борис, ощутив в своих ладонях заветную стопку хрустящих купюр, еле сдерживал рвущееся напоказ ликование. Он хотел подпрыгнуть от восторга. Теперь он купит то, о чем мечтает Леночка. Мечтает, но боится признаться»,

* * *

..Лот день крепко запал в память Борису. Им было так хорошо и весело тогда. Они катались на чертовом колосе в парке аттракционов, без конца ели мороженое и наслаждались пьянящим запахом цветущих тюльпанов. Они ходили по магазинам, примеряли все подряд и даже делили покупки, насколько позволяла наличность, а у Бори было триста шиллингов. Нагулявшись вдоволь, они возвращались домой. В метро ехать не хотелось, они решили добираться своим ходом. Уже стемнело, но в торговом квартале, через который лежал путь домой, броуновское движение толпы напоминало встревоженный муравейник; мигало электрическое солнце тысяч иллюминаций. У входа в Вильгельм-палац — самый дорогой универмаг в столице — было особенно людно.

На сооруженном в виде разводного моста подиуме, подвешанном над улицей, расхаживали манекенщицы. Они демонстрировали роскошные вечерние платья. Толпа ахала и визжала, перекрывая шумом музыку шоу-представления. Конферансье корчился на исторгающем огнями помосте, встроенном в один из выступов Вильгельм-палаца, и тараторил в микрофон, обращаясь к народу, скопившемуся внизу.

— Господа! Не проходите мимо. Только Вильгельм-палац предоставляет уникальную возможность обрести свое я. Только здесь вы сможете найти свой стиль и купить себе роскошное платье. И можете не сомневаться — вы не встретите соперницу, одетую в точно такой же наряд. Модели выполнены только в двух экземплярах: один для показа, другой для продажи. Это шедевры моды, созданные по эскизам знаменитого Герхарда Таллера, чьи платья достойны звезд первой величины. В них не стыдно показаться на вручении Оскара. Только сегодня! Шоу-распродажа продолжается!

Толпа уже завелась. Ловкий конферансье пожинал плоды своего профессионализма. Теперь можно было выкачивать деньги.

— Милые леди, заставьте своих кавалеров раскошелиться, устройте себе праздник! Итак! Вечернее платье "Сон Адама!" Утонченная цветовая гамма, воздушность и грация, коварство и искушение. Обладательница этого чуда обречена стать непобедимой завоевательницей мужских сердец. Фантастика, которая возбуждает. Неужели волшебство не стоит двух тысяч шиллингов? Итак, начальная цена — две тысячи. Спешите! Называйте свою цену!

— Две сто! — раздалось внизу. Толпа ликовала.

— Две двести!

— Две с половиной!

— Респектабельный джентльмен в синем костюме назвал свою цену. Три тысячи шиллингов! Я не вижу ваших рук! Господа, я не слышу ваших ставок, — надрывался конферансье. — Три тысячи шиллингов — раз…

— Три пятьсот!

Залп восторга и аплодисментов заглушил шоумена. Все внимание приковалось к одной парочке — высокой рыжей даме со скуластым подбородком и ее пузатому спутнику. Это он назвал последнюю цену и, судя по его надменному виду, не собирался уступать. Дама сияла, словно испытывала оргазм от обращенных на нее тысяч глаз. Борис и Леночка тоже смотрели на нее. Борис из праздного любопытства, Леночка смотрела иначе. Самодовольная фрау вызывала в ней интерес другого рода. Она оценивала ее: "Стройна, высока, длинная шея, фигура так себе — талия едва заметна, бедра ничего — нет, я лучше". Но смотрели все не на Лену, а на эту фрау, шикарное платье предназначалось ей. Оно стоило бешеных денег. Леночка окинула взором стоящих в ряд позади конферансье манекенщиц в роскошных нарядах. Они ждали своей очереди выйти на подвесной подиум и показать все достоинства и прелести своего платья. Леночка прикусила нижнюю губу. Неужели ей никогда не носить таких платьев? Это не для нее? Неужто она обречена быть чужой на этом празднике" жизни?

— Леди и джентльмены, — распалялся шоумен, — три тысячи пятьсот шиллингов! Три! Продано! — Толпа взревела. — Успокойтесь, друзья, распродажа продолжается! Прошу покупателя подняться ко мне по ступенькам и получить покупку. Вы можете сделать это прямо сейчас на глазах у всех, и это вдвойне приятно. Напомню, платья Герхарда Таллера выполнены в двух экземплярах… один навсегда остается в музее моды Вильгельм-палаца, второй — уносит покупатель! О… Вы уже поднялись?! Я бы остерегался оставлять вашу блистательную даму в одиночестве, хотя ради такой покупки стоит рискнуть, ведь теперь она будет любить вас еще крепче. Что?! Вы хотите именно это платье? Ну, Вильгельм-палац предоставляет вам такое право. Девочка, — конферансье взял манекенщицу, одетую в проданное платье, за руку, — Грета, покупатель расплатился и оставил тебя без платья, придется отдать ему твой наряд.

Манекенщица, мило улыбаясь, изящно расстегивала пуговички и спустя минуту распахнула платье, представ перед зрителями в бирюзовом нижнем белье. Платье упаковали в фирменный пакет и вручили толстяку. Манекенщица, пощеголяв чуть-чуть вокруг конферансье, исчезла за мигающей аркой.

— "Сон Адама" растворился в дымке за три с половиной тысячи шиллингов, а теперь новинка сезона "Снежная королева"! Спешите видеть! Это вечернее платье принесет удачу его обладательнице. Строгость тонов, изощренность покроя, ненавязчивое декольте. "Снежная королева" зовет и тут же отталкивает. Огонь страсти, замурованной льдом. Она выше животного чувства… В этом наряде даже белошвейка станет аристократкой. Номинальная стоимость смешна, всего полторы тысячи шиллингов. Вот, я вижу одну руку! Похоже, леди сама решила сделать себе подарок, коль перевелись настоящие мужчины. Итак, леди дает две тысячи шиллингов! Кто больше?! Ага.

Борис, глядя на Леночку, уже не находил это шоу занимательным. Ему не составило труда заметить, что Лена погрузилась в какие-то тягостные раздумья, ушла в себя. "Что с тобой, тебе нездоровится?" — вопрос остался без ответа. Борис на минуту засомневался, что его возлюбленная в сознании, но девушка приобрела безучастный ко всему вид и произнесла:

— Меня вся эта чепуха раздражает. Нам пора домой. Папулечка ждет не дождется. Давай скорее выбираться, здесь не протиснуться.

На первый взгляд незначительный случай обнажил кровоточащую дешевую рану, Борис все понял. Вернее, почувствовал с того самого дня, что Леночка изменила с во ему правилу непременно гулять по вечерам. Медики называли бы это депрессией или неврозом. Леночка устала завидовать, она устала себя жалеть. Теперь она предпочитала побыть одна, что не было свойственно ее живому характеру. Но все же добровольное затворничество не так ранило душу, не задевало за живое. Девушка словно пребывала в невесомости, она отгораживалась от реальности, воздвигая хрупкие стены отвлеченных мыслей и только витала в облаках мечты. Мечтала, как в один прекрасный день она сможет себе позволить купить такое дорогое платье. Да что там платье, у нее будут сотни таких платьев, красивая машина и, конечно, будет богатый и красивый молодой человек, который будет любить ее больше жизни. "Все это будет, — убеждала себя Леночка, — надо только чуточку подождать". Она совсем не думала в эти дни о Борисе.

…Садовник, напротив, думал только о ней. Быть рядом с Леночкой. Борису хотелось только этого, и ради этого он готов был даже на самый бесшабашный риск. Чувство к Леночке было каким-то особенным, но не привыкший к романтическим терминологиям Борис никогда бы не признался самому себе, что это и есть то самое, что романтики называют любовью. И вот теперь, когда Борис пересчитывал свою наличность, он был в большом возбуждении, предвкушая приятные минуты, представляя, как он будет сорить деньгами в торговом квартале Халле, покупая своей возлюбленной всякую всячину. Он был уверен, что денег ему хватит с лихвой, чтобы купить Леночке все, что она пожелает, и вывести ее из транса. У Бориса было ни много ни мало — пять тысяч восемьсот пятьдесят шесть шиллингов… Неплохо, черт возьми! Борис щелкнул стопкой банкнот по ладони и помчался к Леночке. В том, что он уговорит ее пойти погулять, Боря не сомневался, ох, и удивит же он ее сегодня! Главное — не говорить ей ничего о деньгах, пусть все обернется неожиданным сюрпризом.

Он застал Леночку, распластавшуюся в пикантной позе на облинявшем диване, за чтением книги. Борис закатил глаза, она была так хороша в этом видавшем виды невзрачном сером халатике.

— Гм… гм… — кашлянул садовник, и Лена одернула халатик, закрыв обнаженные коленки. — Ленчик, хватит глаза портить, не замечал за тобой раньше особой любви к чтению. Отложи умные талмуды и посмотри в окно. Как правильно заметил великий Гете, "суха теория, мой друг, а древо жизни зеленеет пышно".

— Пышно зеленеет, — поправила Леночка, улыбнувшись.

— Надеюсь, моя неточность не будет истолкована превратно. Я лишь хотел в художественной форме приковать твое внимание к щекочущему ветерку за окном, который в сравнении с душными церковными казематами несколько выигрывает. Травка зеленеет, солнышко блестит. А как тебе еще одна цитата: "Смотри ни в даль, ни в прошлое, не надо. Лишь в настоящем счастье и отрада"… Что скажешь? И не пора ли нам развеяться, как в былые времена? А хочешь, я тебя крылатыми фразами забросаю, "Уменье жить придет само собою, лишь верь в себя, и жизнь возьмешь ты с бою".

— Вот это мне нравится… — несколько оживилась Леночка. — Ай да Боря, ты что, специально это выучил, чтоб меня удивить? Можешь не сомневаться — тебе это удалось.

— Это только цветочки, еще не вечер. Ты сегодня будешь удивляться неоднократно. Обещаю грандиозный сюрприз. Одевайся, пошли подышим свежим воздухом.

— Что ты еще придумал? Что за уловки? Вовсе не обязательно интриговать. Хочешь, чтоб я провела с тобой вечер? Я понимаю, но ничем помочь не могу… — Леночке, глядя в сверкающие глаза садовника, вдруг стало его жалко. — Боря, посмотри на небо. Быть дождю. Не успеем выйти, как придется возвращаться.

— Возьмем зонтик. Лен… Ну, пошли!

— Да разве ты отстанешь… Сейчас переоденусь.

Когда они вышли за ворота прихода, Борис был на седьмом небе. Леночке казалось, что Боря несет несуразную чушь. По дороге он рассказывал взахлеб новые анекдоты, она лишь делала вид, что слушает. Ей было интереснее разглядывать готические конусы городских кирх и смотреть на огромные афиши кинотеатров. Боре не терпелось свернуть на Зоммер-штрассе, чтобы незаметно для Леночки очутиться в торговом квартале Халле. Уж там-то он даст волю своей щедрости! Хорошо бы зайти в ювелирную лавку. "Пусть Леночка только скажет, что ей понравилось…" — погряз в фантазиях Борис. Он как ни в чем не бывало, скажет торговцу: "Милейший, выпишите чек на это ожерелье. Да, за наличные". Нет, не так. Он скажет: "Моей девушке понравился этот браслет. Будьте добры, оформите все побыстрее; время — деньги". Леночка будет в шоке… А вот и Халле.

Леночка, неожиданно для себя оказавшись здесь снова, испытала что-то вроде испуга вперемешку с удивлением. Снова эти люди с пресными лицами. Как не хотелось ей оказаться опять в этом квартале полчищ магазинов, которые не для нее.

— Боря, это и есть обещанный сюрприз? — зло проговорила Леночка. — Заговорил меня, чтобы привести сюда. А зачем? Что я здесь не видела?

— Т-с-с. Не надо так сердиться, — уверял Боря. — Все будет, как в лучших домах Лондона и Парижа. Сегодня твой кавалер при монете! И намерен потратить все на тебя. Смотри, возле Вильгельм-палаца и сегодня куча народу. Ты, кажется, мечтала о роскошном платье. Айда туда! Ты можешь себе это позволить. — Он крепко взял девушку за руку и повел к универмагу.

Скоро они слились с толпой, глазеющей на традиционную шоу-распродажу. Борю и Лену одновременно посетило такое чувство, как будто они никуда не уходили с того самого дня. Все было так же — тот же конферансье, те же манекенщицы, такое же количество людей скопилось под подвешенными мостами. Кучерявый шоумен орал во всю глотку:

— Сегодня или никогда! Здесь или нигде! Лунный отблеск Тадж-Махала, висящие сады Семирамиды — да, это чудеса света. Но они меркнут в сравнении с чудом, которое представляет Вильгельм-палац. Гвоздь сезона — вечернее платье "Клеопатра". Сказка, которая на теле превращается в быль. Вероломство, которому суждено остаться безнаказанным; шарм и изысканность, раскрепощенность и вызов… "Клеопатра" — это высокая мода. Художник-модельер Элизабет Гейхман наградила свою модель величием египетских пирамид, легкостью и чистотой силуэта. Укороченный рукав и широкий ворот… Обратите внимание на открытые плечи. Подчеркнутый бюст украшен причудливыми кружевами, венец творения — симметричные вставки из крокодильей кожи и усеянный серебристой чешуей ромб на животике. Лили! Поиграй телом, — окликнул конферансье манекенщицу. — Хочу заметить, Вильгельм-палац обладает эксклюзивным правом на продажу "Клеопатры" и патентом на модель. Лили! Надо, чтобы публика видела, как чешуйки переливаются на свету. Уважаемая публика! Из двух созданных Элизабет Гейхман платьев одно навсегда останется в музее моды Вильгельм-палаца, второе достанется самой счастливой женщине. "Клеопатра" дополнит ваше достоинство и заставит забыть о проблемах. Итак, "Клеопатра" оценивает себя в две тысячи шиллингов. Но она сроду была скромная. Она себя недооценила. Что скажете? Ну… ну, господа… Послушайте! Сквозь мягкую материю доносится мелодия "Венского вальса".

И действительно, откуда-то доносилась музыка Штрауса. И Борис, и Лена услышали фонограмму. Все происходило как во сне.

— Две двести! — крикнули из толпы.

— Две триста!

— Две пятьсот!

— Чувствую, будет жарко, — вставил шоумен.

— Две девятьсот! — обрубили его.

Борис был поглощен баталией аукциона. Он только ждал момента, чтобы вступить в схватку со всеми, кто посягает на то, что принадлежит ему, а вернее его Леночке. Он решил… Именно сейчас тот самый миг, когда он должен покорить ее сердце. Борис сунул руку в карман и крепко зажал скрученный шмоток денег в кулак. Пять тысяч восемьсот пятьдесят шесть шиллингов. Это то, чем он располагает. Лицо горело, душа рвалась наружу. Он весь напрягся, поднатужился и с силой выдавил:

— Три тысячи шиллингов!

Все уставились на Бориса и Леночку и принялись разом изучать их с ног до головы. Большинство из любопытствующих были крайне удивлены, что на шикарное платье претендуют люди заурядно одетые и, судя по всему, совсем не богатые. Нарядные фрау морщились, переглядываясь со своими кавалерами, выражая тем самым свое "фи" затрапезного вида парочке. От их глаз не скрылось, что девушка была хороша собой. Их успокаивало лишь то, что она была простушка. Однако все это не помешало ревнивым фрау визжать и аплодировать вместе со всеми человеку, не пожалевшему трех тысяч шиллингов для подарка своей даме.

Боря чувствовал себя так, будто только что испустил дух. Он никогда не швырялся такими деньгами и не думал, что это так легко. Подумать только — три тысячи. Он улыбался всем подряд и, казалось, вот-вот начнет раскланиваться, как артист во время аншлага.

— Молодой человек решил приодеть свою блистательную подругу. Красотка стоит того, — уловив настроение толпы, шутил конферансье. — И он не ошибся, попал в плен Вильгельм-палаца. Здесь он найдет то, что нужно! "Клеопатра" — шикмодерн, мода для избранных. Рядом с "Клеопатрой" приходится быть расточительным. Что деньги — пшик! Итак, три тысячи шиллингов — раз!..

Лена не сразу сообразила, что происходит. Ее первой реакцией на выходку Бориса был шок. От Бори она могла ожидать всего, но это было чересчур. Она испугалась и, крепко вцепившись в руку Бори, произнесла:

— Что ты делаешь?! Опомнись! — Она силилась как можно больнее ущипнуть Бориса. — Это не шуточки. Хочешь сделать меня посмешищем?!

— Ленусик! Будь спок! Это и есть мой сюрприз. Ты, кажется, хотела платье? Оно у тебя будет. Я тебе его подарю, — залпом выпалил Боря.

У него объявился конкурент — тучный господин с обвислыми щеками и глубоко утопленными в кожу глазами. Он лениво сделал жест шоумену, показав, что желает играть на аукционе, затем невнятно буркнул:

— Три триста…

Толпа хлопала не переставая. Борис пришел в себя. Он с ненавистью взглянул на щекастого господина. Боре он напоминал большого породистого бульдога. Но Боря сразу догадался: виною тому, что унылый господин с заплывшими глазами вступил в борьбу против него, была девочка-подросток, которая теребила "бульдога" за пиджак, скорее всего это была его дочка. Боря, не задумываясь, назвал новую цену:

— Три пятьсот!

— О! Какие ставки! Я же говорил: будет горячо! — конферансье переставлял худыми ногами, выделывая немыслимые движения. Он бегал по своей площадке из края в край, стараясь охватить как можно больше народу. — Вы только посмотрите, молодой человек в шерстяном свитере не сдается! Он выкладывает три с половиной тысячи, "Клеопатра" дорожает, она откинула ложную скромность и показала, наконец, свое истинное лицо. Лили! Не уходи с подиума. Народ желает видеть это чудо-платье. "Клеопатра" — модель, которую правление Вильгельм-палаца увековечит в коллекции музея моды!

Никто не ввязывался в затянувшуюся дуэль между щекастым господином и неказистым пареньком. Борис, кипя от злости, уничтожающе поглядывал на избалованную девчонку, которая не отставала от "бульдога", требуя, чтобы тот поднимал цену. Ей было весело и интересно. А каково было Борису? Цена уже взлетела до четырех с половиной тысяч шиллингов, а щекастый не собирался уступать. Боре казалось, что окажись эта капризная козявка поближе, он удушил бы ее собственными руками. Он не чувствовал своего тела, сознание витало где-то поблизости. Сквозь нагромождение шума и множества звуков смутно доносился тихий плач. Борис, всецело увлеченный аукционом, не в силах был понять, что это плачет Леночка. Им овладело странное чувство. Это был не азарт, это скорее был страх. Он не мог проиграть… Люди вокруг теперь замерли в ожидании развязки.

— Пять тысяч, — проворчал щекастый.

— Пять двести! — во все горло прокричал Борис.

— Пять с половиной! — ответил щекастый, и его девочка-подросток с презрением посмотрела на бедно одетого сумасброда, посмевшего тягаться с ее папочкой, для которого такая мелочь была сущим пустяком.

— Пять шестьсот! — не замедлил Борис. Он повернулся к "бульдогу" и его козявке и сколько было мочи заорал по-русски:

— Убью сволочь!

Понять значение непонятных слрв щекастый смог бы даже по выражению лица соперника, но "бульдог" был неробкого десятка. Он отреагировал на угрозу новой ценой:

— Пять восемьсот!

Конферансье уже перестал комментировать разыгравшуюся схватку. Он, как и все, превратился в обыкновенного наблюдателя и боялся, как бы чего не вышло, поглядывая на всякий случай на полицейских. Репутация его популярного шоу могла подмочиться; случись во время аукциона поножовщина, дирекция сразу наложит запрет на шоу, и тогда прощай весомый придаток к основному заработку. Он не мог допустить даже заурядной потасовки и потому вздохнул с облегчением, когда заметил, что начался дождик. Это был хороший повод для прекращения аукциона.

— Э… господа… Прошу внимания. В связи с дождем… — только было заговорил конферансье, но оглушительный смех толпы не дал ему продолжить.

Борис назвал новую цену, которая выражалась в странной цифре пять тысяч восемьсот пятьдесят шесть шиллингов. Эта цифра повергла толпу в безудержный хохот.

Мало кто догадался, что эта сумма означала все, чем располагал невысокий паренек. Большинство восприняло это как удачную шутку.

Щекастый был задет этим смехом, он свернул тонкие губы в трубочку и отозвался на хохот толпы хриплым басом. Он сказал:

— Пять тысяч девятьсот шиллингов.

Затем он повернулся лицом к Борису и растянул губы в улыбке. Глаза Бори не видели ничего, кроме этой противной тонкой ниточки губ, посаженной в мясистые щеки. Все вокруг превратились для него в эту ехидную улыбку, вдавленную в жирные щеки "бульдога". Он поднял глаза на пасмурное небо и крикнул вверх, надрывая голос.

— Шесть тысяч! — А про себя сказал: "Я не могу проиграть!" Толпа ахнула. Это была мистика. Небо отозвалось громом, хлынул сильный дождь. Люди спешно расходились, бежали под навесы магазинов, чтобы укрыться от ливня. Исчез и "бульдог" со своей девочкой-подростком. Конферансье засуетился на своей площадке, приказывая манекенщицам прятаться от дождя, чтобы не намочить платья. Он не успел объявить, что аукцион по независящим от Вильгельм-палаца причинам сегодня сворачивается и что как обычно он состоится в следующую субботу. Уже некому было объявлять, и он, укрывшись под тентом, принялся спешно укладывать в чехол свой микрофон. Когда он поднял глаза, то увидел перед собой того самого парня, который участвовал в аукционе. Конферансье испугался его устрашающего вида, но, поборов смятение, спросил:

— Что вам угодно?

— Давай платье, я выиграл, — грубо сказал парень.

Конферансье заметил, что парень держал в руке стопку купюр. Значит, он не собирается просто взять "Клеопатру", не уплатив за нее необходимой суммы. И все же шоумен сомневался, а потому решил, что лучше будет не связываться с этим сумасшедшим в дешевом свитере. Он жалел, что рядом нет полицейских, а то бы он устроил этому голодранцу спектакль. Однако рассчитывать можно было только на свою изворотливость, надеяться на безмозглых манекенщиц, прижавшихся друг к другу под тентом, он не мог. У них вряд ли хватит ума спуститься в универмаг и вызвать "фараонов"…

— Вы понимаете, все платья сложены в стопки. Сейчас очень трудно будет найти именно которое вам нужно. Сами видите. Приходите в следующую субботу. Думаю, я смогу чем-нибудь помочь…

— Давай "Клеопатру", сука! — остановил его Борис.

Шоумен понял, что спорить бесполезно.

— Да, но… Последняя цена… кажется, вы назвали шесть тысяч шиллингов, — замялся он. — По правилам…

— На деньги! — Борис протянул стопку купюр. Конферансье взял деньги.

— Ну хорошо, если вы так настаиваете… Лили, принеси "Клеопатру". — Он принялся считать деньги.

Манекенщица принесла платье, отдала пакет. Борис прижал его к груди. Он не стал дожидаться, пока конферансье закончит считать деньги, и помчался вниз по ступенькам к своей Леночке. Борис был счастлив, что выиграл…

— Да, но здесь пять тысяч восемьсот пятьдесят шесть шиллингов! — крикнул вслед шоумен.

— Остальные в следующий раз, — не оглянувшись, ответил Борис. Ему не терпелось побыстрее вручить Леночке свой подарок.

Леночка стояла одна посреди площади перед универмагом. Она ни о чем не думала. Она слушала. Ливень разговаривал с ней. Вода смыла слезы, дождь гладил ее лицо и руки. Промокла с головы до ног, было холодно и легко, брызги капали в унисон биению сердца. Борис, сломя голову бежал к ней. Он уже стоял рядом с каким-то пакетом. Он прошептал: "Вот платье". Но ей было все равно.

* * *

Епископ Симеон вот уже целый час "разделывал на кусочки" отца Дмитрия. Устроенная владыкой инспекция в приходе больше походила на заурядную инвентаризацию. Блаженнейший проверял всю утварь по списку. Отец Дмитрий не мог сообразить, чего это владыке взбрело в голову самолично копошиться во всех помещениях и приходских кладовых. Но его дело было исполнять, а не перечить.

— Кто дал вам повод думать, что ремонт в приходе может служить оправданием беспорядка?! — отчитывал Симеон настоятеля, которому впору было поставить руки по швам. Симеон не желал слушать никаких ответов. — Только не надо меня уверять, что служение проходит без сбоев, я знаю вас. Совсем обленились. Не дорожите местом своим, а ведь желающих вас заменить хоть отбавляй.

— Ваше святейшество, — жалобно мурлыкал отец Дмитрий. — Богослужения идут регулярно. Спросите у пономарей… Алтарь в надлежащем виде содержится. Несмотря на ремонт…

— Вы мне на ремонт не кивайте. Как что — епархиальное управление виновато. Повсюду царят попустительство и разврат. Ждете, когда придет хороший дядя и все за вас сделает. А что, совсем негоже самим рукава закатить?! Деньги вам выделяй? Так, хватит… Что у нас дальше… Иконы — тут Сергия Радонежского. Так, есть Святой Девы Марии, показывайте, отец Дмитрий. И заодно скажите, почему не потрудились опечатать помещение, или вам на это особое разрешение потребно?.. Так, Святого Иоанна Златоуста. Побыстрее нельзя?.. Бардак. В таком хламе иконы хранить! Это ли не святотатство?

Отец Дмитрий был наслышан о манере епископа проводить внезапные ревизии, но он не мог предположить, что его приход станет так скоро объектом проверки. Даже реставрационные работы и ремонт не дали закончить, но сейчас отец Дмитрий не сетовал на епископа, он просто не мог сердиться и дрожать одновременно. Сейчас он дрожал и метался, как новобранец под всевидящим оком ротного старшины. Святейший Симеон был как всегда скрупулезен, ничто не должно скрыться от глаз владыки, ведь эту ревизию он устроил не из праздности. Неспроста он пришел в приход отца Дмитрия. Приближенные сановники еще в Союзе прожужжали ему все уши о небывалой красоте дочери отца Дмитрия, — любопытство и сексуальные фантазии не замедлили сказаться, и вот он был здесь, был, чтобы выпотрошить все подряд и заниматься "шмоном" до тех пор, пока не увидит эту девушку, от которой все в восторге. Он должен лично убедиться, что сплетни не пустой треп.

— Это есть, — перебирал иконы владыка. — Все в пыли, помещения не ухожены… Позор! Безответственность! Где иконы Святой Троицы, Николая Чудотворца, Господу нашему Иисусу Христу? Давайте, давайте, шевелитесь!

— Вот, — сердце отца Дмитрия ушло в пятки, он никак не мог найти самую ценную икону, писанную кистью неизвестного художника девятнадцатого века, икону Николая Угодника. Она была гордостью его прихода, и это все знали, Но ее нигде не было, он перерыл все сверху донизу, но ее нигде не отыскал. Все… Конец. Неужто пропала? Он не знал, как сказать владыке.

— Это есть. А где Николая Чудотворца? Кажется, старинная работа? Ну что вы на меня уставились? Несите икону. Отец мой, что, оглохли?

— Ее нигде нет, — промямлил отец Дмитрий.

— Как это нет? Что значит нет? Симеон выпустил весь свой гнев. — Да я вас в порошок сотру! Я вас из рясы вытряхну! Запрещаю вам служение! Церковь закрыть до повторной ревизии! Вышвырну вас отсюда за двадцать четыре часа! Надо выяснить, куда вы подевали иконы?! Продал, Иуда?!

— Что случилось, папа? — В дверях стояла испуганная Леночка. Симеон увидел девушку. Она была ослепительна. Чуть приоткрытые губы вновь проговорили: — Что здесь происходит?

Симеон, глядя на эти растрепанные вьющиеся пряди, ниспадающие на плечи, на тонкие извилистые брови, оттеняющие огромные карие глаза, почти забыл, зачем он оказался здесь. Пропажа иконы его не волновала. Такая ерунда никогда не всплывет, если этого он не захочет сам. Господи, а трясется этот идиот так, будто грянул армагеддон. Как хороша его дочь!

— Это ваша дочь, отец мой? — епископ переменил тон, встал напротив девушки и, скрестив на груди руки, посмотрел ей в глаза. Девушка не потупила взор. Она смотрела прямо в глаза Симеону. Епископ отвернулся, никто в епархиальном управлении не осмелился бы так на него смотреть. Наверняка она все слышала, тем лучше. Пусть знает, что ее папочка на крючке, его и ее будущее зависит от него. — У вас, милая девочка, отец Дмитрий, — слова Симеона в этой ситуации мало походили на комплимент. — Жаль, дочь моя, — обратился он к Леночке, — но вынужден сообщить вам, обстоятельства диктуют мне обратиться в Москву с ходатайством об отзыве отца Дмитрия из епархии. В приходе будет назначена доскональная проверка с целью выявления исчезнувшей церковной собственности. Вижу, вы расстроены. Поверьте, мне искренне жаль, нет ни малейшего желания травмировать вас. Вы так молоды и так красивы… — На лице епископа нарисовалось что-то, смутно напоминающее улыбку. Леночка почувствовала нечто змеиное в его сверкнувших глазах. На нее часто заглядывались мужчины — она была знакома с этим животным блеском, но в глазах Симеона она прочла чудовищный приказ. Негодяй недвусмысленно дал понять, что ему нужно. Но она не могла поверить, перед ней был глава епархии, она знала, что Симеон монах.

— Объясните, наконец, в чем дело? В чем виноват мой отец? Что вы хотите от него? — спросила Леночка.

— Прошу прощения, дочь моя, время… мне пора в епархиальное управление, нужно готовить послание в Москву. Батюшка все вам расскажет. Отец Дмитрий, подготовьте объяснительную и занесите в управление. Я ведь чувствовал, что здесь творятся темные дела. Ну все, я покидаю это вместилище греха. Только покаяние вразумит вас, отец Дмитрий, молитесь… А вы, девочка моя, можете вечером прийти на исповедь в кафедральный собор. Я сам причащу вас. Не откладывайте. Не стыдитесь покаяния. До свидания. Надеюсь, оно не заставит долго ждать, — уходя, владыка снова улыбнулся.

Леночка подошла к отцу, на глазах которого были слезы. Она обняла его и тоже заплакала.

* * *

В одно из жарких лет в семье протоиерея Аганофена родился сын. Назвали новорожденного Игорем. С годами мальчик впитывал как губка устоявшиеся каноны церковного обихода, и, к радости Аганофена, внимал с трепетом отеческие наставления, проявляя послушание Господу. Будучи подростком, Игорь не без совета Аганофена твердо решил посвятить свою жизнь церковному ремеслу. Юношей он поступил в семинарию и поражал во время обучения своих наставников прилежанием и к естественным наукам, и к богословию.

В юношеские годы семинарист-отличник был полон надежд и иллюзий, которые переполняли его бурлящую душу. Он рано помял, что только взвешенность действий и обдуманность поступков может принести успех в жизни. Закрывая глаза в жесткой постели, которая, как и десятки других таких же в полуказарменном помещении спальни воспитанников, каждый день напоминала о серой убогости неприхотливого существования семинаристов, Игорь неизменно представлял себя облаченным в патриарший куколь и засыпал в картинках приятных сновидений. Вокруг только и сплетничали все о патриархах, митрополитах и крупных сановниках духовенства, он тоже хотел, чтоб о нем говорили, мечтал о славе и власти. Когда в семинарию приехал с инспекцией патриарх Всея Руси, он втихомолку восторгался его манерой держаться, сопровождавшей его свитой и настоятелем семинарии; каждым жестом, каждым произносимым словом патриарх подчеркивал свою исключительность и недосягаемость. Это было в глазах Игоря высшим показателем неограниченной власти, и после отъезда патриарха он знал, что приложит все силы, чтобы у него была такая же власть, и для этого он сделает все возможное.

Семинарию Игорь закончил с отличием, блестяще сдал экзамены в Духовной академик, где тоже старался учиться не за страх, а за совесть. Перед ним была цель, и он шел к ней, перемалывая на своем тернистом пути бесчисленные скопища преград. А главное препятствие на пути к вершине церковной иерархии таилось для Игоря в нем самом… в его необузданной страсти к удовлетворению плотских желаний.

Еще будучи воспитанником семинарии, он с ужасом для себя обнаружил, что с одинаковым чувством воспринимает и девушек, и юношей… В семинарии не было условий дать волю своим сексуальным фантазиям, а вот Духовная академия была благодатной почвой грехопадения молодого Игоря. Здесь он, строжайше соблюдая конспирацию, впервые вкусил запретный плод, наслаждаясь тайной сексуальной близостью со своим одноклассником. "Друг" впоследствии свел его с преподавателем, который, к удивлению Игоря, оказался гомосексуалистом. Преподаватель не привлекал его как сексуальный партнер, но в потворстве старческим утехам Игорь видел выгоду для себя.

Тогда он понял, что не стоит ставить крест на своей мечте пробиться в высшие сановники духовной власти, раз гомосексуалист сумел стать преподавателем в церковном заведении. Конечно, надо уметь скрывать свои пороки, а как же без этого? У каждого свои проблемы. Что с того, что Господь наградил его такой сексуальной ориентацией, он не собирался отступать от своих грез и потому без колебаний определился со своей дальнейшей жизнью.

В ту пору, как и перед всяким молодым человеком, связавшим свою судьбу с церковью и Богом, перед отроком Игорем открывались две дороги. Первая предполагала женитьбу, службу в приходе или в каких-нибудь церковных организациях. Высшим достижением в таких случаях мог стать чин протоиерея, а наибольшей наградой — митра на умную голову. Вторая дорога окрашена была в черный цвет монашества и при наличии определенных дарований, коими Игорь обделен не был, вела к епископству, к митрополичьей митре, а даст Бог, и к патриаршему куколю. Игорь, конечно, не обдумывал долго, он стремился к осуществлению своей мечты. В отличие от своих сверстников-послушников, Игорь избрал лицемерие и обман своим орудием. Безудержное стремление к хорошей карьере заставило его в двадцать один год, когда юношеская щетина на его подбородке наконец обрела подобие бороды, сделать свой окончательный выбор — стать монахом. Игорь превратился в Симеона и перед Спасителем, Богоматерью и Всеми небесными Силами дал без тени стыда обеты постничества, девства, целомудрия и благоговения, обещал притерпеть всякую скорбь ради Царствия Небесного, был особенно спрошен:

— В сих обетах пребывати обещаемися ли даже до конца живота, благодатию Христовой?

И отвечал, с твердостью устремив свой взор маленьких зеленых глазок на икону Богоматери:

— Ей Богу содействующу, честный отче.

И в этот же знаменательный день помчался сломя голову к своему любимому "другу", дабы усладить свою страсть, а заодно посмеяться над вымолвленными в добром рассудке обетами.

Дальнейшая жизнь отца Симеона сложилась на редкость успешно. Последовательно повышались посты, которые доверяла ему церковь: инспектор духовной семинарии, управляющий делами экзархата, епископ. Мечта становилась явью, он обрел власть сравнительно еще молодым, в тридцать три года был рукоположен в сан епископа и при посвящении проникновенно сказал, что новое свое служение воспринимает как "подвиг и постоянное распятие себя ради пасомых". Благо, косноязычностью отец Симеон не страдал и речи его Блаженства могли служить образцом благопристойности.

И все же все эти годы его неотступно преследовал страх быть разоблаченным, несмотря на поистине шпионскую конспирацию и массу ухищрений, к которым прибегал Симеон в целях сокрытия плотских развлечений. Ему нельзя было ни в коем случае дать Священному Синоду хотя бы повод усомниться в соблюдении им данных Господу обетов, в глазах паствы владыка Симеон представлялся служителем церкви с незапятнанной репутацией. Симеону прочили большое будущее. Ну, а пока ему предстояло исполнять службу не где-нибудь, а в Европе.

За две недели до отъезда в Европу Симеона пригласили в КГБ, и он с радостью дал себя завербовать, заверив "гебешников", что считает своим гражданским долгом перед Родиной сотрудничать с органами. Причем своего бывшего патрона митрополита, здравствующего архипастыря Украинского экзархата, Симеон успел "заложить" еще до отбытия. Он осведомил "чекистов" о том, что ему доподлинно известно о переписке митрополита с опальным архиепископом Мстиславом, лидером Украинских автокефалистов, ратующих за независимую церковь соборной Украины. Симеон, вступив на очередную ступень церковной иерархии, таким образом расчищал себе дальнейший путь, прямиком ведущий к ложе в Священном Синоде.

Прибытие в древнюю столицу мира нового епископа священнослужители Русской православной церкви встретили с осторожностью, ибо с первых дней своего правления в приходах поняли, что настали не самые лучшие времена. Он насаждал казарменную дисциплину, поощрял доносчиков и явно решил сделать свои владения образцово-показательными. За малейшую провинность, пререкания или, упаси Бог, непослушание владыка без разговоров запрещал служение, а бывало, своею властью закрывал приходы и избавлялся от неугодных, лишая их сана. Он позволял себе орать на священников. Наказывал протоиереев и архимандритов нещадно, зато сам разъезжал по церковным симпозиумам и вещал перед уважаемой аудиторией, что в СССР право верующих никто не попирает, свобода вероисповедания — один из основных принципов, на котором держится социалистическое общество. Когда ему на этих заседаниях журналисты правозащитных газет напоминали о фактической репатриации греко-католиков из Советской Украины, владыка, улыбаясь в ответ, щуря при этом свои маленькие глазки, величаво произносил: "Народ сам определился, он отверг чужое, униатская церковь умерла естественной смертью".

Став епископом, владыка получил реальную власть, фактически неподконтрольную. В своем владении он был сам себе хозяином. Наведывавшиеся изредка высокие гости из Москвы находили нововведения Симеона и ужесточение им дисциплины вполне правомерными и оправданными. И никто не осмелился сказать Его блаженству, что он явно перегибает палку.

С каждым месяцем Симеон все больше наглел. И лишь слухи, распространяющиеся с присущей им достоверностью, тревожили Симеона. О том, что владыка осквернил монашью рясу греховодным блудом, сплетничали даже пастыри соседствующих лютеранских кирх.

Идея епископа о создании в русской церкви за рубежом церковного хора мальчиков-сирот из России была воспринята с пониманием, без сомнения, хор придал бы богослужениям ощутимое восприятие великого таинства общения с Богом. Кроме того, берущий задушу звон непорочных детских голосов содействует покаянию… Симеон с каждым днем чувствовал все большую безнаказанность, в конце концов он притупил присущую ему бдительность… Главной причиной того, что он выступил с инициативой создания хора мальчиков, была давняя мечта попробовать детскую плоть.

* * *

Теперь все будет по-другому. Не может все остаться по- старому. Борис точно знал. Сегодня он прямо скажет Леночке о своих чувствах. Она и так все понимает, но это будет что-то вроде обязательного ритуала, его необходимо соблюсти. Борис изучал себя в зеркале: "А что, нос с горбинкой, брови стрелками, губы, правда, тонковаты — но в этом свой шарм. Кто сказал, что урод? Да нет. Вполне импозантная внешность. Парниша в порядке. Разве главное для мужчин — смазливая физиономия? Она, конечно, прекрасно знает, что нет. На черта нужен Ален Делон с вихрем в голове? А все-таки жаль, что ростом не вышел, но не карлик же, черт возьми. Она меня всего сантиметров на пять выше. К тому же я сегодня неплохо выгляжу".

Не прошло и получаса, как Борис сверкал своим свежевыбритым лицом, обильно орошенным одеколоном "Торо", в комнате у Леночки. Его удивил скользящий взгляд ее уставших глаз, но более удивило то, что она уже была одета и, судя по всему, собиралась уходить.

— Лена, ты куда торопишься? Если не секрет, куда? — спросил Боря.

— Я же не спрашиваю у тебя, за какие деньги ты купил мне платье, почему я должна отчитываться? — Она не хотела грубить Борису, но слащавый запах дешевого одеколона ударил в голову и подстегнул зарытую внутри обиду. — Зачем был нужен вчерашний концерт? Хотя, конечно, я сама дала повод…

— Никакого повода ты не давала, — с нежностью проговорил Боря. — Я просто хотел сделать тебе подарок.

— Я не заслуживаю такого подарка.

— Ты стоишь большего, — Борис осторожно приложил свою ладонь к ее волосам, пряди скользнули между пальцев. Затаив дыхание, он стал с трепетом гладить ее голову, другой рукой прикоснулся к ее открытому плечу. Он сам испугался своей смелости, с какой потрогал Лену.

— Может быть, но ты оценил меня, в шесть тысяч. Ты прав, каждая вещь имеет свою цену, — тихо произнесла Лена.

Боря убрал руки.

— Мой подарок ни к чему тебя не обязывает. Я сделал его от чистого сердца, потому что люблю тебя.

— Боря, мне больно это говорить, но если ты рассчитываешь на взаимность, то у нас вряд ли что из этого выйдет.

— Не по аршину мерка?

— Перестань молоть чушь… И все-таки я дала тебе повод… Ты и я, мы обречены судьбой. Это я вынуждала тебя прыгнуть выше головы. Мне не довелось переступить грань между реальностью и мечтой. Реальность проглотила мечту, со временем ее переварит.

— О чем ты говоришь, не понимаю?

— Я говорю о своем, — вздохнула Леночка. — Бывает, надо жертвовать одним ради спасения другого, я жертвую мечтой… Какая дура! Даже теперь разыгрываю из себя героиню.

— Ты будто сама с собой разговариваешь, объясни толком, что произошло?! — взорвался Борис.

— Извини, Борис, мне надо идти.

— Куда, я тебя провожу.

— Мне надо идти одной, — она вышла из комнаты, оставив Бориса наедине со своими мыслями. Борис, постояв с полминуты в состоянии легкой прострации, наконец очнулся и побежал за Леной. Однако она уже скрылась из виду.

* * *

Лена вошла в собор. Людей было человек десять.

Прислужник подошел к девушке, остановившейся у аналоя напротив изображения ангелов-хранителей, и шепотом спросил:

— Вы хотите поставить свечку?

Лена задумалась и потому не услышала вопроса. "Отец… Он ведь все понял. Понял, чего добивается Симеон. И ни слова. Он не остановил меня. Он предал. Ну и пусть. Пусть так и будет".

— А, что? — очнулась Лена. — Проводите меня к отцу Симеону, — произнесла девушка.

— Вы пришли к батюшке, сейчас я сообщу ему, как вас представить?

— Проводите к нему, он ждет.

Прислужник не стал спорить и сказал девушке:

— Следуйте за мной.

Мрачный коридор с высоким потолком привел к массивной двери, сработанной из забитых по диагонали широких досок. Прислужник робко постучался. За дверью послышалось:

— Войдите, не заперто.

Прислужник приоткрыл дверь, просунув голову, несмело доложил:

— Ваше святейшество, здесь девушка. Она сказала, что вы ее ждете.

— Девушка… Да, пусть войдет. Принеси епитрахиль и кагор. Ей надо исповедаться.

— Слушаюсь.

Лена вошла в келью. Отец Симеон, сидящий на табуретке, в свои тридцать три года являл собой образ святого старца. Девушка окинула взглядом келью, которая как бы в подтверждение вполне могла сойти за благочестивое обиталище аскета. Черная ряса епископа сливалась с темно-серыми тонами убогого убранства. И только лицо, кисти рук и крест, свисший между ног, светились в отражении мерцающего огонька лампады.

Лене представился театр марионеток, где действом кукол управляют актеры, облаченные в черные костюмы. Костюмы вливаются в антураж полного мрака, и куклы двигаются в пространстве как бы сами, без постороннего участия. Лене показалось, что лицо и руки Симеона существуют в этом давящем полумраке сами по себе, как бы отдельно от туловища, подобно марионеткам. Крест в ее глазах был таким же живым, как руки и глаза, он был таким же весомым придатком в здешней обстановке, наравне е уставленными книгами полками, крошечным сводчатым окошком с мозаичным обликом Христа.

"Вряд ли он читал при таком свете. Зачем тогда эта книга с крестом в руках", — постучалась шальная мысль. Лене было страшно. Эта узкая кровать с коричневым покрывалом — неужели на этом ложе она расстанется со своей девственностью, неужели здесь ей уготовано отдаться? Отдаться этому мерзкому человеку… Выходит, так. Иначе он не отстанет от отца. Ее отец слабый, безвольный человек. Кроме нее его некому защитить.

Все здесь было притворным. Подчеркнутая аккуратность играла при слабом огоньке мертвыми бликами. И даже Богоматерь смотрела с иконы пустыми глазами. В келье отца иконы казались Лене живыми, она обращалась к Господу и читала в глазах Богоматери понимание. В келье Симеона царила иллюзия, которую епископ постоянно содержал в надлежащем виде. Ухоженность во всем — каждая вещь была на своем месте. Когда Лена очутилась в этих казематах, ей стало не по себе, но она выбирала из двух зол. Девушка выбрала меньшее и восприняла его сердцем, как заслуженное наказание себе самой.

Симеон приподнялся с табурета, подошел к Лене и, зажав ее ладонь в своих руках, монотонно произнес:

— Дочь моя, я вижу в твоих глазах уныние, ты чем-то встревожена. Заповедь Господня гласит, что уныние один из семи смертных грехов. Уныние порождает отчаяние, отчаяние ведет к безрассудству. Жизнь следует понимать такой, какой даровал ее Господь. — Епископ не знал, что сказать этой девушке. Он знал одно: у него не хватит сил отпустить эту красотку, не насладившись ее юным телом. Он не находил ничего другого, как плести обо всем, что взбредет в голову, заодно поглаживая девушке руку…

— Человек часто не в силах противиться природе. Естество затмевает рассудок и ведет к грехопадению. Потому и нужна целебная сила покаяния. Человек грешен, Христос принял мученическую смерть за грехи наши. И мы не должны забывать это. Лишь вера откроет ворота в вечную жизнь. — Симеон терял самообладание, ему казалось, она насмехается над ним. — Дочь моя, ты сама прелесть. Устоять, совладать с искушением — разум не в силах побороть желание…

— Ну вот, и договорился, наконец, до сути, — перебила его Лена. На лице Симеона появилась знакомая улыбка. Он набрался смелости и начал шарить руками по телу Леночки, пытаясь ее раздеть. — Ты оставишь в покое моего отца? — остановила его Лена.

— Конечно, конечно. И пальцем не трону… — засеменил словами епископ. Он судорожно затрясся, когда Лена сама сняла платье и освободила ноги от туфель. Она присела на кушетку и стала стягивать чулки. Симеон на цыпочках, опасаясь сделать что-нибудь не так, подошел к двери и задвинул заделку. Когда он повернулся, Лена, обнаженная, уже была на кровати. Симеон на ходу расстался с рясой и в животном порыве принялся целовать ее тело.

— Только, пожалуйста, сделай все быстро и, прошу тебя, не целуй меня в губы, — с омерзением прошептала она, увернувшись от поцелуя.

В дверь постучались в тот миг, когда батюшка забился, упиваясь блаженством. Сквозь собственные всхлипывания он расслышал доносившиеся за дверью слова прислужника: "Батюшка, я принес кагор и епитрахиль".

— Пошел вон! — в припадке ярости, сдобренной негой, закричал епископ.

Все было позади. Лена вышла за калитку забора и вдохнула свежий воздух городского парка. Мозг не думал, только что ее честь втоптали в грязь, а ей до этого не было никакого дела, будто и не с ней это произошло, не она лежала на узкой кровати под телом грешного монаха. Ее встряхнул вопрос из темноты:

— Где ты была? Я видел, как ты зашла в собор, но там тебя не нашел. Куда ты пропала? — Это был Борис.

— Ты что, следил? — набросилась на него Лена. — Гад. Ненавижу! Оставь меня в покое! — Она побежала по аллее вглубь парка. Боря остался у калитки, но не посмел бежать за ней, его глаза смотрели на сводчатые купола кафедрального собора, таинственную загадку которого ему предстояло отгадать.

* * *

Столица государства кишела обилием костелов, кирх и церквей, принадлежащих разным конфессиям. Горожанина не удивляли молельные дома евангелистов и свидетелей Иеговы, синагоги, мечети и даже храм Будды. Ничего не поделаешь. В большом городе добропорядочных католиков встречаются евреи, они ходят к раввину, турки предпочитают муллу, русские, их в столице только не хватало, слушаются своих попов. Попы у русских разные. Одни почитают митрополита Ювеналия — архипастыря Свободной русской православной церкви, штаб-квартира которой находится в Нью-Йорке, другими правит из Москвы Московский патриарх. Патриарх и Ювеналий друг друга не признают, соответственно, не признают друг друга попы, казалось бы, одной веры, обмениваясь время от времени разоблачениями.

Лишь пять месяцев спустя после встречи Лены с Симеоном появилась заметка в популярной бульварной газете, выходящей под титулом "Скандал". Могла и не появиться, но случилось так, как случилось.

"Мы не собираемся никому подыгрывать в этой бесконечной перебранке русских попов, — писалось в ней, — но информация, которую предоставили редакции заслуживающие доверия источники, вполне достойна быть опубликованной в "Скандале". Главный русский поп в нашем городе епископ Симеон, возможно, скоро станет папой. Мамой готовится стать дочь другого русского попа — протоиерея Родионова, настоятеля небольшого прихода Московской церкви. Этот служитель культа скоро станет дедушкой. Факты указывают на то, что его красавица дочь Елена беременна не без энергичного участия епископа Симеона. Неизвестно, будут ли вышеперечисленные лица так себя называть, но что касается новорожденного, если ему суждено появиться на свет, то ему будет еще сложнее решить, кого как величать, ведь его папа в свое время принял обет безбрачия и является по сей день монахом.

Искушенные в деликатных вопросах эксперты "Скандала" предположили, что скорее всего согрешивший монах получит хорошую взбучку в Москве. Человеческие слабости по обыкновению влияют на карьеру. Но попа нам не жалко, жалко еще не родившегося малыша, который никогда не сможет сказать родителю слово "папа" и лишь потому, что монахи не бывают папами.

Однако "Скандал" пока не берется наверняка прогнозировать, что все же произойдет на самом деле, Дождемся, когда вылупится птенчик. Остается надеяться, что скорлупу не разобьют раньше срока, хотя из тех же источников нам стало известно, что это сделать уже поздно.

Мы даже не уверены, накажут ли московские иерархи своего епископа, в Московии ведь привыкли открещиваться от собственных пороков, кивая на других".

Больше всех выходу этой публикации радовался прислужник кафедрального собора. Именно от него репортеры и узнали о монахе-распутнике. Прислужник знал о епископе много чего, в том числе то, чем занимался Симеон в соборной часовне с мальчиками церковного хора. Но эту информацию прислужник решил придержать, иначе бы Симеон понял, что это за источник, который бульварная газетенка назвала заслуживающим доверия.

* * *

К счастью Симеона, обо всех его наклонностях в "Скандале" не сообщалось. Но и того, что было опубликовано, хватило, чтобы у Симеона случился удар. Правда, слег он ненадолго, всего на два дня. Его подняло с кровати чувство страха, нужно было что-то предпринимать. Одолевшая паника мешала собраться с мыслями. Для него это была катастрофа. В КГБ и Синоде, конечно, узнают о случившемся, ему не миновать опалы! Отлучения! Кто же подсунул такую собаку? Скорее всего, отец Дмитрий, эта девка наверняка все рассказала любимому папочке, может, они сговорились, чтоб ему отомстить. Симеон перебирал версии: "Что теперь будет? Так, без паники, надо успокоиться. Что здесь можно сделать? Бульварная газетенка… желтая пресса… Может, до Москвы не дойдет. Да нет, на это надеяться нельзя. Может, там уже знают. Если бы эта гадость была опубликована в центральных газетах — пиши пропало. А что, если перепечатают? Тихо-тихо, не паникуй. Думай. Стоп. Они там намекнули о перебранке русских попов… Катакомбники… Белогвардейское отребье митрополита Ювеналия… Это же подсказка. Можно все списать на эмигрантскую церковь. Может, так оно и есть? Может, они и постарались? Конечно… Дмитрий, сволочь, рассказал именно им. Ах, сволочь!

Так, уже легче. Итак, все отрицать. "Ювеналисты" постоянно льют грязь на московское духовенство. Спокойно… Сейчас же сяду настрочу донесения в КГБ, другое в отдел по делам религии при ЦК КПСС и третье конечно, в Синод, значит так, ювеналисты состряпали фальсификацию в отместку за мои выступления на симпозиумах, за мою непоколебимую веру в справедливость нашего строя… Дмитрия обвинить в связях с нью-йоркской штаб-квартирой СПЦ… Личный агент Ювеналия. Все вяжется. Лучшая защита — нападение. Кагебешникам как раз нужны такие дела для отчетности.

…Этот ублюдок Дмитрий будет отпираться. Ему никто не поверит. И этой бульварной газетенке. Надо же, беременна… Почему это она беременна от меня? Почему потаскуха не могла залететь от кого-нибудь другого? Нет, меня голыми руками не возьмешь… Единственное доказательство — еще не родившийся ребенок. Блудница! Почему аборт не сделала? Похоже, как только он родится — предстоит большой скандал, шумиха вокруг моего имени, экспертизы, ехидные заметульки этих писак. Так… Что можно сделать здесь? Ребенок — их козырная карта. Этот козырь надо вытащить из колоды до начала игры. Но как? Доверять никому нельзя. Продадут. Избавиться от ребенка — выкрасть и отдать в приют. А пока — упор на происки американских марионеток — прислужников Ювеналия…"

* * *

Ветки с листьями разлетелись во все стороны. Боря кромсал кусты секатором, и это занятие его с горем пополам успокаивало. Он неистово щелкал ножницами и откусывал бы ветки еще долго, если б не замер от неожиданности. Голос Лены окликнул его сзади:

— Боря, ты явно переусердствовал с кустами. Или ты решил сравнять их с землей?

— Пожалуй, тогда будет идеальный газончик, — оглянулся Боря. — Значит, ты спала с этим монахом? Интуиция меня не подвела. Еще тогда, у собора я понял, что ты спала с ним. Ты беременна от него? Значит, этот бородатый козел в мешке для тебя лучше, чем я?

— Боже, что ты говоришь… — Она подумала, что лучше раз и навсегда объясниться с Борисом, чем возвращаться' к этому бессмысленному разговору еще когда-нибудь. — По-твоему, выходит, я легла в постель из большой любви?

— Значит, спала… — сжал кулаки, задыхаясь от ненависти, Борис. — Все правда! На что же ты купилась, милая! Он тебе заплатил? Или ты хочешь сказать, что он тебя изнасиловал?

— Закрой рот! Мне пришлось сделать это. Заладил: спала… А все по твоей милости. Другого от неотесанного садовника ждать не приходится… Хотя я не думала, что ты настолько глуп.

— Ну, этот святоша, конечно, он умный. Ты купилась на его интеллект. И вы, конечно, общались на расстоянии.

— Боря, неужто ревность парализует твои мозги? Тогда куда ни шло. Но если они всегда работают с такими напрягами, то я в тебе ошиблась. Не ты ли к иконе приделал ножки?

Боря съежился.

— Ты удивлен? Ну надо же! А ты ведь хотел, чтобы я расплатилась за "Клеопатру"? Расплатилась своим телом. Не повезло тебе. Я расплатилась за твой подарок с другим. Когда обнаружилась пропажа, епископ Симеон припугнул стереть в порошок моего отца и дал понять, что только я могу повлиять на ход событий. Как видишь, он держит слово. С иконой все замяли.

Борис стоял как вкопанный, вытаращив глаза.

— Что, доволен? Да, я с ним спала. И я беременна… Это будет мой ребенок, так распорядилась судьба.

— Я убью его, — вырвалось из уст Бориса.

— Делай что хочешь — у тебя своя голова на плечах, — сказала Лена, — я не стану биться в истерике и кричать навзрыд "Не смен!" Делай как знаешь… Но будь уверен, мне безразлично, что произойдет с этим монахом. Чему быть, того не миновать, но лучше бы этому не быть, честно говоря. Мы с тобой, Боря, и так сделали столько ошибок! Одна сплошная ошибка. Я не хочу, чтобы ты снова влез из-за меня в какую-нибудь авантюру.

— Все из-за меня… — опустил голову Боря. — Лена, почему ты не сказала тогда? Я бы не допустил этого. Я виноват перед тобой, как искупить?..

— И твоя любовь ко мне — тоже ошибка. — Лена, казалось, говорила в пустоту. — В чем, интересно, ты виноват передо мной? В том, что потворствовал моим капризам, выжимая себя до капельки, в том, что позволял взбалмошной девчонке играть собой? Боря, пойми, ничего бы у нас с тобой не вышло. Я всегда смотрела на тебя стеклянными глазами. Ты твердил мне, что я красива… У красоты стеклянные глаза? Я говорю тебе правду и прошу усвоить ее раз и навсегда. Не страдай моими страданиями, не бросай уголь в топку моих иллюзий. Пусть догорит последний уголек, и я заживу, наконец, так, как предопределилось… Спокойно и без лишней суеты, уповая на Господа. — Она положила руки на живот. — Видимо здесь мое предназначение, я буду воспитывать маленькою. В этом смысла больше, чем в тысяче неосуществленных мечтаний.

— Ты рождена для другой жизни! Ты королева! Твою красоту рано или поздно судьба заточит в золотую оправу. Так будет, я люблю тебя! — воскликнул Борис.

— Опять ты за свое, — вздохнула Лена. — Все в этом мире уже расписано и расчерчено. Каждому свое. И я не стану тянуться за звездами в небе, мне их не достать. Я больше не желаю. Каждый станет тем, кем уготовано стать. А ты увлекся игрой на моем самолюбии. Я себя уже не люблю, я себя презираю. И мне тяжело с тобой общаться. Давай мы больше не будем этого делать. Прости меня за все… — Лена медленно удалялась от застывшего с потупленным взором Бориса.

Борис поднял глаза. Лена отвергла его любовь. Ее красивые ноги неумолимо отсчитывали метры, отдаляя ее навсегда. За ней было последнее слово. "Я сдался, я проиграл. — По телу промчался озноб. — Не может быть". Он выпалил с горечью. И слова догнали Лену:

— Ты будешь королевой! Я сделаю тебя королевой!

* * *

Симеон, изрядно покружив по городу на общественном транспорте, добрался до желанной окраины. Но как только он вышел из автобуса, на остановке его сковала нерешительность. В автобусе он мало-мальски знал, куда ехать, но теперь он абсолютно не ведал, куда идти. В квартале Либенштайн было темно и страшно. И настолько ли желанна эта окраина, чтобы сейчас не взять и бросить все к чертям? Может, действительно, вернуться, чем искать приключений в этом бандитском квартале, в этих неудобных джинсах и свитере не по размеру? И все же Симеон зашагал навстречу опасности в паре со своим страхом, полагая, что у него нет выхода, что все равно никто за него не решит его проблем, а перепоручать такое дело — рыть самому себе могилу. Да и не доверил бы он свою тайну никому.

В слабом освещении единственного уцелевшего от рогаток детворы фонаря Симеон разобрал надпись на табличке, небрежно прибитой к углу дома —"Морген-штрассе". Улица была пустынной и захламленной мусором. Симеон застыл на перепутье. Вряд ли кого он отыщет в этом закоулке. Симеон вздохнул. Выходит, он заблуждался, посчитав, что в квартале эмигрантов без труда сможет встретить отчаянных парней, готовых за приличное вознаграждение осуществить его план. Симеон насторожился… Две тени шмыгнули из закоулка. Он прижался к стене. "Какой я тупица, — раскаивался в собственной опрометчивости Симеон. — Интересно, как я себе это представлял. Да они скорее меня самого прикончат, чем станут выслушивать байки о каком-то вознаграждении".

Тени остановились на тротуаре с противоположной стороны улицы и стали о чем-то переговариваться. "Заметили!" — сжался Симеон, и в данную секунду никто не убедил бы епископа, что тот оказался на этих задворках именно для того, чтобы встретиться с готовыми на все ребятами.

— Эй, ты чего там стену подпираешь! — вопрос застрял в ушах епископа. Он не ответил, теням это не понравилось. — Чего, воды в рот набрал?

— Да нет, ребята… Я… просто заблудился, — задребезжал голос Симеона.

Тени подошли. Опасения Симеона были не напрасными. Перед ним стояли настоящие головорезы. Как раз такими он представлял уголовников. "Сейчас они воткнут* в меня нож", — посетила епископа тревога, он еле сдержался, чтобы не закричать "караул!"

— Чудило! Ты не заблудился, — сказал один из уголовников. — Ты запутался в своей козлиной бороде. Ты что, хиппи? А ты знаешь, что я с моим братаном поклялись до конца дней своих истреблять хиппанов. А?

От удовольствия, связанного с тем, что жертва легко поддается запугиванию, уголовник вошел в раж, Он сгорбился и вытянул шею, принял еще более угрожающий вид. Тон его голоса становился более угрожающим:

— Ты, дядя, никак, в штаны наложил? Ты чего, хочешь, чтоб я в твоих газах задохнулся? Заткни свою задницу, или ты ею дышишь?!

— Ребята, ребята… Господи, помилуй… Я не хиппи. Что вы?! Я священнослужитель. Прошу вас, я тоже русский. Как мне повезло, что встретил в этой кромешной тьме соплеменников! Я как раз хотел встретить таких ребят, как вы…

— Надеюсь, что это тебя не растрогало, святоша. Если ты хотел встретить таких, как мы, то почему до сих пор не вывернул карманы? А ты, Кабан, спрашивал, за какие шиши будем гудеть сегодня, — улыбнулся Седой, посмотрев на своего приятеля. — На ловца и зверь бежит. Ну, — цыкнул он бородатому незнакомцу, — поторапливайся, или тебе помочь? С нуждающимися надо делиться.

— Ребята… ради Бога… Я отдам все, что у меня есть. Вот, пожалуйста, это мой кошелек. Я дам вам больше, если вы меня выслушаете. Пусть это будет авансом. Я хочу просить вас об одной услуге.

Седой и Кабан переглянулись. Кошелек забрал Седой и, вынув содержимое, не забыл незаметно для Кабана всунуть половину денег себе в карман.

— Не густо, — фыркнул он. — Святоша, моему приятелю не терпится выщипать волосины из твоей бородки. Ты был недостаточно щедр, чтобы лишить его наслаждения. Придется тебе потерпеть. Правда, могу уговорить его сдержать себя, если в твоих джинсах найдется еще пара сотен.

— Клянусь, у меня больше ничего нет. Я прошу вас… во имя Господа! Будьте милосердны, — глотая слова, умолял Симеон, — я дам вам больше. Гораздо больше. Только выслушайте меня… У меня к вам деловое предложение…

— Кажется, святоша с приветом, — тихо шепнул на ухо Кабан Седому, — от него толку не будет. Чего еще надо? Бабки вытрусили, пора валить.

— Угу, — кивнул Седой, напоследок рявкнув Симеону: — Ну, козлиная твоя борода, тебе повезло, моему приятелю срочно понадобилось выжать пенис в ватерклозете. Он очень спешит, мы тебя покидаем. Оставляем твою бороду в целости и сохранности на память о нашей встрече. — Грабители развернулись и пошли прочь.

— Я дам вам десять тысяч! — крикнул им в спину Симеон и они остановились.

— Придется взять его с собой в "Даракуту", — тихо произнес Седой и, обернувшись к Симеону, поманил его рукой: — Пойдешь с нами в бар, там и потолкуем. Только запомни — я никогда никого не пою на халяву. Сегодня ты пьешь пиво за мой счет, святоша, а я занимаю только с процентами. Ну что, идешь, или ты пошутил про десять штук?

— Конечно, нет, ребята, вы получите эти деньги, как только исполните одно дельце, — лепетал по дороге Симеон, когда они спустились в бар "Даракута" и уселись за столиком.

Седой буркнул:

— Выкладывай! Что там у тебя?

Боря стоял перед калиткой, ведущей в собор. Где-то совсем близко эта подлая мразь, прикинувшаяся божьим человеком. Боря никогда не видел Симеона, но тот образ, что он представлял, был мало приятен. "Заставить этого гада выложить кругленькую сумму перед тем, как подпортить ему физиономию? Мне терять нечего, — думал он. — Хотя… не убивать же его, в самом деле. Или взаправду прибить эту суку? Нет, пусть сперва заплатит за нанесенное лично мне моральное оскорбление, это ему я обязан тем, что единственный человек, которою я люблю, даже не хочет со мной разговаривать. Этот ублюдок сорвал сладкую пенку с моих трудов. Настала пора рассчитываться… Я ему нос откушу… Лена, конечно, не одобрит подобные действия с моей стороны, но не сидеть же мне после всего этого в своей каморке! Чего мне ждать? Сейчас я ему устрою фейерверк. Пусть это глупо. Но я таков. Будь что будет!"

Боря дернулся к калитке, но, не успев ее открыть, был слегка ошарашен. В арке собора показались две знакомые фигуры. Он сразу узнал своих дружков — Седого и Кабана. Любопытно было узнать, какими судьбами их занесло в церковь? На них это не похоже. Подобного рода заведения в их понятиях не могли соперничать с баром "Даракута". Седой с Кабаном, заприметив приближающегося Бориса, тоже были удивлены, приятели зашагали друг к другу и, обменявшись рукопожатиями, обнялись.

— Давненько мы тебя не видели, — расплывшись в улыбке, сказал Седой.

Борису бросилось в глаза, что выражение лица его приятеля несколько изменилось после их последней встречи. Дерганный в манерах, Седой напустил на себя важность и держался с непохожим на него достоинством. Борис отметил про себя, что его приятели сменили и одежду, в таких костюмчиках не стыдно было пощеголять в центре, на Люммер-плаце, взяв под ручку элегантную фрау.

— Вижу, ваши дела от этого не пострадали, а мои советы пошли впрок. — Борис ждал, когда они сами развяжут языки, боясь спугнуть откровенность прямым вопросом. — Выглядите на миллион, а такой вид, конечно, обязывает посещать церковь. Грехи замаливаете…

Кабан засмеялся бы от шутки Бориса взахлеб, если бы Седой не метнул в него искрами своих прищуренных глаз. В отличие от Седого, Кабана так и распирало повыставляться перед Борей, похвастать о новом прибыльном дельце. Бдительное око Седого его остановило, но Боря знал Кабана, был уверен, что это не надолго. Кабан еле сдерживал себя, он тужился, будто изнутри давили десятки атмосфер, в данный момент для него самой большой мукой было молчать о том, чем он больше всего хотел поделиться.

Борис хотел сказать Кабану: "Чего ты себя насилуешь? Рассказывай", но произнес:

— Ну, признайтесь, братаны, не забыли же свое излюбленное местечко "Даракуту"? Или нашли себе более пристойное заведение?

— Как раз в "Даракуту" и направляемся. Может, пойдем вместе? — это было не совсем то, что хотел сказать Кабан, но произнесенных слов ему хватило, чтобы почувствовать некоторое облегчение, выбросив мертвый груз с теряющего высоту воздушного шара. Седой думал об одном — как бы не вызвать никаких подозрений у Бориса. Его глаза наполнились гневом, но Кабан не умел читать по глазам, тем более по глазам Седого. К тому же, Кабан не видел причин держать в секрете от Бориса сделку, заключенную с епископом.

Седой напрягся, проникнутый тревогой, что Кабан вот- вот проболтается и тогда плакали его денежки: "Безмозглый тупица, когда он заткнется?" — Седого переполняла ненависть. Он скрипел зубами. — Идиот, допрыгаешься, что Боря сядет на хвост". Седой на миг представил, что деньга, полученные у Симеона, придется делить на троих, и ужаснулся от этой мысли. Во внутреннем кармане пиджака лежал аванс. Симеон выложил четыре куска наличными и даст еще шесть только за то, чтобы притащили ему карапуза, который скоро вылупится на свет. Всего и делов-то. Какого лешего нужен этот шустрый Боря? Кабан никак не может забыть, что Боря всунул ему пару кусков на халяву… За все время. Добил. Тут такие бабки… За раз! Не выйдет! Лучше б этого идиота не было, сам бы справился, а вдруг Боря и вправду согласится идти с ними?! Кабан выложит все!

— Кабан, ты забыл, нам надо еще заглянуть в одно место, — нашелся Седой. Надо было скорее уводить Кабана, пока он не ляпнул еще чего-нибудь. — Боря, ты прости. Приходи ближе к вечеру в "Даракуту", есть что рассказать. — А про себя подумал: "Как бы не так, держи карман шире". — Сколько уже не виделись. Забывать друзей стал. Прости, нам с Кабаном срочно надо в одно место. Кабан, пошли, опаздываем…

— Куда? — уставился на Седого Кабан.

— На кудыкину гору, дурья башка! — не выдержал Седой, потащил его за руку. — Совсем память отшибло. — Седой толкал Кабана к калитке и косил взглядом на Бориса, силясь улыбаться. — Ты, Борь, не обижайся, увидимся вечерком в "Даракуте". Ну, бывай. Пока. — Наконец он вытолкнул тушу Кабана за пределы собора. Боря смотрел на своих удаляющихся приятелей, недоумевая. Ему показалось их поведение странным.

Седой тянул Кабана за руку, когда они шли по улице, словно несмышленого дитя-акселерата, ничуть не сомневаясь, что с умственными способностями Кабана дела обстоят именно так. Скоро Кабану это надоело, и он дернул руку.

— Что за кипиш мимо темы? Чего ты подорвался как угорелый? — сердито прошипел Кабана.

— Я тебе удивляюсь, — нервно завопил Седой. — Кто тебя за язык тянет? Или у тебя язык сам по себе такой, что им в пору брови расчесывать?! Боря — садовник той самой церкви, где нам предстоит поработать… — Сказав это, Седой восхитился собственной смекалке, ведь он сам только что вспомнил это.

— Точно, — щелкнул челюстью Кабан, вытаращив глаза. Немного постояв с отвисшей челюстью, он выпалил: — Так это же, наоборот, как нельзя лучше! С его помощью все будет гораздо проще.

— Ах, вон оно как… — Седой был вне себя от ярости. Он бы ударил Кабана со всего размаху, если бы на секунду забыл, что его удар Кабану — все равно что нежный поцелуй. — Да, ты, никак, просто хочешь поделиться выручкой? А ты не подумал, что твой Боря, узнав обо всем, поставит крест на предприятии. Держи язык за зубами, если не хочешь загубить дело. Ты ручаешься за него? Этот тип опасен. Стоит нам проболтаться — он подберет все дельце под себя и заграбастает наши десять кусков. А ты брынчишь, как балалайка. Святоша с Борей вкупе работает. Этот шустрец свое не упустит. А нас на надежность проверяли. Дурачина ты, Кабан, такими деньгами за здрасьте не сорят. Кретин.

— Ну чего, Седой, я все понял, — извинялся Кабан. Теперь он был больше чем убежден, что Борис с Симеоном заодно и что их проверяли на болтливость. Теперь он был благодарен Седому, что тот не позволил ему наговорить лишнего. — Седой, братишка, ну все ж нормально, пошли, пропустим по соточке водки, — примирительно предложил Кабан, — за мой счет.

— Черт с тобой, — обрадовался Седой. Доля Кабана все еще была у него, а, значит, покупать водку и закуску будет он. Когда Кабан спросит, сколько он заплатил, можно будет накинуть сотню-другую. Седой уже давно привык обманывать своего дружка.

* * *

Тем временем Боря уже вошел в собор и не увидел там ни одного верующего, лишь согнутый временем прислужник крутился возле иконостаса. Боря подошел к прислужнику и без всяких приветствий угрожающим тоном спросил:

— Отец, эти двое, которые только что вышли отсюда, что они здесь делали? — Борис был в большом возбуждении, предвкушая встречу с Симеоном. У него чесались руки, и сейчас он, в порядке вещей, мог зашибить попутно и этого кривого прислужника, посмей тот ему не ответить.

Старик, на удивление, тотчас ответил елейным голосом:

— Они приходили к батюшке…

Борис уловил сверкнувшие огни во взгляде сгорбленного прислужника.

— Отец, не знаешь, зачем они к нему приходили? — смягчив голос, спросил Борис.

— Нет, не знаю.

Борис проткнул его своим взглядом. Глазки старика забегали, немного помедлив, он добавил:

— Они беседовали за закрытыми дверями в келье батюшки. А, собственно, кто вы такой?

— Ну надо же, — присвистнул Борис, — беседовали за закрытыми дверями! Где келья этой гниды?! Я щас с ним тоже беседовать буду!

Прислужник вздрогнул.

— Не хочешь показывать?! Думаешь, я не найду сам… Бор не бегло огляделся и сразу наткнулся на дверной проем, занавешенный шторой с золотистой бахромой. Он посмотрел на прислужника. — Там?

— Кто вы такой? Что вам здесь нужно? — растерялся прислужник. От страха он согнулся в коленях. Боря подумал, что вытянуть из него еще что-нибудь будет весьма проблематично.

Боря решил действовать сам. Он нырнул в проем и зашагал вглубь темного коридора, ни на йоту не сомневаясь в том, что Симеон где-то поблизости. Сзади колыхалась шторка. Прислужник замялся в нерешительности — следовать или нет за незваным визитером. Помедлив немного, он все же отодвинул шторку. Прислужник боялся, но влекомый чувством долга, все же пошел по-над стеночкой, бочком, очень медленно, но пошел следом за Борисом, который уже стоял перед массивной деревянной дверью. Не церемонясь, Борис ткнул ее ногой и дверь со скрипом отворилась.

Епископ был на месте. Уткнувшись в крохотное зеркальце, прибитое над умывальником, Симеон любовался результатом собственных стараний. Никому не доверял епископ подстригать свои твердые, торчащие невпопад усики и густую черную бородку с чуть заметными белыми островками. Симеон щелкал ножничками самолично и каждый раз оставался довольным произведением своих рук. Вот и сейчас он с удовольствием рассматривал себя в зеркальце, делая последние штрихи маникюрными ножничками. Он подрезал пару ускользнувших от стрижки длинных волосиков, а когда решил, что полностью навел марафет, положил ножнички на полку рядом с мылом и зубной щеткой.

Симеон не услышал, как скрипнула дверь, он обычно целиком отрешался от окружающего, поглощенный своим любимым занятием. И вот теперь, когда он закончил, выдалась секунда обратить внимание на вошедшего незнакомца. Эта самая секунда ввергла Симеона в шок, он испугался, однако незнакомец не преследовал цели напугать батюшку только своим видом, он вольготно расхаживал по келье, не очень задумываясь, о чем толковать с монахом, уж он-то знал, что это за монах.

— А ты, я гляжу, мне коллега, — задорно начал Борис, — хорошо ножничками орудуешь. Прямо как цирюльник настоящий. Чего бы тебе, батюшка, в парикмахеры не переквалифицироваться? Профессия достойная. Или, к примеру, в садовники, будешь газончики подстригать да кустики облагораживать, а?! Ведь в священнослужителях тебе быть нельзя…

Симеон ничего не понял. Если в этих словах был заложен какой-то потаенный смысл, то Симеону он был недоступен уже только по одной причине… В последнее время он имел дело с уголовниками, а когда общался с ними, то следил только за собственной речью, ибо они цеплялись за каждое неосторожно пророненное слово. Симеон теперь почти не вникал в суть произнесенного собеседником.

Незнакомец по виду был из той самой породы, что и только что вышедшие от него двое русских эмигрантов, кто он был на самом деле? Симеон рылся в своем уме: "А не резидент ли это? В Москве, конечно, уже получили мое донесение. Да нет. Нет… Это вымогатели затеяли свою игру. Они не собираются исполнять мой заказ. Эти авантюристы решили обобрать меня с помощью шантажа и подослали своего дружка… Поделом мне. Остолоп. Доверился уголовникам. Настала расплата за глупость". Симеон отчетливо увидел перед глазами набранный жирными буквами заголовок в вечерней газете: "Русский епископ крадет собственного ребенка". Эти газетчики обязательно придумают что-то в этом роде. Интересно, сколько затребуют эти сволочи? Симеон осунулся, он сам себе казался жалким, а Борис продолжал в том же духе:

— Ну, что скажешь, Симеончик, замарал ведь рясу, али бес попутал? Какого хрена, змей ты ядовитый, рясу на себя накинул да колпак на голову водрузил? Какой талант в себе погубил!.. Ты же прирожденный парикмахер. Надо же, не каждый отважится сам себя кромсать, а?! Я знаю планы твои юродивые. Ты, небось, хочешь на соборе вывеску прибить красными буквами "парикмахерская", — Боря измывался, как мог.

Симеон молчал, втянув шею в плечи. Слова незнакомца обозначали для него ни что иное, как раскатистый гром, за которым неотвратимо последуют молнии. Вот в этой молнии главная опасность, и Симеон напрягся в ожидании, когда она сверкнет. "Это черная полоса в жизни", — промелькнула мысль. Он даже вспомнил, как пару часов назад в саду перебежала дорогу черная кошка. Это был знак. Нечистая сила. Именно так Подумал епископ, а ведь сам любил говорить: "Как только начинается суеверие, заканчивается истинная вера в Бога". Но когда Симеон говорил эту фразу, он не был загнан в угол. А теперь, похоже, его осталось только утрамбовать в этом углу. Как только епископ стал прикидывать, хватит ли ему наличных, чтобы расплатиться с вымогателем, Боря неожиданно спросил:

— Батюшка, ответь мне любопытному, какую проблему ты только что решал с двумя ребятами с улицы Либенштайн? Что тебя с ними связывает?

Вопрос удивил Симеона. Он полагал, что незваный визитер владел информацией и как раз потому явился к нему, чтобы требовать выкуп за молчание. Странно… Незнакомец мог бы уже назвать сумму, епископ рассчитывал поторговаться. Однако чего уж юлить? Пожалуй, стоит прощупать. Чем черт не шутит, может, и есть это…

— А то вы не знаете? — осторожно проговорил Симеон.

Боря не знал и потому врезал со всего размаху Симеону под левый глаз. Тот плюхнулся на пол и застонал от боли. Но Боря хотел знать, он спросил еще раз:

— Ты мне не ответил. Что тебя связывает с этими ребятами? — любопытство пересилило. Подумаешь, деньги… Этот урод заплатит так или иначе за все, но что здесь делали Седой с Кабаном?

Удар в глаз, подобно детонатору, подействовал на Симеона. В голову разрывной пулей стукнула очередная комбинация логических ходов. Симеона перемкнуло, он теперь почти не сомневался, что незнакомец был… резидентом. Будь он сообщником этих двух уголовников, Симеон заметил бы в вопросе притворство. Незнакомец же спрашивал с неподдельным любопытством и бил со всей силы. Нет, это не вымогатель, это гебешник. Симеон определился с линией поведения и, вставая с карачек, затараторил пространное алиби, которое всегда держал наготове.

— Эти двое… Это прихвостни Ювеналия. Они приходили вербовать. Я уже докладывал в вышестоящие… меня шантажируют. Они пытаются наложить лапу на наши приходы, хотят облить грязью нашу конфессию. Настоящая травля. — Симеон захлебывался в рыданиях. — Они… Клевета… Шантаж! Хотят приклеить мне ярлык развратника и греховодника. Эти люди не остановятся ни перед чем, запустили утку о том, что дочь подчиненного мне протоиерея беременна от меня, и теперь шантажируют, надеясь завербовать. Протоиерей Родионов — агент Ювеналия, он помогает этим негодяям меня травить и шантажировать. Это все за то, что я верой и правдой, товарищ майор, всюду измена, а я верой и правдой…

Напрасно надеялся Симеон, что, сидя на четвереньках, обезопасит себя от тумаков. Второй удар последовал, как незамедлительная реакция на столь экстравагантное обращение "товарищ майор", правда, пришелся он по скуле. Нельзя сказать, что Боря обиделся, удар больше был самообороной, чего доброго, подползающий все ближе и ближе Симеон мог его, как минимум, укусить. Такой вывод Борис сделал неспроста, а после того, как выслушал всю эту чушь, он посчитал, что епископ свихнулся. Во всяком случае, пена у рта присутствовала, и продолжать беседу с ним теперь было бессмысленно, тем более что Симеон не собирался подняться с пола. Борис сплюнул и поспешил выйти. Он хлопнул дверью так сильно, что посыпалась штукатурка. Симеон недоумевал: неужто он ошибся и в этот раз? Он снова принял визитера не за того? Но кто же был этот человек? Его сейчас заботил этот вопрос, но чуть меньше, чем боль под глазом и в скуле.

Подслушавший под дверью разговор прислужник перестал напрягать свою память. Он таки вспомнил, где видел Бориса. Ну, конечно же, этот парень работает садовником в приходе отца Дмитрия. Зрительная память не подвела прислужника, на слух он тоже никогда не жаловался. Значит, это не простой садовник… Выдался шанс уничтожить слугу дьявола, к тому же, теперь он знает, к кому обратиться. Борис опешил, когда в темном коридоре кто-то вцепился в его рукав. Он разглядел в полумраке физиономию сгорбленного прислужника. Тот проникновенным шепотом, озираясь по сторонам, доверительно произнес:

— У меня для вас очень важная информация об этом вероотступнике. Вы должны убедиться воочию… Вы должны это увидеть.

Это зрелище было не из приятных. "И этот туда же, наверное, тоже считает меня "товарищем майором", — подумал Борис. — Быстрее отсюда на свежий воздух!"

— Отлепись. — Борис с силой дернул руку и оттолкнул прислужника, он шел по коридору быстрыми шагами, вскоре задвинул за собой бархатную шторку и помчался к выходу.

Москва. СССР

Начальник отдела ЦК партии по делам религии Кулич, склонившись над своим рабочим столом, уже третий раз перечитывал два машинописных листа и разглядывал приклеенную к ним вырезку из иностранной газеты. Он снова добрался до ее перевода и еще раз пробежал его глазами. Нахмурив брови, он дотянулся пальцем до кнопки вызова, а когда вошла секретарша, произнес:

— Соедините меня с Юрием Вадимовичем.

Полковник Антипин, начальник отдела КГБ, посчитал нужным явиться в ЦК лично, дело было деликатным.

— Прошу прощения, Михаил Иванович.

— Да заходи, Юра. Что думаешь по поводу донесения агента Пилипенко из Европы? Да ты присаживайся. — Мнение Антипина для Кулича значило многое, он полагался на холодную рассудительность полковника. Именно такие люди нужны в разведке — безотказные и бесстрастные, как отлаженный механизм. "Не то, что я, — подумал Кулич, — этот робот и меня сдаст, сделай я что-то не так. В таких делах ответственность надо делить, вот и разделим ее на двоих".

Антипин протер очки и как по-читанному изложил свои мысли:

— Ситуация щепетильная. У меня создается впечатление, что буржуазные бумагомаратели не врут. На агента Пилипенко и раньше поступали подобные сигналы, возможно, мы ошиблись, когда сделали ставку на эту лошадку.

— Да, Юрий Вадимович, эта лошадка опорожнилась не с той стороны, где мы поставили горшок. Предлагаешь Пилипенко отозвать сейчас же и разобраться здесь? Или подождем, как пойдут события?

— Если в ЦК требуются наши рекомендации, то я готов немедленно изложить наши соображения. Нам видится, что активность грозит обернуться побочным эффектом. В случае, если мы отзовем из Европы Пилипенко, будет явствовать, что мы признаем факт. Их пресса подхватит жареное и раздует шумиху вокруг "поразившего церковь Советов распутства". Наверняка они будут трубить именно так.

Другой вариант. Полная пассивность. Это если мы закроем глаза, будто ничего на самом деле не произошло. То есть что мы плевать хотели на комариные укусы враждебной пропаганды. Все оставить на своих местах. Не думаю, что в этом случае писаки отвяжутся. Вполне вероятно, набросятся с еще большим интересом и остервенением. Оставлять Пилипенко за границей не в наших интересах. Его там заклюют.

Есть третий вариант. Мне он кажется наиболее удачным. Действовать, но от обратного. Отозвать Пилипенко из Европы в СССР не в качестве осквернившего рясу, а вернуть его в страну как потерпевшего, подвергнутого нападкам бесчинствующих "ювеналистов", которые не чураются даже таких грязных методов, изощряясь в своих попытках дискредитировать служителей церкви в Советском Союзе.

Бесспорно, в своем донесении Пилипенко себя выгораживает, но нельзя не отдать ему должное: для сохранения собственной шкуры он выбрал единственно верный ход. Такие кадры нам нужны, Михаил Иванович. Кстати, есть хорошая вакансия в Киеве. В политической благонадежности равных Пилипенко нет. А теперь, зная, что мы его помиловали, незаслуженно обласкали, он превратится в цепного пса и будет отрабатывать. В любую минуту мы спустим пса на идеологического противника. На Украине их хватает: западенцев обрабатывают греко-католики, надо было придавить их до конца, центр кишит подпольем автокефалов, которых подкармливают из Канады, полно "катакомбников". Настолько ли важен моральный облик нашего агента? Это мы всегда сумеем замазать, главное — это его профессиональные качества.

— Пора потребовать от этих попов присылать нам шифрограммы. Вы обучите, Юрий Вадимович, а то строчат эти витиеватые донесения. Мало ли. Ведь бумажки имеют привычки теряться по дороге. — Кулич уже более- менее знал, каким будет решение по Пилипенко, поэтому позволил себе безобидное отступление. Но он все же смутно представлял, как именно будет выглядеть решение. А посему задал вопрос: — Предлагаешь перевести Пилипенко с повышением?

— Да, — не задумываясь, ответил Антипин. — Таким образом мы должны реагировать на выпады буржуазной пропаганды и продажной прессы. Налицо борьба двух идеологий. Пилипенко нам здесь пригодится. К тому же в нашем послужном списке появится очередное разоблачение американского шпиона протоиерея Родионова. Нужно держать в страхе церковных клерков.

— Хорошо. — Кулич ударил ладошками о стол. — Вызывайте Пилипенко, Юрий Вадимович, и подготовьте рапорт с обоснованием.

— Займусь этим сегодня же.

* * *

Все сроки вышли. Лена вот-вот должна была родить. Боря в эти дни чувствовал себя скверно. Как только Лена родит, она будет еще дальше от него. Не давала покоя тревога: "Теперь между нами будет этот ребенок… Отпрыск Симеона".

Ждать пришлось недолго. Это была шутка природы! На свет появилась двойня! Два симпатичных карапуза — мальчик и девочка… Курьез случился, когда Борис отправился забирать Леку с грудными детьми из роддома. Перед этим Борис долго думал, стоит ли ему идти, так как наверняка знал, что настоящий отец встречать Леночку не будет, махнул рукой на предрассудки и захватил с собою огромный букет гладиолусов. В роддоме этот шикарный букет оказался в руках у Леночки, Борису всучили двух малышей, укутанных в пеленки. Он держал в руках два маленьких свертка, из которых торчали крохотные розовые головки, слепые и сморщенные.

До рождение ребенка Борис возненавидел его разумом; так вышло, что родились двойнята и ненависть Бориса могла бы удвоиться. Но взяла верх жизнь, а не арифметика. Он бережно нес к такси двух беззащитных человечков, кожица которых была тонка, словно пленочка на дольках мандарина. В них не текла его кровь, но струилась кровь его любимой. Разум испытывал горечь, но сердце искренне радовалось, душа смеялась, а ненависти не было вовсе.

Малыши были такие славные и смешные. Когда медсестра, приняв его за отца, произнесла принятое в подобных случаях: "Вылитый папа!", Боря усомнился, как это она умудрилась это разглядеть. Он попросил уточнить, какой именно. Медсестра, не задумываясь: "Оба!" Борис невольно улыбнулся. Глядя на него, улыбнулась и Леночка. Было видно, она ослабла и похудела во время родов, но от этого не стала менее красива. Боря любил смотреть, когда она была в хорошем настроении. Он хотел обнять ее, но руки были заняты. Он думал, быть может, еще не все потеряно. Подумаешь, двое детей, разве это меняет дело…

В суете пронесся день. Наступил следующий. Боря притащил люльки, приобретенные по дешевке. Лена собралась кормить малышей. Ока попросила Бориса выйти или хотя бы отвернуться. Какие вопросы, конечно. Он подошел к окну и машинально окинул взором еще не обработанные секатором ряды кустарников в саду. Взгляд не обошел стороной две подвижные точки, передвигающиеся с приличной скоростью по газонам в направлении кирпичной пристройки. Борис не поверил своим глазам…

"С чем пожаловали эти диверсанты?" — Он не упустил возможности лишний раз ухмыльнуться про себя. Эти двое, что приближались перебежками от дерева к дереву, были его давними знакомыми. Это были Седой и Кабан. Однако Борис тут же одернул себя. В пал ати промелькнула недавняя с ними встреча возле собора, их странное поведение там и несуразная чушь, которую наплел ему епископ.

"О чем они могли беседовать с Симеоном? Что им здесь надо? Раньше не наблюдал за ними такого бешеного энтузиазма. Прыгают, как кузнечики. Будемнадеяться, хоть сегодня все прояснится. — Борис задумался. — Надо подготовиться к встрече старых дружков. Угадать, чем она закончится, я не берусь". Он обернулся к Лене. Она переполошилась:.

— Ну, Боря, я же просила не смотреть.

— Лена, срочно бери детей, — нахмурив брови, произнес Борис. — Придется тебе вылазить отсюда через окно. Прошу тебя, не задавай никаких вопросов. Я тебе все потом объясню. Закроешься в застекленной веранде и никаких звуков. Не открывай никому, кроме меня. Все, скорей. Я говорю, скорей. Нет времени объяснять.

Лена не могла понять, что случилось… И Борис не потрудился сказать. Но потому, как Боря то и дело выглядывал в окно из-за шторки, о??а поняла, что им грозит какая-то опасность. Она, крепко прижав малышей, бросилась к окну в дальней комнате. Борис закрыл за ней дверь. Спустя секунду в дом постучались.

Борис, не спеша поставив кресло напротив входной двери, сел в него и задиристо гаркнул:

— Дерните за веревочку, дверца и откроется!

В комнату ворвался Седой, за ним вошел Кабан, как всегда с отвисшей челюстью.

— Ба, знакомые все лица! — шутливо съязвил Борис. — Какая неожиданная встреча!.. Седой, а почему у тебя такие большие зубы? Ты ищешь Красную Шапочку и ее бабулю, не так ли? С великим прискорбием извещаю тебя, советское правительство отправило их на урановые рудники за измену Родине. Так что ничем помочь не могу. Если же тебе понадобился лесоруб, то я к твоим услугам.

— Ты в своем репертуаре, — у Седого задергался левый глаз. — Сказочник, где девочка и ее сиськогрыз?

— Ах, вот каким ветром тебя занесло. Я-то думал, пришел навестить старого приятеля, а ты, оказывается, весь в делах. То-то, я смотрю, в люди вы стали выбиваться, я вам теперь, конечно, не ровня. Мне теперь и нагрубить можно.

Упрек Бориса подействовал только на Кабана, Седой со злостью прошептал:

— Уйди с дороги, не мешай. Мы пришли за младенцем и без него не уйдем.

И тут голос подал Кабан:

— Седой, а ты говорил, что Боря все знает…

— Прихлопни варежку, дебил, — сорвался Седой.

Борису только того и надо было. Теперь он наверняка

знал, что привело их сюда. Обнаружилась и брешь в гоп- стоп конторе из двух человек. Наверное, как обычно, Седой не так, как надо, растолковал Кабану его задачу, обстоятельства дела и сопутствующие детали. Кабану нужно было не толковать, а разжевывать, а лучше внушать. Тут Седой дал промашку. И эту пробоину в отсеке Борису оставалось лишь расковырять.

— Нет, Кабан, братушка, я не в курсе ваших дел, — нарочито ласково обращаясь к Кабану, заговорил Борис, я могу лишь догадываться. Предполагаю, этот козел в колпаке с крестом хорошо вам башляет за то, чтобы используя вас, отнять у матери ее дитя, или, как выразился бы Седой, оттянуть сиськогрыза от кормушки?

— Тебе не к лицу телячьи нежности, — вставил Седой, но Боря продолжал, он взвешивал каждое слово:

— Итак, друзья мои. Что я имею вам сообщить? Сколько бы ни башлял вам колпак с крестом, он должен вам в два раза больше, ибо вам предстоит приволочь Симеону двойнят… Вижу удивление на ваших лицах, я не оговорился. Ваш заказчик, который печется о своей заляпанной репутации монаха, будет вдвойне благодарен вам, если вы притащите ему обе улики — малыша и малышку. Они одинаково ценны для него.

И, наконец, самое главное, что я собирался вам предложить. Есть возможность получить от Симеона тройную таксу… Это в случае, если вы вообще никого ему не притащите. Каждый из вас получит столько, сколько Симеон башляет обоим за свой заказ. Для этого необходимо все предоставить мне, я не обману ваших надежд… Я никогда вас не подводил, ведь так? Рассчитываюсь с вами в течение трех дней.

Глядя на все со стороны, можно было предположить, что Кабан, это создание с открытым ртом, переваривал все сказанное без малейшего проблеска мысли. Но тут он неожиданно быстро завершил мыслительный процесс и, хлопнув челюстью, буркнул:

— Дело говорит. Мы с попом не договаривались на двойнят, а?! Седой?

Седой по-своему понял, к чему клонит Борис. Он повел себя иначе — вытащил из кармана финку. Бряцнула кнопка… Седой пошел на Бориса лезвием вперед, выпучив глаза и приговаривая:

— Ты, падло, меня за фраера держишь. Думаешь, я как этот дебил поверю в твои сказки? Расскажи это прохожему, на себя похожему! Говори, где двойнята, говори, а то перо в пузо, сука! — Седой орал как сумасшедший.

Кульминация произошла до того, как Седой успел докричать. Кабан огрел его сзади своим пудовым кулаком. Когда Седой очнулся, а это произошло не совсем скоро, то не поверил, что это был всего лишь неоснащенный никаким тяжелым предметом кулак, но потом согласился, ведь это был кулак Кабана. А Боря был доволен. Сработало. Недаром он считал, что немножко разбирается в людях.

* * *

А ведь слово надо было сдержать. Сказать всегда легко. Три дня. Борис сам выбрал срок. Выпотрошить Симеона было делом чести. Епископу не удастся свалять дурака, и в этот раз он не сможет отмахнуться от неопровержимых фактов… Постращать его оглаской и надавать как следует по морде? Борису не спалось, он ходил по саду и смотрел на звездное небо. Он раздумывал над предстоящей операцией: "Если Симеон так дорожит своим местом, то выложит столько, сколько ему скажут. А вдруг нет?"

Чревоточило сомнение. Вдруг включит дурика и снова станет нести бред, с пеной у рта доказывать, как все вокруг пытаются его вербовать, а он верой и правдой… Да! Задача… Но это единственный выход достать деньги. По крайней мере, он идет к Симеону не с одними эмоциями, как в прошлый раз. Есть компромат на бородатого. Есть свидетели, которых епископ почти сделал соучастниками преступления. Правда, от Седого с Кабаном толку мало. Они, как бывало, опять будут отсиживаться в роли сторонних наблюдателей. Все приходится делать самому. А может, это к лучшему! Нужно, чтобы Симеон не усомнился в том, что его бывшие компаньоны, которым он отвалил аванс, уполномочили его, Бориса, говорить от их имени. Прошлый визит к Симеону был продиктован соблазном начистить тому физиономию, теперь нужно было вести себя иначе, расчетливо и спокойно. "Ну, если эта гнида будет все отрицать, я не сдержусь, — думал Борис. — Ладно, утро вечера мудренее. Тянуть больше нельзя, завтра же отправлюсь в гости к Симеону".

Хотелось спать. Одолела зевота. Борис почти все обдумал, утром надо быть свежим и бодрым. А потому — отбой. Он пошел в свою лачугу, бормоча себе под нос возможные фрагменты завтрашней беседы с Симеоном. Этот разговор с самим собой перебил скрип калитки. Борис увидел вошедшего на территорию прихода человека в странном одеянии. Поверх церковной рясы была ветровка с капюшоном. Человек передвигался трусцой по аллейке. Разгребая ногами опавшие листья, Борис двинулся навстречу.

— Вы кого-то ищете? — крикнул он издалека. Заметив Бориса, человек направился к нему. Борис на всякий случай приготовился встретить незваного гостя хуком правой и уже сжал кулак, но когда человек приблизился, Борис разжал пальцы — перед ним стоял старый прислужник кафедрального собора, с которым Борису уже довелось познакомиться и который, по мнению садовника, был немножко не в своем уме. Прислужник трясся от нетерпения что-то сказать, но скорее всего не знал, с чего начать. Его отечное лицо, казалось, застыло в обреченном вопле, на усеянном темными пятнами лбу проступили капельки пота, он кряхтел и учащенно дышал, не в силах вымолвить что-либо связное; это состояние продлилось недолго, прислужник, рассмотрев лицо Бориса, мгновенно оживился и на одном вдохе выпалил:

— Слава Богу, хорошо, что я сразу вас нашел… Как же… Это… Как же это так? Как так могло случиться?

— В чем дело? — Борис был в недоумении.

— Как вы могли допустить, чтобы епископ Симеон получил такой пост? За какие подвиги его повысили? — вопил прислужник, словно его задели за нерв, он задыхался от негодования.

"Похоже, этот чудак до сих пор уверен, что я агент КГБ, — подумал Борис, — но то, что он говорит, очень любопытно".

— Объясните все толком, без паники, — потребовал Борис, решив до поры до времени играть ту роль, в которой его хотят видеть.

— Как? Вы не знаете? Этот вероотступник празднует с утра свое назначение. А вы не знаете… — сбиваясь, бормотал прислужник, — он пил шампанское, я своими глазами видел. Он плевать хотел на всех, восторжествовала великая несправедливость. Тлетворное чрево подступило к сердцу патриархии. Синод пригрел змею на своей груди. Патриарх не знает… Надо срочно сообщить Патриарху, кто скрывается за личиной благочестивца. — Прислужник, округлив глаза, произнес шепотом: — Прислужник ада. То, что писали про него здешние газеты, — все правда. Чистая правда. Но… — Он на секунду замолк, чтобы перевести дыхание. — Товарищ майор, вы должны, вы можете остановить чудовищное надругательство над верой. Мы должны ниспровергнуть лживого епископа, обокравшего веру. Сейчас вы увидите его без маски. Пойдемте, я покажу вам такое, от чего волосы встанут дыбом!

Борису пришлось изменить свои планы, обстоятельства сложились так, что разговор с Симеоном надо было перенести. То, что можно сделать сегодня, не стоит откладывать на завтра… Обстоятельства вынуждали четко следовать этой пословице.

По дороге в кафедральный собор Борис, отбросив покрывало излишних комментариев и эпитетов, которыми прислужник плотно укутал суть происшедшего, смог вычленить главное. Из Москвы пришло уведомление Патриарха о высочайшем назначении епископа Симеона с требованием прибыть немедленно в Киев для принятия должности. Прислужник брался показать Борису какую- то самую сокровенную тайну Симеона, в результате обнародования которой это назначение сорвется и епископа отлучат от церкви. Что именно имел в виду прислужник, Борис пока не знал, язык старика не поворачивался сказать об этом. Тем заманчивее была интрига. Что скрывает Симеон?

Спустя полчаса они подошли к собору. Боря не сразу сообразил, почему прислужник провел его мимо центрального входа. Когда они приблизились к невысокой часовне, что стояла с тыльной стороны собора, Боря заметил, как его проводник, который вызвался добровольцем в этом походе за секретом Симеона, начал пятиться назад и в итоге был уже за спиной Бориса.

— Ты хочешь сказать, что Симеон в этой часовне? — спросил Боря.

— На чердаке, только по ступенькам старайтесь идти без скрипа. А то спугнете… Он с малышком из церковного хора, — прислужник перекрестился. Затем, понурив голову, он стал читать губами молитву. Он весь дрожал. Сегодня он перешел свой рубикон, но не хватило духа на последние метры. Наверное, трусость. Ему не доведется посмотреть в глаза Симеону, уличенному в срамном грехе. Из-за трусости он так долго молчал. "Господи, спаси душу мою грешную", — молил он Бога.

А Борис медленно поднимался по винтовой лестнице, пробираясь на цыпочках на чердак. Раза два он чуть не упал, в этой кромешной тьме ориентироваться приходилось вслепую. Перила сохранились лишь на половине пути…

Несмотря ни на что, Борис миновал лестницу почти без скрипа. Сквозь щель в проржавевшем люке пробивался свет. Борис резко отодвинул люк и просунул голову в верхнее помещение. Переполох не заставил себя ждать. На чердаке сразу все загремело и забегало. Под аккомпанемент шума и грохота Борис влез на чердак. От увиденного его стошнило.

…Очумелый от ужаса епископ издал трубный звук. Совершенно голый он спрыгнул с кушетки в угол и, свернувшись калачиком, завопил:

— Не убивайте! Не убивайте!

Борис брезгливо посмотрел на этот уродливый животный комок, который и сам-то себя в эту минуту не считал человеком.

На кушетке стоял в ночной рубахе маленький мальчик, лет десяти, с взъерошенным рыжим чубом. Его голубые глазки заволокло мутью, ротик вспух и расплылся кляксо-образным красным пятном по всему лицу. Он пребывал в беспамятстве, разбитый и расклеенный, руки и ноги словно болтались на растянутых резинках, как у куклы. Мальчик громко рыдал; глаза и носик выпрыскивали реки слез и слизи.

— Прекрати сопеть, сказал! А ну, марш отсюда! Бегом! — повелителько произнес Борис. Мальчик, опасаясь, что дядя может передумать, рысью бросился к люку. Но возле люка он стал копошиться. Мальчик не решался спускаться, не веря, что его не тронут. — А ну, быстро отсюда! — подогнал Борис. — А с этим "Апполоном" мне надо разобраться. — Мальчик перестал плакать. Дядя подтвердил, что отпускает его, значит, он не погонится. Пацан шмыгнул в люк и был таков.

Симеон еще крепче поджал колени. Он хныкал как младенец. Сегодняшний день так прекрасно начинался. Такая весть пришла из Москвы. Он даже выпить себе позволил. И вот за долгие недели воздержания и ущемления себя во всем, за все эти переживания и мытарства он чуточку расслабился, осмелился последний раз "немножко согрешить". Когда еще доведется в Киеве, на новом месте. Мысленно он уже был там. Неужели все насмарку? Этот человек преследует его, чтобы убить. Борис заговорил. Симеон превратился в одно большое ухо.

— Ай да Симеон, ай да универсальная машина, ай да гнида! Что молчишь, язык в зубах застрял? Поздравить тебя пришел, как теперь тебя величать, Ваше блаженство.

— Не убивай… все отдам! Все, что хочешь, сделаю! Все деньги свои отдам, не убивай. — Вылупив глаза, Симеон снова принял свою излюбленную, как полагал Борис, позу. Он встал на четвереньки.

— Ты находишь возможным в такой ситуации со мной торговаться, мразь? — сказал Борис, но призадумался. А что, этот компромат куда выигрышнее всех остальных. Тут есть над чем поработать. — Дело пахнет скандалом, — прибавил он. — Интересно, какие песни будет исполнять церковный хор мальчиков-сирот из России в редакции газеты "Экспресс" под натиском репортеров. Уверен, их не раз попросят на "бис".

— Умоляю, не губи, я сделаю все, — бормотал сквозь слезы епископ.

— Но ведь ты ничего не умеешь делать, да и я не работодатель. — Стараясь разговаривать с Симеоном спокойно, Борис не был уверен, что его рука сама, наперекор усилиям воли, не приложится к физиономии епископа. — В качестве сексуального маньяка ты можешь пригодиться разве что как пособие для студентов мединститута.

— Не убивай! — что было мочи заорал Симеон.

— Что, заклинило? — цыкнул Борис, скривив губы в омерзении. — Сука, выполнишь все мои условия, если не хочешь быть подвешенным за яйца.

— Все, все выполню, все сделаю, любые условия… Что, что надо сделать? — с облегчением затараторил епископ, будто только что заново родился. А оказывается, не все потеряно, раз этому человеку что-то от него нужно. Значит, его не убьют прямо сейчас. Симеон застыл в нетерпении услышать требования шантажиста.

— Завтра все узнаешь, — фыркнул сквозь зубы Борис, — а сейчас я иду проблеватьея.

Борис уже собирался задвинуть за собой люк, но вдруг у него возникло ощущение, будто он что-то забыл. Борис отодвинул люк, подошел к Симеону и от всей души, не жалея косточек, врезал ему в лоб. Симеон потерял сознание. Боря сказал "до завтра" и отправился на выход. Его действительно тошнило.

* * *

Деньги сами плыли в руки. Но просто денег Борису было уже мало. Упустить такой шанс нельзя. Он дается один раз в жизни. Симеон, естественно, вывернет все карманы и отчалит в СССР, а там его не достать. Да и здесь грех медлить. Эта шельма раскопает малейшую возможность увернуться от возмездия. К тому же он наверняка уже сидит на чемоданах. Возьмет и уедет. Ищи ветра в поле. Борису не давала покоя одна идея. "Ограничиться деньгами? А не маловато ли для этого извращенца? А что если… Это неимоверный риск, — по коже пробежали мурашки. — Что, слабо — устроить свою собственную жизнь, жизнь Лены и ее детишек". Раздумывать было некогда. Он пошел к епископу требовать выполнения условий, ввергших Симеона в такой ужас, который по мощи можно было сравнить лишь с тем состоянием, что постигло епископа во время ночного визита Бориса в часовню. Однако Симеон выполнил все, как и обещал…

Что касается денег. Сумма, запрошенная Борисом, превышала плату Седому и Кабану, которая причиталась этим жуликам за похищение новорожденного, не в три, как было условлено с ними, а в четыре раза. Она равнялась сорока тысячам шиллингов. У епископа не оказалось столько денег, поэтому часть из них, а не хватило пятнадцати тысяч, он выплатил иконами, списанными задним числом. Это доставило Борису особое удовольствие. Ведь роли теперь переменились.

Перед глазами стояла та злополучная икона, с которой все началось. Теперь Симеон был самым что ни на есть вором. Стоимость икон взялся определять сам Борис на глаз, и, рыская в загашниках кафедрального собора, Борис самолично выбирал иконы, которые, на его взгляд, подходили для расчета.

Борис отобрал семь икон, сказав взопревшему Симеону, присутствовавшему на процедуре отбора: "Этого будет достаточно, чтобы покрыть недостачу в пятнадцать тысяч". Когда покончили с деньгами, Борис изложил очередные требования. Он сказал:

— Не тешь себя иллюзиями, что общаешься со мной в последний раз. Я намерен ехать в Киев вместе с тобой. Ты возьмешь с собой Елену Родионову и своих родных детишек.

Услышав это, Симеон забыл, как дышать, и поперхнулся собственной слюной. Ему вдруг подумалось, что спасательной соломинкой может стать здравый смысл его шантажиста. Глотая слова, он произнес:

— Вы же прекрасно понимаете, что я не могу иметь детей и не могу взять их с собой. Это то, что никак не утаить. Это сразу бросится в глаза. Где они будут жить? И вы… Кем я вас представлю в Киеве…

— Буду жить с тобой, папаша, — перебил Борис. — И я буду рядом. Меня устроит какой-нибудь пост в управлении экзархата.

— Что?! — Растерянность сменилась безысходностью. Симеон понадеялся на другой довод. — Как я могу все это устроить, минуя КГБ? Вы же даже не кончали Духовной семинарии. Я уже не говорю об академии. Да вы просто не справитесь. Абсурд.

— С тобой же справился, — Борис был непреклонен. — Препятствия, которые видишь ты, — твои проблемы. Детишки и Лека тебя тоже стеснять не будут. Никто и не подумает считать ее твоей сожительницей. Даже наоборот, стоит тебе объявить, что ты приютил, взял на воспитание двух сирот из детского дома и разделил свой кров с глубоко верующей женщиной, пожелавшей стать крестной матерью бедным детишкам, и Ваше блаженство предстанет эталоном христианского милосердия. Лена на глазах у честного народа примет у тебя своих же собственных детишек, после того как ты окунешь их в купель, и будет считаться крестной. Лучше ничего не придумать, лучше омовение у всех на виду. Вряд ли кто сообразит, что вся эта церемония с крещением для отвода глаз. Ведь ты же артист, батюшка. Все сделаешь, как подобает.

— Вам не добиться этого! — испугавшись собственной смелости, воскликнул епископ.

— Тогда тебе не ехать в Киев, — жестко пресек его Борис. — Слушай внимательно. Тебе самому выгодно, чтобы я был рядом. Я ж с тебя пылинки буду смахивать. А если буду шалтай-болтаем неприкаянным, мало ли что мне в голову взбредет в отношении тебя, ты должен сделать так, чтобы не только ты, но и я был заинтересован в незапятнанной репутации. Усек? Так Что шевели мозгами. Ты же умный. Свяжи из всех своих извилин клубок, брось его перед собой, он тебе нужную дорожку укажет…

* * *

Избавиться от напросившихся попутчиков Симеон не смог, хотя очень хотел. Он ломал голову в поисках выхода, вплоть до самого отъезда. Но мозговые потуги не помогли ему псресечь границу налегке. Судьбу не обманешь. Нагрузка в четыре человека следовала в восточном направлении вместе с ним в одном вагоне. Симеона уложили на верхнюю полку. Боря устроился под ним, а Лена с детьми ехала в соседнем купе. Она не знала, что выйдет из этой страшной затеи Бориса, но все же решилась сыграть еще разок в кости с собственной жизнью. Борис снова раздул огонь ее затухающих грез… Да и сама Лена не в силах была подавить свое я. Даже Борис не ожидал, что Лена, которая осудила его за содеянное, так легко согласится оставить Европу. Он не уговаривал, здесь на нее давил даже воздух. Лена покидала древний город без капли жалости. Впереди был Киев.

* * *

Киев стал для Бориса воплощением его мечты о беззаботной в целом жизни. Он считал свое нынешнее житье- бытье таковым, потому что было достаточно способов не остаться нищим, не думать здесь о деньгах. Борис спрашивал себя, чего еще может желать человек, видя, что Лене мало этой обеспеченности. В первое время он объяснял пасмурность на ее лице адаптацией к новым условиям, но затем с удивлением для себя отметил, что Лена проявляет неподдельный интерес к изучению структуры экзархата, к финансовой деятельности и кадровой политике церкви, стал замечать, как она преображается, когда вникает в какой-нибудь интересующий ее вопрос, который касался то ли распределения денежных средств по епархиям, то ли интриг двух несносных архиереев, сцепившихся в драке за какую-нибудь должность, то ли претензий запрещенных конфессий на право иметь собственные приходы, или еще чего-нибудь заковыристого.

Борис не догадывался вначале, зачем ей все это надо, если это не было интересно даже ему, а ведь он досконально должен разбираться в таких вещах, хотя бы потому, что он занял-таки не последний пост в управлении экзархата. Да, Симеону удалось сделать невозможное. Фальшивые документы об окончании Духовной академии Борисом Сумцовым вовсе не были фальшивыми в смысле изготовления. Диплом, росписи, печать и аттестат — все было настоящим — комар носу не подточит.

Назначение его было воспринято в экзархате без закулисного шушуканья, которое часто оказывается громче пространных ораторий у всех на виду. Симеона по этому случаю охватила телячья радость. Владыко действительно уверовал в то, что ему самому выгодно держать Бориса на таком посту, ибо теперь Борис становится зависимым от его благополучия. Симеон был убежден, что теперь-то его шантажист не станет использовать свое оружие против него, так как от этого пострадает сам. Назначение Бориса сочли обычной сменой кабинета.

Расплодившиеся за годы тотальной шпиономании стукачи и не подумали доложить куда следует о новом человеке в управлении, зная, что Симеон не делает ничего без согласования с КГБ. В Синоде посчитали также и не стали утруждать себя проверкой.

Врут те, кто полагает, что не было проколов в КГБ. Начальник Киевского управления, зная о том, что Симеона повысили по указанию Лубянки, не придал значения замене клерков внутри экзархата, персона Сумцова его не волновала. Словом, никто не усомнился в том, что новый высокий сановник протащил своего человека с высочайшего ведома. С чьего конкретно, никого конкретно не интересовало. Спустя два месяца Симеон с облегчением вздохнул, он понял, что никто больше не заинтересуется. Борис же не переживал особо с самого начала. Его изворотливость с момента переселения в Киев пошла на убыль.

Главной причиной тому была депрессия. Лена, кроме чувства глубокой признательности, не испытывала к Борису ничего. Он не существовал для нее как мужчина. Но Борис еще верил в свое счастье, которое не видел для себя в отрыве от единственной женщины, которую он любил.

В 70-е годы, когда свобода совести была больше декларативной, нежели истинной, высокопоставленные бонзы по понятным причинам гнушались прямого общения с духовенством. Однако Председатель ЦК Компартии Украины на одном из официальных приемов, куда был приглашен экзарх УПВ, увидел в свите митрополита молодую женщину небывалой красоты. Он бросил своему председателю:

— Эту даму я хочу видеть на банкетах.

Блистательная Елена вышла в свет, обскакав Бориса, она была весела и легка в общении, заводила нужные знакомства. Борис никогда не видел в ней такой кипучей энергии, такой жажды жизни. Она окунулась с головой во все подряд. Он предполагал наличие в ней задатков организатора с авантюрными наклонностями, но он был ошеломлен, когда узнал, что Лена, не советуясь с ним, стала пользоваться известными только ей и Борису фактами, проливающими свет на двойную жизнь бисексуала Симеона. Она начала давить на епископа самостоятельно. Лена взялась за кадры. Ни одно новое назначение не обходилось без нее. Лене до всего было дело.

Влияние Лены на Симеона быстро усилилось и наконец стало безоговорочным. Нетрудно было спрогнозировать, что Симеон будет подчиняться ей более охотно, чем Борису, во-первых, потому, что все-таки чувствовал перед ней вину, во-вторых, Бориса он до сих пор боялся. Ну, а Борис был поражен. То, что раньше Лена считала большим грехом, в Киеве стало для нее способом самовыражения. Он пытался заговорить с ней об этом.

— Ты же полагала, что это грех — поступать так с Симеоном, — в его словах звучал упрек.

Она ответила:

— При жизни все привилегии у того, кто после смерти попадет в ад.

Но и после этих слов Борис еще не знал, чего ей надо.

Вскоре к Лене стали напрямую обращаться иные служители культа, выклянчивая себе более престижные места. Это произошло не сразу, а по истечении нескольких лет. Все знали, что Симеон ничего не решает, епископ Симеон превратился в живой труп. Все решала Елена Александровна, Матушка. Так с почтительностью называли ее архиереи. Ее завалили презентами и подношениями. Она принимала не от всех, брала, будто оказывала услугу, удостаивала чести. Тот, кто нес, боялся, что она не возьмет, для них это означало бы то, что Елена Александровна утратила к ним свою благосклонность и уважение. А она давала понять, чтобы несли лучше иконы да антикварные изделия, чем всякую белиберду, а лучше деньги.

— Ты не боишься? — спросил однажды Борис.

— Ты не боялся? — огрызнулась она.

Тогда он сказал:

— То, что я сделал тогда, я делал для тебя. Я хотел изменить твою жизнь, нашу жизнь. Я хотел, чтобы ты воспряла духом, чтобы жизнь на новом месте окрылила тебя. Ты же стала зарываться, зачем тебе это? Чем выше взлетишь, тем больнее падать, что ты о себе возомнила?

— Ты говоришь — новая жизнь окрылит меня? Крылья… Боря, я тебя очень уважаю, — снисходительно улыбнулась Лена. — Я благодарна тебе за то, что мы здесь. Ты дал мне крылья, но ты не пытался научить меня летать. К чему, скажи, мне крылья, сложенные за спиной. Со стороны они смотрятся как горб. Это уродство. Красота в расправленных крыльях, в свободном полете, в гордом парении высоко над всеми… Выше всех. Ради этого стоит рискнуть.

— Люди меняются, — покачал головой Борис.

И все равно до конца он не мог себе представить масштабов всех ее замыслов, глобальности ее амбиций, которые он считал лишь больным воображением женщины, заплатившей слишком большую цену за свои невостребованные мечты.

Главным для нее стало дело. Дело она трактовала по- своему. Были еще дети. Она очень любила своих Андрюшу и Милочку и отдавала им целиком материнское сердце. Сердце, но не время. Большую часть своего времени она посвятила делу. Ну, а с детьми она была тепла и приветлива. Сначала она морщилась, но затем привыкла к этому обращению — "крестная". Симеон по научению Бориса действительно учинил показной обряд. Детей крестили в Киево-Печерской Лавре при большом скоплении народа. Крещение мало походило на заурядный обряд, оно отличалось помпезностью и церемониальным лоском. Было объявлено, что епископ усыновляет сирот. Инсценировка удалась на славу. У многих очевидцев наворачивались слезы, и не было в этих слезах лукавства. Они искренне преклонялись перед гражданским мужеством Симеона, являвшего на примере любовь к ближнему своему. Неожиданно для себя Борис очень подружился с детьми, особенно с девочкой. И Мила души не чаяла в дяде Боре.

Все бы было гладко, если бы впоследствии не стала такой заметной та власть, какую Елена имела над епископом. Зацепка для злых языков была налицо. Остальное нанизали, как на шампур. Молва поползла по свободным ушам: "Да какая она крестная мать, она сожительница Симеона, а дети незаконнорожденные". Слухи о подобном сраме докатились и до Синода. Там развели руками, но поделать ничего не смогли, нет, не с Симеоном, а со слухами, дабы раз и навсегда оградить Владыку Симеона от непристойной крамолы, выгодной недоброжелателям православия. И все-таки сплетни резали слух, Симеон чах на глазах, он ходил опущенный. Борис успокаивал и подбадривал его. Настали времена, когда Борис не считал для себя зазорным похлопывать свою бывшую жертву по плечу. Теперь они стали вроде как сообщниками.

— Чего полы носом скребешь? — говорил ему Борис, — ничего тебе не грозит. Эти слухи — пустой звон без письменного подтверждения знающих людей вроде меня и Лены. Взять меня, так я ничего подтверждать не собираюсь, как, впрочем, и опровергать. Пусть себе треплются. Собака лает — караван идет. Так же, я уверен, считает Лена.

Елена Александровна вообще никак не считала, она была далека от этих мелочей. Ей исполнилось тридцать лет. В свои тридцать она ничуть не подурнела, даже расцвела. И тут произошло событие, которое послужило отправной точкой превращения Елены Родионовой в одну из самых богатых женщин Киева и всей Украины, за исключением, конечно, коррупционеров из верхних эшелонов партийной власти. К слову, с ними Родионова не собиралась конкурировать. Ей больше нравилось с ними дружить. В этот год к ней через посредников обратился человек, известный в преступном мире Киева, как король контрабанды Ростислав Строка. Как человек дальновидный и проницательный, он без особого труда разглядел в Родионовой ценного партнера. Глаз Ростислава Строки был наметан. В руках Родионовой он увидел ключ от сокровищницы, которая, по его расчетам, должна была приумножить его капитал.

Его бизнес схематично состоял из замкнутой цепочки. Из СССР Строка вывозил ворованные цветные металлы, реализовывал свой товар перекупщикам в Румынии и Польше. Те толкали товар дальше в Германию. На вырученную валюту, а платили Строке за каждый килограмм половину от его реальной мировой стоимости, он приобретал газовое и огнестрельное оружие и вез обратно, в СССР, где диктовал свою цену как монополист. К своему "экспорту" Строка хотел добавить еще одну статью… Партнеры за границей уже давно интересовались станковой культовой живописью, ранней иконописью русского православия, предлагали большие деньги за темпера на дереве с ликами святых.

Перед тем как обратиться к Родионовой, он узнал о ней очень много.

— Я пришел к вам по делу, — улыбнулся Строка, когда вошел в ее кабинет. Он не ошибся. Родионовой было по душе его предложение. Наконец ей подвернулось живое дело. Родионова формировала партии товара. Строка расплачивался наличными. Уже после первой ходки он не мыслил свой бизнес без Родионовой. Она наладила бесперебойный приток икон. Строка забросил контрабанду металлами и переключился на искусство. Клапан из СССР на Запад был открыт. Ценности стали уплывать рекой. Строка сам сопровождал груз. Он не признавал козьих троп, так как умел договориться с таможней. Так продолжалось четыре года. До тех пор, пока в приграничных юродах не появился рэкет.

Это случилось в тысяча девятьсот восемьдесят восьмом году.

Рэкетиры встретили грузовики на дороге. Строка погорячился, когда полез на рожон. Эти молокососы жили по своим понятиям. Щелкнув затворами, они предупредили, что не будут шманать колонну, если им заплатят, но если не заплатят, то они подожгут машины. Строка заплатил, пообещав вернуться. Рэкетиры в ответ улыбнулись.

— Когда будешь возвращаться, захвати портмоне. Шоб скорей тебя увидеть, придержим один грузовичок здесь.

По приезде в Киев Строка оставил ящики со своим импортом на хранение у Родионовой, а сам сколотил дружину из тринадцати человек, вооружил их до зубов и отправился на разборы в Чоп. Ему не суждено было вернуться. Стычка с рэкетирами была кровавой. В Киев вернулись восемь молодчиков Строки. И сразу же явились к Родионовой рассказать о случившемся; к тому моменту она уже знала, что в ящиках было оружие. Она не раздумывала над тем, кому оно теперь принадлежит. Коль Строка оставил нереализованный товар ей, то, следовательно, тут и думать не надо. Уголовникам Строки она сказала, что оставляет их у себя на содержании. Но охотники присвоить товар нашлись в лице клиента Строки — скупщика оружия. Подстрекаемый дружками, он хотел взять товар бесплатно, в случае отказа угрожал расправой.

Стоящая на довольствии у Матушки бригада уголовников понадобилась как нельзя кстати. После одной маленькой дырочки во лбу торговца оружия на товар больше никто не претендовал. Это было первое убийство, на которое Родионова дала санкцию, с этого дня ее жизнь стала подчиняться иным законам, далеким от гуманизма и христианских заповедей. Ни один мускул не дрогнул на ее лице, когда она впервые произнесла:

— Этого человека надо устранить.

Борис ужаснулся, когда услышал эти слова от нее. Он не стал говорить с ней при чужих людях, но сказал ей наедине:

— Ты что, спятила?! Ты же превратилась в убийцу. Это уже не игрушки, с тобой творится что-то неладное. С кем ты повелась? С урками…

— Пустота… — сказала она, — жизнь такая, будто это не моя жизнь, а я лишь созерцаю чью-то чужую жизнь со стороны, я не знаю, чем заполнить эту нишу.

— Твои жизненные искания отнюдь не мешают тебе влезать в грязь.

— Человек хоть раз в жизни должен провернуть крутую аферу, чтобы почувствовать себя хозяином положения. Я ни от кого не завишу. Я освобождаю сама себя от всякой зависимости. Пусть провал, но я успею насладиться мгновением, увижу, на что я способна. А тебе не интересно, сможешь ли ты растревожить стоячее болото?

— Не будешь зависеть?! Ты всегда будешь зависеть от обстоятельств.

— Ты просто смирился с этими самыми обстоятельствами, а я не хочу. Этим отличается обыватель от творца. Я призналась сама себе, что в моей голове есть такие мысли и что я их не боюсь, а ты можешь признаться?

В голове Бориса не было таких мыслей, но и деваться ему было некуда. Чтобы быть рядом и по возможности оградить Лену от беды, Борис принял ее предложение стать советником.

Спустя некоторое время Матушка зашла слишком далеко, она увязла, а вместе с ней увяз Борис. На их жизненном пуги стали появляться личности, подобные Роланду Кутателадзе. Этот монстр был порождением времени.

* * *

Роланд Кутателадзе мог заставить сделать что угодно, кого угодно, мог выполнить любое поручение Хозяйки, если бы даже оно было сопряжено с десятками препятствий в виде человеческих жизней. Он не любил, когда ему мешают. Хозяйка держала его на привязи, как цепного пса, готового разорвать любого, кто осмелится встать на ее пути.

Роланд, уроженец Тбилиси, был из тех людей, о которых говорят, что они своей смертью не умрут. Он был прирожденным воином, для него единственной реальной властью была власть кулака, и убедить Роланда в чем-либо можно было лишь еще большей силой, чем обладал он сам. Это был человек недюжинных физических возможностей. И так как ничего больше делать не умел, а если быть точнее, и не хотел, то добывал себе на пропитание именно кулаками.

Еще в двенадцатилетнем возрасте отец отвел его в секцию дзюдо, это и определило его судьбу…

До того как Роланд стал работать на Матушку, он был спортсменом-кикбоксером. Со временем он понял, что на ринге добывать себе средства на пропитание и другие нужды мужчине в полном расцвете сил тяжело и чревато последствиями для его крупного кавказского носа. Настали времена перестройки. Роланд подрядился работать вышибалой в только что открывшемся казино на Крещатике. Правда, на этой должности он продержался недолго. Ему платили гроши. Он повздорил с хозяином казино и уволился. Оставшись без средств к существованию, Роланду не оставалось ничего, как вернуться в кикбоксинг. Но теперь он стал посещать секцию, которую организовал его старый друг Олег Никанкин, бывший чемпион СССР по боксу, в несколько иных целях. Днем здесь тренировались мускулистые ребята, которые под руководством одного из известных авторитетов по прозвищу Шмайсер собирали дань с лоточников, трусили бары и забегаловки Киева, под их контролем находился центральный рынок, частные автостоянки, все внебанковские валютные операции. Ну, а вечером Олег Никанкин тренировал таких же крепких парней. Только это была команда, защищавшая владельцев баров и забегаловок от первых. Олег создал кулак, который в городе знали воротилы всех мастей и пользовались услугами за сносную плату. Это было что-то вроде охранного бюро, хотя, бывало, Олег договаривался со Шмайсером и они действовали сообща. Людям Шмайсера в таких случаях даже не приходилось идти на дело. Содержателя заведения просто и вежливо предупреждали о дороговизне спокойной жизни, а он, трепеща от страха, естественно, бежал за помощью не в органы, а к Олегу Никанкину. Тот уверял попавшегося на удочку дельца, чтоб не переживал, гарантировал свою опеку и сразу же получал хрустящие купюры, сумму, гораздо меньшую, чем требовали рэкетиры. В то время, как Никанкин делился со Шмайсером, По Киеву расползались слухи о крутом Никанкине, грозе рэкетиров. Бизнес Никанкина процветал, пополняясь клиентами, правда, кроме Шмайсера, в городе были другие группировки вымогателей. Поэтому ребятам Олега частенько приходилось оборонять клиентов не понарошку, а по-настоящему.

Роланд Кутателадзе стал подручным Олега и, поварившись в этой каше, понял, что создан для такой жизни, но больше ему приглянулось выколачивать деньги с бизнесменов, нежели защищать этих капиталистов. Слово "капиталист" он произносил с презрением и сознательно зачислил его в разряд ругательных. На первых порах он ненавидел любого, кто ездил на иномарке, и морально был готов "замочить" каждого, кто "жил за счет обманутого народа". Роланд, приехавший из Грузии в Киев поступать в физкультурный институт восемь лет назад, до сих пор прозябал в своей опостылевшей комнатушке в общежитии, которая находилась прямо возле общего туалета. Он возненавидел свое жилище, от которого веяло смрадом, и заодно невзлюбил всех обладателей иномарок, роскошных дач, всех бывших боссов партийной номенклатуры и в новые времена оставшихся на плаву, как непотопляемый авианосец, лишь поменяв свои служебные "волги" на комфортабельные иномарки. Особо Роланд ненавидел их сынков — мажоров, которым было предначертано стать большими людьми уже с пеленок. Родители Роланда были бедны, ему не от кого было ждать поддержки, приходилось самому себе пробивать дорогу. И так как у него ничего из этого не выходило, он ожесточился.

Роланд с радостью принял предложение Шмайсера вступить в его банду и обзавелся пистолетом. Скоро Шмайсер убедился, что Роланд один стоит всех его людей. Он стал использовать его в самых опасных мероприятиях. Роланду, конечно, нужны были деньги, но богатство для него было не самоцелью. Он хотел взять реванш за свою гнусную жизнь в общаге, заставить всех негодяев, катающих на "вольво" шикарных блондинок, трепетать при одном упоминании о Кутателадзе. Никто больше не осмелится с ним не считаться… Он мстил.

По истечении года в банде Шмайсера его стали бояться, а значит уважать больше, чем главаря. Роланд был более сильным и жестоким. Он расправлялся нещадно с любым, кто смел вякать. Шмайсер быстро учуял опасность смещения на вторые роли. И так как вовсе этого не желал, то решил подставить Роланда.

Шмайсер знал всех серьезных людей в Киеве, людей, которых не стоило тревожить, у которых была надежная крыша. На этих людях невозможно было ничего заработать, на них можно было только облажаться. Одним из таких людей был владелец ресторана "Метро" и нескольких автокемпингов Денис Величко, именно к нему попросил сходить Роланда Шмайсер, "напомнить про долг и в случае чего взять на пушку, пригрозить разборками". Шмайсер был уверен, что Роланда с его манерой себя вести, пришьют на месте. Шмайсер хотя и опасался, что Денис наверняка знает, на кого работает Роланд, надеялся сыграть на "дурика", мол, ни сном ни духом не ведал, разборы — инициатива Роланда, что, мол, Роланд отбился от стаи и работает теперь сам, как-нибудь отвертеться, в крайнем случае извиниться. Репутация безусловно подмочится, но это лучше, чем лишаться лидерства среди своих.

Роланд спокойно отправился в ресторан. Он уселся за свободный мраморный столик, правда, с трудом уместился в кресле, налил себе яблочного соку и, опустошив стакан, подозвал официанта. Халдей при виде человека столь внушительных размеров поспешил подойти сразу. Роланд заставил его подождать, пока не опорожнил очередной стакан дармового соку, а затем со своим акцентом произнес:

— Что-то хозяин у тебя не гостеприимный. Гостей не встречает. Будь ласков, пойди и передай Дэйнису, что базар к нему есть. Срочное дело, скажи.

— Как прикажете доложить?

— Роланд Кутателадзе.

Официант засеменил по лестнице на второй этаж выполнять поручение свирепого на вид гостя. Роланд тем временем принялся внимательно, насколько ему позволяли способности, разглядывать всех посетителей престижного ресторана. За столиками сидели человек шесть крепких парней; парни лишь самую малость недотягивали до его параметров. Они были в костюмах от Кардена. Роланд подумал, что не мешало бы быть осторожнее. Тихий ударник джаз-оркестра стал отзываться эхом в его пульсе…

В этот день в ресторане "Метро" проходила встреча "в верхах", Денис Величко, пытающийся установить свою монополию на скупку-продажу антиквариата и икон, принимал не желавшую с этим считаться богатейшую, да, может быть, и красивейшую женщину в Киеве Елену Родионову. Преступные круги привыкли называть ее Матушкой. Поговаривали, что Родионова водит за нос Дениса, что Денис по уши в нее влюблен и потому нерешителен в спорах с ней. Ходили слухи, что свой первый капитал она сделала на продаже подлинных икон Киево-Печерской Лавры, заменив их подделками, что она присвоила счета нескольких благотворительных фондов церкви, и это наверняка было правдой. Высшее духовенство епархии так явно заискивало перед ней, что ни у кого не оставалось сомнений — Родионова большая фигура. Однако компаньоны Дениса не желали мириться ни с какими конкурентами. И юбка не могла служить индульгенцией, когда дело касалось миллионных барышей. Матушка приобрела непримиримых врагов в лице своры Дениса Величко, который сам по себе, в принципе, мог согласиться с соблазнительной соседкой по ремеслу, мог немного потесниться, отрезать ломтик от своего лакомого пирога, но в том-то и была загвоздка. Матушка хотела пирог целиком. Мало того, Денис, этот бесстрашный Денис Величко, собственноручно отправивший на тот свет с добрую дюжину людей, боялся этой женщины сам. Он, как звереныш, не мог долго выдержать холодного взора ее огромных светло-карих очей; глядя в них, Денису казалось, что он растворяется в бездне ее всепожирающего взгляда.

Лишь единожды Денис Величко и Елена Родионова смогли договориться — они сообща сбыли коллекционную партию статуэток из нефрита, с подачи Матушки объявленных не представляющими художественной ценности. Денис и его дружки тогда пронюхали все о готовящейся сделке и путем дипломатических маневров, по сути дела обыкновенного шантажа, напросились в компаньоны. Пришлось делиться, а аппетит у этой братии, как следовало ожидать, оказался чрезмерным. Величко чувствовал за собой силу. В арсенале Матушки не было тогда оружия, которое она могла бы противопоставить сплоченной банде, держащей в страхе пол-Киева и имеющей союзников, готовых в случае войны прийти на помощь. Родионова была одинокой Багирой в окружении бесчисленных волков. Хотя никто в Киеве не сбрасывал со счетов организованную Матушкой церковную службу безопасности — два десятка отборных боевиков, верой и правдой служивших Елене Александровне и только ей, ее влияние в экзархате было безгранично, знали также о ее друзьях в правительстве.

Нет, разделаться с ней пока не время. Так считали Денис Величко и правление его "фирмы", и потому предложили переговоры о дальнейшей работе в интересующей обе стороны сфере. Роланд был легок на помине, явился как раз в тот момент, когда Денис разговаривал с Родионовой.

Роланд не мог, конечно, догадываться, что эти симпатичные денди, расположившиеся за столиками, телохранители Родионовой. Роланда томило ожидание развязки сюжета. Сам сюжет ему уже не нравился, и поэтому он решил поторопить события. Он заслал к Денису второго официанта.

— Прошу прощения, Денис Гаврилыч, — виновато пробубнил басом громила, стоявший у двери кабинета, где шли переговоры. — Там какой-то Роланд Кутателадзе пришел, просил передать, что по важному делу прибыл, с вами хочет встретиться.

— У меня нет дел важнее, чем дела, которые я обсуждаю с моей гостьей, — Денис лукаво улыбнулся. Его черные усы, загнутые книзу, казалось, выпрямились. — Милая Еленушка, вам не стоит так сердиться, ведь мы же друзья.

Громила поспешил выйти.

— Денис, давайте рассуждать как деловые люди. — Создалось впечатление, что лицо Елены Родионовой статично в пространстве, лишь чувственные губы едва колебались, исторгая металлический звук. — С какой стати я должна отдавать вам пятьдесят процентов прибыли фактически только за то, чтобы вы мне не мешали, ведь это так. Вы говорите о какой-то охране. Я в вашей так называемой охране не нуждаюсь, у меня достаточно своих людей.

— Знаю, знаю, голубушка, но не пристало деловым людям поверхностно смотреть на положение дел. Да, я беру чуть завышенные комиссионные, но вы же прекрасно понимаете, что пока вы рядом с Денисом Величко, ни один любопытный не сунется с вопросом, а если, упаси Господь, сунется, то мы его враз определим в царствие небесное. — Денис раскатисто хохотнул над удачной на его взгляд шуткой.

Дальнейшее общение с этим юмористом не прельщало Матушку, она не знала, каким образом унять возросшие аппетиты Дениса, как-то разведавшего и о ее новой многообещающей сделке. Она мысленно порадовалась, что жлобы Дениса не смогут влезть в ее дела с дотациями патриархии фиктивным церковным организациям и распространением неучтенного тиража религиозной литературы, что составляло пока львиную долю ее доходов. Сегодня ей придется уйти отсюда побежденной. Она вытянула из пачки сигарету, и услужливый лакей поднес зажигалку. Нарушил тишину громкий стук в дверь. В апартаменты ворвалось гигантское существо, которое могло нагнать страху на самого черта. Елена Родионова не обернулась, она разглядела ворвавшегося сумасброда во вкрапленном в стену овальном зеркале.

— Здравствуйте, Денис, — сказал этот человек, — я же не мальчик, столько ждать, мне передали, что ты занят. У меня тоже время не казенное, у меня дела тоже безотлагательные, если не хочешь осложений, давай поговорим о долге.

— Если я не ошибаюсь, ты гонец Шмайсера. Так вот, ступай обратно и передай своему патрону, что я ценю его чувство юмора, так и быть, устрою его клоуном в цирке, проводи к выходу.

В кабинете было еще пятеро: советник Матушки Борис Сумцов, один из компаньонов Величко в смокинге и при бабочке, но с внешностью беглого каторжника, и трое телохранителей Величко. Один дернулся к Роланду, тогда Кутателадзе высунул из-под мышки свой аргумент — пистолет-автомат Стечкина. Он ценил только русское оружие — просто и надежно.

— Всем руки на стол, дебилы, к стене!

— Похоже, у вас наклевываются неприятности, — улыбнулась Елена Александровна, глядя в забегавшие глазки Величко.

— Удачное время для таких вопросов, — протарабанил напуганный всерьез Величко. Больше всего он боялся непредсказуемых людей.

— Заткнись! — отрезал грузин. — Все к стене. Руки на стену.

Вдруг входная дверь распахнулась, и в кабинет вбежал, по-видимому, только что очухавшийся после недавней "беседы" с Роландом громила с увесистым "бульдогом". Роланд уложил его в упор, и все сразу поняли, что дело приняло серьезный оборот. Денис терялся в догадках, кто послал этого человека. Дешевка Шмайсер не осмелился бы, что нужно этой горилле?

Елена Родионова с интересом наблюдала за происходящим и с удовольствием отметила для себя очевидное — значит, в городе есть люди, плевавшие на авторитет Дениса. Она украдкой любовалась, глядя на разительные перемены в лице радушного хозяина, превратившегося из уверенного в себе мафиозного босса в загнанную лошадку неопределенной масти. Матушке даже понравилось, что она оказалась свидетельницей этой разборки, правда, действия грузина она тоже не могла объяснить, зачем он здесь? Кто за ним стоит? Это еще предстояло выяснить. Но то, что ей удастся выйти из этой заварушки целой и невредимой, для нее не вызывало сомнения. Она здесь не при делах. Хотя в то же время Матушка не могла взять в толк, почему грузин мешкает, логичнее ему было бы уйти после мокрого дела. Выстрел могли услышать внизу ее люди… Хотя раз их так долго нет, значит, Денис замуровал себя непробиваемой изоляцией?

Роланд, пустив здесь первую кровь, понемногу пришел в себя. И наконец обрел уверенность в том, что ввязался в неблагодарное дело по милости своего дружка Шмайсера. Этот прохиндей утверждал, что все будет по наезженной схеме, надо только напомнить клиенту про долг. Только поэтому Роланд осмелился идти один, без напарника. Если б он знал, что придется трусить такого "перца", взял бы с собой как минимум человек десять, а то и всю бригаду. Денис — крупная дичь, и Шмайсер знал это! Падло! А может… Роланд отогнал от себя тревожные мысли, нужно было что-то предпринять, но Роланда несло по течению…

— Денис, — процедил грузин сквозь зубы, — я, кажется, ясно выражаюсь, лучше не шевелись, а той мой приятель поцелует твой лобешник.

— Скажи, что тебе надо? — с некоторой дрожью в голосе вякнул Величко.

— Заткнись, быдло, вопросы здесь задаю я. Говори, почему торчишь до сих пор, должок не возвращаешь. Людей сердишь!!!

— Не знаю, кто, но кто-то сыграл над тобой злую шутку, — долгие минуты заставили Величко немного адаптироваться в новых условиях. Его голос окреп. — Денис Величко никому не должен, и если Шмайсер не в состоянии учиться на ошибках, то он за это ответит вместе с тобой.

— Свой понт береги для своей дамочки, упырь лысый, мое дело предупредить. Если до завтра не рассчитаешься, я лично выпишу тебе ордерок в почетном квартале. Я все сказал, ариведерче, пупсик. — С этими словами Горилла выпорхнула за дверь.

— За ним! — завопил Денис. — Догнать! Выпустить кишки!

Двое телохранителей кинулись в погоню. Они выбежали на улицу, оглядевшись по сторонам, пошныряли пару минут из угла в угол и с чувством исполненного долга поспешили вернуться к боссу, доложить, что грузин ушел. Тогда Величко приказал отыскать Шмайсера и Кутателадзе и оприходовать обоих.

Роланд Кутателадзе спустя полчаса после инцидента в ресторане "Метро" был в спортзале Олега Никанкина, где верные дружки в красках поведали, как Шмайсер кричит на всех переулках, что Роланд отбился от стаи. Догадка подтвердилась. По всей видимости, Шмайсер уже приготовился его отпевать. Кутателадзе, не помня себя от злости, выбежал из зала. Он знал, где искать своего шефа, пока еще шефа. И тот факт, что Шмайсер угодит в свитую собственными руками паутину, был делом считанных часов.

Роланд скоро разыскал Шмайсера, которому суждено было умереть именно в том месте, где он получал больше всего удовольствий — в заведении Мамаши Рейхель. Пять меблированных комнат сплетались в узел в просторном коридоре, выполняющем все функции подряд: бар, гостиная, приемная, администраторская. Здесь преждевременно состарившаяся Рейхель встречала постоянных клиентов и провожала их в "нумера". Здесь Шмайсер был всегда желанным гостем. Мамаша Рейхель знала, что у этого худощавого шатена водятся деньжата, а пропуском в ее заведение были не столько рекомендации завсегдатаев, сколько толщина кошелька. Никаких облав Мамаша не боялась. Те времена, когда она опасалась таких пустяков, безвозвратно ушли. В плане наличия крупных банкнот Шмайсер прослыл идеальным клиентом и даже, бывало, заказывал себе восьмерых, стоящих на штате у Мамаши, девушек сразу. Правда, была здесь и своя королева Марго, киска с амбициями, работавшая исключительно в одиночку. Количество клиентов для нее не имело значения.

Как раз в объятиях этой курочки застал Шмайсера Роланд. Когда Шмайсер сквозь вьющиеся пряди волос сидящей на нем девочки разглядел вошедшего в комнату Роланда, которого уже считал покойником, он издал непонятный звук, похожий на мычание. Роланд посчитал, что этот мерзкий звук будет последним, произнесенным из уст его бывшего патрона на этом свете. Отбросив девочку в сторону, он методично всадил в Шмайсера три пули. В гостиной он подошел к Мамаше и вручил ей тысячу долларов, четверть того, что сумел скопить небережливый Роланд за целый год работы на Шмайсера. За такие деньги она взялась бы захоронить всех погибших в годы второй мировой войны. А тут предстояла самая малость. К тому же не хотелось мамаше дурных сплетен вокруг ее заведения, только в последние полгода набравшего обороты. И в это благодатное время растерять всех клиентов?! Ну уж нет! Одного уже потеряла. Хотя, кто его знает, может, другого приобрела?..

Опустошенный Роланд стоял на бетонных ступеньках парадного входа и смотрел в пустоту. Он устал. Темно-красный "форд" плавно подкатил к подъезду и остановился прямо напротив Роланда. Дверца распахнулась, рука Роланда машинально скользнула под плащ…

— Только без глупостей. — В лицо Роланда смотрел короткий ствол "узи". — Садись в машину и не дергайся.

Он залез в "форд", и крепкие ребята зажали его с обоих сторон, в две секунды обманали и забрали пистолет. Спустя минут пятнадцать машина остановилась возле белого особняка на Пушкинской. Его повели по длинным коридорам в просторный кабинет, обшитый красным деревом. Здесь Роланд увидел немолодую, но поразительно красивую и сохранившую свежесть женщину. Он узнал ее. Именно эту женщину он видел у Дениса Величко.

…Загадочная женщина притягивала Роланда как магнит. Было в ней что-то от дьявола, она внушала страх. Для Роланда это чувство было равнозначно уважению. С первых минут разговора Кутателадзе понял, что эта женщина ему не враг, она хочет, чтобы он на нее работал. Ни один мужчина не смог бы командовать Роландом, его независимая натура не признавала авторитетов, но ведь это была женщина, и какая! Чувство неприкаянности, давящее на него, сменилось гордостью за себя. Значит, он нужен этой красавице. Ее голос показался Роланду голосом проведения. И он с покорным смирением сей же час принял бы смерть от руки богини. То ли гипноз, то ли обаяние Матушки ошеломили Роланда, но одно было бесспорно — никто никогда не говорил с ним так. Он готов был повиноваться…

Скоро Матушка обрела в лице Роланда Кутателадзе то, чего ей не хватало — грозное оружие в борьбе за главенствующее влияние в Киеве. Новый козырь в ее колоде бил несокрушимых доселе тузов. И первым в числе сраженных был Денис Величко. Роланд прикончил его на ипподроме, на глазах молодой жены и очумевших зрителей.

Союзники Дениса не приняли вызов. Война не входила в их планы. Смерть Величко полностью развязала руки Матушке. Она целиком окунулась в водоворот суливших прибыль дел, прибрав попутно к рукам зону компетенции покойного Шмайсера.

Очевидцы быстро признали Матушку более расторопной и квалифицированной в большом рэкете, чем ее предшественники. Дело было поставлено масштабно, а главное официально, под видом частной страховой компании "Забота". Матушка была мастерица на подобные штучки. Роланд стал слепым исполнителем ее власти. Большего счастья ему не требовалось, кстати, под началом Матушки он стал зарабатывать бешеные по его меркам деньги: тысячу долларов в месяц. Роланд вначале противился. Откровенно полагал, что не заслужил такого пособия, но Матушка его убедила. Ей он доверял. Не раз докажет он Елене Александровне свою преданность. Верность своей хозяйке превратилась у Роланда в самоцель. Родионова знала это и поэтому держалась с Роландом на расстоянии. Она осознавала, что как только перестанет быть богиней для него, то потеряет верного раба. Но самой себе Елена Родионова все же призналась, что боится этого фанатика не меньше других.

Началась перестройка. Сотни тысяч людей в СССР бросились в коммерцию. Для большинства это означало ехать в Польшу, Турцию, Китай за баулами, напичканными ширпотребом. Люди ринулись за "бугор", взяв в охапку сувениры и электротовары. Туризм стал работой.

Гласность для простого "совка" тоже вряд ли означала возможность настрочить заметку в газету, люди спешили посмотреть американский боевик в видеосалоне, что открылся в заброшенном подвале. Как выяснилось, самый непреодолимый голод обнаружился на продукцию кинокомпании "Уорнер Бразерс", в цене были также "Эммануэль" и немецкое порно. Молодняк выстроился в длиннющие очереди перед видеосалоном и бил Друг Другу морду за места на первом ряду, поближе к телевизору. Предприимчивые обладатели видеомагнитофонов срывали жирный куш с многомиллионного рядового "совка", для которого "видик" был в диковинку. Этот самый обладатель не ограничивался своей законной точкой в городе, а мотался по близлежащим колхозам и показывал американские боевики тамошнему люду, что отличался еще большим слюновыделением. В отличие от городского деревенский люд обсуждал просмотренный фильм не день, а неделю, до того момента, как представится, возможность посмотреть новый фильм. Пенсионеры ворчали на рекламу. Впечатлительная бабушка падала в обморок, когда из телевизора ей объясняли значение слова "лесбиянка", а озабоченный пожилой мужчина конспиративно, втайне от не в меру ревнивой жены, включал телевизор и вылупливал глаза на задирающих ноги выше головы девочек в передаче "Аэробика". Поколение выбрало "пепси".

В городах, как грибы после обильного дождя, росли бары и варьете, комиссионные магазины и закусочные, кегельбаны и аттракционы, банки и биржи, страховые компании и охранные бюро, и даже эротические театры. Цеховики оформлялись в легальные коммерсанты, "форца" перестала быть преследуемой, курс доллара знали даже дети. Между делом простого "совка" обували на городской толкучке, заставив сыграть его в наперстки, предварительно убедив на примере других, что он обязательно выиграет.

Красиво жить не запретишь, поколение вплотную занялось повышением своего благосостояния. Разрешено все, что не запрещено законом. Лучше веселиться, чем работать. Привыкшие к ежовым рукавицам люди перестали дышать через раз и спешили надышаться ниспосланной сверху свободой. Когда писатели-сатирики гурьбой принялись высмеивать свою страну и своего президента, люди поняли, что надо хапать быстрее, хапать все, что под руку попадется, потом будет поздно. Такими темпами можно было идти только в никуда. Политика новых лидеров скорее была хаосом, возведенным в ранг закона. На первых порах люди с любопытством слушали тирады о демократии, но по истечении нескольких лет насторожились: ведь за болтовней политиков напрочь отсутствовало изменение жизни к лучшему. Народ обозлился и искренне пожелал дарованной свободе пропасть пропадом, не полностью, конечно, но ведь если бы ее выдавали по крупицам, кому сколько Надо, а масло и сахар взвешивали без продовольственных карточек, тогда, вероятно, было бы в самый раз. Предсказатели, которым тоже разрешили открывать рот, во весь голос заорали: "То ли еще будет!"

Единственно, что осталось неизменным, так это достаток торговых работников, у них и теперь было что воровать. Спокойными за свою судьбу остались и чиновники: им было от кого брать. У тех и у других были и "видики", и автомобили, им не надо было утруждать себя утомительными поездками в забитых людьми и чемоданами автобусах, им незачем было отбиваться от клопов в дешевых гостиницах, торговать на стамбульских базарах ножницами и утюгами, менять электродрель на кожаную куртку. Те же самые торгаши при новой власти распродавали горторговские склады, только теперь продавали не спекулянтам, а коммерсантам, те же самые бюрократы из номенклатуры ведали теперь приватизацией и разгосударствлением предприятий. Именно в их компетенции было выделить или нет помещение для частного кафе, разрешить или не разрешить торговать в нем спиртными напитками. В самом деле, не зашивать же собственные карманы, если туда так норовят всунуть конвертик — знак благодарности. Символом застоя был безобидный презент в виде армянского коньяка и коробки конфет. Нынче этого, пожалуй, было маловато.

А еще повзрослевшие раньше срока девочки-конфетки укоротили юбки, они хлопали дверью, убегая от маминых нотаций, и прыгали в автомобили. Девочка-конфетка не верила старорежимным разглагольствованиям о том, что все эти кооперативщики — временное явление, что их скоро прикроют, она верила своим глазам и, сидя в авто, всей грудью глотала ментоловый дым длинной сигареты "МО", а в престижном старом ресторане "Старый рояль" "тащились" от игры тапера, поглатывая ликер "Шери", ну, а если подруги узнают, что ее новый парень — кидала, катала, ломщик, разборщик, а что еще круче, — маклер, диллер, брокер или дистрибьютер, тогда они умрут от зависти. Для нее достижением было, когда она кушала через силу омаров, без малейшего желания закусывала "биф" и отказывалась от балыка. Глядя на расфуфыренных кукол, виляющих бедрами на Крещатике, Елена Родионова вспоминала, о чем она думала и как поступала в свои восемнадцать лет, и отворачивала глаза, потому что не давала восемнадцатилетней Лене Родионовой фору.

А страна и впрямь превратилась в место, где здравомыслящий инженер мечтал стать барменом. Его, горемыку, все время пилили дома, попрекая низкими заработками. Наступила эпоха великой неразберихи. Не случайно именно в годы перестройки зацвел кактус преступности.

В эти годы пошатнулись старые воровские устои. Теперь какая-нибудь сколоченная впопыхах банда вооруженных сопляков могла бесцеремонно посягнуть на жизнь признанного авторитета в блатном мире. Если раньше уличная пацанва зачарованно смотрела на "ботающего по фене кореша", у которого на руках была справка об освобождении, то теперь проведенные на лесоповале годы не вменялись в заслугу. Больше стало цениться умение откупиться. Общество американизировалось. Да, это была Америка, Америка времен сухого закона.

Государство трещало по швам. И в конце концов швы треснули. Все стремились к независимости… за что боролись, на то и напоролись.

На обломках империи возникли независимые республики. Россия, самая большая страна из образовавшихся новых государств, заявила о незыблемости границ и отсутствии с ее стороны территориальных претензий к возникшим государствам. Статус-кво гарантировал мир. Он остудил горячие головы. Но были люди, у этих людей была власть. Эта власть не ограничивалась влиянием на политику. Она таилась в реальной силе, доступе к рычагам, управляющим всем и вся. Республику разъела коррупция, по своим масштабам в сотни раз превосходящая продажность госчиновничества при тоталитарном режиме. Коррупция просочилась во все поры государственных структур. Люди, которые платили, могли заказать любую музыку, даже военный марш. В руках этих немногих сосредоточилась великая сила. Название этим людям уже давно придумали на Западе. В новых независимых государствах Восточной Европы это слово прижилось на благодатной почве, сдобренной семенами хаоса. Здесь все это было и раньше, не было только названия, а теперь оно появилось. Мафия…

Карьера Матушки была стремительным восхождением на поприще гангстеризма. Структуры Матушки представляли из себя бесподобный симбиоз несовместимого — улица, церковь, политика. Присутствие Матушки ощущалось везде. Ее дух витал повсюду, ее действия исходили из его Высочества Чистогана. Она же стала ее Величеством, потому что жила в своем государстве.

Парад суверенитетов, начало которому положило Беловежское соглашение, сделал из Матушки циника.

— Вот видишь, не только я стремлюсь к независимости, целые государства стремятся к тому же, — заявила она как-то Борису. — Вот и Украина стала самостийной.

Ее дела шли в гору. Государства на первом этапе своего существования всегда нуждаются в мафии, а, вернее, в деньгах мафии. Деньги мафии делали из политиков — президентов, из дилетантов — профессоров, из бездарностей — знаменитостей, и все для того, чтобы снова делать деньги.

Вначале девяностых у Родионовой были банки, страховые компании, рестораны, магазины, купленные чиновники и целые департаменты исполнительной власти. Старые связи с номенклатурой приблизили ее к госэлите. Первый президент независимой Украины считал ее хорошей знакомой, с правительством она имела деловые отношения частного характера. Родионова вытворяла все, что хотела. Мечтательная девочка превратилась в международную авантюристку. Она продавала за границу купленную для нужд государства нефть по ценам ниже закупочных, а тот, кто обеспечивал эти заведомо разорительные для государства договора, сидел очень высоко. Он же открывал для Родионовой беспошлинный вывоз всего и вся, добивался для нее уменьшения налогов запросто, потому что был премьер-министром. Она платила ему несоизмеримо больше, чем пыхтящее на ладан государство.

Не забыла она и о своих "истоках". Украинская церковь стала автокефальной, независимость прежде всего.

Ее последний проект был не для слабонервных. Борис находился в се кабинете, когда ее пресс-секретарь зачитывал справку:

— В Крыму девятьсот шестьдесят шесть учреждений отдыха, пять морских авиапортов, триста десять промышленных и триста двадцать пять сельхозпредприятий, шестнадцать строительных трестов, одна тысяча восемьсот двадцать пять тысяч гектаров сельхозугодий, сто девятнадцать источников целебных вод и тридцать источников целебных грязей, действует сто тридцать восемь гостиниц, шесть тысяч триста предприятий розничной торговли, две тысячи точек общепита, три тысячи предприятий бытового обслуживания — всего, без стоимости земли, природных ресурсов на сумму десять миллиардов долларов США…

— Как тебе островок? — подмигнула она Борису.

Ее патологическое желание быть абсолютно свободной определило ее дальнейшие планы. Крымский полуостров она хотела сделать островом своей мечты, где она будет единственной хозяйкой, неподотчетной даже Богу.

— Ты сумасшедшая! — не выдержав, воскликнул Борис.

— Нет, я просто хочу быть свободной, а свободной я буду только в собственной стране.

— Прямо как в сказке о золотой рыбке, там столбовая дворянка, Владычица Морская, в конце концов осталась у разбитого корыта.

— Ты пессимист, — ответила она и попросила оставить ее одну… Теперь Борису было страшно, но он все же продолжал оставаться ее советником.

90-е ГОДЫ

В фойе самого престижного в Киеве валютного дансинга "Де верлд оф дримс", что в переводе означало "Мир грез", низенький швейцар в смешной красной кепке- таблетке учтиво обхаживал только что вошедших высокого молодого парня и стройную девушку, на вид им обоим было не больше двадцати. Некоторое внешнее сходство давало основание полагать, что эти симпатичные парень и девушка — брат и сестра.

Спустя минуту в прозрачных дверях длинного вестибюля показался быстро приближающийся квадратный силуэт. Дверь отворилась, и в фойе вломился запыхавшийся здоровяк лет тридцати пяти с озлобленной физиономией. Он вмиг оказался в центре зеркального холла и защелкал вытаращенными глазками, оглядываясь вокруг. При этом его круглая коротко остриженная голова, которая казалась посаженной прямо на туловище, проворачивалась подобно секундной стрелке, в такт моргающим глазам. Именно за эту массивную короткую шею, как у снеговика, за это сходство со снежной бабой телохранителя крестных детей Матушки прозвали Санта-Клаусом. Со временем кличка трансформировалась в более краткое — Клаус, и закрепилась навсегда.

Как только в сутолоке находившихся в холле людей и их зеркальных отражений здоровяк обнаружил тех, кого искал, он облегченно вздохнул. И его толстые губы растянулись в искренней улыбке. Он вынул носовой платок, протер вспотевший лоб и, затянув ослабленный галстук, размашистой походкой направился к гардеробу, где парень и девушка сдавали вещи.

— Вам от меня не смыться, я бы своими руками задушил того идиота, который научил тебя, Мила, водить тачку, — буркнул здоровяк, не очень-то церемонясь. Парень и девушка, к которым он обратился, стояли к нему спиной. От неожиданности они на мгновение остолбенели. Первой справилась с растерянностью девушка, она резко обернулась, отчего ее длинные русые волосы, завитые мелкими кучеряшками, разлетелись во все стороны. Девушка сурово взглянула на улыбающегося здоровяка и, сморщив лобик, чуть слышно произнесла:

— Когда ты перестанешь мозолить нам глаза?

Здоровяк начал было что-то объяснять, но девушка, слышавшая уже тысячу раз этот скучный монолог приставленного к ней и брату телохранителя, оставила неприятного собеседника и, соблазнительно покачивая бедрами, прошла к кассе.

Растерянный здоровяк продолжал невнятно бубнить, полагая, что уж юноша-то должен его понять:

— Андрюша, я убедительно вас прошу, не надо от меня бегать. Елена Александровна очень недовольна вашим поведением и особенно поведением Милы. Мне платят за то, чтобы я не оставлял вас ни на минуту. И не мало платят. А я привык отрабатывать свой хлеб на совесть. Вы не должны так поступать, — он опять достал из кармана платок и вытер лоб, — а то кошки-мышки получаются, вы все время пытаетесь улизнуть, я вас не охраняю, а ищу, и если что случится, с меня ведь голову снимут. Хозяйка настаивала, чтобы вы не посещали злачные места.

— Клаус, не кажется ли тебе, что ты поднял много шума из ничего? — наконец отозвался парень с такой вялой безразличностью, будто обращался не к своему телохранителю, а в пустоту. — Ничего страшного не будет, мы просто хотим развлечься, да и разве здесь злачное место? Солидная публика, ты зря. Ты бы лучше, Клаус, расслабился, как все, чем заниматься чепухой. Нас здесь никто не обидит, не посмеют, все же знают, кто наша крестная…

— Андрей, я купила билеты, пошли скорей, — крикнула Мила. Андрей небрежно хлопнул телохранителя по плечу и пошел к сестре, которой не терпелось нырнуть в кипящий водоворот дискозала.

Клаус не собирался расставаться с двадцатью долларами, ребята из службы безопасности дансинга, проверявшие билеты на входе, хорошо знали его, как одного из людей Роланда Кутателадзе, при виде Клауса они изобразили бьющее ключом дружелюбие, бурный восторг, пошутили о том, что наверняка Клаус зачастил в "Мир грез" неспроста, точно заприметил породистую козочку с ногами от ушей, затем громко похохотали и без лишних разговоров всучили контрамарку.

Когда Клаус вошел в дискозал, ему показалось, что он тонет в людской гуще. Он выругался про себя, проклиная тот день, когда он определился с ремеслом, которым будет заниматься. А теперь вот еще эти высокопоставленные малолетки опять куда-то подевались. За одним куда ни шло следить, но ведь их же двое. Недавно, правда, подкинули помощничка. Приказали удвоить бдительность. Все из-за больших проблем у Матушки. "Ну, а раз проблемы, — рассуждал Клаус, — какого черта выпускать птенцов из клетки, пусть бы себе сидели взаперти, пока страсти улягут. Эти голуби, "как специально, теперь еще больше куролесить стали, как с цепи сорвались, а этого безмозглого недотепу-помощника лучше бы не выделяли. С него толку никакого, разве что баранку крутить. Еще один салабон на шее". Клаус клял себя и весь белый свет ровно до тех пор, пока не наткнулся на своих подопечных.

Как только Клаус их увидел, он сосредоточился на своих обязанностях. В его сознание залетела несуразная мысль о том, что не мешало бы обзавестись прибором ночного видения. В этом мерцающем нагромождении огней, прожекторов и строгоскопов двух глаз было явно недостаточно, тем более, что глаза Клауса невольно косились на полчища длинноногих красавиц, которые украшали валютный дансинг. Красавиц поставляло "Миру грез" агентство манекенщиц "Светлана", отколовшееся от городского Театра мод и превратившееся в заурядную сутенерскую контору. Контора выставляла девочек напрокат на разного рода презентации, празднования, банкеты, словом, по поводу и без повода, лишь бы на счет агентства перечисляли деньги. Молоденькие девчушки-манекенщицы, все как одна, в откровенных декольте, были в восторге от представившейся возможности задарма посещать самую дорогую в столице дискотеку. К тому же руководитель агентства не очень-то за ними следил. Это было одним негласным условием договора. Девушка по желанию могла уйти с любым посетителем дансинга. "Мир грез" кишел иностранцами близлежащих отелей, респектабельными господами из деловых кругов Киева, откровенными бандитами. Девочки неохотно соглашались предоставлять свои услуги бандитам. Эти парни выжимали все соки, причем не было никаких гарантий, что за стараниями последуют вознаграждения. Самый беспроигрышный вариант — американцы и французы, эти платили щедро. Итальянцы гораздо хуже, а турки вообще жлобы. Девочки отрешенно щелкали томными глазами, небрежно держали изящными пальчиками ментоловый "Данхил" и невзначай подтягивали чулочки — равных им на дансинге на этой охоте за престижным клиентом не было, и зачастую случалось, что пришедший в сопровождении парочки шлюх мурзик уезжал с манекенщицей из "Светланы", забыв про своих спутниц.

Клаус со своей внешностью стопроцентного громилы не мог взять в толк, почему молодки воротят от него нос, а о существующем у девочек табеле о рангах он не имел понятия, а призадуматься ему было некогда. Он принадлежал к тому типу людей, которые в отличие от Юлия Цезаря не могут делать несколько дел одновременно. Поэтому сейчас, невольно переключившись на обзор блистательных "герлз", он не удержался и завел с одной из них "утонченную" беседу о том о сем и посему несколько уклонился от своей работы. Клаус пропустил назревающий инцидент с участием его подопечных.

Между тем Андрей, расположившийся вместе с сестрой за столиком неподалеку от эстрадного ринга, самозабвенно смотрел на танцовщицу. Ее партнер как всегда отрабатывал на свою напарницу. Она забрасывала на его плечи длинные ноги, обвивала ими шею танцора, пригибалась и вертелась вокруг него, создавая собственную версию необузданного сладострастия. Завсегдатаи дансинга ожидали того момента, когда слепящие крути прожекторов, ползающие по рингу, сольются воедино на небольшом гладком помосте в центре и танцор, напоследок лизнув каблук партнерши, удалится прочь. Танец пары был лишь затравкой. Все ждали соло несравненной Иолы.

В миг, когда сплошной поток чередующихся зеленых и фиолетовых огней рассыпался на помосте, Иола ткнула партнера каблуком в грудь и с силой пихнула его. Мужчина исчез. Теперь функции напарника выполнял толстый металлический стержень, воткнутый в самый центр помоста. Под импульсивный фанк Латойи Джексон танцовщица начала стриптиз-представление. Публика завизжала, когда щелкнули застежки линжери, Иола легла на крутящийся помост и скрестила ноги, затем она вскочила на ноги и, вскинув голову, сорвала бюстгальтер. В такт заводному ритму она зашагала к самому краю ринга. Искусительница хотела, чтобы зрители получше рассмотрели идеальные линии ее упругой груди. Прямо на самом краю ринга Иола развернулась к публике задом и широко расставила ноги. До предела согнувшись, она обхватила свои ноги руками…

Сидевшие напротив подвыпившие чеченцы неистово хлопали и буквально ревели от желания. Один из них, вероятно, самый молодой, под одобрительное гоготание приятелей запрыгнул на ринг и схватил Иолу на руки, поцеловал ее в бедро и понес к своему столу. Иола пыталась высвободиться, стала кричать и брыкаться. Она даже стукнула своего похитителя в глаз, но тот бережно, словно деликатес, опустил ее на стол. Иола обхватила руками колени и беспомощно взглянула в сторону, где сидел Андрей.

Андрей враз очутился рядом и с яростью швырнул одного из чеченцев, другого изо всей силы ударил в переносицу. Все чеченцы, их было шестеро, рассвирепев, ринулись на юношу.

— Нож! Андрей, у этого нож! — раздался обреченный вопль Милы. Заварушка приковала внимание всего дансинга. Услышав голос Милы, увлеченный смотринами Клаус пришел в себя и кинулся к месту потасовки. Поначалу он растерялся, но в итоге это сослужило неплохую службу. В такие минуты Клаус терял рассудок и начинал палить из своего браунинга. Он выстрелил вверх. Пока чеченцы оглядывались по сторонам, Клаус подоспел, и дуло его пистолета уже смотрело на осунувшихся кавказцев.

— Брось пику, чурка! Кому говорю?! — рявкнул Клаус.

— Э, слышишь, в натуре, братишка, перестань, зачем ссориться, ты шуток не понимаешь, — примирительно заворковал, жестикулируя руками, седой кавказец в турецком свитере, по всей видимости, старший компании.

— Сесть! — заорал Клаус.

Чеченец сел.

— Встать!

Чеченец встал.

— Сесть! — Встать! Всем сесть! Встать! — Клаус повторял команду раз пять. Кавказцы послушно исполняли приказы громилы, в глазах которого и неграмотный прочитал бы решимость продырявить любого.

Один из администраторов дансинга суетился вокруг двух вышибал:

— Он нам всех распугает, успокойте его. Что вы стоите? Это ваша работа.

Один из охранников дернулся было в сторону, где разворачивались события, однако старший товарищ его остановил:

— Не встревай, это человек Роланда, лучше пойди в фойе, кликни мусоров.

— Сидеть! — бросил Клаус напоследок и сунул браунинг в кобуру под пиджак. Появившиеся милиционеры напрыгнули на Клауса, скрутили его и поволокли из дискозала в вестибюль. Чеченцами занялись вышибалы. Их вытолкнули из дансинга пинками под улюлюканье толпы.

Андрей в полушоковом состоянии спустился на стул и большими глотками осушил бокал с холодным коктейлем.

— Из-за какой-то шлюхи себя подставляешь, — упрекала сестра, — я давно заметила, что ты на эту смазливую блядь с открытым ртом смотришь, как будто вокруг никого больше нет, ты за родную сестру так бы не подписался, как за эту куклу. — Мила ловила себя на мысли, что нехорошо ревновать брата, но подавить эмоции была не в силах. — Как же я сразу не догадалась, ты от этой стервы без ума, ну и вкус у тебя, братец?!

— Мила, уймешься ты наконец? — вскипел Андрей. — Тебе бы только поскандалить, сиди молча.

— Сам сиди, камикадзе, лучше бы они тебя полоснули, тогда ты, может, подумал бы, за кого стоит в драку лезть, а за кого не стоит.

— Да заткнись ты!

— Ах, так! — в эту минуту Мила по-настоящему ненавидела брата. — Чтоб ты сдох, понтовщик несчастный. Из-за тебя Клауса забрали, хорошего человека подставил, — она резко дернула свою кожаную сумочку, так, что опрокинула фужер с шампанским, и, бряцая связкою ключей от своей "восьмерки", быстрыми шагами направилась к выходу.

— Умница, девочка моя, — похвалил танцовщицу Крюк и нежно подергал Иолу за мочку. Она стояла перед ним в гримерной, еще не оправившись от напряжения. Она была в том же наряде, что и во время выступления, но крупные соски ее сохранивших первозданную свежесть грудей не волновали Крюка. Его бездонные голубые глаза смотрели в лицо Иоле. — Теперь ступай к юноше, поблагодари, скажи, что тебе страшно возвращаться домой, попроси, чтобы проводил, обещай не остаться в долгу, ступай, девочка.

В шикарном вечернем платье космического модерна с высоким передним разрезом Иола смотрелась недоступной и холодной. Андрей, увидев приближающуюся к его столику девушку, ощутил колючее жжение в каждой клеточке своего организма. Он попытался придать телу более привлекательную позу, чтобы произвести впечатление. Когда девушка подошла и спросила, не занят ли столик, Андрей неловко встал и предложил ей присесть. Иола присела, невзначай обнажив коленки. Девушка его мечты сидела от него на расстоянии вытянутой руки. Обуреваемый хаосом нахлынувших чувств, он влил в себя рюмку коньяка. Он не знал, что сказать.

— Не знаю, как благодарить вас, — нарушила молчание Иола. — Сейчас редко можно встретить порядочного человека, часто бывает, даже близкие друзья оказываются на самом деле ничтожными людьми.

— Меня не за что благодарить, — лепетал завороженный великолепием Иолы юноша, — эти мерзавцы мизинца вашего не стоят, надо быть сумасшедшим, чтобы осмелиться прикоснуться к такой девушке, как вы, без всякой на то причины.

— Вы говорите красиво, обычно это меня пугает, но я видела, что вы человек действия, настоящий герой, ринуться на целую банду "курносых" вам, должно быть, было страшно. — Уловить в голосе Иолы фальшивые нотки смог бы разве что детектор лжи. Такой неискушенный собеседник, как Андрей, был идеальным слушателем, он решил для себя, что девушке присуща наивность, и оттого посчитал ер еще более привлекательной. Андрей воспринимал следующие один за другим вопросы за чистую монету, вскоре вовсе обмяк и даже стал заговариваться, упражняясь в красноречии:

— Иола… Это имя, как ни одно другое, вам подходит. Как никакое другое, оно необычно и единственно в своем роде, если выбирать между формой и содержанием, то Иола — это содержание. Все сказано именем. Оно загадочно и неповторимо.

— Андрюшенька, уж коль я вашими устами провозглашена самим совершенством, то я готова приказывать.

— Любой каприз, — вымолвил Андрей.

— В таком случае требую, чтобы вы немедленно проводили меня из этого бедлама домой.

— О таком приказе я и мечтать не мог.

— Тогда подождите меня на улице, у центрального входа. Вместе нам не стоит выходить, мало ли что могут подумать любопытные, заприметив вас с девушкой, которая снимает трусики у всех на виду, боюсь, что я уже и так малость подпортила вам репутацию, как минимум полдискотеки таращатся на нас, многие знают, чей вы крестник.

— Вы, к моему удивлению, знаете меня, признаться, я полагал; что моя персона не заслуживает такого внимания, но раз даже несравненная Иола меня знает… я-то думал, что для вас я просто рядовой зритель, никто из местной публики не реагировал на ваши выходы так бурно, как делал это я, тому свидетельство отбитые ладошки.

— Я это знаю, а о том, кто вступился за бедную девочку, мне рассказали подруги, так бы я в жизни не узнала, кто вы. Только не подумайте, что в этом случае вы остались бы неоцененным воздыхателем! — вывернулась Иола, сердитая на свой не в меру развязавшийся язык.

— Тогда, спасибо случаю, я иду на улицу ловить такси.

— Да, если вас не затруднит, — улыбнулась Иола.

В укромном пролете вестибюля Клауса, прижав к колонне, держали два сержанта ОМОНа. Глядя на это зрелище, казалось, что стоит этому детине отряхнуться, омоновцам не избежать твердой посадки. Начальник патруля, уже немолодой, но довольно хорошо сложенный капитан, никак не решался вызвать со двора коллег из патрульно-постовой службы, чтобы наконец сунуть этого громилу в каталажку и отвезти в участок. Начальник охраны дансинга отвел капитана в сторону и уже двадцать минут просил, чтобы громилу отпустили. Капитан не стал бы даже разговаривать об этом, но в роли просителя был человек, в ладошках которого всегда находился корм для его "клюва". Хотя капитану было сейчас не до аллегорий, он молча слушал и просчитывал про себя последствия: что будет, если он согласится отпустить задержанного? Да нет, невозможно. У детины изъято огнестрельное оружие, подчиненные могут заложить. Если бы он вызвал по рации подкрепление, не было б этого неприятного разговора с шефом вышибал, громилу бы вмиг отволокли в РОВД. Как назло, решил управиться собственными силами, дернула нелегкая!

— Не могу, Жека, — полушепотом оправдывался капитан, виновато хлопая веками, — он же стрелял, пушку вот забрали. Ну ты что, меня ж под суд, я из-за этого козла не хочу нары греть, не проси даже, не могу, да и ребята мои, сам знаешь, когда трое знают…

— Шо своих-то подметать… С ребятами договоримся, все ж свои… — У шефа дискотечных вышибал были свои причины не остаться в стороне от проблем Клауса. Дискотека исправно выплачивала дань Роланду. Такая услуга человеку Роланда давала лишний повод владельцу дансинга мягко намекнуть рэкетирам о досаждающем бремени непомерных налогов. Услуги подобного рода ценились высоко. Роланд не любил оставаться в долгу. Малость скостил бы свои поборы.

С сержантами договорились, сперва было туго им что- либо объяснять, но глядя на увлеченно изучающего потолок капитана, они вдруг вспомнили, что тоже любят кушать хлеб с маслом.

Спустя мгновение Клаус был без наручников и при пистолете, он хотел было вернуться в дискозал и разыскать своих подопечных, но капитан и шеф вышибал насилу его удержали. Капитан потребовал немедленно скрыться поскорее от дансинга, если он не хочет снова оказаться в наручниках.

— Нельзя так нельзя, — согласился Клаус, — придется ждать малолеток на свежем воздухе… — Изливаться в благодарностях Клаус не стал. — За мной должок, — мигнул он шефу вышибал и потопал к выходу. Глядя на удаляющуюся спину громилы, капитан облегченно вздохнул и как бы ненароком пощипал прибавивший в весе карман брюк, а начальник охраны поспешил к своему боссу доложить о непредвиденных расходах, которые при правильном подходе обернутся прибылью. На ходу он сочинял завуалированный панегирик самому себе, твердо рассчитывая не только на возмещение наличности, но и на причитающиеся премиальные.

Однако строить прогнозы об уступчивости Роланда по части поблажек с еженедельной мздой было преждевременно. События повернулись иначе, а для Клауса эта расчетливая услуга стала роковой.

На улице перед центральным входом Клауса дожидался его молодой напарник в подержанном белом "опеле". Парнишка балдел от включенной на полную катушку магнитолы. Клаус резко дернул дверку, от неожиданности напарник схватился за руль.

— Я вижу, ты здесь неплохо устроился, — зло проворчал Клаус. — И, конечно же, не сообразил узнать, где эта засранка припарковала свою "восьмерку", куда тебе додуматься? А ну, вылазь из машины, дуй к боковому входу, погляди, может, там стоит, давай, давай, живо, да смотри, не потеряйся.

Напарник метнулся к боковому входу, Клаус вытащил из машины свой скомканный плащ, накрапывал дождик, он аккуратно поправил кобуру, затянул пояс плаща и взглянул на часы. "Придется ждать здесь, — Клаус раздраженно плюнул, — эти выродки могут фестивалить до утра".

"Едва Клаус прислонился спиной к машине и принялся лениво наблюдать за центральным входом, как тут же заметил спускающуюся по ступенькам смазливую девочку в замысловатой распашонке-колоколе. "Ножки что надо, — оценил Клаус, — мордашка вышак. Трахает же ее кто-то, сюда бы ее. Ба! Да это стриптизерка… Иола… Кому это она там машет? Голосует, что ли? Вот и такси. Не понял… — Клаус сощурился, чтобы лучше разглядеть: кавалер, который усаживал стриптизершу в такси, был очень похож на Андрея. — Точно… он.

Клауса словно прошиб электрический разряд: "Уйдут, сволочи!" Он прыгнул в машину и повернул ключ зажигания.

— Не выйдет, ребятня, Клаус свою работу знает. Засранец на крючке, но где ж засранка?! — Клаус не сомневался, что надо ехать за этим такси, ибо твердо полагался на пословицу о погоне за двумя зайцами. Пусть теперь напарничек посуетится, пусть пасет птичку возле ее "восьмерки". "Навалились вы на мою голову", — выругался Клаус и нажал на газ.

Стоявшая неподалеку белая "таврия" плавно тронулась следом.

На следующий день в Днепре нашли труп Клауса, на груди у него был вырезан полумесяц. Крестник Родионовой исчез бесследно.

* * *

Приняв благословение Матушки, Роланд крушил всех без разбору. По всем гостиницам вылавливал чеченцев. Люди Кутателадзе разведали, что в отеле "Днипро" остановился Ваха Мудаев — родной брат Алхана Мудаева — главаря чеченского землячества и куратора залетных вайнахов, приезжавших в Киев по делам. Ваху забили до полусмерти, а потом невменяемого отвезли на заброшенную загородную дачу и засадили в холодный погреб. Роланд решил попридержать такую добычу.

Кутателадзе безусловно не знал, чьи люди расправились с одним из лучших его ребят и похитили крестника его Хозяйки, но самой заметной мишенью был Алхан, а Роланд не был любителем мудрствовать лукаво, подмять бока мусульманской братии Кутателадзе хотел давно, слишком нагло они себя вели. Случай представился.

Люди Роланда заодно крушили цветочные рынки азербайджанцев. Сожгли дотла цех по производству фальшивого азербайджанского коньяка и учинили погром в кафе "Дагестан". Здесь завязалась перестрелка, громилы Кутателадзе прикончили двоих, в том числе и хозяина заведения, который водил дружбу с Алханом. Когда уходили, бросили напоследок:

— Алхан — труп.

Колхозный рынок стал местом зрелищного представления — торговцев-азербайджанцев заставили подмести рынок своими же гвоздиками. Спустя пару дней очередью пришили двух чеченцев — гостей Алхана, прибывших из Грозного. Эти двое были большими доками в оформлении липовых авизо. Люди Роланда прихватили у убитых дипломат с кипой платежных поручений и несколько десятков тысяч долларов. Смерть банковских махинаторов сильно повредила авторитету Алхана. В Грозном недоумевали, почему он не смог обеспечить надлежащую охрану своим землякам, которыми гордилась вся Чечня.

Роланд тем временем искал самого Алхана, но тот как сквозь землю провалился. Преступный мир Киева ждал, что последует дальше, не сомневаясь, что ответные действия не заставят себя ждать долго. "За Алханом не заржавеет, — рассуждали знатоки, — быть резне". Однако все понимали, что в любом случае Алхан обречен быть побежденным, за Кутателадзе стояла Матушка. По этой причине прогнозы насчет ответных мер Алхана были противоречивыми. Многие склонялись к тому, что Алхан пойдет на поклон — его песенка спета.

И все-таки Алхан, оправившись от шока, принял вызов; задетые честь и достоинство перебороли инстинкт самосохранения. Перед тем, как нанести равноценный удар своему врагу, он долго размышлял и так как был человеком далеко не глупым, то нашел уязвимую точку на теле Кутателадзе. Олега Никанкина, которого Роланд любил как родного брата и который тренировал его людей, нашли с перерезанным горлом в раздевалке спортзала, рядом придавленный штангой лежал обезображенный труп приставленного к тренеру телохранителя. На груди у тренера был вырезан полумесяц — Алхан оставил свое клеймо, уведомляя тем самым врага, что теперь не остановится ни перед чем. Он объявил джихад.

Увидев это зрелище, Роланд взревел:

— Алык! Алык! — Он метался по раздевалке и пронзительно выл. Никанкин был единственным человеком, которого он любил как родного. Ведь именно Никанкин вывел его в люди, подписал ему путевку в жизнь. Роланд рвал и метал. В таком состоянии и без того неизощренные мозги Роланда перестали трезво оценивать истинное положение дел. Он готов был погибнуть сам и утопить в крови весь Киев. Он уже не мог быть бесстрастным, он жаждал возмездия.

Клеймо Алхана лишний раз доказывало его причастность к краже крестника Родионовой. Хотя Роланду ничего не надо было доказывать — улики нужны на совете у Родионовой, ему же уже ничего не надо, кроме смерти Алхана.

Когда в стане Мудаева разведали о намерениях Роланда взорвать мусульманскую мечеть, Алхан не знал, воспринимать ли такую угрозу всерьез, насколько подобный беспредел вообще реален, но он все же позвонил в Грозный и потребовал немедленной помощи.

Через три дня в Киев прибыл человек из Грозного, лицо уполномоченное Координатором проверить киевские дела. Посланника доставили из аэропорта к обнесенному высоким каменным забором двухэтажному дому, превращенному в неприступную крепость. Двое охранников открыли ворота, и БМВ с гостем въехала во двор. Мудаев очень обрадовался, что визитер оказался его давним знакомым. Яраги Усманов теперь стал важной птицей в Грозном, советником Координатора по особым поручениям.

Однако гость холодно поздоровался с ним.

— Яраги, для тебя приготовили ванну с хвоей, не хочешь принять с дороги? — из деликатности спросил Алхан, хотя по глазам гостя понял, что не время разыгрывать из себя радушного хозяина.

— Алхан, в моем распоряжении только два дня, — гость вошел в дом первым, — поэтому сегодняшний день я хочу посвятить поручению, которое на меня возложено, а там поглядим, будет время на отдых или нет.

— Тогда приглашаю ко мне в кабинет, но перекусить тебе надо, даже не спорь. Все принесут.

— Я бы не хотел балагана, будем говорить с глазу на глаз.

— Как считаешь нужным, — Ал хан насторожился, предстоит нелегкий разговор, надо обосновать свой звонок Координатору, иначе в Грозном его сочтут ненадежным и прикажут устранить. Простил ли ему Координатор недавнюю смерть его приближенных банковских дельцов? Почему старый приятель Яраги так холоден? Одно может спасти: надо доказать гостю, что звонок Координатору — вынужденная мера, дела по-настоящему плохи. Еще надо убедить его, что охрана чеченских банкиров была надежной, но враг оказался коварнее и сильнее.

Гость удобно устроился в кожаном кресле и, отпив глоток кофе, произнес:

— Координатор очень зол на тебя, Алхан, говорю тебе как друг. И лишь потому, что тебе по-прежнему доверяют в Грозном, он откликнулся на твой звонок, прислал меня; но скажи, неужто до такой степени твои силенки истощились, что сам не можешь совладать с собственными трудностями? Чеченцы не падают на колени. Ты не числился в паникерах.

— Я ждал этого вопроса. Как видишь, я отсиживаюсь в доме за большим каменным забором, держу в тайне свое местопребывание и стараюсь не высовывать отсюда носа, а ведь ты знаешь, я не трус. Мой родной брат в плену, убивают моих людей, моих друзей, ищут меня, чтобы расправиться, угрожают подложить бомбу в мечеть… Если бы это были какие-нибудь кустари, урла из блатной плешки, я бы вырезал их в два счета, но нам объявили войну очень серьезные люди, настолько серьезные, что справиться с ними в одиночку я не могу.

— Не узнаю прежнего Алхана, ты расписываешься в собственном бессилии. Координатор не очень-то будет доволен выслушивать такие объяснения; почему мы только теперь узнаем, что в Киеве есть группировка сильнее нашей? Кто эти люди? Почему привязались к тебе? Что им нужно?

— Открыто со мной воюет некий Кутателадзе, Роланд Кутателадзе, рэкетир и разборщик, здесь большой авторитет, не столько он, сколько его хозяйка. Да, Яраги. Хозяйка! Елена Родионова, Матушка. Скрытная сволочь. Действует только через поверенных, мешок с деньгами. Ее накрыть невозможно: армия охраны. Так вот, недавно якобы выкрали ее крестного сына. Она думает на меня. Во всяком, случае Кутателадзе требует, чтобы я вернул ее крестника. Весь сыр-бор из-за пацана.

— Кто похитил ее ублюдка? И был ли мальчик?

— Вот это-то меня и пугает, вряд ли здесь нашлись бы люди, которые бы решились играть с огнем. Я здесь всех знаю, а это животное, Кутателадзе, даже разговаривать не желает. Верни и все. Дело закручено хитро. Уверен, повод сочинили, чтобы наступить нам на хвост. Родионова вхожа на самый верх. Проще способа от нас избавиться не придумаешь. Мы им мешаем.

— А если мальчик был?

— Шантаж? Да нет, эту тетю сентиментальностью не прошибешь, накроет рано или поздно. Такое могли сделать только идиоты.

— А ты не пробовал найти этих идиотов?

— Мне сейчас не очень подходит роль следопыта. Яраги, уверяю тебя, это игра.

— Чем же ты насолил? Что на тебя топор точат?

— Зачем им конкуренты?

— Пургу плетешь, но в любом случае надо выяснить точно. Я имею четкие инструкции. В случае, если подтвердится участие спецслужб в твоем деле, будем сворачивать здесь все дела. А ты что хотел? Ты хотел, чтобы Координатор тебе роту диверсантов подогнал? Учти, Алхан, джихада не будет, сам влез в дерьмо, сам выкарабкивайся, а то взяли моду — чуть что — сразу к Координатору, он же запрещает обращаться напрямую, только через московскую штаб-квартиру, почему ослушался?

— Но ты же должен понять…

— Я-то пойму, а вот ему сейчас не до тебя, у нас неприятности в Лондоне. Отрядили людей закупить оборудование для печатания денег и паспортов, а их там грохнули. В общем, проблем и так хватает, тут еще ты со своими.

— А что мне оставалось делать? Может, ты посоветуешь теперь, как быть?

— Война нам сейчас не нужна. Неподходящее время. Будем тушить конфликт. Нужна встреча с Родионовой. Так, кажется, ее величают?..

— А если они не пойдут на встречу?

— Не исключено, тогда, скорее всего, мальчика не было, но не будем заранее сгущать краски. В срочном порядке готовься к переговорам. Ты должен все уладить. Это твой шанс остаться живым.

Алхан все понял: "Или пан, или пропал".

Снежный ком, окропленный кровью, катился в никуда. Ком приобретал все более внушительные размеры, впитывая в себя, как губка, кровь новых жертв резни, перспектива была одна — багровый от крови ком непременно вызовет лавину смертей. Вакханалия убийств и погромов не могла длиться долго. Окружение Матушки отчетливо осознавало, что Роланд избрал не те методы для розыска Андрея. Необузданная месть затмила главное. А главным для Родионовой был ее мальчик. Это понимали приближенные, но не смели возразить Роланду, ожидая, что Матушка в конце концов сама прекратит бессмысленные бесчинства. Среди людей Матушки с каждым новым днем, приносящим новые жертвы, крепла уверенность, что глупая бойня может не только не дать результатов, но завести в дремучие дебри междоусобицы.

Перешептывались, что Матушка незаслуженно отстранила Бориса Сумцова от дел и что вина его не доказана. Иные пытались угадать, как бы на месте Роланда действовал Борис, но, не находя отгадки, все равно давали фору опальному советнику, уверяя друг друга, что Борис бы обязательно нашел выход.

Всех настораживало молчание злоумышленников. Если Андрея похитили с целью шантажа, то им самое время открыться и выдвинуть свои условия. Если же его убили, то где тело? К чему такая показуха с трупом Клауса? Матушка не в силах была предположить, что ее сын мертв. Ее исключительная способность находить единственно правильный ход независимо от обстоятельств в эти дни померкла. Былое хладнокровие улетучилось. Для Елены Родионовой это качество было скорее чем-то искусственно-приживленным и отлично сросшимся, но все же не родным. Она сама себе отсекла правую руку в лице Бориса.

Науськивание Лисовского, претендующего на роль непогрешимого советника, скорее походило на разглагольствование вокруг да около. Нового советника заботило одно — как бы не ошибиться в выводах, не наворотить дел.

Найти Андрея во что бы то ни стало! Для этого все средства хороши. Родионова положилась на Роланда, поклявшегося Хозяйке, что крестника отыщут, даже если придется вырезать пол-Киева. Доверив поиск Роланду, Матушка потеряла покой окончательно. Но больше никто из ее людей не взял на себя смелость дать клятву, что разыщет ее сына, никто не давал гарантий. Только грузин поклялся. Эта пустая, ничем не подкрепленная клятва, которую в прежние времена Родионова сочла бы детским лепетом, в эти дни стала для нее единственным, хотя и зыбким успокоением. Именно поэтому Роланд и его гоблины получили зеленый свет на любые деяния.

Елена Родионова оградилась от внешнего мира. Единственным человеком, от которого она желала слышать вести, был Кутателадзе. Ее ничего больше не интересовало. Сознание породило разъедающий изнутри упрек: "Какая я мать? Я не имею права называть себя матерью…" Навязчивое самобичевание раскалывало голову. Неизвестно до чего такое состояние могло довести Родионову, если бы в один из промозглых слякотью дней, счет которым несчастная мать потеряла, в особняке на Пушкинской не зазвонил телефон…

Трубку поднял новый начальник охраны Матлашенко. Хриплый голос с чуть заметным кавказским акцентом проговорил:

— Алхан Мудаев предлагает Елене Родионовой встретиться, чтобы положить конец кровопролитию. Алхан будет разговаривать только с Родионовой без посредников. Гарантии безопасности — выбор времени и место встречи. В двадцать два ноль-ноль — мы позвоним, чтобы услышать ответ. — Абонент положил трубку. Начальник охраны помчался докладывать хозяйке о звонке…

— Мне непонятно, почему они так рискуют, — рассуждал вслух Лисовский, раскладывая, как обычно, свой логический пасьянс. — Как ни крути, это не простое дельце; какого лешего Алхану понадобилась личная встреча? Зачем он подставляет свой кумпол? Выбор времени и места дает нам все преимущества. Я в первый раз вижу, чтобы мышка сама строила себе мышеловку. При всем при том ни слова о мальчике, ни слова о выкупе.

— Он просто наложил в штаны, — перебил Кутателадзе, — включил задний ход и думает, что я ему открою шлагбаум. Его братец до сих пор греется у меня в погребе. Хотят вернуть парня и молят о пощаде, как только вернут пацана — придавлю обоих.

— Вполне вероятно, меры, принятые Роландом, возымели результат, и Алхану нечего больше делать, — вновь начал Лисовский, обращаясь к Хозяйке, — ну, а если дело в другом? Может, Алхана нам подставили, — почему он молчал до этого момента? Ни разу за время бойни не обратился к Матушке, не требовал выкупа — не уверен, что Мудаев — полный профан. Раз он сознательно предложил себя в роли мишени, значит, у него есть веские на то причины. Может статься, что Алхан не при частей к краже мальчика.

Последнее умозаключение Лисовского было для Елены Родионовой чем-то вроде раската грома. Уже закрепившаяся благодаря Роланду уверенность, что ее сын находится в плену у чеченцев, разбивалась о логику Лисовского. Слова Лисовского своим беспощадным смыслом встряхнули Родионову. Произнести такое в присутствии Кутателадзе было довольно смелым поступком, но Лисовскому надо было набирать очки в новом для себя амплуа первого советника и, следовательно, второго человека в могущественной империи, которая принадлежала Матушке. Лисовский понял, с какими напрягами грузином управлял Сумцов, помнил, что его предшественнику Горилла повиновался с трудом, но он отчетливо понимал, что в служебной иерархии он стоит на ступеньку выше Кутателадзе. И это понимал всякий, за исключением разве что Роланда.

— Ты что, совсем спятил, непричастен, говоришь, — завелся Роланд, у которого с Алханом теперь были личные счеты, — тебе что, мало доказательств, мало крови?

— Все прояснить может только стрелка, — не уступал Лисовский, не забывая искоса поглядывать на Хозяйку, — продолжение бессмысленной войны — худший исход.

— Ты говоришь о войне, как будто сам воюешь, — негодовал Кутателадзе. — Нельзя рисковать жизнью Елены Александровны, на эту встречу должен идти я. Если позволите, я перебью их, как кроликов.

По виду трудный на подъем Матлашенко не имел привычки ввязываться в споры, это был исполнитель, его отсутствующие глаза могли вспыхнуть, только когда Хозяйка обращалась к нему, отдавая приказы. Он не лез со своими советами и не пользовался своим правом голоса на общем совете. В свое время он был лучшим в подразделении охраны Родионовой. Бывший шеф ЦСБ Петылицын взрастил его по своему образу и подобию. Петылицын не раз наставлял своего любимчика, что надо быть истуканом, чтобы добиться успеха в их работе. Матлашенко был способным учеником. Он понял этот главный урок. После гибели шефа он занял его место.

Сейчас он стоял по правую руку от Хозяйки и гадал, кому в этом споре она отдаст предпочтение. Сам Матлашенко был уверен, что грузин как всегда порет горячку. Он знал, что в последнее время Кутателадзе был не по рангу приближен к Матушке, а потому истинно желал, чтобы все стало на свои места. И раз уж Лисовский считается первым советником, значит, его мнение должно восприниматься более значимо. Порядок превыше всего. Будь его воля — он бы эту Гориллу приструнил, в два счета поставил бы на место. Так подумал Матлашенко и тут же осек себя на мысли, что вряд ли ему удалось бы остепенить дикаря, это умеет делать только Матушка…

Когда Родионова вяло приподняла руку, все замолчали, стены просторного кабинета словно поглотили лишние звуки. Голос Хозяйки, взявшей наконец слово, поначалу показался сломанным и дрожащим…

— Вина за случившееся лежит на мне, и только мне суждено поставить точку в этой череде несчастий. — Родионова, сжав кулаки, попыталась взять себя в руки. Ее голос с каждым словом вновь приобретал былую властность. — Никто не уполномочен решать за меня. Встреча состоится. Только она может пролить свет на происходящее. Злой рок преследует меня, и я намерена узнать имя этого злого рока, я склонна считать справедливыми слова Лисовского. То, что в краже моего мальчика причастны чеченцы — всего лишь версия, не больше, можно предположить, что их использовали как живой заслон. Да, улики есть, но их могли подстроить наши истинные враги. Нас уже и так достаточно запутали. Мы ввязались в войну. Встреча необходима. Посмотрим, что скажет Алхан.

— Что бы он ни собирался сказать, нужно принять дополнительные меры предосторожности, — вставил довольный Лисовский, не забыв смерить Кутателадзе презрительным взглядом, — вышло по его. Матлашенко тоже радовался про себя: "Грузин облажался и получил по заслугам". — Позволю себе изложить свои соображения, — продолжал Лисовский, — эти шельмы могут выкинуть любую штучку, следует застраховаться от любых неожиданностей. Итак, за нами выбор места встречи. Алхан заведомо идет на то, что переговоры будут назначены в контролируемом нами районе. В десять ноль-ноль мы сообщим ему время встречи, что касается места… Мы сообщим ему три возможных варианта и оговоримся, что окончательный вариант он узнает за полчаса до встречи, если он что и замышляет, у него ничего не выйдет, не успеет подготовиться. Расставим в трех местах наблюдателей. Они засекут малейшее шевеление чеченцев. Если Алхан задумал с нами играть, то поплатится. Заодно такой ход позволит нам убедиться в том, насколько сильно желание Алхана встретиться с Еленой Александровной, уверен, что согласится на наши условия, а нам лишние козыри не помешают.

— Сделать так, как ты говоришь, означает, что мы его боимся, — не выдержал Роланд, — ты сам себя не уважаешь. Для тебя это не унизительно? Мы должны разговаривать с чечней с позиции силы, а они уже капитулировали под моим натиском, они согласятся на все, что угодно, лишь бы просить пощады.

— Здесь не профсоюзное собрание, — возмутился Лисовский. — Мы тебя уже выслушали, не мешало бы тебе чуточку подумать: раз мы диктуем свои условия, значит мы просто не считаемся с их гарантией, не уважаем их слова, это само по себе оскорбление Алхану, а не страх перед ним. И он поймет это, небось не дурак. Вот в чем позиция силы.

Последнее слово было за Хозяйкой. Она встала и медленно пошла к дверям своих покоев, на ходу сказала: "Лисовский, займись подготовкой к встрече, завтра к утру я буду готова".

В десять часов на Пушкинской зазвонил телефон. Трубку поднял Лисовский. Он сообщил человеку Алхана, что встреча состоится завтра в восемь утра. Место встречи Алхан может уточнить за полчаса до ее начала. Лисовский назвал вероятные места ее проведения. Это будут или речной теплоход "Леся Украинка", или резиденция Матушки на Пушкинской, а может быть, банкетный зал ресторана "Динамо".

— Ресторана "Динамо"? — переспросил абонент.

— Вы правильно расслышали, — подтвердил Лисовский.

— Ресторана "Динамо"? — переспросил Алхан своего человека.

— Да, "Динамо", — кивнул он.

Мудаева терзала тревога, он ходил взад и вперед по кабинету и отгонял от себя нехорошие предчувствия. Он рассуждал вслух в присутствии Яраги:

— Ты думаешь, Матушка меня продинамила со встречей?

— Если так, то тебе крышка, — не щадил своего земляка Яраги, — хотя, я думаю, встреча состоится. Ты поедешь один. Минимум охраны. Тебя там могут убить, тоща версия, которую ты изложил мне, подтвердится, если же речь пойдет о пацане, ты должен убедить эту бабу, что ты не при делах, должен уладить все, по твоей вине подорван авторитет нашей общины. Ты обязан исправить ошибку или искупить ее своей кровью. Искренне желаю тебе выкрутиться, с нами Аллах!

Алхан прибыл на место встречи на пять минут раньше. Его БМВ свернула к пирсу, где швартовался круизный речной лайнер "Леся Украинка", и затормозил в нескольких метрах от трапа. Алхан вышел из машины, достал любимый "Кэмэл", прикурил и жадно затянулся. В случае чего ему не на что рассчитывать: кроме водителя и одного телохранителя радом никого не было. Вполне могло быть, что эта сигарета последняя в его грешной жизни, размышлял Мудаев, гладя на бегающие солнечные блики по воде.

К причалу подъехали две иномарки. "Ниссан-патруль" притормозил рядом с пароходом, оттуда вылез Кутателадзе, человек, с которым Мудаеву меньше всего хотелось общаться.

— Ну что, лапки кверху, — прорычал Роланд, приближаясь к Мудаеву. Он подошел к Алхану на расстояние вытянутой руки и, округлив глаза, прошептал:

— Ты мой личный враг, независимо от того, что бы ты не придумал, ты слышить меня, сука. Я хочу посмотреть, как чувствует себя твоя башка, отдельно от туловища. Я всех обрезаных баранов из Киева вышвырну!

— Ты Шаолинь, — набравшись смелости, съязвил Алхан.

— А ты сомневаешься? — Кутателадзе сотрясал воздух указательным пальцем, — пидор, готовься к свадьбе, я тебя своей женой сделаю. Я тебе сватов пришлю, выйдешь за меня замуж…

Алхану повезло, что подъехала Матушка, а то бы долго ему пришлось выслушивать остроты Гориллы.

Алхан и Матушка молча, без приветствия, проследовали в приготовленную для встречи кают-кампанию. Они говорили в течение часа с глазу на глаз.

Когда Родионова спустилась по трапу на пирс, то сказала Лисовскому:

— Нас направили по ложному следу. Роланд наломал дров. Чечня ни при чем.

Алхан был на седьмом небе. Все обошлось. Переговоры принесли ему долгожданный покой, он приехал в свой дом, оборудованный впопыхах под крепость. Его встретил Усманов. Алхан все рассказал посланцу Координатора. Яраги, выслушав Алхана, улыбнулся и похлопал его дружески по плечу и посоветовал:

— Позвони Координатору — поделись радостью!

Алхан заказал переговоры, через час зазвонил телефон.

Алхан поднял трубку. На том конце ответили:

— Грозный на проводе.

В этот момент Яраги выстрелил Алхану в затылок и, засунув пистолет в кобуру, проговорил, глядя на убитого земляка:

— Я же предупреждал, никогда не выходи на Координатора напрямую. — Яраги взял трубку и сообщил абоненту: — Инструкции выполнены, вылетаю в Лондон.

* * *

Пить? Борис был близок к тому, чтобы навсегда разочароваться в вине, хмель совсем не помогал заглушить боль души. Спать? Нет, ему не спалось. Его с упрямой перманентностью доставал проклятый сон, который проигрывался во все более зловещих вариациях; не поддающиеся дреме участки мозга неутомимо раскраивали на внутренней части черепа сказочные аппликации, будто претендовали на роль режиссеров- мультипликаторов. Как надоел этот мультсериал Борису! С летальным исходом. Не в силах пресечь мистический бред, Борис продолжал уходить от преследователей, он все изощреннее обманывал их, но всякий раз они в конце концов настигали его, он просыпался мертвым и с облегчением, но без особого восторга, осознавал, что жив.

Наяву же его атаковала реальность. С легкой руки Кутателадзе шла в городе бессмысленная резня. Борис остался не у дел, отверженный, одинокий, и так же, как во сне, без видимой перспективы на "хэппи энд".

Последний раз Бориса даже позабавило окончание сна. Демоны не стали его убивать: он нашел неожиданный способ не подпустить их — огонь. Он обнаружил, что эти сгустки зла боятся огня, а ему было хорошо в объятиях пламени. Ему и Лене, они были вдвоем, они горели и смеялись в лицо своим убийцам, и что интересно, это не было самоубийством, кремацией заживо. Нет, они с Леной будто одели на себя огненные одежды, телу огонь не причинял никакого вреда. Огонь разил только их преследователей.

— Чертовщина! — сплюнул Борис, проснувшись. Наспех умылся и стал собираться. В четырех стенах он не испытывал ничего, кроме гнета, уж лучше выйти на улицу, посидеть в какой-нибудь кофейне под открытым небом, а лучше пройтись по парку, может быть, пропустить стопочку коньяка? Пить и не пьянеть было до нелепости глупо. В спиртном нет подлинного успокоения. Пытливый ум Бориса раскопал в питье нечто механически отвлекающее, подобное перебиранню четок или кусанию ногтей. Ни к тому, ни к другому он не привык. Пристраститься к спиртному ему, пожалуй, тоже не грозило. Побродив по парку, Борис вышел к галерее художников, уставивших картинами клумбы. Он принялся без всякого интереса прицениваться к дешевой мазне.

Сюжеты полотен, выставленных на продажу, были достаточно посредственны, банальны и скучны. Однообразные пейзажи, безвкусные натюрморты, подражательская маринистика, безжизненные портреты, он не ожидал увидеть здесь ничего ошеломляющего, но внезапно наткнулся на полотно, приковавшее его внимание.

Обезумевший подросток с бешеными глазами, бросающий горящий факел за многоярусный резной иконостас, опрокинутая пустая канистра, из которой течет слабая струйка бензина, бушующий в храме пожар, подбирающиеся к ликам святых и изразцам языки пламени.

"Огонь… Наваждение", — ужаснулся мысли Борис и громко спросил:

— Кто это нарисовал?

— Это моя работа, — показался автор, бородатый с проседью мужчина в берете, — это для настоящего ценителя. Писал для себя, ни за что бы не продал, если бы не финансовые затруднения.

— Скажи, что это такое? — спросил Борис. Грубые нотки в его голосе насторожили художника.

— Полотно называется "Приказ сатаны", — как бы оправдываясь, объяснил художник, — заблудший юноша с надломленной психикой оскверняет Божий храм.

Борис взял картину в руки.

— Зачем ты это сотворил? — Раздражение было настолько велико, что Борис готов был разорвать эту дьявольщину на кусочки.

"Надо ж такому случиться, вместо покупателя свела нелегкая с маньяком", — художник не на шутку испугался. В надежде на то, что коллеги в случае чего придут на помощь, он произнес заметно громко, чтобы все слышали:

— Вы извините, но это моя собственность, — однако надолго смелости не хватило, грозный вид Бориса заставил поумерить пыл. — Творец для того и существует, чтобы отображать действительность. — Его голос снова прозвучал приглушенно, ему не в чем извиняться перед человеком, державшим в руках его творение, но под этим пристальным взглядом, под натиском односложных вопросов он невольно терялся. — Автор имеет право на свое видение, что, не реально? Такое случается сплошь и рядом. Что, не слышали о сатанистах? Мы верим в Бога, а они верят в дьявола, им никто не запрещает, у нас ведь свобода вероисповедания.

— За сколько ты ее продаешь? — спросил Борис, заметивший, что монолог перепуганного насмерть художника привлекает зевак.

— Хотел полтора миллиона купонов, — робко ответил художник, уже успевший пожалеть о своем решении вынести эту картину на продажу.

Борис достал портмоне и отдал деньги. Он протянул их художнику, тот взял деньги, не веря, что маньяк оказался все же покупателем.

— Теперь это моя собственность? — обратился Борис к автору.

— Да. Конечно, — произнес еще не оправившийся от испуга художник.

Борис отыскал глазами контейнер для мусора, подошел к нему и швырнул свое приобретение в кучу грязных оберточных бумаг и стаканчиков из-под мороженого, но это было не все. Он достал спички и разжег огонь. Он смотрел на костер до тех пор, пока огонь не потух. Удостоверившись, что содержимое мусорника трансформировалось в пепел, Борис пошел прочь от удивленных глаз зевак и застывшего в недоумении автора "Приказа Сатаны".

В душе Бориса, как ни странно, возникло облегчение; он шел по городу и ни о чем не думал, хотя… он думал: "Ну и выбрал же этот живописец себе сюжет, с огнем играть нельзя…"

* * *

Мила стояла возле окна в своей комнате и смотрела вниз на ослепительный свет автомобильных фар, заполнявший вечерний город. Она уже в который раз перебирала в памяти тот злополучный вечер, когда исчез ее брат. Мила с ужасом вспоминала собственные произнесенные сгоряча слова: "Лучше бы тебя полоснули… чтоб ты сдох…" Она была готова казнить себя. Никого не любила она так, как брата. Если бы он не был родным братом, она бы добилась его любви, но так распорядилась судьба. Боже, какие глупости, о чем она думает! Может, ее Андрея больше нет! Зачем он ввязался в драку? Из-за этой проклятой куклы, из-за этой шлюхи. Убили Андрея.

Но как это могло произойти? С Клаусом не так легко справиться. Чеченцы подстерегли их на выходе? Нет, труп Клауса нашли в другом конце города. Крестная уверена, что Андрей жив, только бы это было правдой. Где он? Мила путалась в мыслях, снова и снова возвращаясь к тому вечеру, реставрируя в сознании малейшие детали той проклятой вечеринки.

"Это я накликала беду, из-за своей проклятой ревности, — выговаривала сама себе Мила, — как ни скрывал Андрей, очевидное не утаишь. Он ходил в "Мир грез" только затем, чтобы любоваться бесстыжей Иолой. Она приворожила его так, что он больше никого не видел, как будто на этой дряни свет клином сошелся".

От глаз Милы не скрылось то, что Иола поощряет влечение ее брата своими сексуальными штучками. Андрей едва не захлебывался, глотая слюну, когда она во время стриптиза щелкала глазками, глядя на него, посылала ему воздушные поцелуи, облизывала, уставившись на Андрея, свои длинные пальчики, демонстрировала свой розовый язычок, прикусывала нижнюю губу, — и все это для Андрея. Танцовщица представала в образе хищницы, женщины-вампа, обволакивая изо дня в день ее брата страстью, и ей это удалось. Она заочно подчинила его, иначе как объяснить, что день для него утратил смысл. Он маялся, дожидаясь вечера, чтобы занять заказанный столик, ближний к музыкальному рингу, и упиваться красотой недоступного идеала. Как ненавидела Мила эту смазливую кошку, благодаря которой ее брат на глазах превращался в сексуального маньяка. Мила иногда думала, что ее брат онанирует, представляя несостоявшиеся картинки сладких мгновений, проведенных с Иолой, танцовщица играла с ним, как хотела. Для этого не было необходимости в словах. И вот результат. Трусливый по своей натуре, он бросился один на целую шайку кавказцев. Почему он? А не кто-то другой? И почему она, прижав к груди коленки на столике у чеченцев, уставилась именно на ее брата? Она взывала о помощи именно его, будто мало было вокруг мужчин…

Мила вздрогнула, по телу пронесся колючий холодок, она вновь постаралась припомнить момент во всех подробностях. Она видела перед собой тот, молящий, взгляд, стриптизерши… А если… Иола спровоцировала Андрея, если играла?.. Мила все отчетливее ощущала фальшь той суматохи, неискренность того взгляда, все, как в неуклюже сработанном сценарии, но зачем ей это понадобилось? И в этот день Андрей пропал… Он ушел с ней! Она знает, где Андрей.

* * *

В тот момент, когда Мила вошла в гримерную к стриптизерше, та приклеивала перед зеркалом накладные ресницы.

— Ко мне обычно входят со стуком, — раздраженно произнесла Иола. Она развернулась на своем изящном пуфике, чтобы как следует рассмотреть нахалку, ворвавшуюся в ее апартаменты. — Девушка, в чем дело? — не своим голосом проговорила Иола. Она узнала незваную гостью. Да, это была сестра Андрея. "Надо же было вляпаться, — подумала танцовщица. Плохие предчувствия терзали с того самого дня, как она связалась с горбуном. — Ох и попала же я в историю".

— Говоришь, без стука нельзя входить, — издевательским тоном прошипела Мила, — я и так целый час ждала, пока вы изволите появиться.

— Мы с тобой, девочка, не договаривались о встрече, — с нарочитой надменностью вставила Иола, стараясь не выдать своего испуга.

— Если хочешь, я войду со стуком, — продолжала Мила, — вообще-то я уже вошла, а за стуком дела не станет, вот сейчас я настучу тебе по твоей прелестной мордашке.

— Чего тебе надо? — уже без доли иронии спросила стриптизерша.

— То, что мне надо, у тебя есть. Ты мне скажешь, где Андрей.

— Какой Андрей? — Иола сделала вид, что роется в памяти.

— Не волнуйся, я помогу тебе вспомнить. — Мила схватила танцовщицу и яростно дернула, повалив ее на пол. Свободной рукой Мила шарила по столику трюмо в поисках чего-нибудь тяжелого. Она расшвыряла все пудры и лаки, пока не нащупала ажурный металлический торшер. — То, что надо, — дохнула она в лицо Иоле, — сейчас от лика суперзвезды останутся одни воспоминания, да и те пригодятся только мне. Ну так, где же Андрей, красавица?

— Отпусти меня, — закричала Иола.

— Только после того, как расковыряю твою блядскую физиономию. — Мила уселась прямо на грудь стриптизерше, сдавив ей локтем горло. — Итак, у тебя последний шанс остаться при своей красе, где Андрей?

— Я ничего не знаю, — уже не в силах прятать свой страх, пробормотала Иола.

— Похоже, ты и впрямь не дорожишь своим личиком, получай! — Мила замахнулась торшером.

— Стой! — в ужасе закричала Иола. — Я правда не знаю, где твой Андрей, какой-то крутой заплатил мне большие бабки, чтобы я всего только прокатилась с твоим братом на такси до стадиона, потом этот человек приехал и увез Андрея на своей машине.

— Что значит — увез?

— Андрей подумал, что это мой ревнивый ухажер, и согласился сесть к нему в машину разобраться, потом не знаю, что было, они уехали.

— Куда?

— Клянусь, не знаю!

— Я в последний раз спрашиваю, где Андрей, кто его увез?

— Да не знаю я, кто это, просто он дал мне двести баксов, — стриптизерша сделала неудачную попытку освободиться. Мила полоснула ногтями по ее щеке.

— Так, стерва, — закричала Мила, — выбирай: или я сделаю из твоего лица сплошные кровоподтеки, или ты мне скажешь, где мой брат, и станешь при этом богаче еще на двести долларов.

Даже кровь на щеке не помешала танцовщице расслышать столь неожиданное предложение, а желание как можно скорее избавиться от непрошенной гостьи, чья угроза превратить ее миловидное лицо в кровавое месиво была близка к реализации, толкнула Иолу к признанию:

— Я знаю только его телефон…

— 332-41-16 — это где-то в центре, — вслух повторила Мила, — пеняй на себя, если ты соврала, я вернусь, не вздумай, красотка, удариться в бега, такую дешевку, как ты, люди Матушки найдут быстрее, чем ты успеешь отыскать место, где, якобы, можно спрятаться. Не думай, что ты меня провела, — шепнула Мила в ухо стриптизерше и отбросила торшер. — Чек на двести зеленых вышлю почтой, купишь на все деньги йод, прижжешь ранку на щеке, — бросила она, хлопнув дверью.

* * *

Борис не заметил, как добрался до дома. В голове господствовал сумбур, который, в отличие от утреннего вакуума, путал все мысли. Всплывали запоздалые впечатления, нереальные картинки, застарелые обиды. Все это вертелось вокруг одного-единственного лика, мозг неподотчетно рисовал ее облик, который ослеплял и тут же угасал, подобно вспышке.

По лестнице спускался соседский мальчишка Юрка с мусорным ведром в руках.

— Здрасьте, дядя Боря! — звонко прокричал он. Бориса встряхнул чистый мальчишеский голос.

— Привет, — пробурчал он.

Вслед пацану кричала его мать:

— Юрочка, а дверь открытую кому оставил?! Вот сорванец…

Дверь наверху захлопнулась. Борис угрюмо поднимался на свой этаж, а его мозг, словно ретранслятор, повторял услышанное:

"Юрочка, а дверь открытую кому оставил…"

Фраза механически с каждой ступенькой закручивалась в спираль, постепенно вытесняя из головы все остальное. Еще долго сознание безмолвными устами повторяло эти слова, в них не было никакого смысла, однако мозг почему-то не хотел отпускать их, решив без спроса передохнуть от сумбура. Борис, порядком уставший, подчинился. Он дошел до своей лестничной площадки, засунул ключ в замочную скважину и открыл дверь своей квартиры.

"А дверь открытую кому оставил, Юрочка…" — спираль оборвалась со скрипом открывшейся двери, но Борис стоял на пороге у входа, теперь уже сознательно копаясь в своей голове, он что-то вспомнил, но — что? "Открытая дверь, кому оставил?.. Юрочка… Юрочка…"

— Юрочка! — заорал он вслух. Мозг заработал в привычном режиме. Он закрыл дверь и, пытаясь сохранять спокойствие, пошел вниз.

Ему навстречу бежал соседский Юрка с пустым ведром.

— Здрасьте, дядя Боря! — еще звонче прокричал мальчонка, вовсе не задумываясь, что здоровался во второй раз.

— Привет, Юрочка, — улыбнулся пареньку Борис и, порывшись во внутреннем кармане своего пиджака, достал оттуда мелочь, — на вот, купишь себе мороженое.

Он вспомнил, что он вспомнил? Ну, конечно же, в апартаментах Родионовой он видел Юрочку. Юрочка! Он тогда все слышал! На улице Борис набрал номер сутенера. Сводник начал отнекиваться:

— Если бы я раздавал направо и налево адреса своих проституток и малышков, то давно остался бы без работы.

"Ублюдок! Он бы не разговаривал так, если бы не знал, что Родионова указала мне на дверь", — подумал Борис.

— Считай, что адрес этих яиц я узнал у шофера такси, который его возил, итак, адрес! — Борис нервничал; спустя минуту сводник пожалел, что был поначалу так невежлив. Борис пообещал убить его через десять минут, если он не скажет, где живет Юрочка. Сводник мигом выложил адрес.

Юрочка жил с мамой, которая периодически ходила в гастроном и за хлебом. Мама вышла посудачить с соседками, ей не довелось лицезреть, как из ее сына делают отбивную. Нечто похожее на радость от долгожданной встречи изобразилось на лице Бориса, когда ему открыли дверь.

— Привет, Юрочка! — воскликнул Борис, и юноша поцеловался с двумя костяшками на его кулаке, но это было лишь началом разговора. Наконец-то выдался случай поговорить по душам с ненавистным альфонсом…

Борис захлопнул за собой дверь, оставив Юрочку со свернутой челюстью. Альфонс того заслуживал. Однако разговор с Юрочкой особой ясности не внес: кроме описания человека, назвавшего себя Николаем Владимировичем, и места, где этот человек получил секретные сведения, Борис не располагал ничем.

"Сутулый… "Мир грез"… Сына Елены видели в последний раз там, в "Мире грез", ну и что?" Интуиция подсказывала, что взрыв поезда и похищение Андрея — звенья цепи, сплетенной одними руками.

— Все это шито белыми нитками. — Борис был сильно возбужден, мысли нанизывались одна на другую, но цепочка не смыкалась. Он поехал в дансинг, потому что больше некуда было ехать.

* * *

Борис направился в дансинг "Мир грез", даже не настраиваясь выяснить что-либо путное. Больше его туда влек порыв действовать, лишь бы не сидеть сложа руки. Он мог бы сразу позвонить Елене, дать ей знать, что он нашел, от кого исходила утечка информации, но теперь был не тот момент. И у нее было теперь не то состояние, чтобы нормально выслушать его, да и не хотел он себя выгораживать. Что бы там ни было, он считал себя виноватым. Там, на перроне, он проморгал Сутулого.

…"Мир грез", дансинг золотой молодежи, место отдыха новых русских, заведение, которое курирует Роланд Кутателадзе. Борис был здесь всего один раз. И так же, как в тот раз, он увидел на стоянке перед дансингом десятки припаркованных иномарок и столько же "случайно" прогуливающихся мимо юных "герлз". Но что-то не так здесь сегодня. В диссонанс светящемуся неоном входу и пестреющему подвесными шариками всех цветов радуги фасаду вдруг заревели милицейские сирены. Подойдя поближе, Борис увидел машину "скорой помощи". Два санитара в белых халатах несли на носилках залитую кровью полуголую молодую девушку. Борис слился с толпой любопытных, прикованных тошнотворным зрелищем. Толпа, галдящая без умолку, с каждой секундой пополнялась выбегающими из дискотеки людьми.

— Это местная стриптизерша, — проронила девица рядом.

— Горло перерезали, — прошептал ее кавалер.

— А кто это сделал? — слышалось с разных сторон.

— Труп в гримерной нашли, — вставил кто-то поблизости, — хоть бы накрыли чем.

Носилки задвинули в машину, но толпа не спешила расходиться. "Скорая" завелась и медленно тронулась, с трудом одолевая первые метры. Все вокруг запрудили зеваки. Все ахали и охали. После того, как уехала "скорая", толпа переключила свое внимание на ментов. Молоденький сержант разгонял зевак, облепивших милицейский уазик со всех сторон. Там сидел следователь, который выглядел так, как выглядят все сотрудники следственных органов. Тот, кто мало-мальски сталкивался с ними, не спутает их ни с кем, во что бы они не были одеты, будь они даже в плавках одних. Вообще-то все дело не столько в одеянии, сколько в выражении лица.

— Все расходитесь, расходитесь! — прокричал сержант.

Из здания выбежал оперативник с фотоаппаратом.

Увидев толпу, он сменил бег на деловитую походку и зашагал к машине. Он покопался в машине и снова вылез. Нервно вставляя на ходу в фотоаппарат кассету с пленкой, он вновь нырнул внутрь заведения.

"Ну и местечко", — подумал Борис. Неоновая вывеска мигала английскими буквами "Де верлд оф дримс". Лицо незнакомой девушки с перерезанным горлом мелькало перед глазами. Теперь все снова запуталось в голове. "Что делать? Как найти Сутулого и придушить эту гадину?"

Борис не мог и предположить, что зверское убийство этой девушки — дело рук того, кого он ищет. Крюк побывал в "Мире грез" двумя часами раньше, сразу после визита к нему Милы. Сестра Андрея с помощью знакомой в АТС узнала по номеру телефона адрес и сломя голову помчалась спасать брата. У нее был газовый пистолет-игрушка, который не в счет, и было переполняющее сердце желание найти и спасти брата. Она гнала свою "восьмерку" что есть силы, давя на педаль газа. Мила боялась не успеть. Но что-то все-таки заставило ее остановить машину возле телефонной будки. Номер крестной почему-то срывался. Она позвонила дяде Боре, у него ответил автоответчик… Мила решила действовать сама. Она нашла этот дом на Подоле. Эту квартиру. Она позвонила в эту дверь. Ей открыл Крюк.

* * *

Все проходило в соответствии с графиком Крюка. Его план был четок, как компьютерный алгоритм. Он настолько продумал и защитил программу ликвидации Матушки, что вряд ли даже самому искусному хэйкеру-хулигану удалось бы ее разрушить.

Крюк прервал молчание и вышел на связь с резиденцией Матушки. Он изложил ей свои условия передачи крестника. Сумку, наполненную сотней тысяч долларов, должны были сбросить на ходу из машины в районе, который он укажет. Крюк предупредил, что автомобиль должен быть оборудован мобильной сотовой связью. Маршрут движения машины он будет корректировать по телефону, дабы избежать недоразумений. Как только он получит означенную сумму, Родионова сможет получить своего Андрея, живого и невредимого. Попытки организовать засады и оцепления могут иметь для юноши непоправимые последствия.

— Обманет, — прорычал Роланд Кутателадзе.

— Не каркай, — обрезала его Родионова. Она приказала Лисовскому выполнить все требования вымогателей. Родионова не собиралась торговаться. Дело касалось жизни ее ребенка.

Крюк долго гонял машину с людьми Родионовой по городу, прежде чем проговорил в трубку очередные координаты:

— Выезд из города, пятый километр Западного шоссе.

Водитель уже в который раз разворачивал автомобиль, повинуясь команде по телефону. После часового катания по улицам Киева машина выехала из города. На пятом километре Западного шоссе прозвучала долгожданная команда:

— Бросьте сумку на обочину рядом со знаком, не останавливаться, ехать до развилки.

Следующий звонок Крюка раздался на Пушкинской. Родионова все это время сидела на телефоне. Яростно сорвав трубку, она чуть не опрокинула телефонный аппарат.

— Деньги доставлены, — едва справляясь со своими чувствами, — сказала она. — Где Андрей? Верните моего мальчика!

— Зачем же быть такой нетерпеливой, — ответил Крюк, — ведь мы же люди чести. Сделка есть сделка. Можете забрать своего сопляка. Он безмятежно сидит на лавочке напротив городского ломбарда и ждет, когда за ним приедут, только…

— Что? Что еще? — закричала Лена.

— Только одно маленькое последнее условие, чтобы исключить возможные трюки с вашей стороны. За мальчишкой приезжайте лично вы, нам будет спокойнее. Передадим его вам из рук в руки. Не вздумай не явиться на стрелку, сосунок будет на мушке, — Крюк закончил разговор.

Ликвидатор отложил телефонную трубку, достал из нагрудного кармана пиджака небольшое устройство и положил его перед собой. Он сидел за пластиковым столиком в уютной круглосуточной забегаловке в скверике напротив ломбарда. Пожилая официантка принесла ему заказанный черный кофе со сливками.

"Матушка будет здесь максимум через десять минут", — подумал Крюк и пожелал себе ни пуха ни пера. Должна же когда-нибудь закончиться его киевская командировка…

Вчерашний день принес ему непредусмотренные хлопоты. Это шлюха из дансинга, засветила его квартиру. Из-за этого голозадого ничтожества могла сорваться операция. Крюк никогда не упускал из виду мелочи, обычно мелочи все и портят. Он все время помнил, что стриптизершу надо убрать, и приходил в "Мир грез" на следующий же день после того, как отпрыск Матушки попал в его руки. Надо было замести следы, но он не застал Иолу.

Иола уехала в отпуск. Отпросилась у хозяина дансинга, чтобы съездить к родителям. Родом она была из деревни, что тщательно скрывала. Привлекательная девушка приехала в город поступать в культпросветинститут, провалилась на экзаменах, но уезжать обратно не захотела, родители получили радостное известие, что дочь приняли на первый курс. Ее городская жизнь началась с того, что она стала представляться Иолой. Внешностью ее Бог не обделил, а потому обзавестись знакомыми не составляло большого труда. Скоро она нашла и работу по душе. Стала стриптизершей в самой крутой дискотеке. Денег на жизнь хватало. При всем при этом она время от времени раздвигала не бесплатно ноги. Она бы скурвилась окончательно, если б не теплые чувства к родителям. Иола не могла открыть им правду, считала: "Лучше пусть думают, что их дочь учится в вузе". А в институте начались каникулы. Иола и себе решила устроить отпуск. Вот и отпросилась у своего босса, чтобы съездить к маме с папой.

Не повезло — никто из служащих дансинга не сказал, куда уехала Иола. Не сказал потому, что не знал. Даже волшебное свойство зеленых купюр добывать секреты не помогло Крюку. Он узнал лишь адрес квартиры, которую снимает Иола, побывал там безрезультатно.

Крюк не стал себя больше утруждать лишними заботами, не стал менять удобную квартиру. У него было не так- то много времени. Москва подгоняла.

Воистину, мелочь никогда не прочь стать неприятностью. Шлюха объявилась. И Крюк был не первый, кто ее навестил. Его опередила еще одна дура. Да, ему повезло, что попались такие дегенератки, могло быть хуже. Ну, теперь эти неприятные моменты позади, а две дуры на том свете.

Но Бог любит троицу, Крюк ждал Родионову, он тщательно подготовился к этой встрече. Вероятнее всего, он убедил Матушку и ее людей, что игра затеяна ради выкупа: без видимого мотива ничего бы не вышло. Этот отвлекающий маневр был призван для того, чтобы хотя бы слегка ослабить бдительность, а его последнее условие они наверняка сочтут обычной перестраховкой — какие отчаянные ребята не воспользуются возможностью перестраховаться, когда речь идет о сотне тысяч. Крюк переворачивал в ладони маленький электронный пульт, который в ближайшие минуты должен был поставить точку в этой охоте на Матушку.

Андрей на самом деле сидел на лавочке напротив городского ломбарда, но он не ждал, когда за ним приедут. За месяц Крюк разучил юношу думать, страдать, мечтать и даже разговаривать. В операции, которую задумал киллер, Андрею отводилась роль обездвиженной наживки, дождевого червяка, надетого на крючок. В идеале все шансы поучаствовать в реализации замысла ликвидатора могли бы быть у восковой фигуры. Нестандартные мысли щекотали честолюбие профессионала, но Крюк не хотел усложнять себе жизнь вовсе не из-за отсутствия поблизости музея восковых фигур. На этот раз рационализм отвернул его от экспериментирования. Крюк отбросил фантазии, в его арсенале было кое-что другое, что, впрочем, не перечеркивало напрочь его идею.

Ликвидатор очень дорожил этим планом. Все от начала до конца он сделал сам, и никто не посмеет усомниться — он отработает до последнего цента свой гонорар. Крюк с большим воодушевлением взялся за несвойственную ему работу. Ему хотелось смастерить куклу — безупречную копию.

Он считал себя скульптором, когда крупица за крупицей лепил из юноши безропотное чучело. Андрей был податлив как глина. Подопытный мальчик был не в силах устоять против опробованного на нем инструмента ваяния — "китайского белка". Этот наркотик был последним достижением воркующих в подпольных лабораториях Москвы химиков. Бейсик снабдил своего исполнителя этим снадобьем и инструкциями по дозировке, полагая, что смертельная доза "китайского белка" при удобном случае может стать методом ликвидации Родионовой. И наркотик действительно пригодился Крюку, правда, в несколько меньших дозах. Ему был нужен не труп, а чучело.

И у него появилось изваяние, безмолвное и глухое ко всему, зомбированный истукан, который совсем не моргал, голова которого шаталась подобно маятнику. Андрей, точнее то, что от него осталось, сидел на лавочке спустя двадцать минут после укола. Изредка он делал несуразные движения — вскидывал голову вверх и опускал ее вниз, будто копировал старинную фарфоровую статуэтку. Оригинальность статуэтки заключалась в посаженной на туловище головешке, малейшее прикосновение заставляло державшуюся на штырьке мордочку ходить ходуном. Глядя на юношу с расстояния двухсот метров, Крюк был доволен своей работой. Оригинал ничем не отличался от копии. Родионова должна была явиться с минуты на минуту.

Крюк полагал, что его последнее условие несколько оголяет безупречный замысел, он боялся, что люди Родионовой учуят подвох, но после долгих размышлений все же выдвинул требование о передаче из рук в руки. Он не мог рисковать, ведь за сопляком могла прийти охрана, Родионова могла преспокойно отсидеться в машине. А на какого черта ему ее гамадрилы, ему нужна Она. Пусть приблизится метров на десять к своему сыночку и тогда уж наверняка превратится в элементы таблицы Менделеева.

"Нет, она не сможет отсидеться в машине, подойдет, — сказал себе Крюк, — родная мама, как-никак".

Показался "линкольн", за ним следовал джип и микроавтобус. Из джипа выскочили на ходу крепкие парни в расстегнутых пиджаках. Один из них указал в сторону, где сидел Андрей, и сказал что-то в рацию. "Линкольн" и микроавтобус остановились. Выбежал огромный детина- кавказец и принялся неистово жестикулировать, махать руками, как постовой регулировщик на проезжей части.

Водитель микроавтобуса, вняв его темпераментным объяснениям, резко тронулся, сделал крутой вираж, с большой скоростью пронесся мимо скверика, где Крюк с нетерпением ожидал, когда появится Она.

Микроавтобус остановился у фасада станции метро "Крещатик", из него вышло человек двенадцать боевиков, некоторые были в камуфляже, люди Матушки рассредоточились вокруг. Один стал прямо под носом у Крюка.

"Они не подходят к мальчишке, значит, она выполняет условие", — решил Крюк, но ему пришлось порядком поволноваться, пока, к своему удовольствию, он не увидел: из "линкольна" вышла Родионова. В сопровождении двух телохранителей она шла к своему Андрею. Нет. Она бежала.

Родионова была от своего чада в двухстах метрах. Крюк, затаив дыхание, отсчитывал секунды, приближающие кульминацию. Пяти килограммов пластиковой взрывчатки хватит с лихвой, чтобы превратить Родионову в прах. Именно такой вес был у куртки со смертоносной подкладкой. Пластиковый заряд куда тяжелей лебяжьего пуха. Это куртка была на Андрее. Палач Бейсика был хитер на выдумки. На этот раз задание потребовало больших интеллектуальных затрат. Бейсик должен оценить столь творческий подход к работе…

"Ну и что? Чем я располагаю теперь?" — спросил себя Борис. Не было даже надежды на след. Одного желания в таких делах мало. Он выдавил из этих "яиц" все содержимое, но в них было негусто информации. Поход к "Миру грез" — эпицентру ночной жизни с самого начала показался Борису бессмысленной ходкой, он пошел туда просто, чтобы успокоить нервы. Вот тебе и успокоил, ну и времена пошли… Эта девочка с перерезанным горлом… Его размышления никак не могли выбросить якорь и зацепиться за что-нибудь существенное.

Он вернулся домой ни с чем. Это было больно осознавать. У него было только одно намерение — заварить себе крепкий кофе. Он знал, что спать… нет, он не сможет заснуть, ну а пить — не выйдет подавно.

Борис вылез в прихожей из своих туфель и направился к кухне. Краем глаза он увидел горящую лампочку автоответчика.

"Это же надо, кому-то взбрело в голову мне позвонить, интересно кому? — Борис поднял трубку. То, что он услышал, ввергло его в оцепенение. Это был голос дочери Елены.

— Дядя Боря, это Мила, — звучал в трубке дрожащий голос, — я знаю, где Андрей, его похитили не чеченцы, скорее приезжайте… Подол, тридцать три, квартира сто шестьдесят шесть… до крестной я не дозвонилась… Все. Срочно, дядя Боря! Я еду туда!

"Короткие гудки… Боже, Мила в опасности! — Борис перезарядил свой пистоле-, вставил полную обойму. — Ключи от гаража… Так, есть. Только бы успеть…"

В пять утра на улицах ни души. Первый троллейбус только вышел из депо. Бордовый "шевролет" несся без правил и светофоров…

Лучшее, что смог придумать Борис, это с разбегу вышибить дверь сто шестьдесят шестой квартиры. Но зловещая тишина в свою очередь обдала его вполне осязаемым сквозняком. Держа пистолет наготове, Борис осмотрел комнату. Никого. Он огляделся вокруг: тахта с дешевой обивкой, допотопный сервант, на столике в углу целая лента одноразовых шприцев в вакуумной упаковке, тут же с десяток использованных игл. А что в другой комнате?

Тоже шприцы… Здесь наверняка обитают наркоманы. Что они сделали с бедной девочкой? Где Мила?

Борис получил ответ, когда пнул ногой дверь в ванну.

— Мила! — Борис потерял контроль над собой. В ванной, свернутая калачиком, лежала Мила. Девушка была мертва. Ее хладнокровный убийца даже не потрудился выдернуть шприц, глубоко всаженный в сонную артерию. Мила лежала без малейших признаков жизни. Намертво зажав в обеих ладонях свой восьмимиллиметровый "умарекс перфекта", которому так и не суждено было выстрелить…

Даже если бы выстрел прозвучал, слезоточивый газ, которым были начинены патроны в ее газовом пистолете, не сгодился бы как способ помешать Крюку. Подобные вещи остановят и не всякого гопника, покусившегося на модную куртку или золотые сережки. Крюка лишь позабавил "грозный" вид оружия явившейся к нему идиотки.

Впрыскивая Миле смертельный кубик "китайского белка", Крюк проводил девушку на тот свет своими неподражающими остротами:

— Я газом из твоей пуколки дышу, как ты кислородом.

Миле повезло только в том, что она приняла смерть будучи уже без сознания.

Ликвидатора Бейсика сильно взбодрило незапланированное убийство, как спиртное придает тонус безжалостному карателю. Он съехал с засвеченной квартиры незамедлительно и сразу же отправился исправлять ошибку в "Мир грез" к Иоле. Когда стриптизерша была мертва, Крюку оставалось выполнить то, ради чего он приехал в этот город. День "Y" наступил, и у него все было готово.

Борис выдернул шприц, закрыл Миле веки, взял ее на руки и отнес на тахту. "Что будет с Леной, когда она узнает, — ужаснулся он от мысли, — не хватало еще, чтобы я стал вестником смерти…" Он смотрел на мертвую девочку, труднее всего было понять, что ей уже ничем не поможешь: "Я опять опоздал… Кто это сделал?" Он хотел, он жаждал мести, он должен был найти убийцу и отомстить.

— Кто??? — бешеным воплем заорал Борис. Выбежав на лестничную площадку, он стал звонить в двери соседней квартиры.

— Кто там? — наконец-то отозвался заспанный женский голос за дверью квартиры номер сто шестьдесят пять.

— Откройте, пожалуйста, не бойтесь, — Борис старался говорить сдержанно, — здесь в сто шестьдесят шестой квартире убили девушку, чья это квартира? Кто здесь живет? Откройте, пожалуйста! — Борис не заметил, как перешел на крик.

— Сумасшедший какой-то. Пять тридцать утра… — пропищал голосок, — сейчас мужа разбужу.

— Будите кого угодно! — кричал Борис, — только скажите, кто здесь живет! Вам что, трудно сказать, кто здесь живет? Я же говорю — здесь убили человека.

С той стороны двери послышался мужской голос:

— Рита, что там такое, кто это?

— Мужчина какой-то, орет как оглашенный, — шепотом отвечал голосок, — говорит, в сто шестьдесят шестой девушку убили. Может, милицию вызвать?

Замок щелкнул, дверь приоткрылась, в просвете показалась лохматая мужская голова: "Что надо?"

— Здесь в сто шестьдесят шестой квартире убийство, скажите, чья это квартира, кто здесь живет?

— Я не знаю… Живет какой-то мужик, он снимает… Вообще-то эту квартиру продают… А вы кто будете? Из милиции? — Лохматый подозрительно посмотрел.

— Так что за мужик здесь живет? — продолжал свой допрос Борис.

— А мне почем знать?.. — ответила голова. — Мужик какой-то, сутулый такой. На "таврии" белой его видал. Кто, откуда, — не знаю. Месяца два, не больше, живет. А вы из милиции?

"Сутулый!" — Борис содрогнулся от секундного шока, наверное, потому, что ожидал услышать именно это.

— На "таврии" белой, говоришь… — думая о чем-то своем, тихо произнес Борис.

— А вы из милиции? — не отставал лохматый.

— Да позвони ты в свою милицию, — буркнул голове Борис и помчался вниз. Ему все-таки придется позвонить Лене… Ничего здесь не поделаешь. Как обернулось. Сколько горя обрушилось на нее…

Борис позвонил из своей машины. Трубку в офисе на Пушкинской взял охранник, что было странно само по себе.

— Это Борис Сумцов, соедините меня с Еленой Александровной, срочно!

— Елены Александровны нет, вы можете оставить для нее информацию, я запишу.

Борис вспомнил голос этого паренька, карьера которого в структурах Матушки состоялась только благодаря ему. Раньше парень работал ночным сторожем в одном из магазинов Родионовой. Борис заметил его старание, помог устроиться на более высокооплачиваемую работу в службе церковной безопасности. Неужто парень забыл.

— Хорошо, брат, тогда давай Лисовского, — попросил Борис.

— Они все буквально минут пять уехали, — сообщил охранник таким тоном, будто в их отсутствии была его вина. — Никого нет.

— Слушай, братишка, у меня очень важная и срочная информация для Елены Александровны. Она должна получить ее немедленно, — нервно проговорил Борис.

— Я только знаю, что она выехала на площадь перед городским ломбардом.

— А зачем, не знаешь?

— Нет, — сухо отрезал охранник. Он вдруг опомнился и прикусил язык. Сумцов уже не советник Матушки, а он болтает без задней мысли, ох, и влетит же ему. Язык мой — враг мой, больше он не скажет ничего, ни то, что звонили вымогатели, что они потребовали выкуп за крестника Родионовой, ли то, что похитителям отвезли деньги, и они дали адрес, где Матушка может забрать своего пацана.

Черт возьми, ну адрес-то он уже сказал… Пожалуй, выговора не миновать. Все. Больше — ни слова.

Борис, задав еще пару вопросов, догадался, в чем дело.

Дальнейший разговор с парнем был бесполезен.

— Ладно, и на том спасибо, — напоследок рявкнул он и отключил свои телефон. Итак… Площадь перед ломбардом.

По требованию постового гаишника Борис не остановился, мент хотел прихватить его за превышение скорости. И тогда вслед за его бордовым "шевролетом" помчались две машины госавтоинспекции, заревели сирены.

В довершение к букету нарушений Борис погнал свой "шевролет" по пешеходной улице. Знак "Движение запрещено" он бы и рад был заметить, но безнадежная ситуация погасила в нем ту самую малость, что в нем была и что называлось — законопослушностью. Он не смотрел в зеркало заднего вида, его глаза смотрели только вперед… Менты же вошли во вкус погони — впереди был тупик в виде целого ряда каменных кувшинов с цветами, там они и рассчитывали заарканить "фирмача".

"Крещатик, десять", — прочитал Борис. В этом здании располагался городской ломбард… Лена! Он увидел ее падающую на землю; если б Борис знал в тот момент, что Лена всего-навсего споткнулась, отлетел каблук… Но в то мгновение он проклял белый свет, посчитал, что снова опоздал… Сутулый и в этот раз опередил его… где… Где он? Откуда он стрелял? Борис рыскал глазами, словно проголодавшийся лев на охоте. И нашел. Белая "таврия" припаркованная по соседству с каким-то баром, "таврия"… Он не видел ничего больше и ничего не слышал, все сосредоточилось в этом ориентире — белая "таврия"… Борис шел на таран. За ним мчались желтые машины с полосками и леденящим душу и сердце автолюбителя — трафаретом ГАИ.

Столь неожиданный поворот поднял Крюка из-за столика. Сдали нервы. Родионова еще не находилась в радиусе поражения. "Что там с ней случилось, чего она упала? Чертова сука…"

"Шевролет" на полном ходу врезался в задний бампер "таврии". Удар оказался настолько сильным, что "таврил", подпрыгнув на полметра, влетела на железный забор, огораживающий площадку с "грибами", усыпала ее градом битого стекла. Немногочисленные посетители бара, даже в такую рань здесь было человека четыре, вскочили со своих стульев. Посетители забегаловки переглядывались, пытаясь угадать друг в друге пострадавшего владельца "таврии". Сутулый человек стал вдруг объектом пристального внимания молодой парочки, опознавшей в нем хозяина машины.

Люди ужаснулись, когда из "шевролета" вылез виновник столкновения и заорал, как бешеный:

— Я тебя убью, Сутулый!

Похоже, авария произошла неспроста. Так подумали все, кто здесь был. Все с интересом уставились на происходящее. Гаишники пытались задержать очумевшего владельца иномарки — тот яростно сопротивлялся. Глядя вслед убегающему от своей разбитой машины и потасовки с участием милиции сгорбленному мужичку, все вдруг подумали, что сочувствие к потерпевшему вряд ли уместно. К тому же в деньгах виновник аварии пострадал неизмеримо больше — попробуй, отремонтируй "шевролет".

Тем временем Борис отбился от ментов и помчался за убегающим Крюком.

— Убью! — в бешенстве кричал он.

Палач Бейсика был в панике, он на бегу нажал на кнопку пульта, он сделал это на авось. Напротив ломбарда рвануло. Это был взрыв потрясающей силы. Борис рухнул на землю. Нет, не от ударной волны. Гнавшийся за ним- гаишник подставил подножку. Гнаться за кем-то, когда гонятся за тобой, — занятие не из простых. Бориса скрутили.

— Ушел… — зарыдал он, барабаня кулаками по земле, — ушел Сутулый…

Крюк нырнул в метро и исчез в людской массе. Он бы отвалил треть своего гонорара тому, кто бы сообщил ему сейчас, что объект ликвидирован, не могла же его гениальная идея так глупо провалиться…

На месте лавочки, где сидел Андрей, осталась лишь глубокая воронка. Куски раздолбанного асфальта, деревянные щитки, тысячи осколков битого стекла рассыпались по Крещатику. Ударной волной вышибло входные двери городского ломбарда. Телохранители Родионовой поднялись с земли, инстинкт самосохранения заставил их забыть, что они крутые парни. Они осторожно подняли глаза и вскочили на ноги, они опустили глаза, им стало стыдно — Матушка все это время стояла не шелохнувшись. Елена добежала до того места, где только что видела своего сына.

— Где Андрей… — Она искала его. — Куда они дели Андрюшу? Где мой Андрюша? — Она опустилась на колени и стала копаться во взрыхленной почве воронки. Не было ничего… Пластиковый заряд разнес ее сына в мелкие крошки. — А-а-а-а! — Этот вопль не был похож на рыдание. Это был не крик отчаяния, это вопль был во сто, тысячу крат ужасней. У тех, кто был здесь, волосы встали дыбом. Елену постигла беда, которая хуже ада.

* * *

Борис ждал окончания погребения, как свидетели Иеговы ждут конца света. Небо разгневалось на Елену, она была невменяема. Ей не было дела до ритуальных правил и всех этих скорбящих лиц, которых привело на похороны Андрея и Милы все, что угодно, но только не сострадание. Лена истязала себя. Борис был снова подле нее. Накануне состоялся большой совет. Его собрал Борис. Нельзя было допустить паники и разнобоя. От имени Родионовой он объявил, что Матушка временно сложила с себя дела, что Матушка велела передать, чтобы Роланд не вздумал предпринять каких-либо мер без ее ведома. Надо было во что бы то ни стало удержать этого дикаря от беспредела.

Однако за Бориса это сделали другие…

В эти дни Роланд чувствовал себя скверно, и, хотя обозленность на мир и на себя была обычным его состоянием, в эти дни ему было еще хуже — он был зол на свою Матушку. Он не хотел в этом признаться самому себе, но зол он был на нее. Чеченцы убили Олега Никанкина, его брата, а ему не дают с ними поквитаться.

Матушка (Елена Александровна) запретила ему самодеятельность — не сотвори себе кумира! Родионова — его идол, его богиня. Ее непогрешимость всегда вдохновляла его… Одним махом все изменилось. Непоследовательность ее действий теперь пугала Роланда. Ореол всемогущей Матушки, который он без всякой натяжки явственно осязал, сгорел дотла. Он верил в Матушку, своего ангела- хранителя, которая из самых опасных предприятий вытаскивала его невредимым, оберегала Роланда за преданность и любовь, настоящую любовь. Она была сильная, ее не способны были сломить обстоятельства. Роланд был уверен в этом, но теперь, когда он своими глазами увидел растерянность в ее лице, он понял, что ошибался.

Нет, это была не растерянность, это был шок. Кто бы мог подумать, что такое возможно? Слабость, обыкновенная женская слабость — вот что увидел Кутателадзе. Пусть говорят, что сила женщины в ее слабости, однако слабость Родионовой Роланд воспринял болезненно. Он потерял кумира: "Женщине веры нет". Воровская истина заполнила нишу в опустошенном сознании. Роланду было плохо. Он сказал ей и всем, что уезжает в лес на три дня. Его никто не держал.

Он приехал в свой лес. Этот лес был его владением. Кутателадзе официально значился здесь егерем. Это она, Елена Александровна, сделала его егерем. Кутателадзе как-то признался ей, что ненавидит шумные компании, что ему балаган надоел еще в общежитии. Он сказал ей, что мечтает уединиться.

— Добровольно пошел бы в Робинзоны. Если бы для меня на этой земле нашелся необитаемый островок.

Для Роланда Родионова была единственным человеком, перед которым он не постеснялся излить душу. Ему показалось, что только Матушка может по-настоящему понять его. Остальные его боялись. Так было на самом деле. Правда, Роланд не мог предположить, что и Матушка испытывает к нему нечто похожее на страх. Он был убийцей, а, значит, он уже не был нормальным человеком. Он потерял Бога.

Роланд позволил себе расслабиться только один разок, но Матушка не оставила его слова без внимания. Вскоре она подарила Роланду дом в живописном месте. Это была бывшая дача одного из высокопоставленных чиновников ЦК КПУ, выстроенная под сенью густых крон в загородном заказнике. Огромных размеров двухэтажный особняк был сработан из дубовых бревен и органично вписывался в естественный антураж смешанного леса. А Роланда наделили полномочиями егеря. Родионова торжественно вручила ему удостоверение егеря. Кто-то улыбнулся, посчитав церемонию обычным стебом при дворе Матушки. С чувством юмора у нее было в порядке. Но Роланд был не из тех людей, которые предоставляли собственную персону в качестве повода для зубоскальства, а потому, находясь рядом с ним, люди старались меньше улыбаться. Да и не к чему утруждать щеки натянутой улыбкой. Здесь не было ничего смешного. Роланд воспринял сей презент с благоговением. Об истинном значении такого дара знала только Матушка и он. Она поняла его. И Роланд был благодарен ей за это. Ему так понравился дом, что скоро это пристанище стало единственным местом, где Роланд чувствовал себя человеком. Первое время он вдыхал полной грудью кристально чистый воздух, наслаждался безмолвием леса, шорох листвы и щебетание пташек лишь подчеркивали абсолютность здешней тишины.

Но Роланд чувствовал, что ему чего-то не хватает. Он быстро сообразил чего. Здесь, в лесу, Роланд пристрастился к охоте.

Кавказская горячность взяла верх. Здесь он мог стрелять, не опасаясь последствий.

Ему по-своему рисовалось уединение. Его владение гармонично слилось с барабанным аккомпанементом автоматных очередей. Роланд палил не только из автомата. Он стрелял из всего, что было под рукой. Стрелял по всему, что двигалось. За исключением своих телохранителей. К слову, в заказник он брал минимум охраны, от силы — двоих.

Он был хозяином всего этого пространства, огромного лесного массива, напичканного всевозможным зверьем, как тыква семечками. Сезон охоты Кутателадзе измерялся не днями, а патронами в магазине его автомата. Патроны не кончались никогда. Охотничьи ружья у Роланда тоже были. Чудесные тульские ружья. И из них он стрелял по уткам. Но вот зайцев и кабанов он любил подсекать автоматной очередью. Нажимая на курок, Роланд приговаривал:

— Пусть кто-нибудь скажет, что я плохой егерь. Пусть найдут в моем заказнике хоть одного браконьера. Не найдешь, товарищ инспектор лесхоза, ни одному браконьеру нечего делать в моем лесу. Они знают, что здесь строгий егерь.

Но однажды случилось Роланду повстречаться в лесу с браконьером. На самом деле этот человек не был нарушителем. Просто на совете у Матушки было решено убрать одного непослушного банкира, применив суперчистую легенду. Банкира привезли в заказник, и Роланд прихлопнул его из охотничьей двухстволки, увешав труп браконьерской добычей. Дичью, заячьими тушками. Пристрелили для наглядности и лося из Красной книги. Алиби с сопротивлением должностному лицу при исполнении прошло на "ура". Роланд отделался порицанием органов лесного начальства. При этом высказывались даже мнения, что не наказывать таких лесников надо, а поощрять.

Лес… Только здесь Роланд мог уединиться сегодня. И хорошенько подумать над тем, что произошло. Родионова сломалась. Она уже не та, какой он ее знал и которую он боготворил. После гибели крестников она свихнулась. Не ведает, что творит. Опять слушает этого Сумцова. "Я тоже потерял брата, а их это совсем не волнует. С чечней надо идти до конца, я их знаю. Они не остановятся. Только будут делать вид, что остановились. Они злопамятны. Нельзя оставлять ни одного, — Роланд шел по лесу с автоматом наперевес, он палил короткими очередями по кустам и думал, — я что, мальчик их уговаривать? Этот Сумцов все равно не поймет, для них же стараюсь, козлы! Я все равно тебя прикончу, Алхан. Ты первый в моем списке".

По лужайке скакал суматошный зайчонок. Роланд прошил поляну свинцовыми нитками, но в косого не попал. Зайчонок шмыгнул к пеньку и, затравленно озираясь, задрожал от ужаса. Роланд шел к жертве. Он поменял рожок и передернул затвор. Зайчонок вздрогнул, но не сдвинулся с места. Роланд прицелился, чтобы наверняка уложить зайца. Выстрел прозвучал глухо, как бронхиальный кашель.

Зайчонок поскакал дальше от рухнувшего на землю великана с продырявленной головой, из которой струилась кровь. Охрана Роланда не уловила подвоха, у ребят было маловато опыта, а еще меньше внимания, чтобы по звуку выстрелов установить вид оружия, из которого они производились.

Ничего не подозревая, телохранители продолжали резаться в карты на скамейке у дома. Снайпер не стал подходить к цели. Он был уверен, что контрольный выстрел теперь уже не изменит состояния объекта. Профи стреляет один раз.

Быстрыми шагами снайпер пошел по запланированному маршруту. На ходу он расставался с маскировкой, оставляя ветки с листьями позади себя. Он дошел до автострады, ему понадобилось на пять минут меньше, чем на генеральном прогоне в тот день, когда он окончательно выбрал место, где будет поджидать объект. Винтовка- старушка с оптическим прицелом не подвела. Операция прошла как по маслу. Его встречали. У обочины стоял чудный БМВ. Снайпер приблизился к машине. Нагнулся к открытому окошку водителя, за рулем сидел заказчик. — Все нормально, едем, — улыбнулся снайпер. Он был доволен, что в салоне никого нет.

— Как прошло, без хвоста? — спросил заказчик.

— Я хвостов не оставляю, — ответил снайпер, открывая переднюю дверцу.

— Я тоже.

Яраги Усманов вернулся в Киев из Лондона не для того, чтобы выслушивать хвастливую браваду молокососа, который, убив пару человек, считает себя крутым.

Яраги завел мотор, нажал на газ, оставив на обочине труп, распластавшийся в обнимку со снайперской винтовкой. Вечером Яраги дозвонился до канцелярии Координатора. Он доложил, что киевский объект "номер один" аннулирован. Что вторым объектом он займется после того, как закончит с главным московским объектом. Яраги сообщил, что вылетает в Москву.

Убийство Роланда Кутателадзе было полной неожиданностью для Бориса. Кто его убил, что происходит? Консультации в СБУ не помогли пролить свет на эту загадку. Все было плохо. И Лена была плоха. Она пребывала в беспамятстве. Он опасался, что оставленная ему в наследство империя может разойтись по швам прямо на его глазах. Похоже, империя изначально была непрочной. Ясно только одно: егеря убили не браконьеры. Кто же? Он сидел в одном из офисов и ждал чего-то. Он предчувствовал, что это что-то обязательно будет чем-то плохим.

Яраги Усманов, исполнив особое поручение чеченского Координатора в Лондоне и Киеве, отбыл в Москву коммерческим рейсом, но он собирался вернуться в Киев. Под объектом "номер два" значилась Елена Александровна Родионова.

* * *

Исполнитель чеченского Координатора объявился в Москве спустя год после бесславного поражения чеченской группировки, которое нанес Чечне Бейсик. Элитный ликвидатор приехал в Москву на неопределенный срок. Ему требовалось ровно столько времени, сколько было необходимо для проведения очередного этапа разработанной в Грозном операции "Возмездие". Это значит, что в сроках Яраги не был лимитирован, но, вне зависимости от временных рамок, результат допускался один— труп Бейсика. Чечня не забывает обид.

Долгие беседы в канцелярии Координатора о возможных вариантах осуществления акции привели Яраги к однозначному выводу — только на месте можно сориентироваться наверняка. И он не ошибся. Московские авторитеты подсказали интересный ход. Оказывается, в команде Бейсика был человек весьма приближенный ко двору, но изначально ущемленный в правах и стесненный в передвижении — личный адвокат. Бейсик держит его на поводке и беспардонно попирает его свободу, выжимая при этом все соки.

Адвоката обрабатывали целый месяц. До тех пор, пока он не сказал, что подумает. Яраги отвалил ему аванс — сорок тысяч долларов и пообещал еще столько же. Сущий пустяк по сравнению с тем, сколько стоила голова Бейсика.

И вот наконец адвокат решился. Он хотел избавиться разом от своих кандалов и заодно заработать сорок кусков, на большее он не рассчитывал.

Усманов в конфиденциальной беседе за чашкой кофе заикнулся было о том, что гарантирует адвокату жизнь.

— Вы можете гарантировать все, что угодно, если это не касается Бейсика, — обрезал его юрист.

Операция нуждалась в детальном планировании. Систему охраны Бейсика мог сокрушить только ядерный взрыв. Посторонний сумел бы оказаться в здании лишь во сне. И даже в сновидении ему пришлось бы долго объяснять вооруженной автоматическим оружием охране, что он просто заблудился. Объяснять в течение всего оставшегося сна, вплоть до спасительного пробуждения. Приблизиться к особняку незамеченным было невозможно. Территорию вокруг здания, освещаемую в сумерки прожекторами, разобрали по кусочкам два десятка видеомониторов, о малейшем шевелении на экране дежурный докладывал старшему в сектор охраны, тот в свою очередь обязан был проверить. Система предусматривала защиту от массированной атаки вооруженной группы на бронетехнике, в специальных фортификационных сооружениях были прорублены бойницы, из которых выглядывали дула пушек сорок пятого калибра. От нападения с воздуха особняк защищал расчет боевиков, оснащенных переносными зенитно-ракетными комплексами "Игла" — штучками, которые могли истреблять вертолеты, почище американских "Стингеров". "Иглы" и ракеты к ним с инфракрасными головками самонаведения Бейсику доставили прямо о оружейных складов секретного завода ВПК. И там у Бейсика были хорошие друзья, с которыми он вел совместный бизнес в нелегальной торговле оружием. Словом, Яраги было еще труднее подступиться к Бейсику, чем Крюку к Родионовой. Бейсик очень редко выходил из дома. Киллер Координатора благодарил Аллаха, что нашел человека, который сможет осуществить операцию.

Адвокат поднялся на лифте на этаж Бейсика. Он знал, что на входе его обыщут. Эта тривиальная процедура была обязательна для всех без исключения. За большой полированной дверью находился Бейсик, и зайти к Боссу можно было только чистым. Положение личного адвоката не являлось индульгенцией. Своих охрана обыскивала с той же тщательностью, что и чужаков. Еще свежа в памяти была одна история: как-то раз один из бухгалтеров Бейсика, пришедший на совет учредителей нового банка, попытался припрятать диктофон. Охрана сделала свое дело, как надо. Изысканность публики не остановила телохранителей, диктофон обнаружили и доложили Бейсику. Тот не стал разбираться, зачем бедолаге понадобилась эта игрушка, а лишь сказал:

— Ведь здесь же все свои, неужто уже друг друга стали тайно записывать на пленку.

Бухгалтер стал оправдываться, что не собирался никого записывать, просто всегда носит диктофон с собой. Ему повезло, что в досье у Бейсика не числился ценным трудоголиком и на него еще не завели компромат. Но для науки и устрашения учинил Бейсик тогда жестокую шутку. Бухгалтера вывезли на военный полигон, надели на него бронежилет и каску и выгнали в поле, строго-настрого запретив пригибаться. Постреляли чуток по "бегущей мишени", постарались не ранить. Получилось. Ни царапинки не было. Только вот поседел бедолага.

Адвокат вспомнил этот случай, когда его обыскивал один из гамодрилов Бейсика. У адвоката ничего не было. Абсолютно ничего. Но он знал, что убьет Бейсика сейчас. Именно сейчас был самый удобный для этого момент. Орудие убийства он приглядел давно. Увесистая бронзовая статуэтка бога торговли Меркурия, что стояла на рабочем столе босса. Статуэтка легко вынималась из лунки. Главное — нанести удар и успеть сделать до того, как Бейсик достанет из стола пистолет. Адвокат даже знал, какой пистолет держал Бейсик в своем столе. Это был сделанный на заказ девятимиллиметровый "Ягуар" с инкрустацией. Убить Бейсика и унести после этого ноги. Адвокат, войдя в кабинет, все еще сомневался: осилит ли он эту задачу. Сорок кусков наличными и билеты в Швейцарию уже были у него в кармане. Чеченцы дали аванс, они сказали, что вторую половину он сможет получить после исполнения заказа. Он этих ребят знает. С него хватит и этих сорока кусков. »

Чеченцы сказали, как только дело будет сделано, в камере хранения аэропорта "Внуково" в ячейке под номером 533 он сможет взять остальное. Сказали, что ему не станут чинить препятствий, то бишь прибьют… Если найдут.

Нет, он согласился на это не из-за денег, с Бейсиком у него были свои счеты, хотя… Из-за денег тоже. Сорок тысяч на дороге не валяются. Эти деньга помогут ему скрыться из страны.

"Тебя, Бейсик, я убью и сделаю это прямо здесь", — сказал себе адвокат.

Бейсик вызвал его, чтобы узнать, выполнено ли его распоряжение. Утром он приказал адвокату оповестить всех управляющих подконтрольных банков, что Центробанк не будет выбрасывать на ближайшие торги валюту и курс доллара взлетит.

Банкам приказывалось только продавать. И ни в коем случае не скупать. В этом оповещении не было ничего из ряда вон выходящего. Приближенные к Центробанку всегда получали уведомления, предшествующие валютным интервенциям, и зарабатывали, используя секретную информацию, колоссальные деньги.

Адвокат докладывал стоя, впрочем, эта позиция была для него сейчас наиболее удобной. Он спросил, будет ли босс устанавливать величину предложения на межбанковской бирже.

— Пусть сами определяются с активами, да, и передай управляющему "Вентинвесто", что я жду от него отчет о трастовых операциях за второй квартал.

Адвокат кивнул, перед глазами стояла статуэтка. Он сделал шаг вперед.

Скрипнула входная дверья, показалась голова телохранителя.

— Тут Мария пришла.

Адвокат благодарил судьбу, что не успел схватиться за Меркурия. Сорвалось. Вошла содержанка. Сейчас Бейсик скажет: "Ты свободен". И он, как дурак, будет вынужден уйти. Шлюха для Бейсика была более важной персоной, чем адвокат. "Цыпа, пройди в спальню, я скоро к тебе присоединюсь", — игриво произнес Бейсик, сделав акцент на последнем слове. Адвокат изобразил понимающую улыбку и попятился назад к выходу.

Бейсик остановил его:

— Подожди, дружище, на вот, возьми, передашь в Киев шифрограмму для Крюка. Меня не волнует, сошла эта сучка с ума или косит. Пусть форсирует события, деятель.

Адвокат подошел к столу, зацепив случайно статуэтку локтем. Содержанка уже прошла в изолированную комнату — покои Бейсика. Ока ничего не услышит.

— На, бери же, — Бейсик протягивал бумажку с номером факса и текстом шифрограммы. Адвокат наклонился, сделав вид, что берет листик, выдернул статуэтку и что было сил огрел Бейсика по голове. Один, два, три раза. Капли крови красными кляксами разбрызгались по столу.

Адвокат хотел знать наверняка: мертвый ли Бейсик? Он потащил бесчувственного и окровавленного Бейсика к аквариуму с его любимой черепашкой. Ценой неимоверных усилий ему удалось приподнять Бейсика и перекинуть тело через перегородку.

Голова Бейсика теперь была под водой. Черепаха запаниковала, судорожно бултыхаясь, она прижалась к стенке.

— Здесь у тебя будет полная свобода! — зловеще прошептал адвокат, — плавай на здоровье, куда вздумается, вместе со своей любимицей. Вон у вас сколько места!

Наконец адвокат закинул в аквариум ноги умерщвленного босса. Бейсик погрузился на дно, уровень воды в аквариуме поднялся. Изабелла, так звали черепашку, беспорядочно барахталась в розовой от крови воде. Она едва не запуталась в водорослях, но вовремя оставила свои неуклюжие попытки выбраться на бережок у своего жилья. Она поджала лапки и засунула голову в панцирь.

Глаза адвоката злорадно сверкнули. Все выглядело картинно и неправдоподобно. Он не мог поверить, что сделал это. Его мучитель был мертв. В это трудно было поверить, но это было так.

Разум вернул его к реальности. Теперь надо было отсюда выйти. "Боже, здесь же шлюха…" Стерва подымет хай, и он даже не успеет выйти за пределы особняка. Адвокат подбежал к столу Бейсика, в верхнем ящичке лежал пистолет, рядом он нашел глушитель.

Содержанка ничего не услышала. Стены здесь были двойными, к тому же, войдя, она отыскала в фонотеке свой любимый компакт-диск. Музыка возбуждала ее. Она балдела на кровати, подергиваясь в такт шлягеру Натальи Ветлицкой, и подпевала, как могла.

— А ты чего здесь делаешь, дурашка? — удивилась проститутка, увидев вошедшего адвоката. Она даже не успела разобрать, что произошло. Жгучая боль и красное пятно на белоснежном линжери стали последними впечатлениями в ее жизни.

Адвокат вышел из кабинета.

— Бейсик попросил, чтобы его не тревожили, — сурово произнес он, — не глядя на охранника. Телохранитель ответил:

— Знаем.

Похоже, на самом деле приход содержанки был большой удачей, по меньшей мере в течение часа в кабинет к Бейсику никто не подумает стучаться. Охрана была в курсе, что Бейсик злится, когда они мешают расслабляться. Все будут ждать, пока выйдет проститутка или пока Бейсик сам не нажмет на вызов. Ни того, ни другого не произойдет, адвокат успеет беспрепятственно уехать отсюда подальше еще до того, как охрана начнет волноваться.

Садясь в свой служебный "форд", адвокат был уверен, что находится на мушке. Конечно же, сейчас его пасли парни, которые вручили ему сорок тысяч. Он не сомневался, что они где-то рядом, но и перед ними у него сейчас было преимущество… Они тоже не знали, пребывает ли Бейсик в добром здравии или уже принял нужный им "кондишен".

Если бы эти ребята знали, что стало с Бейсиком, то приговорили бы и своего исполнителя. Концы в воду — стиль профессионалов. И сидел бы сейчас адвокат на скамье подсудимых в небесной канцелярии радом с боссом. Пожалуй, присяжные божьего суда — единственные поборники правосудия, которых не сумел бы купить Бейсик.

"А не слишком ли рано я записал себя в трупы? — адвокат жал на педаль газа, уходя от хвоста, за ним неотступно следовал синий джип. Ничего… Недаром его любимой игрой были стоклеточные русские шашки… Неужто эта парни думали, что он попадется к а их добродушные улыбки, что он и впрямь поедет во Внуково, прямиком к ячейке под номером пятьсот тридцать три, в лобовую атаку навстречу пуле?" — Нет, ребята, сегодня я выполнил не ваш заказ, я освободился от Бейсика. Только Бейсик мог достать человека из-под земли, у нас такой номер не пройдет, тем более со мной, специально для вас я приберег сюрприз — Лелика".

Приятель адвоката, по прозвищу Лелик, вовсе не был его приятелем, но больше всего гордился именно этим. Интуиция подсказывала адвокату, что когда-нибудь этот восторженный кретин может ему пригодиться. Он не знал конкретно для чего, но верил, что случай представится. К тому же с мыслью убежать от Бейсика адвокат не расставался никогда…

Лелик во всем старался подражать адвокату: в походке и манерах, мимике и жестах, даже в прическе. Лелик скрупулезно осваивал не свойственный работе кочегара котельной имидж. Лелик витал в мечтах когда-нибудь обзавестись такой же красивой машиной и таким же дорогам костюмом, как у его "приятеля". Общение адвоката с Леликом ограничивалось рукопожатием и парой ни о чем не говорящих фраз да еще восторженным блеском в глазах Лелика, что зажигался в них всякий раз при виде преуспевающего адвоката.

В тот день, когда адвокат заключил контракт с Яраги Усмановым, он уже знал, зачем ему понадобится Лелик. Адвокат отвел ему незавидную роль — кочегар был готовым материалом для кандидата в двойники. Лелик был вдвойне хорош, ибо без задней мысли и с необузданным восторгом разрешил себя подставить. Парень буквально очумел от счастья, когда адвокат позволил ему покататься на "форде", а спустя неделю принес ему доверенность на машину и сказал, что берет в личные водители.

Лелик на десять минут раньше явился к обильно политой мочой и пивом подворотне у метро "Красные ворота". Он был вне себя от радости. Адвокат попросил его сделать сущий пустяк — смотаться во Внуково, взять в пятьсот тридцать третьей ячейке камеры хранения его вещи, дождаться регистрации рейса Москва — Цюрих и отдать вещи тому, кто к нему подойдет. Всего и делов-то^1 Человек узнает его по куртке. Лелик очень любил эту куртку — подарок адвоката, у того была точна такая же…

…А вот и "форд" адвоката! Адвокат выпрыгнул из машины и засунул Лелика в салон:

— Некогда обниматься, мне срочно в контору, дуй в аэропорт!

— Одна нога здесь, другая там! — бойко отрапортовал Лелик и тронулся в путь.

Яраги Усманов строго взглянул на шофера, "форд" адвоката скрылся из виду, но водитель синего джипа облегченно вздохнул, когда рискнул нырнуть в подворотню.

— Все в порядке, — на выдохе выпалил он.

Лелик ловил кайф от ветерка, "форд" несся по автостраде. Парень быстро добрался до Внуково. Он отыскал в камере хранения ячейку под номером пятьсот тридцать три и установил зазубренный наизусть код. Щелкнула автоматика.

…Регистрируясь на рейс Москва — Каир в аэропорту Шереметьево, адвокат думал о незадачливом Лелике. Он даже жалел мальчишку, но он не жалел о содеянном. Единственным способом сохранить жизнь себе — было принести в жертву этого пацана. "Я по уши в дерьме", — думал адвокат. Ему почему-то казалось, что чеченцы подложили в ячейку взрывное устройство, которое сработает, как только Лелик установит код и откроется дверца… Он даже представлял этот оглушительный взрыв и разорванное в клочья тело Лелика, а ведь это предназначалось ему…

…Лелик не собирался умирать, он вытащил из ячейки маленькую сумочку и направился к пункту регистрации рейса Москва — Цюрих. Лелик не ожидал, что к нему так скоро подойдут. Человек кавказской национальности в сопровождении двух таких же "курносиков" стоял прямо напротив него.

— Это не он! — свирепо произнес кавказец и закричал: — Где адвокат?

— Да не волнуйтесь, — улыбнулся Лелик, — вот сумка, он вам передал, сам не смог приехать… Ой, и напугали же вы меня. Я, извините, подумал, что грабители.

Лелик, довольный, что получилось как нельзя лучше, засмеялся своим заразительным смехом.

Яраги Усманов решил дослушать этот смех до конца, не стал прерывать его пулей, предназначавшейся адвокату.

Они пошли к своей машине, прихватив с собой Лелика. Звонок радиотелефона встряхнул Усманова. Сообщение несколько успокоило его. Бейсик убит прямо в своем кабинете. Значит, адвокат выполнил свою часть контракта, хитрец, умотал, подставив этого идиота. Яраги смотрел на съежившегося от страха Лелика, все еще не веря, что адвокат его перехитрил. А радовало лишь то, что у Координатора не будет претензий — заказ выполнен. Что касается поиска адвоката, то эти поиски могут высветить причастность Чечни, а это чревато местью группировки Бейсика. Нет, Яраги не станет искать эту шельму. Люди Бейсика знают имя убийцы босса, но они никогда не узнают, кто подписал с исполнителем контракт, остается надеяться, что этот шустрый малый не даст себя обнаружить. Судя по всему, он умеет дорожить головой.

Тем временем адвокат летел в Каир, наверняка зная, что он не задержится в Египте, хотя точно не знал, где ему безопаснее всего обосноваться. Скорее всего, это будет ЮАР, там попроще с видом на жительство. Он повторял про себя свои новое имя и фамилию, которые значились в его новом паспорте. Сейчас у него действительно была полная свобода. Он сумеет ею воспользоваться на новом месте, где не будет ни Бейсика, ни чеченцев.

"Что же делать с этим фруктом?" — думая Яраги, глядя на Лелика. Пообщавшись пару дней с кочегаром, Яраги передумал его убивать. И даже стал поклонником заразительного смеха этого безнадежного кретина. Яраги убедился, что Лелик не играл, так сыграть не смог бы даже самый великий актер. Лелик не был виноват в том, что был идиотом.

Все кавказцы для него были на одно лицо, как, впрочем, и вьетнамцы, и японцы, и негры. Яраги подумал, что в смерти Лелика не будет ничего полезного. Он отпустил его на все четыре стороны.

Яраги Усманов вылетел в Киев, там у него была работа.

Бейсику "помогли" выйти из игры в расцвете его могущества. Клан потерял босса, и начались немыслимые рокировки, полетели головы… И не только в Москве.

* * *

…Бейсик многое успел сделать в Крыму, прежде чем его записали на прием к Богу. Ставленники Бейсика выиграли первые в истории полуострова президентские выборы. Под беспроигрышным лозунгом: "Возвращение в Россию". На волне симпатии к России, тяжелого экономического положения на Украине кандидаты от финансовой группы Бейсика прошли с огромным разрывом. В результате выдвиженцы Бейсика сели в нужные кресла сформированного в Крыму правительства и без раскачки стали отрабатывать затраченные на них миллиарды.

Бейсик пожинал плоды своей дальновидности, в угоду хозяину новая команда, как на конвейере, клепала президентские указы, напрочь позабыв о предвыборных обещаниях. Довольно быстро Бейсик получил возможность открыть филиалы подконтрольных московских банков в столице и крупнейших городах Крыма. Он дал пинка местным девицам, проведя ревизию уже начатой приватизации гостиниц и санаториев в курортной зоне южного побережья. Правительство успело санкционировать получение крупных кредитов, якобы для обеспечения населения Крыма продовольствием и топливом, под залог крымской недвижимости, Бейсик снова дал деньги и охотно принял залог в виде лучших отелей, баз отдыха, тосдач в Форосе, Евпатории, Ялте, Гурзуфе. Вездесущие представители Бейсика с благословения карманного кабинета министров безтруда навязывались в компаньоны местным нуворишам и администраторам, организовывали акционирование гостиничных комплексов с закрытой подпиской, а затем выкупали у своих партнеров их пакеты. Несговорчивые замолкали навсегда. Стартовала новая приватизация — госсобственность по смехотворным остаточным ценам. В среднем один санаторий или гостиница обходились Бейсику в тысячу пятьсот долларов.

Присовокупление новых территорий обернулось обретением целого государства, однако следовало подумать о том, как удержать власть и усилить ее. Бейсик слишком увлекся в Крыму сгребанием всего до кучи, его аналитики не уследили за возникновением побочных эффектов. Потуги новых крымских властителей заградить себя собственной милицией и службой безопасности не имели успеха.

Генералы силовых структур держались Киева, их ведомства стояли на довольствии Украины, а потому и речи не могло быть о переподчинении. Избранный народом парламент облегченно вздохнул после выборов и дал себя подчистую скупить. Депутаты, сортируясь по фракциям, соревновались в продажности, многие досортировались до того, что изменили и своим политическим платформам, взяв равнение на Киев. Это было безопасней. Вслед за депутатами в сторону Киева начал дрейфовать президент, растерявший своих сторонников. Все смотрели волками на его московскую команду. Ненависть к "варягам" прогрессировала еще и потому, что ее подогревали те, кто считал себя обойденными в раздаче министерских портфелей. В крымском пироге обнаружилась горчица. И в этот неудобный момент Бейсик возьми и погибни.

Почва ушла из-под ног у москвичей, провозгласивших себя крымчанами, тем временем клан Редко новой с возвращением Бориса Сумцова воспрял из пепла. Шарун, с высочайшего позволения Матушки занявшийся политикой и без проблем попавший в депутаты, приступил неутомимо обрабатывать недовольных народных избранников. Он сколотил коалицию, в которую вошли влиятельные бизнесмены из местных и бывшая крымская номенклатура, также не заинтересованная в московском протекторатстве. Оппозиция в Верховном Совете скоро настолько окрепла, что вознамерилась урезать в полномочиях главу несостоявшегося государства. Сделать его чем- то вроде английской королевы, возложив на него лишь представительские функции. Это удалось. Состоявшиеся при москвичах сделки по приватизации объявили скрытой формой аннексии территорий. Заработали деньги клана Матушки. Пост премьер-министра Крыма занял сват правителя Украины…

В действиях Бориса как всегда было больше здравого смысла, чем слепой ярости. И уж тем более он не "шестерил" на государство, он действовал в интересах клана.

Вся беда Цезаря заключалась в том, что его раскусили. Цезарь сам прилетел в Киев, как только прослышал о кончине Бейсика. Борис встретил хитрую лису, визит которой с вычетом мишуры, вроде заверений в бесконечной дружбе, означал лишь одно — страх. Борис начал вершить свой суд.

В тот момент, когда в Киеве чествовали крымского папу, в Симферополе работали киллеры клана Родионовой. Первыми пали от пуль наемников два брата Каблука. Борис хорошо сыграл на отлучке Цезаря в день убийства братьев. Цезарь все еще был у него в гостях.

Вернувшись в Крым, Цезарь был вынужден запереться в своем бунгало, резонно полагая, что ситуация сложилась не в его пользу: "Попробуй теперь докажи оставшемуся Каблуку, что это не я". Последний Каблук, схоронив братьев, буквально ошалел, требуя от Цезаря объяснений. Дядюшка Цезарь объяснил, как мог, по телефону, мол, ездил по делам в Киев, узнал о случившемся в день приезда. Каблук сделал вид, что поверил, и пригласил Цезаря на поминки.

От Каблука можно было ждать чего угодно, даже беспредела, но не ехать в Симферополь тоже было нельзя, и без того кто-то распустил слухи, что вроде дядюшка Цезарь все знал, что прикрылся своим отсутствием, не хватало, чтобы к этому еще приплюсовали его отказ дать последнюю дань своим друзьям. Настал девятый день, и дядюшка Цезарь тронулся в путь из Севастополя в Симферополь в сопровождении отряда гоблинов из двадцати человек и страха за свою жизнь.

У местечка Приятное Свидание, под Симферополем, был развернут шатер. Около тысячи приглашенных поминали убиенных. Дядюшка Цезарь сидел на самом почетном месте, сидящий на соседнем месте Каблук усыпляюще действовал на его охрану. В самый разгар поминок к Цезарю подошел человек и выстрелил ему в затылок. Смерть наступила мгновенно. Охрана не успела даже ахнуть. Непонятно, откуда разразился шквал автоматных очередей. Киллер Цезаря Буб и трое охранников были убиты на месте, еще трое получили тяжелые ранения. Убийца Цезаря скрылся.

На сороковой день после похорон Каблуков в баре "Астория", в Симферополе, пристрелили ближайшего друга Цезаря, возможного преемника на посту председателя партии "Согласие" Ивана Хватова, затем неизвестные убийцы отправили на тот свет всю верхушку клана Цезаря.

Расправа была стремительна. Напуганные функционеры из клики партии "Согласие", под личиной которых скрывались заурядные бандиты, самораспустились. Вся эта бойня выглядела как разборка между бандами Цезаря и Каблука, сроки акций на сто процентов указывали на это. Быть может, из-за этой математической стопроцентности было очевидно, что это не разборка, а чистый отстрел. В Крыму теперь правили другие, и они вершили суд, расчищая себе дорогу.

Состояние Елены никак не шло на поправку. Бориса настораживал плавающий взгляд, который все чаше появлялся у нее. Она перестала узнавать его, говорить с ней о делах было бы верхом глупости. Поэтому он молчал. Вскоре она стала каждый день требовать, чтобы ее отвезли на кладбище к Милочке и Андрюше. Доктор пытался возражать, но его писклявые возражения тонули в страхе. Кто мог знать, что будет, если Матушка даст волю гневу, власть-то формально осталась при ней.

Елена настояла на своем. Она часами просиживала у могил своих детей. Унести ее отсюда мог только Борис, он подходил, брал ее под руки и вел к машине, истощенную и сраженную горем. Утешить ее, и то лишь на время, могли только уколы. Родионова считала себя единственной виновницей гибели детей.

В один из серых от слякоти осенних дней ее, как обычно, потянуло на кладбище. Шел дождь. Ссылка на непогоду, как, впрочем, и предполагал Борис, с треском провалилась. Лена накричала на него и тут же заплакала. Предусмотрительно захватив с собой складное кресло, Борис поехал с ней.

Старый ворчун — смотритель кладбища, которому не дали остаться наедине с бутылкой "Славянского", не хотел открывать ворота:

— Все с ума посходили, сейчас польет как из ведра, а они все едут и едут, нет, машину не впущу, хотите — идите пешком.

Елена не стала дожидаться, сумеет ли Борис переубедить смотрителя. Она прошла через калитку.

Наконец Борис уладил все с синим от жизни смотрителем, что оказалось весьма непросто. Тот отказывался от пятидолларовой бумажки ровно до тех пор, пока Борис не расшифровал деду ее ценность в привычном для старика эквиваленте… Сообразив, сколько "Славянского" можно купить на эту зеленую бумажку, дед переменился в лице и помчался отпирать ворота. Он даже поклонился, когда проезжала вторая за день заграничная машина, выругавшись вслух:

— Бляха-муха, надо было и с того сутулого магарыч взять, дуреха я, дуреха.

— Сутулого! Он здесь! Газу! — закричал Борис. Водитель погнал машину во весь опор по центральной аллее.

Смотритель пожал плечами и побрел в свой закуток, недоумевая, неужто этим, на иномарках, нечем заняться, коль даже в дождь приперлись.

Сверкнула молния, небо грозно заревело, мешая Крюку сосредоточиться. Киллер все еще не верил, что кроме него и мишени здесь никого нет. Он сидел в тридцати шагах от Родионовой на могиле какого-то летчика-героя и возился у подножия мраморного обелиска.

Рядом была наполовину вырыта могила. Яма послужила бы идеальным окопом для Крюка, не выдайся такой ливень. Она была по щиколотку заполнена водой. Стенки могилы размыло. Крюк побрезговал залазить в нее. Он не очень-то злился на дождь. Ведь не случись непогоды, кладбище кишело бы людьми.

Какое везение! Родионова совсем одна, без охраны. Крюк уже знал, что Бейсик мертв, но никто не уведомил его о расторжении контракта.

Если б за Крюком наблюдали со стороны, то подумали бы, что сгорбленный мужичок облагораживает могилу. Родионова, идя к захоронению своих детей, заметила копающегося человека, но не придала этому значения. Со смертью Милы и Андрея меры предосторожности утратили для нее всякий смысл.

Крюк был готов. Он собрал винтовку и захлопнул кейс. Киллер был один на один со своей жертвой. Он так упорно шел к этой долгожданной минуте, что бессознательно смаковал сладостный миг. Вот она… в кружке оптического прицела. Легкое прикосновение указательного пальца — и его миссия завершена. Он уедет на Канары, обязательно на Канары. Надо развеяться после столь напряженной командировки. Он проведет отпуск с толстогубой мулаткой…

Крюк сожалел, что гроза не даст как следует насладиться приятным уху звуком, который поставит точку в его добросовестной работе на Бейсика. Что касается грозы, то ее нерасположенность к ликвидатору от Бейсика оказалась для киллера роковой. Гроза скрыла от его слуха скрип- тормозных колодок припарковавшегося рядом с его новой "тойотой" автомобиля. Зрачок оптического прицела держал цель, Крюк целился в затылок, объект не шевелился, что значительно упрощало задачу. Крюк плавно повел пальцем, ни на йоту не сомневаясь, что через минуту все будет позади.

Но позади, точнее сзади, его кольнуло что-то неимоверно жгучее и тяжелое. Невыносимая боль в позвоночнике прошила его тело. Его скорчило, пальцы разжались, винтовка выпала из рук. Крюк, превозмогая боль, нашел в себе силы обернуться. Он увидел того самого человека, что преследовал его на Крещатике.

— Наконец-то я добрался до твоей сутулой спины, — сказал Борис.

На Крюк уже был не в состоянии понять смысла его слов. Он даже не расслышал их. Киллер пытался удержаться на ногах, но спина, словно чугунная, клонила его вниз. Земля расступилась, вязкая почва уходила из-под ног. Крюк провалился во. тьму. "Надо же… та самая яма… — В уходящем сознании дерзнула промелькнуть мысль. — Здесь действительно грязно… И поплатился за свою брезгливость… Прощай, Канары…"

Борис подошел к яме. Киллер бездыханно лежал в луже лицом в грязь. Борис посмотрел на небо. Он не верил в знамение, однако небо снова ниспослало ему помощь — Лена была жива…

Он все еще стоял, глядя на пятнистое от туч небо, и он не видел, как черные грязные руки медленно выползали из могилы. Неведомая сила подняла ликвидатора. Крюк попрощался с Канарами, но не с человеком, по чьей вине он единственный раз в жизни облажался. Руки киллера вцепились в ноги Бориса, из последних сил Крюк дернул на себя и потащил Бориса вниз. Киллер затащил его в яму и, подобно смертельно раненному зверю, сделал свой последний бросок. Крюк сбил Бориса с ног и накрыл его своим телом. Борис отчаянно бил киллера рукояткой "беретты" по лицу. Он забыл, что из пистолета можно стрелять.

Крюк не чувствовал ударов. Все его безжизненное тело превратилось в один нервный рецептор. Его руки дотянулись до горла Бориса, чтобы сжать его мертвой хваткой…

Борис опомнился. Нажал на курок. Вторая пуля пробила сердце киллера. Крюк услышал знакомый звук сквозь туман. Это был звук его смерти.

Борис высвободился от трупа и вылез на поверхность. Его одежда, заляпанная грязью и кровью киллера, больше походила на кучу дерьма. Лена была здесь. Она обняла его, рыдая.

— Ну что ты плачешь? Все, я разделался с убийцей твоих детей, — сказал Борис. — Я тоже жив.

* * *

Борис делал то, чего от него ждали. Неотложные дела засасывали. Когда он разобрался с Крымом, он понял, что многое из того ужаса, что случился в Киеве, произошло именно из-за Крыма.

Дела не отпускали. Казалось бы, в самой благополучной зоне Матушки — Киеве — не должно было быть проблем, но их было хоть отбавляй. Прослышав о болезни Матушки, конкуренты прощупывали ее фирму, а когда не стало Кутателадзе, они обнаглели совсем.

В одной из подведомственных клану Матушки гостиниц, в кабинете директора, разорвалась бомба. Ни с того ни с сего стали одолевать чиновники из налоговой инспекции. С чьей-то подачи они устроили аудиторские проверки в коммерческих банках, подотчетных Матушке, и выявили кучу нарушений. И что самое странное — чиновники не брали взяток. Борис был сыт всем по горло, но это было еще не все. Нагрянули какие-то эмиссары из Ватикана с требованием возврата предоставленных кредитов. Они приехали в неподходящий момент, когда киевские боссы назначили сходку. Поэтому Борис отказался встретиться с итальянцами.

Повестка дня сходки была известна Борису заранее — передел сферы влияния. Он не сомневался в том, что Отцы откроют встречу словами скорби о безвременно ушедшем Роланде Кутателадзе, оплоте Елены Александровны Родионовой. И если они увидят, что Борис не идет на уступки, то начнут действовать сообща, а если они поймут, что он идет на уступки… будет то же самое.

Борису было над чем подумать, но все мысли его были о Елене. Он не мог часами решать насущные деловые проблемы, зато мог часами сидеть у Елены, правда, она никого не хотела видеть, даже его. Приходилось довольствоваться утомительными беседами с психиатром в парке резиденции. Все его речи сводились к признанию полного своего бессилия.

— Средство и препараты, которыми я располагаю, — заводил психиатр свой скучный монолог, — не гарантируют исцеления. Я гарантирую лишь правильный диагноз. Могу с уверенностью сказать — ей нужна смена обстановки, а лучше — смена места жительства. Здесь все, даже стены, напоминают ей о горе. Перед столь сильным душевным потрясением лекарства бессильны. Здесь может помочь лишь чудо. Как бы странно это ни звучало из уст профессионального материалиста… Кстати, знал я одного волшебника от медицины… Профессор Чанг Жу. Его орудие — иглоукалывание. Мы познакомились с ним на симпозиуме в Германии. Сам он хуа-цао — китаец без родины. Живет в Бангладеш, на границе с Индией. Практиковался в Европе. Результаты поразительны… А мы, как видите, толчемся на одном месте.

И это было так. Лена была в ужасном состоянии. И только Бог знал, как ее исцелить. Бориса поджимали обстоятельства. На него давили со всех сторон, ожидая распоряжений.

Лисовский и Матлашенко вовсю готовились к войне. БеСПеКа выжидала. Борис же плевать хотел на этот маскарад, но делал вид, что шугает ситуацию. И вот-вот выдаст инструкции. На самом же деле он думал только об одном — о ней, о том, как оградить ее от всего этого дерьма. Надо было что-то решать. Время не ждало.

Тусклый свет дневных ламп резал Борису глаза. На центральном проходе угрюмого помещения стоял пожилой человек в белом халате, санитар, с которым Борис заключил сделку.

— Давайте выбирайте поскорей. Я боюсь, как бы не нагрянул патологоанатом, черт бы его побрал! — Санитар поторапливал.

— Эти двое, — показал Борис.

— Добро, забирайте, только побыстрее увозите этих жмуриков, — прохрипел медбрат.

— Они точно подлежат кремации?

— Здесь не задерживаются те, у кого есть чувство юмора.

— Поможете мне донести их до багажника.

— За те деньги, которые вы мне дали, я бы сам стал покойником, если бы так не любил жить.

Они вывезли две каталки с аккуратно зачехленными телами и уложили трупы в багажник автомобиля.

— Ну, счастливо, — попрощался санитар и не спеша зашаркал к массивной железной двери с надписью " МОРГ". Он вошел, подошел к выключателю и вырубил свет. На мгновение стало совсем темно, но скоро зеленые глазки крохотных лампочек, встроенных в холодильные камеры, исполосовали мрак. У санитара сердце ушло в пятки, он вновь увидел клиента.

— Вы чего не уехали, что-то не так? — с дрожью в голосе спросил санитар. Взгляд Бориса показался ему страшным. К горлу подступил комок.

— По логике вещей я должен был тебя убить, — тихо сказал Борис, — но я этого делать не буду. — Он сунул ему еще деньги: — Живи и молчи. — Борис достал из кармана какой-то листик и показал его санитару, Это был снимок. У санитара подкосились коленки. На фотографии было все его семейство, включая внучонка. — Забери и помни о них, — шепнул Борис, — и знай, что я о них тоже вспомню, если твой язык вдруг развяжется.

Мед брат был уже не рад, что впутался в эту историю. Борис обошелся с ним жестоко, но не мог поступить иначе. Он знал ребят, которые могли выдавить слово даже с немого,

Правильнее было бы избавиться от свидетеля. Борис уехал, оставив его живым, У него не было уверенности в старике. Уверенность — термин для идиотов, но Борис не хотел коллекционировать грехи.

* * *

Борис стал большим боссом. Это поняли все. В их среде не предусматривался акт инаугурации. Все оценили великодушие Сумцова. Подхалимы, улучив повод для лизоблюдства, принялись слагать панегирик незлопамятному Папе, который простил даже Лисовского,

Все произошло само собой. Никого не удивило, что новый биг-босс сел на трон при живой Матушке. Она была не в себе. Поговаривали, что она никогда не выйдет из транса. К тому же Матушка не составляла завещания. Ее не подсиживали наследные принцы "престола". Борис имел все права, быть может, даже потому, что не хотел их иметь.

Он стал боссом и занялся делами. Он действовал, и у него получалось. Он сохранил империю, но делал это не для себя. Его конечной целью было другое — вырвать Елену из бездны психического срыва, вернуть ее к реальности. В амплуа крестного отца он чувствовал себя временщиком.

Рассудок обязательно вернется к Елене, но она никогда больше не будет Матушкой. Он бросит все это к чертям собачьим, они уедут вдвоем, в глушь, в какой-нибудь захолустный провинциальный городок. Они купят себе большой дом с садом и будут жить тихо, замкнуто, уединенно. Он будет, как в былые времена, ухаживать за садом. А дело… Пусть Лисовский станет боссом, он ведь мечтает об этом. Только бы Лена выздоровела.

Врач, светило психиатрии, боялся ставить окончательный диагноз. Он попросил созвать авторитетную комиссию из таких же как он сам эскулапов, чтобы разделить ответственность. Хитер, шельма! Не выносит свой вердикт и не обнадеживает. Строчит какие-то рецепты, прописывает микстуры с бромом, элениум, сильнодействующие успокоительные, исправно получает гонорары и… виновато прячет глаза. Ну вот и сейчас прячет. Борис с трудом переваривал его заумные объяснения, блуждая в непроходимых дебрях специальной терминологии. Сейчас ему казалось, что все эти словесные выкрутасы с латиницей существуют лишь для того, чтобы закутать истину в пеленки из колючей проволоки медицинских дефиниций.

Но сегодня Борис примчался на Пушкинскую не для того, чтобы в очередной раз внимать пустым разглагольствованиям. Елена приказала выгнать психиатра и прислала к Борису посыльного, который передал, что она желает с ним пообщаться. Это было кое-что, особенно после того, как она заявила, что никого не хочет видеть.

— Вы с ней помягче и не спорьте, — предупредил Бориса доктор, который не осмелился уйти, скорее заботясь о своем гонораре, чем о пациентке.

Дверь в ее покои была раскрыта, но штора задвинута. Борис не решился зайти в спальню с ходу. В кабинете он осмотрелся. В камине слабенький огонек. От всего этого пространства веяло знакомой небрежностью. Внезапно компакт-проигрыватель во всю мощь динамиков разразился мелодией "Венского вальса". Музыка бряцнула кувалдой по перепонкам. Борис подошел к проигрывателю и нажал "стоп".

— Это ты, Боря? — донеслось из спальни.

— Да, Лена. Можно войти? — спросил Борис, подумав, что альфонсы Леночки чувствовали себя здесь куда вольготнее, чем он. Уж они-то не спрашивали разрешения войти в ее покои.

— Зачем ты выключил музыку? — Они все еще общались через шторку. — Включи, — повелела Лена.

— Ты хочешь, чтобы меня контузило, — шутливо огрызнулся Борис и, вспомнив предостережение доктора, смягчил тон. — Конечно, Леночка, я сделаю чуть потише, если не возражаешь.

— Сделай, как было, — грозно произнесла Родионова. -

Борис включил проигрыватель. Как только музыка

вновь наполнила пространство, из-за шторки послышалось: "Войди".

Борис отодвинул шторку и вошел. Лена сидела на кровати, натянув на себя большое розовое одеяло, она была бледна, пожалуй, еще бледнее, чем во время его последнего визита. Зеркало у изголовья удваивало седину в пышной копне ее распущенных волос. На лице совсем не было косметики. В глазах читалась печаль. Елена казалась очень старой. Она выглядела так, как выглядит женщина, раздавленная горем. Борис не знал, что сказать, кроме " здравствуй", ничего не лезло в голову. Еще эта музыка гремела в ушах.

— Здравствуй, — вымолвил он, не решаясь спрашивать у Лены о самочувствии. Было очевидно, что она перестала за собой следить. Она никак не соберется с силами, чтобы оправиться от удара.

Ему не пришлось искать слов.

— Я попросила тебя приехать, — сказала она, — и ты приехал, спасибо. Я уж думала, что ты не откликнешься на мою нижайшую просьбу, ведь ты человек занятой.

— Только скажи, я пошлю к чертовой бабушке все эти дела. — Борис все еще стоял у края кровати, не осмеливаясь подойти ближе.

— Я многим тебе обязана, Боря, — будто не услышав его, продолжала Лена, — ты спас мне жизнь, хотя, признаться, логичнее мне было бы умереть, только не думай, что я неблагодарная. Я позвала тебя сегодня именно для того, чтобы отблагодарить тебя сполна за все, что ты для меня сделал.

— Я ничего не сделал, — Бориса испугал ее отрешенный взгляд.

— Ты спас мне жизнь, — повторила она. — В этой жизни я была гангстером. Женщина-гангстер — это так экстравагантно. Я определяла: жить человеку или не жить, у меня была своя мораль, свои мотивы и правила, у меня была власть. В следующей реинкарнации, если мне суждено еще раз явиться на свет Божий, я, по идее, должна быть ущемленным во всем изгоем, рабом. Я должна быть наказана за грехи.

— В следующей в чем? — робко спросил Борис.

— Реинкарнации, ты не веришь в переселение души? Хотя ты прав, все это ерунда, главное, что ты здесь, я хочу отблагодарить… еще не разлюбил меня, Боренька? Я хочу, чтобы ты взял меня, иди ко мне. — Елена поманила его, призывно улыбаясь. Борис не шелохнулся. — Ну что же ты, Боренька? — театрально обидевшись, прошептала она. — Я уже не привлекательная, подурнела и размордела, да? Поздно спохватилась, старая мерзкая нимфоманка, так?

— Ты по-прежнему чертовски обольстительна, — не кривя душой, выпалил Борис.

— Тогда почему ты медлишь? — возмутилась Лена. — Бери меня. — Она откинула одеяло.

Борис не поверил своим глазам: на ней было платье, роскошное вечернее платье мышиного цвета. Открытые плечи с окантовкой из черного кружева, симметричные кожаные вставки по бокам, остроугольный ромб из серебристой чешуи чуть выше пояса. Ни малейшего сомнения — это оно, платье "Клеопатра".

— По глазам вижу, ты узнал! — в безумном порыве воскликнула Елена. — Я и надеялась произвести фурор! — она вдруг залилась громким смехом. — "Клеопатра" избавит вас от проблем, — хохотала Елена. — Она сроду была скромна! Она себя недооценила. Принц в обличил садовника исполняет заветное желание своей возлюбленной замухрышки…

Лена прыгала на кровати и безудержно смеялась, ее хохот все более приобретал оттенок истерики.

— Ну что стоишь, иди же ко мне, дорогой, дорогой мой, — жестоко дразнила она Бориса, смеясь в лицо, — ты что, евнух? Когда же ты будешь мужчиной? Трахни суку! Трахни меня! Мы будем делать это под музыку. Тебе нравится эта музыка? Ну ты что, примерз, или у меня отморозило кое-что другое? А?

"Делай то, зачем ты сюда пришел", — скомандовал себе Борис. Он подошел к кровати, чтобы прервать сумасшедшие пляски, его руки дрожали, но путь назад был отрезан. Борис прыгнул на кровать, резко обхватил ее голову и накрыл ее лицо тряпкой. Хлороформ подействовал мгновенно. Лена потеряла сознание. У Бориса оставалось не так много времени, чтобы довести начатое до конца. Она лежала спокойная и красивая в платье "Клеопатра". Борис взглянул на нее. В его голове пульсировало прошлое, но сегодня он здесь, чтобы не потерять будущее. В сторону воспоминания, надо делать дело…

Действие хлороформа продержится час, не больше. Надо успеть, пока Лена не очнется. Борис спешил. Первым делом он повернул ручку громкости компакт-проигрывателя на максимум: гарантии того, что спецслужбы не понатыкали здесь подслушивающих устройств, не было, правда, начальник ЦСБ доложил ему накануне, что в резиденции чисто, однако было не то время, чтобы полагаться на его бойкие доклады. "Жучки" мог занести кто угодно. В последнее время здесь перебывало много разного народа. Одних психиатров человек тридцать. Так что пусть парни из БеСПеКи послушают музыку Штрауса, и даже суперсовременные звукочастотные фильтры не помогут им услышать что-нибудь другое. Он будет делать то, что задумал, осторожно, а главное — без малейших звуков. Борис знал на все сто, что выйти из игры можно только мертвым. Это знали все, кто играл в эту игру. На это он и рассчитывал.

Борис бесшумно отодвинул лжестенку, за которой находилась потайная дверь. О существовании черного хода знали только самые приближенные. За дверью — выход на тыльную сторону особняка. Вчера ночью, никого не поставив в известность, на свой страх и риск Борис побывал здесь. Он выгрузил из багажника двух покойников, мужчину и женщину, примерно такого же возраста, как они с Еленой, две пластмассовые канистры с бензином и маленький кейс, в котором находилось взрывное устройство. Весь этот душещипательный набор лежал теперь за дверью. Борис открыл ее и принялся за главное. Мертвецы пролежали за дверью всю ночь и утро. Неудивительно, что от них веяло трупным душком, но Борис затеял все это не для того, чтобы принюхиваться. Он на руках перенес мертвецов в кабинет. Он был твердо убежден, что только мертвые могут бескорыстно позаботиться о живых. Скоро он вынесет отсюда существо, которое носить на руках одно удовольствие, и если бы понадобилось пересортировать вручную сотню разложившихся трупов, он бы сделал это ради своей цели. Он сознательно пошел на то, что принято считать кощунством, можно сказать, его это терзало, но грех он взял на себя бесповоротно, хотя знал наверняка, что за счет двух усопших бедолаг въехать в рай не получится, но у него была сейчас иная задача — выбраться самому и вытащить из этого ада Лену. А там — Бог рассудит.

Он уложил покойников на пол плечом к плечу. Воткнул между ними взрывное устройство с часовым механизмом. Поставил рядом две канистры, напоследок снял с пальца свой титановый перстень с монограммой, поцеловал его и надел на средний палец своего "дублера". Все готово. А теперь — гори все синим пламенем.

Борис выругался про себя. Настало время уносить Лену. Он бережно взял ее на руки и понес к потайной двери, а вальс все играл. Борис не замедлил отметить про себя, что у этой музыки нет конца, а он все же надеялся на хороший финал.

Синяя "восьмерка" с крадеными номерами была в километре от особняка на Пушкинской, но услышать взрыв Борис не мог, он был за рулем, Лена лежала на заднем сиденье все еще без сознания. Борис имел намерение выехать из города, не нарушив ни разу правила дорожного движения. Легавые в большинстве своем люди, с которыми всегда можно прийти к компромиссу, но сейчас был тот случай, когда легавый и свидетель были одно и то же. Борис сжег за собой мосты, он покидал Киев, чтобы больше никогда сюда не вернуться. Он покидал Украину, чтобы выжить.

…Спустя два дня после взрыва и пожара, превративших резиденцию Матушки в испепеленные руины, Яраги Усманов, палач Координатора, телеграфировал в Грозный: "Бабушка умерла, завещание не оставила". Первая фраза зашифрованной телеграммы означала, что объект номер "два" ликвидирован, а вторая, что это произошло без его участия, и что выяснить, кто приложился к Матушке, не представляется возможным, слишком много у нее было врагов и завистников.

Аббат Бенито Потрезе, будучи не в состоянии отчитаться перед банкирами и братьями Ордена, морально подготовился к самому худшему, против него ополчились все. Резиденты иезуитов в Киеве не опровергли сообщение о кончине Родионовой. На фоне последней информации о ее сумасшествии весть о взрыве и пожаре в резиденции Родионовой не повергла в изумление даже особо впечатлительных братьев. Многие жалели аббата, заодно осуждая его легковерность, другие, кои преобладали, склонны были считать, что Потрезе доверился сомнительной особе не случайно, и инкриминировали ему соучастие в мошенничестве. Кардинал Пински превзошел всех в неистовстве, требуя от генерала Ордена самого сурового наказания для аббата.

До последнего момента аббат не верил, что Пински решил так жестоко обойтись с ним. Потрезе записался на аудиенцию к кардиналу, благословившему его на деяния, а теперь втаптывающего его в грязь безжалостнее всех. Он пошел к кардиналу не за тем, чтобы вымаливать снисхождение, Потрезе хотел посмотреть ему в глаза.

— Падре, ведь вы же прекрасно знаете, что я не заработал на этом ни гроша, как вы можете обвинить меня в нечистоплотности? — с горечью говорил аббат. — Только благодаря вашей протекции я добился финансирования проекта, а теперь вы прилагаете максимум усилий, чтобы упрятать меня за решетку.

— Я должен так поступать, Бенито. Неужто ты рассчитывал, что в случае фиаско я буду действовать иначе? — Наедине с аббатом кардинал позволил себе быть откровенным. — Я знаю, ты пришел ко мне не для того, чтобы упрекать, ты пришел искать поддержки в решении твоей участи, ведь так? Так знай, я не протягиваю руки потенциальному утопленнику. Они норовят тащить ко дну за собой, к тому же я никогда не питал иллюзий по поводу твоего проекта, я с самого начала знал, что это скользкая авантюра, и вас предупреждал.

—Живо вы открестились от меня, — аббат был подавлен, слова застревали в пересохшем горле, — вы не… негодяй, представляю, какой обузой я стал для вас, признайтесь, ведь вы бы совсем не обиделись, если б я нарушил Божью заповедь и наложил на себя руки?

Кардинал ответил не сразу, для него смерть Потрезе действительно была наилучшим из всех исходов. Кардинал уже научился спокойно реагировать на подобный радикализм… Когда речь идет об интересах Ватикана… Хотя нет. Пински не обманывал себя на этот счет. Речь шла о его интересах. В особых случаях высокопоставленные братья умели закрывать глаза не только себе, они способны были ввести в заблуждение кого угодно, вплоть до Конгрегации святой канцелярии. Определенные моменты в деятельности Ордена требовали особой предосторожности. Не исключалась возможность принятия непопулярных мер, крайней из которых было устранение лиц, чьи действия наносили непоправимый ущерб интересам Ватикана.

Пински знал, что последний такой приказ прозвучал из уст генерала Ордена очень давно, так давно, что уже стал историей. Было достаточно других средств, с помощью которых достигалась цель. Даже наличие неопровержимых доказательств мошенничества аббата не послужило бы мотивировкой для его умерщвления. По большому счету, живой аббат мешал только кардиналу Пински. Будь Потрезе мертвым, у Пински сразу бы отпала нужда отстаивать свой авторитет. Высокопоставленные братья были осведомлены, что протекцию составил именно Пински. На кардинала косо смотрели, и это было невыносимо. После стольких лет беззаветного служения ставилась под сомнение его репутация. Дело о растрате оставалось открытым, но эта история было бы сразу предана забвению, если бы не стало главного се героя, это избавило бы кардинала от необходимости оправдываться самому, а так этот прохиндей может втянуть в неприятности и его, кажется, он уже пытается это сделать, коль явился сюда.

— Да, это грех лишать себя жизни, — сказал кардинал, — но такой же грех вводить в искушение других, доводить других до антигуманных действий по отношению к вам, Бенито, а потому, скажу вам честно, — я бы отпустил вам этот грех, из двух зол выбирают меньшее. Чтоб не быть голословным, я даже готов помочь вам.

Помощь материализовалась тут же. Она заключалась в крохотной ампуле, которую он достал из самого неожиданного места — из его нательного креста, увенчанного большим александритом и являвшегося одновременно со своим обычным предназначением хранилищем для яда. Пински надавил на камень, александрит сместился в сторону, и кардинал извлек из лунки ампулу. Он протянул ее аббату.

— Дорогой Бенито, я не настаиваю, это ваше решение. Действие мгновенно, это снимет вашу головную боль.

Потрезе вышел от кардинала с пустой головой и зажатой в руке ампулой. Спустя неделю он готов был сделать это с собой. Если бы не одно обстоятельство — он бы сделал это.

О проблемах аббата узнал его давний почитатель дон Петручче. Выслушав Потрезе, он предложил ему свою помощь. Дон Петручче пообещал употребить все свое влияние, чтобы священник не подвергал себя собственноручной экзекуции. Результатом хлопот дона было решение генерала Ордена об отправке аббата миссионером в Центральную Африку. Все ж лучше жить в Африке, чем умереть в Риме. Ну, а дон Петручче, после того как помог, чем мог, аббату, приобрел убеждение, что в России мошенников хватает.

Небольшое уютное ранчо, затерянное в живописных лагунах и коралловых рифах Индийского океана, упрятанное в непроходимых зарослях тростника и гигантской листве финиковых пальм, озарилось розовым светом восходящего солнца. Рассвет на Мальдивах всегда стремителен. Свет безжалостно вытесняет тень, и пекло в считанные секунды расправляется с утренней прохладой. Из дома вышел черный от загара мужчина в белых шортах и легкой поступью направился к пестреющей ярким многоцветьем полянке перед ранчо. Здесь, у подножья потухшего вулкана, он возделывал цветник. Пришлось поспорить с тропическим солнцем. Избыток тепла он разбавил обильным поливом. Цветы прижились и расцвели. У него уже вошло в привычку приходить сюда ранним утром и любовно ухаживать за ними. А особенно за своей любимицей Еленой. Так он назвал одиноко цветущий красный тюльпан. Поначалу тюльпан рос вялым и слабым, малейшее дуновение океанского бриза клонило его к земле. Но человек был упорен. Теперь цветок твердо стоял на стебле и жадно впитывал свет раскрывшейся чашей своих лепестков.

Три года робинзонства для Бориса стали самыми счастливыми годами его жизни. Его ни разу никто не потревожил. Все получилось. В Киеве его и Елену считали мертвецами. Взрыв не оставил от дублеров и малейшей надежды на идентификацию. Огонь похоронил ее навсегда.

Найденный на месте жуткого пепелища титановый перстень с монограммой, неуязвимый даже при таких температурах, был опознан. Киев содрогнулся от ужасной вести о свершившемся покушении на верхушку империи Матушки. Отцы конкурирующих группировок незамедлительно начали передел. Паника, охватившая структуры Матушки, помешала спокойно сесть и разобраться с документацией и бухгалтерскими книгами. Лисовского упрятали в СИЗО по подозрению в сокрытии налогов и мошенничестве. Потом выпустили, но он и не помышлял поднимать дело, возвращать утраченные позиции. Его подмяли под себя новые люди.

Двадцать миллионов долларов — не иголка в стоге сена. Именно такую сумму Борис положил себе в карман, помахав ручкой Украине. Двадцать миллионов! Их искали. Но даже бухгалтера понятия не имели, с кого спрашивать.

Перед тем как исчезнуть, Борис протолкнул одну сделку с зарегистрированным в Хорватии совместным предприятием. Контракт по поставке в Киев мясной продукции. Предоплата в размере двадцати пяти миллионов долларов была произведена, после чего иностранная фирма перестала выполнять условия договора, заявив о банкротстве. Она отвечала по закону до полного судебного разбирательства лишь своим уставным капиталом в десять тысяч долларов. Остальные деньги уплыли вместе с фирмачами. У аферистов осело пять миллионов без десяти тысяч. Двадцать миллионов Борис снял со своего счета в одном из банков Цюриха. Его подельники-хорваты не претендовали на эти деньги.

Борису оставалось их потратить, что тоже было нелегко. Ранчо на Мальдивах обошлось ему в два миллиона. Для сообщения с материком Борис приобрел три катера и быстроходную двухпалубную яхту, что стоило ему еще полтора миллиона. На всякий случай, а случаи, как известно, бывают разные, на вертолетной площадке возле ранчо всегда готовый к вылету стоял вертолет. Затем Борис обзавелся трехэтажным особняком в Бомбее с двухъярусным гаражом под домом, где парковались шикарный красный кабриолет "мерседес" и черный "ламборджини" ручной сборки. Все это стоило много, но почти столько же у него осталось.

Борис, отпустивший пышные усы, и его прелестная супруга назывались теперь Ильей и Ритой Бергман.

Размеренный уклад жизни этих австрийцев был не похож на привычные представления о жизни богачей. Бергманы жили уединенно. Они были не так молоды, чтобы предаваться плебейским развлечениям. Этим все объяснялось. В бунгало Бергманов был лишь один желанный гость, который, бывало, месяцами гостил у них — обезьяноподобный, с высохшей желтой кожей Чанг Жу, едва говорящий по-немецки, восьмидесятилетний китаец-лекарь, волшебник иглоукалывания.

Охотников подглядеть в замочную скважину на двери гнездышка Бергманов не было. Судачили, что миллионерша на сносях и вот-вот родит. Да, это было правдой. Ее душа на Мальдивах понемногу успокоилась. Она была беременна и не меньше Бориса хотела заиметь маленького.

Борис был счастлив. Из ранчо вышла его Елена. Она потягивалась. Видно, только проснулась. Он посмотрел на любимую, посмотрел на красный тюльпан, посмотрел на ясное небо, с которым у него были особые отношения. Посмотрел на потухший вулкан, утопающий в красках тропической экзотики. Вулкан потерял былое величие, от него больше не исходила угроза… Но кто его знает, исходила ли угроза для Елены и Бориса от человека, который вот уже больше месяца наблюдал за ними в бинокль, прячась за камнями у самой вершины потухшего вулкана.

1995 год

Content

Ераносян Владимир
Крестная мать

90-е годы. Киев. Украина

Рим. Ватикан

Севастополь. Крым

Россия. Москва

Киев. Украина

Севастополь. Крым

Крым. Ялта

Много лет назад. Страна в Западной Европе

Москва. СССР

90-е ГОДЫ