Александр Иванович Аборский

Год веселых речек

[Повесть]

Глава первая

Кто не завидовал Тагану Мурадову: командировка в родные места. Сам просился в министерстве. И вот — апрельское прозрачное утро долины Мургаба.

Вначале собирался повидать кого следует в городе, потом в меру сил отбиваться в колхозе от знакомых и родичей, а тем временем продвигать свое, сокровенное. Не без причин же Таган рвался сюда. Научный труд — основное в его занятиях последних лет — был связан с оазисом; да еще, признаться, интересовал Тагана один адрес, из-за которого и пришлось ускорить выезд. Точного адреса пока не было, но неужели, думал инженер, мы не сможем сыскать человека в своем отечестве.

Обязательными для начала были встречи в водхозе, в райкоме партии; кроме того, надо зайти к младшему брату Мереду, машинисту на железной дороге.

Поезд прибывает без четверти девять. Куда еще удобней. Отослать с шофером чемодан в водхоз, к Каратаеву, а самому по пути заглянуть в райком.

Секретаря в райкоме не застал, тот успел укатить на сев. Ну теперь — к своему учителю Каратаеву. Шофер доложил ему, как ашхабадский гость распорядился на вокзале, и Каратаеву едва ли понравился такой оборот: с первых шагов ученик обходит его.

Кажется, Таган не ошибся. Начальник водхоза Акмурад Каратаев был у себя и ждал, на лице его лежала тень досады. Вдобавок одолевали телефонные звонки. Он брал трубку:

— Да, Каратаев. Слышал, слышал я ваши песни, да где ее возьмешь. Ни капли. Канал для целины. Знаешь, некогда мне переливать из пустого в порожнее. Могу дать совет: не разбазаривай драгоценную влагу.

Из года в год повторяется одно и то же: сев хлопка и — со всех сторон — воды, воды! Привыкаешь. Это раньше, бывало, даже ночами в постели только и думалось о нехватке воды. Иное нынче заботило Каратаева. Да и корень сейчас уже в ином, и цена твоему умению и опыту другая. Кстати, с чем вот еще инженер Мурадов? Все та же научная работа, в которой парень, похоже, основательно увяз? Ну и заодно, как это у них называется, «подтолкнуть»?..

Вчера, получив телеграмму, Каратаев обрадовался: едет парень знакомый. Думал, с поезда запросто явится на дом, а Таган даже учреждение обходит. В райком! Понятно: персона. Давно ли здесь, на Мургабе, учился вычислять секундолитры, навытяжку стоял перед учителем, смущался, когда приглашали на плов. Нет, брат, нечего тебе заноситься; жизнь ставит вопросы, каких твоя теория не распутает. Обиделся, что не встретили, так ведь учителя постарше учеников… Послали на вокзал машину, честь оказана, а если пренебрегаешь гостеприимством, то горевать не станем.

Зазвонил телефон, и он процедил сквозь зубы:

— Да, Каратаев… — Постучали в дверь. — Да, войдите. — Он прикрыл трубку ладонью. Дверь отворилась, он увидел Мурадова и своего заместителя Иванюту, протянул руку, указал на кресла и опять в трубку: — Милый мой, верю: питомник жаждет! Но не могу же я прыгнуть выше себя. Давай реально оценивать вещи. Хлопок — наше богатство и сила!..

Кабинет пыльноват, но выглядит нарядно: ковер во всю стену. Не жарко, между тем в боевой готовности, слева от начальника, вентилятор. Начальник стал еще благообразней, еще чуть потучнел.

Он тоже время от времени кидает взгляд на Мурадова, не находя в нем особых перемен. Рослый, широкоплечий, держится подчеркнуто учтиво. Но за личиной скромности наметанный глаз угадывает спокойную уверенность, нечто заставляющее районщиков насторожиться.

— Слушай, друг мой, — заканчивал Каратаев тяжбу с питомником, — жара-то пока детская… Позвони через недельку.

Он опустил пухлую руку на стол и подался вперед.

— Ну, рад приветствовать, хоть и сердит на вас с министром. Вы в Ашхабаде совсем забыли, что такое гостеприимство. С министром мы однокашники, ты — земляк, а приехал я к вам зимой и, кроме бумажек, ничего не видел. Понимаешь, Анатолий, — он круто повернулся к Иванюте, сидевшему поодаль, — чайника зеленого чая не выпил с ними.

— Увы! — Мурадов словно в оправдание поднял над столом тяжелую и прочную папку, которую держал при себе, видимо, не доверяя чемодану. — Такой уж разнесчастный мы народ: до конца дней своих не избавиться нам от бумаг.

— Да-да, только сперва позавтракаем — вон уж одиннадцатый час.

— Я завтракал в вагоне.

У Каратаева губы передернулись легкой усмешкой, и он выразительно подмигнул Иванюте.

— Ну что ж, ты — наше начальство.

— Никогда ничьим начальством не был. Ученик, помощник — согласен… — Мурадова явно тяготил разговор. — Вы со мной как с ревизором, так уж доложу вам сразу, — начал он, все еще смущенный. — Я нуждаюсь в дополнительных данных для работы, о которой вы знаете. Вот попросился сюда: заглянуть на гидропосты, проехать по каналу, в пределах Мургабской долины. Кстати, это ведь мой родной оазис, отчий дом… — свел он к личному и все же умолчал о самой сокровенной цели своего приезда.

— Ровнее, джигит! Идем, как говорится, по расписанию.

Мурадов отмахнулся от благодушной каратаевской реплики.

— Поручили мне и кое-что из текущих наших дел. Ну, например…

— Мертвая падь, не так ли?.. — снова перебил его Каратаев.

— И это.

Все знали, как ревниво относился местный водхоз к идее заполнения котловины близ джара[1]. На джаре задумано поставить небольшой подпор; но сейчас едва ли следовало вдаваться в подробности. Таган лишь вскользь упомянул: проект подпора готов, утвержден (чертежи лежали у него в кармане), а договориться обо всем остальном удобнее на месте. В любом случае не откладывая надо начинать сооружение подпора. Связи с Каракумстроем он, Таган, берет на себя.

Вот так молниеносно решалось, на зависть учителям. Но разве такая скоропалительность не отдает прожектерством, если не ребячеством? Каратаев мог позволить себе усмехнуться над безапелляционностью суждений, однако разговор на том еще не кончился. Зачем-то Каратаев принялся жаловаться на плачевное положение водхоза: мало мелиораторов, мало топографов, а как без них вести съемку? Повсюду торопят с дренажем, село требует лотков, дождевальных машин — да тут хоть бы с обычным-то поливом управиться. Вот, между прочим, лотки и гибкие шланги по двум колхозам. Пожалуйста, полюбуйтесь. Это уже Иванюта. Придвигает к Тагану некие схемы, но тот невнимателен к ним. Курит, даже отворачивается, сощурясь, точно что-то забыл и пытается вспомнить.

— Взгляни же, взгляни. Полюбуйся новинками в твоем Кумыш-Тепе; а это — по соседнему колхозу, — в тон заместителю говорит Каратаев. — У Героя Мергенова и вашего Чарыяра спланировано так, что впору детей учить по их планам. Жаль, силенок маловато!..

— Я понимаю вас. Я сегодня буду там, увижу.

И опять Таган сидел, как бы дремля, совершенно — уже до неприличия — поглощенный собой; но, оказывается, и разбудить его не составляет труда. Он слышит еще жалобы на недостаток кадров в селе, затем слышит, точно издалека, упоминаемые имена и среди них имя Лугиной.

— Ольга Ивановна! — подхватывает он. — Вы об Ольге Ивановне Лугиной?

— Ну да, говорю тебе, топограф из экспедиции. А ты разве знаешь ее? — Каратаев не понимает, что так взволновало инженера. — Но Лугина эта, как все прочие, у себя занята.

— Чем же она могла бы помочь? — спрашивает Таган.

— Чем? Видишь ли, — Каратаев приосанивается, — у нас же из мыслей нейдет джар. Любой ценой хотим осуществить давнюю мечту народа. Создать водохранилище. Ты читал мою докладную?

— О джаре потом. Съезжу, осмотрю, и тогда уж… А Лугина, я спрашиваю, в городе?

— Еще не уехала, — подсказал сбоку Иванюта.

— Где?

— За мургабским мостом… Общежитие изыскательской партии. Шофер мой знает. — Каратаев недоволен течением беседы, даже обижен.

— Так вот, — не обращая на это внимания, заканчивал Мурадов. — Я поеду в Кумыш-Тепе, а вы побывайте в южной части района. Будем двигать сообща, по всему фронту. В субботу я снова у вас.

В сопровождении Иванюты он покинул кабинет, а Каратаев как сидел, так и пристыл к столу, уставясь в одну точку. Ничего дурного, разговор как разговор, но впечатление осталось такое, что Таган бесцеремонен и словно бы таит что-то, не договаривает.

И тут впервые у Каратаева внутри дрогнула какая-то струна, даже засосало под ложечкой.

Раньше сам он гремел на собраниях, и, перед приходом аму-дарьинской воды, проповедовал коренные новшества, но так, будто все это еще далеко, только медленно надвигается. Теперь же точно глыба нависла над водхозом и надо ее сдвинуть.

Опять экзамен. Сколько их было за пятьдесят четыре года — не сосчитать. Критикам всегда легче, да ученик, положим, в открытую не критикует. Он, собственно, ничем и не блещет, только пыжится. Взял манеру прижимать к груди оранжевую папку, точно сокровище, которым намерен облагодетельствовать человечество. А сам небось уже забыл свои научные проблемы, кинулся к девчонке. Запрячь бы его в районную арбу и послушать, что запоет. Теперь любой выскочка разглагольствует о косности Каратаева. Да Каратаев-то первым в Туркмении вводил бороздковый полив! Ты еще не родился, Таган Мурадов, когда Каратаев дрался с басмачами…

В кабинет вошел Иванюта, — кажется, приунывший.

— Ну-с, скачали гостя к Лугиной.

— Гм… Не взял машину? И прекрасно. Едем на Уч-Тараз, Анатолий Федорович, проветримся малость. — Каратаев решительным жестом собрал бумаги и сунул их в ящик стола.

Глава вторая

Спустя полчаса водхозовцы мчались мимо белых домиков и пыльных деревьев, отбрасывавших негустые тени. Миновав мазанки с плоскими крышами и ровные коробки трехэтажного микрорайона, выехали на простор.

— Ишь как встрепенулся молодчик, едва услышал про Лугину! — Каратаев хлопнул заместителя по колену и прищелкнул языком. — Не романчик ли там, а?

— Кто знает, — угрюмо буркнул Иванюта, размышлявший о том, как бы им с начальником не поплатиться за неурядицы с поливами. Ничего еще не известно, только предчувствие неприятное, а он человек немолодой, семейный…

— Я хотел позвать гостя на Уч-Тараз, к Сары-ага, на уху с диким луком, — прервал его мысли Каратаев. — Воображаю, как бы раскипятился. Он терпеть не может старика Сары: тот, видишь ли, был когда-то муллой. Ну был. Ископаемое, конечно, однако… прелюбопытное ископаемое. Сколько от него услышишь! Вот, кстати, известно ли тебе, как строилась верхняя плотина?

— Ей, старушке, около семисот лет, — скучным голосом сказал Иванюта, глядя на поле, окаймленное арыками.

— Я читал в одном журнале…

— А ты не читал вчера в газете, как разделали бухарцев? И, честное слово, за то же самое, за что и нас не хвалят. Расписали как по нотам. — Болтовня начальника раздражала Иванюту, и он пытался отвлечь Каратаева от исторических тем.

— Ну, ну! — благодушествовал тот. — Только без покаянных молитв. У нас пока не хуже, чем у других, клянусь. Вот так, заместитель, жалкий пессимист! Послушай-ка о плотине…

Речь шла о временах, когда правил некий султан, и он велел ставить плотину. Его прислужники сгоняли на стройку народ, надсмотрщики орудовали плетьми. А тут парень, землекоп, влюбился в дочь главного надсмотрщика, и она в парня, конечно. Ночью привела его к себе в дом. Стало светать, надо уходить парню — не пускает. Он боится наказания, а она свое: «Султану нужна плотина, мне — твоя любовь. Побудь еще денечек, потом мы найдем выход». И так вот прожил парень у нее три дня, а на четвертый она говорит: «Теперь надень халат и папаху моего отца, вымажь белому коню бок черной краской, садись верхом и — прямо на стройку, кричи: „Повеление султана! Бросайте работу, расходитесь по домам!“»

Сказка показалась знакомой. Ну, естественно, неразбериха: на белом или на черном коне проскакал всадник? Все же Иванюта слушал до конца. Парень взбулгачил всех на берегу, работу бросили, а река закипела паводком. Вода обрушилась на недостроенную плотину и чуть не смыла самого султана и надсмотрщика, подоспевших к месту бедствия. Султан усмотрел тут волю неба: стало быть, плотина не угодна всевышнему. И больше не удерживал народ, разбегавшийся по домам. Плотину достроили уже при другом султане.

— Забавно, забавно, — сухо заметил Иванюта. — Но, знаешь, товарищ начальник, откровенно говоря, Таган мне сегодня не понравился: что-то темнит.

— Опять заныл! Не терплю паники, — загорячился Каратаев. — Пойми, чудак, им по чину положено — указывать, поучать. Да он еще со своей оранжевой папкой… совсем уж воспарил. Полный учет водных ресурсов с перспективами Каракумского канала, — допустим, полезный замах, никто не спорит, но на открытие едва ли тут можно претендовать. Сбалансировать запасы, дать рабочий прогноз, в сущности, наше коллективное дело, не так ли, Анатолий Федорович? Наш хлеб, черт возьми! Опыт сельских мирабов, их наблюдения над малыми плотинами. Как ты ни кичись, из арыка никуда не вылезешь. Ах, теоретики, ах, пророки из министерских канцелярий!.. Но чего ты-то всполошился? Ведь не сидим сложа руки, мотаемся по колхозам… На словах у них каждый — новатор, на словах все — раз, два и готово. Мы вот еще поглядим, как сам-то потянет с джаром. Завязнет, ног не вытащит, и гонор с него мигом слетит. Надо, брат, реально мыслить, а не порхать в облаках…

В стороне показались дуплистые карагачи и кибитка, крытая войлоком. Над ее округлым верхом вился дымок.

— Свернем на минутку, — сказал Каратаев.

— Зачем? — недовольно возразил Иванюта. — Только время терять.

— На ми-нут-ку! Сары-ага обещал мне раздобыть старинную рукопись, чуть ли не пятнадцатого века. Величайшая ценность. Мой ашхабадский родственник, историк, говорит, что тоже достал у какого-то меджевура[2] подобную вещицу и продал в академию, за двести рублей. По его словам, даром отдал, из любви к науке. Я-то не из-за денег, так, для себя… И сколько же у нас добра зря пропало! Страшно подумать: не уцелели даже рукописи Махтумкули и Кемине. Мы словно бы только теперь прозреваем, обращаемся к родной истории, к документу… Ну вот и Сары-ага.

На шум мотора вышел из войлочного жилья старик в потрепанном темно-лиловом халате. Халат болтался на нем, как на палке. Прищурясь, Сары разглядел начальство, не спеша запахнул халат на груди. На безбородом лице заиграла улыбка, Сары почтительно склонился и забормотал обычные приветствия.

— Пожалуйста, пожалуйста. Гостям всегда рады.

— Да мы на минуточку. — Каратаев между тем вылез из машины. — Слушай-ка, почтеннейший, где же, наконец, обещанное?

Сары-ага опустил глаза, подвигал губами, как бы припоминая, что он мог обещать, но сейчас же снова взглянул со своей неизменной улыбкой.

— A-а, понимаю: рукопись? Она уже в надежных руках. Вскорости будет у меня, у меня — все равно что у вас.

— Точней, когда же?

Старик уставился в землю, соображая, и не без некоторой значительности произнес:

— Дней через десять.

— Поедем, Акмурад! — попросил Иванюта и с раздражением подумал: «Водит, шельма, начальника за нос, а тот верит басням».

— Как «поедем»? — всполошился Сары-ага. — Уха готова. Я соменка поймал. Давайте, давайте, без разговоров!

Из кибитки в самом деле тянуло ухой. Каратаев повернулся к Иванюте и бодро сказал:

— Чуешь, с диким луком! Зайдем, Анатолий, Ведь не завтракали.

Глава третья

Так просто все оказалось: она в городе… Эти водхозовцы действительно молодцы. Только учитель все же размяк. Неспроста в министерстве трунят над его пристрастием к позеленевшим монетам. Может быть, райком проглядел человека? И каков вообще здешний первый секретарь, с которым придется не раз встретиться?

Никуда не сворачивать. Прямиком — в общежитие изыскательской партии, к брату успеется.

Путь лежал через железнодорожную насыпь и деревянный мост. С моста Таган видел, как по воде плыли рыжие пучки травы. Странно: когда-то Мургаб казался величественным, да и мост — немалым. Возле вон той ветлы купались, а дальше — белое здание школы… В какое-то мгновение Таган определил, что поток под мостом сильней, чем положено ему быть весной, до таяния снегов у истоков реки. Сейчас поток достигал тридцати кубометров в секунду. Невиданно! И вдруг Тагана осенило, он даже рассмеялся. Как это сразу не сообразил: ведь перед ним уже не Мургаб, не та древняя речка, упоминаемая историками всех государств Средней Азии. Каракумский канал провели поперек Мургаба и Теджена. Их «зачеркнули». Древняя речка перекрыта выше городских мостов, сам же готовил проект перекрытия; а здесь — одно из ответвлений канала.

Прибрежные ветлы, на которых Таган задержал взгляд, снова вернули его к мысли о Лугиной. Только под Москвой, в некое памятное воскресенье, были сосны…

Четыре года назад, осенью приехал из Москвы профессор Иван Никитич Лугин, и они познакомились. Иван Никитич читал курс в университете и вел семинар у них в институте. Сошлись они сразу же, как только Лугин с женой появились в Ашхабаде. Жена страдала почками, ей давно врачи предписывали сухой жаркий климат, а где, как не в Туркмении, сухая жара. И байрам-алийский санаторий под боком. Короче, профессор решил совместить академические занятия с лечением жены. Все как будто устроилось, комнату дали им в общежитии, но профессорша совсем расхворалась, и Ивану Никитичу стало не до лекций. Лекарства, вызовы врачей по незнакомым телефонам — сплошная мука. И тут-то судьба послала им соседа, черномазого носатого парня с дремучим чубом. Лугин острил в кругу университетских коллег: дескать, аллах прикрепил к ним на полгода ангела-хранителя.

Ангел особых нагрузок не нес, как сам он признавался поздней. «Арбуз или сумку винограда с базара, за их деньги, в аптеку по пути забежишь — велика важность!»

Он, правда, уступил свою комнату Лугиным, сам ночевал у друзей. Но время не стоит на месте; прочитан курс, принят зачет по семинару, подлечилась больная — и москвичи отбыли восвояси.

После института Таган проектировал гидроузлы. Выбрался однажды зимой в Москву и навестил Лугиных. Встретили его как родного и потребовали переселиться из гостиницы к ним. Там он познакомился с их дочерью, о которой понаслышке знал еще в Ашхабаде.

Помнится, со стариками чаевничали за круглым столом, вдруг распахнулась дверь — и в шубе, в заиндевелой шапочке вошла высокая девушка, раскрасневшаяся от мороза, и с удивлением уставилась на гостя. Он неловко вскочил, загремев посудой, а Лугин повернулся к дочери, хотел представить его.

— Не говори, не говори! — предупредила она. — Это Таган. Я вас узнала… Я столько слышала! Вы откуда взялись?..

Ольга сняла шубу, бросила на стул и села, но в соседней комнате зазвенел телефон, она убежала и засмеялась там беспечно.

Утром у Ольги был институт, после обеда кружок или лыжные соревнования, а если остается дома, к ней являются студенты. Гость мало видел ее, бродил по Москве со стариком Лугиным, а чаще один.

В воскресный день ездили за город целой группой, девчата и парни. Катались на лыжах с горы. Не привыкший к снегу и лыжам туркмен пускался напропалую, изо всех сил стараясь быть не хуже Олиных друзей, и его приходилось выволакивать из сугробов. Запечатлелось в памяти именно это: всякий раз, когда девушка нагибалась над Таганом и стряхивала снег, странно менялись, темнели ее голубые глаза. Она притворно хохотала над беспомощностью парня, а в глазах не было смеха, чудилось что-то совсем другое.

Накануне отъезда провели вместе вечер. Ходили в Большой театр, на «Годунова». Опера потрясла Тагана. Домой возвращались морозной ночью с яркими звездами в вышине. И молчали.

Уехал Таган с грустью, как будто покинул самых близких людей. Долго стоял у замерзшего окна, смотрел на прощальные огни московской окраины и повторял про себя стихи Молланепеса.

Время притупило многое, и думалось о той зиме как о чем-то хоть и недалеком, но безвозвратном. И вот дочка Лугиных здесь. Не написала ничего. Не сообщила. Только отец уведомил в письме, и то мимоходом, о ее отъезде в Туркмению. Затем, чуть ли не случайно, уточнилось: Мургаб.

На тихой улице Таган остановился у ворот, толкнул калитку и очутился во дворе с отцветшими абрикосовыми деревьями. Поднялся на веранду, распахнул дверь — и навстречу ему выбежала загорелая, в легком цветном платье Ольга. Она увидела его в окно, когда он брякнул калиткой.

— Таган! Но как вы нашли? — спрашивала Ольга, ведя его узким коридорчиком в свою комнату.

— А вы почему скрываетесь? Ни строчки мне.

— Ах, как здорово! Проходите, садитесь, — приглашала Ольга, не обращая внимания на его сетования.

— Вот на след напал, топаю сюда, а сам думаю: может, не забыла еще, как я носом пахал распрекрасные русские снега, — сказал он, оглядев комнату и несколько освоившись.

— Да это же просто колдовство! — Она схватила со стола широкий лист ватмана, бросила Тагану на колени. — Взгляните!

На листе рисунок карандашом: белая косая горка и сверху дерево.

— Догадайтесь! — с непонятным восторгом и почти уже сердясь приказывала Ольга.

— Сосна, — тихо сказал Таган.

— Мы же от нее отъезжали вот так — смотрите, смотрите! И через крутой перепад. И вы твердили весь день, что больше всего на свете любите сосны.

— И кувыркался как щенок… А сейчас шел и думал… Странно! — недоумевал Таган.

— Я еще на прошлой неделе, когда приезжала в город, сделала набросок, — сказала Ольга. — А вчера вечером чуть поправила. Ах, довольно о пустяках!.. — неожиданно переменила она тему и, отобрав у Тагана рисунок, швырнула его на стол. — Вы сюда надолго? Перекраивать божий мир? Кажется, так вы в Москве однажды выразились?

— Я собирался мир перекраивать? Сколько обещаний направо и налево! — подосадовал на свое легкомыслие Таган. — Нет, я пробуду здесь месяца полтора, и цели у меня шкурные; разжиться материалом. Занят буду цифрами, статистикой, а вовсе не пересозданием мира.

— Угу. Прямо как в сказке: взял и пришел! — ворковала девушка, не вникая в его слова. — Папа вам обо всем написать порывался, да я не велела. Папа думает — маленькая, мне помощь нужна. Но, видите, я и сама отлично устроилась… — Она пробежала взглядом коридорчик за открытой дверью и комнату с чистыми стенами и окном в сад. Ближе к двери стояла железная кровать, у окна стол, два стула — и все.

— Давно вы здесь, Оля, и где именно?

Их экспедиция сейчас в пустыне, по ту сторону канала. На изысканиях. Каракумская целина. Земной простор и небо как на полотнах Верещагина. Старики, понятно, ворчали, собирая ее сюда, но разве это плохо: самостоятельная работа. Захотелось побывать в Средней Азии, не век же торчать в Москве. Мир велик, надо побольше увидеть своими глазами. А в Москве заплесневеешь от дождей, заключила Ольга. В город она приехала всего на два дня, завтра ранехонько опять в пески.

— Изыскания под новые совхозы? Чья экспедиция?

— Скобелева.

— Внушительно.

— Еще бы. Сергей Романович мировой старик. Мы хоть и ссоримся с ним, зато у него есть чему поучиться. Вы к нам не завернете, к Сергею Романовичу?

— Туда — вряд ли, но его и вашего гидрогеолога Сахатова я непременно повидаю, тоже в корыстных целях… У меня еще служебное небольшое задание…

— По джару? Я слышала. Видите, я уже в курсе ваших дел. Меня даже просили помочь со съемкой. Жаль, в экспедиции такая нагрузка! Ни за что генерал не пустит. Это мы Сергея Романовича так зовем, — пояснила Ольга. — Но скоро сдадим большой квадрат, тогда…

— Непременно! — подхватил Таган. — Во-первых, джар вблизи села Кумыш-Тепе, это моя родина, у меня мать там и дедушка. Я гостил у вас в Москве, и вы погостите у нас; а во-вторых, помогите со съемкой. Водохранилище-то мы — побоку!

— Как? — удивилась Ольга. — Каратаев с Иванютой грезят о запасах воды…

— Да, да. Исправлять ошибки природы — разумеется… Но исправлять расчетливо, без опрометчивости.

— Каратаев уже, верно, жалуется на ваше равнодушие. — Таган поразился проницательности собеседницы, а Ольга продолжала: — Человек он интересный, археологией увлекается. Этакий главный хранитель местных курганов.

— Лорд-хранитель барханов, — не удержался Таган.

— Ну вас! Грех смеяться над старшими.

— Каюсь. Тем более что он учитель мой, и я обязан ему многим.

— Он обещал свозить меня в Байрам-Али, показать редкостный мавзолей, кажется Санджара, но мне все недосуг. А в Байрам-Али ведь мама лечилась?

— Да. Оля, может, вам и сейчас недосуг, а я отнимаю у вас время?

— Что вы! Я так рада, сегодня такой день — у меня столько неожиданностей! Перед вашим приходом получила письмо от Сени Завьялова, он, помнится, тогда же приезжал, когда вы гостили у нас. Был застенчивый парнишка, а сейчас — Арсений Ильич, фу-ты, ну-ты — крупный железнодорожник. Он будет здесь. Ой, я совсем растерялась. У меня ведь переговоры с Москвой заказаны. И чаю я вам даже не предложила…

Выяснилось, что ей надо торопиться, чтоб не опоздать на переговоры. Уже на улице Ольга сказала:

— Вы извините, Таган, и если вечером свободны…

— Вечером буду в Кумыш-Тепе.

— А когда еще попадете в город, загляните, ладно? Я сюда часто наведываюсь.

— Лучше вы — к нам.

— Да вот схлынет там, и приеду.

Он проводил ее до почты, из автомата позвонил в тепловозное депо. Ну конечно: Меред Мурадов в отъезде. С Мередом вечно так. Но этот никуда не денется, решил Таган и, накупив сластей для сельской детворы, с попуткой машиной отправился в Кумыш-Тепе.

Глава четвертая

Джемал-эдже в просторном домотканом платье стояла у курятника, когда перед ней появился сын. Она вскрикнула, уронила сито с ячменем, куры закудахтали, захлопали крыльями.

— Таган-джан, ягненок мой! — лепетала мать, положив на плечи сыну руки и припав к его груди. Таган поддерживал мать и осторожно отстранял ее голову. Спросил, где дедушка. Должно быть, на огороде, отвечала мать сквозь слезы.

Ребятишки обступили гостя тесным кругом, подхватили его чемодан, оранжевую папку и потащили через веранду в дом.

Около темного покосившегося сарая прыгала над землей косматая папаха и взлетала грязь, выбрасываемая лопатой; Сувхан чистил хауз — обширную яму, в которую стекала зимняя и весенняя вода. Она питала огород, самотеком разливалась по грядкам, лежавшим ниже хауза. Над ними возвышался холм. Снега нынче за зиму выпало мало, дожди шли редко, и хауз пересох. Сувхан гадал по приметам, скоро ли пройдут дожди, и на всякий случай углублял яму. Сейчас он услышал шаги, вылез из ямы, встал во весь рост.

— Сын мой!.. — зычным басом загремел старик и смолк. Потом обеими руками тряс руку Тагана.

— Вековые запасы? — кивнул внук на хауз.

— Куда же денешься, еще твой прадед вырыл.

Шли по огороду, залитому солнцем, и ласковые туркменские приветствия сыпались из уст старика, как спелые плоды с ветвей.

— Чаю нам! — крикнул он, дойдя до порога, затем провел внука в комнату с кошмами и стопкой пестрых одеял на полу. Сняли обувь и стали мыть руки, поливая из медного узкогорлого кувшина.

— Давно не сидели на одной кошме, редко навещаешь. А ведь глаза родителей всегда на дороге, по которой должны прийти дети. Ты с работой или так, повидаться? — спросил дед.

— И повидаться, и поручения есть. На джаре будем ставить подпор.

— В добрый час! Видно, повелось уж так: одно засыпаем, другое роем. Сделаем, а там опять — или останется на века?

— На века. Да, видишь, дается-то нелегко. Ты мне еще маленькому говорил: иному всаднику не до врага, справиться бы со своим конем. Вот и у нас: бывает, воюем меж собой, роем да засыпаем. И все же, когда осел в свои копыта носом упирается, верблюд глядит на далекий перегон.

— Сами на солонцах, глаза на лугах. Ой, погоди-ка! — дед шагнул к окну и, окликнув ребятишек, велел им сбегать к председателю Чарыяру и Айнабат, сказать о приезде Тагана. — Понятно, — продолжал он, снова усаживаясь. — Перегнать Аму-Дарью не то, что лошадь из табуна в табун, однако — осилили. А для счастья чего-то опять не хватает. — Старик высказал сокровенное и застыл в неподвижности. В комнате стало тихо. Таган закурил. — Мереда не видел в городе? — словно очнувшись, спросил Сувхан.

— Звонил, Меред в отъезде.

— Завтра повезу овощи, зайду, велю приехать. Вот и полный круг твоей родни.

Полный круг… Его не трудно расширить, включив сюда добрую половину человечества, — где только нет родни, близкой или дальней! Без нее нельзя. Иногда же ты скучаешь с нею — только не с дедушкой, он «занятный парень». Сейчас появится Айнабат, сирота, тоже из дальних-дальних… В детстве она осталась без отца и матери, старшего брата взяли в армию, и росла Айнабат в семье Сувхана; а теперь живет с братом, старым холостяком, механиком Ярнепесом. В прошлом году ее имя было в правительственном указе, Таган телеграммой поздравил Айнабат с орденом. Дедушка сейчас толкует о ней. Толкует о себе. Хвалится.

— Мы смолоду тоже не на ширину канавы глядели, а на тот край, куда прыгать. И не наша вина в том, что шаг человеческий был короче муравьиного.

За окном послышались голоса, и в комнату вошел Чарыяр Баллыев, здоровяк с черными усами и медлительным взглядом. Гимнастерка, высокие сапоги, из голенища торчит рукоять камчи, с которой он не расстается, говорят, даже разъезжая в автомобиле. И следом — миловидная Айнабат с длинными косами.

Лицо у нее открытое, детски свежее. Но она вполне самостоятельный человек и вовсе не робка как раньше, когда плакала над задачками. Живо просмеяла узкие брюки Тагана и вот отчитывает за долгую отлучку. Землю, сельское раздолье он меняет на моду и диплом. Такой гордец, такой передовой — и как же это он еще не кандидат наук? А ведь мог бы и здесь работать не хуже, чем в Ашхабаде. Вот до чего она самостоятельна. Да, кстати, сколько Таган зарабатывает, получил ли квартиру, — помнится, свои, сельские, заставали его в дрянной комнатке где-то на окраине. Пусть уж не скрывает: нет ли у него желания перебраться сюда?

Отвечая девушке, Таган размышлял о другом. Может ли он представить себя таким, каков он есть, без дедушки Сувхана, матери, их дома, сада с гранатовыми деревьями, без Серебряного холма за их огородом, без воздуха и простора Каракумской пустыни? Нет, без этого он не мог представить своего существования в мире.

В родственной сельской среде словно бы преобладало умиротворение, но вникни как следует и поймешь: здесь тоже бездна треволнений, страстей, и тебе от них никуда не спрятаться, не уйти.

А за окном вечерело, и было особенно хорошо сидеть в кругу близких людей. Только надо отогнать от себя мысль об Ольге, перестать сравнивать ее с Айнабат. Всегда есть что-то нечестное в таких сравнениях, притом и не время сейчас для них — усач Чарыяр буравит тебя взглядом и ждет разговора, достойного мужчины.

Законный интерес: как живет народ в колхозе? Чарыяр молча вытаскивает из-за пазухи книжечку в кожаной обложке и кидает на кошму: смотри! Столбики цифр. Поголовье скота, неделимый фонд, трудодни. Рост очевиден; однако положение не столь блестяще, как может показаться, если глядеть лишь на цифры да на ордена, кивнул председатель в сторону Айнабат. Таган свой человек, ему уж все по правде. Урожайность в Кумыш-Тепе за последние тридцать лет не повысилась; земли частично засолены; севообороты нарушены. Земли колхозу прирезали, новой, по каналу, но прочно не закрепляют: нынче дают на Кичмане, завтра — на Хауз-Хане, а на тот год бери в Дурнали.

— Степь велика, вот и кочуем по берегу канала. А когда ты не уверен, что земля у тебя «навечно», к ней и душа не лежит.

Медлительный человек, он постепенно зажигался, удивляя инженера, не сводившего с него глаз. Чарыяр не чаял получить от Тагана помощь и закончил советом перейти на оседлость — будто Таган там, в столице, вел цыганский образ жизни. Ратуя за село, председатель прозрачно намекнул, что при нынешних условиях верховодить тут должен не просто грамотный мужик, а инженер или агроном. Сувхан торжествовал. Едва ли еще кому в селе приходилось слышать такие слова от Чарыяра.

— Заманчиво, очень заманчиво, — тихо отвечал Таган. По его улыбке Айнабат догадалась, что он лукавит, лишь из учтивости поддакивает башлыку[3], а тот понял по-своему.

— Ну вот и славно! Вникай в хозяйство, а потом уж… — Чарыяр не без умысла говорил недомолвками, хотел получше присмотреться к Тагану: ученый-то ученый, а осторожность не мешает.

Опять заговорила Айнабат, сидевшая позади Чарыяра.

— Ты не останешься, я вижу. Но поможешь нам, Таган? Из водхоза обещали помощь, а все нет и нет, Поливаем как сто лет назад…

Тараторила, а сама перебирала пальцами кончики кос.

Джемал вздумала было с порога остановить Айнабат: ее ли это девичье дело встревать в мужской разговор? Однако прикусила язык, заметив, с каким вниманием слушает девушку сын.

— Сами не плошайте, вон сосед ваш Мергенов новейшими способами почти половину всей площади поливает. А помочь — пожалуйста, я к вашим услугам. — Таган пристально взглянул на девушку, она даже зарделась: не сказала ли чего лишнего?

— Если сами… так и мешкать незачем! — спустя минуту снова осмелела Айнабат и метнула взгляд на Чарыяра, но тот встал и протянул руку инженеру.

— Ну, ты отдыхай, парень. До завтра.

— Так, завтра надо бы сходить на джар, — вспомнил Таган. — Осмотреть, обдумать.

— Сходим, сходим.

Прощаясь, Чарыяр пригласил Тагана к себе и ушел вместе с Айнабат.

Проводив их, дед и внук задержались в саду. Сувхан снял халат, расстелил под кустом, сел, скрестив ноги, и усадил Тагана с собою рядом. Молодой месяц освещал Серебряный холм и равнину вдали. Где-то глухо постукивал трактор.

— Да, не ищи благословенные края, они там, где родина твоя. А не поладить ли тебе с Чарыяром, не осесть ли в своих местах? — сказал дед. («Странное дело, — подумал Таган, точно все сговорились».) — И мне веселей будет век доживать. Захочешь жениться — ни в одном доме не откажут. Девчонок полно, толковых, скромных, выбирай любую. Я ведь не очень держусь обычая: может, оно и правильнее, когда парни сами выбирают невест; без любви-то жизнь что год без весны…

— А вдруг приведу — не понравится? — Таган усмехнулся.

— Лишь бы тебе по душе, — негромко откликнулся старик. — Только свадьбу сладим так, чтоб верст на сто вокруг потом говорили… Вот чего хочу. Правда, остался бы, а? Председатель часто у нас промахивается, шумит иной раз себе во вред. Но дорого в нем одно: общее добро пуще своего бережет. И еще ему до смерти хочется обскакать Мергенова, да как обскачешь! А насчет женитьбы — скажи, намекни только… Слава богу, и на ковер угощение поставим, и коней выведем, и на скачках есть чем одарить молодежь. Как бы мы зажили!..

И дед задумчиво уставился вдаль, потом прикрыл глаза, словно погрузился в дремоту.

— Ты устал? — спросил Таган. — Ты ведь раньше солнца встаешь. Спать не пора?

— А верно, мой верблюжонок, ко сну клонит.

Они встали, и старик, накинув халат, побрел к дому.

Сквозь чащу осыпанных цветом гранатов Таган прошел за огород, пересек поле и остановился у Серебряного холма. Откуда-то доносились плач ребенка и лай собаки. В детстве он бегал сюда играть в войну. Раньше по горизонту небо над городом чуть светилось желтоватей полоской, а вокруг все обволакивала тьма; теперь огни далеко убегали вправо по ленте Каракумского канала. Деревья и домики тянулись на север от холма двумя рядами, как два каравана, в глубь степи. К востоку пролегал во тьме джар.

Сверкнул фарами, приблизился трактор, и вместе с его рокотом вдруг донесся густой бас дедушки и еще голос, молодой, звонкий. Вскоре голоса стихли, трактор стал удаляться, рокоча глуше и глуше. Потянуло прохладой. Таган сел, обхватил руками колени, глянул в небо и вспомнил лицо Ольги. Что она делает в своей комнате? Сидит возле открытого окна, думает? Молодец девчонка: переменить Москву на пустыню — и ни жалоб, ни просьб.

Таган не торопясь поднялся, пошел обратно.

Под деревьями на кошме, накрывшись одеялом, лежал дед. Рядом с ним — другое одеяло и белая подушка.

— Ложись, — сказал он внуку. — Под деревом в такую пору легко спится.

— А чего не спишь?

— Заснешь! — зевая проворчал старик. — Сажают за руль мальчишек. Думаю, напашет он там! Ничего, правда, дельный оказался… Да-а, на рассвете мне в город ехать.

— Мама спит?

— Нет, тут я. — откликнулась с веранды Джемал, подошла.

— Знаешь, мама, кого я видел сегодня? Помнишь, Лугины жили в Ашхабаде?

— Опять приехали?

— Нет, дочь их.

— Одна? Ну как же ей одной? Не нуждается ли в чем? — забеспокоилась Джемал.

— И я живу один в Ашхабаде.

— Мужчине везде дом, а девушке среди чужих одиноко, нелегко. Вот отец поедет, послать бы ей что-нибудь.

— Как хочешь, — уклончиво ответил Таган, поворачиваясь на бок. — Я сплю.

Он не знал, удобно ли навязываться с чем-нибудь Ольге, не обидят ли ее деревенские подарки.

Полчаса спустя невестка скрылась в доме, внук заснул, а Сувхан, словно бы безучастно слушавший их, откинул одеяло, встал и босой, в широком рубахе, зашагал к крыльцу. Щелкнул выключателем, но станция уже кончила работу, не давала света. Тогда он ощупью нашел спички, зажег лампу, взял ключ и отпер кладовую, где стоял кованый сундук с семейными ценностями. На дне сундука были сложены стопкой три ковра. Сувхан вытащил их, бросил на пол, отчего лампа, стоявшая на бочке, замигала и едва не потухла. Потом не спеша развернул и задумался, залюбовался ими. При слабом свете лампы на темно-багровом поле текинских ковров едва выделялся желтоватый орнамент. Но Сувхан не раз видел их при солнечном свете, помнил, как горели, переливались их краски. Ковры были заветными страницами его рода. Один соткала еще мать Сувхана, другой — мать его сына, Мурада, а третий был изделием Джемал.

Самый драгоценный, самый старинный из них — ковер своей матери — он свернул трубкой и перевязал бечевой, а два других сложил в сундук и запер.

Глава пятая

Утром отправились с Чарыяром на джар.

Лишь изредка, в периоды паводков, по оврагу проносились кратковременные потоки. Ныне откосы и дно покрывали полынь, верблюжья колючка, кое-где выступала соль. От Каракумского недавно сюда пробили так называемый машинный канал. Вода, поднятая насосами на высоту тридцати метров, далее распределялась обычным способом, шла в колхозы. Требовалось срочно подготовиться к ее приему.

Отрезок джара, где намечено гидросооружение, и впредь, став частью оросительной системы, в случае паводка должен принимать стихийные сбросы. В этом сезоне под новое сооружение уже сеяли хлопок. Через месяц надо его поливать. С другой стороны, обилие снега в горах Афганистана обещает грозный паводок.

Все вяжется в единый узел, медлить нельзя. Обстановка предгрозовая, но пока что сооружение лишь на бумаге, и зрелище здесь унылое. Серы, тоскливы окрестные поля. Только вдалеке работают люди на севе. Тракторы кажутся движущимися точками, люди с лошадьми и ослами, запряженными в арбы, едва видны.

Дышится по-весеннему легко, Таган чувствует себя превосходно, а Чарыяр, как всегда, озабочен и хмур. Поднялись по валу, и он кивнул на котловину рядом с джаром:

— Вот и Мертвая падь. Такая посудина пропадает. Если наполнить, представляешь — запас воды!

К удивлению Чарыяра, инженер лишь мельком бросил взгляд на котловину; зато с явным пристрастием осматривал сухой овраг.

— Пойдет ли вода самотеком к Серебряному холму и дальше, за поселок? — размышлял Таган вслух. Чарыяр опустился на колени, затем припал к земле, глянул вдаль. И наконец сказал убежденно:

— Как по маслу! Возьми в соображение и такой факт: отсюда к селу лошади легко идут, а сюда — с натугой.

— К кормушке лошадь всегда легче идет, — насмешливо заметил Таган. — Так мы вряд ли решим задачу. Надо вызывать топографа.

— Не худо бы, если сумеешь сам вызвать, — согласился Чарыяр, стряхивая с себя пыль; потом оглядел голые увалы и спросил: — А плотину где поставите?

— Не плотину, распределительное сооружение, подпор. Вот здесь. — Таган рассек ладонью воздух, словно перегораживая овраг. — Эти тяжелые глины как раз для подпора. — Он вынул из планшета чертеж и показал на синий кружок, от него влево и вправо расходились две — тоже синие — полоски.

— Это и есть Мертвая падь? — спросил Чарыяр, ткнув пальцем в кружок.

— Нет, здесь подпор. С падью, пожалуйста, не спешите.

— Э, так не годится, хлопочи за падь! Почему не заполнить ее? Я насосы поставил бы и качал да качал бы на посевы… Вот жизнь-то была бы, Таган-джан!.. — Чарыяр, воодушевясь, сорвал с себя шапку и бросил к ногам инженера. — Ты, я вижу, не зря приехал к нам… А тут ведь каналы? — Он ткнул пальцем в полоски, расходившиеся от синего кружка.

— Да. Один к вам, другой к соседу.

— К нему-то, к Мергенову, зачем же? — опешил Чарыяр. — И подпор, и Мертвая падь на нашей земле. Как же так?

Прав был дедушка: «Уж больно ему хочется обскакать Мергенова…» Таган молча сложил чертеж, спрятал в планшет и стал смотреть на разбросанные вдали посевы. Клиньями, полуостровами с причудливыми очертаниями врезались они в пустыню. Бесплодные пустоши стелились просторней, чем возделанные поля, а извилистые арыки напоминали железнодорожную сеть на карте, где-нибудь вокруг Москвы или в Донбассе.

— Сущее горе наше, — сказал он. — Сколько места занято, сколько добра уходит в песок! Поливаем — все равно что в решете воду носим.

— Не мы их выдумали, арыки, — поднимая шапку с земли, пробормотал Чарыяр. — Баи да племенные старшины, как шакалы, рвали на куски степь. И солончаки — от них же… Эге, за мной, должно быть, машину гонят, гляди. — Он указал на дорогу, по которой катился темно-зеленый УАЗ, сопровождаемый облаком пыли. — И всегда так: стоит отлучиться на минутку — жди неполадок.

Но машина шла не за ним. Обогнув белый от соли пустырь, УАЗ бойко подкатил и остановился. Рядом с шофером сидел худощавый человек с большими, будто нарисованными, черными глазами — секретарь райкома Мухаммед Назаров. Тщательно отглаженный костюм, фисташковая рубаха и вышитый галстук, каких нынче уже не носят, на голове шапка дорогого, золотистого каракуля. Таган еще не сталкивался с Назаровым, но слышал о нем. По специальности агроном-селекционер, учился в Москве, начинал парторгом МТС. Он казался слишком уж недоверчивым, скучноватым, по-крестьянски долго выспрашивал в второстепенном. Но вот улыбнулся я заговорил простодушно.

— Я сюда ради вас. Вчера узнал о вашем приезде, решил повидать. — Он вовсе не так скучен, этот Назаров. — Кстати, по вашей части дела у нас тут незавидны. Сейчас еду, гляжу на арыки и бью себя в грудь: кажется, так за сорок лет и не научились мы водой пользоваться. Вас-то колхозы интересуют или совхозная целина тоже? А здесь вы чем, собственно, увлеклись? — кивнул Назаров на солончаки.

— Да вот джар… Погляжу, а потом и к вам. Если разрешите, в четверг, в любой час, когда назначите, — мгновенно заразившись назаровским тоном, ответил Таган.

— Отлично. В четверг так в четверг. С утра. И прошу извинить — оторвал я вас…

— Что вы! Мне лестно, даже неловко — не я к вам, а вы сами, — сказал Таган с искренней почтительностью.

— Ну, к чему нам считаться. Я люблю сам ко всем заезжать. И, надеюсь, мы с вами надолго встретились. Осматривали свои родные нивы?

— Нет еще.

— Гидросооружения совершенно разболтаны, а к целине только примеряемся. Не так ли? — Назаров покосился на председателя. Тот понимал: речь шла о его «нивах».

— А вы с переменой целинных наделов задергали нас, — как и вчера, при встрече с Таганом, пожаловался Чарыяр, но, устрашась своей дерзости, прибавил мягче: — Мы же не землеустроители, не гидротехники. На севе люди нужны, на заготовке кормов сколько занято. Нет лишних людей.

— Видите, — Назаров насупился, — судим о своих нуждах как сезонники. А насчет наделов — верно, с целиной и Ашхабад, да и мы напутали.

— И водхоз слабо шевелится, — вставил Таган «на всякий случай».

— Не согласен. Корни следует искать в другом, — живо, словно он давно готов был к этому, возразил Назаров. — С некоторых пор водхоз стал ветхой конторой. А как же иначе, когда рядом выросли могучие тресты с бюджетом в миллиард рублей, с парком новейших механизмов.

— Точно, миллиарды вкладываем и — отдаем все на откуп Каратаеву, Иванюте, — опять не без умысла закинул словечко Таган. — В докладах на все лады мотивируем, а проще говоря, оправдываемся, когда объясняем, почему такой-то совхоз на канале убыточен, почему урожайность не повышается.

— О, да вы, оказывается, не прочь грудь в грудь… — почти шепотом и не очень внятно сказал Назаров. — Мне нравится. Потолкуем с вами! Всерьез, по душам, инженер! — отрывисто бросил он. — Вам домой?

— Мне надо осмотреть берег, — ответил Таган. — Сооружение ставим вот в этом створе, документация готова, но выше него не исключены размывы, съемку-то вели полтора года назад. А мы подкрепим где ненадежно, досыплем сразу же, чтоб не возвращаться к прорехам. А заодно все лишнее отсечем недорогой перемычкой. Это при составлении проекта уже имелось в виду — отсечь лишнее… — повторил он, нажимая на последнее слово.

— Так садитесь, едемте берегом, — живо и с ноткой нетерпения в голосе предложил тот.

Таган поблагодарил, велел не спеша двигаться на машине, а сам шел сбоку, часто замедляя шаг, перебирался на ту сторону оврага, возвращался и все окидывал изучающим взглядом местность. Назарову нравилась дотошность инженера, однако смущало как бы подчеркнутое невнимание к Мертвой пади. Проходя мимо нее, Таган почти не глядел, лишь в старом проране между падью и оврагом задержался на минуту.

Своими впечатлениями секретарь райкома делился с Чарыяром. Стало беспокоить и другое: затевая исследования, инженер оттягивает работы на джаре. Патентованный столичный специалист, а все-таки молод…

— Итак, обстановка совершенно ясна, — с азартом, прямо относясь к Назарову, заговорил Таган, когда кончил осмотр.

— Получается образцовый тип подпора. И, не скрою от вас, проект — вот он, у меня в кармане. — Таган хлопнул себя ладонью по груди. — Утвержден без существенных оговорок, ну… вот с этими уточнениями, какие внесем после съемок выше створа. Перед моим отъездом проект переслали в здешнее СМУ, на том берегу канала. Так что гони технику и копай котлован. Начинать — так уж действительно без задержки. Если сроки упустим, еще год пропал. И мы, как видите, мешкали, отчасти из-за этих самых уточнений… Да попетляли и вокруг Мертвой пади. У нее такие горячие сторонники. Каратаев докладными завалил Ашхабад; Чарыяр-ага меня за горло берет. И вы, Мухаммед Назарович, сторонник?.. В общем, от заполнения ее мы решительно отказываемся.

— Спасибо за откровенность. Вы и меня пристегнули. Ловко, ловко! Проект у вас готов, но уточнениям нет конца, а месяцы идут, — глядя вниз, проворчал Назаров. — Не знаю, кто кого за горло берет, только вижу, опять задержка…

— Не задержим, ручаюсь! — дерзко остановил его Мурадов.

— Сейчас колхозы, как никогда, зависят от джара, а вы — снова-здорово. — Назаров не менял недовольного тона и, похоже, был в некотором замешательстве.

— Можете мне поверить, — убеждал Таган, — не хватает сущей малости, второстепенных данных.

— Ну сейчас-то хоть домой? Садитесь. Садитесь, пожалуйста! — И Назаров подтолкнул собеседника к машине.

В пути секретарь откинулся на спинку сиденья, полузакрыл глаза, задумался. Он знал о каратаевских докладных, и заключение инженера, высказанное в столь категорической форме, его окончательность — ошеломляли. А Чарыяр, опустив голову, похлопывал ладонью по голенищу сапога, из которого торчала рукоять камчи, и бранился про себя. Только легкомысленный человек может взять и выбросить в окно птицу счастья. Они так рассчитывали на земляка! Добро еще райком не поддерживает безумцев. Чарыяр с благодарностью взглянул на Назарова. Тот повернулся к инженеру, наверное сейчас поставит его на место. Назаров умеет осадить когда нужно. Вот он качнул плечами, уселся удобней, сдвинул папаху на затылок.

Знаете, о чем вас, Мурадов, очень попрошу: напишите статью для местной газеты, выскажитесь полней, смелей. Ну вот и о том, чем вы меня сейчас озадачили и в чем, извините, не убедили. Напишите, я бы очень просил. И не следует ли нам втянуть в эту, простите за выражение, джарскую канитель еще и такого зубра, как Скобелев? А? Говорят, ум хорошо и так далее. — Назаров пытливо взглянул на Тагана: согласится ли и не слишком ли задето его самолюбие?

— Что ж, — не задумываясь отозвался Таган. — Только Скобелева трудненько заполучить сюда.

— Это я беру на себя.

Глава шестая

Он позвонил из кумыш-тепинской бухгалтерии в водхоз, и оттуда обещали послать человека для съемок на джаре. Повесив трубку, Таган направился было домой.

— Эй, инженер-ага, давай к нам сюда! — окликнул его из-за полуоткрытой двери Чарыяр.

Председатель сидел у себя с чабанами. Нынче уже с апреля трава выгорела, и эти хозяева пустыни съехались на совет: куда им перегонять отары. Ожидалось решение районного начальства об отгонных пастбищах и переброске кормов. Завтра до рассвета чабаны собирались седлать верблюдов и возвращаться в пустыню. Сухопарые, черные от загара, они чинно обступили стол; те, кто постарше, громоздились на стульях. Все в косматых папахах и в халатах цвета выжаренного песка.

В этой засушливой стороне чабаны веками составляли некую касту. Немеряные расстояния степи и тяготы кочевого быта отдаляли их от культуры оазисов и способствовали выработке особого кочевничьего характера. Любопытный народ этот в наши дни, благодаря вмешательству автомобиля и радио, сильно меняется. Следопыты, до глубокой старости сохраняющие зоркость глаз и неутомимость в ходьбе, они знают повадки змей и джейранов, предугадывают изменение ветра, умеют слушать воду под землей, помнят расположение барханных гряд, саксауловых зарослей, колодцев и дождевых ям, как помним мы приметы своего городского квартала.

Чабанам хотелось выведать о многом: как-никак человек из Ашхабада, притом коренной кумыш-тепинец. Но Таган незаметно втянул их в беседу, нужную скорей ему самому. Для инженера в его научных изысканиях чабаны, с их опытом и наблюдательностью, были сущей находкой.

По его просьбе они долго рассказывали, а Таган записывал в блокнот: о колодцах, в которых исчезает вода, и новых источниках, найденных в пустыне. Потом он спросил, о чем здесь шумели до него.

— Разве ты не чувствуешь, положение-то наше — хоть караул кричи! — за всех ответил сурового вида старик Ягмур с орденской ленточкой на груди. — Раньше твердили: канал придет, зелеными кормами завалят. Ну и где же они, твои корма? Близ села — канал, а там — последняя трава выгорает. Хлопководам счастье, а у пастуха опять миражи. Где обещанные пастбища? Объясните!

Старый Ягмур приготовился слушать. Председатель кивнул инженеру:

— Объясняй.

Час от часу не легче. Таган медлил, доставая папиросы, а когда заговорил, складно не получилось. Жалобы на бескормицу не в новинку. Если б не такая печальная история, тот же хлопковод мог бы завидовать чабану, пошутил Таган; шутка не до всех дошла, а Ягмур, уловив ее смысл, остался недоволен. С них-то, дескать, спросу пока меньше. И он застучал посохом из корня кандыма, собрался возразить; инженер остановил его, заметив, что о завидной их доле говорит не всерьез. Гибель стада — огромное бедствие, между тем у хлопководов больше потерь. Аму-Дарью сюда привести сумели, строителям за это благодарность народа, вдобавок к орденам. Но водой распоряжаемся худо, где-то гоним ее в песок, где-то избыточными поливами, по недосмотру, губим почвы. И слишком устойчив у нас порою взгляд на непорядки — взгляд сквозь пальцы. И уже поперек горла нам встала эта расхлябанность, с сердцем заключил Таган.

— Да-а, — неопределенно протянул Ягмур, поднявшись со стула. — Все-таки о пастбищах не забывайте, о настоящем обводнении! В степи ягнята пить хотят. Возьмешь в руки ягненочка, вот так… — Чабан бережно взял загорелыми ладонями каменный белый пресс со стола, приложил к щеке и продолжал: — Нежный, а каракуль зеркальным блеском отливает на нем. И глядит он на тебя: дай ему свежей травы, дай свежей воды.

Беседовали, пока Джемал-эдже не прислала за сыном ребятишек.

По пути из конторы думалось о нуждах пастухов и о том, как легко мы втягиваемся в людские повседневные заботы. Душа горела, не терпелось поворошить водхоз. Самое малое — сесть и написать статью, о которой просил Назаров, пропесочить Каратаева. Затем мысль перебрасывалась на изыскания под новые совхозы. И — Ольга, — никак ее не минуешь. По прямой или сложными поворотами движется мысль — все равно возвращаешься к ней; так до самого дома не выходила из головы.

Завидев Тагана, мать начала наливать из котла суп. Впервые за эти дни остались вдвоем. Она все та же, неторопливые движения рук, крепко сжатые губы, только глубже бороздки морщин на смуглом лбу, и в глазах нет прежней яркости. Как ей живется, спросил он. С такими сыновьями да плохо жить! Джемал-эдже улыбнулась, и Таган воспринял ее слова как упрек.

Конечно, он плохой сын: редко и лишь на короткий срок появляется дома. Копит знания, куда-то рвется, а мать здесь плачь по ночам и молись о его счастье. Часто ли навещает их Меред? Каждый месяц, но у него, говорят, опасная работа. Совсем мальчишка — и такая работа! Прошлой осенью Таганова тетя, Говель, сына женила, поехали к ним в Байрам-Али на арбе. У переезда остановились, ждут, а по железной дороге поезд мчится. Тепловоз темно-синий, как платье дорогое. Глядят — ах господи! — в окне Меред, волосы по ветру развеваются. Увидел своих, рукой махнул да как загудит на всю степь — и улетел! Вот он какой, Меред, а ведь совсем еще мальчишка.

— У него прекрасная профессия, — сказал Таган, с удовольствием выслушав рассказ матери. — Пойми, мама, твой Меред уже взрослый человек, и он на верном пути.

— Все завидуют, а я завидую матерям, у кого дети рядом. Почета иные достигают и в своем селе. Вон Айнабат — какая девушка!.. А мои дети все куда-то из дому…

Сын ел вкусный пирог с бараниной; мать еще рассказывала про свекра, а потом, собирая посуду, опять вздохнула:

— Ох, доживу ли до внучат, не знаю. Соседи и те интересуются: с детьми, говорят, базар, без детей — мазар[4].

В душе по-прежнему была Ольга, а слова о внучатах лишь очень отдаленно относились к ней. Не отвечая матери, сын лег на ковер и слушал, как она под окном заклинала ребятишек не лазить в комнату; потом раскрыл оранжевую папку, достал оттуда тетрадь, чтоб внести уточнения по джару и тщательно записать сообщения пастухов о подземных водах. Занимался долго, не отрываясь. Но вот послышался шорох, Таган поднял голову и увидел в окне сосредоточенные лица мальчишек, странным образом стороживших его покой. Они испуганно пригнулись под окном, и Таган позвал их в комнату. Ребята упирались; наконец, толкая друг друга, вошли. Их было трое, и все его родственники, Самый старший — застенчивый мальчик Нурмурад — оказывается, явился гонцом от Айнабат и ее брата: Тагана звали в гости.

Вечером, кончив свою писанину, Таган вышел в огород. Следом не замедлила появиться Джемал — это был ее день. Вот сын выдернул из грядки розовую редиску, стряхнув землю, обтер платком и сунул в рот. Затем обошел вокруг хауза и, оглянувшись, сказал матери:

— Засыплем.

— Как так? — всполошилась она. — Люди говорят: чтоб небо не задавило, синица ложится кверху лапками… Нам и житья не станет без своего хауза. Гранаты пропадут, грядки засохнут. Дедушка бережет его пуще глаза, с лопатой ходит, кряхтит. Стар он стал и — без помощников.

— Поможем, вот яму засыплем, и разбогатеете.

— Что ты мне сказки рассказываешь!

— Это не сказки, мама.

Почему-то Сувхан задержался на поле; соседи вернулись — его все нет. Таган решил дольше не ждать, идти с матерью к Айнабат, а по дороге прихватить и деда.

В сумеречной тишине пошли мимо Серебряного холма и того участка, где рассчитывали найти Сувхана.

В поле, слышно было, о чем-то спорили, и Сувхан — громче всех. Такое за ним водилось, гнев его нередко опережал рассудок.

— Что правда, то правда, с добрым спутником скоро до места доберешься, а с худым только с пути собьешься, — размахивал руками и нещадно бранил он брата Айнабат. — Ты, Ярнепес, не впервые бригаду подводишь, сколько можно терпеть?

Механик возражал сдержанно; Сувхан же все более распалялся. Джемал, побаивавшаяся свекра, взяла сына за руку: лучше им обождать, пока кончится шум. Но кто-то заметил их и указал Сувхану; тот и ухом не повел — он продолжал воевать с механиком.

В бригаде с утра поливали по трубкам, но трубок и щитков не хватало. Послали за бульдозером, чтоб остановить воду: арык еще не был оснащен регуляторами. Однако мастерская оказалась на замке, механика не нашли, и бульдозер получить не удалось. Закрыли вручную. Сувхан участвовал во всем и с утра копил гнев, а теперь поймал Ярнепеса и отчитывал. Он обещал дойти до райкома, и если Назаров не образумит механика, то Сувхан самолично оторвет ему голову.

— То-то у нас все кувырком! И все из-за тебя!.. А вы куда? — вдруг повернувшись к внуку, спросил старик.

— В гости — к нему, — показал Таган на Ярнепеса. — Мы тебя ждем, чтобы вместе…

— Ну нет, волка с овцой не сосватаешь, — пробормотал Сувхан, несколько обескураженный таким оборотом дела.

С толпой мужчин он двинулся к поселку. Яренепес, улыбнувшись ему вслед, подошел к Тагану и Джемал-эдже и с ними отправился домой.

Глава седьмая

По пути Ярнепес свернул к конторе — позвать башлыка, и почти одновременно к конторе подкатил грузовик из города. В кузове сидел Каратаев, а в кабине русская девушка. Им нужен был инженер Мурадов. Ярнепес сказал, где искать Тагана, и, как водится, пригласил городских на плов.

Теперь в кузове сидели трое, включая Чарыяра, который, хватаясь за борт, осведомлялся, что это у Каратаева за аппаратура под скамейкой. Тот объяснил: для съемки на джаре.

Едва в вечернем сумраке показался Серебряный холм, Каратаев тотчас свесился к окну кабины.

— Ольга, Ольга Ивановна, внимание: Серебряный холм! Потому село и называется Кумыш-Тепе. Здесь остатки крепости. Слушай-ка, башлык, а когда ее строили? — обратился он к Чарыяру, но председатель не знал, и занимало его иное.

Грузовик шел мимо усадьб, и Каратаев заметил на огороде сизобородого рослого старца в белой рубахе навыпуск, с лопатой в руках. Потолковать бы с ним, небось знает кое-что о крепости. Каратаев забарабанил по крыше кабины.

— Стоп! — Неуклюже рухнув на землю, он быстро поднялся. — Поезжайте, я сейчас, сейчас!

Старик с воздушной бородой, привлекший его внимание, был Сувхан. После ссоры на поле он поостыл и теперь бесцельно расхаживал с лопатой. Увидел городского человека в шляпе — тот бодро шагал к нему через грядки. Каратаев, кто его не знает в районе!

В конце двадцатых годов, еще зеленым юнцом, прогремел на всю долину Каратаев — гроза басмаческих банд; затем, после учения в Ашхабаде, прославился как «бог воды», неумолимый и праведный. Жаль, в последние годы потускнела его легенда: болезни, что ли, прихватывают, как это часта бывает у ответственных работников, или другие боги затмили Каратаева, а может, в конторе больше занят и на люди показаться недосуг… Тагана, должно быть, надо ему повидать, а внук — у Ярнепеса, вот досада-то.

Но гость даже не поинтересовался внуком.

— Славные грядки! Я сюда просто так… Иду — дай, думаю, с человеком поздороваюсь, — говорил он, тряся сухую узловатую руку хозяина и дружелюбно глядя на него снизу вверх.

— Добро пожаловать! У меня чай готов, одному скучно пить. — Сувхан повел гостя к дому, усадил под деревом, принес чайник.

— Давно в этих местах? — спросил Каратаев, положив на кошму соломенную шляпу.

— Давно ли? — отозвался старик, чуть сощурив глаза. — Тебя, пожалуй, на свете не было, как мы пригнали свой караван и осели здесь.

— Да, да! — обрадовался Каратаев. Ему показалось, что перед ним именно тот, кто ему нужен. — Не знаешь ли, кем построена ваша крепость? И кто ее разрушил? Не связана ли эта история с судьбой вашей семьи?

Сувхану самому хотелось порасспросить гостя о разных разностях, но Каратаев уставился на старика и ждал ответа.

— Крепость строили против иранцев, когда шах зарился на наш край.

— Когда же он зарился?

— Да вечно были набеги из-за гор… — Сувхан указал кивком на юг. — А когда насыпали крепость — считай: было мне лет десять, и старик, такой же как я сейчас, рассказывал: подростком он сам подвозил на арбе камни и таскал землю.

— Так, ясно… — Затаив дыхание, Каратаев прикидывал в уме сроки. — Пятидесятые годы прошлого века. Стало быть, при Каушут-хане. Его рук дело!

— Руки-то крестьянские, а приказ Каушута, — вставил Сувхан, соображавший про себя, как бы перевести речь на другое.

— Вот если бы раскопать! — мечтательно сказал Каратаев, глядя на холм. — Наверняка получили бы для науки ценнейшие данные. Вы согласны со мной?

— Какая там наука. — Сувхан махнул рукой. — Булыжники да пыль. А наука-то должна пользу приносить. Урожай обеспечивать, плотины ставить — вот наука! А то мы — или спорим из-за пригоршни воды, или уж гоним ее в пески.

— Что ж, вода текуча, ей конца не будет, — попробовал отшутиться Каратаев.

— Конца не будет, а порядок должен быть, — строго возразил Сувхан, совсем озадачив Каратаева и уклоняясь от любезной ему темы. — А то вон один хочет разом все перевернуть, другой твердит: «Не спешите, не гоните, время терпит». Время терпит, да жизнь проходит.

— Верно, очень верно, — поддакнул Каратаев, а сам посматривал на холм, уже почти слившийся с тьмой. — Полностью с тобой согласен… А не знаешь ли, кто разрушил ее?

— Не знаю, не знаю, — досадливо проговорил Сувхан. — Не видел, как рушили… Что было, то прошло.

С каждым словом становилось яснее, что ничего больше не вытянуть из старика. Каратаев встал, поблагодарил за чай. Сувхан проводил его до дороги, вернулся во двор. Странно: ученый человек, вдруг явился, вдруг сорвался — и нет… Чем его здесь обидели?

…Усадьба Ярнепеса вечером выглядела светящимся островком среди темных полей.

На голос Тагана отозвалась Айнабат и мигом выскочила навстречу. Она слышала о ссоре на поле. По словам Айнабат, дедушка обычно летом воевал с Ярнепесом, а зимой ходил к нему в мастерскую, выяснял, какие машины лучше в работе, и все затем, чтобы вот так, как сегодня, отстаивать права своей бригады перед ним же, перед механиком.

В ожидания Ярнепеса они сидели у поднятого высокой стенкой виноградника. На груди Айнабат переливалось таинственным блеском золото ордена. Она призналась:

— Орден я приколола, чтобы ты увидел… Я только в праздники надеваю да на совещания. Я сниму, пока людей нет.

— Не надо. Спасибо, спасибо! — Таган был тронут. — А помнишь, как я отшлепал тебя, когда мы играли в огороде и ты мешала, тебя не принимали в игру — маленькая… Дедушка мне пророчил славу, я у него был и первый грамотей, и полководец, и бог знает кто. На тебя только рукой махал. И плохим пророком оказался.

— Я дедушке Сувхану никто — дальняя-предальняя родственница, правда ведь? — сказала Анкабат. — А когда меня наградили, никому проходу не давал: «Слышали, вы слышали?»

У ворот остановилась машина. С Ярнепесом и председателем Чарыяром приехала девушка.

— Какими судьбами? — улыбаясь ей, воскликнул Таган. — Мама, Айнабат, — это Ольга!.. Мама, я говорил… Но как вы здесь оказались?

— Захотела и приехала! — весело отвечала Ольга, здороваясь с женщинами.

Через полчаса явился Каратаев и, окинув взглядом живописную группу, расположившуюся на ковре, сказал Тагану:

— Ну, джигит, рад гостям? А ты говоришь, чудес не бывает. Бывают! Мы полмесяца уговаривали уважаемую Ольгу Ивановну поехать сюда — и все попусту, а сегодня о чудо! — сама звонит: «Когда же на джар?»

Вы, кажется, намерены смутить меня, Акмурад-ага? — задорно спросила Ольга. — Но я уже призналась тут без вас. Вот видите!..

Слушая отповедь девушки, Каратаев хлопал себя по коленям и приговаривал:

— Ай, извиняюсь! Ай, молодец!

Во время ужина Айнабат посадила Лугину рядом с собой и ухаживала за ней. Она не могла не заметить то затаенной, то откровенной и бурной восторженности Тагана по отношению к русской девушке и была к ней по-особому внимательна.

— Слушай-ка, хозяин, — наклоняясь к Чарыяру, вполголоса говорил Каратаев, и Таган невольно тоже слушал его. Непонятное с Каратаевым, морочит он голову председателю. — Тот холм срыть надо, и ты сразу увеличишь площадь под посевами. Земля — чистое золото, а в поселке ведь каждый клочок дорог. Внести бы в план? — На всякий случай Чарыяр кивнул, не вполне уразумев пока, к чему им эта затея. — У меня, видишь ли, еще и своя цель. — Каратаев повернулся к Тагану. — Я знаю, ты запротестуешь, но тут могут обнаружиться ценнейшие предметы, которые сразу обогатят наши представления об истории края. Значит двойная польза. Крепость, как я и предполагал, а сегодня узнал доподлинно, построена во времена Каушут-хана. Времена кровавых битв!..

— Не понимаю, — угрюмо возразил Таган.

— Да вот… Серебряный холм.

— А зачем? Зачем?

Увеличим площадь плодородной земли. Я уже говорил сейчас: земля — золото, в поселке…

— Клочок в полгектара, а сколько грунта снимать! Стоит ли овчинка выделки?

— Ну, конечно, надо еще обмозговать…

Э, черт бы их всех побрал, новоявленных археологов. Не затем же Таган пришел сюда, чтобы полемику разводить в такой вечер. Вон женщины перебрались в дом, Айнабат хвастается убранством комнат. Теперь мать объясняет гостье, как выкармливают шелкопряда. Они опять вышли в сад, вот поднялись на веранду. Ольга держит в руках ветку тутовника с едва наметившимися листьями и рассказывает о своей работе. Мать несмело трогает ее за плечо и приговаривает по-туркменски: «Ай, доченька моя!..» Женщины подружились.

Чарыяр между тем, улучив минуту, выпрашивает у водхоза какие-то рекомендации насчет поливов. И Тагана, не впервые уже, удивляет то, что Каратаев точно помнит, где и как проходит любой канал. И он, Акмурад, не скупится дать дельный совет. Только на воду скупится. Наконец Чарыяр зевает и достает из кармана часы.

— Пора бы по домам. Ты не против, Акмурад?

— А разве вы не ко мне? — спросил Таган Каратаева.

— Нет, нет, — решительно сказал Чарыяр. — Нам еще посоветоваться надо. Ночевать ко мне.

Простившись с ними, Таган подошел к женщинам. Увлеченные разговорами, они, казалось, забыли о его существовании.

Вот мои самые близкие! Дедушку вы тоже видели утром. Вот мои сосны! — Он указал Ольге на кусты лоха, за ними расстилались поля, а дальше — пустыня. — Мне везет. Неслыханно везет! Я ведь не чаял, когда мы там по снегу бродили, совсем не чаял с вами встретиться здесь, у меня на родине…

— Знаете, я теперь вот соберусь и напишу длинное письмо папе, — перебила Ольга. — Папа вас любит…

— Ах, доченька моя! — опять вырвалось у Джемал-эдже. — Устала с дороги-то. Пойдем, Таган-джан. Пусть тут девчонки как хотят. — Она говорила по-туркменски, сын перевел ее слова и прибавил, что всем рано вставать. Ему до смерти не хотелось уходить. Он жалел еще, что завтра не удастся помочь Ольге и Каратаеву: условился о встрече с работниками Каракумстроя на том берегу канала.

Был уже поздний час, когда мать с сыном возвращались домой знакомой дорогой. Из низин тянуло свежестью. Кутаясь в платок, Джемал быстро шла впереди. Таган шагал за нею и смотрел на россыпь звезд, и ему хотелось петь песни.

Сувхан босиком слонялся по двору. Вечер без невестки и внука показался ему бесконечным.

— Ну как гостили? — спросил он, завидев их.

— Тебя там не хватало, — непонятно, шутя или всерьез, сказала невестка. Таган думал, что старик начнет сейчас бранить Ярнепеса, а он вдруг стал его расхваливать:

— Видел, какая усадьба? Хозяин. И в колхозе — полюбуйся, какую мастерскую оборудовал!

Таган не очень удивился такой перемене, он знал отходчивое дедово сердце.

Когда уже улеглись спать, Сувхан осторожно кашлянул и сообщил вполголоса:

— Я в городе-то передал все честь честью. Видная! С такими, знаешь, брат!.. С ними не шути. Таким, должно быть, атаманы снятся…

Глава восьмая

К вечеру Таган вернулся из-за канала и едва успел умыться, как прибыл с джара водхозовский грузовик. Каратаев обмахивал платком потное лицо, жаловался: ради общего блага он потерял по крайней мере пять килограммов веса.

— Зато, надеюсь, у нас есть теперь все данные и можно начинать стройку. Спасибо, Оля, вы оказали нам большую услугу. Умывайтесь и — обедать! — приглашал Таган, а мать уже гремела посудой, накрывая на стол.

Прошлую ночь плохо спали. Чарыяр с Акмурадом далеко за полночь выверяли свои планы, и теперь, пообедав, Каратаев пытался, правда довольно вяло, защищать идею превращения Мертвой пади в водохранилище, мычал о мудрых хозяевах, приберегающих воду впрок, но потом заторопился в город.

— Прощай, хозяин. Честное слово, на ходу засыпаю.

— Ни в коем случае! — остановил его Таган. — От нас так скоро не отделаетесь. — Он заранее сочинил довод, чтоб задержать гостей, а у Каратаева уже сил не хватало спорить, и он в отчаянии сдался.

— Ну вот, всегда так: заедешь в село и увязнешь по уши. Ладно, если позволите, я прилягу вон там, на кошме, сосну часок, а вы как хотите.

Подходя к кошме, раскинутой в тени дерева, он вдруг вспомнил, что именно здесь беседовал вчера с патриархальным стариком, и в недоумении оглянулся; но сейчас же лег и мгновенно заснул.

Ольга сказала, что она чувствует себя как нельзя лучше, только в городе у нее много дел. Скобелев отпустил ее с условием закончить подсчеты по своему топографическому отряду. Надо возвращаться. И все же она просила Тагана показать ей любимые его кумыш-тепинские места, если они недалеко.

Мурадов не заставил ждать себя. Метнулся в комнаты, принес два халата: один, дедушкин, — себе; другой, женский шелковый, накинул на плечи Ольги.

Минуя огороды, они свернули с дороги в поле, поднялись на Серебряный холм. Солнце садилось, в воздухе начинало свежеть.

— Как легко дышится! И это ваше небо… — посмотрев вокруг, сказала Ольга. — Так и манит вдаль. Жалко, скамейку не догадались поставить.

— Скоро мы тут беседку соорудим, — пообещал Таган, задумчиво растягивая слова. — И парк придвинем сюда вплотную. Холм опояшется зеленью виноградников, к вершине вскинется лестница. Тогда вот так же вместе поднимемся и будем вспоминать…

— Детство?

— Не только. Сосны под Можайском… и… час, когда мы пришли, а скамейки нет. Но давайте все-таки присядем, хоть так. — Таган снял с себя халат и ловко, как это делают пастухи у костра, раскинул его на земле.

В оазисах Средней Азии в начале весны выдаются сказочно прекрасные вечера. Пора дождей миновала, воздух, напоенный дыханием близких пустынь, прозрачен и чист. Запах влажной вспаханной земли сливается с ароматом цветущих персиков. Короткая весна обрывается к маю — сразу переходит в знойное лето. Тогда земля становится серо-желтой, унылой и уже не меняется… А пока еще лето впереди.

— Знаете, — сказала Ольга, сорвав травинку и сосредоточенно теребя ее, — я много слышала о вас от папы, видела вас в Москве и думала о вас, как об абрикосах когда-то в детстве…

— Абрикосы? Ну и ну! — Сравнение рассмешило Тагана.

— Нет, вы не смейтесь, я не такая уж глупая, вы поймите меня. Когда я в первый раз увидела абрикосы, они показались мне странными, таинственными: ни яблоки, ни сливы. Я знала — их привозят с юга, но не представляла себе, как растут они. Вот так и вы мне казались не похожим на тех, кого я привыкла видеть. Я смотрела на вас совсем иначе, не как сейчас. А вот вчера и сегодня вижу вас в кругу людей, среди которых вы росли. И вообще я уже знаю…

— Как растут абрикосы?

— Не смейтесь же… рассержусь, честное слово! Лучше расскажите о себе. О жизни.

— Жизнь небогатая, а со стороны особенно — однообразная серая равнина. И разве интересно вам слушать о том, как, например, мальчишки пасут верблюдов?

— А почему нет? Приключения!..

— Главное приключение у мальчишки начинается позже. Вот на той неделе началось… и продолжается.

— Что это? — испугалась Ольга. — Связано с работой, да?

— Очень, очень связано.

— Не надо, я не хочу! — вдруг запротестовала она, точно ей угрожало что-то в словах, какие мог произнести Таган. И он, пожалуй, даже обрадовался ее протесту: как бы он объяснил ей свое приключение, пока еще не ясно. Другое дело — сослаться на службу. Тут он легко, без риска раскроет все и посетует на то, как текучка глушит науку, как мешают Каратаев, Чарыяр, секретарь райкома, да и она, Ольга Лугина. Она-то пуще всех прочих губит дело, ибо она и есть приключение, о котором он проговорился. А ведь сама чует неладное, потому и прерывает, требует рассказать, как туркменские мальчишки пасут верблюдов.

Раз уж требует спасительных детских воспоминаний, надо обратиться к ним.

Ему тогда было двенадцать лет, а братишка и в школу еще не ходил. Отца убили на войне, жилось трудно, надо было зарабатывать на пропитание. Он любил верблюдов, главное — ездить на них, и нанялся подпаском к старику пастуху Мергену. Между прочим, невзрачный старичок Мерген был поэтом в душе и настоящим музыкантом. Гонят они стадо на пастбище, солнце всходит, тишина кругом, а он играет на туйдуке. Протяжная чистая песня течет-переливается. Туйдук — это дудка из камыша. Для Тагана и сейчас нет ничего милее туйдука, слышного далеко в степи. Сядут на возвышении, чтобы видеть все стадо, и старик рассказывает мальчику волшебные и героические сказки — голова кружится!

— Впрочем, раз уж я исповедуюсь, — продолжал Таган, — то скажу вам: пасти верблюдов — дело для мальчишки не менее сложное, чем для нас плотины строить. Не хотят ложиться, когда их надо седлать, убегают от своих колодцев к чужим. А еще попадают в песчаные бури.

Как-то пригнали стадо к колодцу, Мерген в те дни хворал и еле ноги волочил. Он выпил настоя трав, лег под кустом саксаула и заснул. Таган оглядел стадо и заметил, что нет одного верблюжонка. Взбежал на гребень бархана — нет нигде! А завфермой у них вредный был, и без того штрафовал Мергена за всякую мелочь. Плохо дело, подумал Таган. Пошел искать. А было это в июле, и время близилось к полудню. Идет. Дальше, дальше от колодца. Ветер подул, барханы закурились, сразу потемнело и начало хлестать песком по лицу. Мальчишке бы вернуться, но его сшибло ветром. Встал, не знает теперь, в какую сторону идти. Солнца не видно, небо опустилось низко-низко. Пробежал шагов двадцать, и опять его сбило с ног. Таган знал, что такие бури погребают в песках целые караваны верблюдов вместе с погонщиками. Глядит на ближайший бархан, а бархан к нему ползет. Папаху с головы сорвало, страшно: как бы и самого не унесло. Уцепиться не за что, кругом ни кустика — ничего, кроме песка и ветра. И душно, почти невозможно дышать. Песок набился в рот, в глаза. Потом подпасок все пытался представить себе, сколько это длилось: часа полтора или меньше?..

— Ну и как же вы? — поторопила Ольга, заметив, что он остановился и молчит.

— Выбрал место потише, прикрыл халатом голову, лег ничком и опять подумал о верблюжонке, — досказывает Таган, закуривая папиросу, — как мечется он один среди барханов, ищет спасенья, а ветер его валит с ног. Только бы меня не засыпало, думаю, а уж я его найду, обязательно.

К счастью, буран стих. Да ветер замел все следы, где теперь искать верблюжонка? Таган выбрал направление по солнцу. Но он так устал, что еле мог двигаться. Подбадривал себя: «Иди, иди, не останавливайся!» Хватило сил дойти лишь до крайней цепи барханов, а там, изнуренный жаждой, упал на песчаном гребне, за которым уже начиналась глинистая равнина. И последнее, что сохранилось в сознании: будто стоит рядом верблюжонок и головой потряхивает; недоуздок из сыромятной кожи болтается у него на шее, Таган хочет схватить за конец и не может дотянуться… Это уже бред.

К вечеру Мерген и другие пастухи нашли Тагана с помощью собак, но он не слышал ни лая овчарок, ни того, как подняли и отнесли его в селение.

— А верблюжонок? Так и пропал? — живо спросила Ольга.

— Он оказался умнее мальчишки, — самокритично закончил рассказчик свою историю. — Он почуял приближение бури и, когда понесло его ветром, прибился к чужому табуну.

— Бедный, бедный верблюжонок! — сказала Ольга и пристально посмотрела на Тагана. Ей вдруг захотелось погладить его пышные волосы, но она не посмела. — Ой, кто-то идет. Должно быть, за вами, Таган.

Полем торопливо шла девушка, чем-то озабоченная. Когда она приблизилась к подножью холма, Таган привстал и весело крикнул:

— Айнабат, куда спешишь?

Девушка вздрогнула, увидев их на вершине холма.

— Какая все же красавица! — тихо сказала Ольга. — Я еще вчера залюбовалась ею.

Айнабат между тем взлетела на холм и, остановившись перед ними, засмущалась так, что Ольга невольно взяла девушку за руку и потянула к себе.

— Посидите с нами.

— Да некогда, — отказалась Айнабат и все-таки робко присела. — Мне еще переодеться надо…

— Подумаешь, какая занятая: дети плачут, тесто уходит! — поддразнил ее Таган. — Ну, как вы там воюете с поливами? Я обещал помочь, но, знаешь, и завтра, кажется, не выберусь в вашу бригаду.

— Скандалим из-за щитков, из-за трубок, — отвечала девушка. — С формой щитков ничего не ясно. Я иду сейчас к кузнецу.

— О, великолепно! — воскликнул Таган, чему-то радуясь. — И мы сегодня там, за каналом, целый день занимались такими вещами. Знаешь что, Айнабат: я вам завтра дам чертежи щитков, — предложил он.

— Есть! Ловлю на слове: завтра. Не обманешь?

Какая хватка у этой девчонки и как он ее мало знает.

— Ты ведь почти героиня, а уж таких-то грех обманывать нам, простым смертным, — неловко пошутил он.

— Ну тебя. Лучше вот скажи, а то сегодня мы с братом и с Чарыяром спорили: разве от джара новый канал не пойдет мимо фермы? — У этой Айнабат всяческие деловые вопросы на кончике языка, и так ловко научилась она вытягивать из человека что ей надо.

— Мимо фермы? Позволь, позволь… Сейчас уточним, — почти как школьник, заторопился Таган, посматривая вокруг — нет ли где прутика; затем сунул руку под халат, раскинутый на земле, и вытащил чуть блеснувший кинжал. Ольга вскинула брови.

— Откуда это? Да он фокусник! Минуту назад был несчастным пастушком — и сразу превратился в атамана разбойников.

— Не знаю, разбойник ли я, — заважничал Таган, — но если вас кто-нибудь обидит, мой кинжал к вашим услугам.

— Он же не твой, а дедушкин! — с забавной наивностью выпалила Айнабат.

— Ах, дитя! Уж и похвастаться не даст. Кто тебя за язык тянет! — прикрикнул на нее Таган и стал чертить кинжалом на земле и объяснять, куда пойдут от джара каналы. Ольга поймала себя на том, что слушает его со всем вниманием, на какое способна. А почему бы и нет, ведь орошение тесно связано с ее работой в экспедиции. Еще полгода назад, в Москве, думала она, бесконечно далекими и чуждыми казались ей все эти среднеазиатские арыки, и вообще не было ей дела ни до каких там Кумыш-Тепе. А жизнь изменила все. И с этой черноглазой колхозницей уже есть общие интересы. Как хорошо, что ее, Ольгу, вытащили сюда и она увидела мать, дедушку Сувхана и Айнабат. Ого, какими восторженными глазами Айнабат глядит на Тагана. Уж не влюблена ли? А может, и Таган?.. Ведь туркмены, говорят, женятся на молоденьких, а ей лет восемнадцать. Она о чем-то тревожится, трогает его за рукав.

— Постой-ка. Слышишь голос?.. Вас ищут. — И, не дождавшись их, Айнабат проворно сбежала с холма.

— Просто очаровательная! — сказала Ольга.

— Да, да, — как-то рассеянно согласился Таган. — Я задачки за нее решал… Как жаль, что вы уезжаете. Еще бы денек… — без всякой связи прибавил он.

— Не могу. Мне надо было сегодня вечером закончить подсчеты по экспедиции. Теперь уж хоть бы утром.

У ворот ждал грузовик. Вошли в дом. На подоконнике горела лампа; только что проснувшийся Каратаев читал газеты. Откуда-то из сумерек неслышно выступила Джемал-эдже и молча глядела на сына и гостью. С минуту длилось неловкое молчание.

— А давайте-ка чай пить, эй, народ! — стал шумно приглашать Каратаев. — Спешить тоже иногда вредно, — почему-то заключил он. — Чай, чай, нельзя обижать хозяев.

За столом Ольга непринужденно переговаривалась то с Каратаевым, то с Таганом. Джемал-эдже сидела поодаль к думала: «Сын на нее смотрит, как Мурад смотрел на меня. Уедут, и останемся мы со свекром и внуков не будем нянчить. А я-то надеялась: невестка при мне… Конечно, можно увязаться с ними, я ужилась бы с русской, отец с матерью у нее хорошие; но нельзя же свекра бросить, а в город он не поедет: делать ему нечего в городе. И дня без дела не проживет, заскучает, станет ворчать да ругаться и помрет, не доживет веку…» Она с неспокойной грустью наблюдала Тагана, Ольгу, потом немного успокоилась, подумав, что девушка не виновата, если пришлась по душе ее сыну. Пусть уж будет то, что бог пошлет.

Спустя четверть часа Ольга сидела в кабине грузовика. А мать стояла у ворот рядом с сыном и говорила гостям какие-то слова, не слышные за шумом мотора.

Она негромко говорила:

— Как тебе захочется, навести нас, дочка моя. Приезжай. Еще приезжай.

Машина дрогнула и скоро скрылась в темноте.

Глава девятая

День ото дня прибавлялось у него забот. Родной оазис мог обернуться добровольной каторгой, не будь Ольги. Ее присутствие не облегчало положения, скорей наоборот, но — меняло окраску всего окружающего.

Рядом Туркменгидрострой расширял главное русло канала. Крепилась дамба, изготовлялась лотковая сеть в целинных совхозах. На старых же землях многое продолжали делать по старинке. Между тем львиная доля пашни оставалась за колхозами. Исконные пахотные земли по Мургабу, как и сто лет назад, подвергались засолению. За счет государства и неделимых фондов копались мелкие коллекторы, да слабо, слабо. Урожаи не повышались, а тонны хлопка планировали ежегодно. Сейчас требовалось выправить положение в самые сжатые сроки.

Новые монтажные управления все начинают на целине, у них инженеры — из Ашхабада, из Ташкента. Опять туда, за канал, ездил вчера Таган на Мередовом мотоцикле. Денек выдался напряженный, зато с подпором решили окончательно. Таган связал по телефону своего министра со здешним управляющим и получил всю необходимую технику для джара.

Вчера же случайно встретил там председателя Мергенова. Старик, достаточно известный в республике, по району слывет за хитреца и выжигу. У него такое дело. В пути пропали платформы с машинами для местной Сельхозтехники, и Мергенов узнавал, не завезены ли они на трестовскую базу. Ему позарез нужен роторный экскаватор, числящийся среди утерянных машин. Конечно, и у старика на уме джар… И глубокая ревность к его, Таганову, председателю. Очень обрадовался Мергенов, поймав Тагана. Но разговора не состоялось, инженер был занят. Условились встретиться завтра.

Так еще и еще переплетались и возникали новые связи, требовалось держать их в уме.

Солнце, пробиваясь сквозь ветви, заливало двор ярким светом, и от света Таган проснулся. Мать во дворе хлопотала возле огня. Таган оделся, подошел к карагачу, где висел рукомойник над медным тазом, и стал умываться, отфыркиваясь и плеща водой. Спросил мать, понравилась ли ей Ольга.

— Ох, не привыкла я к таким. Голубоглазая! — Джемал-эдже улыбнулась в некотором замешательстве от его вопроса. — Русская, а приглядишься — как наша. Дедушка вчера хвалил эту голубоглазую. Ну да ведь и отец-то у нее достойный.

Повесив полотенце на дерево, Таган выбежал в огород и, подставляя спину солнышку, стал делать гимнастику. Он то резко выбрасывал руки вперед и в стороны, то вскидывал их, глубоко дыша, то нагибался, касаясь ладонями травы.

— Силу набираешь? — где-то рядом послышался голос Мергенова. В халате нараспашку, он пробирается среди кустов. — Да у тебя и так, слава богу, плечи-то вон какие, как у отца твоего, Мурада. Крепкий был человек. А я к тебе за советом, как условились вчера. Пойдем-ка в дом!

И Мергенов увлекает инженера за собой, будто не он, а инженер у него в гостях.

— Уф!.. Вот хожу, топчу кошмы в чужих домах. — Мергенов садится на ковер среди комнаты. — Хожу. А куда денешься, если ума не хватает?

Джемал-эдже приносит им завтрак.

— Слушай, Джемал, — сыплет ранний гость без передышки, словно зубы заговаривает хозяевам. — Взяла бы да и заглянула как-нибудь к нам. Со старухой моей повидалась бы, вы ведь из одного племени, обе таймазы, почти родичи. Ну и помогла бы советом. Что-то у нас с шелком опять неважно: червоводня плоха или женщины не умеют ухаживать за шелкопрядом. Я пришлю машину. А не на кого сына и старика бросить, так валяй вместе с ними. Мы таким людям всегда рады.

— Не знаю, кто со мной согласится поехать. Я в доме не главная. Приеду не приеду, только уж Чарыяру, пожалуйста, ни слова: съест, если узнает.

— У-у, страсти какие. Да разве мы ему не помогали? Так вот, я к тебе, мой сын, за помощью. — Мергенов повернулся к Тагану. — Ночью подсчитал, а сейчас вдвоем считали с агрономом, выходит: машин-то нам надо много, чтоб подвести воду от джара, да и потерялись они где-то там, служащие бумажками размахивают — с номерами вагонов… А время дорого. На том берегу сильная стройконтора, сам знаешь. Как я понял, она и будет вести работы на джаре. Ты, конечно, в курсе дела, тебя везде пускают, — польстил опять старик. — Не могут ли оттуда прислать нам новой марки канавокопатель или тот роторный экскаватор, когда найдут пропажу? За все заплатим. Может, у них запасной какой попусту валяется, а нам — вот как он нужен. Или уж днем-то пусть сами работают, а ночью давали бы нам. Машинистов найдем. Пособи-ка, ты ведь свой человек.

— Гм… мысль! — обрадовался Таган. — Я позвоню в гидрострой, полагаю, что дадут, конечно если те платформы сыщутся. Здорово, ей-богу здорово! Загрузить полностью каждый мотор… Хорошо бы такую мысль через газету. Я напишу. И, знаете, вот бы вам посоревноваться в этом, ну в освоении целины.

— Я не против. Я вызову Мухи Оразова и вашего Чарыяра Баллыева, условия составим. Но удобно ли сразу в газету? Ты ловишь меня на слове!

— Сказано: добрым словом грех не воспользоваться. И притом — время, время!..

Вчера там, за каналом, Мергенов показался Тагану слишком нахрапистым и не таким уж хитрецом, как его рекомендовал Чарыяр. Слишком часто прорывался он, готов был нападать и требовать, ни на минуту не выпуская из виду своей пользы, впрочем стараясь не нарушать такта. И здесь сначала тоже вел беседу с редкой, почти неприличной для старика стремительностью. Но вдруг переменился, даже голову опустил. Потом вскинул голову и сказал резко и молодо:

— Ай, пиши. Ты — грамотный!

Хлопнул инженера по плечу, встал, без всяких церемоний простился и уехал.

Оставшись один, Таган попросил Джемал-эдже никого к нему не пускать и сел за статью. Она была задумана еще без Мергенова и до настойчивой просьбы секретаря райкома; Мергенов лишь подтолкнул, ускорил процесс.

На солнышке расстелен холст и по нему рассыпан тонким слоем рис для просушки. Мать сидит, перебирает шерсть, посматривает на ворота; как бы кто не зашел и не помешал сыну. Роль незавидная. Простодушной крестьянке ни разу в жизни не доводилось отказывать людям в гостеприимстве.

Первым появился Ярнепес, с какой-то бумагой в руке. Зычно выкрикнул имя инженера.

— Тише, тише! Нет его. — Джемал опустила глаза. Понятно, Таган в комнате, он очень занят; на всякий случай Ярнепес спросил, будет ли Таган вечером.

— А как же, обязательно вечером заходи. Он любит тебя и всегда рад тебе.

Опять она перебирает шерсть, сокрушается: даже чаю не предложила. Если бы сын спал, так не жалко разбудить; но ведь он занят важным делом — нельзя беспокоить.

По пути в червоводню за ней зашли девушки. И рта не успели раскрыть, а Джемал уже таинственно зашептала:

— Тише, тише! — Как будто умирал кто-то в доме. Девушки перепугались.

— Что случилось? Дедушка Сувхан заболел?

— Да нет… да ну вас! Только тише, тише вы! Ступайте, я приду.

Шелководки переглянулись. Наверное, сын, как все городские, еще спит, и сердобольная матушка не хочет его будить.

Одна даже спросила:

— Таган-джан дома?

— Не обворожить ли ты его пришла, ишь какая любопытная! — рассердилась Джемал.

Едва спровадила шелководок, как со стороны сада во двор ввалился кузнец в сопровождении Айнабат.

Глухой на оба уха, кузнец под самым окном с неимоверным грохотом бросил железный лист, а девушка глянула в окно, и на весь двор зазвенел ее голос:

— Здравствуй, бумажная душа! Такое утро, а он, точно святой ишан, в темную келью залез. Извини уж, мы всего на минуточку. При этом она оглядывалась и глазами подбадривала оробевшего кузнеца.

— Да куда вы, куда вы! — всплеснув руками, кинулась к ним Джемал-эдже. Таган появился в дверях, и он вовсе не был сердит на мать, которая чуть не до слез огорчилась тем, что не укараулила сына от быстрой, как молния, Айнабат.

— Мы уже начали готовить щиты, — тараторила девчонка. — Помоги. Вот Бяшим-ага опытный мастер, он в чертежах разбирается, мы сами изготовим, только наметь.

— Вот это я понимаю! — обрадовался Таган и стал чертить карандашом на синеватом листе железа разные формы отверстий. — Вот, пожалуйста. Потом я еще зайду в кузницу, а сейчас…

— Так мы правда помешали? — испугалась или притворилась испуганной Айнабат.

— Думаешь, зря тебя останавливали? Ты вечно старших не слушаешь, — укоряла девушку Джемал-эдже.

— Да пустяки, успею, — сказал Таган.

Кузнец, так за все время и не проронивший ни слова, взвалил на плечо железо и двинулся вслед за Айнабат.

Мать усилила бдительность. Отложила шерсть и примялась бродить от ворот к саду, отгоняя кур, падких на рис.

На дороге за воротами показалась статная фигура: вернулся из города Сувхан, и у Джемал отлегло от сердца. Свекор сменит ее, а то ведь ей давно пора в червоводню, там ждут. Но вот свекор, помахивая камчой, приблизился к дому, и невестка пуще прежнего забеспокоилась. Какой он караульщик! Сейчас велит подать чай в комнату, где занимается Таган, и начнет рассказывать, как ездил в город. Нет, не жди теперь покоя. Задержать бы старика, да как задержишь, когда он идет в собственный дом. И Джемал пустилась на хитрость.

Не успел свекор дойти до крыльца, как она тихим голосом сообщила печальную новость:

— Наша ослица с утра невеселая, не пьет, не ест. Уж не заболела ли?

Сувхан круто повернул в хлев. Мышастая ослица, прядая ушами, потянулась к нему. Бурый осленок тоже поднял голову. Сувхан принялся ощупывать их.

— А Таган-джан с утра сидит пишет. Ему, видно, поручили важное дело, — стоя за спиной свекра говорила невестка.

— Много ты понимаешь! — перебил ее Сувхан. — Кто ему поручит? Таган-джан сам им поручает… Видела бы ты, как он с людьми толкует.

— Строго-настрого приказал караулить, никого не пускать. А люди, как нарочно, идут и идут. Ярнепес… хоть и стыдно врать, все-таки согрешила: нет, мол, дома, вечером приходи.

— Подумаешь! Ярнепес, так уж мы должны и работу бросить. Какой же стыд? Дай-ка мне чаю.

— Сейчас. И все-таки нехорошо обманывать, а я, грешница, обманула.

— Ну нечего зря молоть; пусть твой грех будет моим грехом. Нашла пустой разговор, — проворчал Сувхан, подбрасывая ослице люцерны.

— Так уж ты карауль, никого не пускай.

— Заладила! Не понимают без нее.

Невестка вскипятила воду в тунче[5], убрала рис и ушла. Сувхан поглядывал за ворота, скучал. Он не привык к одиночеству, и оно уже начинало его тяготить. Хотелось кому-нибудь рассказать, как съездил и о чем думал по дороге. А внук за стеной корпел над своими бумагами, точно читал молитву, которой не предвиделось конца. Время от времени он вставал, расхаживал по комнате и бормотал себе под нос обрывки фраз, потом останавливался у стены, машинально гладил висевшее на турьих рогах дедово ружье и снова садился за стол, набрасывая строчку за строчкой. Дело подвигалось к концу, когда на веранде раздался голос деда.

— Явился, хромой бай? Садись, попьем чайку. Я тут, один, со скуки помираю. А Таган… — Старик понизил голос, но все-таки слышно было, как он пробубнил: — Уж тебе не стану врать: дома, занимается, а я на карауле… — И опять забыл соблюсти тишину, грянул во весь голос: — Ну как там живете-ладите со своим начальством?

При такой опеке наверняка уж не напишешь ни строчки. Да и любопытно: кто же это «хромой бай»? Ну конечно, возле крыльца на кошме с дедом сидит его приятель Сапар-ага, конторский сторож. Они увлеклись, шумно заспорили. И спорят, отметил про себя инженер, о том же, что волнует его самого. И подход к проблемам у этих безграмотных стариков схож с его собственным подходом.

— Воды, ты ее вдоволь каждому дай, но опять же не прохлаждаться у воды, а перегонять ее надо в медовый сок, в чистое виноградное вино, — рассуждал практически настроенный Сапар-ага.

— Мало того, чтобы сок получать или вино, — по-своему судил Сувхан. — Мало того! Вода, она ведь без движения — болото, а за болотом — паршивая земля, мертвый солончак. Живая вода — всегда движется; а как и куда — вот ты что скажи мне! Пусть зря не петляет, бежит и сама видит, куда бежит.

Сторож кивнул и перевел разговор на другое.

— Ты мне, кажется, жевательного табаку с базара обещал привезти. Я за тем и шел сюда. Думаю, пойду спрошу насчет обещанного. Привыкнешь, так без него все не то.

— Привез, да еще какого! — отвечал Сувхан. — Покупаю у одного мужчины, выбираю по вкусу, а сам тебя вспоминаю: эх, дай бог, чтобы Сапару тоже понравился. А дома, заметь, табак я никогда не держу в сухом месте. Вон где держу, там прохладно и сыровато. Погоди-ка!

Сувхан подтянул бязевые штаны и отправился за табаком в кладовую, а внук, глядя на него из комнаты, все повторял про себя: «Пусть бежит и сама видит, куда бежит». Неплохо мыслит старичье.

Глава десятая

В Туркмении города видны издалека. Чуть не с полпути в утренней дымке показались чинары, водонапорная башня возле станция, хлопкоочистительный завод: бунты хлопка, накрытые брезентом, длинный забор. Таган был неразговорчив всю дорогу, мысленно готовился к визиту в райком и недоумевал: для чего Чарыяр увязался за ним. Верно, ему тоже звонили.

— Как бы не опоздать. В восемь, сказал Назаров? Нажимай-ка, парень, — торопил Чарыяр шофера, который и без того гнал вовсю.

Случилось хуже, чем ожидал Чарыяр. Вышли из машины, и Таган, взяв под мышку свою нарядную папку, взбежал на крыльцо, а он замешкался. Подтягивал пояс, одергивал гимнастерку, камчу прятал в глубь голенища — и лишь после всех этих приготовлений проследовал к Назарову. Толкнулся в дверь — заперта. Постучал робко, склонил ухо.

— Не стучите, — послышался за спиной голос секретарши, которая вошла в приемную с бумагами и села за машинку. — Никого не велел пускать. Он принял инженера.

— Мы вместе, по одному делу. — заволновался Чарыяр.

— Ждите, позовут.

— А забудут, так мне в приемной и торчать?

— Ладно. Понесу бумаги и доложу. Как у вас с севом?

— Как всегда. — Этого еще не хватало: отчитываться перед райкомовскими девчонками. Чарыяр без приглашения сел на стул.

— Плохо? Вы отстаете? — встревожилась секретарша и даже перестала печатать.

— Кончаем, говорю. Дохнуть некогда, а тут вот сиди жди. Неужто забыли?..

Нет, о нем не забыли. Уже зная о его приезде, Назаров велел запереть дверь.

Для приличия он осведомился о родичах Тагана: все ли у них там в порядке?

— Жалоб, надеюсь, не будет? Как приятно с такими посетителями! Не надо жалоб. Да, да, будь на то моя власть, я все и всякие жалобы под сукно клал бы. Только б требования людей выполнял. — Назаров сел за узенький столик, ближе к инженеру, и они продолжили диалог, начатый на джаре. Теперь Таган уловил в этом седом человеке новую черточку: подкупающе вежливо, незаметно и с дальним заходом умел он наталкивать собеседника на любой важный для него вопрос и терпеливо добиваться исчерпывающего ответа.

Начал Назаров с того, что принялся выпячивать выгоды от Мертвой пади, особливо если бы удалось заполнить ее до вегетационных поливов. Вот основное, все прочие соображения существенны лишь в такой мере, в какой сулят нам хлопок, виноград и продукцию животноводства, подчеркнул он, нарываясь на спор.

Таган отметил про себя слишком уж очевидную старомодную утилитарность мышления и не утерпел — сразу сказал об этом. Доводы же, какими здесь оперируют, содержатся в докладной записке, присланной в Ашхабад. Кстати, неизвестно, кто ее главный вдохновитель, Назаров убежденнее других отстаивал убогую районную фантастику, как выразился Таган. Теперь он глушил уже с полуслова любой довод в поддержку докладной, азартно сокрушал рутинеров и в течение четверти часа успел разозлить секретаря райкома.

Странно получалось. После короткой стычки положение обоих было незавидное. Один окончательно удостоверился в своей неправоте, а другого, за его гневные выпады, впору было выдворить из кабинета. Хорошо еще — без посторонних, с глазу на глаз.

Но тут неожиданно Назаров сделал жест, обезоруживший Тагана. Он вдруг заявил о своем невмешательстве. Готовить чертежи, арыки копать — вовсе не его компетенция. Пусть там пикируются на здоровье, пусть сталкиваются лбами: ему — подведи воду к сроку, и шабаш. И насчет рутинерства — пока не ясно, кто по этой части рекорды бьет, съязвил он, прицеливаясь, как бы дать сдачи. Вероятно, в отместку за избиение, за полное разочарование в «районной фантастике», Назаров начал критиковать гидротехников, выискивать у них слабости.

— Вот ваша практика: лотки, трубки, гибкие шланги. Разве они не из той же, слегка осовремененной, песни: «Малой струей — по глубокой борозде»?

Эта музыка гремела, когда он был комсомольцем. Она выжила, а из последних новинок многое бракуется. На днях один ашхабадский академик доказывал в газете преимущество гончарной трубы перед железобетонным лотком. Как прикажете относиться к подобным открытиям? Гончарная труба, сработанная еще рабами древнего Мерва. Неплохо! И, наконец, тоже буквально на днях, по радио из Москвы передавали о редчайшем новшестве. Найден способ борьбы с потерями воды в канале и засолением почв по его берегам: сажать арбузы, дыни, песчаную акацию. И как только раньше не догадывались.

Крепко сжав губы и дымя сигаретой, Таган слушал, кивал, потом заговорил сам. В лице секретаря райкома он видит единомышленника, сказал он, хотя и не разделяет его чрезмерного скептицизма. Все полезное в хозяйстве, вплоть до упомянутых труб и посадки дынь, может применяться еще сто и триста лет. Но тут же, рядом творятся дела куда более внушительные. Лотки не диковинка, кяризы не самоцель! Важней иное: квалификация наших ученых, темпы нашего гидростроительства, уверенность и, да позволено будет употребить такое слово, отвага специалистов.

— Но к чему, к чему отвага прилагается, хотел бы я знать. И когда увидим результаты? — Не умея сдержаться, Назаров застучал ребром ладони по настольному стеклу. — Я понимаю, — смягчился он, — с таким чувством люди говорят обычно о своем, глубоко личном…

И впрямь, Таган выказал предостаточно чувства. Поддаваясь настроению собеседника, он вскочил со стула, схватил бумагу, какой-то бланк, и принялся вычерчивать профиль оазиса. Искривленное русло речки и канал, пересекший ее дельту. Попутно сыпал цифрами: количество осадков, солнечных дней, годичное испарение влаги на каракумских почвах.

— Ваша диссертация, не так ли? — подогрел опять Назаров.

— Нет, — отвечал инженер. — Диссертация — приятная штука, но дождя не вызовет, родника не откроет, а мы ведь это имеем в виду, верно? Да, на ваш вопрос — в чем для меня лично проблема…

Суть дела для него заключалась в том, чтобы со всей точностью учесть водные богатства района. Дожди, горные стоки, канал, а также подземные линзы и озера. Подобная задача ставится впервые, не только у нас в Туркмении, но и в других районах. Раньше мы полагали, что насквозь видим землю. Оказалось же совсем наоборот: о главных запасах и не подозревали. Хыдыр Ильяс[6] погромыхивал там, наверху, сыпал снежок на ледник Федченко, на хребты Гиндукуша, и, пользуясь стоками гор, Средняя Азия благоденствовала под абрикосовым деревом или подыхала на раскаленном песке, когда не хватало влаги полить то дерево.

Быстро сдернув тесьму со своей папки, Таган вынул два листа и цветную карту собственного изготовления. Показал цифры. Новейшие подсчеты запасов пресных вод в масштабах земли — на одном листе, ка другом — то же самое, только в малом секторе, непосредственно их интересовавшем.

Вот вам ледовая шапка Антарктики, вот — озера, вот картина подземных вод на глубине всего 60–80 метров. Карта содержала и многое уже разведанное по Мургабской долине. Оставались белыми пятнами глубинные запасы и не вполне учтенные расходы и потери.

Мучают нас сегодня не столько подсчеты и поиски исходных данных, сколько инерция мышления, привычки. Привыкли рыть ямы, хаузы семейного назначения, с соседями драться из-за арыков, а дождями управлять, менять климат по своему усмотрению не смеем, робость мешает, сетовал Таган. Тысячи лет обходились кяризами. Наконец, получаем возможность смело объявить, как, какими средствами избавиться от водяного голода. В международном плане сейчас идет гидрогеологическое десятилетие, о чем Назарову, разумеется, известно. Каждый призван внести посильный вклад в борьбу с водяным голодом, и каждый заинтересован в удовлетворении нужд своего района. Рассоление каспийских вод уже на очереди, и добыча подземных запасов, и «приглашение дождей». Сам Мурадов в Ашхабаде связан с группой сотрудников института водных проблем, уже три года одержим этим, но вот практика, служебные нагрузки все осложняют.

— И помогают, — серьезно вставил Назаров.

— Безусловно. И, пожалуйста, не истолкуйте превратно мои слова. Я мог бы сидеть в той же академии, перемножать там цифры… О, я отвлекся и отнял у вас время, — спохватился вдруг Таган. Но Назаров, обойдя стол, приблизился к инженеру, положил руку на его плечо.

— Душу вы мне разбередили, «рутинеру, ямокопателю» или как там еще… И, признаться, у меня даже ревность к вам появилась. Не к идеям, не к юношескому запалу, поймите и вы меня правильно. Мы тоже горели не хуже нынешней молодежи, да и ныне кое в чем не уступим ей. Другое вызывает ревность, именно ревность! — настаивал на слове Назаров. — Мы тогда, пытаясь отвоевать лучшее, учились у прадедов, у образцовых садоводов, образцовых мирабов. А вам не из прошлого, а из будущего дано черпать. Из будущего! Подумать только: подземные реки, рассоление морей! Это уже если не завоевание, то — рывок вашего поколения. Все ускоряется, и невольно думаешь, как бы не проворонить чего в воспитании молодых людей, ребятишек своих…

Он оборвал тираду так же круто, как начал. Бросив взгляд на часы, поморщился, торопливо спрятал их под рукав и неожиданно перешел к самой обыденной прозе, попросил Тагана об одном одолжении. Назарова интересовали способы использования полиэтиленовой пленки на строительстве гидроузлов. Он знает, полимерная пленка — штука весьма ценная, скажем — для прокладки между слоями земли: исключается фильтрация, предохраняется от износа мост. Но укладывать пленку не научились.

Бережно сгибая листы, Таган прятал их в папку, перевязывал папку тесьмой, а Назаров тем временем открыл сейф и достал оттуда моток пленки. Должно быть, заранее запасся, к сегодняшнему. Ловко развернул на полу эластичное прозрачно-матовое полотно, и оба склонились над ним, застыли на мгновение, точно молящиеся магометане.

Таган, присев на корточки, стал показывать, как стелют пленку, чтобы добиться большей эффективности, а Назаров ползал возле него на коленях, задавал вопросы. В таком положении и застала их секретарша, принесшая бумаги.

Еще некоторое время продолжались вопросы, затем Назаров отмыл руки от пыли и взял документы на подпись. Секретарша между тем доложила: в приемной ждет Чарыяр Баллыев.

— Просите Баллыева.

Получив разрешение, председатель колхоза вошел, поздоровался и сел в кресло.

— Ну, с чем пожаловал? — холодно поинтересовался Назаров, когда просмотрел бумаги и отдал их.

— А вот — с ним… — Чарыяр заерзал в кресле, сообразив, что у него в райкоме и дела-то, собственно, не было.

— Видите! Сев не кончен, земля пересыхает — и все равно «за компанию» катим в город. Самое время! — Назаров с укоризной посмотрел на Чарыяра, а тот щипал себе ус, не зная, куда деваться. — Показываем пример трудовой дисциплины, о которой сами распинаемся на собраниях. Сердишься? Я говорю прямо. Есть у тебя еще дело в городе?

— Есть, — глухо пробормотал Чарыяр. — Заявку на пастбище снести в райисполком.

— Шофер мог бы «снести». Телефон в исправности: поднял трубку… Зачем попусту утруждать себя? Ладно, поезжай и возвращайся скорее — в колхоз.

— А за тобой?.. — заикнулся было Чарыяр, глядя на инженера и поспешно вставая.

— Не беспокойся, доставим инженера куда ему надо. — Чарыяра просто-напросто выставляли из кабинета. — Да, а как у вас, простите, со статьей? — после ухода Баллыева, словно бы между прочим, вспомнил секретарь.

— Статья написана, — почему-то неуверенно ответил Таган. — Хочу просить вашу секретаршу, Гульнар, перепечатать; только вот…

— Критика? Боитесь показать начальству? — Назаров захохотал, а инженер вскочил, решительно тряхнул чубом.

— Нет. Я и не думал ничего скрывать. Капля критики есть, конечно, в адрес районных работников. Есть!

Он ударил себя по карману, где лежала статья, и затем пояснил, уже вполне овладев собою. Его смущало то, что Гульнар, верно, занята, да и разрешено ли ей печатать постороннее? А у него в городе нет знакомых машинисток. Назаров отмахнулся от пустячных разговоров — и принялся бранить водхоз.

Выходило, будто его ничто в эти дни так не занимает, как каратаевская контора. Ему понадобилось для чего-то напомнить о совместном их с Каратаевым учении в Ашхабаде, когда жили они в одной комнате, делили сухую лепешку пополам. Он знал Каратаева насквозь, и теперь странным образом подстрекал инженера «нещадно бить, пороть каратаевых, выбирать них сонную одурь». Воевать с ними следует, разумеется, без насмешек, но и без грошовой дипломатии, бросая им в лицо всю правду. Иначе почувствуют себя непогрешимыми и будут «служить, только служить». Таган хотел вставить слово о необходимости щадить авторитет, самолюбие, возраст — ему не дали и рта раскрыть. В том-то и дело, продолжал Назаров, что водхозовцы сами давно подрывают свой авторитет.

Короче, обязанность друзей — нанести удар Каратаеву именно сейчас. Инженер, невольно подчинившись, кивнул, а поскольку разговор начался, собственно, с его статьи, содержание которой известно лишь ему самому, попросил более об этом не распространяться.

— Превосходно! Только не тешьте себя надеждой, что я прощу вам… потерю водохранилища. И то, что в дураках меня оставили, — быстро переменил тему Назаров. — Я — злопамятен! — прибавил он смеясь. — Но, ради бога, больше ни слова. Притом мне буквально через две минуты уже ехать. Н-да… — никак не мог он успокоиться. — Акмурад — за, вы — против. Толковали мы с вами в тот раз о нейтральном судействе, о Скобелеве. Вы — согласились. Так вот, уговор: не откладывайте, Каратаева пошлем к Скобелеву, пусть сам зовет его, а заодно поглядит, как живут люди в песках. Может, это наведет его на размышления, и потухший вулкан опять начнет действовать. А теперь, если надо секретничать с Гульнар, полнейшая вам свобода. Садитесь и диктуйте. Мне пора, пора. Спасибо, что заехали. Назаров хлопнул по руке Тагана, взял портфель и вышел.

На перепечатку статьи потребовалось не много времени Из назаровского кабинета Таган созвонился с редакцией, помещавшейся этажом ниже. Редактор без задержки принял его, пробежал глазами рукопись, одобрил, удивив автора поспешностью, спросил: «На той неделе — не поздно?» — и потянулся к вешалке за шапкой. У крыльца его ждала машина, редактор выезжал в совхозы, на правый берег канала.

— А меня бы до колхоза Ленина… — сказал Таган. — Вам по пути?

— Безусловно, Таган Мурадович. Подбросим, подбросим, — дружески замурлыкал редактор и, подхватив инженера под руку, потащил из помещения. У него все выходило удивительно коротко и стремительно.

Ольга, наверное, в городе, подумал Таган, садясь в машину. Он так мечтал утром, выезжая из Кумыш-Тепе, покидаться с ней и замахнулся было дернуть редактора за рукав, чтоб свернули на Каракумскую, да вспомнил: надо еще к начальнику товарной станции — и только с грустью посмотрел на промелькнувшую Каракумскую. У вокзала он попросил сделать остановку.

— Пожалуйста, пожалуйста!.. — мгновенно согласился редактор.

Глава одиннадцатая

Новое знакомство как-никак отвлекает от дорожной скуки. Фамилия редактора Кутлыев. По-городскому развитой, знаток кинематографа и футбольного календаря, Кутлыев лишь по нужде вникал в деревенскую жизнь. Только гимнастерка и сапоги сближали его с коренниками местного партактива. Миловидный и в разговоре любивший подмигивать собеседнику, дородный мужчина двухметрового роста, он едва умещался в тесном газике. Была в обличье Кутлыева одна отталкивающая черта: он держал на лице постоянную, ничего не значащую, как говорят туркмены — собачью улыбку.

Статью Тагана, бегло просмотренную в кабинете, Кутлыев, между прочим, отлично запомнил. Дорогой, подмигивая и, кажется, красуясь перед шофером, редактор стал грозить: мол, автору несдобровать, если он заденет Каратаева. У Каратаева связи; нет, о связях, дескать, это так, в шутку; а райком-то уж как пить дать будет на его стороне.

— Что если выкинуть два верхних абзаца на третьей странице? Как вы насчет сокращения, автор, а? — легонько принялся прощупывать он собеседника, но Мурадов в ответ с такой яростью метнул глазами, что редактор на мгновение утратил свою улыбку.

При въезде в поселок Кутлыев похвалил пестревшие на садовом заборе плакаты с изречением Мичурина: «Мы не можем ждать милостей от природы…», затем торопливо простился с попутчиком и покатил себе дальше.

Час спустя председатель колхоза говорил Тагану: лично он, Мергенов, не жалует редактора, даже чая не дает ему, и Кутлыев платит взаимностью, никогда здесь не задерживается.

На конторской веранде висела картина во всю стену, писанная зелеными, синими, белыми и золотисто-оранжевыми красками: Туркмения, какой она будет в скором времени — с перекрещивающимися каналами, лесными полосами и бесконечным морем хлопчатника.

«Как бы оценил сие размашистое искусство Иван Никитич Лугин?» — почему-то вдруг вспомнил старика Таган. Строгий и неплохо разбиравшийся в живописи, профессор некогда делился мыслями с ним в музее, указывал самобытные черты и подражательные мотивы в работах туркменских художников. Таган пытался теперь взглянуть на картину глазами профессора.

В конторе, один-одинешенек, счетовод сосредоточенно рылся в картонных папках. Услышал шаги, взглянул поверх очков и поздоровался.

— Вы к председателю? Его, к сожалению, нет, он в поле не доходя кумыш-тепинского джара. — И объяснил подробно, где то самое поле.

— А кто это у вас рисовал, там, на веранде? — спросил Таган.

— Сын мой, тракторист, — ответил счетовод, и лицо его осветила смущенная улыбка. — Любит малевать. В клубе тоже две его картины висят. В рамках. Да видите, не учился, кончил семилетку — и все. Осенью Мергенов хочет послать его в Ашхабад, не знаю, на пользу ли.

— Пусть едет, — сказал Таган. — Увлекается живописью, значит на пользу. Что ж, в поле так в поле… — Он повернулся спиной к счетоводу, но тот, благодарный гостю, который одобряет увлечение его сына, стал советовать сначала осмотреть село.

— Вон, глядите, — указал он в окно, — железная крыша. Главные наши мастерские. Да я сам и свожу вас…

Высокое, похожее на старые эмтээсовские сараи, здание мастерских делилось перегородками на три цеха: столярный, слесарный и кузницу. В первом верстаки с кудрявыми стружками, возле них у стены — свежевыструганные оконные рамы. Бочки, колесные ободья. Столяр — бритый старичок в тюбетейке и холщовом фартуке — поучал помощников. На подоконнике Таган заметил тонкие дощечки, а рядом — готовые изделия из дощечек.

— Для арыков? — спросил он.

— Именно. Заказ на сотню штук, — ответил столяр. — остальное нынче побоку, только щитки и готовим.

— Лес где берете?

— Наш достанет хоть со дна моря; без леса, без железа не сидим. Ну, давайте, ребята! — И столяр стал снова чертить толстым карандашом на доске и объяснять помощникам.

Во втором цехе два паренька шабрили детали, зажатые в тиски; а в третьем, самом боевом, шумели горны. Возле одного лежали плужные лемеха и части конного катка. Возле другого — мелочь: обручи для бочек, топоры, шины для колес.

В дальнем углу черный от копоти кузнец держал длинный раскаленный брус, а крепыш молотобоец оттягивал кувалдой конец бруса, и огненные брызги летели во все стороны. Кузнец за частым стуком кувалды не расслышал приветствия и даже не поднял на Тагана глаз.

— Для сооружений? — спросил Таган.

— Да, задвижки и все, что душа желает, — весело ответил кузнец, кидая щипцы и закуривая. — Успеть бы к началу поливов заарканить джар. Мы взялись к Первому мая сделать шестнадцать комплектов, вот и потеем. — Наспех докуривая, он опять ухватил щипцами раскалившийся брус и, опасливо вынося его, крикнул: — А ну берись, Таган-джан!

Молотобоец потянулся к кувалде, но Таган Мурадов опередил его. Он мигом снял пиджак, бросил на плечо счетоводу и начал бить кувалдой по раскаленному брусу. Первые удары не удались, кузнец, не отрывая глаз от бруса, рявкнул:

— Куда бьешь, растяпа! Конец, конец оттягивай! — И показал молотом, куда бить, а сам с особым шиком позванивал то по грани бруса, то по наковальне, рядом. Таган с непривычки скоро устал. Волосы разметались, липли к мокрому лбу, застилали глаза, а кузнец, уже заметивший, что вместо молотобойца работает молодой приезжий, улыбался и подбадривал: — Бей, бей, пока не остыло!

Наконец он отшвырнул молоток, обеими руками схватил щипцы, перенес брус в горн, и Таган в изнеможении бросил кувалду. У других горнов переговаривались и поглядывали на него. Таган отвернулся к жестяному умывальнику, прибитому к стене, стал мыть руки. Тезка молотобоец тихо спросил счетовода, что это за человек, и тот пояснил: из Ашхабада, кажется — инженер, ищет председателя. Кузнец, услышав слова счетовода, сказал Тагану:

— Верите ли, товарищ дорогой, ведь я чуть не огрел вас молотком.

— Ну и правильно, поучить новичка стоит, — виновато отвечал Таган, надевая пиджак. — А все-таки взяли бы меня молотобойцем?

— Нет, — сказал кузнец. — Твой тезка бьет лучше. Вот инженером взяли бы. Нам инженеры нужны.

Простившись с кузнецом, они покинули мастерские. Счетовод порывался еще «угостить» фермой и пасекой, но Таган, взглянув на часы, щелкнул языком и отверг его экскурсионный план. Надо искать председателя. Останется время — непременно досмотрит чего не успел.

Идти пешком далеко, может быть — час ходу, как понял он; а все-таки неплохо: разминка и одиночество. Только туфли безбожно жмут, особенно левая. Разве что разуться?

Настроение отменное. Мысли — разные.

В Ашхабаде жить приятнее, чем здесь. Там к твоим услугам троллейбус; там вода газированная, холодная, вкусная — из горных ключей; по телефону там мигом узнаешь подробности матча и хорош ли новый фильм. А тут? Комковатый серозем дороги меж засеянными делянками, нестерпимо солнечно и пусто. Только очень далеко впереди взметнулись деревья. Все как бы застыло.

Ты мог бы сейчас сойти с дороги в люцерник, лечь и глядеть на облака. Но ты не ляжешь. Не потому, что увидят из кустов, облепивших арык, и с гудящего трактора. Даже Каратаев, отвыкший от физической нагрузки, не развалится среди поля, а Мергенов и подавно. Мергенов, пока жив, не отступится от замысла переделать свой край, — на то он и Герой. Прикидывается расторопным, оборотистым мужичком, а сам, в одиночестве, верно, молится какому-нибудь новейшему богу и зубами скрипит от возрастных недугов. Так вот и надо: зубами скрипеть, а бить в одну точку! Конечно, им движет не только жажда материальных благ для села, для народа, но и ощущение радости творческого процесса, над которым властен он сам. А ведь у Тагана возможности куда шире. И он-то — босой, в пестрой рубашке навыпуск, злой и бескорыстный инженер — он чуточку ревнует Мергенова. Право же, Таган сделает больше. Он уверен, что именно его поколение преобразует край. Пусть это опять только процесс, бесконечный процесс… Зато какое счастье!

Нелегкая профессия у Тагана. Гидротехник! Сейчас время больших рек. Чувства, как реки, убыстренные, под стать времени. Гидротехник настроен ребячески под действием апрельского солнца.

Босиком идешь как в детстве. И, то бледно-розовый, то лиловый, цвет персиковых деревьев уже близок, а за ним — ороситель в ложе между глинистых валов. На оросителе, пожалуй, следует обуться, там недалеко до людей.

У свежей насыпи, возле квадратной ямы, стоял бородатый Мергенов в халате и высокой шапке, а от него цепочкой, в сторону кумыш-тепинского джара, выстроились колхозники с лопатами. Мергенов командовал, войско его ритмично вскидывало рукояти лопат с надетыми на них мохнатыми шапками.

Прямо спектакль! Таган глазам своим не поверил и ускорил шаг. Вот так техника.

— Что тут происходит? — крикнул он во весь голос, взбегая на вал к Мергенову и шутливо замахиваясь на него кулаком. — Ай молодцы! Я опыт приехал перенимать.

— Перенимай. — Мергенов ничуть не смутился, степенно протянул ему руку и на время оставил командный пункт. — Так наши деды и прадеды рыли каналы. Шапки на лопаты, и — следи, куда двигаешься. Проверенный способ.

— Отличный способ, — совсем уже развеселился Таган. — Но, если не ошибаюсь, вы же, Аннадурды-ага, а не кто другой, пуще всех воюете за новшества?

— Воюю, пока не заключал перемирия. К твоему сведению, я нынче на заре послал в водхоз за техником; так он еще, должно быть, и сейчас не выспался. Нет его. Вот котлован вырыли, трассу разбиваем помаленьку. Только… не промахнулись ли мы? Потечет ли сюда, в вододелителю? Не глубже ли нам осадить? Посмотри, ты лучше знаешь.

Спрыгнув в гладко зачищенный котлован, инженер вымерил складным метром его габариты, но впечатление создавалось такое, что сам ничего не понял и оттого про себя негодовал. Вылез, приложил ладонь ко лбу, загораживаясь от солнца, глянул вдаль. Там по дороге, оставляя за собой хвост пыли, мчался грузовик. Он скоро подкатил, из кабины выпрыгнул техник. Робко поздоровался и вместе с шофером принялся сгружать аппаратуру. Присутствие Тагана смущало его, и он долго и бестолково хватался все не за те вещи.

— Ну вот, выспались наконец, товарищ Чарыев, — не прощая опоздания, ворчал Мергенов. — Так ты уж не трудись, Таган-джан, заставь его…

— Давайте-ка прикинем, не мелковат ли котлован, — предложил инженер и стал помогать Чарыеву устанавливать нивелир. Двум колхозникам дали рейки, указали, где стать, и начали съемку. Работали быстро и через час трассу канала обозначили колышками. Чарыев с нивелиром двинулся дальше, а Таган вернулся к Мергенову и спросил:

— Как по-вашему, во сколько должен обойтись этот вододелитель?

— Не считая собственных трудов, полагаю — тысчонки в две с небольшим…

— Ну так летели бы ваши две по ветру. Воде нет ходу сюда. Надо углублять на метр восемьдесят сантиметров.

— Да неужели? Почти на два метра? — удивился Мергенов. — Площадь-то ровная как стол!

— Но стол в несколько километров и с таким покатцем, что глазом не заметишь. Без прибора такие задачи решать рискованно. Благодарите топографа Чарыева, подоспел все же, а то сколько бы средств и сил ухлопали…

— Да не может быть! — все еще недоумевал Мергенов, поглядывая на увалы, где люди хлопотали с рейками. — Прямо-таки не верится.

Не очень-то любил Мергенов, когда юнцы указывали ему, но подозвал своих людей:

— Вы слышали? Надо глубже копать… Ладно. Теперь посмотрим другие наши сооружения. Может, и там напутали? — обратился он опять к инженеру. — Тут и без нас теперь обойдутся, а мы давай к самому джару.

По пути старик, будто ненароком, завернул к поливальщикам. Возле магистрального арыка налаживали желоб и от него — железобетонный лоток к посевным участкам. В этой бригаде оказался и тезка инженера молотобоец. Он успел на коне опередить Мурадова, доставил задвижки к желобам и сейчас рассказывал поливальщикам, как в мастерской инженер заменил его и кузнец едва не огрел инженера молотком.

Здесь надолго застряли. Такой полив дело новое, и предусмотрительный башлык устроил сейчас на поле семинар. Польза очевидная: вон как Мурадов рыщет вдоль приподнятого над землей лотка, яростно спорит, машет складным метром, бракует уклоны и одобряет то, что удачно вышло. Ссылается на опыт узбеков, на зарубежную практику. Говорит понятно, только чересчур горячится. Башлык не прочь бы задержать его на недельку, а еще лучше — до первого полива, но и за короткий наезд спасибо Мурадову. Башлык доволен. Полдня и то недурно поучить, как-никак собрались шестнадцать поливальщиков, в город на семинар такую ораву не пошлешь, да на своей-то земле оно и нагляднее.

Несколько раз инженер повторял: «Вот тут я учусь у вас, такого приема я сам не знал», — но в общем споре все же оставлял последнее слово за собой. И особенно по душе башлыку было, когда молодой человек, сын знакомого кумыш-тепинского тракториста Мурада Сувханова, начальственно гремел: «Я отвечаю! За нормы расхода воды — отвечаю!..»

Их полевой семинар несколько затянулся, и сильно проголодавшийся инженер подумывал уже об обеде. Но отпускать его не собирались. Покончили с лотками, и старик любезно втолкнул Тагана в машину. По ухабам добрались до ровной дороги, Мергенов показывал оцементированные шлюзы и подвез наконец к джару.

— Вот где у нас главное дело, — сказал, сиротски поникнув, и вылез из кабины. — Мы подсчитывали с агрономом, да боюсь, как бы опять не промахнуться. Проверь. — Он вынул тетрадь с чертежиком: от регулятора шли выпуски на поля, ниже определялся объем земляных работ в кубометрах. — Тут ли будет подпор? Так ли мы свои выпуски рисуем?

Таган глядел на чертежик, добродушно посмеивался над доморощенными проектировщиками и объяснял. Мергенов переспрашивал, делал пометки, щурясь от солнца, и вдруг спохватился:

— Бай-бо! Солнце вон куда залетело, а я еще и не накормил гостя. Живо едем ко мне.

— Нет, спасибо, — покачал головой Таган. — Мне уже до дома два шага, мать ждет. Да и некогда. Ведь с такими лотками, как у вас, путаница всюду. И как там мои коллеги действуют — надо узнать. Того гляди паводок хлестанет, и, если не подготовимся, опять год пропал…

— Верно, дело важней пирушки. Раз некогда, поезжай, а я пойду потихоньку. Тебя шофер отвезет и меня догонит.

На прощанье Мергенов поблагодарил Тагана за честный трудодень, за сбереженные две тысячи и зашагал вдоль арычного вала.

Досыта набегался Таган по арыкам, по взрыхленным делянкам, но теперь уже и дом рядом. Ехал, перебирал в уме события дня. Пронзительный Назаров, Чарыяр с его вечными промашками, безбожно изгнанный из кабинета. На товарной станции, куда наведались вместе с редактором, хмурый чиновник, даже не пожелавший разговаривать о затерянных землеройных машинах. А еще — сам редактор, противник критики. И Мергенов. Удивительно как Мергенов заряжен на свою цель, как честен в работе, — но ведь эти доблести доступны любому и каждому!

Многое сближало Мергенова с секретарем райкома; несомненно у них одни корни. Вот с кем не зазорно нынче соревноваться, думал Таган, разглядывая контуры Серебряного холма, выплывавшего из-за шелковиц.

Глава двенадцатая

Ты хоть разорвись, а дома и знать не хотят о твоих заботах: для матери ты сын и больше никто. Отсутствуешь день, ей кажется — год. Дедушка появился в воротах, и улыбка в седых усах его вспыхнула как зарница в сизых тучах. Но он тут же насупился, отбросил ногой палку и с напускным равнодушием сказал, проходя мимо внука к карагачу, на котором висел умывальник:

— Тебе Меред звонил.

— Давно? — Таган сразу вспомнил железную дорогу, затерявшийся груз, начальника товарной станции и пожалел, что опять не встретился с Мередом.

— Да еще утром. Я захожу в контору, а он как раз звонит. Ругается: в городе бываешь, а к нему и носа не показываешь.

— Дважды заезжал, да разве его застанешь. Вот досада какая!

— Жди, вечером позвонит.

Сели ужинать. Мужчины проголодались, ели с аппетитом, Старик отодвинул от себя миску и, утирая ладонью усы, стал спрашивать, чем это в городе расстроили Чарыяра — такой убитый вернулся.

В ворота вбежал босоногий мальчишка и, словно случилось что-то необычное, крикнул:

— Скорей к телефону!

— Ну что я говорил? Наш Меред не обманет. У него все по часам расписано, — рассуждал Сувхан, вставая из-за стола и беря папаху.

— А ты отругай его, пусть хоть за бельем-то приезжает, — наказывала Джемал-эдже сыну. Она явно была недовольна: младший совсем недалеко, почаще мог бы навещать ее.

Вслед за мальчишкой Таган поднялся на крыльцо конторы, вошел. Посреди пустоватой комнаты, за бухгалтерским столом сидел сторож и, коротая скуку, болтал по телефону с Мередом и его помощником. Те потешали его разными прибаутками. Сдвинув тюбетейку на лоб, сторож почесывал затылок и смеялся. Вот он встал, восхищенно воскликнул: «Ай озорник!» — и передал Тагану трубку, а сам, стуча деревянной ногой, удалился.

— Здравствуйте, Таган Мурадович! Как ваше здоровье? — с дурашливой учтивостью заговорил по-русски Меред. — Вроде единокровные, а вы даже и за знакомого признать не желаете. А нашему-то брату, чумазому извозчику, до чего лестно было бы примять у себя инженера, просто осчастливили бы!

— Осчастливишь вас, — сказал Таган. — Что тебя ловить, что ветер в Каракумах. Не валяй дурака, Мередка. Имей в виду, мать обижается: хоть за бельем заехал бы.

— Да некогда, честное слово! — другим тоном заговорил младший. — К маю столько работы, а еще и экзамены на носу. Я ведь кончаю вечернюю школу, осенью — в институт… Веришь, дохнуть некогда! Все-таки надо повидаться.

— Конечно. Слушай, что за птица начальник вашей товарной станции? Я зашел по очень важному делу: загнали куда-то вагоны с канавокопателями и роторным экскаватором. Машины сейчас на вес золота, а он — разговаривать не желает. Даже обиделся: дескать, не подталкивайте.

— А, начальник, товарной станции… — помедлил Меред. — Кстати, мой знакомый. Он сорок лет на железной дороге и каждый вагон в лицо знает. Постой, постой, значит, загнали твои вагоны, и теперь сам черт не найдет их?

— Да. Так как же быть? У вас, конечно… служба? Вы ни при чем?

— Знаешь что, — подышав в трубку, предложил Меред, — завтра сюда нагрянет один из главарей нашей дороги, Завьялов Арсений Ильич, и несколько дней, как я слышал, будет принимать всех кляузников, вроде тебя. Толкнись к нему. Не с жалобой на моего приятеля — он-то не виноват, а попроси помочь разыскать вагоны. Диапазон у Завьялова шире, чем у местных. Мне тоже нужно к нему, вместе зайдем. Приезжай, повидаемся и дело сделаем. Извини… вот со мной рядом дружок, давно надоедает мне. Говорит, хватит Тагану Мурадовичу домашним чайком пробавляться, хочет освежить тебя тем, что у нас с ним в холодильнике заготовлено.

— Кто это там такой отчаянный?

— Лев Григорьевич Костромской. Левка, мой помощник на тепловозе.

— Ишь ты. Ну приветствуй помощника, а я загляну, проверю вашу отвагу и выдержку.

Таган стал еще звонить на тот берег канала, в СМУ, инженеру, которого посетил вчера: поторопил с отправкой передвижной электростанции на джар. К Мурадову была встречная просьба: помочь СМУ на строительстве подпора. Прораба они посылают молодого и боятся, как бы парень не запутался в проекте.

Вернулся Таган домой усталый и взъерошенный, но выпил чаю — и усталости как не бывало. День прожит не зря. Если еще полчасика, пока свет не выключили, повозиться с цветной картой — свести воедино сведения гидрометров с того берега и старые данные изыскателей да сопоставить это с рассказами пастухов, то день завершится отменно.

Когда ложились спать, дедушка, между прочим, сообщил: Чарыяр среди дня искал Тагана, сам заходил и людей присылал. Должно быть, сильно тревожится: Таган помогает Мергенову, и тот опять обскачет кумыш-тепинцев.

Так и есть. Наутро, когда сели завтракать, подъехал ка газике Чарыяр.

— А я за тобой, джигит.

— Почему же такой суровый? — Поинтересовался Таган. — Закуси с нами, сердце смягчится.

— Некогда. Земля горит, сам понимаешь. Народ на поле нас ждет, едем.

— И что там у вас за пожар?

— А то. Ты вон целый день батрачил на этого хитреца: так, может, нам сегодня честь окажешь. Хоть уж не в первую очередь, после него. Вроде бы не чужие.

— Ох, башлык, небось хочешь, чтоб и солнце светило только на твой Серебряный холм. Нельзя так. И там народ как у тебя. Ну разве схитрил Мергенов, что раньше тебя кончил сев, быстрей принялся за хошар[7]?

— Мы тоже не спим. Едем скорее. И все-таки твой Мергенов из плутов плут. На районном собрании глотку надрывал: «Машины, машины давайте, ослов и верблюдов запрягать не станем, пусть отдыхают как в санатории!» А вчера я издалека случайно взглянул: эге, вон какой санаторий. Пыль столбом. Роют-копают. И больше обходятся ослами да верблюдами. И сам, как голодный зверь, мечется по полю. На собрании любит головы нам морочить. Фальшивый человек! — Чарыяр нахмурился. И только когда подъезжали уже к месту, спросил: — А как с Мертвой падью?

— Ты же слышал в тот раз, при секретаре райкома: я против.

Чарыяр отвернулся и больше не вымолвил ни слова.

Их поджидали колхозники. Опираясь на лопаты, они стояли на откосе и слушали техника, который в чем-то их наставлял и показывал на пестрые рейки. Техник был тот самый Чарыев, а в толпе выделялась ярко-красным платьем Айнабат.

— Таган-джан, — заговорила она еще издали, — смотри, наконец-то раскачались. А сев кончим, все перекочуем сюда, и пойдет!.. Только не поленись, помоги уж нам.

— У Мергенова вы закончили? — спросил Таган техника.

— Нет еще, — ответил Чарыев, опять робея перед инженером. — Там осталось пустяки.

— Это я выпросила его, — вставила Айнабат. — Меня досылали к Мергенову для переговоров: у нас ведь сложные дипломатические отношения, как между двумя различными державами.

— Тот не отпускал? — настороженно спросил Чарыяр.

— Сразу отпустил, можно было и не ездить, просто позвонить.

— У тебя все просто. Ну ладно, спасибо, ступай; а нам надо за лопаты браться.

Специалисты стали намечать лотковую трассу к распаханным под джарскую воду полям. Прочие, во главе с Чарыяром, сбросившим пиджак, копали отвод у крутого обрыва, там, где не мог пройти канавокопатель. Чарыяр любил физический труд и до председательства считался на хошаре неутомимым работником. Он и теперь неплохо орудовал лопатой и приговаривал:

— Эх, ребята, завидую вам! Все переживете меня, а я помру раньше времени.

— От чего же? — удивился пожилой колхозник. — Должность у тебя легче, а еда не хуже, чем у нас…

— Сравнил. Вы наработаетесь и храпите так, что ящерицы и те от страха не знают, куда деваться. А я лягу и кручусь с бока на бок: ни днем, ни ночью нет покоя.

Лишь после полудня он бросил лопату, отер лоб платком, надел пиджак и уехал, на всякий случай скрыв от Тагана и от своих, куда едет. Как выяснилось, отправился он к районным властям клянчить роторный экскаватор, который был в нетях — среди машин, затерявшихся в пути. А Таган весь день провел с земляками, и все его радовало — и разговор с людьми, и небо, и жаворонки над степью.

Засветло вернулся домой, пообедал, вышел в сад и лег в тени гранатового дерева, заложив руки под голову.

Только теперь он почувствовал приятную истому во всем теле, прикрыл глаза и стал дремать. Но почти сейчас же с соседнего двора донесся шум: ревели верблюды, может быть дрались, и хозяин их усмирял. Вскоре стало спокойно. Таган поднял голову, посмотрел на Серебряный холм в просвет между ветвями и почему-то вспомнил вечер с Ольгой. Вспомнил лицо ее, такое изменчивое, будто живет в нем трепет пламени; вспомнил внезапную нежность в простой фразе: «Бедный, бедный верблюжонок!»

Казалось, теперь установилось то, о чем он только мечтал, когда розовощекая, вся в инее лыжница, профессорская дочка, спасала его, утопавшего в сугробе. И смеялась неестественно громко. А глаза были такие…

Несомненно, она из тех глубоких натур, с которыми трудно сблизиться. Но возникла ли там, на холме, близость или только предчувствие чего-то, еще отдаленного? Кто знает. Сегодня Ольга должна приехать в город. Таган посмотрел ка часы. Семь. Она уже у себя в общежитии, в своей комнатке, читает письмо из Москвы, а за открытым окном цветет миндаль. Завтра нужно выехать пораньше: прямо к ней, потом к Завьялову. Да, в котором часу Завьялов принимает? Таган вынул из кармана записную книжку, полистал ее. «Арсений Ильич Завьялов» прочитал он и зажмурил глаза. Фамилия очень знакомая. Где он ее слышал раньше, до Мереда? В товарной конторе от сердитого чиновника? Нет, с чиновником разговор был короткий. От кого же?

И вдруг всплыло. Когда он сидел в комнате на Каракумской, Ольга назвала по имени друга детства. Письмо в синем конверте лежало на столе. Арсений… Сеня… Да, конечно. «Был застенчивым юнцом, теперь — крупный железнодорожник, едет с ревизией и скоро будет здесь». Тагану и тогда стало не по себе. А теперь, бестолковый парень, мог бы сразу догадаться, едва брат упомянул о Завьялове. Впрочем, брат рекомендовал его как важную персону, и Таган представил себе пожилого человека, вроде начальника товарной станции. А это вон кто — «друг детства»!

Внезапное открытие смешало все мысли. И Серебряный холм уже не брезжил надеждой. Неужели и весь тот вечер — случайный вздор, самообман несчастного влюбленного? «Бедный, бедный верблюжонок!» Неужели та нечаянная нежность — лишь пустое кокетство? Не может быть. Но как же все это понимать? И почему тогда, на холме, ты не высказал ей своих дум и чувств? Да и подозревает ли она о твоих чувствах? Если б ты высказался, то хоть не было бы такой мучительной неизвестности. Лучше сразу вырвать из сердца, чем терзаться так, как сейчас… И не бог весть где она — близко; взять да и поехать к ней.

— Будь что будет! — вслух решил Таган, встал и пошел к дому. Джемал-эдже у веранды скликала кур и сыпала зерно. Посреди двора на веревке висел шелковый халат, тот самый, «Ольгин». Таган глянул на халат, и что-то сжало горло. Как в отрочестве, когда сообщили о смерти отца и он, Таган увидел отцовы чарыки[8] и старую шапку. Ничто не потрясает так, как простые вещи, ставшие ненужными, бессмысленными, когда уходит самое главное.

— Где дедушка? — спросил он, и мать сразу уловила в его голосе дрожь, пытливо взглянула в лицо.

— Дед на конюшне. Не случилось ли чего?

— Все хорошо, мама. Я хочу съездить… по делам, — грустно сказал Таган и поспешил к деду.

И вот он уже бежал длинной полутемной конюшней, с запахом навоза и конского пота. Недалеко от входа, у стены, где висела сбруя, восседал на обрубке дерева Сувхан и чинил хомут, зажав его между коленями. Дальше трое подростков вместе с конюхом чистили стойла.

— Ай мой хан! — забасил дед, увидев внука. — Видишь, как получается. Вчера башлык мне так и этак намекает — коней, дескать, зря забываем. Надо проверить хомуты, седла, уздечки. «Назначаю тебя ревизором!» Ну ладно, говорю, а сам думаю: там, должно быть, чинить все надо, ведь «осла в гости зовут, когда дрова кончаются». И правда, сплошная рвань: с утра сижу, тычу шилом, поплевываю на дратву, тяну за оба конца — вот тебе и ревизор. А ты чего?

— Мне бы коня… получше, в город съездить.

— В город? Не на машине? Хотя верно, Чарыяр ее угнал. Да на коне и надежней. Разве может машина сравниться с добрым ахалтекинцем? В коне-то душа, жизнь, кровь играет, а в машине что? Гарь одна. Эй, Дурды! — вскинув голову, грозно крикнул Сувхан старику конюху. — Давай сюда Ласточку.

— А башлык не заругает? — Дурды нерешительно топтался возле Тагана и еле слышно еще бормотал какие-то слова.

— Пусть ругает. Найдем ответ! — заявил Сувхан, и, столкнув с колен хомут, стал выбирать для внука седло.

Конюх вывел гнедую кобылу, настороженно прядавшую ушами и нервно перебиравшую ногами. Сувхан вскинул ей на спину седло и, затягивая подпругу, восторженно басил:

— Ну гляди! Ну какая тут, к черту, машина сравнится с ней? Каждой жилкой дрожит! В глазах и ум и огонь. Ты только загадал, а она уже все поняла.

— Не запалите ее, — кашлянув, на всякий случай предупредил Дурды.

— Кого учишь? Люди глупее тебя! — рассердился Сувхан. — Он такой же джигит, вырос на коне. Езжай с богом, Таган-джан, и ни о чем плохом не думай.

Застоявшаяся лошадь рванула вперед и плавно понесла всадника. Он наслаждался скачкой среди полей, на которых еще кое-где работали. А потом доброе напутствие деда и беспечное настроение отступили далеко-далеко, опять нахлынули тяжелые думы и такое нетерпение, что и лёт Ласточки казался недостаточно стремительным.

Солнце село, когда Таган въезжал в город. По улицам шли люди: в магазины, в кино или в сад, откуда доносились меланхолические звуки духового оркестра. С завистью Таган смотрел на парней и девушек в толкотне тротуаров. Ему бы тоже сейчас поставить лошадь на отдых и пойти с Ольгой в городской сад, сесть в тихой аллее и высказать все. Да, так и надо сделать.

Каракумскую окутывал окраинный сумрак; а вот и дом с освещенными окнами за глинобитным забором. Таган привязал Ласточку у калитки, ступил во двор и сразу погрузился в прохладу. Где-то журчала вода; из открытой двери падала прямоугольная полоса света. Услышав стук калитки, вышла старуха с кастрюлей и тряпкой в руках и, вытянув шею, стала всматриваться — кто там. Таган спросил об Ольге.

— Да нет, батюшка, нет ее, — ответила старуха. — Оленька приехала и с час уж как умчалась.

— Не на почту?

— А вот, голубчик, к не знаю. Я любопытствовала: куда, мол, нарядилась, в сад, поди, гулять? А она — смеется: к жениху, слышь, на свиданье. В гостиницу, я так поняла. То ли шутка, то ли правда. Да и чего ей докладывать мне? Я не мать ей, а всего-навсего сторожиха.

Слово «жених» ошеломило Тагана. Кровь бросилась в голову, зазвенело в ушах, и вдруг дикая ярость перехватила дыхание. «Жених. Завьялов — жених! Так чего она молчала? Играла со мной, как с котенком».

— А вы кто будете? По службе или так, по знакомству? — принялась допрашивать его старуха.

— Не все ли равно. Я… никто! Пожалуйста, не говорите обо мне, — запинаясь, со странной настойчивостью попросил Таган, повернулся и быстро зашагал к воротам.

В домах светились огни. Небо было усеяно звездами, из сада слышался вальс, но все казалось ненужным. Ласточка зашевелила ушами, потянулась к Тагану мордой, раздувая ноздри. И в этом движении лошади почудилось что-то участливое, дружеское. «Ты только загадал, а она поняла», — вспомнил Таган слова дедушки, потрепал лошадь по гладкой шее и прошептал; «Э, глупые мы, Ласточка… зря спешили! Теперь нам уж и торопиться некуда».

Но нахлынувшую было грусть сразу пересилила обида. Он отвязал лошадь, сел к поехал. В нем кипело самое недоброе чувство к Ольге и к ненавистному Завьялову. С Завьяловым он должен был завтра толковать о пропавшем грузе. «Не пойду, к черту его! Не хочу его помощи. Выяснять что-то там о пропаже, когда все в жизни пропало.

И разве не унизительно ждать помощи от человека, который одержал победу над тобой, отнял у тебя самое заветное?. Нет, обойдемся без Завьяловых!»

За чертой города он отпустил поводья, дал полную волю лошади и погрузился в задумчивость. Опять ворошил в памяти встречи, разговоры с Ольгой и уже находил подтверждение тому, что она, хотя и играла с ним «как с котенком», но душой всегда тянулась к «другу детства». С Завьяловым связана лучшая полоса ее жизни. Зародившись в самую нежную пору, отношения их крепли год от года, А Таган случайный человек, на него Ольга и внимание-то обратила лишь дважды — в том почти сказочном снежном царстве под Москвой да здесь, на Серебряном холме. И многозначительная недосказанность сокровенных мыслей, вся эта полная счастливых надежд таинственность отношений, которая будоражила Тагана, — пустое самообольщение.

Впереди в сумрачной степи вспыхнули фары машины. Когда он поравнялся с ней, машина остановилась. Щелкнула дверца, и послышался веселый голос Назарова:

— Кто при звездах и при луне так поздно скачет на коне? Ого, я угадал — Таган Мурадович. Откуда? А я думал, вы все еще у Мергенова. Ну как там? — Назаров вынул из кармана портсигар, открыл и протянул Тагану. — Вы ведь курите, кажется?

Таган вяло принялся что-то рассказывать о колхозе, о Мергенове, и Назаров тотчас понял неуместность делового разговора.

— Да погодите, в самом деле, погодите-ка! — затрубил он, перебивая. — А ночь-то, звезды, торжественность! И настраивает на великое, чистое… — Он запнулся, не зная, что еще добавить, и неожиданно стал прощаться. — Ну, желаю успеха. Заезжайте. Иногда, знаете, в дом ко мне бы вам забежать, помечтали бы за стаканом вина…

Непредвиденная встреча на дороге встряхнула Тагана. Словно хмель с него слетел, и он уже трезво размышлял о своей неудаче. Сама неудача больше не заслоняла всего мира. «Завтра все-таки съезжу к Завьялову, — сумел переломить себя Таган. — Пусть они там жених и невеста, какое мне дело! Посмотрим на этого нера[9]: правда ли, что любой груз ему нипочем?»

Он бодрился, но, кажется, ни разу в жизни еще не было так обидно и тоскливо.

Глава тринадцатая

Около полуночи Ольга вернулась, зажгла лампу на столе и распахнула окно. Ложиться в постель и спать! На заре за ней заедет Каратаев. Она встретила его вечером, идя к Завьялову в гостиницу, тогда и сговорились ехать вместе.

Свидание в гостинице так взволновало ее, что сон не шел. Хотелось с кем-нибудь поделиться мыслями, но с кем? В доме одна сторожиха. Она душевная, добрая, все поняла бы, Ольга любит с ней разговаривать, но старушка крепко спит за стеной, — не будить же. Ольга откинула одеяло, села и задумалась, уронив руки на колени и глядя на звезды, мерцавшие над черным садом.

Голова и сейчас полна Завьяловым. Странно, прямо-таки с трудом верится! Высокий, сановитой внешности железнодорожник в белом кителе, пахнущий табаком и одеколоном человек, с которым она только что простилась у ворот, — это и есть Сеня Завьялов, тот самый, с кем она когда-то каждое лето проводила в Карайболе.

Карайбол — область ее детства: железнодорожная станция с поселком и речкой в тайге.

Зимой в те годы Лугины жили в Томске, Иван Никитич читал в университете, а Ольга училась в школе. Было ей тринадцать лет, когда впервые приехали на лето в Карайбол, и поселились в сосновом лесу, с густым духом смолы, с клубникой вокруг трухлявых пней и множеством маслят, выглядывавших из-под светло-коричневой хвои. Славно в Карайболе, и друзья есть — дети дорожного мастера, Сеня и Тоня. Ловили рыбу, купались, ходили за ягодами и к пещерам, где будто бы обитали разбойники.

Тоня была бесцветной девочкой, а ее брат, босой, в заштопанных штанах и вылинявшей рубашке, сразу же пленил городскую девчонку удалью, ловкостью и изобретательностью, Сеня придумывал забавные игры, рискованные путешествия по глухим местам, рассказывал у костра на речке страшные истории про беглых каторжников и то с увлечением строил у себя в сарае модели сверхмощных паровозов, то забирался на сеновал и читал Марка Твена. Он почти всегда был в движении, только приходя к Лугиным на дачу, вдруг деревенел, опускал голову и улыбался, когда заговаривали с ним. Профессорство Ивана Никитича казалось ему явлением исключительным, он смотрел на хозяина дачи как на бога, сошедшего с неба, и конфузился своей собственной ничтожности.

В их доме он с Ольгой держался скованно, как будто видел на ней отсвет необычайной личности ее отца. Сеня сумел пленить не только Ольгу, но и ее мать, и особенно Ивана Никитича, который сразу же заметил в мастеровом сынишке исконную русскую пытливость и ждал от него чего-то значительного.

— Этот дичок еще покажет себя!.. — говорил Иван Никитич. Он дарил мальчишке книги и беседовал с ним на серьезные темы. Сеня «приручился», стал в доме Лугиных своим.

Уже на другой год в Карайболе на ивах у речки появились сердца, пронзенные стрелами, вензеля «О» и «С» — первые знаки первой любви. Любовь с каждым летом разрасталась. На лоне таежной карайбольской природы Ольга пережила тогда такое обилие романтических чувств во всей их первоначальной свежести, что долгие годы потом вспоминала о Карайболе как о чем-то неповторимо прекрасном.

Ольге исполнилось семнадцать, когда Иван Никитич перевелся в Московский университет, и ей пришлось расстаться с Карайболом и с «нареченным» своим, к тому времени уже студентом транспортного института. Она уезжала с растерзанным сердцем, но все-таки с уверенностью, что Сеня — это судьба. Через четыре года, считалось тогда у них, соединятся они на веки вечные.

Они встретились, когда «нареченный» окончил институт, стал служить на Среднеазиатской дороге и приехал в Москву в командировку. Он возмужал, держался по-прежнему скромно, но уверенно и сохранил прежние чувства к Ольге. Ольга и ее мать, Анна Васильевна, были от него в полном восторге, Иван Никитич также встретил «старого карайбольского дружка» чрезвычайно радушно, за чаем расспрашивал о работе, о планах на будущее. Арсений отвечал дельно и с какой-то особой ясностью человека все познавшего. Ольга слушала его с интересом.

Потом, как обычно, пошли воспоминания о Сибири, о преимуществах таежного климата, и тут самыми разговорчивыми оказались Ольга и Анна Васильевна. Сеня тоже оживился, а Иван Никитич, не любивший «сентиментальных оглядок», молча курил да изредка поглядывал на Сеню, как бы изучая. А когда он ушел и Ольга с матерью стали взахлеб хвалить его высокий рост, ум и скромность, Иван Никитич искоса посмотрел сперва на жену, потом на дочь и замотал головой.

— Не то, не то… Ну разве думал я, что мастеров сынишка станет таким!

— Каким «таким»? — возмутилась Анна Васильевна. — Уж ты, известно, всегда высмотришь чего и нет.

Ольга горячо защищала Арсения от нелепой, как ей казалось, придирчивости отца. Иван Никитич слушал, помалкивал, только усмехался.

Завьялов пробыл в Москве всего неделю, встречались они с Ольгой вечерами. И московские вечера были почти такими же волнующими, как когда-то в Карайболе.

Она вспомнила все это теперь, глядя на звезды. И ей захотелось излить душу суровому отцу своему. Ольга пересела к столу, взяла лист бумаги, вечное перо и стала быстро писать:

«…Только что возвратилась из гостиницы, от Арсения Ильича Завьялова. Назвать его попросту Сеней невозможно — язык не поворачивается. „Мастеров сынишка“ такой стал важный — впору настоящему барину, если бы он, Сенька, не был путейским чиновником. Он приехал сюда вгонять в жар и трепет местных железнодорожников и завтра уезжает. Остановился в роскошном номере с великолепными текинскими коврами, специально оборудованном здешними подхалимами только для высокого начальства.

Когда я вошла под сладчайшие звуки Моцарта, Арсений Ильич поспешил мне навстречу, но уже не с юношеским самозабвением и легкостью, а с сознанием собственного достоинства и с такой солидной осанкой, что я не рискнула упасть в его объятия. Ради бога, папа, прости мне такую откровенность. Слишком мало в мире людей, с которыми я могу быть до конца откровенной, а замыкаться в себе ты не научил меня. Потому не суди строго, папочка. Да, я боялась смять его белоснежный китель, хотя соблазн был велик. Кстати, твой карайбольский дружок похорошел: веснушек почти не осталось, утонули, должно быть, в бронзовом загаре.

Мы все-таки обрадовались друг другу, сели на диван и застрекотали как сороки. Долго не виделись! Расспрашивал о тебе, о маме, о моих каракумских скитаниях и все удивлялся, как это я сама, по доброй воле, могла променять Москву на пустыню, да притом очень довольна своей работой и жизнью. Мой наивный идеализм ему непонятен. Вот если бы я приехала сюда для разбега, для прыжка в высшие сферы, это Арсений Ильич понял бы и назвал бы меня умницей. Сам только и мечтает о Москве со всеми ее благами — видимо, и добьется своего. Судя по тому как быстро у него идет продвижение по службе, он неплохой специалист. Рассказывает о своих успехах, а мне становится грустно. Вспоминаю, как ты когда-то сказал про него: „Не то, не то!..“ — а я бесилась и не понимала, чем Сеня мог тебе не понравиться. Ведь он не обманул ожиданий. Дичок из сибирской глуши, из простой рабочей семьи — стал инженером, образованным человеком, держался скромно, с достоинством… Казалось, чего еще! Правда, я и сама тогда была чуточку им недовольна. С великим усердием занимался мой „нареченный“ своими служебными делами, а мне, как чему-то второстепенному, уделял одни вечера. Опять прости меня, родной, — но ему и тогда не хватало безрассудства. Хотя я и понимала, что нельзя пренебрегать делами ради личного, а все-таки чувствовала в сердце холодок разочарования и обиды. Словом, я тоже почувствовала в нем что-то „не то“, но по-своему, по-бабьи. А сегодня слушала его, и это „не то“, как облачко, разрасталось в темную тучу и закрывало мое карайбольское солнце. Я видела перед собой не прежнего Сеню, своего „суженого“, как говорили сибирские казачки, мамины знакомые, а совсем чужого мне человека.

Нет, это не Сергей Романович Скобелев (я о нем писала — о нашем начальнике экспедиции), который всю жизнь кочует по диким пустыням, чтоб вывести их из мертвого оцепенения. Вот в таких старых рыцарях есть то самое „безрассудство“, тот юношеский жар, которого нет в молодом Арсении Ильиче и которого он даже не понимает.

Впрочем, Арсений Ильич тоже не совсем лишен рыцарства.

Когда-то, перед нашим отъездом из Карайбола в Москву, он клялся мне в верности до гроба. Конечно, и я клялась. Дело прошлое, могу признаться, да и вы отлично знали все, по крайней мере догадывались. Потом, два года назад, он писал мне, что карайбольскую клятву считает для себя священной и женится на другой только в том случае, если я окажусь вероломной. Сегодня, представь, опять заговорил о своих чувствах, и опять-таки не как прежний Сеня, робея и волнуясь, а как Арсений Ильич, хладнокровно и даже немного в шутливом тоне. Засвидетельствовал, что все еще верен слову, хотя не раз подвергался соблазну сделаться клятвопреступником. Особенно в прошлом году осенью, когда отдыхал в Сочи. Как бы в подтверждение своей рыцарской стойкости он показал мне фотографию, на которой снят на берегу моря с прелестной девушкой в очень милом платье и с теннисной ракеткой в руке. Лицо как у счастливого ребенка, улыбка очаровательная. „Кто это?“ — спросила я. — „Дочь такого-то“… Он назвал самую простую фамилию, не то Усков, не то Носков, но с такой многозначительностью, как будто это Лев Толстой, которого должен знать весь мир. А это, оказывается, всего-навсего начальник некоего управления по строительству железных дорог. „И ты не потерял голову, не задохнулся от счастья при виде такой девушки?“ — обрушилась я на него. Он смеялся, и, может быть, от души. — „Потерял бы, конечно, если бы не было тебя“, — „Но меня уже нет“, — сказала я в порыве раздражения и разом, сама не знаю зачем, выложила все, что было у меня на сердце. Сказала, что он не герой моего романа, и я уже не чувствую того, что было.

Он не ожидал такого поворота, весь передернулся, закурил и заходил по комнате. „Признание“ мое задело его, но, пожалуй, только самую поверхность души. Он скоро успокоился и, по-моему, даже повеселел: ведь я освободила его от глупого обета.

Объяснение прошло в самых приличных тонах, без лишних упреков, чему я была очень рада. Он проводил меня да ворот общежития, и мы расстались. Вот как!..

Я пишу о нем зло и, наверное, несправедливо, но не думай, будто моя злость от того, что мне предпочли другую. Нет. Если бы „предпочел“ и остался настоящим человеком, я бы скоро утешилась. Это не измена, пустяки! А зла я оттого, что „нареченный“ стал скучным, бескрылым чиновником. Вот где измена, и, по-моему, самая худшая, самая оскорбительная из всех.

Я пришла домой как с похорон, сидела и смотрела на звезды в окне и невольно сравнивала Арсения Ильича с Таганом, у которого была на днях в ауле. Я познакомилась с его матерью, дедушкой, с дальней родственницей, их воспитанницей, и чувствовала себя среди них хорошо, как дома. Все они очень сердечные люди, и я так рада, что моя работа на новых землях по каналу связана с их работой, со всей их жизнью. Не сердись, что пишу как газетчик, но я сейчас правда так думаю…

Ты, наверное, лучше меня знаешь Тагана. Такой энергичный, серьезный парень. Сирота, бывший подпасок, он стал инженером, человеком влиятельным, если я не ошибаюсь. И он нисколько не хвастает своими успехами.

Как-то я попросила его рассказать что-нибудь о себе. И я знаю, что немножечко нравлюсь ему. Другой на его месте обрадовался бы случаю порисоваться, распустить павлиньи перья, прикинуться героем, а Таган поведал мне самую детскую историю о том, как он пас когда-то верблюдов в пустыне, потерял верблюжонка, пошел искать и попал в песчаную метель. Он держится как настоящий мужчина, без малейшей рисовки. „Вот я такой, а вы можете любить или не любить меня, ваше дело“. За это нельзя не уважать.

Ну вот, наболтала тебе всякой всячины и душеньку отвела, а то встреча с Сеней так взволновала меня — даже сон пропал. А сейчас лягу и усну.

Спокойной ночи! Поцелуй маму. Обо мне не беспокойтесь. За Сеню замуж не выйду и ничего не сделаю очертя голову…»

Глава четырнадцатая

Чуть светало, когда Ольга услышала настойчивый гудок под окном, торопливо оделась и вышла.

В саду щебетали птицы. За воротами в белесом сумраке стоял возле машины Каратаев, дымил папиросой. Каратаев привык вставать рано и пребывал, по-видимому, в бодром настроении.

— Доброе утро, как самочувствие? Да вы, извиняюсь, что-то немножко бледны! — забеспокоился он, глядя на Ольгу.

— Просто не выспалась, — отвечала она. — И потом, на рассвете у всех лица какие-то мертвые. — Не докладывать же этому старому любезному туркмену, как затянулся вчера ее визит к Завьялову и как полуночничала она, исповедовалась в письме отцу.

— В общем, устраивайтесь удобней. Я захватил новую кошму, можете даже прилечь, а я тут, впереди. — Он заботливо расстелил кошму на заднем сиденье, подтянул повыше ее край и помог девушке сесть. — Ну-с, как в санях? — спросил он, усаживаясь рядом с шофером.

— Отлично. Я так сладко засну! — притворно закрывая глаза, ответила Ольга.

— На здоровье. Трогай, Ашир.

Машина дрогнула и покатилась по безлюдным улицам. Город казался почти нежилым, призрачным в мутно-сером свете, и только издали, от вокзала, доносились гудки тепловозов и лязг буферов — отголоски особой, неугомонной жизни, которые резче подчеркивали пустоту и безжизненность окружающего.

Убаюканная плавным покачиванием, Ольга действительно заснула, да и Каратаев дремал. Уже далеко за городом, когда на разбитом шоссе сильно подбросило, Каратаев вскинул голову и, косясь на шофера, сказал:

— Нельзя ли осторожней!

— А ухабы-то… как по волнам, — мигом оправдался Ашир. — Только жаль, вас разбудил, девушка.

— Ну, подумаешь! — весело откликнулась Ольга и часто заморгала, точно стряхивая с ресниц остатки сна. Беспечно оттолкнув край кошмы, свалившейся ей на колени, она высунулась за борт и глядела на степь, негромко приговаривая: — Смотрите, какой восход! А воздух!

Справа от них торжественно вставало огромное солнце. Над вспаханным полем звенели жаворонки.

— Да, недурно. Зря не взяли ружья: сизоворонка тут должна попадаться, а ближе к пескам — красавчик… Вон, вон — пара уток, видите, волокутся к каналу. Эх!.. — посожалел Каратаев, но вскоре забыл о пернатых и предался другой страсти. — Каждый день мы видим солнце, и все-таки оно нам кажется чудом, — заговорил он, глядя на восток. — А вот ведь тоже чудо! — В лучах солнца, среди беспорядочных развалин и осыпавшихся стен одиноко возвышалось здание, увенчанное куполом. — Полюбуйтесь: мавзолей Санджара. Великий Сельджук строил его для себя, по собственному плану, и в 1157 году чин чином был положен под куполом. Мертвый город Мерв, древняя столица мусульманского мира: богатство, ремесла, шумная торговля. Потом Тули-хан, сын Чингиза, за день перебил больше миллиона жителей. Кажется, февраль 1223 года… Потом Тимур, и Надир-шах — с той стороны… Когда завоеватель разрушит плотину, все зарастает колючкой, пыль покрывает целый край. История!.. Мы тоже недалеко отсюда дрались с басмачами… Ох и схватки бывали! — вспомнил Каратаев свою молодость. — Сейчас подумать страшно, а тогда не испытывали страха, с легким сердцем гуляли по степи. Кровь лилась не ради грабежа, а во имя великой цели… Смотрите, как Санджар освещен! — опять указал Каратаев. — Герой, воин на поле битвы! Все повержено, один остался, отстоял свою жизнь и задумался… Завидую историкам, честное слово. Наука всех наук.

— Верно, — глядя на мавзолей, согласилась Ольга. — А я завидую тем, кто сам историю делает. Вот вы…

— Да что я. Когда же и какую историю делал?

— А когда отстаивали советскую власть.

— Не я один…

— А история и не делается одним человеком.

В ответ Каратаев лишь замотал головой. Мысль, высказанная девушкой, была слишком проста, ничего особенного, но он чувствовал ее правду.

Санджар остался позади. Кончились давно уже редевшие рощицы шелковичных деревьев. Кое-где земля еще пестрела, вспыхивала кострами ремерий, похожих на маки. По низинкам над изумрудной осокой гордо возвышались эремурусы. И чаще замелькали палевые лысины такыров.

— А тюльпаны-то! Можно на минуточку? — попросила Ольга. Шофер притормозил, она вышла из машины, вдохнула полной грудью чистый сухой воздух. — Ой как жалко губить тюльпаны! И все-таки надо нарвать ребятам. У них там одни ящерицы да черепахи…

И мужчины выбрались на траву, закурили. Время от времени оба поглядывали на Ольгу. Она нарвала огромный букет тюльпанов, метелок, голубых «лисьих хвостов» и еще каких-то неведомых ей трав и цветов. Поехали дальше. Впереди над плоской равниной стали вырастать и горбиться барханы. Попадались еще кустики полыни, верблюжьей колючки. Но вскоре машина тяжело заколесила в песках, подернутых зыбью, как озеро при свежем ветре.

Три месяца назад, когда Ольга впервые увидела нагромождение голых холмов, ее охватила жуть, как будто она попала в то первозданное бытие, о котором можно прочесть в библии. Потом, присмотревшись, нашла даже особую прелесть в суровом обличье этой земли.

— Ящерицы да черепахи… Признайтесь: скучаете по своим местам, когда этак вот в глазах рябит? — с запозданием вспомнил Каратаев слова девушки и показал на песок.

— Еще как скучаю! — Ольга точно ожидала его вопроса. — Знаете, я и в Москве думаю о нашем сибирском лесе, где мы жили, когда я была маленькой; а здесь и подавно. Иной раз плакать хочется.

— Понятно, — согласился Каратаев и, должно быть, не совсем кстати ввернул: — Леса — краса; зато, как это у вас у русских: «без леса жить ясней»?

— Так в шутку только скажут, — возразила Ольга. — Я вот привыкаю, многое мне нравится, по-честному, но погляжу — ни гривки, ни долинки, ни-че-го! Не на чем глазу задержаться.

— Не согласен. Имейте в виду: ровная, четкая линия горизонта умиротворяет, располагает к покою, глубокому созерцанию. — Вероятно от нечего делать, Каратаева тянуло к легкому философствованию, и сам он, пожалуй, не придавал сколько-нибудь серьезного значения собственным словам.

— Ну вас, вы софист. Со-зер-ца-ние! — передразнила Ольга. — Для созерцания нужна перспектива, богатство линий, чтоб они пересекались, — иначе где же у вас движение, гармония, совершенство?

— Я софист, согласен, — великолепно держался Каратаев. — Согласен — движение. Но возьмите хотя бы простое, обыкновенное дерево, милое вашему сердцу. Ведь дереву вовсе не требуется движения; и не двигаясь с места, оно достигает совершенства.

— Ой, вы трижды софист, неисправимый софист! Да вы, может, нарочно со мной так говорите? — высказала подозрение Ольга. Она с умилением глядела на цветы, лежавшие у нее на коленях, и цветы ей казались уже чудом, яркой приметой жизни, которая осталась где-то позади.

— Я нарочно? Зачем же. Знаете, спорить с вами весело, а оглянешься вокруг — опять буруны, сплошные буруны песка. Вот пишут, мы победили природу, а как победишь ее, когда этому скопищу бродячих бурунов конца и края не видно, тянутся до самого Каспия. Крепко еще она держит человека в своих руках. А ветер подует — какой ералаш поднимается! Вы не испытывали такого?

— Нет, в настоящую бурю не попадала, но мне рассказывали. Кажется, даже страшнее нашей пурги. И все-таки понемногу ведь покоряем пустыню, правда? И она еще плохо изучена.

— Э, оставим лавры окончательной победы нашим потомкам! — засмеялся Каратаев. — А то мы о них так заботимся — все хотим припасти: пожалуйте на готовенькое. Вот я убежден: дать бы нам побольше воды на те земли, какие у нас уже есть, и всего будет вдоволь. Почва-то у нас, знаете?..

— Да, мой грозный начальник Сергей Романович — как это он выразился? «Воткни посох в землю, плесни водой — и посох зацветет». Только он, Сергей Романович, сердится: говорит, плохо мы воду используем, землю губим.

— Вы не слышали, ему будто бы предлагали солидный пост в дирекции канала, а он отказался.

— Да, знаю. И правильно сделал! — загорячилась вдруг Ольга. — Такие, как Скобелев, должны возглавлять экспедиции, заниматься творческой работой, а не сидеть в дирекциях. Ему уже шестьдесят пять лет…

— Скобелев… Случайно, не потомок генерала? — спросил Каратаев, раздумывая о чем-то своем.

— Все так спрашивают, — откликнулась Ольга. — за глаза «генералом» дразнят; а он даже и не из дворян, из самых что ни на есть пролетариев. При мне беседует недавно с ашхабадским корреспондентом, и тот — насчет родства. Сергей Романович сперва с раздражением ответил, а потом по-хорошему объяснил, как тяготит его это мнимое родство, тем более что фамилия Скобелев слишком связана с Туркменией. Из-за этого Сергей Романович, молодым еще, собирался отсюда сбежать на север, да так, говорит, и не успел — прижился.

— Простите… раз уж взялись косточки перемывать… а его семейное положение?

— Какое там положение! Бобыль, рак-отшельник, — рассказывала Ольга. — Сын погиб в войну, жена умерла после войны. Где-то в Саратове есть сестра и двоюродные братья, он переписывается, иногда ездит туда, на Волгу. А так — пески и пески… Но с ним вы не шутите: жениться, я слышала, собирается начальник. У Сергея Романовича большая любовь, там, у нас же в экспедиции.

Они продолжали сплетничать, а машина тем временем взбиралась на пологий пригорок, за которым в ложбинке показались палатки.

— Наконец-то! — сказала Ольга таким тоном, будто вернулась в родной дом.

Каратаев разглядывал лагерь. Там виднелся колодец, и под сенью карагача горел костер. Около костра двигалась женщина. Козырьком приложив ладонь ко лбу, начала всматриваться: кто же к ним едет? Возле палаток лежали верблюжьи седла, ящики, груды саксаула. За палатками верблюдица и длинноногий верблюжонок мирно щипали колючку.

— Раечка! — позвала Ольга. — Что же вы, или нам не рады?

И только теперь, после ее слов, краснощекая повариха-татарка устремилась навстречу.

— С приездом, Оля-джан! Думала — чужие. Шофер не наш, а вас не видно за цветами.

— И письма я привезла, Раечка. Давайте разделим цветы по палаткам, поставим в воду, и я вам дам письмо, а вы нас за это покормите, мы еще не завтракали.

— Сей минут, сей минут, Оля-джан! — захлопотала Раечка, подбросила саксаула в костер, налила воды в чайник и повесила его над огнем.

Из крайней палатки вышел загорелый молодой человек в синей майке и брезентовых брюках, его отрекомендовали кандидатом геологических паук Клычем Сахатовым.

— Салам, салам, Ольга Ивановна. А мне письмишка нет? — осведомился Сахатов.

— Есть. Но почему вы не у своих вышек? Опять Раечку сторожите?

— Ну, вы сразу все тайны раскроете! — засмеялся Сахатов, подавая руку Каратаеву. — Пощадите не меня, так Раечку. Видите, мы оба смутились. Между прочим, я теперь окончательно обосновался в лаборатории, — уже серьезно продолжал геолог. — Без вас тут события развивались головокружительно. Нашли водонепроницаемую глину. Идеальная облицовка для русл каналов, допустим, малого сечения. Лучше всякого цемента. Пойдемте покажу. И вас прошу, Акмурад-ага. В таких вещах вы опытнее нас всех…

— А вы откуда меня знаете? — перебивая геолога, удивился Каратаев.

— Кто же не знает мургабского бога воды! — Сахатов почтительно поклонился начальнику водхоза. — Я ведь из вашего района. Отец мирабом был, и я с детства слышал, как вы шерстили взяточников. Продажность среди мирабов искореняли.

— Позвольте, сын Сахата Дурды? Отлично помню вашего отца. Вот кого никакими деньгами не могли соблазнить баи.

Разговаривая, все трое вошли в палатку, где на длинных грубо сколоченных столах стояли колбы, пробирки, ванночки, а на полу — ящики с круглыми столбиками пород. Сахатов взял колбу, в которой лежал небольшой глиняный шар, залитый водой.

— Видите: без малейшей мути. Не размокает, точно камень. Не фильтрует. А главное — местный материал, не надо возить за сотни километров.

— От души поздравляю, и вот вам за это награда. — Ольга отделила часть цветов и вручила Сахатову. — Только не дарите Раечке, наслаждайтесь сами. Раечка свою долю получит. Пойдемте, Акмурад-ага, позавтракаем и — в поле, ловить Сергея Романовича.

Глава пятнадцатая

Они поднялись из ложбины. Вокруг были пески до самого горизонта. Редкие кусты, темные движущиеся фигурки людей и темные силуэты буровых вышек. Солнце припекало, под ногами шуршал топкий песок. И куда ни глянь, все то же, невесело оценивал Каратаев обстановку. Спутница его шла легко, а он, давно отвыкший от подобных прогулок, едва переставлю ноги, часто снимал шляпу и вытирал платком лысину.

Молчали. Ольга думала о Завьялове, который с каждым часом, казалось, отодвигался дальше и дальше. Каратаева занимали прозаические мысли. Его пугало собственное сердце, оно каждым ударом утверждало, как он неотвратимо старится. А ведь не кто иной как он бешено гонял по этим увалам на коне и пешком, без сна, голодный, и не чувствовал сердца. «Рановато стали задыхаться; видно, не так живем, как надо. Зажирели в своих канцеляриях!»

— Если глаза мне не изменяют, вон Сергей Романович. Быстрей! — заторопила Ольга, ускоряя шаг, когда отмерили уже километра полтора. — Глядите, с ним еще двое, возле теодолита. Видите, туда завернули. Как мы удачно напали, а то ищешь, ищешь…

Но, обогнув несколько высоких барханов, они увидели только черномазого парня и плотную круглолицую девушку, а Скобелева не было. Где же он?

— Эй, Лугина! — крикнула девушка и, оставив теодолит, побежала к ним. — Письма есть?

— Есть! Дома получите. А где Сергей Романович?

— Да он подался на восточную, — сказал парень, с любопытством оглядывая спутника Лугиной.

— Идемте! — И Ольга, схватив за рукав Каратаева, снова буксировала его по песку. «Черт бы побрал вашего генерала! Гоняйся за ним, как за корсаком», — бранился про себя Каратаев, жалея, что поехал сюда. И, в сущности зачем? Чтобы утереть нос Тагану, сговориться насчет Мертвой пади. Да узнать, когда закончат изыскания под совхозы: поскольку воду запланировано вести через земли, вверенные Каратаеву, их предстоит частично переустраивать. Надо было выяснить, терпит ли время с переустройством тех земель, скажем, до осени, или не дадут водхозу такой отсрочки. В городе поймать Скобелева трудно, а здесь… эти муки. И райком еще вечно мешается. Непонятно, почему Назаров так настаивал на сегодняшней экскурсии.

А Скобелев точно мираж — был и нет. Ольга недоумевала: где искать его? Каратаев шумно дышал. Но вот метрах в двухстах вынырнула из песчаных волн мужская фигура.

— Сергей Романович! — что есть силы закричала Ольга. Каратаев сложил ладони рупором и издал тот гортанный звук, каким перекликаются пастухи. Скобелев остановился, приветственно взмахнул белым картузом. И сейчас же издалека донесся ответный, сходный с каратаевским, крик какого-то каракумского пастуха.

Теперь они пустились почтет бегом. Скобелев стоял ка склоне бархана, лицом к ним, а на самой вершине появился неведомо откуда пастух в халате и бараньей шапке. Пока не приближаясь, пастух внимательно присматривался ко всем троим.

— Вас с борзыми надо ловить, Сергей Романович, — попеняла начальнику Ольга. — Запарили вы нас!

— Это неплохо, — мягким басом отвечал Скобелев. — В городе платят за пар, а тут — даром. Иным, глядишь, и на пользу. А то некоторые джигиты, каких знавал я стройными, раздулись в сановников…

— Верно, верно, — согласился Каратаев, — отяжелел, задыхаюсь, плохой ходок.

— Почаще пешочком, пешочком надо. Вот видите я фигуры не порчу. Бегаю весь день, как почтальон.

И впрямь, этот коренастый человек с седыми, чуть пожелтевшими от табачного дыма усами, в широкой русской рубахе-косоворотке, перехваченной пояском, был таким же, каким видел его Каратаев тридцать лет назад.

Впрочем, подобных людей он встречал немала — чабанов, простых дехкан: время как будто теряет над ними власть.

С бархана между тем спустился пастух и первому протянул Каратаеву сухие узловатые руки.

— Здравствуй, Акмурад! Это ты голос подавал?

— Я. А ты неужели здесь пасешь, Ягмур-ага?

— Ох, не говори. Пастьба называется — кругом ни былинки. Ты крикнул, я подумал; какой еще дурень пригнал сюда отару?

— Зачем же ты к ним? — показал Каратаев на изыскателей.

— А видишь ли, был я на днях у себя в колхозе, зашел к Чарыяру: нечем скот кормить, надо перегонять, а куда, мол, перегонять? Случайно оказался в конторе Таган, внук Сувхана, ты его знаешь. И вот он рассказал, будто бы уже и сюда тянут ветку от большого канала. А нынче утром проснулся я… Стан наш недалеко — где Атанепесу голову отрубили и бросили в колодец…

— Так до того колодца почти пятнадцать километров! — воскликнул Каратаев.

— Ну, может, и пятнадцать, кто их мерил, — спокойно согласился Ягмур. — Так, значит, встал я, проводил подпаска в степь и думаю: «А верно ли говорил внук Сувхана? Ушам верь, но глазам верь больше». Взял палку и пошел.

— Вы слышите, Оленька! — взволнованно забасил Скобелев и перевёл Лугиной сказанное пастухом. От себя добавил: — Человек за пятнадцать километров не поленился прийти. А топографы ворчат: зря тороплю их. Ей-богу, стыдно перед человеком за нашу работу.

Скобелев отпустил Лугину, она ушла к своему отряду; мужчины перебрались под одиноко торчавший куст саксаула с бледно-зелеными побегами, сели на песок в негустой тени и закурили.

И тут произошло то, что даже многоопытного Каратаева чуть не до слез растрогало. Скобелев сделал пастуху доклад. Недурно владел он туркменским и отлично понимал, зачем пастух явился к нему. Из кармана достал складной метр и, встав на колени, вычертил на песке предполагаемые к обводнению площади. Он показывал квадраты целинных хозяйств завтрашнего дня, а Ягмур, не пропускавший ни слова, иногда переспрашивал: «Это, стало быть, не доходя Дурнали? А это — чуть правей Кичмана?» Скобелев кивал пастуху, про себя отмечая у него завидное знание местности.

Толковали и о водосбросах, устремленных в глубь пустыни, где Ягмур вот уже полвека пасет овец. И о сроках, когда получат гарантированные водопои. На точности сроков пастух настаивал. Тут и Каратаев навострил уши. Ему-то особенно ценно было уловить момент пропуска воды через его владения. У него там, в пределах старой долины, возникали свои задачи, и, соответственно, сроки.

— Вот так примерно. Ну, сами понимаете — наспех, не взыщите, — закончил Сергей Романович и обвел глазами слушателей. Их было двое.

Упершись руками в песок, неподвижно сидел Каратаев. Пастух перекладывал из руки в руку кандымовую палку, потряхивал длинной шерстью бараньей шапки и обещал старому изыскателю подарить каракульскую шкурку. Ему льстило и нравилось слушать на своем родном языке разговор знающего человека. Каратаев тихо сказал:

— Я поражен, Сергей Романович: для одного чабана — целая лекция. Мне, конечно, многое не в новинку, но — и мне интересно. Очень, очень!.. Спасибо!

— Да полно вам, — ворчливо остановил расчувствовавшегося Каратаева Скобелев. — Человек шел такую даль, искал нас…

Ягмур посмотрел на солнце, встал.

— Не знаю, как и благодарить тебя, мой ровесник. А наш Акмурад маленько ошибся. Ты не одному мне говорил. Я пастухам, подпаскам все слово в слово передам.

— Да куда ты? Пообедай с нами, тогда и пойдешь, — уговаривал Скобелев.

— Нет, нет, — замотал головой Ягмур. — По мне там овцы скучают. Пока еще дойдешь, а солнце-то вон уже где… — Он заткнул полы халата за кушак, нагнулся и ощупал ремешки на своих легких самодельных чувяках из сыромятной кожи. Выпрямился, кашлянул и, простясь, пошел. Мгновение — и, точно джин, пастух исчез за соседним барханом. Скобелев посмотрел озабоченно на часы, бросил окурок.

— Ну что ж, Акмурад, вам, пожалуй, незачем таскаться со мной. Идите в мою палатку и располагайтесь как дома. Приду обедать — потолкуем.

— Я ведь к вам, Сергей Романович, вот с чем… — смущаясь начал Каратаев говорить о своем деле. Хотя ему проблема Мертвой пади уже и самому стала казаться несколько мельче после того, что он услышал от Сергея Романовича, все же хотелось в чем-то утвердить себя. — У меня там, ниже машинного, выпрямляется канал, — продолжал он. — Будем подпор ставить; а рядом — естественная впадина. Это у кумыш-тепинцев, не помните, случайно? По-моему, ее можно превратить в водохранилище. Заполнять во время паводков — и чудесно было бы! Как вы полагаете?

— А никак, голубчик, не полагаю. Заочно судить не берусь. Впадину помню, да надо хотя бы на план взглянуть, а так ведь пустые слова. Я во вторник буду в городе, загляну к вам, посоветуемся. Ну, валяйте, отдыхайте! — Он потрепал по плечу Каратаева и зашагал в ту сторону, где работал отряд Лугиной.

К становищу Каратаев уже еле брел, топча свою короткую тень. Наконец, в полном изнеможении, обливаясь потом, добрался до лагеря. Шофер спал в машине. Раечка суетилась у костра, а Сахатов ломал и кидал в костер саксаул.

— Попить бы! — сказал Каратаев и жадно припал к ковшу с холодной водой, который проворно подала ему Раечка.

— Проголодались, должно быть, — посочувствовал ему Сахатов, — но она, жестокая женщина, не даст до обеда ни крошки. Так что идите в палатку, вон — рядом с лабораторией, простыни там чистые, отдыхайте. К обеду разбудим.

Когда Каратаев проснулся, выглянул из палатки, он не узнал лагеря, так было теперь людно и пестро. Сахатов с шофером доставали кожаной бадьей воду из колодца, вокруг толпились девушки с кружками и полотенцами в руках. Голые до пояса мужчины умывались, широко расставив ноги; а в тени, у входа в «генеральскую» палатку, подбоченясь стояла Раечка и сердито кричала:

— Эй, красавицы, ну-ка, ребята, я уже подала обед, Сергей Романович ждет!

Девушки бежали от колодца, как куропатки, испуганные выстрелом. Умывшись, последовал за всеми и Каратаев. Народ усаживался за длинный стол, накрытый белой скатертью. Графины с водой, простые стеклянные банки с тюльпанами, тарелки с хлебом и дымящийся жирный суп.

— Милости просим, гость, сюда, сюда! — добродушно забасил Скобелев, и все за столом разом посмотрели на Каратаева. Он сел рядом с Ольгой, напротив Сахатова.

— Нравится вам у нас в пустыне? — спросил еще начальник экспедиции.

— Пустыня? — словно бы недоумевая, отвечал Каратаев; он оглядел сидящих: — Да это настоящий Гулистан — страна роз!..

Экспедицию более чем наполовину составляли девушки, и они отдали должное любезности гостя. Раздалось несколько хлопков. Начальник же заметил, косясь на черноволосую соседку:

— Положим, не только розы: очковые змеи и кобры тоже водятся в сих местах. — Каратаев уловил в его голосе некую интимность и потом, в продолжение обеда, не раз с любопытством бросал взгляд на черноволосую. Не о ней ли упоминалось дорогой?

А в другом конце — у мужчин иной разговор. Оттуда обращались к гостю. Белобрысый топограф все пытался выведать у него разные культурные и политические новости: кажется, принял Каратаева за секретаря райкома. Сахатов не преминул коснуться своей глины, опять пел ей дифирамбы. Кто-то его восторженно поддерживал, но находились и скептики. Парой слов перекинулись и о подземных линзах: есть ли таковые на этой площади? Пока линзы едва прощупывались на одной буровой, но там станок был устаревший, в нем что-то заедало, и определенных результатов достичь не удавалось. Сахатов выразил желание посоветоваться о характере подземных линз с Таганом Мурадовым. Жаль, Сахатов не знаком с ним, но слышал о Мурадове и читал его статью в академическом вестнике.

Закончился обед скоропалительно, как показалось Каратаеву, любившему побалагурить в приятной компании. Все мигом разбежались, а он задержался, побеседовал еще с полчасика со Скобелевым и поехал домой.

Когда машина выбралась из ложбины на пригорок, Ашир оглянулся и сказал:

— В общем, ребята вкалывают. И начальник у них — настоящий генерал!

— Неплохой коллектив, — согласился Каратаев, в душе завидовавший Скобелеву. Умеют люди жить. Не сравнишь с водхозом, где вечно серая канцелярщина. Все недовольны чем-то: шуршат бумажками, мычат по телефону, бранятся. За целый день живого слова не услышишь.

Вспомнилась беседа в тени саксаулового куста, и нахлынули грустные размышления, а вместе с тем Каратаев чувствовал, что нашел что-то, давно и почти безвозвратно потерянное.

Глава шестнадцатая

Осунувшийся и унылый, Таган сидел в комнате брата за стареньким столом с чернильными пятнами, смотрел в окно, где мелькали тени прохожих, и машинально скручивал в трубку записку.

Размашистым почерком Меред писал ему: «Только не рычи, пожалуйста: надуваю тебя, как самый последний прохвост. И не моя вина: срочно вызывают нас с Левкой в депо. Завьялова я видел вчера. Иди один и возвращайся ко мне. Умри, а дождись!»

Записка прочитана еще полтора часа назад, когда из Кумыш-Тепе Таган заехал прямо сюда и не застал брата дома. Успел встретиться с Завьяловым — и вот опять Мереда нет.

Встреча, которой Таган перед тем жил целые сутки, сильно расстроила его. Сам виноват: почему-то заранее уверил себя, что Завьялов произведет отталкивающее впечатление. Как все женихи, поглупевшие от счастья, он будет небрежно слушать и постукивать пальцем по столу. Ну конечно, хотелось увидеть ничтожество, заметить хоть черточку, недостойную Ольги, чтоб это как плетью хлестнуло по самолюбию и помогло отвернуться от нее. Короче, неудачник искал средства, пусть самого горького, лишь бы приглушить боль.

Настороженный и предельно собранный, он переступил порог кабинета с просторным столом в глубине; а за столом сидит приветливый Арсений Ильич в белом кителе. На стенах портреты в золотых рамах. Не торопясь отсчитывают время казенные стенные часы. Он говорит по телефону. Он кивает на кресло. Таган жадно рассматривает Завьялова, который вовсе не похож на жениха, поглупевшего от счастья. И по телефону — очень сдержанно, совсем без начальственных интонаций. В спокойных глазах ум и холодок, какой можно наблюдать у людей сильной воли. Все это поражает. И увеличивает боль. Теперь-то уж очевидно, что не Таган, а именно он, Завьялов, принадлежит к тем рыцарям, какие снятся девушкам. И он даже не радуется, принимает как должное…

Арсений Ильич положил трубку, благожелательно выслушал просьбу, записал номера пропавших вагонов.

— Вы из местной Сельхозтехники? — осведомился он.

— Нет. Я инженер-гидротехник, работаю в Ашхабаде, а здесь в командировке, — полностью отрекомендовался Мурадов.

С любопытством и живо оглядывая посетителя, Завьялов мог бы заключить, что они, вероятно, ровесники и здесь на одинаковых правах. Но, подумав так за своего соперника, Таган тотчас же безрадостно отметил про себя, что далеко не во всем их права одинаковы. На этот психологический экскурс ушли какие-то секунды, причем Завьялов, естественно, не мог и помыслить о столь сложных переживаниях посетителя; вдруг завел разговор на неслужебную тему.

— Можно вас порасспросить? Скажу сразу: не удивляйтесь, я невежда в ваших делах. Мотаюсь по станциям месяцами, а в здешних кишлаках не бывал. Так вот, я хочу знать, действительно ли такое уж золотое дно ваш Каракумский канал, как о нем звонят. Сколько хлопот с него! Целые составы грузов — сюда, бесконечные заявки в управление дороги — отсюда…

Таган отвечал без всякого воодушевления, но даже с чрезмерной профессиональной добросовестностью, предполагавшей слушателя слишком уж непосвященного, каким и выказал себя Завьялов. Тому нравилась диковатая отчужденность туркмена, и особенно — отчетливый профессионализм его суждений. Учтиво поблагодарив посетителя, он заверил, что теперь куда больше понимает, почему им нужны машины. И обнадежил: машины они скоро получат…

Не прощаясь, выразил желание проводить немного, но замешкался с бумагами на столе. Раздался звонок. Завьялов сделал знак — подождать. Звонили из локомотивной службы. Спрашивали, когда Завьялов освободится. И тут впервые Арсений Ильич процедил начальственное «через полчаса» и небрежно, с размаха швырнул на рычажки трубку, догнал у дверей Тагана и пригласил его позавтракать за компанию. Вот чего еще не хватало!

— Так как, инженер, составите?.. Можно на вокзал, можно в город, тоже близко.

— Очень сожалею, товарищ Завьялов, — насильно улыбаясь и с непонятным для собеседника напряжением выдавил из себя Таган. — Брат ожидает. Я уже давненько здесь в командировке, а с братом никак не встречусь.

— Гм… незадача.

— Если не возражаете, — вырвалось у Тагана, — составлю вам компанию до вокзала. Мне по пути.

— Добро. — Железнодорожник как-то пристально стал разглядывать его, а затем простецки спросил: — Где это вы такую рубашонку отхватили? Материалец, знаете… и сделано — заглядение!

— Нравится? Из Ленинграда привез дружок, гидрогеолог. — Таган сам придирчиво осмотрел грудь и рукава, точно искал изъяна в покрое или шитье. Ведь это он нарочно утром и одевался «с шиком», и тщательно брился, всяческий лоск наводил. Собирался на свиданье с Завьяловым. Рубашка цвета хаки, с карманами, и впрямь ока была недурна. Ее заметили, но легче от этого не стало. Слава богу, хоть ничего не подозревает общительный русский парень.

Затем оба шагают вдоль железнодорожного полотна, по улице, мощенной булыжником. Слева — дома, вывески служб, подчиненных русскому парню, а справа, на путях, связки вагонов и цистерн. В отдалении за путями просматривается городской пустырь, а еще дальше — степь, на пятисот километров, до самой Хивы. Туда, на степной простор, глядит Таган, шагает споро и покусывает губы.

Идут. Со стороны поглядеть — молодцы молодцами. Любопытный русак, как в кабинете, продолжает выспрашивать о разном. На вокзальной площади он опять жалеет об отказе туркмена позавтракать вместе, сверяет свой часы с большими, над головой, и начинает совсем уж по-свойски рассуждать и делиться мыслями с Мурадовым.

— Ого! Знаете, а мне можно и так: перекусить скоренько, послать в гостиницу за чемоданом, а самому добить все там, по локомотивной, да с первым попутным и отчаливать. Чарджоу, Бухара, Самарканд!..

— Когда попутный? — спросил Таган и тотчас же выбранил себя за неуместный вопрос.

— Дневной здесь — позвольте, позвольте! — да, через час с четвертью. Получится как по нотам. Решено — Завьялов крепко стиснул челюсти, насупился, но лишь на мгновение, и тут же встряхнулся, даже лихо провел ладонью сверху вниз по форменном пуговицам кителя. Странно как этот парень держится: ни малейшей торопливости. Таган сообразил, что через час, верно, к попутному явится Ольга, и от догадки потемнело в глазах. Завьялов же снова, и на сей раз уже, как показалось Мурадову, тоном некоего превосходства, заметил:

— Ах дружище Мурадов! Право же, вы так некстати оставляете меня в одиночестве. Подумаешь, мировые проблемы там у вас…

— Вот именно мировые, Арсений Ильич! — запальчиво и меняясь в лице, подхватил Мурадов и врасплох повеличал Завьялова. Это не только нарушало такт, но и смахивало на вызов. Интимность завьяловской речи, покровительственный тон бесили Тагана, и он поддался чувству. Однако, занятый собой, Завьялов не заметил, что новый знакомый называет его по имени-отчеству. Он все же не упускал нити разговора и у самого ресторана спросил:

— Как же, простите за назойливость, как они выглядят, ваши мировые проблемы?

— Это слишком серьезно. Для взрослых людей, как мы с вами, было бы легкомысленно так вот, в дверях ресторана, жонглировать сложными понятиями. — Мурадов разбойно сверкнул глазами и почувствовал прилив уверенности. — Мы с вами не успеем даже шашлык порядочный съесть, а влезать в такие дебри… — Он показал на висячие часы, затем, отдернув рукав модной рубахи, взглянул на свои. А Завьялов шагнул к нему, тронул за плечо.

— Болтаем как пьяные. То ли мы оба пресмешные чудаки, то ли обстоятельства… мои. — Последние слова нечаянно вырвались и не предназначались собеседнику, но тот словно ждал их и сразу откликнулся.

— Обстоятельства, правильно… обстоятельства! А насчет проблем — давайте все-таки шутя и закончим, — добавил он, — у нас нет ни времени, ни причины затевать дискуссии.

— Стоп, стоп! Как же — шутя? Прошу прощенья…

— Ну слушайте: допустим, я заклинатель рек, родников и колодцев. Я природе хочу диктовать законы: в одну руку беру дожди, в другую — реки, родники…

— Да ну вас совсем! — развеселился и часто заморгал Завьялов. — Будь я проклят, по стопке коньяку, Мурадов! — предложил он решительно.

— Не могу, — наотрез отказался Таган и подал Завьялову руку. Тот молодецки хлопнул ладонью по ладони, и каждый остался со своими обстоятельствами.

Безобидная внешне, встреча оказалась нелегкой для Тагана и не сняла напряжения. С не меньшей, чем до встречи, сумятицей в душе он и отправился к брату.

Потряхивая чубом на ходу, Таган в мыслях стал завидовать тем, у кого молодость давно миновала. Вот кому благодать. Старичье наверняка сохраняет смутные, притом лишь светлые образы собственной молодости. А он… он сейчас мог бы заорать во всю глотку: нет, почтеннейшие, вы забывчивы, и вы обмануты отдаленностью! Невдомек вам, как человека может с утра до ночи преследовать собственная молодость.

В ложности ожиданий своих он убедился окончательно, и теперь было понятно, отчего ему предпочли Завьялова. Завьялов, если по чести судить, достойный парень. Любой другой с ним рядом — как вот эти тени, мельтешащие на занавеске.

Загадкой оставалось одно: почему в глазах и голосе Ольги было столько нежности, когда сидели на холме? Ведь это не померещилось. Забавляться бабьей игрой, когда любишь другого? Или он преувеличивает ее совершенства и в ней нет той чистоты, которой сияла тогда сидевшая с ними Айнабат?

Глава семнадцатая

Так или иначе, дела у русского парня неплохи. Друзья детства наверное сейчас лобызаются на перроне, и у них там полный порядок. В сердце снова поднималась неприязнь к Ольге, и Таган опять с добрым чувством начинал думать об Айнабат. Конечно же, друг его детства — вот кто не стал бы играть и притворяться. Он, Таган, встретил сегодня ее в поле, когда ехал сюда. Поравнявшись с ней, остановил машину, девушка покраснела, подошла к нему и — самое забавное — стала подшучивать над его щегольством. Голос ее звенел как у чибиса, и, ясная, свежая, Айнабат выглядела столь неотразимо, что Таган, пожалуй, впервые так остро почувствовал очарование милой спутницы его детских лет. И в ту минуту он представил себе счастливца, кто назовет ее своей женой.

А теперь один, сидя в комнате брата и хватаясь за все, что могло бы унять боль, снова твердил себе: «Вот кто будет чудесной, верной подругой. Пусть не так образованна, как иные прочие, но умна, живо интересуется всем. А поступит в университет — и станет такой, что только держись!»

Приятно думать о ней, но ведь с Айнабат не может быть иных отношений, кроме тех, какие существовали в их семейном кругу. Не о ней, в сущности, мечтал бедняга, подавленный отчаянием. Сам того не подозревая, он смотрел на нее словно бы чужими глазами. Но чем более сосредоточивался он на мыслях об Айнабат, тем дальше отходила и не так уж мучила Ольга.

За этими размышлениями и застали его шумно ворвавшиеся в комнату Меред Мурадов и Лева Костромской.

— Ты здесь? Не удрал? А мы бежали!.. — Меред сорвал со стены полотенце, вытер вспотевшее лицо и обнял брата, шагнувшего к нему навстречу.

Младший был похож на старшего, но ниже ростом, отчего выглядел плотней и шире. Лев Григорьевич Костромской оказался рыжим остроносым мальчиком лет семнадцати (как выяснилось в дальнейшем, ему было за двадцать). Синеглазый и подвижный, Костромской чем-то привлекал к себе, с Мередом они беззаветно дружили.

— Наконец-то! — продолжал радоваться Меред. — У Завьялова был?

— Угу. Он поможет…

— «Поможет», а чего невеселый сидишь? И даже чая нет на столе!

— Уж эта наша хозяюшка! — вставил Костромской. — Ее надо обнять да сломать два ребра, тогда она догадается, что к ней неравнодушны. Впрочем, для столичных товарищей мы кое-что кроме чая заготовили.

— А «столичная» есть? — спросил Таган. Младший пристально посмотрел на брата: с ним что-то неладное.

— «Столичной» нет. Есть вот… — Меред вытащил из холодильника бутылку ереванского коньяку с козерогом на этикетке. — Устраивает?

— Вполне.

— А хочешь — тербаш, шампанское по-лу-су-хое… — проскандировал Меред, вынимая, как фокусник, из холодильника бутылку за бутылкой и ставя их на стол, под торжествующим взглядом своего помощника.

— Пьяницы горькие, да вы с ума сошли? — напустился Таган на железнодорожников.

— Виноват! Прошу без паники, товарищ начальник! — сказал Костромской и стал откупоривать бутылки. Он в самом деле был еще очень молод.

Брат вышел из комнаты. Может быть, впервые в жизни Тагану действительно хотелось захмелеть, забыться и рассказать этим ребятам о своей «вдребезги разбитой» любви.

— Слушай, может, есть желание пригласить кого-нибудь? — спросил брат, входя со скатертью в руках. — Не стесняйся, такси за углом.

— У меня никого нет, — сурово взглянув на брата, ответил Таган. — И не стели скатерть: по-холостяцки так по-холостяцки, к чему лоск наводить.

— Верно, ну ее. Подумаешь, ханы-паны! — Костромской кинул скатерть на диван. Закуски задержались в соседней комнате, и Лева взялся развлекать Тагана. Поинтересовался для начала:

— Чем, собственно, вы заняты? Мередка толковал мне, да я ни бельмеса не понял. Божий мир, что ли, перекраиваете? Как выглядит эта портняжная работа?

— Ох, избавьте. Не охота об этом. Давайте без… перекройки мира и без тепловозов!

— Ви-но-ват! — точно дирижер, взмахнул руками Лева, и руки у него оказались совсем незагорелыми, тонкими и веснушчатыми. — Обыкновенных тепловозов не надо — согласен, но таким зверем, как у нас с Мередкой, пренебречь не имеете права. Сейчас нас вызывали, думаете — зачем? Специальное задание. На Мургабской ветке затор. В принципе заторы, пробки на транспорте — варварство, давно отошедшее в область предания. Но на Мургабской, к вашему сведению, плывуны…

— Слышал… Как раз это по моей части. И вы, значит, туда, на Мургабскую? Ясно. А не слыхали, случайно, как вчера «Торпедо» с Киевом сыграли? — еще пытался уклониться от производственных вопросов Таган.

— Слава аллаху, киевляне: два ноль.

— Костромской, а болеет за киевлян. Надо бы за кого поближе, за ярославцев, например, — неловко пошутил Таган.

— В Киеве, если не ошибаюсь, в полузащите играет мой троюродный брат по матери, — сказал Лева многозначительно.

— Тогда другое дело. Тогда я вполне солидарен с вами. А сам я за армейцев.

— Любопытно, почему?

— По той же причине. В армии у меня полно троюродных братьев. Родню всегда не мешает поддерживать.

Их спросили из-за двери: будут ли ждать шашлык, или начнут с одним горячим блюдом? Не долго думая, решили ограничиться одним; но пока в соседней комнате ссыпали на блюдо гору плова, Костромской добился-таки своего — втянул инженера в дискуссию. Юноша, видимо, чуточку даже подготовился к ней. Выбрав момент, он заявил, как-то картинно насупясь:

— Все равно, Таган Мурадович, скучное дело у вас. Особенно для молодых да в наш век. Вода и вода. Растительность, вегетарианство.

— Но воду же добыли кровью, — не удержался Таган.

— Либо воровали… — подхватил Костромской. — Тогда-то хоть жили веселей. Шумные базары, чайханы, умыкание невест, звон караванных колокольцев… Я читал. А нынче — агрегат, кнопочки нажимай, и шабаш. Ни ловкости, ни отваги не требуется. Честное слово, так скоро и люди нудными агрегатами станут. Тоска!

— Гм… страшно интересно. Особенно вшивые чайханы, верблюды на веревке… Сон в летнюю ночь! Но я бы все-таки осмелился посоветовать вам, Левочка, не только поверхностной беллетристикой голову забивать, а вникнуть кое во что поглубже. — Тагана немного сердило легкомыслие мальчишки, хотя он и дурит-то, скорее всего, из чистого пижонства.

Показался Меред с тарелками в руках, Лева подмигнул ему: ведем, дескать, свою линию и не сдаемся.

— Вот, мой ага[10], этот рыжий басмач на меня вильяет, — сказал Меред, нетвердо произнося русское слово. И Таган прицепился к слову, дважды вслух повторил «виляет», нарочно облегчая произношение. И вышло совсем нелепо. Он сам, впрочем, тотчас пожалел о нечестном приеме и далее старался исправить свой промах.

— Послушайте! — минуту спустя требовал он внимания Левы. — Положа руку на сердце, вы согласитесь со мной: в драках из-за воды очень мало романтики. И вы, Лева, только так, из озорства, этим восторгаетесь. А технику хулить — нам-то с вами! — непозволительно. Ординарный цинизм. Да такие, как вы и я, молодчики при нынешней технике легко могли бы вызвать у старых романтиков самую черную зависть.

— Ай спасибо! — вскричал Лева, протягивая своему оппоненту руку. Конечно, он был совсем мальчишка, и Таган охотно прощал его, но, между прочим, признался:

— Я тебе, друг Лева, чуть по шее не дал, так ты безбожно задираешься.

— Люблю задеть человека!

— Ну-ну. В другой раз осторожней. А в общем, дорогие товарищи, жизнь превосходна! — сказал Таган и совсем не в лад словам, горестно покачал головой. Тогда Лева, по-прежнему верный своему намерению — развлекать гостя, принялся болтать о девчатах.

У него оказался солидный донжуанский список, и он не преминул выдать несколько коротких хлестких историй. Все головокружительные успехи относятся к прошлому, пояснил Лева, а сейчас это надоело до смерти. Он умолк на минутку, и Таган невольно припомнил свои несложные похождения, грехи собственной юности. Ему-то и хвастаться, по существу, нечем. Два-три ранних увлечения, какие иссякают с наступлением летних каникул или с окончанием зимних, да позднее — связи с женщинами, тоже редкие и тоже мимолетные, кроме одной, ашхабадской, когда студент Таган Мурадов близко сошелся с лаборанткой института, у которой был ребенок. Пылкая дружба от весны до осени, потом — охлаждение и разрыв. От былого увлечения не осталось и следа. Но оно едва не завершилось загсом, так как студент почитал за бесчестье отказаться от слова, данного сгоряча. К счастью, лаборантка сама уклонилась от формальностей: то ли одумалась, то ли утешилась с другим… Расскажи сейчас Таган историю с лаборанткой, Левка наверняка высмеял бы его чрезмерную щепетильность. И он, Левка, явно хотел посвятить Тагана еще во что-то, но им помешали.

Квартирная хозяйка — туркменка со строгим неподвижным лицом — внесла на блюде плов. Меред принялся разливать коньяк, заигравший в посуде темным золотом. Молодые люди чокнулись. Таган, отхлебнув, задохся, поспешно стал закусывать, а железнодорожники глядели на него с укоризной. Лева безмятежно отдувался, щелкая языком, и говорил:

— А недурен напиток, право недурен!

Выпили еще — за присутствующих. У Татана голова затуманилась; захмелели и железнодорожники, но всячески старались показать, что коньяк для них все равно что газировка.

— Да, Завьялов мне здорово помог, теперь уж ни один дьявол не удержит: осенью в институт, — похвалился Меред. — А сам он только что уехал. Идем сейчас с Левой по перрону, там провожают его…

— Девушки с цветами? — усмехнулся Таган.

— Нет, мелкое начальство. Девушек не видел. («Значит, умчалась в экспедицию с утра», — подумал Таган.) Ох и глаз у канальи, прожектор, а не глаз! — как нарочно продолжал Меред о Завьялове. — Вчера нагрянул в депо и высмотрел как раз то, что хотели скрыть. Вот это я понимаю.

— Нда, ничего не скажешь, — с мрачной задумчивостью заключил Таган. — Вам-то еще полбеды. Нагрянул и уехал. А в мою жизнь, если хотите знать, Завьялов влез как бревно.

— А какой помехой вам он может быть? — удивился Лева. — Вы же в разных ведомствах.

— В разных, в разных. Нальем-ка еще, братцы! — нетерпеливо предложил Таган.

— Салют! Поддерживаю всей душой, только… ох, знаете, у меня время истекло, — встрепенулся неожиданно Лева и, уже стоя, одним духом опустошил свою посудину.

— Так неотложно? — спросил Таган.

— Да, почти смертельно. Мередка знает. Пора, пора кончать крутить им головы. Сегодня — ответственный момент. Не приведи бог!

— Ну, желаю удачной кражи, — напутствовал Таган Леву.

И вот братья сидели вдвоем, и старший делился своим горем, со всеми подробностями рассказывал про Ольгу. Как увидел ее в Москве и «попал в плен», а потом встретил здесь; как вчера прискакал сюда и узнал, что она ушла к жениху… к Сене Завьялову.

— Постой, — перебил его Меред. — А может, только так… Может, он и не жених?

— Молчи! Все взвешено. Ольга ждала своего Сеню! Радовалась, когда получила письмо от него. Я сам видел — синий конверт… Они же вместе росли.

— Ну, велика важность! — не сдавался Меред. — И пусть себе растут, только — в разные стороны. Знаешь, отшей ты его к чертовой бабушке!

— Ва-аллах! Рассуждаешь, как этот твой помощник, теленок несмышленый. Все у вас проще простого. Пойми, если бы она любила меня, а то ведь его. Дело-то не в нем, а в ней!

— Ха… а на вокзал вон не идет провожать.

— В пески уехала. Работа у нее.

— Любит, так нашла бы выход. Люди жизни не жалеют… Разве это любовь!

— А ты не утешай меня, — негромко сказал Таган. — Я ведь не баба, которой можно зубы заговорить. И не для того разоткровенничался, чтобы ты пожалел. Вот ума не приложу, как всю эту канитель отбросить. Больше мне ничего не надо. Когда-нибудь найду и я свое счастье.

— Не ясно, — пожал плечами Меред. — Или ты не любишь ее, или ты не мужчина. Да будь у моей Айнабат десяток женихов, я всем бы глотки перегрыз. Ведь она же только одна на свете, другой нет! Как же я с ней расстанусь? — Произнеся свою грозную тираду, Меред побагровел и ударил кулаком по столу, а Таган от его признания сразу отрезвел и пристально посмотрел на брата.

— Ты любишь Айнабат?

— А ты удивляешься?

— И она тебя?

— Могу сказать: да. Любит! — с неотразимой уверенностью ответил Меред.

— Ну так выпьем за твое счастье! — Таган жадно глотнул, отклонился от стола и вдруг засмеялся, поражая брата странной своей непоследовательностью. — Бывает… Она так хитра на выдумки, жизнь!

Мереду показалось сперва, что это вино действует на брата; потом он заподозрил, что брат смеется над его признанием. Справившись наконец, со своей расслабленностью, Таган объяснил:

— Да я не над тобой, над собой смеюсь. — И пообещал рассказать Мереду все в день его свадьбы. Так и быть, уж повеселит их с Айнабат.

— Нет, сейчас! — настаивал Меред. — А то буду гадать, голову ломать.

И Таган, не щадя себя, рассказал, как он, окончательно разуверившись в Ольге, стал подумывать об Айнабат. Между прочим, девушка очень и очень симпатична ему, но, разумеется, даже мало-мальски серьезного разговора у них не было. Именно вчера и сегодня, «назло всему миру и в первую очередь, конечно, Ольге», культивировал он мысль о своих «кровных туркменках». Он признался во всем с такой чистосердечностью и с таким юмором, что теперь от души захохотал Меред.

— Ишь ты, подбирался! — Он шутя замахнулся на брата расписной деревянной ложкой.

— Да, хотел поймать двух туртушек. Не успел шапку снять, а они уж у кого-то за пазухой. Одно утешение: «Бедный молодец честью богат». Ни тебе, ни Завьялову я ножки не подставлю. Хоть убейте, совесть чиста перед вами.

— О, добрейший мусульманин! — поддразнил еще Меред. — Со мной и правда тягаться не стоит, а его-то на твоем месте я сковырнул бы.

Таган не отвечал и вдруг засобирался ехать; но, в сущности, спешить ему было некуда, и шашлык, оказалось, давно поспел.

Лишь часа через полтора они вышли на улицу. Солнце село. Дома и деревья окутывались сизым сумраком.

Неторопливо шагали братья по старому тротуару. Меред острил, рассказывал забавное про Левку и про себя самого. Таган слушал и чувствовал, что медленно обретает прежнее равновесие.

Повернули за угол, на многолюдную улицу, залитую светом, и Таган увидел Каратаева. В темном костюме, в шляпе, он чинно шествовал с супругой. Хотелось уклониться от встречи, — может быть, Каратаев и не заметил его; но нет, заметил и, приветственно потрясая рукой, крикнул:

— Здравствуй, Таган-джан! А я только что от Скобелева. С ним условились на вторник. И — пока не забыл: Лугина просила передать большой-большой привет! — Он проплыл дальше, торопясь к началу сеанса в кино.

— Ничего не понимаю! — Таган вспыхнул как красная девица и остановился. — Или весь мир рехнулся, или же я спятил и нет мне места в этом прекрасном мире…

— Бестолковый ты парень. Видишь, я говорил — ни черта она его не любит! Может, вернемся, выпьем за твое счастье? — тормошил его Меред.

Глава восемнадцатая

Каратаев проснулся в отменном настроении, накинул халат и выглянул на веранду, где жена готовила завтрак.

Обычно он бродил с полчаса по дорожкам, дыша утренним воздухом и любуясь тем, как разрастается виноградник, провожал в школу сына и дочь, а потом уже завтракал. Сейчас Каратаев быстро переоделся, съел яичницу, взял портфель и пошел в водхоз.

Вчерашняя поездка взбодрила его, Каратаев чувствовал прилив сил и был полон самых благих намерений. Первым долгом разогнать канцелярскую скуку и добиться, чтоб все работали с душой. Ведь стыдно же. Болтаем «мы призваны» — и тонем в бумажках. Вот без промедления собрать бы сотрудников и сказать: шесть лет уже как хлынула к нам Аму-Дарья, а мы все еще раскачиваемся… Впрочем, надо сначала с Иванютой и парторгом, а в конце дня собрать…

С улицы он увидел в окно: служащие почему-то толпились у стола, за которым сидел бухгалтер и читал вслух газету. Уж не нота ли какая?

Но когда он вошел в прокуренную комбату, все оказались на своих местах и делали вид, что усердно занимаются работой. Сидят как сычи… Чего-то испугались, даже Иванюта… Странно! И уборщица, вытиравшая пыль в кабинете, с испугом шмыгнула за дверь. Это совсем уж удивило: Каратаев никогда не был таким начальником, при виде которого у подчиненных вытягиваются лица и появляется желание улизнуть. Наоборот, отношения с подчиненными у него самые товарищеские.

Он сел в кресло и взял лежавшую на столе пачку свежих газет. Развернул «Правду» — ни ноты, ни постановления правительства, ни забористого фельетона. И в «Туркменской искре» ничего особенного. В местной газете попалась на глаза статья, подписанная «Т. Мурадов». Выше подписи, в тексте мелькнуло «Каратаев», и он прочитал: «К сожалению, таким энергичным руководителям, как Аннадурды Мергенов, водхоз плохой помощник. А Каратаев, который еще недавно, и вполне справедливо, считался лучшим специалистом, не понимает всей сложности проблем современного орошения, отстает от жизни…» Кровь бросилась в голову, перехватило дыхание, и он не мог уже читать, отшвырнул газету.

«Какой негодяй! Да как он смеет меня позорить? Разве я могу оставаться тут? Уже наверное весь город гогочет. И детей в школе высмеивают: „Отец-то ваш! Отстает!“ Ну и скотина… И редактор этот, Кутлыев, беспринципная тварь! Сам же дифирамбы мне пел; жена говорит, вчера звонил, и вдруг — на тебе, в грязь втаптывает».

Ярость у Каратаева смешалась с обидой, горькой до слез. О нем часто писали в газетах, особенно в прошлые годы, писали с похвалой, и только сегодня впервые хлестнули, несправедливо и нагло. Он схватил блокнот, вырвал лист и одним духом написал заявление. Пусть немедля освободят его от занимаемой должности. К чертям! Управляйте сами как хотите, а он уедет в родное село, станет простым мирабом…

С пачкой бумаг вошла секретарша. Каратаев посмотрел на нее как на лютого врага и сухо спросил:

— Ашир здесь?

— Да, во дворе.

— Скажите, чтоб подал машину. А бумажки, пожалуйста, все отдайте Иванюте.

— Есть срочные. Он велел вам передать.

— Ничего. Верните ему. И скажите Аширу.

Секретарша вздохнула и вышла. Каратаев дрожащими руками вчетверо сложил листок, сунул в боковой карман, в другой карман втиснул газету с пасквилем; не глядя ни на кого, проследовал к выходу и, не сдержавшись, даже хлопнул дверью.

Тотчас же из ворот выехал Ашир. Каратаев сел в машину и поехал в райком. Всю дорогу сидел рядом с шофером неподвижно, как истукан, и не глядел наружу. Казалось, все прохожие говорят только о нем, смеются над ним, и он чувствовал к ним жгучую ненависть.

Взбежал по лестнице на второй этаж и направился к Назарову со страхом: а ну как тот занят и придется ждать в приемной, среди народа, которого вовсе не хотелось видеть. Но Каратаеву повезло. В приемной одна Гульнар, примостившись у окна, печатала на машинке.

— Хозяин у себя? — Обычно он был ласков с Гульнар, а сегодня и поздороваться забыл. Его впустили без задержки. Назаров что-то писал, склонившись над столом. Подняв голову, спокойно сказал:

— Здравствуй. Защелкни там дверь и садись, а я сейчас, чтоб мысль не потерять… — Он дописал, взглянул на Каратаева, и чуть заметная усмешка пробежала по лицу. — Ну ты, конечно, готов растерзать Мурадова, ученика своего, врага своего? Напрасно! Уверяю: ученик с радостью похвалил бы учителя, да не за что хвалить, вот беда. Я разделяю его мысли. Целиком. Понимаешь: я, старый твой друг! Уж в моей-то дружбе, надеюсь, не сомневаешься? Или тоже усомнился и меня готов записать во враги?

Говорилось все это горячо, Назаров не обдумывал своих слов, хотя, как всегда, знал вполне, что сам он хочет. Но и для него дело складывалось непроста: не обычный дежурный вопрос решался у них. А Каратаев с трудом терпел эту райкомовскую амортизацию и задыхался от бешенства. Не дослушав, выхватил на кармана заявление, развернул и кинул на стекло перед Назаровым. Тот лишь слегка шевельнул бровями и, не глядя, отодвинул бумажку в сторону.

— Брось канцелярщину, Акмурад. Неужели ока еще не опостылела тебе? Скажи так. В отставку хочешь? Ну вот, ты только дверь открыл, а я уже знал, чем ты дышишь. Герой, а чуть погладили против шерсти, сразу — в отставку. Понятно, в пастухи, в мирабы, в сторожа — жить помаленьку да печенку себе выедать. Милый мой, ты старый член партии, и тебе излишне объяснять, как это называется. Сейчас ты видишь в этом геройство. Очухайся, оглянись, парень, куда ты заехал, куда тянет тебя твое самолюбие? Уверен, что и статьи толком-то не прочитал. Вспыхнул и бросил все…

— Хватит, начитался, — задыхаясь и дрожа, но с достоинством сказал Каратаев.

— Конечно, задело: твое имя склоняется. А какие там подняты вопросы и как освещены — на это наплевать. Самолюбие превыше всего. Теперь я вижу — плохая статья. Не так следовало написать. — Назаров оттолкнул кресло и, поднявшись, заходил по кабинету. Каратаев хотел встать и уйти, но сообразил, что это было бы уже совсем мальчишеством. — Да ты вспомни, когда мы дрались за эту воду и землю, вспомни, как честил и тебя и меня командир за малейшую оплошность. В лицо пистолетом тыкали, ругали последними словами при всем народе. Разве мы складывали оружие и уходили? Злее дрались! Не о своем самолюбии думали — о том, что поважнее. А теперь ты вроде как вышел из строя и занялся собой. Вини себя, не ученика. Он не глумится над своим учителем. Он хочет силенок тебе прибавить, помочь выбраться из болота. Мурадов друг тебе, ручаюсь.

— Свинья, а не друг! А тебя такие молодчики пылью академической с ног до головы обволокут — и ты рад в адвокаты к ним записаться! — крикнул Каратаев. — Ведь вот ты же говоришь мне в глаза… И Мурадов мог бы сказать, а не позорить на всю республику. В глаза величает меня учителем, а в газету тайком на меня строчит…

— Нет, он не таил ничего, мне известно: как приехал, тогда же намекал тебе, что водхоз хлопает ушами. А людей на селе интересует практически все. И дренаж, и новейшие способы поливов, и использование техники… Одной прибавкой воды мы урожайность не поднимем. Ты сам не раз мог убедиться в этом, но опять не торопишься за ум взяться. Вот и приходится застарелую болезнь лечить сильными средствами.

— Отсекать ножом загнившие члены? — криво усмехнулся Каратаев. — Так вот, я и хочу собственноручно…

— Да не кокетничай ты, Акмурад, как перезрелая дева! Положение серьезней, чем ты думаешь, — сказал Назаров с гневом и сел за стол. — Ведь ты сейчас тешишься мыслью: «Не ценят — не надо! Уйду. Как еще обойдетесь без Каратаева». А я тебя прямо спрошу: без какого? Без того, который, когда надо было, влезал в ледяную воду и про которого по селам сказки рассказывали? Да, без того не обойтись. А без того, о ком говорят: «Он уже не работает, а служит»; кто на все смотрит с благодушием постороннего, — без такого Каратаева обойдемся. Помни: решается твоя судьба. Народ-то обойдется, а вот мы с тобой обойдемся ли без него?

— А как оставаться, Мухаммед? — помолчав, с тоской промолвил Каратаев. — Не видишь, что ли: мне теперь носа в колхозы нельзя показать.

— Конечно, — согласился Назаров, и опять чуть заметная усмешка тронула его губы. Если ты считаешь себя правым и оклеветанным. А стряхнешь с себя «постороннего», станешь думать не о себе, а о том, как двинуть вперед большое дело — найдется и мужество смотреть в глаза. Я на твоем месте сразу собрал бы людей своей конторы и со всей решительностью вскрыл бы ошибки. Без трескотни и без покаяния, а по-деловому: вот то-то плохо у нас и вот почему, а надо вот так!.. А потом дал бы стенограмму в газете, как ответ Мурадову, опять-таки без полемических вывертов, и тем самым показал бы, как надо трезво смотреть на вещи. Я, Акмурад, называю мужеством это, а не бегство в сторожа.

Дверь в кабинет приоткрыла Гульнар и сказала:

— Возьмите трубку. Из ЦК. И в приемной много собралось, ждут.

Каратаев посидел еще минутку и встал. Назаров кивнул на заявление, лежавшее на столе. Каратаев как-то безнадежно отмахнулся и вышел из кабинета.

Продолжая разговор по телефону, Назаров машинально смял заявление и бросил опять на стол.

Глава девятнадцатая

В приемной знакомый начальник тепловозного депо окликнул его, но Каратаев не слышал. В полутемном коридоре закурил, жадно затянулся и стал спускаться по длинной лестнице.

Не ожидал он такого. Едучи в райком, теплил надежду, что Назаров, хоть и не похвалит его, но возмутится наглостью Тагана, отбивающего у людей всякую охоту работать, сейчас же возьмет трубку и «расчехвостит» редактора за беспринципность. И, вдруг — отповедь ему: все правы, один он не прав, вот до чего дошло…

Сейчас куда угодно, только не в свою канцелярию и не домой. Но куда же? Куда ехать? Хотелось скрыться от людей, забраться в глушь. К Сары-ага, что ли, на Уч-Тараз? Сары-ага газет не читает, и там тихо. А в канцелярии какие-то срочные бумаги, о которых говорила, секретарша.

Из автомата он позвонил Иванюте.

— Как там? Бумаги есть особо срочные?

— Да в общем все они срочные, но ничего особенного, — в металлическом треске послышался голос Иванюты. Телефон был неисправен, пришлось кричать:

— Так ты сиди там, слышишь, Анатолий Федорович, а я съезжу на Уч-Тараз.

— Туда непременно надо. Утром заходил башлык — оттуда, жалуется: плохо с плотиной. А ведь скоро паводок, как бы не сорвало.

— Чего же там Сары зевает? — сердито проговорил Каратаев. — От него, по-моему, никаких сигналов?

— Так это ж испытанный лодырь! Развел там целые плантации, и уж ему не до плотин.

— Ладно. Я, значит, туда.

Не хватает, чтоб сорвало уч-таразскую плотину. Вот они, кадры… А может, ложная тревога? Иванюта не любит Сары, и председатель колхоза давно подкапывается под него. У нас все так: навалятся на человека…

Он сидел рядом с шофером, забыв сообщить дальнейший маршрут, машина не трогалась; Ашир невозмутимо дымил папиросой.

— Ну, чего спишь? — недовольно пробурчал Каратаев.

— А куда едем?

— Как куда? На Уч-Тараз. Я же сказал.

— Ничего подобного. — Ашир резко включил зажигание и погнал машину.

Замелькали деревья, встречные арбы, виноградники и поля, зеленевшие всходами. Каратаев вспомнил, в каком бодром настроении возвращался вчера по этой же дороге из экспедиции. А разве сегодня утром, проснувшись, не жаждал он настоящей работы? И вот… всегда так. Только настроишься, хочешь взяться за дело, а тебя обухом по голове.

Но текли минуты, обида постепенно теряла свою остроту. В памяти всплывали слова Назарова, искренность их была вне сомнения. «Без какого Каратаева…» Да неужели он переродился и уже не тот Каратаев, о котором еще вчера с таким уважением говорил в пустыне Клыч Сахатов? И Ольга Ивановна завидовала: сами делали историю. Нет, конечно, не тот стал: размяк, обленился, прохлопал сроки, когда требовалось принять аму-дарьинскую воду. Старые плотины гниют, сорвет их, а тогда и мирабом, пожалуй, никто не назначит. Вот где позор. А статейка, хоть скверная, она ведь не главное.

Прежняя ярость незаметно сменилась жестоким самоуничижением. Он видел, в работе водхоза одни лишь прорехи, и ему уже казалось, что он своей расслабленностью довел оросительную сеть до полного запустения. И сам он, Каратаев, дрянь человечишка — так низко пал, что ему теперь и не подняться. Конечно же, дрянь, ветошь! Будь он настоящим человеком, собрал бы людей, нашел бы в себе мужество и сразу, как советует Мухаммед, все начистоту, а он струсил, удрал на Уч-Тараз. Как мальчишка: набедокурил и вон из дому, от расплаты. Расплата грянет — не нынче, так завтра… А у него не достало духу даже и статью прочитать. Вот до чего докатываемся! Интересно, что же тот умник настрочил. Каратаев вынул из кармана газету, развернул и только теперь вспомнил, что он не один. Покосился на Ашира, но тут же подумал: «А, шут с ним! Пусть судят как хотят!» — и стал читать.

Мужество возвращалось к нему. Статья, прочитанная до конца, вызывала удивление: он, Каратаев, занял в ней ничтожное место. Сетования на плохую работу водхоза естественно вытекают из разговора о том, как разумнее использовать обильную воду. Отмечался факт отставания, и только. Над ним не глумились, Таган не выпячивал своих познаний, а план действий развернул с профессиональным размахом. Писал Таган о творческом горении, о чем думал Каратаев вчера, там, в экспедиции.

Лихо поворачиваетесь, ребята, мысленно отвечал он своим критикам, объединив с Мурадовым секретаря райкома. Но не забывайте: Каратаев не хуже вас знает поля и арыки по всему оазису. Лысый, рыхлый Каратаев и народ знает не хуже вас, имейте в виду. Все же самым обидным, как теперь уяснил он для себя, были слова Назарова «народ-то обойдется».

Невдалеке показались корявые дуплистые ветлы, под ними кибитка, крытая черным войлоком. В стороне огород Сары; возле кибитки коза с козленком щиплют траву.

Въехали в тень ветлы, остановились. Каратаев сунулся к двери, в нос ударило запахом рыбы, бараньего сала и лука. На решетчатых стенках кибитки висели набитые скарбом широченные ковровые мешки. Возле потухшего очага стоял чугунный котел с ковурмой; рядом, на кошме, ворохом лежала немытая редиска и в ведре билась рыба. Ни Сары, ни больной старухи его не было.

— На огороде, должно быть, — предположил Ашир, пробуя ногой скаты машины. — Где же еще…

Между деревьями блестела заводь головного канала, разделявшегося здесь на три рукава, почему и называлось урочище Уч-Тараз — «тройной водосток». Все вокруг дремало в тишине, лишь где-то на том берегу тонко посвистывал чибис.

Каратаева беспокоила плотина. У нижнего ее края он оглядел запань с дощатым настилом и крякнул с досады. Ах, старая торба! Запань затянуло илом. Ржавый щит подтекал, под мокрым илом доски сгнили. Кирпичи в боковых кладках вывалились, и во всем чувствовалось заброшенность. Каратаев торопливо разделся и в одних трусах спустился на скользкие доски. Ступни его сразу же по самую щиколотку увязли в густой теплой жиже. Он взял корягу и с энергией человека, доведенного до бешенства, стал расчищать настил под щитом.

Тем временем Сары усердно трудился в огороде. Жена держала мешок, а он совал в него охапки редиски, которую намеревался ночью отвезти на осле в город. Рядом торчали три мешка, уже набитые доверху. Сары радовался: господь послал ему отменный урожай, — и наслаждался подсчетом будущих барышей.

— Скоро праздник, глупая. Такая редиска завтра не меньше как по десять копеек за пучок пойдет. В драку полезут.

Жена не отвечала, к тому же она еле держалась на распухших ногах.

— А вязать будешь в пучки, — наставлял ее Сары, набивая мешок, — мешай крупную с мелкой: пяток крупной, пяток помельче. Не порть мне дело, не устраивай две цены. Одну мелочь-то кто возьмет по десять копеек? А так вся и уплывет.

— Ай, по десять да по десять, других слов нет! — уныло скрипела старуха, которой и без разбора, попросту перевязать в пучки четыре мешка редиски было невмоготу.

— Вот глупая, ты покажи мед, а мухи найдутся. — Сары бодро вскинул на спину тугой мешок, и, согнувшись, зашагал к дому.

Взошел на плотину, услышал — внизу кто-то стучит по щиту — и подумал, что купаются колхозные ребятишки. Хотел было шугануть их, а это лысый голый Каратаев возится там. Сары весь сжался, как побитый пес, и на цыпочках, незаметно шмыгнул к кибитке. Вот принесла нелегкая! До начальства ли сейчас! И там грязища такая. Ругаться будет. Ну да есть чем задобрить.

На ходу поздоровавшись с Аширом, Сары юркнул за войлок, бросил мешок, вытащил из чувала старую потемневшую книгу, сунул за пазуху и побежал к плотине.

«Эге. У старого козла есть еще прыть! — усмехнулся Ашир, наблюдая, как старик проворно перебирает тощими ногами. — А все-таки от беготни козел джейраном не станет».

Пока он бегал, начальник водхоза уже вылез, из грязи и теперь стоял под высокой ветлой у берега и мыл ноги.

— Добро пожаловать, Акмурад! Как здоровье? — сладчайшим голосом приветствовал его Сары, протягивая обе руки. Начальник свирепо взглянул на него, и, не отвечая на приветствие, спросил:

— Ты чем тут занимаешься? Посмотри, какая мерзость! Доски недавно перестилали, а ты успел их сгноить. Щит подтекает. Ведь тебя же гнать, гнать надо отсюда.

Сары опустил руки, склонил голову и застыл в позе человека несчастного, покорного своей несправедливо жестокой судьбе, а сам думал: «Кричи, кричи себе. Накричишься вдоволь — я тебя подсеку».

— Ведь это же позор! — гремел начальник. — Народ бережет каждую каплю воды, а у нас щиты подтекают! Хлынет паводок, разворотит сооружение и смоет к чертовой матери и тебя и меня. Обоих — под суд…

Сары был неглуп и отлично знал: в такую минуту перечить горячему человеку — все равно что подкладывать саксаул в костер. А переждать — сам утихнет, да еще и застыдится своей горячности, спокойно сядет есть уху и ковурму с редиской. И только когда Каратаев умолк, отвернулся и стал одеваться, Сары сказал, как бы с полным раскаянием:

— А ты прости, прости уж глупого старика. Если правду хочешь знать, приболел я малость, вот илу-то и накопилось. Ничего страшного: лопата у нас всегда под рукой. Сейчас!.. — Сары сунулся в кусты, вытащил лопату, мигом спустился к воде и стал счищать грязь с настила.

Не глядя на него, Каратаев оделся и побрел к кибитке. Он был подавлен неприятностями, клял себя: сам распустился — и все ползет по швам!

Сары там, внизу, наспех поскреб настил, вылез и кинулся вслед за начальником. Догнал у самой кибитки.

— Ну вот, все в порядке. А я достал тебе обещанное. Мое слово свято. Посмотри-ка. — Он извлек из-за пазухи рукописную книгу и раскрыл ее. — Полюбуйся, как люди писали! Что ни буква, то красавица. Так весь день и глядел бы на эти узоры.

Пожелтевшая страница с изящной заставкой и заглавием «Гер-оглы», искусно выведенным киноварью, а под заглавием мелкая вязь текста. Каратаев взял книгу, и его охватила та радость, которую знают только коллекционеры, когда слепой случай сует им в руки то, о чем и не мечталось. Книга переносила в иной мир, и Акмурад на минуту забыл все свои горести.

— А уж как я ее добывал! — говорил Сары. — Видишь ли, один куня-ургенчский мулла, вот как ты — знаток, еще в давние времена отдал за нее трех верблюдов да осла в придачу. И берег, никому не показывал. Верблюдов-то отдал, сам в бедность впал. Хотел перепродать книгу одному богачу из Мары за такие деньги, чтобы можно было верблюдов купить. Договорился с ним: «Приезжай такого-то числа, привози деньги», — а сам взял да и помер. Жена похоронила бедняка, сидит разбирает его вещи, а тут подвернулся приезжий человек из Ташауза, увидел книгу: «Что за штука?» — «Не знаю, — говорит вдова. — Должно быть, коран, по какому он в мечети читал». А приезжий, пройдоха, смекнул, в чем дело, «Продай», — говорит. А женщина ему: «Ну купи». Он дал ей полтинник и уехал. А наутро приезжает из Мары тот самый богач, которому покойный книгу запродал, спрашивает: «Где мулла?» — «Да помер он». — «А где книга его? Вот я деньги привез». И высыпал на ковер много денег. Вдова-то схватилась за голову, завыла с досады и потом, говорят, рассудка лишилась.

— А тот, ташаузский, тоже кому-то перепродал, — доводил Сары свою историю до конца. — И так книга сто лет переходила из рук в руки и попала наконец к моему знакомому. Он у кладбищенского сторожа купил. А как ты сказал мне, что любишь такие вещи, я насел на него: «Отдай! Это ведь не мне, а самому Акмураду Каратаеву. Должен же ты совесть иметь». А он — нет да нет; но все-таки я уломал его.

— И сколько он хочет за нее?

— А ничего не хочет, — простецки сказал Сары. — Отдай, говорит, и все. Он хоть и бедный, а бескорыстный… Вот, Акмурад, сделал бы и ты доброе дело, дал бы ему какую-нибудь работу. Уж он так бы старался!

— А кто такой?

— Танги, сын Мамеда из Чашкына.

— Танги? — Каратаев в упор посмотрел на Сары. — Он жив еще, этот негодяй? Я же прогнал его когда-то из мирабов, потом он в тюрьму сел за дела хорошие, — разве он там не подох?

Сары растерянно заморгал и кротким голосом пропел:

— Ай, Акмурад! Можно ли быть таким злопамятным? Ты туркмен, и он туркмен. Надо поддерживать друг друга. Он-то все обиды забыл и дарит книгу…

— Да какой он, к черту, туркмен! — вспылил Каратаев и в бешенстве отшвырнул книгу.

Только теперь он представил себе, как было замышлено с помощью взятки устроить судьбу Танги. Видимо, обдурили какого-то простака — кладбищенского сторожа, выцыганили эту драгоценную вещь за гроши.

— Вот что, Сары, — заключил начальник водхоза этот затянувшийся разговор, — ликвидируй свои огороды, и чтоб духу твоего на Уч-Таразе не было! Понял? Завтра на твое место другой придет.

Он сел в машину и поехал в ближнее село. Сары глядел ему вслед с отчаянием шулера, неловко передернувшего и вдруг проигравшегося вчистую.

…Редкостный случай: председатель оказался в конторе, и с ним человек пять колхозников. Разбитной паренек во всеуслышание вычитывал из газет силлогизмы Тагана Мурадова. Вошел Каратаев; на него посмотрели с любопытством. Но он не смутился, кивнул людям, подошел к телефону и позвонил Иванюте.

— Слушай, Анатолий, — сказал он, — объяви, пожалуйста, сотрудникам, чтоб к концу дня все были в сборе. Приеду — поговорим о нашей работе в связи со статьей. Договорились, значит? Новостей нет? Ну ладно.

Глава двадцатая

Накануне с прорабом разметили, где ставить бетономешалки и передвижную электростанцию, которую до вечера должны были перебросить к джару; а во вторник после обеда Таган выехал в город на попутном грузовике.

Чувства, пережитые в последние дни, уже отшумели, на душе было пусто, как в степи. Таган смотрел по сторонам, всем существом его овладела вялость, лень было даже говорить — хорошо, что шофер оказался немногословным парнем.

Сейчас придется объясняться с водхозовцами по поводу статьи, выслушивать упреки, а он и без того устал, устал от всего на свете.

Служащие водхоза здоровались с инженером настороженно, будто ждали от него новых неприятностей. В кабинете начальника Скобелев, Каратаев и Иванюта беседовали, склонясь над планом, покрывавшим стол.

— Вот и мой оппонент, — без особой враждебности встретил Тагана Каратаев; но в голосе одна только холодная вежливость. А Скобелев смерил вошедшего внимательным взглядом и, протягивая руку, не то с удовлетворением, не то с легкой иронией констатировал, как бы для себя:

— Представитель министерства!

Таган в ответ сдержанно кивнул. Скобелев еще раз осмотрел его и, ощетинив усы, повернулся к Каратаеву:

— Ну-с, продолжим.

— Вообще, Сергей Романович, я полагаю, ясно… Сейчас, как и тысячу весен назад, в горах начинает таять снег. И опять полмесяца мы вынуждены сбрасывать воду в пески. Она попусту пропадает. А если аккумулировать ее в Мертвой пади, то используем всю до капли на посевы. Мне твердят о русловых водохранилищах. Все мы прекрасно знаем их, по крайней мере — старые. Они заилены, даже самые верхние. А новое, я не видел его, оно достраивается, и пока неизвестно, выдержит ли оно весенний паводок, если поток окажется мощным. Отсюда вывод, сделанный нами. Естественная падь, о которой мы спорим, не заменит тех водохранилищ, только часть потока мы сможем уловить и использовать. Но в результате все же получаем гарантии, на случай нехватки воды в Кумыш-Тепе и в двух близлежащих селах. Расходы на подключение пади скромны: входное сооружение и два выпуска. Если же смету урежут, выпуски можно не строить, колхозники согласны забирать воду насосом. Договоренность с ними есть. Таков проект. И ведь это не я его выдвигаю, народ выдвигает. Мурадов против. А почему? Быть может, я и в самом деле отстал от жизни?..

— Не надо вносить лирику в деловой разговор, — остановил его Скобелев и обратился к Иванюте: — А вы разделяете точку зрения начальника?

— Да, — ответил Иванюта.

— Ваше слово, молодой человек! — Скобелев опять воззрился на Тагана, и опять обращение не понравилось «молодому человеку»: похоже, его здесь ни во что не ставят.

— По моему мнению, проект неприемлем, — сказал Таган. — Мечта народная решается нынче иным способом. Аму-Дарья дает втрое больше, чем давал Мургаб. Мертвая падь рядом с новым каналом, в сущности, пустяк, и разговор о ней я не считаю таким уж принципиальным. Мы ошибаемся, Акмурад-ага, когда смотрим на дело с прежней точки зрения. Задержать паводок, пустить воду на посевы — как будто благо, но ведь стихийных сбросов скоро совсем не будет. В записке своей, помнится, вы довольно ярко выразились: тысячу лет, мол, русловые плотины громоздили, без конца латали, а паводков в дельте избежать не удавалось. Верно, совершенно верно — для того тысячелетия, — но без учета нынешних, вот этих пяти лет и, может быть, даже месяцев. В Ашхабаде зимой вы не изъявили желания ознакомиться с планом нового руслового водохранилища, хотя вас просили об этом. Помните? Попросту отмахнулись: дескать, не наш район и забота не наша. А как раз то вместительное водохранилище и примет весенние потоки с гор; тут, в дельте, паводки прекратятся. Так называемые излишки не будем сбрасывать в пески. Чем же станет заполняться падь? Деньги затратим, а в яме вашей скопится дождевая вода, которой хватит лишь для разведения малярийных комаров.

— Гм, — подал иронический голос Скобелев; Каратаев же слушал с таким видом, словно у него болят зубы.

— Кроме того, — продолжал Таган, — вокруг пади образуются солончаки, землю погубим. Вон шелководы не прочь использовать Мертвую падь под тутовую рощу. Не знаю всех плюсов и минусов такого варианта, пусть решают агрономы, но, полагаю, роща вырастет неплохая, и это все же не солончаки, не малярийные комары. Свой проект для джара я готовил, зная, что встречу оппонентов, и не только в лице своих учителей. — Таган учтиво поклонился Каратаеву. — Я нашел их среди ближайших своих родичей. Назаров склонен был поддержать водхоз. И вашу записку, повторяю, читали мы внимательно, но пора уже от бумаг, от слов, что называется…

— Да, да, по-моему хватит! — прервал Скобелев, широко улыбаясь. — Только почему же раньше-то вы не убедили товарищей?

— Мы спорили, — устало махнул рукой Каратаев. — Я и сейчас не верю, что можно удержать всю воду с гор. Сезон на сезон не приходится. Какие наводнения-то бывают в иные годы! Разве вы не видели?

— Видел. Во время оно! — подтвердил Скобелев.

— А Зеравшан? Зеравшан, кишлак Айни — вспомнить не грех! — встрепенулся опять Каратаев. — Тоже речка не Волга, а какого шума наделала. Едва не погубила Самарканд со всеми культурными землями. Вспомните: министры из Москвы, специальные команды. Горы взрывали, спасая Самаркандский и Бухарский оазисы. Миллионные расходы. Этого забывать нельзя.

— Но это уже совсем из другой оперы, — возразил Таган. — Я как раз был в кишлаке Айни, меня тогда тоже командировали. Помогал как гидротехник, а потом, когда все обсудили и подсчитали, на бульдозере еще несколько дней работал. Но там ведь режим реки иной, рельеф горный. Река не зарегулирована как эта. А серьезный поток — будь он там или здесь — разве сдержишь его такими озерками, каким могла быть Мертвая падь? Нет, пример с Зеравшаном неудачен.

— Все понятно, все до точки. Времена гнилых хаузов миновали. И надо нам оживить эти мертвые пади, но иначе. Будем превращать их в поля и рощи, заселять соловьями… Ну вот, видите, и я лирики не избежал, — засмеялся Скобелев.

— Оживить можно только водой! — вставил Каратаев, но сопротивление в нем явно ослабло.

— Золотые слова. А ее нам из Аму-Дарьи дали вволю — только не зевай с использованием. Между прочим, я на днях читаю в газете — и, уж извините, Акмурад, без церемоний спрошу, благо автор статьи налицо: правильно про водхоз написано? Или сгущены краски?

Переход вышел очень крутой. Каратаев стиснул зубы и покосился на Тагана.

— Чего там сгустил, — сказал он со вздохом, — в райкоме потом гуще было.

Таган не мог определить, действительно ли Каратаев признавал критику справедливой или показывал свое презрение к нему. В глазах бывшего наставника он опять, не заметил ни вражды, ни привета, а только тяжелую усталость. Иванюта смутился, беспокойно заерзал на стуле. А Скобелеву ответ понравился.

— Ну, коли так… — начал он, поглаживая усы, и намеревался что-то добавить, но тут неожиданно и без спроса в кабинет ввалились Чарыяр Баллыев и Аннадурды Мергенов. У них произошла ссора, лица были багровые от гнева.

Впрочем, драма оказалась несложной. Среди машин, отыскавшихся наконец где-то в ургенчских тупиках и едва не присвоенных хорезмскими ирригаторами (а отыскал все-таки Завьялов), был роторный экскаватор — новинка, чудесная вещь: одним заходом роет тебе готовый канал. У Мергенова имелась договоренность с Сельхозтехникой, ему с колес обещали новинку, пока там суд да дело, а Чарыяр накрыл заговорщиков при выгрузке машины и поднял бучу. Он намекал, будто сосед его «подмазал». Подозревать коммуниста Мергенова в подкупе было слишком рискованно, разве старик стерпит такой поклеп! А сам же некогда обмолвился, что бочку вина прикатит тому, кто даст роторный…

Как бы там ни было, поднялся невообразимый гвалт. Мергенов уверял, что у него со своего виноградника три бочки вина в погребе стоят, и если он вздумает кого угостить, то не пойдет за разрешением к Баллыеву.

Экскаваторная история несколько усложнялась вот чем: в тот раз, ночуя в Кумыш-Тепе, начальник водхоза обещал Чарыяру содействие в добывании роторного, а Иванюта то же обещал колхозу Ленина.

— Имей в виду, башлык, — косясь на Чарыяра, сказал Иванюта, — если уж по совести, мы обязаны отогнать роторный на тот берег, в Каракумстрой. У-у, брат, им только дай! Мигом найдут законное применение — не на ваших карликовых арыках.

— Спокойно! Спокойно! Давайте-ка лучше так, друзья… Я начинаю, кажется, понимать: мы сами тут ничего не решим. Минуточку! — Каратаев поднял палец и, когда чуть поутихло, стал звонить в райком.

Гул еще минуты две держался в воздухе, потом, чтобы не мешать телефонному разговору, люди потянулись с папиросами в приемную.

И здесь, в канцелярии, как ты ни воюй с нею, тоже хлопот до черта, подумал Таган, сидя на подоконнике в приемной отдельно от всех. И сам ты ничем не отделен от этих людей с их нуждами, волнениями, спорами. Потому, в любом настроении и где бы ты ни находился, вернешься жить к ним, разделишь их страсти, труд и долг.

Не менее часа улаживали машинный конфликт. Назарова не оказалось в кабинете, отыскали дома, и тоже в последний момент: секретарь райкома уезжал куда-то — на опытную станцию к селекционерам или в плодопитомник, по неотложным делам, сердился, что задерживают, да еще и не решался самолично распорядиться техникой. Велел подождать. Он связался с Каракумстроем и теперь уже вполне легально заполучил экскаватор на полмесяца. А потом потребовал к телефону, по очереди, Мергенова и Баллыева, разбранил обоих, но все же велел дать экскаватор Баллыеву. Ему первому.

Решительно недовольный таким оборотом дела, Иванюта мрачновато заметил Чарыяру:

— Бери, бери, хозяин, да райкому спасибо сказать не забудь. Только учти: практики у твоих людей нет. Как вы его пустите? Роторные у вас никогда не собирали… Ей-богу, пока ты инструкцию изучаешь, сосед лопатой выкопает, — съязвил он под конец.

— Пустим, Анатолий Федорович, пустим, не беспокойтесь! — заявил в ответ Чарыяр. Он заставлял себя улыбаться, а сам мучительно соображал: кто же в колхозе сумеет подступиться к этой машине?

Глава двадцать первая

Башлыки, покидая водхоз, не глядели друг на друга. Мергенов негодующе усмехался: Чарыяр судорожно потряхивал камчой, хлопал ею по сапогу и чувствовал себя неважно. Этой конторы он опять не минует, впору хоть сейчас начинать извиняться да кланяться, а Иванюта от него уже нос воротит.

И все расходились. Скобелев напоследок читал какие-то стариковские нотации Каратаеву. Таган, прощаясь, неловко сунул ему руку. Начальник водхоза выглядел уныло; Иванюта, наоборот, был оживлен, непонятно почему, словно их контору премировали.

На улице Сергей Романович попросил Тагана проводить его, если тот никуда не спешит, и они пошли вдоль глинобитных заборов, чуть затененных зеленью деревьев. Солнце садилось, оно стало красноватым, и оттого розовела пыль над дорогой. Старика тянуло пофилософствовать.

Его радовала шумиха, свидетелями которой они только что были, сказал он. Ведь во времена его молодости здесь молились кетменю, башлыки слыли антимеханизаторами, а к нынешнему башлыку подобная кличка не пристанет.

Затем Сергей Романович толковал о пользе практики, покалывал Мурадова: дескать, зря он штаны протирает в министерстве. Таган плохо слушал, иногда даже теряя нить разговора. Кстати, никакой он не чиновник и собирается уйти из министерства. Вот поставит подпор, а там, до осени, надеется продвинуть свою работу. О ней Скобелев отчасти знал от Лугиной и от друзей из академии наук. Инженеру непременно следует воспользоваться данными о подземных водах, добытыми гидрогеологом Сахатовым. Таган поблагодарил за совет. Конечно, он свяжется с Клычем Сахатовым, после майских праздников, это в своем личном плане инженер намечал, ведь у Сахатова постоянно под рукой две буровые установки на необследованных окраинах долины, и вообще он, Таган, много ждет от их экспедиции, так что без них ни шагу, польстил он старику. В ответ Скобелев закряхтел довольно.

— Завидую вам, молодой человек! — сказано было после паузы, и сейчас это обращение не казалось обидным. — Ну, а дамбы, плотины и даже малые арыки — от этого, от прямой практики, все же не отрывайтесь.

— Вы правы, Сергей Романович. И вот увидите, осенью возьму участок или прорабство на строительстве третьей очереди канала, затем — плотины на Аму-Дарье, а если силенки найдутся, и еще раздвинем горизонт… — доверительно и словно бы незадумываясь проговорил Таган.

Возле общежития остановились. И тут за воротами послышались чьи-то торопливые шаги; звякнула щеколда, калитка распахнулась, и в ее невысоком проеме показалась Ольга, сияющая, в легком сером платье без рукавов; пышные волосы были пронизаны светом солнца и отливали золотом.

— Ой, Таган! Как я рада!.. — От ее певучего голоса все внутри содрогнулось, и Таган, точно виноватый, покраснел, не умея скрыть свои чувства.

— Позвольте, а вы почему, собственно, здесь? — Скобелев уставился на Ольгу. — Работу бросила, примчалась не спросясь?

— А если я влюбилась, дорогой Сергей Романович? — лукаво блеснув глазами, сказала Ольга, тоже заметно смущенная. — Сейчас такая пора… Ну разве вы запретили бы?

— Ах, плутовка! — добродушно забасил начальник экспедиции. — И еще издевается… Правда, чего ради вы явились?

— Во-первых, Сергей Романович, я исполнила все заданное на нынешний день, можете проверить. Во-вторых, завтра утром буду там, вместе с вами уеду, если возьмете. А в-третьих, я собираюсь на Первое мая в гости к одному молодому человеку и хочу сшить себе новое платье. Такой отчет удовлетворяет вас?

— Выходит, я вроде Акмурада с его деревенскими прожектами — кругом бит! — сдался Скобелев.

— Знаете что, можно вас попросить? Ведите к нам инженера Мурадова и не отпускайте его. Я скоро вернусь. Портниха здесь рядом. — И Ольга, не дожидаясь ответа, исчезла, а Скобелев посмотрел ей вслед и сказал:

— Вот моя слабость. Очаровательная девушка. И прекрасный топограф!.. Ну что ж, остается исполнить приказ. Идемте!

Во дворе, против веранды, сторожиха кипятила чай на мангале. Она узнала молодого человека и поклонилась ему по-старушечьи низко. На веранде по разложенным на столе деловым бумагам и папкам бродил цыпленок.

— Злодей! Попирает мои труды. Кши!.. — Скобелев шумно захлопал в ладоши. Цыпленок, пискнув, соскочил со стола и юркнул в листву виноградника, оплетавшего веранду. — Садитесь, Мурадов, где вам удобно, а я, извините, займусь своею прозой. — Он повесил шляпу на гвоздь возле двери, сел к столу, надел очки и, ощетинив усы, погрузился в работу.

Стоя в углу веранды, Таган смотрел в сад, уже отцветший и полный листвы, курил и старался взять себя в руки, усмирить волнение, охватившее его при Ольге. Он снова подпал под ее обаяние, а в то же время не мог избавиться от мысли, что все уже бесполезно. И чего он тут дожидается? Вести веселый разговор, когда совсем не весело… Впрочем, она-то чувствует себя неплохо, шьет новое платье. Неизвестно, к Первому ли мая или еще к какому торжеству. Не лучше ли до ее возвращения уйти?..

— Помогите-ка мне, голубчик, — сказал Скобелев, спугнув его мысли. — Кажется, я где-то напутал. — Он встал, щелкнул выключателем. Под потолком вспыхнула лампа, заливая светом веранду и отбрасывая в сумрак двора еще нерезкие тени. — Вы слышали: портниха рядом… А ее все нет. Вот и верь им! — ворчал про себя старик, усаживаясь опять за стол.

С другого края сел Таган, взял бумагу, карандаш и принялся выверять подсчеты, оказавшиеся довольно сложными. Он провозился минут двадцать.

— Все верно, Сергей Романович.

— Гм!.. А не сходится. Должно быть, в исходных напутано. Проверьте-ка вот по этим шпаргалкам все замеры. Среди начальников отрядов есть такие рассеянные люди, они могут помножить тракторы на верблюдов.

В одном из подсчетов действительно обнаружилась нелепая ошибка. И, в общем, работа рассеяла тоскливые мысли Тагана, тревога его улеглась.

Стукнула калитка. Ольга появилась на веранде, все такая же сияющая, беспечная.

— Мы не будем мешать вам, Сергей Романович, — еще с крыльца заявила она. — Пойдемте, Таган, в сад!

— Он помогает мне, — возразил Скобелев, не отрывая глаз от бумаг. — А впрочем…

В саду было тихо, сквозь густую темную листву светилось звездное небо. Таган чувствовал, как присутствие Ольги его сковывает. Она тоже притихла. И только когда приблизилась к виноградной беседке, сказала:

— Вы чем-то опечалены. У вас ничего не случилось?

— Нет, все по-прежнему, — деревянным голосом ответил он.

— А мне, как я увидела вас, показалось, словно вы переменились. — Таган закурил и ничего не сказал. — Как у вас с сооружением в вашем селе?

— Там — в порядке. Завтра утром начнем. — По привычке Таган посмотрел на часы. Циферблат чуть белел, а стрелок не было видно. — Мне уже домой бы надо… — Ольга взглянула на него в упор и молча села на скамейку возле беседки. Он сел рядом, докурил папиросу и бросил.

— А как живет красавица Айнабат?

— Ничего.

— Вы еще не влюбились в нее?

— Что вы. Я слышал, она — как это по-русски? — помолвлена с другим. — И опять замолчал. Разговор рвался, как тоненькая, слабая нитка. С веранды доносился стук посуды. Сторожиха выносила чайники, а Скобелев заложил руки за спину, шагал из угла в угол и напевал вполголоса, думая совсем не о песне.

— Нет, не обманывайте: у вас что-то случилось, — сказала Ольга, пристально глядя на Тагана. — Я так обрадовалась, а вы — вы не только не обрадовались… И сейчас не рады. Вы от меня скрываете… Почему? Ну скажите откровенно!

В ее голосе было столько сердечности, что Тагана бросило в жар. Он заговорил с болью:

— Поздно теперь и не надо. Вы же выходите замуж!

— Кто вам сказал?

— Я был у вас позавчера. Я чуть коня не загнал, скакал как сумасшедший. Готов был жизнь отдать, чтоб только посмотреть на вас! Вы ушли к жениху…

— Ах, глупый верблюжонок! — с той же самой чарующей нежностью сказала Ольга, взяв Тагана за руку и как бы невольно потянувшись к нему. Между тем на дорожке, посыпанной гравием, давно уже раздавались четкие шаги, а теперь из-за деревьев слышался и голос Скобелева:

— Оленька, Мурадов, где вы там? Чай пить!

— Ау, идем! — торопливо отозвалась Ольга, порывисто отстраняясь, но все еще держа за руку и увлекая Тагана за собой.

Как будто и немногое изменилось на веранде: пиалы, вазы с вареньем вместо бумаг — но все вокруг выглядело иначе. За столом Скобелев подтрунивал над топографом-щеголихой и рассказывал о смешных происшествиях во время скитаний по Средней Азии. Таган был счастлив и боялся, что все это опять мираж и он обманывает себя, — так мало надо человеку!..

Выйдя за ворота, он задержал взгляд на дереве, у которого вчера привязывал лошадь, постоял бесцельно несколько минут, потом, как пьяный, зашагал по сонному городу.

Шел к Мереду. И представлял себе, как сейчас застучит в ставню и объявит брату о великой удаче. Но вдруг вспомнил, что Меред с Левой отправились в рейс, и решил ночевать, в гостинице.

По иронии судьбы, в единственной здешней гостинице ему могут предложить номер, в котором обитал Завьялов. Худо это или хорошо? Пожалуй, ни то, ни другое. Все равно к Тагану никак не приклеивается магическое русское слово «жених» и, разумеется, нужно фантастическое стечение обстоятельств, чтобы Ольга оказалась у него в гостинице сегодня вечером. Ее и пригласить так, запросто не отважишься, если ты не блистательный Завьялов, не друг детства.

Он шагал дальше. Из густой тени деревьев, росших над арыком по краю тротуара, вышел невысокий мужчина в шляпе и с портфелем в руке. Мужчина приблизился к калитке, взял свободной рукой за кольцо, но, оглянувшись, увидел Тагана и сказал:

— Ого, вот встреча! Откуда и куда так поздно бредешь? — Это был Каратаев.

— От Скобелева.

— В гостиницу, разбойник, сознавайся! И не стыдно — мимо моего дома! Это уж совсем не по-товарищески. Все меня обходят. Все предают. Скоро, наверное, родная жена откажется, — горько пошутил Таганов учитель.

— Да я собирался зайти, но подумал: у вас уже спят, — покривил душой Таган, не хотелось обижать его.

— Э, брат, меня так наскипидарили, что не до сна, — качая головой, признался Каратаев.

Он распахнул калитку и пропустил Тагана вперед.

Глава двадцать вторая

На джаре механизмы пустили в две смены, горы материалов укладывались в тело сооружения. Вначале не хватало цемента нужной марки, но вскоре удалось добиться бесперебойной доставки цемента. Было еще затруднение с подвозом технической воды, но такие мелочи Мергенов брал на себя.

В СМУ обещали закончить подпор в три недели.

Прорабом направили сюда юнца, по фамилии Довлетов, и хотя парень считался технически грамотным, нераспорядительным он был на редкость. Довлетов кончил институт позже Тагана и, по молодости, нуждался не только в инженерной помощи, но и в самой элементарной. По части организации труда малый вовсе оказался слаб, и его начальство, спекулируя на срочности объекта, исподволь припрягло к джару Тагана.

Он поздно спохватился, проторчав на джаре уже дней двенадцать. Домой являлся только ночевать, а с утра на грузовике или самосвале — обратно. В Ашхабаде пожурили его, — кстати, разговаривая с Ашхабадом, он сам назвал свое излишнее рвение «дурацким энтузиазмом». Но до министерства далеко, а тут только и слышишь: воды, воды! Чарыяр и Мергенов успели «подвесить» к джару засеянные хлопком поля.

Если удавалось оторваться от стройки, Таган наведывался в дальние села, вел там семинары с поливальщиками. Для пополнения оранжевой папки летал попутным самолетом на участок, где, преодолев барханные гряды юго-восточных Каракумов, канал вступает в пределы Мургабской долины. Гонял на Мередовом мотоцикле по оазису, воевал с водхозовцами, и все так складывалось, что за пол-месяца ни разу не встретился с Ольгой.

Дома спрашивала мать, когда Таган возвращался из доездки: как живет русская девушка, видел ли ее? Дед помалкивал, словно бы не помнил о ней.

И железнодорожников, с тех пор как исповедовался перед братом, Таган не видел. Сами вызвали к телефону, Меред заговорил о приближающемся Первомае; Лева сбоку подзуживал: в лепешку разбиться, а праздновать вместе. Но что там чумазые машинисты, когда мысли были только об Ольге. Может, на новое место перебросили, или она больна? А то, чего доброго, и умчится, исчезнет как призрак. Ведь она и появилась тут словно облако над степью, готовое в любую минуту растаять… А какая мягкая и сильная рука у Ольги! А лицо… Смотрит на тебя, немножко боится и взглядом к себе привлекает. Так смотрят женщины, когда хотят нравиться и чем-то жертвовать. Жертвовать всем, отдать все… Может, и это опять обманчивая мечта туркмена, «похожего на абрикос», пустое самообольщение, без малейших оснований?

Нет, очень светлое, очень радостное, как река в пустыне, единственное мгновение все же действительно было. Скобелев шел по саду, громко выкликая их, а она тогда с такой силой рванулась, прислонилась и сжала руку. Кажется, вместе поднялись со скамейки, в точности даже не припомнишь. Она склонила голову, горячей щекой на мгновение сильно прислонилась, но тут же, словно обжегшись, испуганно побежала и потащила за собой.

И — ничего больше. Сколько, дней! Много дней, как болезнь, тянется ожидание. Дедушка — намекни ему — все понял бы; да ведь не вылечит от твоей болезни.

Он чинит арбу, копается, лишь бы руки занять, и разговор ведет необязательный, только чтобы развеять у внука тоску. Превозносит Чарыяра. Им повезло с руководством: башлык себя не унижает, не заискивает перед начальством, а полюбуйся, какую машину у соседя оттягал. За двести человек роет тебе. Все механизмы в мастерской Ярнепеса — перед ней детские игрушки. Вещь, ее сразу видать: три дня собирали, не то что твоя ослиная арба. Если не врет Ярнепес, на всю Среднюю Азию полдюжины таких роторов, не больше.

Дедушка очень красив, породист, и какой работник! Одной земли лопатой перекидал столько, что, наверное, можно три Серебряных холма насыпать. Вот у кого надо учиться жить. Учиться жить у таких как он. Такие никогда не унывают, особенно если им поддакиваешь.

Сидят на поваленной арбе, толкуют два мужика и любуются друг другом. Разного воспитания люди, оба сильные, широкодушные, но оба и себе на уме. Каждый уважает собеседника. С неделю уже Сувхан замечает у внука внутреннюю дрожь, нерешенность, смятение, но не осмеливается потревожить расспросами. Он и так безошибочно определил Таганов недуг, да тут и не требовалось особой проницательности.

— А знаешь, я, похоже, стареть начал, — развлекает он внука, заговаривая зубы, но пока еще неизвестно, куда повернет.

— Устаешь?

— Нет. На усталость грех жаловаться. Хожу легко, рука поднимается, слава богу: при случае и молодого как следует встряхнул бы…

— Память?

— Об этом и хочу сказать, да только смешно: мелкое помню все как есть, нужное не нужное — держу в уме. А крупное вот упустишь — и не поймать. То ли больно много людей развелось кругом, отношения усложнились, или эти машины туманят ум. Думаешь об одном — другое забываешь.

— Сейчас-то что забыл?

— Забыл, какой год у нас. Не по-новому, а как раньше считали: год коровы, год рыбы, год коня, год змеи… Всегда помнил.

— Помочь тебе? — спросил внук, вскочив с арбы.

— Ну, ну? — Дед уставился на него и разом утратил свое красноречие.

— Сейчас год речек! — объявил внук.

— Ишь ты, насмешник. Ты опять про свое. Неплохо поддел. — Сувхан шутя ткнул внука в живот какой-то деревяшкой, а Таган вспомнил, что примерно о том же завели они с Ольгой разговор, когда шли на почту, в день его приезда, но тогда он выразился иначе, назвал речки веселыми.

Негромкую беседу двух мужчин нарушил зычный посторонний голос за виноградником.

— Звонят опять, эй, ребята, где вы там! — Это конторский сторож. Он не прочь был побалагурить и опорожнить чайник чаю, да вот беда — без ноги, не перелезть через арык.

— Меред опять? — откликнулся Сувхан. — Сказал бы разбойнику, пусть совесть не теряет. Пускай приедет, я его лозой высеку. Ха! С каких пор не является.

Сторожа не видно за кустами, только голос:

— И вовсе не Меред, а повыше званием. Да поворачивайтесь вы, ребята, живей!

— Кто звонит? — строго спрашивает Таган.

— Большой человек, из Ашхабада. Не совру, если скажу; министр…

— Ах ты бестолковщина, дурень хромой! Сказать-то не может по-человечески. Такого посыльного куриные пастухи и те не держали бы, — беззлобно бранится Сувхан, а внук уже перемахнул через арык и поспешает в контору.

С Ашхабадом ранее было условлено: Таган должен позвонить после праздников, доложить о джаре и о готовности сети к вегетационным поливам. Какая же теперь надобность? Перемены в аппарате? Жалобы Каратаева с Иванютой? Может, новая командировка — в Керки, в Теджен? Пусть своих заместителей министр посылает или сам прокатится, а Таган останется еще на неделю. Он может даже заявить сейчас, что останется здесь навсегда.

Так размышлял он, пока не поднял трубку. И в Ашхабаде взяли трубку. Как там на Мургабе? Таган докладывает. Каково настроение Каратаева после статьи? В Ашхабаде ее внимательно прочли. Что сказать о своем учителе? Он в норме, рук не опустил и, в общем, страшного ничего с ним не было. Записку о Мертвой пади удалось окончательно похерить, но и это местных богов воды не выбило из колеи. Министр заметил: Каратаеву все-таки «какие-то витамины небесполезны будут, именно сейчас». Отдел кадров министерства уже в некотором роде подготовил вопрос. Впрочем, решения пока не принято, они будут еще советоваться с Назаровым. Но его, Мурадова, на всякий случай ставили в известность.

У министра имелось для него поручение.

— Ты, брат, закопался там в борозду, — не сразу приступил к делу министр. — Блаженствуешь на лоне природы («Блаженствую», — повторил шепотом Таган), а Центральный Комитет нас в оборот взял.

— Мы ведь готовились. Я знаю.

— Знаешь, да не все. Просьбы наши удовлетворены. Помогли нам вчера здорово: цемент высоких марок, полиэтиленовую пленку, полный метраж готовых труб выделили. Только успевай осваивать. Речь о другом. Каракумский канал предполагают по-новому сделать.

— Слушаю, слушаю! — часто задышал в трубку Таган.

— Они у себя опять пересчитывают гектары. Вновь появились рис, овощи на тысячах и тысячах гектаров. И по хлопку подсчеты оптимальные… Требуется увеличить пропуск воды. Запрашивают документально, выдержим ли мы по главному руслу, в районе Захмета, допустим, еще кубов пятнадцать в секунду. Если согласимся добавить эти пятнадцать кубов, то сколько денег в ближайшие месяцы надо и какие механизмы потребны на крепление дамб. Так вот: после праздника точные данные на стол, а бульдозеры в забой.

— Комиссия?

— Поручено образовать. Ее возглавит товарищ… — Министр назвал фамилию гидротехника, давнего уже аппаратчика ЦК, и еще советовался о составе комиссии.

Включили Каратаева. И секретаря райкома включили, почему именно — объяснений не последовало. Позднее Таган узнал: «рисовую кашу» он, Назаров, заварил: его предложение расширить посевы риса и овощей принято. Он же соседей подбил, отчего и всплыли эти пятнадцать кубиков.

— Есть еще одна личность, древний и, по-моему, славный мужик, вот кого бы надо, только, к сожалению, профиль работы у него не совсем… — начал было Таган.

— Кто, кто?

— Сергей Романович.

— Ах, спасибо, Мурадыч! — обрадовался министр. — Скобелев? Ну как же! Его в комиссию — непременно. Да вот и все. Ты меня со Скобелевым выручил. Ей-богу. А то целый час бьюсь, никого не нахожу. Короче, так: ЦК там, райком — сами собой, а выполняем задание мы, в первую очередь мы. Это наше кровное… Оценки, технические итоги, какие «на стол» требуются, — за все отвечаешь ты.

Оба подышали в свои трубки, помолчали несколько секунд, затем министр продолжал:

— И мой совет тебе, учитывая важность задания. Ты уж извини, люди мы взрослые, иные там будут старше меня, очень солидные люди, и неловко предупреждать. Но в общем — поменьше увлекайтесь рыбой и дичью. Я уж не говорю об увеселениях в поездке, о девушках и прочем… Знаю: все рыбаки, все первоклассные стрелки, а места по каналу такие — не приведи господь!.. Ты понял меня: меньше лирики и упор на срочность. Чувствуешь, дело чертовски серьезное. Вот это я и хотел сказать, по-дружески, Слышишь, Мурадыч?

— Слышу, Петр Андреевич, — ответил Таган и, положив трубку, стал думать об Ольге. Тотчас же в этом «чертовски серьезном» деле на первый план выступила лирика.

Нельзя было упускать случая. При всей пугающей ответственности дела, комиссия обязана была завершить его в наикратчайший срок. Подпор на джаре тоже будет готов недели через полторы, затем Ашхабад может все повернуть в два счета. Тот же любезный Петр Андреевич снимет трубку, извинится «по-дружески» и назовет Куня-Ургенч, Теджен, Керки — любое. Тогда уж прощай лирика. И жизнь — прощай!

Еще минута раздумья. И он поднял трубку, набрал номер Каратаева. Акмурад оказался дома, разговор с ним недолгий. Условились собрать людей завтра к девяти утра. Товарищ из ЦК прилетит в половине восьмого, до девяти успеет перекусить. Место сбора — пристань в восточном пригороде.

— Да, пока не забыл, Акмурад-ага… пока не забыл…

Действуя именем министерства, Таган распорядился обеспечить также к девяти утра явку двух топографов: техника Чарыева и инженера Лугиной.

Глава двадцать третья

Здесь бы песни петь — о ясном небе, о просторе. Зелена бахрома камыша; зернистый песок берегов отменно чист. Осветленная вода звенит, клокочет под суденышками, и сами они сверкают белизной. Эти полуглиссеры, сделанные на ленинградском заводе, изящно вписаны в каракумский пейзаж.

Небо безоблачное, как и полагается в конце апреля. Сегодня уже двадцать девятое — до мая рукой подать. День знойный, и если не водой ехать, то уже с утра не спасешься от жары.

Первый встречный, погонщик верблюдов, дал полуглиссерам забавное название «чах-пах» (чах-пах — слышатся на берегу выхлопы двигателей). Таких посудин наряжено две, и они тащат комиссию навстречу потоку. Конечный пункт недалеко, можно было бы доплыть в несколько часов, но с остановками потребуется несколько дней.

Секретарь райкома, отстав от комиссии, обещал догнать на машине, а прочие разделились на две группы. Ольга в обществе Каратаева и товарища из ЦК, вместе с Таганом — Скобелев и Чарыев. Сторонкой, чуть впереди, на легких лодочках мчатся участковые объездчики. Они здесь живут, знают каждый метр восьмисоткилометровой дамбы. Глядя на низенькую, почти вровень с зеркалом воды, насыпь, вы опасаетесь размыва, но они вас заверят: ничего страшного нет. Укажут на близкий продольный увал, гарантирующий от прорыва. Такие пикеты, острит объездчик, лишь начальство считает аварийными, и чем выше начальство, тем больше страхов и придирок; помалкиваешь иной раз да посмеиваешься про себя. Но сегодня лукавить не к чему: начальство не слишком высокое и достаточно осведомленное. Притом все они выполняют правительственное задание: увеличить пропуск воды, обеспечив надежность дамб.

Часто требуется причаливать к берегу. За рейс комиссии придется высаживаться много раз.

Где следовало бы досыпать или намыть грунт — на таких пятачках командует Скобелев, а Каратаев ревниво следит за поведением канала. На поворотах меняется скорость течения, возникают опасные завихрения. Не зря Каратаева считали мастаком в управлении арыками: как никто другой, он умел определять на глаз скорость течения, расход воды в сельском оросителе, мог предсказать, как поведет себя ороситель с увеличением пропуска воды. Масштабы иные, но принципы и здесь те же, навык пригодился. А каким способом углублять русло, какова потребность в механизмах — тут, вероятно, Таган с его знанием современной техники, превосходил других. Товарищу из ЦК, грузному седому человеку, которого все называли Николаем Тимофеевичем, а Скобелев попросту Колей, — ему тоже хватало забот.

Запрет на охоту нарушили. Среди иного инструмента на полуглиссере оказалось и ружьишко; а фазаны и утки — чем дальше от города, тем пуще растравляли охотничьи страсти. Каратаев не выдержал: в тихий предвечерний час, словно по заказу, снял четырех уток и двух фазанов. Объездчики выловили и доставили на борт дичь, виновник же авансом принялся оправдываться: дескать, мелочь, по единой на брата. Веселый от удачи, он разыграл целую пантомиму, и, надо сказать, недурно разыграл. Поднял штуку неощипанной дичины, ткнул ею в грудь Ольге — «вам первой» — и положил свой трофей под ноги, а затем то же самое проделывал со следующими экземплярами, предназначая каждому утку или фазана. Все выходило ловко: фазаны достались Лугиной и Мурадову. Поди попробуй осуди «именем министерства».

В будке объездчика их ждал обед, однако начальство сорвало эту затею. Хозяев поблагодарили, от обеда отказались, только зелень взяли с огорода. Удовольствовались сухими бутербродами. А дальше, против следующей будки, на кукане трепыхались жерехи и сазаны, да по шпагату сом ходил вдоль берега. Но опять же только благодарность объездчику от ханжей начальников. Заядлый рыбак, от души желавший угостить городских товарищей, объездчик приуныл и самолично все же погрузил рыбу в лодку, на всякий случай.

Еще до одного домика продвинулись, а солнце — ниже и ниже. Люди были утомлены. Большинство сегодня затемно поднялось, да и по дамбам напрыгались вволю. Таган же как назло выторговывал у Николая Тимофеевича все новые километры, теперь — до скотоперегонного моста.

— Пока не стемнеет. Согласны, товарищи?

— Так ведь условились: до этой будки и здесь ночуем, нечего график ломать! — сердился Каратаев.

— Кто спорит, ночуем, где наметили, но сюда и спуститься недолго. Еще рывок до моста, а там поворот на сто восемьдесят градусов — и пожалуйте к будке.

Каратаев бессильно ярился, ни одна душа не поддерживала его. Тогда он, перемолвившись с хозяином будки, потребовал пятиминутной остановки. Выгрузил рыбу и добился высадки Ольги: «единственная женщина среди нас, хоть умоется, отдохнет часок. Должны же мы совесть иметь…» Затем он любезно помог «единственной женщине» сойти на берег и в чем-то проинструктировал ее.

— Если я не ошибаюсь, под флагом гуманности Акмурад высадил Оленьку помогать объездчице рыбу чистить и костер разжигать, — заметил Скобелев, когда они с Мурадовым заняли опять наблюдательные посты.

— Вполне возможно, — согласился Мурадов. — О его пристрастии к ухе мне кое-что известно. Вы тоже, наверное, отчаянно устали, Сергей Романович?

— О чем разговор. Да чур, не намекните этому чревоугоднику, а то и меня пожалеет, заставит сомов потрошить.

— Вас — побоится, он только с молодыми храбрый. Стоп!.. — скомандовал Мурадов мотористу. — Давайте к левому берегу; видите: они туда гонят.

Скинув на откос и закрепив металлические штыри на проволоке, причалили. На берегу, когда вели замеры, Таган обнаружил, что в отсутствие Ольги работается ему легче, он не испытывает внутренней скованности и взвинченности, спокойнее спорит с Николаем Тимофеевичем, точнее аргументирует. Но, конечно, минуты не проходило без мысли о ней, «единственной женщине», и постоянно требовалось усилие над собой, чтобы не запутаться в спорах и рекомендациях.

У скотоперегонного моста повернули и пошли вниз по течению уже в сумерках. Костер на выемке справа манил путников, точно очаг родного дома. Каратаев жалел, что уха готовится без него.

— От природы все женщины рассеянны, — ворчал и морщился он. — Слишком рано кинут в котел лавровый лист или, по небрежности, переперчат. Уха не студень, варить ее недолго, уж лучше б обождали.

Вместе с такой же, как она сама, молодой хозяйкой Ольга встречала их на откосе. Она держала на руках темноволосую девочку лет двух, дочь хозяев. Переодевшись, Ольга походила теперь на столичную туристку, но было темновато, и мало кто обратил внимание на ее наряд, а Каратаев еще издали осведомился о лавровом листе. Затем он шаром покатился к костру. Объездчики снимали моторы с лодок, сносили на берег топографический инструмент. Скобелев в темноте толковал о преимуществах намывной дамбы перед сухой насыпью.

Позади шли Таган с Ольгой; они замедлили шаг, потом остановились. Чем она занималась тут, о чем думала, полюбопытствовал Таган, когда все отдалились от них. Думать недосуг было, отвечала Ольга; к великому прискорбию, у нее оказалось слишком мало опыта в чистке рыбы. Разговора не получалось. Прошли еще несколько шагов, Ольга спросила, показав свободной рукой на степь и пологий откос:

— Как называется местность?

— Представьте, не знаю. — Таган пожал плечами. — У нее и нет еще названия. Вам скажут: «третий водоспуск», «девятый регулятор», «триста семнадцатый километр»… Все еще новорожденное и неокрещенное, — добавил он.

— А вы могли бы придумать название? Пусть понарошку, как в игре, только не смейтесь над моим ребячеством. Потрудитесь придумать, это будет мне подарок.

— Боюсь, недолговечный. Ну хорошо. Давайте вместе. Согласны?

— Ладно… Не сейчас. — Ольга что-то имела в виду, затевая свою игру, так, по крайней мере, решил Таган. Но они приближались к людям — он отошел в сторонку.

Глава двадцать четвертая

И этот день по напряжению не уступал предыдущему. Не позднее вчерашнего снялись со стоянки, а в работе комиссии, как выразился Скобелев, они «достигли синхронии», потому и дело продвигалось теперь скорей.

Опять пьет воду одногорбый красавец верблюд, надменно отворачиваясь от «чах-паха». И опять венчает откос фигура осла, пребывающего в глубокой задумчивости. Кажется, не пошевели его, так и простоит тысячу лет. У попутных регуляторов удят рыбу городские бухгалтеры, а приближается судно — и, по заведенному порядку, отодвигается переправа. Она такая же в точности, как на Ветлуге или Суре, и баржи-самоходки как там. Баржи везут из пустыни саксаул.

За скотоперегонным мостом комиссию догнал Назаров: именно на том отрезке канала, где к нему «подвешивались» земли района. Извинялся за опоздание, бодро вышагивал по дамбе и откосу, увязая в песке брезентовыми сапогами. Тут запланировали новое крупное хозяйство, и секретарь хлопотал о дополнительном выделе воды. Таган припомнил Назарову «местнические тенденции», но он не принимал критики всерьез, под конец вырвал все же некое обещание «подумать» и — успокоился. Начались вопросы специалистам, будто ему требовалось знать по части гидростроительства больше их самих и точно люди обязаны были снабжать его всяческими сведениями. Затеял разговор с Таганом. Оказывается, министр звонил, привет ему, Мурадову, из Ашхабада.

До сумерек удалось обследовать почти весь намеченный район. Остались лишь места удобные, где канал шел в барханной выемке, да еще намеревались взглянуть на одно крупное недостроенное сооружение — запасной гидроузел. Дела на полдня, не считая смет и докладных — их можно составить и в городе.

Как ни крути, завтра Первомай.

Комиссия заночевала в поселке при гидроузле, и только Назаров умчался в город, обещав вернуться после демонстрации. В поселковом ларьке закуплено все необходимое для пира. Козленок отыскался, его пустили под нож, а что касается рыбных блюд, то их ассортимент затмевал возможности любой городской кухни.

С утра слушали Ашхабад, Москву, но это уже без Каратаева. Вместе с парнишкой объездчиком он пешком отправился на заливы — километрах в пяти к северу, — оттуда доносилась его пальба; а затем охотники приволокли битком набитые сумы с дичью.

— Нам не страшен ваш министр! — беспечно напевал Каратаев, показывая Ольге стрепетов, чирков и лысух. Целая бригада щипала, а сам он потрошил и сортировал дичь. Надо отдать ему справедливость, Каратаев обладал истинным талантом веселого кулинара, и помощникам рядом с ним не было скучно.

Но тут же и неприятность: Скобелеву нездоровится, что-то с сердцем. Сергей Романович еще не выходил из комнаты заведующего гидроузлом, где провел ночь. Между тем с вечера было решено проводить праздник не в поселке, а отъехать по каналу на барханный плес, к саксауловой роще. Кошмы, посуду и съестное уже погрузили в лодки, когда стало известно о нездоровье Скобелева.

Николай Тимофеевич потихоньку дал указание отменить барханный вариант: «генерал» же случайно проведал об этом.

— Избави бог, никаких перемен из-за меня! Вместе со всеми еду, и кончено, — объявил он, сердясь и не желая слушать возражений.

Званые домашние обеды всегда немножко обременительны, зато какое удовольствие в таких вот степных импровизированных пирах! Ни излишней чопорности и щегольства хозяек, расставляющих посуду и извиняющихся за пирог, ни досадных опозданий гостей из главных. В степи все главные. Все гости и все хозяева. Пожалуйста, уха еще не закипела, а едоки в сборе, и аппетит у едоков отменный. Назаров сдержал обещание, успел к началу пиршества. А затем последовали новые явления, совершенно неожиданные.

Явление первое: председатель колхоза Аннадурды Мергенов. Не спрашивайте, как пронюхал он о пире в пустыне. Конечно же, не обошлось без Назарова: у него выведал все, по телефону. И — сюда, на собственной «Волге», без шофера, сам за рулем. От поселка вдоль барханного берега дорога плохая, Мергенов лодчонку сговорил; сейчас возле рощи поднялся из нее, словно дядька Черномор. Шагает, степенно поглаживает бороду, а вслед за ним волокут бочонок да два мешка прошлогодних медовых дынь, гранатов и еще невесть там чего. Таган обрадовался, вскочил, точно отца родного увидел после долгой разлуки. Каратаев повел себя иначе.

— А где жена, эй, хозяин? Прошу объяснить! — потребовал он, отвернувшись на минуту от костра. — Почему без жены? Нет, нет, с такими феодалами мы не водимся. Кругом — марш!

Тот, смеясь, уверял, что жена отказалась сопутствовать ему, не признавая его шоферских способностей: когда муж за рулем, она убеждена, что ее жизнь в опасности.

Явление второе: Меред Мурадов и Лев Костромской. Как бесы, выскочили они, запыленные, на рычащем мотоцикле.

— Ребята, что случилось? Да как вы отыскали нас? — удивился Таган, не проявляя к ним ни малейшего радушия. Вот так-то. А они гнали очертя голову, тряслись по бездорожью чуть не сотню километров. Больше никто их тут не знал, разве Каратаев мельком видел где-нибудь.

Каратаев и вывел их из неловкого положения, мигом приспособив к делу. Он заставил железнодорожников ломать и таскать саксаул для костра, и те радостно кинулась в рощу — с глаз долой и подальше от этой интеллигенции. И у них имелась в сумке некая снедь: консервы, редька, пучок лука и сыр, но, обескураженные приемом, ребята постеснялись развязать сумку. Левка сунул ее в куст. А позднее сумку едва не забыли.

Шуму много. Дети с гидроузла, увязавшиеся за родителями, играют в мяч со своей «вожатой» — тетей Олей, с которой они быстро сдружились; ребята постарше скрылись за дамбой — и вот уже возвращаются после купанья.

И весь этот майский день так наполнен, так светел! Отсюда, с песчаного плеса, видно, как вода по-особому заманчиво сверкает, переливается на солнце.

Скобелеву соорудили ложе из кошмы, и хотя гогот и шум тяготят, ничего не поделаешь: каждому свое. Первый тост за ним, за Сергеем Романовичем. Тостов, смеха и звона — хоть отбавляй. Мергенов, сам отродясь не пивший вина, привез такого, что магазинные марочные вина сразу померкли перед его самодельным напитком.

— Хорошо, что Баллыев, как его… Чарыяр не видит! — обращаясь к Тагану, заметил Скобелев, наблюдавший, с какой быстротой опорожняется бочонок.

Нарядные девочки с бантами в волосах и «вожатая» Ольга выжимают из гранатов сок в две пиалы: для Скобелева и для Мергенова. Николай Тимофеевич, довольный деятельностью комиссии и ухой, сыплет анекдотами, а Назаров, рассказывая о городской демонстрации, поджидает, когда его друг Акмурад освободится от поварских обязанностей. У Назарова к нему дело.

Наконец Каратаев поручил котлы Мереду с Левой, сел в круг, и сразу же — тост в его честь. Шутливый, быть может? Нет, очень даже серьезный. Назаров поздравляет друга. Тот слушает, вскидывает брови, растерянно оглядывается. Окружающие также с недоумением смотрят на секретаря райкома. Речь идет о «возрождении человека». Именно так секретарь и выразился — «возрождение». Речь идет о назначении Каратаева на новую должность, с чем его и хотелось бы поздравить пока в неофициальном порядке.

— Ясней, товарищ Назаров!

— За что же все-таки пьем? — осаждали секретаря райкома возгласами. Он пояснил. Министерство и партийная организация договорились — просить Акмурада Каратаева принять новый пост.

— Погоди, Мухаммед. Меня прогоняют с работы? В сторожа? Как тебя понять? — слегка побледнев и не сводя глаз с друга, спросил Каратаев.

— Я уже сказал: хочу поздравить друга от души. Ему предлагают вот на этом, с моей точки зрения самом важном, участке Каракумского канала пост начальника службы эксплуатации. В его ведении — дорогостоящие гидросооружения, мощные водовыпуски. Опыт и ум Акмурада здесь очень пригодятся. Уж кто-кто, а он сумеет с толком расходовать воду и обеспечивать урожай в новых совхозах. Мне приятно напомнить другу и об ответственности!.. Словом, за главного мираба республики!

— За мираба? Спасибо. Но кто же это за меня согласие давал? — Каратаев опять впился в Назарова жестким взглядом. Воцарилась тишина: люди, кажется, не дышали. — Ты-то, Мухаммед, друг из друзей, поинтересовался моим личным мнением?

— Вот оно! — провозгласил в ответ Назаров, живо и с замечательной непринужденностью, точно речь шла о пустяке. — Вот же оно, твое собственное, личное!..

Сперва он только хлопнул себя по карману, потом ловко вынул блокнот, а оттуда — сложенную вчетверо и чуть помятую бумажку. Никто, кроме них, не знал о заявлении, написанном тремя неделями раньше, с категорической просьбой начальника водхоза перевести его на должность мираба.

— Фью-ю! Ох, ребята, с ним трудно! С ним — нельзя! — присвистнул, уронил руки на кошму и совсем поник Каратаев. — Невозможно! — он указывал на «друга из друзей», а сам нервно подрагивал. Еще мгновение помедлил, никто не мешал ему собраться с духом, и тогда он, схватив пиалу с вином, поднял ее над головой.

— Ладно. Так кто со мной, товарищи?

— Пьем, — ответил ему Николай Тимофеевич. И остальные принялись чокаться с виновником тоста.

На дальнем краю кошмы негромко судачили уже о том, изменится ли оклад у начальника водхоза, и если изменится, то в какую сторону. Объездчики оценивали на глаз, строга ли, добра ли будет их новая власть; Сергей Романович дохлебнул гранатовый сок и заметил вполголоса:

— Зря шумим, товарищи. Начальство-то менять проще простого, тут все мы взаимозаменяемы, а вот дельного пастуха или топографа иной раз днем с огнем не сыщешь.

Перемещения, как мог заключить из слов секретаря райкома Каратаев, следовало ожидать в ближайшие дни. Оклад, кстати, не уменьшался, титул не становился менее внушительным. Но по своим обязанностям «главный мираб республики» сильно смахивал на главного объездчика, что понимали, конечно, все. Таган сидел нахохлившись, закусив губу, и никак не выражал своего отношения к происходящему, точно был посторонним.

— Тебя совсем не слышно, Таган Мурадович, — напомнил ему Каратаев с едва уловимой грустью в голосе. Ведь сейчас любое слово для него имело значение.

— К чему слова! — резко тряхнув чубом, ответил Таган и пристальным взглядом смерил своего учителя.

— Хочу твоего слова, — настаивал тот.

— Тогда — моя просьба, Акмурад-ага, мой учитель. Я до смерти обязан…

— Ну-ка давай без дипломатии! — поморщился Каратаев. — Аллах разберет, кто кому теперь и чем обязан, кто кого благодарить должен.

— Вы затыкаете мне рот! — возмутился Таган и озорно сверкнул глазами. — Я просить хочу.

— О чем? Ну — о чем? — торопил Акмурад, теряя терпение.

— Здесь такие места, Акмурад-ага! Раздолье, край будущего. Опытный, достойный начальник… А по штату, я знаю, по штату в вашей службе есть вакантные должности инженеров, — подводил основу под свою просьбу Таган и затем выпалил сразу: — Возьмите меня к себе инженером!

— Не возьму. Ни за что! — с жаром заявил Каратаев. Все смотрели на него, и он добавил: — Не возьму, бюрократ несчастный! Молотобойцем — хочешь? У нас есть мастерские у пристани, есть кузница. Молотобойцем возьму. Ясно? — Каратаев ощерился, довольный своим ответом, и начал деловито наливать вино, причем первую пиалу роскошным жестом вручил Тагану. Многим известно было, как в колхозе имени Ленина он пробовал силы у наковальни и просился в молотобойцы. Шутка особенно позабавила Мергенова.

— Плохи твои дела, сынок, — сказал он Тагану. — По нынешним временам, ни одну девушку за тебя не отдадут. А кто по ошибке пойдет — наплачется. Какой же это мужчина, гляди-ка, в молотобойцы толкнулся — не берут. Говорят: инженеры нужны. В инженеры хотел — нет, молотобойцы, слышь, требуются. Бедная твоя голова!

— Сдаюсь, сдаюсь. — Таган воздел руки, затем встал с ковра, чтобы размять ноги, затекшие от долгого сидения. — Кто со мной на речку, друзья? — предложил он, и тотчас же трое молодых объездчиков, топограф Чарыев и братья-железнодорожники отправились вместе с ним из дамбу.

Взобравшись на борт, курили, и непринужденно болтали. «Чах-пах» покачивало волной, вдали виднелись вздернутые над песками хоботы экскаваторов. Маячили контуры заводика с эстакадой — там строится запасной гидроузел, который завтра с утра комиссия будет обследовать. Некоторое время Таган стоял отдельно от ребят; те балагурили за его спиной. Ребята навеселе, и он не отвечает, когда к нему обращаются. Костромской не прочь поспорить как в тот раз.

— Нет, вы не правы были тогда! — Понятно, у него что-то заготовлено. — Не правы насчет девчат. А особенно насчет нее, матушки пустыни. В статьях и стихах она давным-давно стала садом, а она, извиняюсь, как стояла, так и стоит к нам задом.

— Я не прав, ты не прав, а вот он прав! — ткнул вниз пальцем Таган, показывая на страшноватый, когда глядишь с утлого суденышка, движущийся массив воды.

— Доказать надо.

— Докажу.

— Попросил бы.

Секунду-другую Таган смотрит не мигая, затем спокойно, точно на борцовской тренировке, берет Леву под грудь, поднимает и плавным броском кидает в воду. Там внизу, слышно слабое бульканье, слабый всхлип, а здесь у ребят переполох.

Двое объездчиков, не мешкая, устремляются к лодке, заводят мотор и отталкиваются веслом. Топограф Чарыев спрашивает, умеет ли этот рыжий плавать. Вопрос остается без ответа. Меред срывает с себя рубашку, брюки — пуговицы скатываются в воду, — и вот сам он в канале. Течение сильное. Лева путается с мокрыми волосами, залепившими ему лицо, но Меред так и не успевает догнать друга. У песчаного закрайка, шагах в пятидесяти от полуглиссера, они почти разом вылезают из воды, стоят и о чем-то переговариваются. Лева скинул обувь, стягивает штаны, а Меред не снимая отжимает трусики.

Объездчики, зря заводившие мотор, вернулись и отвели лодку к причалу. Все опять на суденышке; железнодорожники, робко ступая по трапу босыми ногами, пробираются сюда же. Вид у них такой — дескать, лучше бы не показываться, еще на смех поднимут.

— Я же знал, что это настоящий пловец, — успокаивал объездчиков Таган, хотя вовсе и не подозревал в Левке ничего подобного и не мог бы сейчас ответить даже самому себе, как все получилось.

— По сто граммов пловцам — и шабаш! — деловито предложил топограф Чарыев, но ему возразили. Вода теплая и выделять купальщиков не стоит, если по сто — то уж всем. Таган не участвовал в разговоре. Отозвал в сторонку и спросил Мереда:

— Мотоцикл в порядке?

— Мой? Зачем тебе? У вас же своего транспорта полно. — Он хотел выговорить старшему брату за нелепую проделку, но до этого просто очередь не дошла. Старший взял у него ключ, посоветовал пловцам сушиться как следует и всем пожелал счастливо погулять. Сам он был намерен проехаться недалеко на мотоцикле. Спрыгнул с трапа на дамбу и размашисто зашагал, насвистывая беспечно.

Глава двадцать пятая

Будто условились заранее: Ольга отошла от людей при его появлении. Он выволок из-под куста мотоцикл, включил зажигание, сел, и она вспрыгнула к нему за спину. Все словно разумелось само собой.

Отъехав километров на семь, остановились у серых холмов. Канал бесшумно бежал внизу, и отсюда четко просматривалась плавная излучина в его течении. Мотор утих. Они постояли, любуясь противоположным берегом и ничего не говоря; затем Таган повел мотоцикл за насыпную дамбу и оставил там.

— Тебе хорошо? — спросил он, вернувшись к Ольге.

— Да, — сказала она.

— Мы заговорщики?

— Ну а кто же еще!

По крутому откосу поднялись на возвышенность, выбрали место над потоком и пустыней. И что-то тревожное мерещилось в мареве, в этих складками спадающих к югу барханных грядах. И была отгороженность от всего, кроме неба.

— Заговорщики, — пробубнил опять Таган, от душевного напряжения не умея найти слова. Ольга только вскинула брови и, увязая в песке, оперлась на его руку. Но подъем уже кончился. Она пожаловалась на песок, набившийся в туфли. Вытряхнули песок. Таган бросил под ноги газеты, случайно оказавшиеся в кармане.

Сели, и сразу стало жарко: ни воды, ни саксаула вблизи не было, только редкие серо-зеленые стебли многолетней травы.

Таган сиял свою белую рубаху и привязал ее к кусту черкеза, загородив Ольгу от солнца.

— А вы?.. А ты? — забеспокоилась она.

Ей очень шло бледно-розовое с короткими рукавами платье, сшитое к празднику. За весну у нее здорово загорели руки.

— Ай, мне все равно. Не думай обо мне, — с какой-то мрачноватой отрешенностью сказал он.

— Не думать о тебе — смешно! А чем бы я тогда занималась? Вот смешно!..

— Я тебя люблю! Я люблю тебя! — громко сказал Таган, совсем не слыша ее слов. — Ни о ком, ни о чем, кроме тебя, не думаю, и ты знай об этом. У меня в жизни — только тебя любить. Не знаю, как сказать, и по-русски не знаю, и по-туркменски… Работу забыть могу, родных забыть. Будто грех на себя взял и… не знаю, как сказать! — Он не смотрел и не касался ее, как виноватый сидел поодаль, странно вытянув шею.

— Как сказать? А вот и сказано, Таган… А мне, разве мне легче? — Ольга повернулась к нему лицом. — Оба мы глупые-преглупые, я и совсем глупая, такой еще и не найдешь, так далеко от дома, так далеко… — бессвязно и еле внятно повторяла она, и Таган даже не заметил, когда она умолкла.

Было тихо, прошло неизвестно сколько времени. Ольга упала на песок и заплакала. Сквозь всхлипывания прорывались слова: должно быть, мать и отца призывала на помощь, и это становилось тягостным.

Никто не слышал и не видел их. Таган на коленях подполз, бережно отнял от песка ее голову, прижался к лицу, стал целовать, не помня себя.

— Прости, пожалуйста, прости, — сказал наконец Таган и, сильно оттолкнувшись руками, вскочил, а она ещё сидела несколько минут, лишь изредка печально, совсем по-бабьи, качала головой.

— Вот тебе и заговорщики…

Сколько они здесь — час или три час? Майский день еще не кончился. Солнце пекло вовсю с той стороны, куда бежал поток, рябивший в глазах.

Таган нарвал жесткой травы, и, стоя на траве у берега, они долго умывались. Изредка по воде доносился машинный гул, объездчики запускали мотор.

— Нас там ругают, — сказала Ольга.

— Пусть. Зачем о них думать? — ответил Таган. — Я буду думать только о тебе. Помнишь, из театра ночью по снегу шли? Я тогда хотел сказать все, а потом — в поезде и дома — ругал себя за то, что не сказал.

— Ну тебя! Скажи, кто у нас будет на свадьбе?

— Много или мало назвать?

— Много.

— Во-первых, все самые лучшие люди. Во-вторых, остальной мир: звезды, птицы, дедушкины кони, ну и конечно, белые верблюдицы под ковровыми попонами. И семь «чах-пахов». Ты не против «чах-пахов»? Ты уже причесалась?

— И я так думала, не веришь? Честное слово! — уверяла Ольга.

— И реки. Самодельные реки. Вот как эта. И которые еще краше и сильнее ее. Какие ты захочешь. Когда реки будут петь, ну, в честь этого… не все поймут, а мы с тобой поймем, вот как сейчас я понимаю ее язык. Я болтаю чепуху, не сердись, пожалуйста. Тебе не холодно? Прости, тебе не жарко?

— Поцелуй меня, и нам надо торопиться. Ой, нас ругают! Идем, идем! Видишь, я оцарапала руку. Мы претворимся: упали с мотоцикла.

— Мотоцикл буксовал на повороте, застрял в песке, мы едва вытащили несчастную Мередкину машину. Черт побери этот Мередкин мотоцикл, хоть он, я уверен, ничем не хуже ахалтекинской лошади. Все-таки черт побери его, правда! Я б закинул его в канал, жаль только… он счастливый!

Их никто не ждал, и о них никто не тревожился. Тревога была по иному поводу. Со Скобелевым беда: опять у него сердечный приступ; уже отправили в город. На полуглиссере с больным послали провожатую — медсестру из поселка.

Печальная новость. Ольга не удержалась — сразу в слезы. Ей самой надо бы ехать с Сергеем Романовичем, ведь в городе у него нет близких. Каратаев возразил, что все равно больной не согласился бы: «Лугина в какой-то мере заменит меня», — это его собственные слова. Кстати, Сергей Романович отверг и других, желавших ехать и помогать ему. Состояние же у старика в самом деле неважное, но — и не подступись, добавил Каратаев. Горе с такими рыцарями, бравируют самообладанием.

Девочки обрадовались возвращению Ольги, одолевают вопросами: куда ездила, чем оцарапала руку? Действительно, выше локтя красовалась ярчайшая полоса, и, кажется, даже кровь сочилась. Надо было обманывать маленьких подружек: на крутом повороте упала с мотоцикла и содрала кожу о корень колючки. Это еще что: едва в канал не свалилась!

На кошме дремал Николай Тимофеевич, а рядом мужчины философствовали за зеленым чаем. Молодежь близ котла образовала свой кружок. Каратаев установил лимит на вино, бочонок держал при себе, но ребята изыскали резерв — просто-напросто вытащили из куста сумку железнодорожников. Таган подозвал Костромского, сказал ему:

— Лева, за мной долг. Я нехорошо поступил, прости… Можешь простить меня?

— Ерунда, ерунда, — замахал руками Костромской. — А вообще-то, знаешь, я ведь не персидская княжна.

— Вот именно. И я хочу снять с себя вину, — заявил Таган. — Ты мог бы сейчас, при всех, скинуть меня в воду? Правда, Лева: хочешь, позовем людей? Согласен?

— Чудак человек! Помимо всего прочего, при своем весе мне ни за что не поднять этот центнер. — Костромской дерзко ткнул Тагана кулаком в грудь.

— Не обязательно поднимать, толкнуть вот так, в одежде, с документами в кармане, — держался Таган своей ереси.

— Нет и нет! Инцидент исчерпан.

— Тогда мировую, идет? Мир на вечные времена!

К ним подсел младший Мурадов, беседовали втроем. Старший заметил самокритично: сегодня он так бессовестно вел себя, но пусть ребята поймут: бывают дни, бывают в жизни обстоятельства.

— Смертельные! — уточнил Лева и попал в точку.

— Молодец, — польстил ему Таган и отправился к философствующим на кошме под саксауловым кустом.

— Н-да, — вздохнул Каратаев и сощурился устало, не глядя ни на кого. — Такие солдаты на поле боя… не то что наш брат. Вот так дойдешь до точки, и хоть с обрыва — в омут головой…

— Ого! В омут головой — это неплохо! Это цирк! А впрочем, цирковые номера сегодня, кажется, уже были. — Назаров метнул взгляд в сторону Тагана; тот пропустил насмешку мимо ушей, он явно намеревался возразить своему учителю.

— Время, что ли, такое: в жар и в холод тебя бросает, — угрюмо философствовал Каратаев. — Вроде бы хозяин эпохи, открыватель вселенной, а вдруг в собственном доме словно без прописки, словно без адреса оказываешься.

— Вы на редкость удачно выразились — адрес! — обрадовался, точно находке, Таган. — В нем-то и суть. Полным-полно их, всевозможных адресов, но есть главный — адрес времени. Завладели им — и прекрасно! Но как прописываемся мы в своем, нам отведенном времени, вот в чем суть.

— Хов, Мухаммед, гляди, как ребята закручивают, — заметил секретарю райкома старик Мергенов. Он встряхнул при этом рукавами халата и добавил: — Только неловко малость; о самом-то главном не стоит кричать. Так нас учили.

— Почему же, если мысль стоящая… — рассудил Назаров и, не желая углубляться в полемику, внес предложение продолжить разговор на обратном пути.

Объявлено: через полчаса все отчаливают в поселок. Засветло надо прибраться, а завтра с рассветом снова замеры и ходьба по дамбам.

Таган, издали глядел на Ольгу, и мысли роились у него в голове. О ней и об ашхабадской квартире, о новых плотинах на Аму-Дарье и почему-то об Айнабат, которую следовало сегодня привезти сюда, хотя это вовсе и не Таганова забота.

Примечания

1

Джар — степной овраг, прорытый паводком.

2

Меджевур — хранитесь святых мест.

3

Башлык — председатель.

4

Мазар — кладбище.

5

Тунче — жестяной кувшинчик-кипятильник.

6

Хыдыр Ильяс — Илья-пророк.

7

Хошар — общественные работы на оросительных каналах.

8

Чарыки — грубая крестьянская обувь из сыромятной кожи.

9

Нер — порода верблюдов.

10

Ага — старший.

Content

Александр Иванович Аборский
Год веселых речек

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Примечания