Алексей Макеев, Николай Леонов

Обойма ненависти

День был по-летнему теплый. И несмотря на то, что на часах было всего половина седьмого утра, в приоткрытое окно уже тянуло теплыми запахами начала осени. Александра Лукьянова любила именно начало осени. Небо день ото дня становилось все глубже и прозрачнее. Воздух наполнялся пряными и томными запахами увядания. Она даже с нетерпением ждала, когда листья на ее любимой березке начнут золотиться.

Эту березу оставили на участке по ее настоянию, хотя приглашенный мужем ландшафтный дизайнер и пытался отговорить заказчиков. Саша понимала, что молодой и настырный «специалист» ничего индивидуального для их с Михаилом загородного дома не изобрел. Наверняка содрал с чьего-то проекта идею и наложил на конфигурацию участка Лукьяновых. А может, это был и его проект, только он применял его часто. Подозрительно быстро все подготовил и представил на рассмотрение заказчика.

Иными словами, Александре Лукьяновой вид участка не нравился. На ее взгляд, дизайн был каким-то шаблонным, почти казенным, без индивидуальности. Как у всех. Молодая женщина не отдавала себе отчета, что недовольство загородным домом лежит гораздо глубже, чем ей казалось. Она еще только начинала ощущать, что атмосфера в их семье неуловимо меняется. Внешне все было как и все эти годы, но улетучивалось какое-то душевное единение. Иногда Саше казалось, что она придирается к мужу, которому приходится очень много работать. Ведь она, занятая лишь воспитанием дочери, выпала из динамики мира большого города. Может, просто засиделась дома.

Надо было вставать, поднимать дочь и собирать ее в школу. Александра опять ощутила то непонятное волнение, которое ее одолевало вот уже третий день. Дочь Оля идет во второй класс, а мать волнуется так, будто это «первый звонок» в жизни девочки. Все ведь приготовлено еще с вечера. И плиссированная темно-синяя юбочка наглажена, и блузка с бантом. И цветы она поставила в воду еще вчера. Не замерзнет ли Оля в одной блузке? Нет, она же на машине ее повезет, и обратно тоже. Да и тепло сегодня. Только вот что-то щемит в груди…

Саша Лукьянова отбросила одеяло и спустила ноги на пол. Все, некогда рыться в своем самочувствии, пора дочку поднимать.

И начались привычные еще с прошлого учебного года хлопоты. Умывание, завтрак с обязательным стаканом натурального сока. Потом проверка ранца – все ли собрано. Потом веселая болтовня дочери про свой класс, новую подружку, про дурака Олега, который никогда не завязывает шнурки. «Они у него, наверное, развязываются?» – «Все равно дурак! Как маленький, не научился шнурки завязывать. А Елена Сергеевна у нас такая красивая! Ни у одного класса нет такой красивой учительницы». Дочь щебетала, пока Саша заплетала ее косу с бантом. И привычно крутила головой, мешая матери.

Потом они, держась за руки, спускались по ступеням к машине и весело щурились на утреннее солнце. С этой стороны дома у Лукьяновых было красиво. Выложенная двухцветными тротуарными плитками площадка перед домом для машин, расходящиеся в стороны подросшие и впервые подстриженные неделю назад газоны. И альпийская горка с ручейком и мостиком, и чаша бассейна с бетонными краями, которые весной будут застелены искусственным синтетическим покрытием, имитирующим газонную траву. Это задний двор пока еще выглядел неприглядно. Там красовался большой гараж на две машины, но без полов. Такого же красного кирпича хозблок с насосным оборудованием и автоматической поливной системой. В остальном территория было еще не облагорожена. Лукьяновы решили оставить до весны устройство патио и детской площадки для Оленьки.

Александра подвела дочь к машине и привычно нажала кнопку на брелоке. Дважды пикнула сигнализация, и выскочили из гнезд штырьки дверных запоров. Блаженное чувство! Эту машину – белый новенький «Понтиак» американской сборки – Михаил подарил ей прошлым летом. Саша закончила автошколу, уверенно сдала все экзамены и впервые выехала в город за рулем своей машины. Своей! Сама! Правда, первые несколько дней рядом сидел муж. Но потом он убедился, что Саше свойствен здоровый страх, что ездит она осторожно, тормозит заранее и не резко, не лихачит. И в тот памятный август она стала выезжать одна. Несмотря на занятость мужа на работе, она обязательно ему звонила после каждой поездки. Все хорошо, без приключений. Правда, попался один урод, который подрезал ее на перекрестке, рванув из правого ряда прямо перед капотом в левый поворот.

Машина была нужна Саше, чтобы возить Олю в школу в Москву из загородного поселка. Была у Лукьяновых и городская квартира, но после того, как выстроили загородный дом, бывать там стали редко. Подумывали сделать там ремонт и подарить дочери на совершеннолетие. В загородный дом «ухались» страшные суммы денег, как в прорву. Благо, гостинично-ресторанный бизнес мужа шел успешно, потому что на чиновничьи его доходы такого строительства они бы не потянули.

Олю в прошлом году определили в частную школу. Там дочь проводила время до пяти часов вечера. С утра – уроки с непременным вторым завтраком, калорийный обед, развивающие мероприятия. Дважды в неделю экскурсии. После обеда – приготовление домашнего задания, игры, спортивные занятия, полдник.

Сегодня Саша не стала ждать окончания торжественной части открытия учебного года. Утром мог позвонить муж и сказать, во сколько должна была прийти новая домработница. Разговаривать за рулем по мобильному телефону Лукьянова пока не рисковала и хотела в этот момент быть уже дома.

Свернув в переулке к воротам своего дома, она вышла из машины, приложила магнитный ключ и дождалась, пока отползет в сторону воротное полотно. Калитку она тоже отперла, чтобы не бегать потом и не встречать у ворот домработницу.

– Саша! – послышался сбоку из-за кирпичного забора женский голос.

– Вероничка! Привет! – отозвалась Лукьянова. – Я сейчас.

Эту калитку сделали в заборе сразу. Саша еще в начале строительства дома как-то сдружилась с соседкой – молодой генеральшей Вероникой Завадской. Женщины ходили друг к другу через нее в гости, обсуждали свои женские вопросы, обменивались семенами цветов, рецептами. И еще тысяча причин была у женщин одного круга, чтобы встречаться и что-то обсуждать. Одна беда – мужья у них не очень сходились между собой. У Завадского был свой круг, чисто военный, у Лукьянова свой – чиновники и бизнесмены.

Саша открыла калитку. Вероника была в домашнем халате и с мокрыми волосами.

– Привет, Вероничка! Ты чего такая всклоченная?

– Ты не представляешь себе, подруга! – возмущенно заявила соседка. – Я два часа как дура просидела у стилиста. Мы только цвет почти час выбирали – и вот, полюбуйся.

– Мокрые волосы всегда выглядят не так, как сухие. А что же ты там, не видела, что за цвет? По-моему, ничего, темненькие.

– Мне обещали с темно-каштановым отливом, – капризно надула губы Вероника. – Надо менять салон! Слушай, Саш, а ты в какой ходишь? Ты прямо конфетка.

– В «Гармонию».

– А где это? Дай телефон.

– Заходи, – предложила Лукьянова, посторонившись.

– Я тут подожду, Саш, – лениво махнула рукой соседка и томно улыбнулась. – У меня шезлонг новый, я еще его толком не обсидела и не облежала.

– Ладно, облеживай свой шезлонг. Я сейчас принесу. У меня где-то визитка «Гармонии» была.

Не закрывая калитки, Лукьянова повернулась и пошла к дому. Уже около ступеней она услышала, как на заднем дворе что-то упало. «Собака, что ли, забежала?» – подумала женщина. Она обогнула дом и стала искать глазами источник шума. Двор был пуст. Та же стопка привезенного кирпича у задних ворот, куча песка, лопата у калитки, гора щебня. Может, у лестницы в полуподвал, где котел? Лукьянова двинулась в сторону низкого входа с козырьком, и тут спину под левой лопаткой рвануло огнем. Женщина пошатнулась, хватая воздух широко открытым ртом. Еще два тупых удара толкнули ее в спину, заливая грудную клетку диким пламенем. Потом в глазах пропала резкость, дом поплыл в сторону, а перед лицом появилась земля…

* * *

О том, что у него день рождения, Гуров вспомнил сразу же, как только отступил сон и явь стала наполнять его сознание звуками автомобильных моторов за окном, запахом кофе с кухни и бормотанием телевизора. Маша уже встала.

Гуров с удовольствием потянулся под одеялом и повернулся на бок, уткнувшись лбом в подушку жены. От подушки приятно и знакомо пахло ее теплом, ее шампунем и немного ее лаком для волос. Подушка была уже холодной, значит, Маша встала давно. О, сладкий миг! Но и ты должен пройти. Потому что впереди другой миг – ежегодного ритуала утреннего поздравления. И хотя каждый знал досконально, как все будет происходить, будь то день рождения его, Льва Ивановича, или день рождения его жены, Маши, спектакль разыгрывался. Лев Иванович всегда узнавал, какой она собиралась сделать ему подарок. И всегда в соответствии с ритуалом разыгрывал удивление и радость. Впрочем, он не исключал, что и Маша, при ее-то профессии, тоже играла несказанное удивление. Но соблюдение ритуала – дело святое.

Как обычно, дверь в спальню неслышно отворилась. И каждый раз казалось, что Маша каким-то невероятным чутьем поняла, что Лева проснулся. Хотя желчный рассудок матерого сыщика тут же все портил, напоминая, что у жены перед глазами часы и она знает, во сколько нужно будить мужа. Тихо прошелестят шаги, звякнут по багетке колечки, и шторы распахнутся во всю ширь окна. И в спальню, наполненную теплом и уютом предутреннего сна, хлынет солнечный свет. Иногда, правда, врывался шум дождя и по причине отсутствия солнечного света зажигалась люстра. Но такое бывало редко. Обычно в день рождения Гурова погода баловала именинника солнцем.

Льву Ивановичу вдруг нестерпимо захотелось сегодня сломать все стереотипы. Он откинул одеяло и бодро уселся на кровати. На большее бодрости у него не хватило, и он снова сладко потянулся.

В такой позе Маша его и застала, неожиданно и тихо приоткрыв дверь.

– Ух, как сладенько! – нежным голосом умилилась жена. – Именинник наш проснулся.

Быстро подбежав, она заскочила с ногами на кровать и чмокнула мужа в щеку.

– С днем рождения! Ой, какой колючий… А мы это дело поправим!

Маша подошла к платяному шкафу, порылась в нем и извлекла коробку, обернутую блестящей подарочной бумагой и перевязанную ленточкой с бантиком.

– Муж должен быть гладеньким…

– Как поросенок, – продолжил Гуров мысль, с улыбкой принимая подарок.

– Поросенок, к вашему сведению, щетинистый и колючий.

– Я буду гладкий поросенок, – пообещал Гуров, разворачивая коробку.

Он прекрасно знал, что Маша напрягла его друга и напарника Стаса Крячко и затащила в магазин для квалифицированного выбора подарка. И выбрали они наверняка бритву. Потому что старая бритва Гурова уже не держала зарядку и ее приходилось заряжать каждый день. В условиях частых командировок это было не очень удобно. Так и есть – навороченный «Филипс» с самоочищающимися головками.

Гуров быстро позавтракал, собрался, побрившись новой бритвой, и, чмокнув Машу в щеку, убежал на работу. У жены откровенно закрывались глаза. Вчера у нее был спектакль, и возвращалась она в такие дни из театра далеко за полночь. Сейчас опять завалится на кровать.

Поздравлять и жать руку коллеги начали еще на улице. Уже в коридоре Гурова оглушила дудка футбольных болельщиков. Довольный произведенным эффектом, Крячко громогласно объявил, что виновник торжества наконец явился, и полез обниматься. На шум собралось человек шесть оперативников, которые, толкаясь и перебивая друг друга, лезли хлопать по плечам и снова жать руки.

– В ознаменование двух знаменательных дат, простите за тавтологию, – торжественно произнес и поклонился публике Крячко, – мы хотим приподнести имениннику наш скромный и памятный подарок!

С этими словами Стас извлек из стола пакет и протянул его Гурову. Лев Иванович боязливо принял подарок. От изобретательного и неугомонного Крячко можно было ожидать любого сюрприза.

– А какая вторая знаменательная дата? – поинтересовался Лев Иванович, взвешивая пакет в руке. Кирпича там явно не было.

– Вторая? – изумился Крячко. – Так день рождения же у тебя сегодня! Я не перестаю удивляться Гурову. Как он при такой рассеянности смог…

– Ладно, ладно, – рассмеялся Гуров, поняв, что снова попался на очередную хохму Стаса. – А первая знаменательная дата?

– Вот я и говорю, – мгновенно среагировал Крячко, – при рассеянности полковника Гурова, который не помнит, что по четвергам у нас спортдень, нам ничего не оставалось, как взять и напомнить об этом самим подарком, который обязан не только сегодня, но и ежечетвергно напоминать нашему коллеге…

Громкий хохот тех, кто не был в курсе, заглушил словоблудие Стаса. Гуров держал перед собой развернутую серо-синюю футболку, на которую методом какой-то там печати было нанесено изображение полковничьих погон и форменного галстука. Как и следовало ожидать, спортивные трусы комплекта были с офицерскими лампасами и изображением кобуры справа от поясницы.

Естественно, посыпались шутки и комментарии. Прошлись по возможному аналогичному варианту ночной пижамы и вообще необходимости сходить в салон тату, для увековечивания данных атрибутов прямо на теле. Крячко тут же опроверг эти поползновения намеком, что папа именинника дослужился до генерал-лейтенанта, поэтому не следует ограничивать перспектив карьерного роста. Делать дорогие подарки в главке было принято лишь юбилярам, по круглым датам. Тогда начальство выделяло некую сумму, сослуживцы добавляли, и торжество проходило по полной программе. То есть с накрыванием стола. В иные даты обычно дарили что-нибудь памятное, больше для веселья и поднятия настроения. Наибольшей изобретательностью отличался Крячко, к которому бегала половина сотрудников за советом.

Гомоня и посмеиваясь, оперативники потянулись наконец в коридор. На утреннюю планерку опаздывать было не принято.

– Ну, именинник, дай пожму руку! – вышел из-за стола генерал Орлов. – Поздравляю, присоединяюсь.

Около одиннадцати, когда Крячко уже уехал работать по своему плану, а Гуров сидел за бумагами, зазвонил внутренний телефон. Орлов пригласил Гурова зайти к нему срочно. Сыщик давно изучил все интонации голоса своего начальника. Прозвучавшая сейчас означала, что случилось нечто неприятное. Преступление – всегда штука неприятная, но сыщики к этому привыкли по роду своей работы. А вот когда случается нечто, после чего следует звонок сверху и когда голос сверху интересуется ходом розыска и просит (или рекомендует, что гораздо неприятнее) сделать все возможное и невозможное по раскрытию данного дела, потому что… Преступления разные, а вот эти «потому что» всегда одинаковые. Потому что это наш долг, потому что подняли руку на власть, на человека, который так много делает или сделал, который… и так далее и тому подобное.

– Юрово знаешь? – без всяких предисловий задал вопрос Орлов, когда Гуров вошел к нему в кабинет.

– Коттеджный поселок, – ответил сыщик, вглядываясь в лицо Орлова и пытаясь понять степень грозящих лично Петру Николаевичу неприятностей. В том, что звонок сверху уже был, можно не сомневаться. – Не Рублевка, конечно, но можно назвать его и элитным. Большое ЧП?

– В загородном доме час назад обнаружено тело женщины со следами огнестрельных ранений.

– Ясно, – кивнул Гуров. – А муж большая «шишка»…

– Почему обязательно шишка? – недовольно осведомился Петр Николаевич, но без большого энтузиазма. Кажется, Гуров не ошибся. – Убийство – это по нашей линии.

Гуров не стал возражать, решив, что начальству самому виднее, как все объяснить. Поселок Юрово на Машкинском шоссе недалеко от Ленинградки – это зона Киреева и Петухова. С молодым лейтенантом Петуховым Гурову работать приходилось. Толковый паренек, но опыта у него мало. Майор Киреев в МУРе уже лет пять, но человек он, при всей своей основательности, медлительный и флегматичный. И очень любит спорить с начальством. И очень не любит, когда его торопят. Орлов с этим мирится, но в таком деле возможны контакты сыщика и с кем-то сверху. Ох и наслушается Петр Николаевич, доведись кому из министерства встретиться с Киреевым и попытайся кто из них пошевелить майора. Да и дело пахнет, похоже, не заурядным убийством на бытовом уровне.

Но, опять же, это дело МУРа. Почему Петр решил подключить сотрудников возглавляемого им Главного управления уголовного розыска МВД? Значит, опять политика внутри министерства.

– Убита некая Александра Лукьянова…

– А кто муж? – тут же поинтересовался Гуров.

– Лукьянов Михаил Александрович, второе лицо Северо-Западного округа. Супруга убита тремя выстрелами в спину. Имеет место проникновение в дом. Сейчас там работают эксперты.

– Муж наверняка еще и бизнесом занимается?

– Давай не будем гадать на кофейной гуще, – не столько сделал замечание, сколько попросил Орлов. – На месте работает группа. Найдешь опера – капитана Сузикова. Подключайся.

– Сузиков? – удивился Гуров. – Такого в МУРе я не знаю. Из новеньких?

– Заодно и выяснишь.

– Крячко…

– Позвони и введи в курс дела. Утром я разгружу вас с ним от части дел.

– Спасибо, – улыбнулся Гуров. Такие подарки начальство делает нечасто. В исключительных случаях. Лишний повод думать о важности этого дела.

– Должен будешь, – скупо усмехнулся Орлов. – Возьми оперативную машину.

Спускаясь по лестнице во двор, Гуров попытался составить первое впечатление исходя из имевшейся информации. Заставят гнать дело – неизбежно. Стрельба в загородном поселке, где имеют дома солидные люди, – значит, стреляли с глушителем. Значит, преднамеренное убийство. Три выстрела – для киллера многовато, хотя все зависит от обстоятельств. Например, он ее подкарауливал, а на него бросилась дворовая собачонка. Женщина могла обернуться, поэтому пришлось стрелять навскидку, а собака мешала целиться. Если киллер – то заказное. Если ограбление, значит, дом пасли, примеривались. Могут быть аналоги. Муж чиновник, бизнес имеет. Не наказание ли за несговорчивость? Или предупреждение от конкурентов…

Необходимости, а тем более пользы в этих рассуждениях не было никакой. Просто мозг привычно стал прокручивать возможное развитие событий исходя из обстоятельств. Скорее всего, эти мысли в голове сыщика можно было назвать разминкой перед предстоящим соревнованием с преступником. Тот пытается все предусмотреть и скрыть свое участие. Сыщик пытается найти то, чего преступник не предусмотрел. То, что поможет определить преступника и изобличить его. И вот так всю жизнь. Только иногда эти «соревнования» попадают в рамки «показательных выступлений». Это когда дело на контроле «вверху» или когда на оперативников давят иные инстанции. Тут себя и начинаешь чувствовать, как на стадионе перед трибунами. Все на тебя смотрят, все тебя оценивают, каждый твой шаг. Даже те, кто в этом «виде спорта» ничего не понимает. Тот, кто не понимает, больше всего и давит.

* * *

Межшкольные соревнования по волейболу заканчивались вместе с короткими зимними каникулами. Последняя игра ничего уже не могла изменить в рейтинге. Команда мальчиков 1024-й школы выходила на первое место.

Антон Филиппов поймал мяч, брошенный ему со стороны противников. Дважды стукнув его об пол, он привычно нашел безымянным пальцем точку ниппеля, покрутил мяч вокруг своей оси. На задней линии противников стоят два слабых игрока. Они только что бездарно не взяли мяч с его подачи, понадеявшись друг на друга. Антон решил, что снова стоит наказать их. Мяч взлетел над головой, короткий удар основанием ладони. Команда противников шевельнулась на своих местах, пытаясь определить точку падения. Мяч взлетел по высокой дуге и пошел в конец площадки. Оп! Левый игрок присел, рассчитывая, что мяч улетит за границу площадки. Как бы не так! Мяч аккуратно ударился в игровое поле почти на линии. Лопухи!

Антону нравилось играть в волейбол, потому что у него это получалось. Особенно хорошо у него удавались подачи. Внутри все млело, когда он вот только что слышал, как девчонки из местной школы пискнули обреченно:

– Опять «десятый» подает!

Еще бы. Три подачи, и каждый раз он «воткнул» по мячу. Любил Антон, когда его хвалили.

Хлопнув небрежно по рукам своих пацанов, Антон со своим закадычным другом Мишкой Лукьяновым отправился домой. Разгоряченные игрой, переполненные впечатлениями, мальчишки решили, что лучше всего пройтись по морозцу пешком.

– Разнесли мы их в пух и прах! – довольно заговорил Антон. – Местные заметили, как я встаю на подачу, так все, собирай мячи.

– Ладно, мы тоже не без дела стояли, – пихнул друга локтем Мишка. – Если бы мы в поле лопухались, то грош цена твоим подачам. Только три подачи и проиграли!

– Ну, вообще-то да, – вынужден был согласиться Антон.

– Да не «вообще-то», а точно. Главное – тактика в игре. Ты вот на подаче хорошо играешь, а на розыгрыше слабоват. Надо везде уровень иметь.

– Кто бы говорил, – ехидно заметил уязвленный Антон. – Что же ты больше одного мяча никогда не подаешь?

– Между прочим, для современного волейбола подача такой роли уже не играет. Уровень вида спорта стал выше. Лет тридцать назад японские команды на подачах вылезали, тогда это было в новинку. А сейчас все научились и подавать, и брать любые подачи. Теперь в игре главное – тактика, розыгрыш мяча. Борьба тактик, борьба комбинаций…

– И это, по-твоему, красивая игра? – усмехнулся Антон. – Тысяча обманных прыжков, обманных ударов… Красиво, когда бьешь, а твой мяч взять не могут.

– Не могут олухи, которые сегодня с нами играли, – снисходительно ответил Мишка. – А чуть посерьезнее противник – и грош цена твоим подачам.

– Что ты заладил – «грош цена» да «грош цена»? – начал злиться Антон.

– Да ладно, что ты! – примирительно засмеялся Мишка и толкнул друга на накатанную ледяную дорожку на тротуаре. – Это я так. Объясняю просто, чтобы не сильно обольщался.

В этом был весь Мишка Лукьянов. Огорошит, пнет ногой по любовно выстроенному воздушному замку, разрушит все, а потом начнет объяснять, что так правильно. На все у него есть ответ, по любому поводу у него есть свое мнение. Причем отличное от взглядов Антона. Это немного обижало, но и забывалось быстро. Главное, что они были друзьями, а других друзей у Филиппова не было. Как-то Антон сильно обиделся на друга, решил даже не здороваться с ним на следующий день и попросить пересадить на другое место в классе. Неожиданно угрюмые размышления на эту тему привели к страшному открытию. Если Антон перестанет дружить с Мишкой Лукьяновым, то он останется один. Просто один. Отношения с другими одноклассниками у него были ровными, нормальными, но не более того. Его не отвергали, не прогоняли, когда он пытался примкнуть к той или иной компании, группе. Просто через некоторое время Антон начинал ощущать себя там инородным телом, пустым местом. Он, как личность, никого не интересовал, кроме Мишки.

Дикая тоска навалилась на Антона, когда он осознал, что его нормальная и комфортная жизнь в классе была связана только с Мишкой. Только ему он мог рассказывать о своих мыслях, только с ним можно было говорить и быть услышанным. Только у него было желание проводить с Антоном время. У Мишки это было потребностью. В причинах этой потребности Антон не пытался разобраться. Он даже не думал о них. Ему было важно наличие друга, важен сам факт этого.

Они были очень разными. Миша Лукьянов уже в десятом классе хорошо знал, чего он хочет. У него не было еще конкретной цели в жизни, но общее направление уже сформировалось. Для того чтобы чего-то достичь в жизни, нужен приличный аттестат. И не только это. Чтобы поступить в вуз, нужны знания, нужно успешно сдать вступительные экзамены. И Лукьянов старательно учился, спокойно и методично. Правда, он уделял такое серьезное внимание не всем предметам, а только основным – тем, которые ему понадобятся в будущем. Зачем ему география, биология, химия? Это все второстепенные предметы, которые никак не могли повлиять на будущее. А вот математика, физика, история, русский язык и литература, английский язык – это те предметы, которые входят в состав перечня вступительных экзаменов практически любого вуза. Хоть университет, хоть технический вуз, хоть экономический, хоть юридический. И по этим предметам Лукьянов буквально блистал на уроках, радуя учителей.

Да и спортом Михаил занимался без фанатизма, а лишь «для общего развития». Его никогда не интересовали такие виды, как легкая атлетика, борьба, бокс. Этим нигде не блеснешь, разве только в драке, а драться руками Лукьянов и не собирался. Драться нужно головой, в переносном смысле, конечно. И Миша научился хорошо и правильно играть в волейбол, баскетбол, футбол. То есть учился тому, что позволяло бы ему быть на высоте на отдыхе в приличной компании. Он с удовольствием занялся бы большим теннисом, но найти такую секцию было сложно. Это Лукьянов оставлял на потом.

И книги Михаил читал правильные. Вдумчиво и старательно читал классику, что входила в школьную программу. Читал зарубежную классику, которая была на слуху, о которой говорили, рассуждали, на которую ссылались взрослые солидные дяди. Знать которую, как он считал, было правилом хорошего тона. И он читал. Старался понять, прочувствовать, запомнить. Но исключительно для пользы дела. Опять для «общего развития».

Антон был другим. Нельзя сказать, что он был лодырем. Нет, просто он любил заниматься только тем, что ему нравилось. А то, что ему нравилось, редко совпадало со школьной программой. Когда по истории проходили древние и Средние века, Антон читал запоем не только учебник, но и детскую энциклопедию, художественные книги. Отвечая на уроке домашнее задание, он порой поражал учителей и одноклассников удивительными и незнакомыми подробностями. Потом пришло время изучать Новую и Новейшую историю, и интерес Антона угас.

В восьмом классе неожиданно из школы ушла учительница математики, и классу дали другого – пьющего мужчину, от которого иногда и на уроке попахивало алкоголем. Но уроки проходили так интересно, что Антон полюбил алгебру, удивительное превращение одних формул в другие. Он с большой охотой и с блеском решал у доски огромные уравнения. Решал и получал «пятерки». Но с началом нового учебного года пришла другая учительница, и уроки математики снова стали скучными, непонятными, тоскливыми.

Тогда же в десятом классе Антон увлекся рисованием. Сначала это были какие-то фантасмагорические наброски на полях учебников и черновиках. Потом появились отдельные тетрадные листки, и на каждом из них присутствовали фантастические монстры в дикого вида скалах или искореженных лесах. На этих монстрах восседали или сражались с ними мускулистые герои с не менее фантастическим оружием. Преимущественно холодным. Такие же полуголые девицы с впечатляющими формами помогали героям. Или герои спасали их из страшных когтей.

Любой психолог сделал бы, глядя на эти рисунки, однозначный вывод о неуверенности художника в себе, о стремлении уйти от проблем окружающего мира в мир воображаемый, где он лидер и личность. И о склонности к депрессиям на почве собственных многочисленных комплексов. Но под рукой психолога не было, и рисунков Антона практически никто не видел.

* * *

В загородный дом Лукьяновых Гуров приехал, когда тело убитой собирались увозить. Капитан Сузиков был румяным щекастым парнем с веселыми глазами. Сыщику почему-то подумалось, что капитан должен обладать той же особенностью, какой обладал в его возрасте сам Гуров. Краснеть при любом удобном случае.

Надо отдать должное выдержке молодого капитана. Ни словом, ни движением брови он не выдал своего удивления по поводу приезда знаменитого «важняка» из главка. Раз приехал, значит, дело на контроле. А то, что приехал именно Лев Иванович Гуров, было даже хорошо. Вряд ли в Москве можно было найти опера, который не слышал бы о полковнике Гурове и полковнике Крячко. Матерые сыскари!

Пожав руку полковнику, Сузиков подвел его к телу женщины.

– Три пули с близкого расстояния, – прокомментировал капитан и ткнул пальцем в землю слева от себя. – Стреляли примерно вот отсюда. Одна пуля, вероятно, пробила легкое, вторая попала в сердце, третья – в позвоночник.

– Именно в таком порядке? – усмехнулся Гуров.

– Н-нет, – смутился Сузиков и покраснел. – Я к тому, что два ранения из трех были смертельными.

– Любишь ты, Никита, как я погляжу, спешить с гипотезами…

– Товарищ полковник, – теперь Сузиков покраснел от возмущения. Румянец залил обе его щеки полностью. – Я не первый день в милиции…

– А какой? – улыбнулся Гуров запальчивости молодого капитана. – Ладно, шучу. Для удобства меня зовут Лев Иванович.

– Я знаю, – неожиданно заявил Сузиков.

– И это знаешь? Ладно, Никита, валяй с выводами, только, будь добр, аргументированно.

– Судя по положению тела, – тут же начал капитан, – погибшая не успела сделать ни шага после первых же выстрелов и тут же повалилась на землю лицом вниз. Дальше. С учетом того, что открыты все три калитки на территории участка – к соседям, рядом с воротами у въезда и вот эта калитка, ведущая на пустырь, – убийца должен был опасаться, что его увидят, если кто-то неожиданно войдет с улицы.

Гуров крутил головой, присматриваясь к перечисленным капитаном объектам. Он не успел осмотреть всю территорию и досконально место происшествия, поэтому молчал и слушал сыщика, который все это сделать успел.

– Соседка сидела в шезлонге на своем участке в десяти метрах от калитки. Задняя была открыта, я предполагаю, самим убийцей. Значит, опасаться неожиданных свидетелей ему нужно было только с лицевого фасада дома. Вот и смотрите, где он мог встать. А ему ведь еще нужно было где-то и спрятаться в ожидании своей жертвы. Кроме как вон за тем штабелем кирпичей у забора, не спрячешься. Только оттуда самое короткое расстояние в двенадцать метров до точки, откуда можно было стрелять. Вот и все.

– Логично, Никита, – кивнул Гуров. – Только смысла в таких умозаключениях я не вижу. Будут результаты вскрытия, будет заключение баллистиков-трассологов. Что это все тебе сейчас дает?

– Сейчас мне это дает версию об ограблении, совершенном человеком, который был вхож в этот дом. Это не профессиональный киллер, хотя стреляли наверняка из оружия с глушителем.

– Отсутствие контрольного выстрела в голову?

– Разумеется, Лев Иванович. Если это заказное убийство, киллер обязательно бы поставил надежную точку. Согласитесь, что три пули могли не оказаться смертельными. Сантиметр в сторону от сердца, полсантиметра от позвоночника… Да и целых три выстрела в туловище, знаете ли, наводят на размышления.

– И еще знал, где прятаться, знал, как открыть заднюю калитку, – добавил Гуров. – Ты это имеешь в виду?

– Да. Только задняя калитка у них, как бы это сказать, временная. Она давно не запиралась на навесной замок. Пользовались лишь простой задвижкой изнутри. А еще из сумочки убитой извлечена связка ключей от дома. Там три ключа: от ворот, калитки к соседям и входа в дом через тепловой узел. Преступник попал в дом именно через эту дверь.

– Ладно, Никита, с этим я все понял. Только мой тебе совет – не зашоривай себе глаза скоропалительными выводами. Потом от них трудно будет отвязаться… Муж, свидетели, похищенное?

– Соседку сейчас допрашивают. От самого Лукьянова толку мало. Сами понимаете, в каком он состоянии. В доме работают эксперты. Еще час или два, и выяснится, что пропало из ценностей.

– Тогда заканчивай. Завтра утром я буду у тебя в МУРе, там и посвятишь во все, что вскроется.

Гуров хлопнул капитана по плечу и медленно прошелся по двору. Его заднюю часть не успели до конца облагородить. Тут и строительные материалы, и строительный мусор. Все усыпано щебнем и битым кирпичом. Ясно, что следов тут не найдешь. Когда-то покрытые серой грунтовкой ворота и такая же металлическая калитка рядом с ними. Их ни разу в жизни не красили. Ясно, что эти ворота используются для завоза стройматериалов. Временные они – или покрасят, или заменят, когда все будет закончено.

Гуров потянул на себя калитку. Она открылась без скрипа. Сыщик тут же сделал себе в памяти заметку по поводу петель. Хозяева такие аккуратные, что даже хозяйственные ворота с калиткой регулярно смазывают? Или преступник постарался, чтобы обезопасить себе попадание на территорию?

Пустырь, который примыкал к забору с задней стороны дома, давно зарос травой. Местами она была примята колесами грузовиков, которые подъезжали пару раз за это лето. Да, найти тут следы легковой машины, если таковая и подъезжала, практически невозможно. И все же…

Гуров вернулся на территорию дома. Со стороны переулка в калитку валила толпа в милицейской форме. Если это то, о чем подумал Гуров, то Сузиков молодчина. Гуров окликнул капитана, который снова появился во дворе.

– Взвод курсантов из Юридического института МВД, – пояснил Никита. – Хочу квалифицированно прочесать пустырь в обе стороны до дороги. Безнадега, конечно, но если это не профессиональный киллер, то следы могут быть.

Гуров кивнул одобрительно. Сузиков начинал ему нравиться. Торчать тут дальше смысла не было, если уж не получилось приехать на место вместе с оперативно-следственной группой. Пусть работают специалисты, а остальное можно отложить и на завтра. Сегодня предстояло кое-что завершить по собственным делам, чтобы с утра полностью переключиться на убийство Лукьяновой.

После того как Гуров рассказал об убийстве Крячко, ему самому преступление уже перестало казаться заурядным. Безусловно, версий на начальном этапе выдвинуть можно сразу несколько. Но все они будут базироваться на опыте сыщиков. И убийство с целью ограбления, и убийство, имеющее целью устранить человека из определенных побуждений. Побуждения, правда, могут быть довольно разнообразными. Например, припугнуть мужа, если он имеет отношение к решению каких-то значимых вопросов как чиновник или бизнесмен. Или сам муж является заказчиком и хочет избавиться от жены. В этом случае она должна быть очень богата. Бывает, что и из-за молодых любовниц устраняют надоевших жен. И сами любовницы иногда устраняют соперниц.

Вариантов много, пока не собрано достаточное количество улик. Но что-то тут не укладывалось в обычные рамки. Какая-то половинчатость уже намечалась. Во-первых, действия похожи на действия профессионального киллера. Но только похожи. Слишком много несуразностей. Стреляли с глушителем, бесспорно. Гильзы собраны, нормально. И в доме наверняка что-то пропало. Все складывается в убийство с целью ограбления или имитации цели ограбления. Но! Три выстрела в спину без гарантии нанесения смертельных ранений… Так просто не определишь, умрет ли жертва. От таких ранений мгновенная смерть практически не наступает. Несколько минут еще сохраняются признаки жизни. Киллеры так не поступают. Один, максимум два выстрела, а потом контрольный в голову, за ухо. Или сразу выстрел в голову, а потом обязательный контрольный, если первым выстрелом не снесено полголовы. Имитация того, что поработал профессиональный киллер? Глупая, кстати, имитация. Киллер не стал бы терять время и подбирать гильзы. Он все равно бросил бы оружие, потому что он дважды один ствол не использует. Стрелял непрофессионал? Тогда это не заказное убийство. Кто-то из грабителей? Больше походит на это, но тогда много вопросов возникает с признаками того, что жертву подкарауливали.

К таким преступлениям обычно готовятся. Изучают распорядок дня хозяев дома, который наметили себе для ограбления, выбирают наиболее подходящий момент. Лукьянова два часа отсутствовала дома. За это время можно его обчистить как следует. Камер видеонаблюдения нет. Сигнализация? Надо уточнить завтра, успела ли Лукьянова снять дом с пульта, прежде чем ее застрелили. Это единственное объяснение. Ее могли ждать только для того, чтобы она сама сняла сигнализацию.

Все, хватит ломать голову, пока нет достаточной информации, в который уже раз говорил себе Гуров. Однако не думать об этом он уже не мог. И весь вечер дома с Марией был немногословен и задумчив. Жена, привыкшая к таким ситуациям, поняла все правильно, не стала приставать с расспросами.

Утром Гуров встретился с Крячко на Петровке. В кабинете капитана Сузикова было шумно после утренней планерки. Судя по количеству столов, кабинет занимало сразу четверо оперативников. Полковники из главка – всегда явление впечатляющее, поэтому кабинет быстро опустел. Гуров покрутился в тесном помещении и уселся на небольшом диване в сторонке, рядом со столом, уставленным чашками и тарелками. Крячко хмыкнул, прикинув, что вдвоем на маленьком диване полковники будут выглядеть несколько комично. Стас уселся на стул возле стола Сузикова.

– Ну, давай посвящай, – деловито сказал Крячко и потер руки, как будто его собирались угощать чем-то вкусным.

– Ситуацию я в целом обрисовал, Никита, поэтому начинай с новостей, – подсказал Гуров со своего дивана, где он блаженно вытянул ноги.

– А вы дело у меня забирать будете или как? – сразу же поинтересовался капитан.

Крячко вопросительно глянул на Гурова.

– Или как, – ответил Лев Иванович. – Указаний не было. Считай, что мы напарники, но дело ведешь пока ты. Задание от следователя уже получил?

– Сегодня в двенадцать велено явиться в прокуратуру.

– Так что за вчера успел еще сделать?

– Подворный обход ничего не дал. Ни посторонних лиц, ни посторонних машин.

– А пустырь? – напомнил Крячко, которому Гуров рассказал, что с этой стороны прилегающую к коттеджам территорию прочесывали курсанты.

– Утром проезжали два «КамАЗа» с кирпичом. Но это через три дома от нашего. С хозяином я переговорил, номера машин есть. Сегодня встречусь.

– Это хорошо, – согласился Гуров со своего дивана. – Эти могли видеть оставленную машину убийцы. Что говорят эксперты?

– «Пальцев» в доме не нашли.

– Вообще? – удивился Крячко.

– Только мужа, погибшей Лукьяновой и бывшей домработницы. Эту я вчера вечером выдернул сюда. Откатал, допросил. – Сузиков уловил выражение лица Крячко и отрицательно покачал головой. – Иметь в виду будем, но на версию домработница не тянет. Очень позитивная, жизнерадостная женщина. Уволилась от Лукьяновых два дня назад. И причина реальная: у нее дочь родила, вот и бросила работу, чтобы помогать нянчить внучку.

– Ну-ну, – с укором заметил Крячко. – Ты ее не отметай. Она могла быть вольным или невольным соучастником.

– В принципе могла, – согласился капитан. – Кстати, ключей никто не терял, замки отпирались только «родными» заводскими ключами. Результаты вскрытия интересны?

– У вас тут все такие веселые? – состроил ироническую гримасу Крячко.

– Виноват, товарищ полковник, – изобразил смущение Сузиков и покраснел. – Просто я тоже позитивный. По натуре.

– Не отвлекайся, – подал голос Гуров с дивана.

– Зачитываю, – доставая из папки листы бумаги, сказал Сузиков. – Так… температура тела и температура окружающей среды… вот, смерть наступила примерно в девять часов утра. Дальше. Форма и величина каждого из трех входных пулевых отверстий… распределение вокруг пулевых отверстий остатков продуктов сгорания пороха… свидетельствует о том, что выстрелы были произведены с расстояния трех-пяти метров.

– А сами пули? – нетерпеливо спросил Крячко.

– 9 миллиметров, «макаровские». Правда, ствол не стандартный. Эксперты говорят, что повреждения оболочек пуль при прохождении через канал ствола во время выстрела соответствуют переделке травматического оружия под «макаровский» патрон.

– Жаль, – вздохнул Крячко. – Это уже из разряда иголок в стогах сена. Этих «травматиков», будь неладны наши законодатели, по стране сотни тысяч бродят. Тут глухо как в танке. Да, это не киллер.

– А если очень хитрый киллер? – прищурился Сузиков.

– Такие стволы бросать не жалко. Им цена тьфу. А киллеры пользуются надежным, дорогим. И то бросают. Ты что же, думаешь, что киллер после убийства потащил эту пукалку с собой, чтобы спалиться на первом же посту ГИБДД? Нет, капитан, есть вещи, по которым можно безошибочно определить, кто стоял за преступлением.

Ища поддержки своим словам, Крячко повернулся к Льву Ивановичу. Но Гуров молчал, откинувшись головой на спинку дивана и глядя в потолок.

– Согласен с вами, – со вздохом сказал Сузиков. – Такие самоделки использует шантрапа для дешевых грабежей. Какая уж из них прицельная стрельба, и надежность тоже… – Тут капитан снова загорелся глазами. – А может, потому три выстрела и сделано, что были сомнения в надежности оружия. Тогда опять возникает вариант опытного человека.

– Ты ствол нашел? – многозначительно поинтересовался Крячко. – Нет. Автоматически возвращаемся к исходному. Как говорили древние мудрецы – не усложняй без меры.

– В том смысле, что подобное надо объяснять подобным?

– Гляди, Лева, – Крячко снова повернулся к Гурову, – какой опер нынче начитанный пошел.

Гуров все так же молча таращился в потолок.

– Или залетные «гастролеры», – уверенно сказал Крячко, – или местные. Но те, кто связан со строителями. В поселке ведь есть еще коттеджи, где работы не закончены?

– Глупо! – вдруг недовольно сказал Гуров и рывком встал с дивана. – Все очень глупо и неправильно. И дурацкий пистолет, и три выстрела. А в придачу еще и глушитель! И время выбрано по-дурацки, и пистолет увезен с собой…

Сыщики с удивлением смотрели на Льва, который возбужденно вышагивал по кабинету. Неожиданно Гуров остановился около стола Сузикова и заговорил, глядя только на стол. При каждой произнесенной фразе он ударял костяшками пальцев в стол.

– Нормальный преступник дождался бы, когда жертва войдет в дом, раз уж получилось так, что она вернулась. Но преступник не пошел, он вытащил из сумочки жертвы связку ключей и вошел в дом через дверь теплового узла. Откуда он знал, что в сумочке лежат эти ключи?

– Значит, это кто-то из окружения семьи? – мгновенно спросил Сузиков.

– Или не знал, – ответил себе Гуров. – Не знал, но залез в сумочку и обнаружил.

– Сумочка убитой была закрыта, – пояснил Сузиков. – Это зафиксировано в протоколе осмотра места происшествия. Или Лукьянова держала ключи в руке, или преступник залез в сумку, достал ключи и закрыл ее снова.

– Вот я и говорю, что все глупо, – снова сказал Гуров в крышку стола.

– Стоп, Лева, спокойно, – уверенным тоном вставил Крячко. – Мы еще не услышали, что показал осмотр дома.

– По свидетельству мужа погибшей, – заговорил Сузиков, – в доме практически ничего не тронуто и не сдвинуто с места. Супруги – люди очень аккуратные. Единственное, что пропало, это небольшая шкатулка черного дерева с инкрустацией под черненое серебро. В этой шкатулке Лукьянова хранила свои драгоценности. В общей сложности тысяч на пятьдесят. Перечень составлен. С описанием.

– Кстати, – теперь Гуров уже посмотрел на капитана, – помнится, что на теле драгоценности были.

– Да, я помню, – согласился капитан. – Обручальное кольцо с пятью мелкими бриллиантами и перстень с топазом. В ушах золотые серьги, а на шее золотая цепочка с золотым крестиком. Тоже, надо сказать, не дешевым.

– Очень странный грабитель, – сказал Гуров, теперь уже посмотрев на Крячко.

– Как раз тут я и не согласен, – развел руками Стас. – Убил – и бегом в дом. А там его что-то вспугнуло, или лимит времени был исчерпан. Вот и схватил то, что наиболее ценно и легко унести. А про украшения на жертве впопыхах и забыл. Новичок в этом деле, к примеру.

– К примеру, – задумчиво сказал Гуров. – Ладно, сыщики, давайте работать. Пока нет иных доказательств, опираемся в работе на две версии…

– Одну нам начальство не простит, – кивнул Крячко.

– Первая налицо, – продолжал Гуров, – убийство с целью ограбления. Самая простая и самая трудоемкая. Ты, Никита, бери бумагу, и к обеду чтобы у тебя был готов круг подозреваемых. И план работы по нему соответственно. Отдельно – план работы по варианту «гастролеры». Запросы, ориентировки и все остальное, как положено. Участковых запрягай на полную катушку. Установить всех, кто бывает или бывал в последнее время в поселке из числа тех, кто там не живет. По этой версии работаешь самостоятельно. А вот второй мы займемся сами с полковником Крячко. Так что, Стас, тебе сочинять план работы по второй версии.

– Убийство на почве личной неприязни? – хмыкнул Крячко.

– Разумеется. Если убили, то причина была. Либо вещи хорошие, либо человек плохой. Нам с тобой, Стас, предстоит пройтись вдоль и поперек по всему окружению семьи Лукьяновых и…

– И окружению самого мужа убитой в рамках его профессиональной деятельности, – добавил Крячко.

– Вот этим ты лично и займешься, – кивнул Гуров. – На тебе все, что может увести в префектуру и в его частный бизнес, если таковой имеется. Судя по дому – имеется, иначе бы Лукьянов уже сидел за взятки в особо крупных размерах. А я займусь личными связями, друзьями, собутыльниками, завсегдатаями одних и тех же мест тусовок и всей прочей клоакой, в которую периодически окунаются власть и деньги имущие. Штаб назначаю на Петровке. В четырнадцать ноль-ноль сдаете мне планы разыскных мероприятий, потому что после обеда мне при любом раскладе придется докладывать начальству. В двадцать ноль-ноль собираемся и обмениваемся результатами.

Тощее пока «дело» Гуров забрал с собой, чтобы в спокойной обстановке перечитать показания уже опрошенных лиц. Ничего существенного он там найти и не надеялся. В случае хоть каких-то зацепок, хоть каких-то намеков на приметы преступника, его машины ориентировки бы уже пошли по городу и области.

Часть преступлений удается раскрыть именно так – «по горячим следам». Кто-то видел в момент совершения преступления какого-то человека с каким-то приметами или определенную машину. И весь огромный милицейский механизм начинает работать по отлаженной схеме. Начинают задерживаться и проверяться подозреваемые, машины. В какой-то момент какой-то патруль засекает того, кто нужен. Потом начинается процесс доказывания вины. Но в данном деле ничего подобного не произошло. Единственная зацепка – перечень и описание похищенных драгоценностей. И это немало, но шансов на то, что похищенное останется в городе, практически нет. Либо где-то в аэропорту или на вокзале кто-то из бдительных сотрудников обратит внимание на перевозимые драгоценности или их обилие на некоей женщине. Либо просто интуитивно найдут в личных вещах. Могут и на постах ГИБДД при досмотре найти. Если драгоценности уйдут из Москвы, то, считай, все. Только случайно, да и то через несколько лет, они смогут всплыть в другом городе. Но, скорее всего, и этого не будет. Распылят фарцовщики по одному изделию по всей стране.

В любом случае механизм розыска запущен на всю катушку. Принцип прост, и напоминает он работу золотоискателей, которые в лотках перемывают породу в поисках слитков. На самом начальном этапе нужно зачерпнуть как можно больше, копнуть как можно глубже, чтобы преступник неизбежно попал в этот пласт. Потом – кропотливая работа по отсеиванию «пустой породы», в результате которой остается искомое.

А еще Гурову не очень верилось в то, что убийство с хищением совершили приезжие преступники – «гастролеры». Почерк не их. Перед уходом Лев Иванович задал капитану Сузикову вопрос, который показался последнему странным. Правда, хитрый Крячко сразу понял, куда клонит Лева. Гуров спросил капитана, принимал ли тот какие-то меры к тому, чтобы экспертиза была проведена в срочном порядке. Организовывал ли он звонок, чтобы так же срочно провели вскрытие тела? Оказалось, что ничего подобного сыщик не предпринимал и не слышал, чтобы руководство МУРа было озабочено тем же. Это говорило только об одном – кто-то сверху принял все меры, чтобы максимально ускорить получение результатов всех экспертиз по делу об убийстве Александры Лукьяновой. Что, в свою очередь, говорило о том, что эти люди сверху осведомлены о возможных причинах преступления. Были у них основания полагать, что убийство имело цели, далекие от банального ограбления дома. Значило это еще и то, что люди сверху озабочены ускорением процесса розыска, а значит, безопасностью кого? Самого Михаила Лукьянова.

Муж погибшей женщины, первый заместитель префекта Северо-Западного административного округа Москвы Михаил Александрович Лукьянов, был в списке Гурова первым. Именно с ним сыщик и намеревался побеседовать в первую очередь.

Вечером вместе с Крячко Гуров приехал в городскую квартиру Лукьянова. Дверь открыл сам хозяин – молодой красивый мужчина, дорогой костюм которого не скрывал хорошей спортивной фигуры. Кстати, почему это он дома расхаживает в костюме? Выяснилось это быстро. Оказалось, что в доме есть еще один человек, которого Лукьянов представил своим юристом. Его присутствие было объяснено туманно – необходимостью улаживания личных дел. Двум полковникам были предложены напитки с просьбой подождать несколько минут. После этого хозяин снова закрылся с юристом в своем кабинете.

– Понял? – коротко спросил Крячко. – По закону чиновник не имеет права заниматься бизнесом. И улаживание личных дел в таком срочном порядке может означать только то, что весь бизнес Лукьянова оформлен на его жену. Бизнес не ждет!

Допрос Лукьянова никаких откровений не дал. Да сыщики их и не ждали в этот раз. Михаил Александрович поразил их тем, что вел себя не так, как полагалось мужу трагически и нелепо погибшей жены. А смерть Александры Лукьяновой, если посмотреть на этот факт непредвзятым взглядом со стороны, и выглядела нелепой. И жили не в горячей точке, и работа ее не была связана с каким-то риском для жизни. Непонятные грабители, непонятное ограбление, непонятное убийство.

Лукьянов должен был, по всем правилам, выглядеть подавленным неожиданно свалившимся на него горем. Нарушенный ритм жизни, потеря близкого человека, осиротевший дом… Осиротевшая, кстати, дочь-второклассница. Нормальный человек должен быть в шоке. Однако Михаил Александрович выглядел скорее деловито, чем подавленно. Создавалось впечатление, что у него просто появились огромные проблемы и их предстояло решать. Сложно, накладно, с привлечением людей, к которым обращаться не хотелось бы, однако надо…

Гуров пытался найти в процессе допроса логичное объяснение такому состоянию Лукьянова. Ну, например. Чиновник, первый заместитель префекта столичного округа. По правилам любого учреждения первый заместитель курирует финансы. А еще первый зам префекта курирует вопросы нового строительства, реконструкции ветхого и пятиэтажного жилого фонда. Неслабый круг вопросов! И каждый из них упирается в деньги, и деньги немалые. Если представить себе объемы «откатов» в строительной среде, то невольно подумаешь, что за такие суммы можно и убить.

А если еще и бизнес на плечах, то можно себе представить, какой объем работы ежедневно сваливается на этого человека. Какими незаурядными организаторскими способностями он должен обладать и какой самоорганизацией! Эти умозаключения многое объясняют. Человек умеет «держать удары», не ломается, а собирается в комок и противостоит, решает проблему. Возможно, в этом и лежит причина его странного поведения, странной реакции.

Гуров попытался представить, как вел бы себя человек, который решил избавиться от жены и заказать ее. Разыгрывал бы страшное горе? Наверняка. Он старательно бы демонстрировал, что вот я какой, вот как мне без нее плохо. Я теперь и жить не знаю как. Разыграть величайшую трагедию в жизни – значит прикрыться от подозрений в собственной причастности. А если наоборот? Ведь так делают все преступники во всех фильмах и книгах, когда пытаются скрыть свою причастность. Закон детективного жанра. И Лукьянов весь криминальный опыт мог почерпнуть только из художественных произведений, ведь он же не милиционер. И не психолог. А если он все же пошел другим путем и не демонстрирует, не разыгрывает горе? Смысл? Первая же мысль, которая появилась, например, у Гурова, – мысль о странном поведении мужа убитой женщины. Нет, значит, бойцовский характер.

Кстати, как показывал весь огромный опыт Льва, человеку необязательно быть психологом по образованию или актером. В его практике попадались такие талантливые экземпляры – «стихийные» психологи и прирожденные актеры. Это учитывать тоже следовало.

Допрос шел своим чередом. Лукьянов представления не имел, кому и зачем понадобилось убивать его жену. Он начисто отметал все другие варианты, кроме мотива ограбления. Старательно напрягаясь, Лукьянов перебирал по просьбе сыщиков все нюансы своей работы, все сложности, но так и не нашел хоть малейшего намека на то, чтобы убийство жены было своего рода давлением на него лично.

Закономерно возник вопрос о бизнесе. Сыщики многозначительно переглянулись, потому что сам Лукьянов умудрился о нем не проболтаться, пока его не спросили прямо. Да, бизнес был. Один загородный клуб, три небольших гостиницы, два ресторана и два бутика. Учредителем всего этого хозяйства числилась покойная жена. Подозревать мужа в том, что он убил жену, на которую по собственной инициативе оформил весь бизнес, было глупо. Но не в том случае, когда жена, к примеру, собралась уйти от мужа и оставить его без штанов. Взаимоотношения супругов и наличие связей на стороне в этой связи автоматически всплыли и переместились на одно из первых мест в перечне вопросов в голове у Гурова.

На этой стадии розыска не стоило задавать таких вопросов напрямую. Но кое-что все же выяснять пришлось. Правда, несколько в другом ключе.

– Михаил Александрович, – Гуров нахмурился, понимая, что вопрос прозвучит кощунственно, но задать его он был должен. – Просите, но я обязан вас спросить. По роду своей службы.

– Да, конечно, – насторожился Лукьянов. – Спрашивайте.

– Ваша жена вам изменяла?

Лицо допрашиваемого не вспыхнуло краской негодования, он не разразился тирадой о… Ничем он не разразился. Лукьянов кивнул головой, показывая, что понял вопрос, и на мгновение задумался.

– Нет, не изменяла.

– А почему вы не сразу ответили, а с паузой? – тут же вмешался Крячко. – Есть или были сомнения?

– Н-нет, не было сомнений, – покачал головой Лукьянов. – Просто… Э-э, вопрос ваш был неожиданным, и я… Я привык обдумывать свои слова, прежде чем делать серьезные заявления. Вы ведь не из праздного любопытства задали этот вопрос. Чем, он, кстати, вызван?

– Видите ли, Михаил Александрович, – побарабанив пальцами по столу и подбирая слова, сказал Гуров, – мы обязаны учитывать и предполагать все мотивы и все версии. Возможно, причиной убийства было именно ограбление, а возможно, ограбление было инсценировано, чтобы скрыть истинные мотивы убийства.

– Но кем? – наконец проявил какие-то более бурные эмоции Лукьянов. – У меня не было ни с кем трений и разногласий на таком уровне. Это ведь… это… чтобы убить, нужен серьезный повод. Долги какие-нибудь совершенно дикие, нежелание выполнять обязательства…

– Значит, ничего подобного в вашей профессиональной деятельности не было? – сказал Крячко скорее утвердительно. – Понятно. А может, все-таки в бизнесе было? Может, вам делалось предложение, от которого вы отказались, не поняв всей его серьезности?

Гуров понял, куда клонит его напарник, и еле заметно толкнул его под столом носком ботинка в щиколотку. Не стоило гонять воздух с места на место, пока вопрос не созрел. Оба сыщика, когда Лукьянов рассказывал о своем бизнесе, подумали, что при его должности не грех иметь под рукой еще и ремонтно-строительную организацию. Через нее можно пропускать подряды, можно использовать как посредника. Да мало ли как, чтобы урвать свою часть пирога. В смысле муниципальных денег, направляемых на реконструкцию старого жилищного фонда. Да и брать взятки за победу в конкурсе подрядных организаций на строительство или выделение площадок под застройку в черте города сейчас уже не принято. Достаточно поставить определенные условия, и никто никогда не узнает, что за платежи прошли между подрядчиком и некоей фирмой. Да, учредителем в этой фирме является жена заместителя префекта. А он сам тут совсем ни при чем. Но в данном случае, если строительная фирма все же существовала, то формальным учредителем была все же не жена Лукьянова, иначе Михаил Александрович о ней упомянул бы.

Остальная часть допроса свелась к завуалированному выяснению круга общения семьи Лукьяновых в целом и каждого супруга в отдельности. К большому удивлению сыщиков, круг оказался до смешного мал. С топ-менеджерами своих фирм Лукьянов близких отношений не поддерживал – соблюдал дистанцию. Близких друзей в префектуре у него не было – настолько близких, с которыми он сам или с семьей иногда бы проводил свой досуг. Бывают в жизни даже очень занятых людей минуты досуга. Сходить вместе компанией в сауну, в ночной клуб, в бар; на природу на шашлычки выбраться, в смысле собраться в загородном доме… Часто супружескими парами близкие друзья ездят отдыхать за границу. Здесь ничего этого не было. Формально, конечно, было, но только формально. И Гуров это прекрасно понимал. Были и шашлыки в составе верхушки префектуры, были празднества в том же составе, но все это не по-дружески, а в рамках занимаемой должности. Шеф и ближайшие помощники вместе участвуют в таких мероприятиях. Но не более.

Удивило сыщиков и то, что такой человек, как Лукьянов, поддерживает дружеские отношения с неким Антоном Филипповым, точнее, они дружат семьями. Лукьянов с какой-то грустью поведал, что с Антоном они друзья еще со школы. Гуров не стал спешить с уточнениями, ограничившись лишь общим вопросом, как часто встречаются друзья детства. Оказалось, что нечасто.

И тут Лукьянова будто прорвало. Он считал Филиппова неудачником. Несколько раз за все время их дружбы – особенно когда сам Михаил уже достиг в жизни многого – он пытался помочь и приподнять Антона. И учиться уговаривал, и на работу приглашал с перспективой карьерного роста. Но друга интересовало лишь его творчество, и ничего больше. Антон любил рисовать, а делать что-то другое, что не любил, ему не хотелось. Что-то из работ Филиппова продавалось, иногда ему предлагали иллюстрировать книги и журналы в издательстве. Пару раз приглашали участвовать в создании интерьеров помещений. Вот и все источники доходов семьи. Лукьянов удивлялся, как с Антоном до сих пор живет его жена Оксана.

Гурова это тоже очень заинтересовало. Если с взаимоотношениями двух друзей все было более или менее ясно, то сожительство нормальной бабы с нищим художником вызывало ряд вопросов. Такой ли Филиппов незаурядный человек и художник, что его можно так горячо любить, ценить и преклоняться перед ним? Для определенного типа женщин это вполне нормально и объяснимо. Только вот беда – Антон стал со временем угрюмым и нелюдимым, даже сварливым человеком. И как художник он тоже не прославился. Грубо говоря, его – художника Филиппова – ценил и понимал лишь один человек. Сам художник Филиппов. Вывод базировался на самых простых и заурядных умозаключениях. Полтора десятка лет творчества, которые не принесли ни доходов, ни признания критиков, публики и других художников. Никому его творчество не было особенно интересно. В общем-то, и старому другу Лукьянову тоже.

Гуров сделал себе пометку досконально разобраться с семейкой Филипповых. Странные люди более других склонны к странным поступкам. Например, к убийству. И мотив реальный: зависть Филиппова к тому, что жизнь у Лукьянова удалась, а у него нет. Можно возразить, что Лукьянов как раз друга и не бросал на произвол судьбы. Он-то как раз всю жизнь старался ему помочь. Но на то они и странные люди, что способны на странные выводы и поступки. Например, Филиппова одолевает эта самая зависть, но менять он в своей жизни ничего не хочет. Почему? Потому что он странный человек и не хочет заниматься ничем, кроме того, что ему нравится. Кто виноват, что он прозябает в безвестности и нищете? Естественно, все окружающие. А больше всех – друг детства. Вот тут уже нет логики, но ее можно искать в голове нормального человека. А если человек живет такой жизнью, то он, мягко говоря, сильно отличается от окружающих. А если он еще и совершил убийство, что для нормального человека несвойственно, то и нормальным его считать не стоит. Значит, и реакции у него не совсем нормальные, и логика тоже. Тогда можно допустить, что Филиппов из зависти, внутренней ненависти ко всему свету эту самую ненависть перекинул на одного человека – друга детства, который много достиг в жизни. Почему убил не его, а жену? А потому, что хотел лишить друга части его счастья, наказать его.

Гуров тряхнул головой, понимая, что полез в такие дебри, в которых могут разобраться только специалисты из клиники Кащенко. Главное, что Филиппов мог убить, а поэтому Антону и Оксане стоит уделить особое внимание. Кстати, о клинике Кащенко. В блокнот Гурова легла еще одна пометка о необходимости в этой связи некоторых запросов. А не обращался ли художник в какое-нибудь специализированное лечебное заведение и не лечился ли он у психоневрологов?

* * *

Прежде чем лезть в дебри личного окружения семьи Лукьяновых, следовало составить собственное впечатление о людях и показаниях тех, кто в момент совершения преступления был вблизи. И Гурову пришлось встречаться с водителями «КамАЗов», которые в то утро привозили кирпич в поселок и проезжали мимо дома Лукьяновых. Пришлось снова беспокоить обитателей соседних домов. Ничего нового сыщик, конечно же, не узнал, но у него должна быть уверенность, что за спиной не осталось непроверенной информации.

Нельзя сказать, что Гуров не доверял Сузикову и его товарищам, которые уже опрашивали всех потенциальных свидетелей. Просто, надеясь на свой опыт, он полагал, что сможет выудить то, чего не смог узнать менее опытный сыщик. Ведь на место происшествия выезжало много людей, и в опросах тоже участвовало много сотрудников милиции. Большая часть из них к этой работе вполне могла отнестись как к неизбежному временному неудобству. У каждого огромный воз своей работы, у каждого голова забита собственными делами. Приехали, по-быстрому опросили, сдали бланки и забыли. В такой ситуации надеяться, что каждый из них отнесся к опросу как к работе над собственным делом, было бы легкомысленно. Нужно вжиться в ситуацию, поломать над ней голову, продумать свои вопросы, понять, кто перед тобой сидит.

Последний момент был очень важен в розыске. Неопытному сотруднику очень легко в процессе беседы с потенциальным свидетелем убедить его в том, чего он на самом деле не видел. Ты ищешь красную машину, которая могла оказаться на месте преступления. И ты можешь спросить человека о том, не видел ли он красной машины в то время и в том месте. Запросто свидетель скажет, что не видел. А то, что он видел синюю или зеленую, он не скажет, потому что ты о ней не спросил. А именно в ней и были преступники. А красную ты ищешь потому, что кто-то из свидетелей сказал, что видел якобы красную. И пошло-поехало! Причем в другую сторону.

Причина не просто в психологии людей. Причин много. И в особенностях восприятия, и в особенностях органов чувств, которые не у всех людей работают одинаково. И в особенностях мышления. Для одних людей раздражителем является красный цвет, для других – зеленый. Все остальные цвета, виденные мельком, могут и не отразиться в памяти. И убежденно свидетель будет говорить только о красном, а другой только о зеленом.

И уж совсем не учитывать пол свидетеля крайне глупо. То, что может подметить мужчина, женщина не только не запомнит, но и не обратит на это вообще никакого внимания. А вот то, что бросается в глаза женщинам, может показаться просто чудом. И ведь бывало такое в практике Гурова.

Женщина из одной преступной группы была ключевым звеном в розыске. Установи ее сыщики – и вся ниточка бы размоталась в один момент. Но беда была в том, что сыщикам никак не удавалось собрать ее приметы. Даже фоторобот изготовить не удавалось. Помогла одна свидетельница, которая обратила внимание на сумочку преступницы. Женщина с достатком, привыкшая одеваться в дорогих бутиках, безошибочно вам скажет, от какого дизайнера или модельера та или иная сумочка. Соответственно в каком бутике она куплена. А там сумочки – вещь авторская, штучная. Как и покупательницы.

И потянулась ниточка. И бутик установили, и покупательницу, которая ту сумочку купила там, вспомнили. И кое-что про ее одежду рассказали, и фоторобот стал получаться. И уж тем более стал получаться психологический портрет преступницы. Имея немалые деньги, добытые преступным путем, она обладала хорошим вкусом и пристрастилась к изысканной жизни. Это выразилось не только в том, где и что она покупала, но и где проводила свой досуг. Проверить несколько ночных клубов и элитных тусовок было уже мелочью. А началось все с одной свидетельницы, которая обратила внимание на сумочку.

А были случаи и с затяжкой на колготках, и туфлях на высоком каблуке, которые были чуть великоваты, и с безвкусным непрофессиональным макияжем на лице той, у которой такого макияжа в принципе быть не могло. Было и многое другое.

Поэтому Гуров очень внимательно и щепетильно относился к допросам женщин-свидетелей. И долго продумывал свою предстоящую беседу с молодой генеральшей – соседкой Лукьяновых в Юрове.

В просторном каминном зале, который был одновременно и холлом, и баром, Гурова встретил сам генерал Завадский. Сыщик чертыхнулся про себя. Сейчас начнется, безошибочно определил он.

– Министерство? – недовольно прокомментировал генерал, возвращая Гурову служебное удостоверение. – Полковник? У вас лейтенантов и капитанов не хватает, что полковники по адресам бегают?

Маленький полненький генерал с почти лысой головой стоял перед Гуровым в спортивных трусах и спортивной майке. Судя по запаху пота и полотенцу на шее, Завадский где-то в недрах своего большого загородного дома только что занимался спортом. Типаж генерала сыщику не понравился. Как показывал опыт, мужчины ростом до ста семидесяти сантиметров обязательно страдали комплексом неполноценности. У простого слесаря с завода или каменщика со стройки это выражалось в постоянном позерстве и доказывании, что он ничем не хуже других. По причине специфического социального положения и, как следствие, угнетения интеллекта доказывали обычно в двух направлениях: водка и бабы. И выпить он может на порядок больше, чем любой громила, и в штанах у него солиднее, чем у любого культуриста. Попадались, правда, и непьющие, но те были совсем занудами. Они считали, что во всем разбираются, все знают и все понимают – начиная от политики правительства и кончая медициной.

С маленькими генералами все обстояло гораздо хуже. Это уже власть над людьми. И превосходство свое они выражали в более неприглядных формах. Унизить подчиненного, опустить его до такого уровня, чтобы со своим ростом оказаться на высоте, было в порядке вещей. На других людей они умудрялись смотреть при своем росте свысока.

Генерал с нормальным ростом был вальяжным, пусть высокомерным, но высокомерным снисходительно. Он не видел в собеседнике или подчиненном конкурента, если только тот не был выше его по званию. А для маленького генерала любой высокий собеседник – уже конкурент по жизни. И эту разницу в росте они компенсировали попытками возвыситься над любым и любым способом. Гурову это было смешно, и ввязываться в игры комплексов он не собирался. Поэтому и замечания Завадского оставил без ответа.

– Я по телефону договаривался с вашей супругой о визите, – сухо напомнил он.

– Работать лучше надо, – высокомерно, как нравоучение, произнес Завадский. – Ходите только, по двадцать раз одни и те же вопросы задаете. А по поселку с пистолетами отморозки бегают… У вас, кажется, существует концепция профилактики преступлений?

Гуров приготовился терпеливо выслушивать хозяина дома в ожидании, когда спустится его супруга. Можно, конечно, поставить генерала на место, но это приведет к тому, что сейчас допроса не получится. И жена Завадского будет на взводе, и сыщика выставят за порог. И звонок будет в главк, и Орлов уставится на Гурова как на ребенка. Допрос в любом случае состоится, но для этого придется свидетельницу вызывать в кабинет повесткой, а это уже не разговор.

К счастью, долго ждать не пришлось. Крашеная блондинка лет тридцати, с полной грудью и «козьими» ногами с неразвитыми икрами, бодро спускалась по лестнице со второго этажа. Была она на голову выше своего мужа и лет на двадцать моложе. Не модельный рост, конечно, но для генеральши сойдет. Эдакая домашняя игрушка, и в люди везти не стыдно.

– Здравствуйте, Вероника… – начал Гуров.

– Просто Вероника, – лучезарно улыбнулась генеральша и тут же испуганно согнала улыбку с лица, решив, что ситуация должна иметь налет мрачной скорбности.

– Полковник Гуров, Главное управление уголовного розыска МВД, – напомнил сыщик свой статус, хотя уже представлялся по телефону. – Лев Иванович.

– Да-да, проходите, пожалуйста, – с готовностью предложила Завадская и немного испуганно глянула на мужа – не очень ли она вежлива с милиционером.

– Присаживайтесь, – разрешил генерал, поведя рукой в сторону дивана и двух кресел натуральной кожи, стоящих посреди холла напротив огромного камина.

Сам он по-хозяйски уселся в одно из кресел. По виду генерала можно было подумать, что допрос собирался проводить он. Гуров вежливо дождался, пока Вероника сядет во второе кресло, и только потом сел сам. Диван оказался слишком мягким. Возможно, для времяпрепровождения в зимнюю стужу у камина он и был комфортен. Допрашивать же свидетеля, утонув по пояс в диване, было не совсем удобно. Однако придется мириться с обстановкой.

Гуров сидел на самом краю дивана, подавшись всем корпусом вперед и уперев локти в колени. Генерал был полон нетерпения вставлять комментарии, а его молодая супруга напряженно старалась соответствовать своему статусу в положении допрашиваемой. Совместить эти две ипостаси ей не удавалось, поэтому Вероника выглядела нелепо.

Сыщик начал задавать вопросы, пытаясь восстановить картину последних минут жизни Лукьяновой. Задача была сложной. Генеральша исходила эмоциями, и ее ответы следовало фильтровать через призму здравого смысла. Было много того, что женщине показалось, что она подумала и чего ей хотелось. Из этого обилия информации нужно было выудить и обосновать непреложные факты. И еще корректно обходить замечания и советы ее супруга.

В целом Гурову удалось составить следующую картину. Вероника сидела в шезлонге под декоративной рябиной недалеко от калитки в заборе, разделявшем два участка. Она услышала звук подъехавшей машины, а потом как откатывались электроприводом ворота. Забор был глухой, и видеть приехавшего на машине женщина не могла. Она предположила, что это может быть только Сашенька, потому что сам Лукьянов обязательно должен быть на работе.

Когда не очень опытные оперативники на скорую руку опрашивают потенциальных свидетелей на месте происшествия, то опрос неизбежно сводится к простым вопросам. Видели ли кого подозрительного или постороннего, видели ли машину, слышали ли подозрительные звуки. Как правило, если свидетеля не настроить надлежащим образом, то он ничего не вспомнит – если, конечно, он по характеру не патологически подозрителен и не играет с детства в сыщики. Он либо ничего путного не скажет, либо наговорит того, чего и в помине не было. Нельзя и провоцировать свидетеля на узнавание лиц, машин или звуков. Тут тоже можно уговорить свидетеля, что он слышал что-то важное и нужное. Причем именно то, что нужно сыщику.

Гуров хорошо владел техникой допроса не только подозреваемых, но и свидетелей. Возможного очевидца нужно умело погрузить в ту обстановку, помочь ему вспомнить, подвести под воспоминания, мотивировать их.

К сожалению, с Вероникой ничего толкового не вышло – слишком много эмоций и слишком мало внимания внешнему миру. Правда, кое-что на эмоциональном уровне она все же уловила. Лукьянова в течение нескольких последних месяцев вела себя так, будто ее что-то тяготило. На естественные вопросы соседки она не отвечала, ссылаясь то на усталость, то на заботы с завершением строительства.

Но тут в который раз вмешался сам Завадский. Вмешался категорично и в данном случае уместно. По мнению генерала, Александра Лукьянова никоим образом в вопросах завершения работ подрядчиками в загородном доме не участвовала. Всем занимался супруг, лично. Значит, Лукьянову беспокоило что-то иное. Что?

* * *

Квартира четы Филипповых находилась в старой девятиэтажке в Южном Тушине. Крячко долго ворчал по поводу старой планировки дворов, где двум машинам и так не разъехаться, а если уж хозяева начинают их парковать в два ряда, то и пешеходу не пройти. А ведь сколько случаев уже было, когда или «Скорая помощь», или пожарная машина не могли вовремя подъехать к нужному подъезду…

Наконец Станислав приткнул свой «Мерседес», заехав одним колесом на тротуар. Лифт был чистым, но каким-то унылым. То ли вытертые до дыр отделочные панели были виной, то ли обилие скрежетов и скрипов при движении. Кабина дернулась и замерла на месте. Крячко деловито распахнул внутренние створки кабины, повернул ручку металлической сетчатой двери и вышел первым на площадку, скептически оглядываясь по сторонам.

– Нет у меня, господин полковник, впечатления, что тут может жить модный художник, – хмыкнул он.

– А я больше скажу, господин полковник, – в тон другу ответил Гуров, – нет у меня впечатления, что тут может жить человек в полном душевном равновесии и со здоровой психикой.

– Вот! – Крячко поднял указательный палец. – Мы ощущаем ауру неустроенности и неудовлетворенности. Не скажу, что весь подъезд и весь дом населен больными людьми, но старый жилой фонд у меня обычно вызывает впечатление уюта, обжитости и покоя. А тут этого не чувствуется.

– По крайней мере, отсутствие суеты, – поддакнул Гуров, нажимая кнопку дверного звонка.

Те несколько фраз, которыми перебросились сыщики, на первый взгляд шутливых, на самом деле были общим пониманием атмосферы вокруг семьи Лукьяновых. И вакуумом их окружение назвать нельзя, и в то же время полное отсутствие общительности, здорового круга друзей, приятелей. Единственные друзья, которых удалось выявить, это семья Филипповых. И с ними встречались редко. И семья эта была немного странной.

Дверь сыщикам открыла Оксана Филиппова. Оказалась она женщиной деловитой, миловидной. На одной щеке приятная ямочка, которая углублялась во время улыбки. Глаза светлые, быстрые, не любопытные, а какие-то пытливые.

– Проходите в комнату, я сейчас, – поспешно сказала Оксана и убежала в боковую дверь. Кажется, в ванную.

Сыщики осмотрелись по сторонам и обменялись многозначительными взглядами. Квартирка была, мягко говоря, унылой. Даже если судить по длинной, как вагон, прихожей. Линолеум старый, потерявший блеск. На стыках прибит местами гвоздиками, а местами отслаивающийся и щерившийся, как старик беззубым ртом. Моющиеся безвкусные обои клеились лет пятнадцать назад и все эти пятнадцать лет тщательно мылись. Местами пленка верхнего покрытия была протерта до основания. Из мебели в прихожей стояла небольшая тумбочка с зеркалом. Над ними старомодная деревянная вешалка с двумя плащами и зонтиком без чехла.

Крячко быстро нагнулся и взял в руки женские туфли. Черные носики были оббиты и аккуратно подкрашены черной краской. На каблуках новые набойки, но кожа у самых набоек сбита и подклеена. Судя по всему, это повседневная обувь женщины. Мужские полуботинки нуждались в чистке и, судя по пыли и грязи, не надевались уже неделю, с последнего дождя.

– Художник, – кивнул Гуров.

– А ты обратил внимание на нее? – кивнул Крячко головой в сторону ванной комнаты, где слышался шум воды. – Сексуальная бабешка. Типажик!

Не успели сыщики пройти до предложенной им комнаты, как навстречу вышел мужчина, возраст которого сразу определить было трудно. Не столько задумчивый, сколько обращенный куда-то в себя взор, давно не стриженная голова и недельная небритость. Если побрить и причесать, то лет на тридцать пять потянет.

– Здравствуйте, проходите, – бесцветным голосом и без выражения предложил Антон Филиппов, вытирая руки грязной тряпкой. – Вы из милиции?

– Антоша, ты чего товарищей в коридоре держишь? – раздался сзади голос Оксаны. – Проводи в комнату.

Гуров не сводил взгляда с глаз художника. Что-то промелькнуло в них. Раздражение, неудовольствие? Прервали работу? Жена слишком суетливая? Или с утра поругаться успели? Не очень тянула эта парочка на друзей заместителя префекта округа. Памятуя загородный дом, обстановку там и в городской квартире Лукьянова. Хотя друг детства… В виде отдушины для чиновника могут и сойти за друзей.

В бедно и неуютно обставленной комнате и начался разговор. Антон отвечал неохотно, с длинными паузами. Оксана, сидевшая на стульчике чуть поодаль, часто вела себя так, как будто собиралась что-то вставить в ответы мужа, но сдерживалась. Гуров пытался по взглядам женщины на мужа определить характер их взаимоотношений в семье. По взглядам жены это почти всегда можно понять. Даже на пьющего, приносящего не всю зарплату или даже безработного жены обычно глядят с теплом. С горьким теплом, жалостливым теплом, с материнским негодованием. А если не глядят, то обычно такие пары расходятся. Оксана на мужа не смотрела. А глядела на сыщиков попеременно, смотря кто из них спрашивал. То, что в семье не все в порядке, было видно невооруженным глазом.

– Значит, врагов у Лукьянова нет? – подвел черту Крячко.

– Может, и есть, только я об этом не знаю, – нервно дернул плечом Антон.

– А о чем вы обычно говорите, когда встречаетесь? – поинтересовался Гуров, который больше молчал и слушал.

– Ну, вы даете, – проявил наконец иные эмоции, кроме недовольства, художник. В его взгляде появилась ирония. – Разве упомнишь все, о чем мы разговаривали?

– Как правило, – пояснил Гуров, покачивая носком ботинка. – Вы приходите в гости к Лукьяновым. С дверей начинаете приветствовать друг друга, как это обычно делают люди. Потом раздеваетесь, проходите – неважно куда: к столу или в комнаты. А дальше? Какие обычно следуют вопросы?

– Мы с Сашей обычно сразу уходили на кухню, – наконец вставила Оксана. – Она готовила что-нибудь вкусненькое на скорую руку, а я ей помогала. Болтали всякое.

– А вы? – Гуров упорно смотрел на Филиппова. – О работе? Вашей, Лукьянова?

– Вы что! – набычился художник и уставился на Гурова. – Вы считаете…

– Да боже упаси! – усмехнулся Гуров, стараясь, чтобы его реакция выглядела искренне.

– Убить мог кто угодно, вам ли этого не знать, сыщики! – раскипятился Антон. – Разве мало на свете преступников, которые имеют оружие? Дом пустой, все на работе…

– Я понял, вы правы, – успокаивающе заговорил Гуров. – Разумеется, преступник мог и не быть знакомым с погибшей и ее мужем. Этой версией занимаются другие сотрудники. Наша задача понять, не мог ли кто-то из знакомых вашего друга иметь мотивы. Согласитесь, что такое может быть. Ведь круг общения Лукьянова очень обширен. И работа, и бизнес… В такой среде и при такой жизни несложно заиметь врагов. Поэтому я вас и расспрашиваю о разговорах, которые могли иметь место. Не говорил ли Михаил Александрович или его супруга о каких-то угрозах, серьезных проблемах с кем-то?

– Пожалуй… нет, – успокоился наконец художник. – Такого я, – он вопросительно посмотрел на жену, – мы такого, пожалуй, от них не слышали.

– Понятно, – задумчиво произнес Гуров и, улыбнувшись, неожиданно попросил: – Скажите, Антон, а можно посмотреть ваши работы? Я слышал о них отзывы как о… неординарных.

Снова в облике художника произошло неуловимое на первый взгляд изменение. В начале беседы он был какой-то потерянный, потом эмоции, связанные с возможным подозрением его в убийстве школьного друга, всколыхнули Антона. Потом он снова ушел в себя. Какие мысли бродили в его нестриженой запущенной голове? Просьба сыщика его, пожалуй, не удивила. Наверное, даже несколько обрадовала. Только вот возможностью продемонстрировать лишний раз свое творчество или возможностью уйти от неприятного разговора?

Гуров поднялся вслед за художником, чуть кивнул Крячко и последовал в соседнюю комнату. Здесь царило запустение. С точки зрения городской квартиры, конечно. Но и на мастерскую приличного художника помещение тоже тянуло слабо. Облезлый продавленный диван у пустой стены, два расшатанных деревянных стула и высокая этажерка образца шестидесятых годов прошлого века. Этажерка была завалена карандашами, грифелями, мелками, выдавленными тюбиками, грязными кисточками и еще какими-то незнакомыми Гурову принадлежностями для рисования.

Антон поспешно и немного нервно стал выбирать из составленных у стены полотен некоторые и выставлять их в ряд на полу. Гуров опешил. Перед ним распахнулось окно в потусторонний мир. Сначала сыщику показалось, что мир был мистическим, но потом он понял, что это фантазии художника, которые не имеют ничего общего с мистическими представлениями большинства людей. Это не чудища из сказок и легенд, и картины не были похожи на фантастические аллегории Иеронима Босха. Тут, пожалуй, было что-то другое. Собственно обезображенных и пожираемых чудищами трупов тут не было. И вообще как такового насилия и крови. Мрачная сила сквозила, рвалась с полотен наружу вместе с мускулистыми мужчинами со страшными обнаженными мечами в руках, с огромными, ужасающего вида драконами и чудищами, на которых они восседали. Отдельно или вместе с этими героями встречались полуголые девицы с таким же оружием в руках, с крутыми бедрами и большой крепкой грудью, прикрытой лишь стальными нашлепками, кусками кожи или ремнями с бляхами. И фон был таким же тревожным и зловещим. На некоторых картинах рядом с героем бежали лупоглазые уродливые карлики с кинжалами. И почти всегда на заднем плане высились не то руины башен, не то причудливые скалы. Кривые нереальные ветви нереальных деревьев плелись вокруг персонажей, а сверху давило тяжелое удушливое небо со всполохами адского пламени на горизонте. От этого неба першило в горле и ощущались вполне реальные астматические спазмы.

Гуров краем глаза глянул на самого художника. Антон стоял со странной полуулыбкой на лице. Он уже не был задумчивым и понурым. Даже плечи у мужчины странным образом выглядели развернутыми…

Когда сыщики спустились к машине, на улице пошел дождь. Гуров сидел на переднем сиденье рядом со Стасом и молча смотрел прямо перед собой. Крячко поглядывал на друга и кривил губы в усмешке. Наконец он не выдержал:

– Лева, очнись. Ты меня пугаешь.

– Да? – неопределенно спросил Гуров. – Может быть.

– Вы что там, травку курили? – расхохотался Станислав Васильевич.

– Нет, до этого не дошло, – вздохнул Гуров и заворочался на сиденье, усаживаясь удобнее. – Так как тебе эта семейка?

– Семейка странная, если не сказать больше, – покачал головой Крячко. – Никогда бы не поверил, что они муж и жена. Не ощущается духовная близость. Ушибленного своим творчеством человека может терпеть женщина-единомышленник, такая же чокнутая. Может терпеть горячо любящая его как человека, если ничего и не понимает в его художествах. А тут… Жизнь у них почти нищенская. Ну, пусть не нищенская, но в высшей степени аскетическая. Будет нормальная баба терпеть такие лишения? Будет, если она из тех категорий, о которых я сказал.

– А она?

– А она баба умная… Только скрывает это.

– Мне тоже показалось, что она под блондинку лишь косит, – согласился Гуров. – Так зачем она с ним живет?

– А хрен ее знает! – как-то раздраженно буркнул Крячко. – Я бы понял еще, если бы его работы расходились «на ура» и за приличные деньги. И если бы она тратила их на себя без оглядки. Но тут этим не пахнет. И имя его нигде в богемной среде не мелькало.

– Не мелькало, – согласился Гуров. – Что нового почерпнул из беседы с ней?

– Ничего особенного. Несколько имен из окружения, о которых мы уже знаем. Еще у меня создалось впечатление, что дружба их семей – исключительно ее личная заслуга. Антон, видишь ли, в последние годы стал сторониться людей, и Лукьянова тоже. А последний, если верить Оксане, по прежнему к Антону хорошо относится. Если бы не Оксана, которая вытягивает мужа в гости, друзья давно перестали бы общаться. А с Александрой Лукьяновой, как поведала Оксана, они были чуть ли не подружки. Вот, пожалуй, и все. Теперь ты, командир, рассказывай, что тебя там так шокировало. Окунулся в творчество непризнанного гения?

– Знаешь, Стас, что интересно… – ответил Гуров, повернувшись к Крячко всем корпусом. – Он не шизик, как подумалось в самом начале. И в своем роде он человек безусловно талантливый. Работы его, конечно, оставляют тягостное впечатление. Но кое-что еще я, кажется, понял. Он неудачник, который это свое положение очень болезненно переживает. Он стремится уйти в свой внутренний мир. И он неодухотворен собственной женой. Каждый художник обязательно в той или иной форме отображает свою любовь в творчестве. А любви к собственной жене я не уловил. Нет ее там! Тут я с тобой согласен, что семья непонятная, как непонятно и то, что их связывает, держит.

Крячко понимающе кивнул и включил двигатель машины. Окна стали заметно запотевать. Дважды ширкнули по лобовому стеклу «дворники», разгоняя воду.

– Ты бы видел, как он сам смотрел на свои художества, – продолжил Гуров. – По большому счету, Филиппов рисует свой собственный мир. И там он большой и сильный, там он герой. И рядом с ним женщины. Всегда разные, но от них прямо-таки разит сексуальностью, фонтаном бьет. И рядом частенько маленькие некрасивые люди. А за спиной всегда некрасивый фон… Короче, неудовлетворенность у него этим миром полная.

– Ну вот! – обрадовался Крячко и сладострастно потер руки. – А ты говоришь, что его жена там не присутствует.

– Не-ет, Стас! – покачал пальцем Гуров перед носом друга. – Я помню, что ты Оксану с ходу охарактеризовал женщиной крайне сексуальной. Согласен. Но там совсем другие женщины: преданные, сильные. Хотя тоже сексуальные. Боюсь, что в этом плане он тоже неудовлетворен. Не удивлюсь, если он окажется онанистом.

– Знаешь, Лева, мне как-то между делом показалось, что они не спят вместе. Или спят, но редко. Возможно, что она в сексуальном смысле держит его в «черном теле». Только в этом случае у нее обязательно должен быть любовник.

– Стас, – неожиданно спросил Гуров. – А у тебя не сложилось впечатления, что Филипповы не выглядят такими уж убитыми горем людьми? У друга детства погибла жена. Оксана с ней в близких отношениях была, а трагедия не видна.

– Есть такое впечатление, – согласился Крячко. – У иных соседей эмоций больше по поводу смерти соседа, чем у этой парочки.

– Вот-вот… Ты давай трогай. Время поджимает!

* * *

Гуров сидел на Петровке в кабинете капитана Сузикова и просматривал последние документы, подшитые в дело об убийстве Александры Лукьяновой. За последние дни поток информации стал заметно иссякать. Маховик розыска, раскрученный на полную мощность, стал все больше работать вхолостую.

Огромное количество запросов, ориентировок, справок, ответов на запросы, результатов экспертиз, данных информационной базы лежали подшитыми в хронологическом порядке в распухшей папке, но ни по одной из версий сыщики так и не сдвинулись с места.

– Давай, Никита, пробежимся еще раз по нашему делу с самого начала, – велел Гуров. – Выстроим цепочку фактических данных и посмотрим, что и где мы упустили.

– Почему обязательно упустили? – возразил Сузиков. – Бывает, что результат приходит гораздо позже, чем хочется.

– Капитан, ты забыл, почему вместе с тобой этим делом занимаются еще два полковника из Главного управления уголовного розыска МВД России? Если забыл, то посмотри на меня. Никто не будет ждать, пока задачка решится сама собой. И нам с тобой тоже ждать не позволят.

– А все-таки, Лев Иванович, почему вы с Крячко подключились? Может, приоткроете завесу тайны. Кто или что за этим стоит? Глядишь, и мне легче работать будет.

Гуров свирепо глянул на капитана, но потом его взгляд смягчился. Он вспомнил себя в годы Сузикова. Вспомнил, как неуютно было ему самому, когда от него скрывали информацию, держали «втемную» во время проведения розыска.

– Поверь мне, Никита, если бы я мог, то обязательно посвятил бы тебя в «тайны Бургундского двора». Вся беда в том, что нас с полковником бросили на это дело тоже без объяснения причин. А приказы, как известно, надо выполнять. Поэтому давай работать, а наше с Крячко присутствие пусть тебя лишний раз стимулирует.

– Ладно, верю, – хмыкнул капитан, но по его виду было понятно, что он не верит полковнику из главка. – Давайте пробежимся по нашему делу. Итак, что мы имеем на сегодняшний день.

А имелось на тот день многое. Правда, это многое не проливало света на мотивы убийства, как и на личность тех, кто его совершил. Жена крупного московского чиновника. Формально бизнес-леди, но всеми делами бизнеса она не занималась. Занимался исключительно ее муж – Михаил Лукьянов. И организатором всего бизнеса «с нуля» был также он.

Александра Лукьянова была убита на территории своего загородного дома первого сентября тремя выстрелами в спину с близкого расстояния. Убийца использовал нестандартное огнестрельное оружие, снабженное глушителем и стреляющее 9-миллиметровыми пистолетными пулями. От трех пулевых ранений в спину жертва скончалась практически в первые минуты. Задняя калитка, долгое время не запиравшаяся на навесной замок, а лишь на задвижку, была открыта. Открыта была в момент убийства и калитка, соединявшая участок дома Лукьяновых с соседним домом генерала Завадского, с чьей женой Лукьянова дружила по-соседски. Вероника Завадская последний свидетель, видевший Лукьянову живой.

Ни Завадская, ни кто-либо из соседей самого убийства и никого постороннего не видел, как не видел и каких-либо машин. Опрос жителей всей улицы и водителей двух «КамАЗов», привозивших кирпич в один из домов в то утро, ничего не дал. Драгоценности на теле убитой остались нетронутыми, но в самом доме, который был открыт родными фабричными ключами, пропала шкатулка с украшениями Александры Лукьяновой. Следов поиска ценностей, денег неизвестными в доме, по мнению мужа убитой, не обнаружено. Стоимость похищенного составляет, по мнению экспертов, не более пятидесяти тысяч рублей (по розничным ценам).

– Частности, Никита, не оставляй частности на потом. Они хороши для анализа в связке с основными фактами.

– Частности, – кивнул капитан. – Преступник либо взял ключи от дома из руки убитой, либо вытащил их из сумочки жертвы. Вход со стороны теплового узла был открыт. Парадный вход и вход через гараж был заперт. Предположительно, преступник попал в дом именно через тепловой узел и ходил по дому разувшись, потому что следов обуви не обнаружено. Сумочка жертвы на момент ее обнаружения была закрыта. Оперативные мероприятия…

– Стой, Никита, не спеши, – остановил капитана Гуров. – Давай закончим с частностями. Смотри. В первом варианте наших предположений ключи у убитой находились в руке. Убийца берет их, отпирает дверь в тепловой узел и входит в дом. По внешнему виду ключей, на мой взгляд, легко определить, какой из них от какой двери. Дверь в тепловой узел запиралась на весьма простенький замок. Пока все нормально. Преступник разувается, идет в комнату Лукьяновой, точнее, в спальню супругов. По внутренней обстановке помещений легко определить их функциональную принадлежность. Входит в спальню, видит большое стилизованное бюро с зеркалом. Выдвигает ящики, пользуясь перчатками или носовым платком, видит шкатулку с драгоценностями, забирает ее. Возможно, преступника что-то спугнуло, и он покинул дом, не предприняв попыток поискать что-либо еще ценное. Вот тут мы пока остановимся. Второй вариант развития событий. Убийца стреляет, жертва падает. Убийца открывает сумочку, берет из нее ключи…

– И закрывает сумочку, – с готовностью продолжил Сузиков.

– Вот именно, – согласился Гуров. – Ты можешь представить себе человека с такой гипертрофированной аккуратностью?

– Такой гипертрофированной аккуратностью отличались сами супруги Лукьяновы.

– Или убийцей была женщина, – добавил Гуров.

– Но пол убийцы не дает нам объяснения, почему он, точнее она, не перерыл весь дом в поисках еще чего-нибудь ценного. Как не объясняет того, почему не были сняты драгоценности с тела жертвы после убийства. Напрашивается опять вариант, что убийцу кто-то или что-то вспугнуло и у него не оставалось времени на дополнительные действия.

– Напомню, что соседка – Вероника Завадская – тихо и мирно ждала Лукьянову в шезлонге на своем участке. Ей обещали принести телефон салона красоты. То, что она шезлонга не покидала, подтверждается показаниями домработницы Завадских и специалистом по ландшафтному дизайну, который в тот момент работал. Доходы Завадских, особенно то, сколько тратит на себя сама генеральша, не наводят на мысль о ее причастности. Мелко, глупо, не стоит овчинка выделки.

– Тогда получается, – развел руками Сузиков, – что наш преступник очень брезгливый и впечатлительный тип. Ему было неприятно прикасаться к телу убитого им человека.

– Смешно, – согласился Гуров.

– Вы намекаете, что убийца искал что-то конкретное? – спросил капитан. – Либо среди драгоценностей была какая-то ценная лишь для него реликвия, либо драгоценности – вообще прикрытие, а похищены какие-то документы. А сам Лукьянов от нас этот факт скрывает.

– Вот теперь, Никита, мне нравится ход твоих мыслей. Ну-ка, продолжи подтверждение этим мыслям.

– Оперативные мероприятия проводились по установлению возможной причастности к убийству рабочих, которые на территории поселка вели строительные и отделочные работы. Это и штатные работники строительной фирмы «Абрис», и частные бригады. Всего таких претендентов работало в течение последнего месяца четырнадцать человек. Проверены все, перекрестно. Стопроцентное алиби, не установлено даже намека на возможную причастность. Все четырнадцать человек дактилоскопированы и сверены с базой данных. Ни по учетам ранее судимых, ни по учетам фигурирования отпечатков в других преступлениях не совпадают. По характеристикам коллег, руководителей, знакомых, ни разу не проявилась склонность к правонарушениям, не то что к преступлениям. Скорее всего, они тут ни при чем.

– И…

– Либо женщина, либо сам Лукьянов, либо по инициативе самого Лукьянова, либо вообще залетные грабители. И пистолет, кстати, так и не найден.

– Неплохо, капитан, неплохо, – похвалил Гуров. – Иными словами, либо человек близкий к дому, потому что знал про особенности запирания задней калитки, либо вообще чужой человек?

– Насчет совершенно чужого человека очень маловероятно, – ответил Сузиков. – Залетные грабители так не действуют. Они должны были познакомиться с распорядком дня обитателей дома, покрутиться в поселке. А они вляпались с неожиданным приездом хозяйки, и им пришлось убивать. Да и дома есть гораздо богаче.

– Сигнализация, видеонаблюдение, – напомнил Гуров.

– Согласен. Камеры видеонаблюдения видны в каждом доме с улицы. Но то, что нет камер, не означает, что дом не на сигнализации. Могли нарваться. Знали, что ее у Лукьяновых нет? Откуда? Опять возвращаемся к теме убийцы, который вхож в семью.

– Чтобы закрыть тему с залетными, просвети по результатам.

– Ориентировки на похищенное и на ствол ничего не дали. Информации, что где-то всплыло что-то из драгоценностей Лукьяновой, пока нет. У экспертов этот ствол не засветился, хотя однозначно, что это переделанный травматический пистолет. Агентура задания получила, но результатов пока нет. Проходившие ранее по аналогичным преступлениям и находящиеся в данный момент на свободе имеют алиби. Пока всё.

– Тогда вернемся к окружению семьи, – предложил Гуров. – Ни сам Лукьянов, ни семья Филипповых, с которыми он был дружен, нигде на учете не состояли. Я имею в виду психоневрологические диспансеры. Кстати, у Филипповых алиби нет, но у них нет и мотива, кроме чувства зависти, а оно могло бы объяснить нелепость зафиксированного похищенного имущества. Можно гарантированно сказать, что из сослуживцев в префектуре, партнеров по бизнесу и топ-менеджеров его предприятий за последние полгода в доме у Лукьянова никто не был. И работы не завершены, чтобы гостей звать, да и не особенно это в стиле самого Михаила Лукьянова. Он по службе и по бизнесу сам бывает у других, но у него пока никто не бывает.

– А уж там можно нарыть не один мотив, – предложил Сузиков.

Дверь без стука открылась, и в кабинет ввалился Крячко. Вид у него был уставший и недовольный.

– Здорово, командир, здорово, Никита, – поприветствовал сыщиков полковник и плюхнулся в кресло у стены. – Пожрать нет ничего?

– Могу воспользоваться вашим служебным положением и звякнуть в буфет, чтобы принесли чего-нибудь, – предложил Сузиков.

– Пользуйся, – разрешил Крячко.

– Порадуй, Стас, – хитро прищурился Гуров, который знал своего друга как облупленного.

Крячко никогда не возвращался с победой с торжествующим видом. Наоборот, чем важнее и интереснее был результат, тем сильнее он корчил из себя уставшего, замученного. Зато, когда до зарезу нужного результата не было, Стас всячески излучал благодушие и оптимизм, пытаясь оправдаться, что не все потеряно, что результат близок.

– Особенно порадовать нечем, – буркнул Крячко, прислушиваясь к тому, что Сузиков просит принести из буфета в кабинет для представителей из министерства. – Так, мелочь всякая. Любовница есть у Лукьянова.

Гуров присвистнул от удовольствия и подмигнул Сузикову.

– Ни хрена себе – мелочь! Это, господин полковник, дает нам очень даже свежую версию.

– Согласен, господин полковник, – вяло кивнул Крячко. – То-то я иногда в беседах улавливал, что у Лукьянова дома не все в порядке… Так что есть у нас новый подозреваемый. Уж замуж невтерпеж!

– Вот как, – хмыкнул из-за своего стола Сузиков. – А что, вариант! Место законной супруги освободить себе пулей? А не кажется вам, господа полковники, что тут решается еще одна проблема для Лукьянова? Официальный развод с Александрой принес бы ему массу проблем. А вдруг она обидится и не захочет ему весь бизнес возвращать? А тут и разводиться не надо, и делить ничего тоже не надо. Наследование, и все!

– Вы, сыскари, забываете, из какого оружия стреляли, – напомнил Крячко. – Киллер из такого не стал бы стрелять. Значит, не заказное. Вы что, хотите сказать, что сам Лукьянов купил переделанную пушку и застрелил жену? Или его любовница сделала это собственноручно? Как говорят в Одессе – не делайте мне смешно!

– Настоящий киллер не стал бы, – возразил Сузиков. – А рядовой бандюган за бабки – запросто.

– Лукьянов не дура-ак, – погрозил пальцем Крячко. – Он понял бы, что нанимать дешевого случайного и непрофессионального исполнителя опасно. И сам спалится, и заказчика спалит. А он мог себе позволить по своим доходам нанять профессионала.

– Гадать не будем, – прекратил прения Гуров. – Ты, Стас, срочно устанавливай любовницу. Ее разработкой я займусь сам. Ты, Никита, продолжай рыть в криминальной среде.

– Пожалуй, в бизнесе у Лукьянова ничего такого, что напрашивается на выстрел в спину, не наклевывается, – напомнил Крячко о том, какую версию разрабатывает он.

– Все равно дожимай тему, Стас, – велел Гуров. – Пока не будет стопроцентной уверенности, надо работать и по этой версии. Кто его знает, какими неофициальными сделками Лукьянов мог заниматься. В том числе и как чиновник.

* * *

В тот год Миша Лукьянов успешно сдал вступительные экзамены в Академию государственной службы. Свой выбор он аргументировал вполне определенно. Независимо от того, как сложится его судьба и карьера, образование юриста и чиновника-управленца пригодится всегда. И в аппарате управления любой фирмы, и в частном бизнесе, если вздумается заняться этим.

В тот год Антон Филиппов так же успешно провалился на вступительных экзаменах в художественное училище. На общеобразовательных дисциплинах. Председатель приемной комиссии долго беседовал с абитуриентом Филипповым, теперь уже бывшим, когда Антон пришел забирать документы после полученной двойки.

– У тебя определенно есть талант, Антон, – говорил он хмурому парню. – Странный взгляд на мир, но это свой взгляд, собственный. И ни на кого не похожий. Тебе нужно обязательно получить художественное образование, поставить руку, определиться в мировосприятии, познакомиться с творениями истинных мастеров. Что делать, коли ты не прошел в этом году. Усердно позанимайся год, поработай с репетиторами – и приходи снова. Есть в тебе нечто такое, что можно и нужно развивать.

Антон молча выслушал, так же молча забрал свои документы и отправился в политех на архитектурно-строительный. Он еще успевал сдать документы, но не сдал. Антон около часа стоял на другой стороне улицы и смотрел на окна аудиторий. Так и не перейдя улицу, отправился домой.

Он так и не научился переходить улицу, искать другие пути, лавировать, строить планы. Он был не таким. Антон Филиппов не мог и не хотел идти путем, в начале которого его увлечение было бы средством достижения цели. Он хотел идти путем, по которому его вело бы именно его увлечение, и ничего больше. Заниматься чем-то другим, кроме того, что ему нравилось, было для Антона в тягость.

Друзья увиделись только через месяц, когда Мишка стал студентом и, довольный, шел домой после организационного собрания первокурсников. Он увидел Антона метущим улицу. Изумлению друга не было предела, особенно когда он узнал, что Антон никуда больше поступать не пошел.

– Фил, ты спятил? – горячился Лукьянов, пытаясь вырвать из рук друга метлу. – У тебя же есть цель в жизни, есть страсть! Какого же черта ты не добиваешься своей цели?

– А ты не ори на меня, – огрызался Антон, неистово шыркая метлой по асфальту.

– На кой черт тебе все это нужно?

– А на то… До одиннадцати я два участка уберу – и свободен…

– Это же гроши, Антоха!

– А мне много и не надо…

Так и не смог тогда убедить Мишка друга в том, что профессию нужно выбирать престижную. Профессию, которая позволила бы иметь более приличный доход, а значит, и возможность заниматься творчеством, ни в чем себя не ограничивая. Антон был другого мнения. Для него важны были не деньги, а время, которое он мог бы уделять творчеству. Работа дворника такого времени давала ему в избытке. Антон даже упомянул Сергея Пенкина, который некоторое время сознательно работал дворником и тем не менее стал знаменитым певцом. Правда, о Пенкине он узнал гораздо позже, чем принял собственное решение пойти работать в дворники. Для него это было оправдание, попытка обмануть самого себя.

Два или три раза Мишка пытался помочь другу и договаривался через своих знакомых, которых у него становилось все больше и больше, о более престижной работе. Но все попытки ни к чему не приводили, потому что его предложения не имели никакого отношения к художественному творчеству. Предложи Мишка другу работу художника-оформителя, предложи он ему заказы на иллюстрирование каких-нибудь изданий, и дело сдвинулось бы с мертвой точки. Просто Михаил Лукьянов в те годы не воспринимал серьезно художественные увлечения друга. Он не считал, что тот может стать художником и обеспечить этим себя материально. Для него увлечение Антона было не более чем хобби.

Первые разногласия между друзьями не заставили себя долго ждать. Они по-прежнему встречались, проводили время вместе, забегая в кино или просто посидеть в кафешке в жару за мороженым. Они по-прежнему обсуждали все, что могут обсуждать старые школьные друзья. Но Антон стал замечать, что взгляды на жизнь его друга вдруг стали меняться. Наверняка они не так уж изменились со школьных времен. Просто тогда, в школе, Антон не относился к суждениям Мишки так серьезно. Чесали языками, и только. Теперь же, находясь в плачевном социальном статусе и видя, в каких кругах вращается Лукьянов, Антон стал болезненно относиться к высказываниям друга, к его критике, к его мнению. Ему постоянно казалось, что все сказанное имеет прямо или косвенно отношение к нему, все воспринимал как намек, как непонимание Антона как личности. И постепенно общество Мишки стало Антона тяготить. Он скрывал это, потому что интуитивно тянулся к нормальным веселым парням и девчонкам. Он скрывал от себя, что завидует их жизнерадостности, их жизненной определенности, их перспективам.

И если бы не разъедающая изнутри надежда добиться в жизни признания, если бы не тайная маниакальная мечта, Антон давно бы замкнулся в себе, отрешился от мира и знакомых. И от старого друга тоже.

Чудо свершилось неожиданно. Не случись оно, неизвестно, как бы сложилась вообще судьба Антона Филиппова. Он мог бы начать пить, попасть в психиатрическую клинику с нервным срывом или в результате попытки суицида. Этого не мог знать наверняка никто, даже ближайший друг Лукьянов, который, как выяснилось, не до конца понимал Антона, стремительно уплывая в роскошной лодке своей судьбы и карьеры.

На одной из вечеринок, куда Антон приходил через силу и по горячему настоянию Мишки, он познакомился с некой девицей. Богатые родители сподобились подарить ей вновь открываемый салон красоты. Молодой хозяйке, которая с энтузиазмом и по всей науке взялась за бизнес, пришла в голову идея на презентации нового элитного салона устроить еще и выставку необычных работ неизвестного художника. И не просто выставку, а выставку-продажу. Ошалевший Антон пожимал протягиваемые руки, выслушивал лестные суждения гостей, которые щеголяли друг перед другом в оценке работ молодого художника. За два дня – точнее, вечера – из двух десятков вывешенных работ Антона раскупили половину. Хозяйка салона была девушкой обеспеченной и не жадной. Она взяла себе всего лишь десять процентов от стоимости проданных работ. Антон же получил за свои работы больше двадцати тысяч рублей. При его зарплате дворника деньги довольно приличные. Но сумма его не волновала абсолютно. Теперь он поверил в себя, в то, что его работы кому-то интересны, что есть смысл горбатиться и к чему-то стремиться. И Антон окунулся в работу с неистовым пылом.

* * *

– А вопрос у нас к вам, Михаил Александрович, пока всего один, – назидательно сказал Крячко и покосился на Гурова, который с интересом разглядывал Лукьянова из углового кресла кабинета заместителя префекта. – У вас есть любовница?

– Что-о? – вскипел Лукьянов и даже приподнялся со своего кресла. – Да как вы смеете?!

На Крячко этот всплеск эмоций не произвел никакого впечатления. Заложив руки за спину, он стоял перед столом заместителя префекта и чуть покачивался с пяток на носки. Станислав Васильевич задал вопрос и теперь ждал ответа. Эмоции его не интересовали.

Всплеск закончился, как и следовало ожидать, очень быстро. Лукьянов перестал изрыгать возмущение, нервно перекладывать бумаги на столе. Наконец он поднял взгляд на полковника и громко вздохнул.

– А почему это должно иметь какое-то отношение к убийству моей жены?

Крячко молчал и терпеливо ждал ответа. Очень выразительно ждал. Два матерых оперативника из Главного управления уголовного розыска – это не два участковых лейтенанта. Гуров в своем углу неэтично зевнул во весь рот, с клацаньем челюсти, и лениво полез в карман за сигаретами. Казалось, что все происходящее его абсолютно не интересует.

Лукьянов вдруг ощутил себя газелью в жаркой саванне, дорогу которой перегородили два огромных льва. Сзади – река, по бокам – скалы, а на пути – два льва. Они вроде и сытые, ленивые, но животное чутье подсказывает, что за этой видимой ленью и вялостью кроется кровожадная неумолимая сила. В один миг два вялых хищника вдруг могут обратиться в две желтых вспышки свирепой ярости. Бросок – и нежная плоть брызнет под когтями и клыками теплой кровью.

– Я бы еще понял подозрения в адрес жены, которую подозревают вместе с любовником в убийстве богатого мужа, – сказал Лукьянов каким-то неестественно тонким, срывающимся голосом.

– Вы полагаете, что пол имеет определяющее значение? – удивился Гуров, пуская сигаретный дым в потолок. – По документам ваша супруга была очень богатой женщиной. Посудите сами, Михаил Александрович, ведь в случае инициирования вами развода она могла бы и обидеться.

– Да вы… у меня жену убили! Как вы можете так кощунственно…

– Можем, Михаил Александрович, можем, – заверил Гуров из своего угла. – Мы еще и не так можем. Особенно когда ни в чем не повинных женщин убивают на пороге собственного дома, а ее муж уверяет, что любил супругу больше всего на свете. Изменять жене разве не кощунственно? Теперь вас совесть разве не мучает? Полковник, помогите подозреваемому.

– Зовут ее Ирина, продолжайте дальше! – жестко приказал Крячко.

– Красавина Ирина Владимировна, – тихо ответил Лукьянов.

– Дальше!

– Работает управляющей салоном красоты «Гармония». Живет на Ново-Сокольнической, 24, квартира триста пятнадцать.

– Пишите рабочий, домашний и мобильный телефоны!

Лукьянов взял ручку и с угрюмым видом стал записывать номера телефонов.

– Мы вам хотим посоветовать, Михаил Александрович, – тихо, по-отечески добрым голосом сказал Гуров. – Не звоните любовнице, не надо. Если мы узнаем, что вы ее предупредили о нашей беседе и предполагаемом визите к ней, то нам придется шепнуть прокурору, что вас нужно ограничить в действиях. Во избежание создания помех следствию. Понимаете?

– Да. Вы меня задержите?

– Послушайте, – изумился Крячко, беря из рук Лукьянова листок с номерами телефонов, – а где же заверения, что она тут ни при чем, что она не такая?

– Смысл? – хмуро буркнул Лукьянов. – Вы все равно мне не поверите. И все равно будете все проверять.

– Обязательно, – пообещал Крячко, – но все же… Как-то странно, такой естественный позыв… Но вы все-таки, Михаил Александрович, воздержитесь, пожалуйста, от активного отдыха, визитов к друзьям и от других передвижений по городу, не связанных с вашими профессиональными обязанностями. Дом, работа, дом. Очень обяжете.

…Красивая двадцативосьмилетняя женщина была так напугана, что все подозрения в ее причастности к убийству стали иллюзорными. В практике сыщиков, безусловно, встречались и не такие убедительные артисты, но интуиция сразу подсказала Гурову, что это «пустышка». И не потому, что, как удалось установить, Ирина Красавина в жизни не держала в руках огнестрельного оружия, и не потому, что ее мутило от вида крови. И не потому, что она была рафинированной блондинкой.

Как выяснилось, Красавину вполне устраивало положение любовницы. Необременительная связь с молодым симпатичным мужчиной, который не требовал верности до гроба, который делал дорогие подарки, несколько раз покупал Ирине путевки на дорогие курорты. И визиты к любовнице у Лукьянова тоже были не очень частыми. Не очень обременительная, но весьма доходная связь для молодой женщины, которая по натуре не была домоседкой, не горела желанием обзавестись тихим семейным уютом и кучей детей. Красавина еще не все взяла от жизни. Мотива нанимать убийцу и подсылать его к законной жене своего временного любовника у нее не было. Казалось бы.

Через два дня Сузиков засек Ирину Красавину в обществе молодого, спортивного телосложения мужчины. Они провели вечер в ресторане, а потом поехали к Красавиной домой. Неизвестный не покидал квартиры всю ночь, до восьми часов утра. Капитан Сузиков получил приказ срочно установить неизвестного, род занятий и его связи.

* * *

Генерал Орлов слушал доклад сыщиков и чертил карандашом узоры на листе бумаги. Он не задал ни одного уточняющего вопроса, ни разу не перебил Гурова. Практически Петр Николаевич ни разу не поднял на сыщиков глаз.

– Мы считаем, что ситуация тупиковая, – неожиданно брякнул Крячко. – Отработаны все версии. Новых нет, а ждать, что всплывет на черном рынке, можно до морковкиного заговенья.

Гуров покосился на друга. Он понял, что Стас все это сказал умышленно. Не потому, что он так считал на самом деле, а потому, что хотел спровоцировать шефа хоть на какое-то признание. Какого черта двух полковников из главка гноят на этом заурядном деле, которое находится в юрисдикции МУРа и прокуратуры округа?

– В самом деле, Петр, – сказал Гуров, – может, посвятишь в тонкости большой политики?

Орлов долго молчал, водя карандашом по бумаге. Потом поднялся и подошел к большому окну кабинета. Генерал молчал и смотрел на ярко освещенную вечернюю улицу, проносящийся поток машин и разноцветные огни рекламы.

– Лева, ты помнишь, что говорил мне год назад? – спросил Орлов. – Вот в этом самом кабинете?

– Я много чего говорил в этом кабинете и год назад, и месяц назад, и на прошлой неделе…

– Перестань, пожалуйста, – устало попросил Орлов и сел в свое кресло.

Вот такая тихая просьба, прозвучавшая второй раз за истекшую неделю из уст генерал-лейтенанта милиции, человека жесткого, непримиримого, сказала Гурову многое. Видать, все очень серьезно, и, видать, силы Петра Николаевича Орлова не беспредельны.

– Ты сказал, что твое место тебя вполне устраивает, – напомнил Орлов. – И ты сказал, что не желаешь ни за какие погоны и пенсии играть в игры с политиками от грязного бизнеса и бизнесменами от грязной политики. Вы в самом деле со Стасом считаете, что главный сыщик страны может быть вне политики?

– Давай, давай, Петр! Колись. Ты уже созрел для того, чтобы давать показания.

– Пошел ты… Ладно, мужики. Только не ждите, что это поможет вам в розыске.

– Тогда какой смысл говорить об этом? – разочарованно сказал Крячко.

– А такой! – вдруг разозлился Орлов и хлопнул ладонью по крышке стола. – Такой, что вы поймете, что стоит на кону, и будете пахать за десятерых.

– Плохо тебе, Петр, – понимающе кивнул Гуров, – устал ты.

– Устал! – рыкнул Орлов. – Мне стрелять хочется… Ладно, ввожу вас в курс дела и объясняю, почему это дело мне нужно обязательно раскрыть. И в кратчайшие сроки. Поэтому я вас и подключил.

– Без дифирамбов, пожалуйста, – хмыкнул Гуров. – Мы не институтки.

– Начальник главка в любом министерстве, – продолжил Орлов, проигнорировав замечание Гурова, – это человек министра. Это неизбежно. Либо ты работаешь в команде и в интересах команды, либо ты не работаешь вообще. Каждый министр – человек своего братства в политике, поэтому он и министр. И играет он по правилам братства – в те ворота, в которые ему велят. Это в райотделах Урюпинска да у вас вот со Стасом можно заниматься только преступностью и отвечать за раскрываемость, за соблюдение законности, секретности в оперативной работе и так далее. А вот я вынужден еще и в политические игры играть. И не дай вам бог узнать, чего это мне стоит и еще кое-кому! Мне мало хорошо на коллегии выглядеть, мне важно министра не подставить. И тех, кого он подставить не хочет. И будь у меня хоть на грош сомнений в их порядочности, плюнул бы и ушел на пенсию. Это усвоили?

– Петр, мы никогда в непорядочности тебя не подозревали, – напомнил Крячко. – Что, появилось желание исповедоваться?

– Появилось желание напомнить вам, что мое дело не только за работу уголовного розыска в стране отвечать, – огрызнулся Орлов. – Теперь поймите и другую вещь. Каждый заместитель префекта округа – человек самого префекта. Иначе бы зачем ему, на хрен, такие замы! А каждый столичный префект – человек мэра.

– Иначе бы зачем ему, на хрен, такие префекты, – поддакнул Крячко.

– Чем дальше, тем страшнее, – усмехнулся Гуров.

– Чем дальше, тем противнее, – поправил Орлов. – Очень удивлюсь, узнав, что вы, асы сыска, любите мэра Москвы. Потому что вы в отличие от московского обывателя прекрасно понимаете, что и как он тут делал все эти семнадцать лет. И каким таким образом его жена стала самой богатой бизнес-леди страны. И не купитесь вы ни на какие подачки мэрии пенсионерам и учителям, ни на какие социальные программы.

– Ну ясно, ясно, – поморщился Гуров. – Мы поняли, что Лукьянов – человек префекта Северо-Западного округа, а тот… и так далее. Как это вяжется с убийством?

– Я предупредил, что с самим убийством это, скорее всего, никак не вяжется, – развел руками Орлов. – А вот со сроками раскрытия… Иными словами, ситуация такова. Люди – я не называю фамилий – из крупного бизнеса, правительства и думских фракций, которые заинтересованы, чтобы нынешний мэр Москвы оставался таковым как можно дольше, обратились в наше министерство. Они очень обеспокоены этим ужасным преступлением и просят приложить максимум усилий для его раскрытия. Раскрытие в кратчайшие сроки докажет лояльность нашего министра к данной… данным людям. Не удается быстро раскрыть – и у этих людей возникает подозрение, что на их просьбу начхали с высокой колокольни. Грозит это не заурядной обидой, как в случае с соседским Вовочкой, которому теперь не дадут покататься на велосипеде. Это равносильно признанию тяготения к другим силам, к иной политической расстановке. А наш министр и так держится на волоске. Пока на горизонте не обозначился новый капитан корабля, заместителям министра и начальникам главков следует воспринимать просьбу как приказ. При изменении политической окраски нового руководителя они окажутся не замаранными политическими пристрастиями. Раскрытое дело, которое просили раскрыть побыстрее, может ни о чем другом и не говорить, кроме как о профессионализме работников. А нераскрытое трактуй как хочешь, вплоть до неполного соответствия занимаемой должности.

Гуров улыбнулся, но Орлов его улыбку понял по-своему.

– И нечего лыбиться! Ты решил, что меня мое кресло теплое волнует? Так ты знаешь, какое оно теплое! Ты Котунь вспомни, Лева. И ты, Стас, вспомни. Вспомните слизняка начальника УВД, вспомните жителей, боящихся выходить на улицу, вспомните наглые рожи, которые и пистолеты за поясом не старались особо скрывать. Дело Галины Старовой вспомните[1]. На все я плевать хотел, на всякую политику! Но вот на то, что в это кресло или в какое повыше может сесть такой вот слизняк или еще кто похуже, я плюнуть не могу. Потому что я профессионал! И вы профессионалы!

– А если честно и без красивых фраз? – усмехнулся Гуров.

– Как мне тяжело с тобой, Лева, – проворчал Орлов. – Все-то ты понимаешь, во все дыры тебе надо залезть… Разумеется, я надеюсь, что это не простое ограбление и не «бытовуха». А надеюсь я, что вы мне вскроете настоящую причину. И вскроете быстро. И пока информация не стала официальной и не легла на стол прокурора, я надеюсь использовать ее против коррумпированных чиновников. У меня и тех сил, которых я придерживаюсь и чьим сторонником являюсь, появится серьезный политический рычаг.

– Ладно, Петр, не кручинься. Сделаем дело.

– Ну, вот и договорились, – кивнул генерал.

У Гурова зазвонил мобильный телефон. В возникшей тишине позднего вечера в полумраке кабинета звук всем троим показался тревожным. Гуров глянул на номер звонившего и многозначительно посмотрел на Крячко и Орлова.

– Да, Никита, слушаю, – тихо ответил сыщик в трубку. – Молодец, капитан, наконец раскинутые тобой сети стали приносить рыбку… Да, сейчас приедем.

Нажав кнопку отбоя, Гуров не спеша стал засовывать телефон в чехол на брючном ремне. Орлов начал злиться и барабанить пальцами по столу. Крячко спокойно ждал информации. Выдержав нужную театральную паузу, Гуров наконец дал пояснения:

– В ломбард на Новослободской сдали серьги из числа драгоценностей, похищенных в доме Лукьяновых. Серьги изъяты, сам Лукьянов их опознал. Вот такой поворот событий, господа офицеры.

– Чушь, бред! Нелепость, – зло сказал Орлов. – Проверьте еще раз, отдайте на экспертизу потожировых. Бред сивой кобылы! Так не бывает.

– Бывает, – равнодушно вставил Крячко. – Если убийца выбросил ценности по дороге с места преступления. И в этом случае убийство с целью ограбления – всего лишь инсценировка. Готовь, Петр, рукав для лишнего козыря в своих мутных играх.

– Все, валите отсюда! – махнул Орлов рукой. – Все новости по серьгам докладывать молниеносно и в любое время суток.

Когда Гуров и Крячко добрались на Петровку, была уже ночь. В кабинете Сузикова слышалась негромкая музыка. Настольная лампа освещала стол и полную пепельницу на нем. Сам капитан развалился в кресле у стены и, запрокинув голову, с закрытыми глазами слушал стоящий на подоконнике двухкассетник с СD-проигрывателем.

Открыв глаза и чуть повернув голову на звук открывающейся двери, Сузиков сладко потянулся и широко во весь рот зевнул.

– Расслабляешься? – подмигнул капитану Крячко.

– Думаю, – возразил капитан. – Думаю, какого черта краденое сдавали в ломбард и какое отношение сдавший может иметь к убийству.

– И что надумал? – поинтересовался Гуров, включая свет в кабинете и усаживаясь за стол сыщика.

– Думаю, что никакого, – ответил Сузиков, открыв папку и выкладывая перед Гуровым одну бумагу за другой. – Это протокол изъятия серег, это объяснения служащей, которая их принимала, это протокол опознания Лукьяновым и его объяснения. Кстати, серьги приметные: на одной ремонтировался зажим камня, там следы пайки. Завтра на всякий случай навещу мастерскую, в которой полгода назад эти серьги ремонтировали. Может, мастер и вспомнит. Серьги редкие, в Чехии их Лукьянов жене покупал. Потому по нашему описанию на них в ломбарде внимание и обратили. А вот это данные на того, кто сдавал. По справочной я ее пробил.

– Санько Валентина Ивановна, – прочитал Гуров вслух. – Паспорт, прописка…

– Обратите внимание, что она живет в том же районе, где и находится ломбард. Сходила в ближайший, я проверял.

– Сведений о месте работы нет, вдова… Ты прав, Станислав Васильевич, – повернулся Гуров к Крячко. – Мы в полной заднице. Убийцы краденого в скупки не сдают. Сдают случайные люди, которые ни ухом ни рылом не ведают.

– Инсценировка? – спросил Сузиков.

– Наверняка, – кивнул Гуров. – А это значит, что мы «тянем пустышку».

– Отработать версию все равно придется, – напомнил Крячко.

– Придется. И срочно. Предлагаю пока не дергаться, а все силы бросить на разработку этой Санько. Делать все придется очень быстро и очень тихо.

Сыщики разъехались по домам добрать остатки ночи. Предстоящие сутки или двое обещали быть насыщенными.

В восемь часов утра Гуров и Крячко подъехали на Новослободскую улицу к дому, где была прописана Валентина Ивановна Санько. Еще ночью получивший задание участковый уже работал. Грузный майор вышел из подъезда минут через тридцать. Сузиков махнул рукой и пошел к машине Крячко, стоявшей за углом дома.

– Докладывай, Алексей Петрович, – кивнул на незнакомцев в «гражданке» Сузиков.

Участковый хотел было поинтересоваться, кому он должен докладывать, но потом, видимо, решил, что сыщику из МУРа виднее. Если он говорит, то надо докладывать, а не вопросы задавать. Нужно будет, сами представятся.

– В пятьдесят третьей квартире сама Санько не проживает. Она сдает ее двум приезжим девицам из Рязани, которые работают в туристической компании. Данные их паспортов я переписал, вот они, – майор протянул Сузикову лист бумаги. – По фактуре бумаги паспорта нормальные, по реквизитам надо пробивать. Где живет сама Санько, они не знают. Телефона ее тоже не знают. Ежемесячно она звонит двадцать пятого числа, а потом в оговоренное время приходит к девицам за деньгами. Договора аренды не оформляли. Прошелся по соседям. Девиц мало кто в лицо видит. Уходят рано, возвращаются поздно. Вечеринок не собирают, шума не слышно, гостей не водят. Даже по внешнему виду девочки скромные. Можно верить, что приехали устраивать жизнь в Москве и нацелены только на работу.

– Про Санько соседи чего-нибудь знают? – постарался вернуть рассказ в нужное русло Сузиков.

– Адреса проживания не знают, но одна из сорок восьмой квартиры сказала, что Санько вроде бы работала поваром в кафе недалеко от станции метро «Новослободская». Год назад соседка через Санько договаривалась там о проведении банкета. Юбилей справляла.

– Спасибо, майор, – кивнул Гуров. – Об этой проверке, которую вы только что проводили, никому ни слова ни полслова. В оперативных интересах.

– Понятно, – ответил майор и вопросительно посмотрел на Сузикова.

– Ну, все, Алексей Петрович, спасибо и свободен, – пожал руку капитан участковому.

Майор сдержанно попрощался и полез из машины.

– Вот что, Никита, – повернулся Крячко к капитану, сидевшему на заднем сиденье. – Дуй сейчас к себе, установи все кафе, которые находятся в непосредственной близости от станции метро. Установи номера телефонов администрации. А проверочку мы сами организуем. Правильно я говорю, командир? – вопросительно глянул Стас на Гурова.

– Годится, – согласился Лев Иванович. – И в темпе.

– А может, по справочной узнаем паспорт и место, где получала? Раздобудем фотографию, и проверка облегчится.

– Долго, капитан, долго, – поморщился Гуров. – Полковник дело говорит. Есть у него оперативные ходы в арсенале.

Сузиков кивнул и выскочил наружу. Через минуту его «Хонда» рванула и скрылась за углом.

– Ну и что ты придумал? – поинтересовался Гуров.

– Двигай к метро, – предложил Крячко, – а я в санэпиднадзор. Если наш капитан не определится с номерами телефонов, я организую липовый обход инспектора. Со мной в паре. В каком-нибудь кафе мы с поваром по фамилии Санько встретимся. Хорошо бы «наружку» сразу подтянуть, только в нашем бюрократическом ведомстве услуги заказываются минимум за сутки да с визой Орлова.

Сузиков не подвел. Расторопный оперативник уложился в сорок пять минут и тут же позвонил Гурову.

– У нас в отделе лейтенантик появился недавно, из района, – сказал Сузиков, когда закончил диктовать адреса, названия и телефоны кафе. – В городе парень не примелькался. Может, я его с собой прихвачу, чтобы наружное наблюдение не устанавливать? Проводит он ее до дома – глядишь, еще чего срисует по дороге.

Договорившись о времени встречи, Гуров стал набирать переписанные телефоны кафе. И только в третьем по счету ему пошли звать к телефону Валентину Санько. Сыщик, естественно, не стал ждать, когда повар возьмет трубку, и отключился.

– Стас, – набрал Гуров номер Крячко, – как у тебя?

– Порядок. Жду команды.

– Тогда кафе «Встреча». Через сколько будешь?

– Сейчас определюсь, – Крячко с кем-то на том конце перебросился несколькими фразами и снова взял трубку: – Через два часа буду на месте вместе с милейшей богиней от санитарного надзора.

Через два часа Гуров встретил за квартал от кафе Крячко и невысокую миловидную девушку с пунцовыми щеками. Вид у нее был такой напряженный, что сыщик сразу понял: девушка элементарно боится.

– Вас как зовут? – как можно мягче поинтересовался Лев Иванович.

– Светлана Николаевна… Светлана.

– Вы, Светлана, слишком напряжены. Постарайтесь вести себя естественно, как на обычной проверке.

– Но ведь это не обычная проверка, а внеплановая. Сейчас все стали грамотные и знают, что для внеплановой проверки нужны веские доказательства. А мы со Станиславом Васильевичем приготовили слишком несерьезные бумаги. На скорую руку.

– Ничего, – успокоил Гуров инспектора, – Станислав Васильевич вам поможет. Он вам рта раскрыть не даст. Только мне кажется, что вы волнуетесь не по этому поводу. Наверняка вы считаете, что мы вас в логово преступников посылаем. Совсем нет. Там работает женщина, очень важный свидетель. Нельзя нам раньше времени милицией представляться, а увидеть ее в лицо очень нужно. Чистейшую правду вам говорю.

Девушка понимающе кивнула и немного успокоилась. Гуров подумал, что хорошо и приятно говорить людям правду. А ведь в его работе очень часто ради пользы дела приходится врать. Светлане он сейчас не врал, а сказал все как есть.

Подъехала «Хонда» Сузикова. Гуров махнул рукой, чтобы капитан оставался на месте, и сам подошел к машине.

– Это твой лейтенант? – кивнул Гуров через приопущенное стекло на молодого парня, сидевшего на переднем сиденье. – Проинструктируй как следует.

– Лев Иванович, – окликнул Гурова Сузиков, когда сыщик собирался отойти. – Я установил того парня, который ночевал у Ирины Красавиной.

– Да-а? И что за тип?

– Помощник депутата Госдумы.

– Твою мать! – сплюнул Гуров. – Час от часу не легче! Ладно, ждите. Сейчас Стас провернет свою аферу с проверкой, тогда и поговорим.

Имитация проверки кафе заняла всего минут двадцать. Крячко посадил Светлану в свою машину и подошел с Гурову.

– Порядок. Женщина приметная – у нее большое родимое пятно на левом виске. Лейтенанта можно оставлять одного, не ошибется. А то я боялся, что мне до самого вечера с ним тут дежурить придется, чтобы объект передать.

– Отправь инспектора на такси и залезай в машину капитана, – велел Гуров. – У нас тут куча новостей. И работы теперь невпроворот.

Когда четверо сыщиков наконец собрались в машине Сузикова, Крячко под удивленными взглядами молодых оперативников продемонстрировал снятые на свой мобильный телефон фотографии. Снимал он незаметно, стараясь себя не выдать, поэтому большинство кадров не представляли ценности. Но два-три кадра вполне годились, чтобы лейтенант запомнил лицо женщины, за которой ему предстояло следить. Сказал Крячко и о родимом пятне на лице, показав место и размеры.

– Ну, излагай, – сказал Гуров Сузикову, когда лейтенант вылез из машины и отправился на выбранные позиции наблюдения.

– Михаил Торопов, двадцать семь лет, москвич. Живет в Сокольниках. Помощник депутата Козина. У этого ноги растут из Самары. Документы не липовые, так что помощник депутата он реальный. Учитывая, что у Торопова нет высшего или какого-то специального образования, могу предположить, что он занимается помощью Козину отнюдь не в депутатских делах. Думаю, что это «адъютант для особых поручений». Бани, девочки и все такое прочее. Ну, может, еще и хозяйственные вопросы – бригаду нанять для ремонта квартиры, машину на сервис отогнать… Думаю, что как-то так.

– Так, давайте думать, – хмуро сказал Гуров. – Если этот Торопов с Красавиной давно любятся, то можно предположить, что через любовницу Лукьянова кто-то мог пытаться выйти на него самого. Уточнить особенности жизни, быта. Если кто-то из бандитов-законодателей в этом замешан, то вот такой помощник депутата вполне мог организовать киллера. Вопрос к тебе, Стас: Козин в деловом окружении Лукьянова светился?

Увы, в работе сыщиков так бывало всегда. Еще не зная человека и обстоятельств его возникновения внутри очерченного круга подозреваемых, всегда приходилось первым делом относить его к числу причастных к преступлению. Тем более что этот человек из числа ближайших помощников депутата из провинции. И не просто из провинции, а из Самары, города не менее криминализованного, чем сама Москва. И львиная доля рейдерских групп имела самарские истоки, и следы самарских бизнесменов, которые неизбежно проявлялись при скупках земли разорившихся заводов, строительстве крупных торговых и развлекательных комплексов. Да и сами депутаты из провинции мгновенно обрастали в Москве бизнесом, который чистым назвать было нельзя.

То, что этот Михаил Торопов попал в поле зрения сыщиков только что, ничего не значило. Особенно учитывая, что любовная связь Лукьянова и Красавиной была хорошо «законспирирована». Торопов мог быть вторым любовником Ирины запросто уже в течение месяца, двух, а то и больше.

– Не хотелось мне пока трогать Лукьянова и его ближайшее окружение, – задумчиво сказал Гуров, – но делать нечего. Придется рисковать. Тем более что ни у кого из нас, кажется, нет оснований полагать, что он сам организатор убийства собственной жены.

– Отбрасывать версию нельзя, поскольку доказательства ее могут всплыть в любой момент, – ответил за всех Крячко. – Но мне тоже кажется, что сам Лукьянов тут, скорее всего, невиновен.

– Тогда план такой. Ты, Станислав Васильевич, возвращайся в привычное тебе русло. Постарайся установить, какой бизнес в Москве стоит за депутатом Козиным. Знаю, что это непросто, знаю, что, скорее всего, многое оформлено на подставных лиц, родственников. Нас интересует, не пересекались ли коммерческие интересы Лукьянова и Козина.

– Попробовать можно, – почесал в затылке Крячко. – Самое быстрое и простое, что можно сделать, – запросить налоговые органы округов. Да еще лично наведаться в статуправление Москвы. Пару дней займет.

– Ты, Никита, не теряя ни минуты, дорабатываешь Санько. Как только будут результаты, сразу звони. Этот путь у нас на сегодня самый перспективный. Ну а я займусь Красавиной и ее любовником.

– Правильно, – засмеялся Крячко. – Рядовые сотрудники – на грязные дела, а командир – по бабам.

– Се ля ви, полковник, – развел руками Гуров.

* * *

Ирина Красавина явилась, вызванная повесткой, минута в минуту. Гуров по-хозяйски расположился в кабинете Сузикова и в ожидании девушки листал последние материалы по делу Лукьяновой.

Дверь открылась без стука, и это уже многое сказало Гурову. То, что стучать в двери кабинетов присутственных мест неприлично, знали немногие. Это означало, что человек как бы заранее предполагал, что владелец кабинета может заниматься там чем-то предосудительным. Но об этой тонкости этикета знали лишь продвинутые менеджеры, которые получили соответствующее образование с курсом делового этикета. И все равно многие продолжали стучать в двери при входе в кабинеты… Значит, Красавина не простушка, а женщина во многих отношениях современная. И говорить с ней будет не очень просто. Гуров это предполагал, поэтому к беседе подготовился.

Пошел привычный допрос. Манерная, с тонкими чертами лица, молодая женщина обладала завидным самообладанием. Присмотревшись к своей собеседнице, Гуров понял, что девица довольно цинична в своей жизненной позиции, что вообще свойственно современной молодежи. А еще она тщательно скрывала природную нагловатость.

– Вы знакомы с Михаилом Александровичем Лукьяновым? – прозвучал в строго определенное время вопрос Гурова.

– Вы имеете в виду заместителя префекта нашего округа? – без тени смущения спросила Ирина.

– Да.

– Знакома. Михаил Александрович – один из постоянных клиентов нашего салона.

– Как часто он посещает ваш салон, какими услугами обычно пользуется?

– Обычно два раза в месяц, иногда чаще. Стандартный набор процедур: стрижка, маникюр, педикюр. Иногда проходит курс ухода за кожей лица. Массаж, иногда SPA-процедуры, кедровая бочка, турецкая баня.

– У вас давно сложились личные отношения с Лукьяновым?

– У меня ни с кем из клиентов нет никаких личных отношений, – холодно возразила Красавина. – Что за бестактный вопрос?

– Я не извиняюсь за подобные вопросы, и вам придется на них отвечать. Чистосердечно.

– Ну и выражения! Я что, арестантка?

– Вы не арестантка, это устаревший термин. Ваши показания, которые вы обязаны дать, могут помочь раскрыть совершенное преступление. Поэтому обойдемся без сарказма и возмущения. Итак, я повторяю свой вопрос: как давно у вас с Лукьяновым любовные отношения?

– Это чушь и наветы завистников! – повела бровью женщина. – Кое-кто хочет опорочить мое имя.

– Мы живем не в исламском мире и не в Средние века. Такая связь, которую вы скрываете, ничем вам не грозит, даже общественным порицанием. И мне плевать бы на нее тоже, не окажись законная супруга Лукьянова несколько дней назад застрелена во дворе своего загородного дома.

– Не может быть! Какой ужас! – не особенно стараясь быть искренней, сказала Красавина. – Надеюсь, меня не подозревают?

– Ну, что же, – усмехнулся Гуров, – не хотите по-хорошему, тогда давайте перейдем к другим средствам убеждения. Предупреждаю, что мне стыдно потом не будет. Сейчас буду говорить, как будто сам с собой. А вы слушайте, молчите и думайте. Как только у вас возникнет желание правдиво и не придуриваясь отвечать на мои вопросы, то дайте, пожалуйста, знать…

И Гуров начал свои размышления вслух. О том, как удалось – правда, без имен и фамилий – установить любовную связь между Красавиной и Лукьяновым. Как обоими любовниками эта связь тщательно скрывалась. Какие подарки и когда Лукьянов своей пассии дарил, где и как они встречались.

Продолжая говорить, Гуров не спеша достал из верхнего ящика стола конверт с «фотографиями». Это, конечно же, были не настоящие снимки, а лишь аккуратно нарезанная по формату фотобумага. Демонстрировать снимки Гуров не собирался, а собирался он откровенно блефовать, надеясь, что у собеседницы нервы в конце концов не выдержат. Кое-какие подробности Лукьянову все же пришлось рассказать. В том числе и о том, что у Красавиной на левой ягодице есть родимое пятно в форме неправильного овала, которое, обладая определенной фантазией, можно было представить и в форме сердечка. Была у Красавиной еще и родинка под левой грудью.

Пачку «фотографий» Гуров продолжал держать в руках и начал говорить о том, как неприятно будет Лукьянову, который потратил так много средств на свою любовницу, узнать, что Красавина настолько распущена, что имеет второго возлюбленного – Михаила Торопова. Тоже, наверное, парень при деньгах. А главное, как удобно – нет шанса в постели в момент страсти перепутать имена. Оба Михаилы. А как, по мнению Гурова, Торопову будет неприятно узнать, что его тоже откровенно используют…

Лев видел, как лицо женщины полыхает всеми цветами радуги. Он равнодушно игнорировал отдельные выкрики Красавиной, отличавшиеся определенным однообразием. Главное, что у женщины хватало ума не вскочить и не хлопнуть за собой дверью. Понимает стерва, что деваться некуда и что неприятностей от такой огласки ей может грозить много.

Дошла очередь и до «фотографий». Этот ход Гурову был нужен для того, чтобы не быть голословным, а добить Красавину наверняка. Уверить ее, что есть и документальные подтверждения ее связи с Тороповым. И Лев стал перебирать в руках куски фотобумаги и комментировать то, что он якобы там видит. Без пошлости и цинизма. Только о красоте тела женщины, о том, что родинка на ягодице почти в форме сердечка; немудрено, что мужчинам это пятнышко нравится целовать. Упомянул он примерно в такой же связи и родинку под левой грудью. Естественно, Гуров оговорился, что милиция без санкции прокуратуры аппаратуру в домах граждан устанавливать не имеет права, но ведь бывают же и частные детективы, которые специализируются на том, что удостоверяют неверность подруг…

Красавина выдохлась минут через пятнадцать. Поникла головой, пылающий взгляд потух, а в руке появился платочек.

– Чего вы добиваетесь? – устало спросила она. – Зачем вы спрашивали меня о связи с Лукьяновым, если и так о ней знаете?

– Хотел убедить вас говорить правду и убедиться самому, что вы мне в самом деле ее говорите. Будет диалог? А то от монолога я немного устал.

– Что вы хотите услышать?

И Ирина Красавина стала рассказывать об окружении Лукьянова все, что знала. Все, что он ей рассказывал, о чем догадывалась. Ничего нового в этой области Гуров не услышал, зато у него теперь было основание верить тому, что Красавина рассказала, отвечая на вопросы сыщика, про Михаила Торопова. Про то, чем он занимался, будучи помощником депутата Козина; какой у того есть бизнес, с кем он ведет дела и о чем договаривается. По молодости лет Торопов старался возвыситься в глазах любовницы и, пытаясь подчеркнуть свое высокое положение и связанную с ним высокую осведомленность, наболтал ей очень много. Вообще-то в некоторых кругах за такую болтовню в лесу закапывают живьем, а на Сицилии и в Чикаго некогда любили бетонировать ноги в тазике – а потом, естественно, с моста в воду.

Самым главным, что уяснил в процессе допроса Гуров, было то, что Торопов никакого интереса к Лукьянову не проявлял. Более того, он вообще не знал о связи Ирины с другим мужчиной. Это давало определенные гарантии непричастности Торопова к организации убийства жены Лукьянова. Как, впрочем, и непричастности Красавиной тоже. Эта ушлая молодая женщина и в мыслях не держала в ближайшее время связывать с кем-то свою жизнь всерьез.

* * *

– Выяснив номер дома и номер квартиры, – продолжал докладывать Сузиков, – я утром же кинулся в ТСЖ. Оказалось, что она не приватизирована. Занимает ее на основании договора социального найма некий Липатов Анатолий Кузьмич. По адресной службе он проходит как дважды судимый. Я поднял картотеку – и вот, полюбуйтесь…

Капитан, не скрывая гордости, бросил на стол перед двумя полковниками из главка несколько листов бумаги. Это были выдержки из последнего дела Анатолия Липатова, поездного вора и шулера, известного своим корешам и московским сыщикам под кличкой Свистун. Много лет назад неудачно вставленная золотая «фикса» придавала его речи некоторое своеобразие в виде легкого присвиста. Потом он от нее, конечно же, избавился, чтобы у ментов не было такой яркой его приметы при розыске и допросе свидетелей, но кликуха прилипла намертво.

В дверь кабинета постучали. Сузиков бодро крикнул «войдите», и в дверном проеме появилась длинная как жердь фигура старшего лейтенанта в мятых форменных брюках и с унылым лицом.

– Вот, – ткнул Сузиков пальцем в старшего лейтенанта, – Михайлов, участковый из того района.

Рядом с оживленным и жизнерадостным Сузиковым участковый выглядел удручающе. Наверное, впечатление усугубляла и его неопрятность. Гуров не удержался от того, чтобы не поморщиться от такого пренебрежения к форменной одежде.

– Садись, Михайлов, – предложил Сузиков, указав на стул, стоящий посреди кабинета. – Представляю: полковник Гуров, полковник Крячко, Главное управление уголовного розыска МВД. У тебя, Михайлов, на участке проживает ранее неоднократно судимый Липатов по кличке Свистун. Расскажи нам о нем все, что знаешь. Как живет, чем живет.

– Обычно живет, – растерянно пожал плечами старший лейтенант, – как все. Ни в чем таком не замечен.

– Законопослушный гражданин? – недобро блеснул глазами Крячко. – Небось на заводе работает, всю зарплату домой приносит, рождественского гуся самолично жарит.

– Н-ну…

– Что «ну», Михайлов? – брезгливо проворчал Гуров. – Работает Липатов или нет? С кем живет? Какую профилактическую работу вы с ним проводите? План работы с ранее судимым у вас есть?

– Навещаю иногда, соседей опрашиваю, – не очень уверенно сказал участковый.

– Когда в последний раз ты у него был? – потребовал Крячко и, повернувшись к Гурову, добавил недовольно: – Время только теряем. Бардак сплошной! А ты тут уродуйся…

– Так вам, Михайлов, нечего нам рассказать о Липатове? – спросил Гуров, поняв уже, что от участкового им помощи не будет.

– Я же говорю, – замямлил старший лейтенант, – ни в чем таком не замечен.

– Все, свободен, – сморщившись как от зубной боли, сказал Гуров. – Сузиков, готовь «телегу» от имени МУРа на этого недотепу. Пусть переводят в патрульно-постовую службу, в кадры, к черту на рога. С такими участковыми мы далеко не уедем.

– Раздолбай! – рыкнул Крячко вслед выходившему из кабинета Михайлову.

– Все, успокоились и давайте думать, – махнул рукой Гуров. – Опер, на чьей зоне живет Свистун, в командировке у нас до…

– Будет через три дня, – напомнил Сузиков. – Говорят, парень толковый.

– Если толковый, то о связях Свистуна он может нам много интересного рассказать, только со временем у нас плохо, – сказал Крячко. – Давайте решать и разрабатывать его сами.

– Да, – согласился Гуров, – ты прав. Предлагаю такой вариант: Никита надевает форму и является к Липатову под видом нового участкового. Всю проверку по месту жительства по полной программе и как положено. Задание агентуре.

– Уже на утренней планерке все наши опера получили указание. Чтобы не вспугнуть, – предложил Сузиков, – думаю, что на первых порах о серьгах и ломбарде говорить не стоит. Хотя бы денек оставим на осмысление образа жизни и изучение связей.

– Безусловно, – согласно кивнул Гуров, – денек присмотреться надо, но и тянуть нельзя. Если Свистун замешан серьезно, то может насторожиться и податься в бега. Так что, Никита, от твоих актерских талантов зависит многое. Не напугай. Но это вечером, а сейчас распорядись, чтобы в УВД и прокуратуре по принадлежности подготовили справку по Липатову. Те дела, по которым он проходил. Место и сроки совершения преступлений, соучастники, свидетели, показания. Срочный запрос в места отбывания местным оперативникам каждого исправительного учреждения. Поведение в зоне, наклонности, связи. Данные на тех, с кем был близок. Следом запросы на них по местам жительства. Короче, по полной программе.

– Вообще-то я уже утром сделал, – немного смущенно сообщил Сузиков. – Запросы на подписи у руководства.

– Хороший ты парень, капитан, – усмехнулся Крячко, – впереди полковников бежишь.

– У нас это не возбраняется, – заметил Гуров. – На тебе, Стас, список фирм, название которых всплыло после беседы с Красавиной. Какие из них принадлежат формально или фактически Козину – неизвестно. Может, у них партнерские отношения, но Торопов их упоминал и отношения с ними имел. Черт ее знает, может, и не «пустышка». Может, всплывут коммерческие связи Козина и Лукьянова.

– Понял, командир. Я тут примерный план себе набросал. Пошустрю в налоговых, может, недавно у кого из них выездные проверки проводились. Свяжусь с частными аудиторскими фирмами, может, кому и заказывали аудит. Могут и вспомнить по отчетам, с кем, какие договора, особенно если по ним были нарушения. Маловероятно, но попробовать можно. Но, главное, придется подключить Управление по борьбе с экономическими преступлениями. Есть у меня там ребята знакомые. Поднимем всю информацию, может, эти фирмы и всплывали по их специфическим интересам.

– Давай-ка я Петру позвоню, – с сомнением предложил Гуров, пододвигая к себе телефонный аппарат на столе капитана. – Личные связи – это хорошо, но приказ сверху поможет лучше. Тамошние опера народ ушлый, побоятся свою агентуру засветить и самое интересное укроют.

– Мы все не любим агентуру светить, – хмыкнул Крячко.

* * *

Гуров не стал дергать Стаса, понимая, что помочь он ему сейчас ничем не сможет, а когда будут интересные новости, то он сам позвонит. Да и не особенно Гуров верил, что у Крячко что-то всплывет в коммерческих делах Лукьянова. Интуиция подсказывала, что профессиональные обязанности и бизнес тут ни при чем. Горячей версией была Санько с ее сожителем Липатовым, и этому направлению сейчас стоило уделить максимум времени и сил.

Сузиков огорошил Гурова сразу, как только Лев Иванович вошел в восемь утра в его кабинет на Петровке.

– Свистун, кажется, пропал, – пожимая руку полковнику, сказал Никита. – Я не стал вам вчера вечером звонить, пока запросы не сделаю.

– Да, капитан, у тебя как в той сказке – чем дальше, тем страшнее… Давай вываливай подробности.

– Под видом нового участкового я вчера вечером опросил соседей Липатова по подъезду. Нареканий и недовольства он ни у кого не вызывал. Обычный жилец. Выпивал не больше и не меньше, чем другие мужики. Не дебоширил, дружки к нему табунами не ходили. Короче, ничем особым не выделялся. И контакта особого с соседями у него не было. Здоровались – и только.

Гуров слушал не перебивая. Капитан Сузиков был хорошим профессионалом, умел выделять главное, увязывать детали и делать уместные и нескоропалительные выводы.

Санько с Липатовым сошлась года три назад. Познакомились они в кафе, где женщина работала поваром. Чем занимался ее сожитель, Валентина Ивановна толком не знала. Считала, что он коммерсант, что-то перепродает как посредник. Часто ездит в командировки, но куда, она не интересовалась. Есть мужик, не особо пьет, не бьет, заработанное в дом приносит, не зарится на ее квартиру. Деньги, которые получает от постояльцев, Санько кладет на книжку. Уезжал в командировки Липатов часто – когда раз, когда два раза в неделю. Но больше суток обычно не задерживался.

За все время сожительства Санько в гостях у Липатова видела всего трех или четырех человек. Год назад один ночевал, весь в наколках. Говорил, что моряк дальнего плавания. Сильно они тогда напились. Перед отъездом в командировку два дня назад у Липатова снова ночевал какой-то парень. Хозяин звал его Серый. Санько решила, что это Серега, Сергей. Утром ушли вместе.

Обычно Липатов звонил, когда собирался возвращаться. Они между собой все шутили, что звонит он, чтобы Валентина успела любовника выставить за дверь. В этот раз не позвонил. Прошли сутки, потом вторые. Санько начала волноваться, а куда звонить, не знает. Ни номеров телефонов друзей, ни организаций. А тут пришел новый участковый – вот она ему и пожаловалась, попросила помощи.

– Значит, раньше никогда он так долго не отсутствовал? – переспросил Гуров.

– Она не уверена, но Липатов всегда звонил, если немного задержится или уже подъезжает. Я думаю, что все необычно, если сожительница заволновалась.

– Санько знает, что Липатов судимый?

– Знает, Лев Иванович, только он ей наплел, что по малолетке, по глупости сел.

– Отношения у них в семье какие были?

– Я так понял, что нормальные. Горячей любви с испанской страстью не было, но жили в ладу и уважении друг к другу. Она ведь одна-одинешенька на свете. С мужем разошлась лет пятнадцать назад, а единственный сын погиб в аварии четыре года назад. Он был водителем. Ее родителей уже нет в живых, братьев и сестер не имеет.

– Попроси сводку происшествий за сутки…

Гуров не успел закончить фразу, как в дверь постучали и на пороге появился сержант из дежурной части.

– Разрешите? Вот, вы просили сводку, – сержант подошел к столу и протянул капитану тоненькую папку.

– Ну надо же, – рассмеялся Гуров. – Как в сказке.

Сержант непонимающе посмотрел на Сузикова и его гостя, но капитан махнул рукой, что тот свободен.

– Первейшая задача – угодить начальству, предугадать его капризы! – с улыбкой сказал Никита. – Звиняйте, ежели что не так! – Раскрыв папку, он стал читать сводку: – Так, что у нас тут за сутки случилось по городу и ближайшим пригородам? Драка с поножовщиной… группа молодежи… на межнациональной основе. Попытка проникновения в супермаркет электроники и бытовой техники… по горячим следам работники вневедомственной охраны задержали… личность установлена…

– Отметь, – подсказал Гуров.

– Отметил, посмотрим на них. Дальше… квартирная… тоже отметим. Два угона, оба задержаны по плану перехвата…

Капитан читал долго, делая пометки, с какими делами потом познакомиться ближе, потому что они могут иметь отношение к «командировкам» Свистуна. Не верилось сыщикам, что вор завязал, а то, что не попадал в поле зрения, – так многие годами воруют по-умному, прежде чем прокалываются на чем-то. Во все времена были умные и умелые воры. И только в самом конце сводки появилось сообщение линейного отдела милиции об обнаруженном неопознанном трупе возле железнодорожного полотна на Красногорской ветке.

Отложив папку, Сузиков потянулся к телефону. Представившись, он стал выяснять, кто обнаружил тело, кто выезжал из транспортной прокуратуры на место, кто из оперативников с ними выезжал и куда отправлено тело. Записав все данные, капитан вопросительно посмотрел на Гурова.

– Если уж на то пошло, то я утром порылся в сводках за последние трое суток, – сказал он. – Есть еще два неопознанных в черте города.

Сузиков открыл папку, лежавшую на дальнем углу стола, и извлек лист бумаги, исписанный убористым почерком. Гуров молча протянул руку, взял листок и стал внимательно читать. И эти два мужских трупа по возрасту совпадали с возрастом Липатова.

– Придется отрабатывать все три, – сказал он наконец после непродолжительного задумчивого молчания. – Мог Свистун и таким образом пропасть… Вот что, Никита, дожимай информацию по запросам, она вот-вот повалит. Не повалит – врубай все рычаги. Сегодня в течение дня мы должны получить ответы на все запросы. Эти бумаги я забираю. Сам займусь трупами. Дай-ка мне еще распечатку с фотографией Липатова. Нормальных в доме не нашлось?

– Нет, Санько сказала, что он очень не любил фотографироваться.

– Понятное дело… Значит, не завязал Свистун. Завязал бы – нечего было бы и таиться.

За первую половину дня Гуров успел познакомиться с двумя первыми трупами. В одном случае причиной смерти был сердечный приступ – просто никого рядом ночью не оказалось в нужный момент. Вызови кто из прохожих «Скорую помощь», глядишь, и спасли бы человека. Во втором явные признаки того, что мужчину сбила машина и водитель скрылся с места происшествия. Водитель был уже установлен. Погибший – пока нет, но и без личных данных было ясно, что оба тела не принадлежат Липатову.

Ко времени приезда в отделение уголовного розыска транспортной милиции инспектор по розыску успел сделать многое. В частности, он дактилоскопировал третий труп и пробил отпечатки пальцев по базе данных. Гурова ждал сюрприз – погибший оказался ранее судимым Анатолием Кузьмичом Липатовым.

Розыскник – коренастый крепенький старший лейтенант – встретил полковника из главка без излишнего преклонения перед чинами. Скупо кивнул головой, пожал руку и пригласил садиться.

– Обстоятельства таковы, – стал рассказывать розыскник. – Тело обнаружено поездной бригадой поезда 3618 в шесть часов утра. На перегоне перед стрелкой они сбавляют скорость, и тогда-то и увидели лежащее возле полотна тело. Сообщили по рации, выехали дежурный опер, эксперт и следователь. Тело лежало в неестественной позе, позволяющей полагать, что оно катилось с полотна по откосу. Внешние повреждения, видимые глазом, тоже говорили о том, что человек мог быть сброшен с поезда. Лицо размозжено ударом тупого предмета. Потом, при тщательном осмотре места происшествия, обнаружили кровь на штабеле старых демонтированных шпал, о который он, видимо, ударился головой во время падения. Эксперт определил время смерти примерно с одиннадцати до двенадцати часов ночи. Адрес погибшего установлен…

– Стоп, – остановил Гуров старшего лейтенанта. – Вы свое дело сделали, спасибо. Кому из оперативников поручено это дело?

– Старшему оперуполномоченному капитану Исаеву.

Исаева на месте не оказалось, поэтому Гуров зашел к начальнику уголовного розыска, изложил свои полномочия и попросил к семи вечера направить капитана в МУР к капитану Сузикову, где у Гурова базируется штаб оперативно-разыскной бригады. Начальник розыска Гурова знал и подчинился беспрекословно.

Уже выйдя на улицу, Гуров позвонил Сузикову и коротко изложил результаты. Поинтересовавшись, не поступают ли ответы на запросы, велел отправить машину и привезти на Петровку Санько к семи вечера. Дело принимало серьезный оборот. И уже сев в машину, Гуров решил набрать и номер Крячко. Все версии стоило отложить на время в сторону ради наиболее перспективной. Да и не особенно Гуров верил в остальные версии.

– Стас, как успехи?

– Коротко или?..

– Коротко.

– Никак, – лаконично ответил Крячко.

– Ну и ладно. Запрягай своего коня и гони на Петровку. У нас новости.

– Свистуна, что ли, нашли? – мгновенно предположил Стас.

– Угадал.

– Гадают цыганки на вокзале, а я опер. И, судя по твоему голосу, Свистуна нашли в основном в виде трупа.

Гуров хмыкнул и промолчал.

– Ясно. И небось с признаками насильственной смерти.

– Настолько «небось», что опознали только по отпечаткам пальцев. Дуй к нам, здесь подробности узнаешь.

– Санько будем трясти?

– Будем, будем.

Валентина Ивановна Санько оказалась невысокой полненькой женщиной в простенькой блузке и самодельной юбке. Крашеные волосы собраны в пучок на затылке, на лице грустная стеснительная улыбка. В этой улыбке Гуров увидел намек на тихую обреченность уставшей женщины. Позади развод с пьющем мужем-дебоширом, гибель сына, одиночество. Встретила приличного мужчину, все вроде не одной век куковать – и на тебе… Какая уж тут любовь, привязанность, скорее намек на подобие семьи. А все ж человека жалко. Три годика вместе прожили, не обижал.

Гуров с неудовольствием посмотрел на часы. Было уже пятнадцать минут восьмого, а капитан Исаев еще не приехал. Держать женщину в коридоре или внизу в дежурной части не стоило, поэтому Гуров начал беседу. Он решил держаться версии розыска сожителя, чтобы раньше времени не пугать Санько. Ей ведь еще предстояло участвовать в опознании тела. А тело, мягко говоря, выглядело не очень.

Гуров снова в деталях расспросил женщину об обстоятельствах знакомства с гражданином Липатовым, о его знакомых, приятелях, о его «работе». Санько ничего нового не рассказала. Правда, она сносно описала того приятеля, который ночевал у них в доме в последний раз. Морщась – правда, внутренне – оттого, что в его работе бывают такие моменты, Гуров стал с видом доброго дяденьки расспрашивать, как жилось женщине с ее сожителем: не обижал ли, не пил ли, не буянил ли? Оказалось, что очень неплохо Липатов к ней относился. И подарки часто делал. На вопрос, хорошо ли сожитель зарабатывал, Санько не смогла ответить. На еду оставлял, на ее маленькую зарплату не претендовал, за квартиру исправно платил, за свет. Вещи себе покупал сам, да и не очень он был притязателен в вещах. Джинсы, футболка, туфли летние с дырочками…

Гуров очень аккуратно вернул разговор к тому, где же и кем Липатов мог работать. Женщина так толком и не смогла объяснить. Разговор опять вернулся к подаркам сожителя. В основном это была недорогая бижутерия. Когда сам приносил, когда в магазине вместе с Валентиной Ивановной выбирали. Из дорогого перстенек в прошлом году подарил на 8 Марта да на днях сережки золотые.

– Эти? – показал Гуров на уши женщины, в которых, к счастью, были серьги, правда серебряные.

– Нет, те я в ломбард грешным делом снесла. Втайне от Толи. У подруги беда случилась, срочно деньги нужны были, вот я и сдала, чтобы ей одолжить.

Обрадовавшись, что вопрос прошел в таком удачном контексте и не вызвал нехороших ассоциаций у женщины, Гуров перешел к наиболее неприятному для нее вопросу.

– Валентина Ивановна, раз уж мы занялись розыском вашего… гражданского мужа, то, простите, вам придется пройти и через не совсем приятные процедуры. Я имею в виду опознание тел в тех случаях, когда у нас есть основания полагать…

– Вы нашли его? – спросила Санько тихо, и ее глаза сделались круглыми и наполнились слезами.

– Не могу сказать точно, – соврал Гуров. – Но проверить нужно, чтобы и вы были уверены, и мы. Это неизбежно.

Именно в этот момент заявился капитан Исаев в форме. Он открыл было рот, но Крячко быстро остановил его, приложив палец к губам, и махнул рукой в угол в сторону свободного кресла. Гуров попросил Санько посидеть немного в коридоре, закрыл за женщиной дверь и свирепо посмотрел на Исаева. Судя по тому, как при входе он кивнул Сузикову, они были знакомы.

– Капитан Исаев! – резким начальственным голосом сказал Гуров. – Вы носите офицерские погоны; почему я должен вам напоминать, что приказы принято выполнять точно и в срок? Вы опоздали на тридцать пять минут!

– Виноват, – без тени раскаяния ответил капитан и перевел удивленный взгляд на Сузикова. Тот в ответ еле заметно отрицательно качнул головой. – Я задержался ради дела – хотел успеть установить возможные поезда, с одного из которых выброшено тело, и бригады проводников. Ведь мне… нам придется работать по этому делу, а оно, как я понимаю, на контроле в главке.

Гуров постарался подавить волну раздражения. По сути, капитан поступил правильно. До конца рабочего дня он эту информацию еще мог получить. В данный момент заниматься этим было уже поздно. Значит, вопрос повиснет до утра, а утром часть бригад может быть уже вне сферы досягаемости. Ту информацию, которую Исаев пропустил в этом кабинете за тридцать пять минут своего отсутствия, ничего не стоит ему восполнить.

– Хорошо, – уже спокойнее сказал Гуров, – пока вы реабилитированы. Но впредь прошу согласовывать свои поступки. Формально вы в составе временной оперативно-разыскной группы при Главном управлении уголовного розыска. Чтобы не держать в коридоре гражданскую жену найденного вашим ведомством убитого Липатова, договоритесь с ней о времени проведения опознания тела, и мы ее отпустим.

– Может, с ней решить все завтра? – предложил Крячко. – Представь себе, какая ей ночка предстоит, скажи мы ей сейчас… А так утром он ее вызовет, и до вечера она свыкнется с мыслью о потере.

– Да, попала баба в переплет, – неожиданно подал голос Сузиков. – Представляете, серьги мы изымем, из квартиры Липатова муниципалы ее турнут, в собственной девки живут, которые наверняка заплатили ей вперед за проживание без хозяйки… Значит, или на квартиру идти, или деньги им возвращать. И сожителя ей хоронить.

– Договорились, – кивнул Гуров. – Исаев, займетесь этим завтра. Завтра же с капитаном Сузиковым покажете ей фотографии возможных подельников Липатова по старым делам. Если никого не опознает, то составите фоторобот того, кто ночевал у них перед исчезновением Липатова и с кем он ушел утром. Этого типа установить надо в любом случае. Теперь по бригадам проводников поездов, список которых сделал капитан Исаев…

Из шести пассажирских поездов четыре поезда проследовали в Москву, но один из них имел конечным пунктом Самару. И был он сейчас где-то на половине пути к конечной станции. Два проследовавших ночью на запад ушли в Минск и Смоленск. Эти тоже были почти у цели. Хорошо еще, что не оказалось той ночью поезда на Берлин, иначе проводников пришлось бы ждать несколько дней. Или лететь в Берлин, но такой командировки Орлов не подписал бы. Оставалось начать беседовать с теми проводниками, которые находились в данный момент в Москве, а в случае, если Липатова никто не опознает, принимать другое решение по обстоятельствам.

Приступать к допросам проводников пришлось всем четверым, но сначала Сузиков поделился информацией, которая пришла в ответ на множество запросов. И пошел составляться новый список. Лица, с кем Липатов проходил на суде по двум его преступлениям. Лица, с которыми он был в приятельских отношениях на зоне. Лица, судимые и несудимые, с кем Липатов, по оперативной информации, поддерживал отношения между ходками и после них. Информация о поведении в колониях по обеим ходкам.

Выходило, что нужно было срочно разыскать и допросить двадцать два человека. Благо, следом должны были прийти из мест заключения дополнительные сообщения, которые уже готовились в срочном порядке. Информация о том, куда после освобождения убыли нужные люди. Интересными были и сведения о поведении Липатова в зонах. Парень он был компанейский, легко сходился с людьми. С авторитетами ладил, в «шестерках» не ходил. А ходил он в зоне в фартовых. Картежник он был завзятый. Или мастер был великий, или шулер мастерский. Хотя сомнительно, что там он передергивал. В зонах всяких мастеров видали и на перо ставили. Очень не любят авторитетные воры, когда их в карты дурят.

– Ну что, – подвел итог Гуров, – думаю, что у всех примерно одинаковое мнение. Классный игрок, возможно шулер. Место работы в тумане, ездит частенько в командировки, отсутствует каждый раз около суток. Почти всегда при деньгах. Найден мертвым возле полотна железной дороги.

– Да, клиент примерно известный, – первым подал голос Исаев. – Из категории вагонников. И по одному они не работают. Возможно, что в последнюю ночь у него напарник как раз и ночевал.

– Транспортной милиции виднее, – согласился Крячко. – Какой у нас план битвы, командир?

– Сузикова оставляем держать оборону. Ты, Никита, собирай в авральном порядке информацию о тех, кто из этого списка в Москве, отряжай ребят и волоки сюда. Если нас не будет, начинай допросы. Не стесняйся, если нужно – оформляй в изолятор временного содержания на трое суток. И иногородних устанавливай, хоть от имени министра звони, но устанавливай. За завтра должны быть адреса всех двадцати двух человек. Ну а мы втроем отправляемся к Исаеву в контору и начинаем нескончаемую гибельную работу с бригадами проводников, которые ночью вернулись в Москву.

– Я думаю, что вашего слова будет достаточно, чтобы начальство подключило еще парочку или троечку наших оперативников, – подал идею Исаев.

– Еще раз реабилитирован, – усмехнулся Гуров. – Все, пошли.

– Лев Иванович, – остановил Гурова Сузиков. – Вы на Исаева особенно-то зуб не точите. Я его года два знаю, он не разгильдяй и хороший опер, хваткий. Накладочка с опозданием вышла – так дело житейское…

– Ладно, адвокат, в бою проверим, какой он опер.

В управлении транспортной милиции сыщики заняли три кабинета, включая и кабинет начальника уголовного розыска. В помощь Исаеву на сутки выделили еще двоих курсантов-стажеров. Гуров был рад даже этому. Никакой особой квалификации или большого опыта в их мероприятии не понадобится – нужно просто тщательно опрашивать проводников и показывать фотографию Липатова. На это сгодятся и курсанты. Да и сам начальник розыска был настроен позитивно, хотел помочь полковникам из главка. В данный момент они работали по раскрытию, вообще-то, преступления по его подразделению. Так что еще вопрос, кто кому в данной ситуации помогает.

Перед Гуровым проходили лица: молодые и не очень, уставшие, задорные, иногда испуганные; девушки, молодые парни, зрелые женщины. Сыщик старался сразу определить характер собеседника, его личностные особенности. С каждым нужно вести свой разговор. Если всех чесать под одну гребенку, то лишнего времени это займет вдвое больше. Помочь человеку вспомнить, мобилизовать его на воспоминания, дать подсказку, на какое поведение конкретного пассажира они должны были интуитивно обратить внимание.

Сложность была в том, что Липатов и его подельник, естественно, билета не покупали. С одной стороны, было бы проще истратить по полторы тысячи рублей на билет в плацкартном вагоне и перемещаться по поезду абсолютно легально. Но! Всегда оставался риск попасться на краже или шулерстве. Окажись они в руках оперативников, и те поднимут данные по перевозкам. Сразу всплывут маршруты, даты. И начнут навешивать на задержанных дела по всем заявлениям с этих поездов. Поймай их без билета с краденым чемоданом или кейсом – всегда можно сказать, что черт попутал, что это в первый раз.

Значит, проводники должны были вспоминать не пассажиров своего вагона. Этих они обычно и так помнят. Вырабатывается с годами у них профессиональная память. Никто ведь не удивляется, что проводники всегда приносят чай в то купе, из которого его просили, и практически никогда не ошибаются. И помнят, где какой пассажир выходит и в каком купе сколько должны за чай.

Другое дело с посторонними. Они в вагонах бывают всегда. К одному в купе зашел коллега или друг, у которого билет в другой вагон; к другому – хороший знакомый, с которым они случайно оказались в одном поезде. А третий просто оказался не в меру общительным и познакомился с кем-то в вагоне-ресторане. Таким же не в меру общительным. Кстати, те, кто идет в вагон-ресторан, тоже постоянно мелькают в коридорах.

Исаев перед началом допросов проводников немного просветил полковников и стажеров о существующих инструкциях для поездных бригад, особенно в той части, что касалась терроризма и краж. Эти инструкции обязывали проводников очень внимательно приглядываться к тем, кто ходит через вагоны с сумками, портфелями, пакетами. Останавливать и допрашивать – конечно, полнейшее нарушение прав пассажиров, равно как и попытки проверки личных документов и билетов, шатающихся по вагонам. Но цепкий глаз профессионалов-проводников, как правило, сразу вычленяет тех, кто может быть вагонным вором, кто может идти не со своими вещами. И помнят они прекрасно, что гость из другого вагона пришел к пассажиру с пустыми руками. И если он вышел из купе и направился в другой вагон с сумкой, то проводник обязательно заглянет в это купе, чтобы убедиться, что внутри не остался в бессознательном состоянии обокраденный пассажир.

Беда была в том, что не большинство, но кое какая-часть проводников подрабатывает, глядя сквозь пальцы на разъезжих «коммерсантов» и на профессиональных картежников, очищающих карманы простаков или просто азартных по натуре людей. Эта категория проводников ни за что не сознается, что в ее вагоне «работали». Потому что с ней поделились.

И вряд ли Липатов с напарником регулярно из недели в неделю воровали в поездах вещи. Сыщики давно бы почуяли закономерность, даже если парочка работала на всех направлениях. Видимо, все же они играли в карты. Это было не весть какое страшное преступление. Формально шулерство приравнивалось к мошенничеству, но только нужно было это доказать. Доказать, что подозреваемому не просто везло в карты, а что он передергивал. И зафиксировать целый ряд потерпевших, чтобы это была тенденция, а не капризы одного командированного, просадившего казенные деньги.

Исходя из всего этого, сыщики и строили планы допросов проводников и бригадиров, не напирая на то, что с их попустительства мошенники творят в вагонах свои черные делишки, а именно прося помощи в раскрытии преступления. Ведь человека убили, выбросили с поезда…

К концу четвертого часа Крячко зацепил наконец молоденькую проводницу из минского пассажирского. Мгновенно пригласили в кабинет бригадира, а еще не опрошенные бригады других поездов переключили на стажеров.

Хмурый дядечка в форменной рубашке и с прической Брежнева в молодости сидел рядом с проводницей и тихо злился. Не надо было к гадалке ходить, чтобы понять, что девчонке сегодня влетит по первое число.

– Да вот этот, – кивала проводница и переводила испуганный взгляд с фотографии Липатова на Крячко и обратно. – С ним еще худощавый такой был, в очках. Он все время подкашливал. Они с моим пассажиром вместе вернулись из ресторана и засели играть в карты.

– Какое место в вагоне занимал пассажир? – тут же спросил Исаев.

– Сейчас соображу, – задумалась проводница. – Третье купе, левая полка. Левая нижняя, потому что я видела, как он вечером там лежал. Значит, девятое место.

Капитан тут же вышел из кабинета, и Гуров мысленно похвалил оперативника. Не стал ждать указаний, а побежал запрашивать, на чье имя и по какому паспорту покупался билет на тот поезд и на то место в том вагоне.

– Почему вы решили, что они пришли вместе из ресторана? – продолжал Крячко.

– Ну, не знаю, – пожала плечами девушка. – Это всегда видно. Курить пассажир выходил в противоположный тамбур, а в ресторан идти надо мимо моего служебного купе. Ну, отрыгивал он еще заметно, спичкой в зубах ковырял. Нет, не спичкой, а зубочисткой. И с пивом они шли. Шесть бутылок несли с собой.

– Хорошо, – одобрительно сказал Крячко и улыбнулся проводнице. – И что дальше они делали?

– Сели в карты играть. Верхние полки были заняты, а одно нижнее место было свободно. Они втроем внизу и расположились. Очкарик один раз выбегал, такой расстроенный… Я думаю, что за деньгами ходил. А мой пассажир и этот с фотографии все смеялись над ним. Потом очкарик и этот ушли. Пассажир долго в тамбуре курил. Я выходила подметать, а он там стоит и сигарету во рту мусолит. Я еще подумала, что проиграл он много.

– Вы видели этих двоих игроков? – спросил Гуров бригадира.

– Очень даже видел… – возмущенно начал мужчина, но Гуров положил ему руку на локоть.

– Спокойно, не волнуйтесь. Подробно, в деталях, пожалуйста.

– Я проходил через вагон около десяти вечера и обратил внимание, что в купе пьют пиво, в карты режутся и ведут себя… слишком оживленно.

– Шумели, ругались? – уточнил Крячко.

– Н-нет, не ругались, но оживленно как-то себя вели. Я еще тогда наказал Колосовой, – бригадир кивнул на девушку, – чтобы поглядывала за ними. Как бы чего не натворили по пьянке.

– Они выглядели пьяными?

– Нет, как обычно, когда пивком раззадорятся. Раскраснелись, рубашки расстегнуты до пупа. А, вот почему я внимание обратил! Получается, что в купе пятеро было; значит, один не из этого купе. Ну, вот по инструкции и положено внимание обращать, кто не в своем купе. В смысле предотвращения краж имущества пассажиров.

– Раньше или потом вы кого-нибудь из этих картежников видели?

– Нет, я ушел в свой вагон и занимался отчетами до самого прибытия.

– Дочка, во сколько картежники разошлись? – мягким голосом спросил Крячко проводницу.

– Между одиннадцатью и двенадцатью. Как раз я подмела тамбуры, и скоро верхний свет выключили. А ушли эти двое опять в сторону ресторана.

– Ну, ресторан уже был закрыт, значит, просто в другой вагон, – заключил Гуров.

– Ресторан закрылся в четыре часа, – подсказал бригадир.

– Да? – удивился Крячко. – А пиво?

– Из ресторанного буфета.

Проводницу отпустили в коридор, и сыщики остались вдвоем с бригадиром.

– Вы, Сергей Иванович, вот что! – назидательно заговорил Крячко. – Вы со своими девочками потом в другом месте разбирайтесь как хотите или как у вас там положено. А во время допроса держитесь доброжелательно. Они ведь уже не нас боятся, а вас. Нам информацию получить нужно, а не глядеть в их испуганные глазки и слушать детский лепет. Так что давайте помогайте.

Вернулся капитан Исаев и молча положил перед Гуровым листок бумаги. «Буралихин Александр Адамович, 1956 года рождения, уроженец города Минска. Проживает: Минск, ул. Брестская, 17, кв. 24».

– Твою в душу мать! Не местный, – со стоном вздохнул Гуров. – Давай, Исаев, выясняй у проводницы, забирал он билет или не забирал. Если командированный, то куда-то он приехал… Если начнем проверять все гостиницы, включая частные, то работы нам до Нового года. Связывайся с минской милицией… Нет, Стас, звони к нам в управление, продиктуй запрос за подписью Орлова, исполнителем ставь себя, и в Минск. Пусть выяснят, где работает, куда направлен в командировку. У тебя где-то был телефон Остапчука из Минского ГУВД.

– Я телефоны не выбрасываю, – усмехнулся Крячко. – Продублирую запрос звоночком, будь спокоен. Есть у нас еще там лояльные люди.

– Ну что, капитан, – сказал Гуров, когда Крячко вышел, – работенка нам с тобой теперь предстоит – поминутно весь вчерашний вечер бригады проводников восстановить. Кто-то же пустил их в поезд и как-то Липатов с него сошел… Вперед головой.

И снова начались беседы с проводниками, с бригадой вагона-ресторана. И в самый разгар работы, когда сыщики обложились схемами и графиками, вошел помощник дежурного и тихо положил перед Гуровым лист теплой бумаги из факса. Аккуратным убористым почерком Сузикова на нем был составлен список из шести человек. Четверо значились проходившими соучастниками по первым судимостям Липатова, двое значились в окружении Липатова по первому преступлению, но так и не попавшими на скамью подсудимых в тот раз.

Гуров сразу выделил знакомую фамилию – Карагодин Василий Макарович по кличке Батон. Сыщик облегченно вздохнул и откинулся на спинку стула.

– Что-то важное? – насторожился Исаев.

– Очень, капитан, – с улыбкой ответил Гуров. – Подсказочка нам с тобой по факсу пришла. Теперь мы знаем, как Липатов со своим подельником попали в этот поезд. Давай отдохнем от проводников и снова переключимся на работников вагона-ресторана. Сколько их там у нас, четверо? Вот и давай начнем снизу вверх. Приглашай для начала уборщицу-посудомойку, потом официанток.

Четвертым по счету в кабинет вошел допрашиваемый недавно мужчина с приличным брюшком, потной грудью и шеей, на которой величаво покоилась толстая золотая цепь. В прошлый раз его допрашивал курсант-стажер.

– Ну сколько же можно, – ворчливо поинтересовался мужчина, усаживаясь на стул и укладывая одну ногу на колено другой. – Людям ведь после поездки отдыхать положено, а вы сами не знаете, чего ищете.

– Заткнись, Батон! – рявкнул Гуров. – Падла хитрожопая! И имей в виду, что отсюда тебе одна дорога – на нары.

– Ты чего гонишь, начальник? Какие нары? Нашел преступника! У вас дело какое-то не раскрывается, так вы виноватых ищете. Не выйдет, не на такого нарвались.

– Во-первых, я велел заткнуться и слушать, – ледяным тоном напомнил Гуров и посмотрел на собеседника таким взглядом, что Карагодин сразу уменьшился в размерах. – Во-вторых, меня принято называть господин полковник. И если уж два важняка из главка по твою душу приехали, то утри сопли и вникай. Вчера ты, засранец, пустил в поезд на станции Новопетровское двух безбилетников. Пустил ты их потому, что Свистун – твой давнишний знакомый. Двенадцать лет назад ты ускребся от обвинения, потому что всегда был хитрожопым. И до сих пор не сел по той же причине. А у Свистуна две ходки за спиной. Полковнику из главка по большому барабану, зачем ты его пустил. А то, что они в картишки народ обували, интересовать будет вот его, капитана Исаева. Я скажу, что меня интересует и почему я здесь на твою рожу смотрю, вместо того чтобы на диване в тапочках лежать и перед сном кино глядеть.

От такого напора Карагодин вдавился в стул, интуитивно поняв, что речь идет не о его махинациях с ценами продуктов и с левыми пассажирами. Что-то такое страшное было в словах этого полковника, но что, он еще не понимал.

– Объясняю для тупых и разжиревших, – продолжал Гуров. – Меня интересует одна вещица, за которой тянутся трупы, как поплавки за рыбацкой сетью. Второй труп – это Свистун. Он подыхал в кювете на щебенке с проломленной головой в тот момент, когда ты вчера ночью барыши подсчитывал. А ты первый и последний, кто его живым видел!

– Я! Да вы что? Они же…

– В очень нехорошую историю ты попал, Батон, – прервал Карагодина Гуров. – Усвой следующее. Ты своим авторитетом и деспотизмом так запугал персонал вагона-ресторана, что нам очень долго пришлось убеждать людей, что ты там работать больше не будешь. Не будешь, потому что сядешь либо по мокрому делу, либо по мошенничеству. Второе тебе капитан Исаев обязательно обеспечит. Вот эти листочки – показания твоих бывших подчиненных. Теперь открой рот и начинай медленно, планомерно, по минутам рассказывать с того момента, как вы встретились с Липатовым и его дружком на платформе станции Новопетровское. Поехали!

– Я не знаю… как с размозженной головой?

– Ты что, вопроса не понял, идиот? – снова рявкнул Гуров. – Я сказал – с Новопетровского!

– Ну, они подошли, в окно постучали, я открыл дверь. Они попросились подскочить до Москвы.

– Еще подробнее! Кто они?

– Свистун, то есть Липатов, и Коля… Артист.

– Как часто они пользовались твоей добротой? Раз в неделю, раз в месяц?

– Было до этого… раза три. В августе.

– Даты!

– Точно не помню… мы по нечетным возвращаемся. Можно календарик попросить? Спасибо. Двадцать седьмого точно. А в начале месяца не очень помню.

– Дальше!

– Ну, я пустил. У меня посидели, выпили немного. Потом они в зал пошли… пообедать.

– Врешь! По вагонам они пошли! Играть с пассажирами! Что ты крутишь?

– Ну да, – Карагодин совсем сник и выглядел уже не как солидный дородный мужик, а как расплывшаяся на берегу медуза, чуть ли не слизью покрылся. – Ничего не было, поверьте! Я тут ни при чем. Ну, знал, что они садятся в карты пошерстить. Только они ночью постучали, ну, как обычно. Я пустил. А не доезжая стрелки, где поезд сбавляет скорость, они спрыгнули. Я им дверь открыл, они и спрыгнули. Я не знаю, что там дальше произошло, поверьте!

– Колю Артиста откуда знаешь?

– Так он же на Новопетровской живет.

Гуров коротко глянул на Исаева, и тот поспешно вышел.

– Сильно они пьяны были?

– В этот раз в них пиво только что не булькало.

Гуров поднял трубку телефона и позвонил в дежурную часть.

– Забирайте Карагодина, и в обезьянник. Исаев будет оформлять задержание.

– Я не виноват, не убивал я его! – с вытаращенными глазами затараторил Батон. – Может, сам сорвался? Вы Артиста спросите, он ведь с ним вместе сходил…

Исаев вернулся минут через двадцать и застал полковников сидевшими друг напротив друга за столом. Те задумчиво молчали.

– Проводников отпускай, – тихо сказал Гуров капитану. – Что с Артистом?

– Позвонили участковому в Новопетровское, говорит, что днем Артиста видел. К нему выехал дежурный опер. Если не сбежал, то к утру будет здесь.

– Теперь, капитан, это твое дело. Чем могли – помогли.

– Думаем мы, – добавил Крячко, – что Свистун навернулся случайно. Несчастный случай. Ну, да следственный эксперимент подтвердит. Как Артиста доставят, не сочти за труд, звякни. Есть у нас вопросик к нему: у кого они могли серьги золотые отыграть?

– Батона отработай по полной программе, – посоветовал Гуров капитану. – Наизнанку выверни все его махинации. Не посадят, так хоть ездить перестанет.

– Что-то не верится, господа полковники, – усаживаясь рядом, сказал Исаев, – что ваш преступник краденое, да еще на котором кровь, стал бы выставлять на карточный кон.

– А мы, дружок, и сами не хворые, – с ехидной улыбкой ответил Крячко. – Соображаем. Да и вор вора в картишки мухляжем не надует. За такие вещи на перо ставят.

– Да, ребята, – согласился Гуров, – новые дебри начинаются. Если не преступник проиграл Свистуну серьги, то как они к этому человеку попали? Свистун уже не расскажет, Батон, наверное, не знает. Будем ждать Артиста. А ведь правда артист! Как у них все срежиссировано… Садятся играть, дружок Свистуна проигрывает, «бежит за деньгами», а «клиент» выигрывает и выигрывает. По мелочи. Входит в азарт, ставки повышаются, а потом бух! И он без штанов.

– Привезут Артиста, ты, Исаев, первым делом подними на него дела. Фотку приличную достань, – посоветовал Крячко. – Нам его ой скольким людям на опознание предъявлять завтра. Ну, что, командир, закругляемся на сегодня?

– Да, – согласился Гуров и решительно встал из-за стола. – Пора и честь знать.

* * *

– Молодцы, ребята, молодцы, – устало говорил Орлов. – Вы даже не представляете себе, как вовремя вышли на след похищенного. Очень был бы неприятный у меня разговор кое с кем. Так что на какое-то время я вас прикрыл, можете работать спокойно.

– Взаимовыручка, – не удержался Крячко от того, чтобы схохмить.

Генерал огрел Стаса тяжелым взглядом, но от комментариев воздержался.

– Темп не теряйте. Учтите, что времени у вас в запасе всего ничего. Грядут события, и очень приходится ложка к обеду. Тем более полная.

– Ты так упорно не веришь в простых преступников? – на всякий случай спросил Гуров Орлова.

– А ты веришь? То, что серьги оказались у постороннего человека после их похищения, еще ничего не значит. Точнее, значит, и очень много. Если бы целью было простое ограбление, то цацки эти всплыли бы не скоро и далеко от Москвы. Они через несколько дней всплыли!

– Залетные, – напомнил Крячко. – Залетные приехали, пошустрили, грабанули дом, сбыли похищенное и свалили на… в другой регион. А о том, что на цацках кровь, умолчали. Им бы побыстрее сбыть, бабки наличные получить.

– Редко, но бывает, – согласился Гуров. – Слишком это дело опасное – в чужом городе на такие операции решаться. Обычно это делают в привычной обстановке, а сбывают в другом регионе. Так безопаснее.

– Вот именно, что редко, – проворчал Орлов. – Если бы работала бригада залетных, то в течение нескольких дней «прозвучало» бы несколько квартир с одним почерком, а у нас одна. Как перст! Так что не мудрите и работайте по этому Артисту. Я вам гарантирую, что драгоценности Лукьяновой кто-то нашел в канализационном люке или мусорном баке. А убийство было совершено с другой целью, нежели ограбление. Всё, пока что вы молодцы. Работайте дальше.

– В данном случае молодцы не мы, а капитан Сузиков из МУРа, – развел руками Гуров. – Это направление разрабатывал он лично, а мы, немощные, шли по другому следу.

– Можете этому Сузикову передать мою личную благодарность. Раскроете это дело в срок – считайте, что он майор.

– Это тоже гарантируешь? – оживился Крячко.

– Петр, можно мы поедем? – попросил Гуров. – Двое суток на ногах. Хоть часа четыре поспать. И то с учетом, что в кабинете на диване.

– Марии звонил, муж? – вместо ответа спросил Орлов.

Гуров посмотрел на генерала с обреченным видом и молча кивнул. Сегодня у Маши в театре была премьера. Обычно Гурову всегда удавалось «расшибаться в лепешку», но на премьеру приехать. Или как минимум к окончанию с цветами, извинениями… и Стасом как группой поддержки. Без Стаса извинений не получалось, потому что Маша Крячко уважала и очень ему доверяла как напарнику мужа. Если Лева со Стасом, то с ним ничего не случится. И если Лева со Стасом, то они действительно занимались очень важным делом и им извинительно было не успеть к началу спектакля. Как будто у полковников Главного управления уголовного розыска МВД могли быть дела неважные…

Гуров, конечно, позвонил Маше минут через тридцать после окончания спектакля. Осадок был от этого звонка очень неприятный. Он слышал в трубке, что на том конце было шумно и весело. Значит, поздравления в самом разгаре и труппа готовится это дело отметить. Но голос жены был сух и сдержан. Это чувствовалось.

– От нас со Стасом привет и поздравления передал? – инквизиторским тоном снова спросил Орлов.

Гуров был жалок и уныл. Он так расстроился во время этого звонка, что не сообразил передать приветы и поздравления от друзей. И голова его за эти дни была настолько забита делом Лукьяновой, что думать о чем-то другом было сложно. Особенно в эти последние двое суток. Врать Гуров не стал. Он только виновато посмотрел на Петра и опустил глаза.

– Эх ты! – усмехнулся Орлов. – Хорошо, что я сам позвонил и поздравил. И за тебя, оболтуса, извинился перед ней. Такого наговорил, что на тебе с Крячко чуть ли не судьба страны сейчас держится. Кстати, очень она переживает. Все допытывалась – не опасно ли это и с тобой ли Стас.

– Что-то не верится, – пробурчал Гуров.

– Ясное дело! Кто же тебе скажет. Она марку держит… Ладно, отправляйтесь, сыскари, спать.

В кабинете, помимо дивана, имелась еще и дежурная раскладушка в шкафу. Не раз сыщикам приходилось коротать тут остатки ночей. И было одно правило: хоть и короткий сон, но он должен быть полноценным. А значит, должны быть чистые простыни, и спать нужно обязательно раздеваясь.

– Лева, а ведь ты боишься, что Маша тебя бросит, – сказал Крячко, раскладывая свою раскладушку. Как подчиненный, он полагал, что диван прерогатива начальства, то есть Гурова.

– Боюсь, – коротко ответил Гуров, расстилая простыню.

– Ну и дурак.

– Почему? – равнодушно спросил Гуров. – Как раз наоборот. Потому что умный. Я считаю, что наш с ней брак вообще из категории невероятного.

– Это почему же?

– Стас, ты вообще представляешь себе разницу между обычными людьми и актерской богемой? – грустно спросил Гуров, расстегивая рубашку. – Это ведь люди не просто с другой профессией, а с другим образом жизни. У них мировосприятие другое, на совершенно ином психоэмоциональном уровне. А я земной, земной до мозга костей. Цветок и камень.

– Лед и пламень, – поддакнул Крячко, с удовольствием укладываясь на свою раскладушку. – Сейчас ты еще брякнешь, что не понимаешь, за что она тебя полюбила. Двадцать с лишним лет я тебя знаю, Лева, и все не перестаю удивляться: как это может в тебе сочетаться природный рационализм и такая ранимая психика. Обычно на этой почве спиваются. Я тебе объясню, сыщик, то, до чего тебе с твоим убогим умом самому не дойти. Любит она тебя не за что-то. За что-то любить нельзя, за что-то как раз не любят.

– Любят вопреки…

– Не ерничай. Любят – это когда человеку с другим человеком комфортно. Не умом, не глазами! Они там, конечно, все в своей специфической среде. И женятся, и замуж друг за друга выходят по той же причине. Кстати, делают это по многу раз, если верить прессе. То с одним наскучило, то в другого влюбилась… А ты мужик, понимаешь? Настоящий мужик, за которым как за каменной стеной. Не эти ее коллеги с соплями и вздохами. И Маша это интуитивно почувствовала тогда и чувствует до сих пор. Это древняя как мир тяга женщины к крепкому плечу. И духовная близость у вас гораздо… ближе, извини за тавтологию, чем с любым из их актерского цеха…

– Ты чего разошелся, Стас? – спокойно поинтересовался Гуров, устраиваясь на диване и поправляя под головой подушку. – Я это все и без тебя знаю.

Крячко возмущенно привстал на раскладушке и некоторое время бешено смотрел на друга.

– Так какого же черта я тут битый час распинаюсь перед тобой?

– А хрен тебя знает, – засмеялся Гуров, которому в самом деле стало легче от нотаций Станислава. Прошел момент грусти и самотерзания.

– Ладно, – проворчал Крячко, отворачиваясь к стене, – спокойной ночи.

«Хороший мужик Стас, – думал Гуров, засыпая. – А ведь он сам десять лет назад мне говорил, что не по себе дерево рублю. Что ничего у меня со Строевой не получится. Успокаивать бросился, ишь! Как будто сам перед собой за те тогдашние сомнения извиняется».

* * *

Николай Власик, известный под кличкой Артист, был бледен. Большие очки в старомодной оправе все время сползали с его потного носа, и он нервно их поправлял указательным пальцем. Гуров смотрел на этого щуплого сорокадвухлетнего мужчину и думал: «Опять, что ли, волнение разыгрывает или в самом деле чует, что жареным пахнет?»

– Власик, ты, кажется, за мошенничество привлекался? – поинтересовался Гуров, держа ногу на ноге и покачивая носком туфли.

– А кому интересно, тот пусть мои дела в суде поднимет, – огрызнулся Артист. – Я свое отсидел, раскаялся. Теперь я чистый, и нечего честного человека ночью с постели дергать.

– Что, в самом деле с постели взяли? – добродушно поинтересовался Гуров у Исаева.

– Ага! – весело отозвался капитан. – Только не из своей. Фактически с бабы сняли.

– А это по закону не запрещено…

– Так! Цыц! – вдруг из веселого стал строгим и даже злым Исаев. – Треп оставь для дружбанов, когда на шконке валяться будешь и историю свою рассказывать. Разговор к тебе очень серьезный, на двадцатку легко потянет. Это полковник Гуров и полковник Крячко из Главного управления уголовного розыска МВД России. Так что притихни и вежливо отвечай на их вопросы.

– Оп-пана, – тихо сказал Артист и посмотрел внимательно на Гурова. – Значит, известный «важняк» по мою душу приехал. Слыхал, слыхал. Блатные тебя, полковник, уважают.

– Свои уважения засунь себе в задницу, – посоветовал Гуров. – Обращаться ко мне нужно на «вы» и «господин полковник». В твоем случае, естественно, «гражданин полковник».

– Сурово начинаешь, виноват, начинаете, – не очень уверенно хмыкнул Артист.

– Как того требуют обстоятельства дела, – ответил Гуров. – Чтобы у тебя иллюзий не возникало, ты сначала выслушай, что тебе предъявляют, а затем ответишь, если будет что.

Артист без большого энтузиазма пожал плечами и опустил голову с видом абсолютной незаинтересованности. Однако лоб и нос у него явно покрылись новой испариной.

– Итак, гражданин Власик. В результате разыскных мероприятий установлено, что вчера ты и хорошо знакомый тебе гражданин Липатов сели с разрешения работника вагона-ресторана Карагодина в поезд Минск – Москва на станции Новопетровское. Это подтверждается показаниями троих свидетелей. Вы некоторое время сидели и выпивали с гражданином Карагодиным, а затем отправились по вагонам, чтобы поиграть в карты с пассажирами поезда на деньги. Факт такой игры установлен показаниями трех человек, в том числе и потерпевшего Буралихина, которого вы обыграли на крупную сумму.

Тут Гуров заведомо приврал, потому что доподлинно не знал, что на крупную. Однако по описанию проводника вагона состояние гостя из Беларуси было соответствующее.

– Вы с Липатовым и Буралихиным во время игры в карты прилично выпили пива. Около двенадцати ночи вы снова вернулись в вагон-ресторан…

– Да понял я, понял, – раздраженно сказал Артист. – Не убивал я его, и резона мне никакого не было! Любая ваша экспертиза подтвердит. Выпимши мы были, черт попутал. Черт ее знает, как оно получилось. То ли не дождались, когда поезд перед стрелкой скорость сбавит, то ли этот дурацкий штабель Свистун не заметил. Я и сам кувыркнулся прилично. А когда подошел, то он уже в судорогах дергался. Че, я его десять километров тащить на себе был должен, что ли? Да и пьяный я был… Ну, испугался я, испугался! Хмель в голове был. Решил подальше убраться. Всю ночь шел, утром на первую электричку сел и уснул. Потом уже поздно было заявлять. Вы там своим экспертам, гражданин полковник, подскажите, чтобы внимательнее разбирались. Мертвый он был, когда я ушел. А то начнете шить оставление в беспомощном состоянии…

– Ты не того боишься, парень, – сказал Крячко. – С этим разберемся, будь спокоен. И если виноват, то получишь соответственно и по закону. Не больше, но и не меньше. Нас другие твои поездки со Свистуном интересуют.

– А не было других, гражданин начальник, – перешел на блатные интонации Артист. – И ничего не знаю, ничего не видел. Чужого мне не шейте.

Крячко тяжело поднялся и шагнул к Артисту. Глаза полковника недобро потемнели. Гуров предупреждающе поднял руку.

– Ты, Власик, ваньку тут не валяй, – сказал он спокойно. – Ты не новичок и процедуру суда знаешь. Есть доказательства – судья выносит осуждающий приговор. И мы бы сюда не приехали, если бы у нас уверенности не было. Ваши лица по фотографиям прекрасно опознают проводники, опознают те, кого вы обыгрывали в карты. Кстати, мошенничая. Уж пару заявлений мы найдем, тут можешь не беспокоиться. Но это все мелочи не для матерых полковников. А полковников интересуют вот эти сережки, – Гуров вытащил из нагрудного кармана рубашки маленький пакетик и бросил его на стол. – Сережки, которые были у твоего дружка Липатова. А они шибко мокрые! Понимаешь?

– Ф-фу! – облегченно выдохнул Власик, и Гуров сразу понял, что тот сейчас не соврет. – Нормально с ними все, гражданин полковник! Тут мы со Свистуном чисты. Все как есть расскажу, на меня мокрое вешать не надо. И на Свистуна покойного. Это… это третьего числа было. Мы ко мне в Новопетровское собрались. Вечером честь по чести билеты взяли на проходящий, на этот, на Смоленский. Там в поезде с пареньком одним перекинулись. Шустрый малый, но Свистуна не облапошишь! Он нам эти сережки и проиграл. Все чисто, начальник, как на духу говорю.

– Коли чисто, чистым и выйдешь, – кивнул Гуров. – Сам понимаешь, что нам все проверить надо. Так что посидишь, пока подтверждений не получим. Исаев, сними показания и займись проверкой.

– Паренька-то как кликали, с которым в картишки играли? – спросил Крячко.

– Саньком, Шуриком, – с готовностью ответил Артист. – Москвич он, говорил, что к бабке куда-то поехал, крышу ей в деревне починить или что-то в этом роде. А! Студент он. Говорил, пока толком учиться не начали, надо съездить, помочь.

– Годится, Власик. Молодец! – похвалил Крячко. – Люблю, когда уголовник старается, активно помогает в розыске. Мечта, а не ситуация. Век бы так работал. Проверим по паспортным данным пассажиров. Установим, в каком вагоне ты ехал, кого из молодых парней по паспорту Александром звали, и порядок. Лет через пять, глядишь, и дома будешь.

– Как через пять? – не понял Артист.

– Я сказал «через пять»? – насторожился Крячко. – Ну, извини, может, и ошибаюсь.

Очередной сюрприз судьба преподнесла через три часа. Гуров и Крячко сидели у себя в кабинете на Житной и строчили рапорта. Тихо звякнул несколько раз поставленный на автоматический режим факс на приставном столике сбоку от Крячко. Лист бумаги выполз на лоток и терпеливо лежал, исписанный авторучкой незнакомым почерком. Крячко протянул руку, взял лист и стал читать.

– Что там? – привычно спросил Гуров, не отрываясь от писанины. – Сузиков?

– Нет, Исаев… Нашел он того Санька из поезда… Данные личные прислал. Правда студент, в МГСУ учится.

– Хо-ро-шо, – пробурчал Гуров, – значит, будем брать. За жабры.

– Лева, – позвал Крячко. – У тебя сердечко как, не пошаливает?

– Чего-чего? – насторожился Гуров и внимательно посмотрел на друга.

– Максаков Александр Вадимович, проживает… – Крячко сделал эффектную паузу. – Поселок Юрово, Цветочная улица, дом пятнадцать.

– Ты серьезно?

– Гадом буду, начальник, – усмехнулся Крячко и добавил уже серьезно: – Вот такой, Лев Иванович, сюрприз нам приготовил капитан Исаев… Ну, что? Отправлю я ему таким же Макаром задание? Пусть устанавливает проводника, соседей по купе и пусть начинает опрашивать.

– Пусть устанавливает, но опрашивать, Стас, придется нам. Он пусть с трупом до конца разбирается, а это уже наше дело.

У Крячко зазвонил мобильный телефон. Гуров снова вернулся к своему рапорту, но писал уже быстро, без тщательности. Рапорт что – так, дежурный документ, хотя и обязательный. А с этим Александром нужно срочно начинать работать. Краем уха Гуров слышал, как Станислав разговаривает со старым знакомым из МВД Беларуси. Коллеги, они и в Африке коллеги, если с ними по-человечески. Вот и пригодились связи.

– Так, пишу, – бубнил Крячко, прижимая трубку мобильника плечом к уху, – ведущий инженер Центра стандартизации и метрологии… да, и… НИИ электроники машиностроения, есть, найдем. Москва маленькая. Срок три дня… понял. Значит, срочно найдем. Спасибо, Остапчук! Будем проездом, с нас бутылка!

– Отдай бульбаша Никите, – коротко велел Гуров, ставя подпись на рапорте и убирая его в папку.

– Капитан там в связях Свистуна зарылся…

– Ничего. Майора же зарабатывает. Пусть покрутится.

* * *

Короткая улица в десяток домов была не из элитных. Когда-то в советские времена здесь строили коттеджи на два хозяина для работников мелиорации. Некоторые из них с потемневшими от времени стенами и позеленевшим шифером на крышах все еще ютились каждый в глубине своего палисадника. Большая часть достроена гаражами, дополнительными комнатами, огромными застекленными верандами. Стены почти у всех обложены кирпичом или облицованы пластиковой вагонкой.

Пятнадцатый дом уже не был коттеджем в том виде, в котором его строили пятьдесят лет назад. За аккуратными столбами с натянутой между ними крупной сеткой высился кирпичный двухэтажный дом, крытый окрашенным профильным железом. Сразу видно, что тут живут не богатые, но люди с достатком.

К счастью, дома были и сам студент-строитель Александр, и его родители. Парень, кажется, догадался о причинах визита двух полковников, потому что сидел, повесив голову. Родители – отец, сухощавый, высокий, прокаленный на солнце начальник участка дорожно-строительной компании, и мать, бухгалтер какой-то фирмы, – сидели все на нервах. Они переводили взгляд с сына на визитеров и обратно. «Интересно, как быстро могут меняться выражения глаз у людей, – в который раз в жизни подумал Гуров. – Со страхом и недоверием на нас и уничижительно с гневом на сына. Интересно, почему они сразу поверили в его виновность, хотя мы еще ни слова со Стасом не сказали? И в то же время смотря с недоверием и несколько враждебно на нас. Одновременно верят в виновность сына и в его невиновность. Ох уж эти родительские чувства, которые неподвластны простой человеческой логике».

– Извините еще раз за неожиданный визит, – начал Гуров. – Прошу вас сразу оценить, что вопрос очень серьезный. Поэтому к вам не участковый милиционер пришел, а сразу два полковника из МВД России. Коротко напомню, что первого сентября в вашем поселке убита во дворе собственного коттеджа жена одного высокопоставленного московского чиновника. Из дома похищены драгоценности. А дальше случилось то, что нас к вам и привело. Третьего сентября ваш сын Александр в поезде проиграл неким гражданам Липатову и Власику в карты золотые серьги, принадлежащие убитой женщине. Спустя несколько дней Липатов был найден мертвым на полотне железной дороге.

– Саша! Ты связался с бандой? – с ужасом выдохнула мать.

Лицо женщины было так бледно, что Гуров ненароком испугался за ее состояние. Отец решительно поднялся на ноги и подошел к сидевшему с опущенной головой сыну. Александр наконец поднял голову, посмотрел на отца, на мать, потом на сыщиков.

– Не связывался я ни с какой бандой, – угрюмо сказал парень. – Я даже об убийстве толком не слышал. Вон родители что-то говорили. Нашел я их. В пакете полиэтиленовом. Знал бы, что они с убийства, – принес бы в милицию.

Гуров поймал взгляд матери Александра с такой страстной мольбой в глазах, как будто он, полковник Гуров, только один и может все объяснить. И только от него зависит, виноват ее сын в преступлении или не виноват. То, что не виноват, было видно невооруженным глазом, но процедура есть процедура. А следственные действия есть следственные действия. Придется приезжать сюда следователю из прокуратуры и протоколировать все до мелочей. Когда, с кем, почему, в какое время парень пошел куда-то. Что и как нашел. И дай бог, чтобы у Александра нашлись свидетели, иначе следственного изолятора ему не избежать. И дай бог, чтобы у него было алиби в деле об убийстве.

– Ты правду говоришь, сынок? – немного охрипшим от волнения голосом спросил отец.

– Папа, ты что, мне не веришь?

– Главное, чтобы милиция тебе поверила. Давай рассказывай все подробно.

А подробно все выглядело очень и очень прозаично. У Александра Максакова был горный велосипед, на котором он любил гонять по утрам в виде зарядки по диким дорожкам пустырей на задах домов и соседнего лесочка. Второго сентября утром он, как обычно, выкатил свой велосипед и начал наматывать километры. И тут у него прихватило живот. Свернув в небольшую ложбинку, Александр оставил велосипед и уселся, извините, справить нужду. Тут он и увидел свернутый обычный полиэтиленовый пакет, в котором что-то поблескивало. Развернув, парень обнаружил золотые изделия. Первая мысль была, конечно же, о милиции, но потом, как говорится, бес попутал. Семья хоть и жила в достатке, но до роскоши было далеко. А у студента потребности. Да и девушка была. И была мечта, с этой девушкой связанная, – поехать летом вместе отдыхать на море. А это деньги, и деньги приличные. Заикаться родителям глупо. Заработать? Так вот они, деньги, лежат в виде золотых украшений в пакетике в траве.

И Саша взял пакет, скрыв ото всех свою находку. У парня хватило ума не дарить своей девушке золотых украшений. Он не думал, что найденные вещицы могут разыскиваться. Просто интуитивно ему было неприятно дарить любимой то, что кто-то уже носил. И он вытащил неприметные маленькие серьги и два перстня. И так же интуитивно решил сбыть их, но не в Москве, а в поселке под Москвой, где жила бабушка. И тот же самый бес его попутал в поезде.

– Ты заядлый картежник? – поинтересовался Крячко.

– Да не то чтобы, – пожал Саша плечами. – Так, иногда с ребятами пулечку расписываем. Вообще-то я считаюсь хорошим игроком, а в поезде мне просто не везло под конец.

– Ох, дети вы, дети, – вздохнул Гуров. – И книги читаете, и фильмы смотрите, а все никак не усвоите, что с чужими дядями в карты садиться играть на деньги нельзя. Это ведь профессиональные шулеры. А колечки ты им тоже проиграл?

– Нет, бросил я играть, как понял, что карта не идет. Только сережки им и отдал.

– Что же теперь будет? – простонала мать. – Господи, вот позор-то!

– А страшного ничего не будет, – заверил Крячко, – если Саша не врет, конечно.

– Я не вру! – почти крикнул парень.

– Тихо, тихо, – усмехнулся Станислав. – Чисто по-человечески мы тебе верим. Но работа у нас такая – проверять все досконально и до мелочей. К тому же нам и преступников надо найти. Поэтому все зависит и от тебя, парень, и от вас, уважаемые родители. Будете нам активно помогать, тогда все и будет хорошо, правда, господин полковник?

– Истинная правда, – подтвердил Гуров с улыбкой. – И придется вашему сыну, дорогие родители, поучаствовать в нескольких обязательных следственных мероприятиях. И официально со следователем выехать на место, где он нашел золото, и пройти процедуры опознания и его самого проводником поезда, и опознания тех, с кем он играл в карты. И уж, конечно, придется сдать все золото. Единственное, чем мы вам можем помочь с моим коллегой, так это предложить проехать с нами к следователю в прокуратуру и оформить добровольную сдачу Александром найденных ценностей. А уж по поводу сережек придется объясняться.

– Я могу поехать с сыном? – спросил отец.

– Ради бога, – кивнул Гуров. – Для вашего же спокойствия это будет полезнее, чем сидеть дома. И если все подтвердится, то все хорошо и кончится.

– Если какашки на месте, – хмыкнул Крячко.

– Что? – не понял отец Александра.

– Видите ли, – с улыбкой пояснил Крячко, – для подтверждения того, что ваш сын случайно нашел похищенное, очень важно, чтобы в той ямке на самом деле нашлись человеческие фекалии и чтобы экспертиза подтвердила их принадлежность.

* * *

Особенно чужим Антон Филиппов стал чувствовать себя в компании Мишки Лукьянова, когда школьный друг однажды привел на вечеринку высокую темноволосую девушку. Он представил ее Сашенькой. И в том, как он произнес имя, было все. И беспредельная влюбленность, граничащая с обожанием, и то, что Мишка никого уже из девчонок вокруг себя больше не видел. Антон понял, что и он сам уплывает на какой-то очень дальний план.

Саша была девушкой хорошей, приветливой. Когда Мишка познакомил ее с Антоном, своим старым закадычным другом, она сразу стала относиться к нему тоже как к другу. Пару раз Антон встречал ее на улице, и Саша всегда останавливалась переброситься парой слов с другом своего парня.

Антон стал стесняться приходить к Мишке в гости, когда несколько раз застал там Сашу и понял, что появился он не вовремя. И на вечеринках бывало, что Мишка за весь вечер с Антоном не перебросился ни одним словом, словно школьного друга там и не было. Нельзя сказать, что Антон в компании Мишки никого не интересовал. Просто этот интерес к молодому непризнанному художнику, рисующему странные картинки, быстро и давно угас. Все эти парни и девушки или учились с Мишкой в его Академии, или были приятелями тех, кто с ним учился. Так или иначе, но все их интересы были связаны с карьерой, учебой, бизнесом, обсуждением каких-то политических и экономических интриг. Родители почти у всех были людьми состоятельными, и часто и подолгу обсуждались поездки на отдых в такие места, о которых Антон и не слышал до этого.

Не ходить к другу в его компанию Антон не мог, потому что одиночество было еще хуже. А там с ним здоровались, там его хлопали по плечу и спрашивали, что нового он написал. Он был там своим парнем, но глубоко и серьезно им никто не интересовался. А потом Мишка с Сашей объявили о своей свадьбе. И Антон был, конечно, приглашен. Только не свидетелем.

Торжество проходило в загородном охотничьем клубе. Вокруг шумел темный ухоженный парк, лилась музыка. Все пили, танцевали, хохотали над шутками профессионального ведущего. И только одному Антону было невесело. Он сидел недалеко от Мишки, но вскоре перебрался за самый дальний стол. И напивался.

Правда, вскоре выяснилось, что не он один тут напивается в полном одиночестве. К Антону подсела Оксана, девушка, которая всегда присутствовала в компании Мишки. Антон с ней почти никогда не общался и сейчас был удивлен.

– А что же ты, друг жениха, уединился тут в стороне от торжества? – деревянными от опьянения губами спросила девушка. – Понятно. Друга теряешь?

– Почему же теряю? – без особой уверенности в голосе спросил Антон, хотя именно в такой формулировке проблема и засела в его мозгу.

Оксана очень точно угадала его настроение. Антон смотрел в прищуренные глаза девушки и ощущал, что между ними есть какое-то родство. Из-за выпитого алкоголя он не смог разобраться в своих ощущениях, но оттого, что к нему кто-то подошел и его кто-то понимает, сделалось приятно на душе. Антон окинул взглядом Оксану и решил, что она ничего.

– Ты друг, ты не должен грустить, а должен радоваться, – не совсем радостным голосом сказала Оксана. – Я же вижу, как вы с Мишей друг друга дополняете. Он такой… целеустремленный, энергичный, а ты тихий, сам в себе. Ты, наверное, очень глубокая натура, а? Вы ведь с ним все равно останетесь друзьями? Ему ведь без тебя плохо будет. Жена женой, а друг и мужчина всегда должен быть рядом. У вас, у мужиков, все просто, не то что у нас. Нам бы поболтать, поплакаться подружке, наряды обсудить и кто на кого как посмотрел. А у вас все серьезнее; вы помолчали вдвоем в трудную минуту, вот вам уже и легче.

Антон слушал и соглашался. Очень правильные вещи говорила Оксана. Как она все понимает про мужчин! Он смотрел на узкое платье, как оно плотно облегает полненькие девичьи бедра. Как округло и соблазнительно выступают округлые колени, обтянутые колготками. И этот вырез в платье и ложбинка между грудями с капельками испарины по причине душного вечера. Очень ему нравились эти капельки на нежной атласной коже близкой груди девушки. Очень близкой.

С трудом оторвавшись от созерцания глубокого выреза, Антон посмотрел Оксане в лицо. Очень приятное, и губы полненькие, и еле заметный пушок на верхней губе. И глаза, такие большие, блестящие. И так смотрят на него. И ладонь легла на его локоть.

– Ты же будешь с Мишей дружить, – горячо шептали близкие девичьи губы, – ты же не оставишь его, правда, Антоша?

– Конечно, – уверенно ответил Антон, осмелев и взяв руку Оксаны в свои ладони. Уверенность в себе, в дружбе навеки всколыхнулась в нем вместе с алкоголем. – Мы же друзья. Мы будем дружить домами, нет… как это говорят – семьями. Потому что Мишка отличный парень и всего в жизни добьется.

– Правильно, мой хороший, так и надо, – улыбнулась Оксана и прижалась щекой к плечу Антона. – Ты обязательно с ним дружи, никогда не расставайся. Пойдем со мной, миленький.

Оксана уже стояла на ногах и тянула Антона за руку, поднимая со стула. В ее глазах была странная мольба, и Антон решил, что девушка нуждается в помощи. Хорошая девушка, так его понимает, так хорошо говорит о мужской дружбе. Если помочь, то надо, конечно же. Антон поднялся с ободряющей улыбкой и послушно пошел туда, куда его тянула Оксана. Они прошли по галерее зала, где гремела свадьба, прошли между двумя другими полуоткрытыми павильонами.

– Пойдем, миленький, пойдем, – продолжала шептать Оксана и все увлекала и увлекала куда-то Антона. Ему показалось, что девушка что-то потеряла и что-то ищет. И только когда они оказались в пустом темном павильоне, где столы были сдвинуты к одной стене, а стулья нагромождены в углу, он понял, что Оксана искала уединенное место.

– Иди ко мне, миленький, поцелуй меня, – влажными губами шептала Оксана, обнимая Антона за шею и притягивая его голову к себе.

Живот и груди девушки чувствовались через тонкую ткань платья. Антон жадно обхватил Оксану за спину, вдавил в себя и нашел губами ее губы.

– Да, целуй… – задохнулась девушка и стала как-то исступленно хватать влажным ртом губы Антона.

И он стал в таком же исступлении целовать девушку, погружаясь в ее рот, ловя губами и языком ее язык, задевая влажные зубы. Руки сами, не подчиняясь мозгу, стали тискать девичью спину, сползли ниже спины, впились в мягкие ягодицы и вдавили в свой налитый пульсирующей кровью пах. Дыхание перехватило. Правая рука перебралась вперед и нашла левую грудь, упругую, с набухшим соском, взволнованно вздымающуюся. Ладонь Антона скользила по вырезу платья, лаская кожу от шеи до такой соблазнительной ложбинки. Но Оксана перехватила его ладонь и спустила ее ниже, на грудь.

– Ласкай… тут…

Антон, теряя голову, тискал грудь, не соображая, что может делать больно. Его губы сползли на девичью шею, грудь, хватали набухшие под платьем и кружевным бюстгальтером соски, а рука сама поползла ниже, подчиняясь животному инстинкту. Скользнула по бедру, по низу живота, по мягкому треугольничку лобка. Потом дерзко и нахально потянула, стала собирать в комок подол платья, нашла бедро, обтянутое колготками, и то таинственное, запретное, теплое и чуть влажное, что искала.

– Да, да, да… сделай со мной это, миленький… сделай же сейчас… я так хочу с тобой… с тобой буду…

Жадные руки Антона задирали подол, сдирая колготки и трусики. Он приподнял девушку и посадил на край стола. Никак не мог поймать ремень на брюках, наконец он расстегнулся, и брюки сами скользнули по ногам на пол…

– Делай… делай это! – впиваясь ногтями в его спину, стонала Оксана.

Девушка так прижималась к Антону, что он на миг подумал, будто она боится того, что сейчас произойдет, но эта мысль только распаляла его, и он вошел в нее. И почувствовал, как девичье тело сжалось, напряглось в судороге, как Оксана коротко застонала ему в ухо, продолжая вдавливать его в себя.

И только утром он уже дома обнаружил у себя на трусах кровь и понял, что Оксана была девственницей.

* * *

– Никита, докладай! – весело велел Крячко, когда они с Гуровым ввалились в кабинет капитана Сузикова на Петровке. – У нас «цигель, цигель, ай люлю»!

– Если по порядку, – начал Никита, не дожидаясь, пока полковники усядутся рядом с ним, – то с белорусским гостем подтвердилось полностью. Следователь провел опознание. Все совпадает, и по времени тоже. С вашим юным кладоискателем Максаковым тоже вроде все в порядке. Лукьянов опознал драгоценности и был в некотором недоумении. Мне кажется, он не надеялся, что мы чего-то найдем. Все теребил меня за грудки и требовал назвать имя убийцы. Еле убедил, что имени мы пока не знаем.

– С Исаевым связывался по телу Липатова?

– Заключение таково, что повреждения на трупе прижизненные и могли быть получены в результате падения с поезда и удара… нате, вот, посмотрите сами. Кстати, содержание алкоголя в крови вполне соответствует описанию подельника, проводников и Карагодина. Следователь провела повторные допросы работников вагона-ресторана. У нее оснований полагать, что скрыта ссора между Свистуном, Артистом и Батоном, нет. Пожалуй, несчастный случай.

– Ну, понятно, – дочитав и вернув капитану заключение, сказал Гуров. – Значит, цепочка случайностей. Будем считать, что нам просто повезло. Максаков любит кататься в тех местах, где проходит единственная грунтовка из района дома Лукьянова в сторону МКАДа. И убийца на этой редко используемой дороге выбросил из машины, я полагаю, пакет с фиктивно и наспех украденными драгоценностями.

– Надо все-таки прочесать эту дорогу, – с сомнением сказал Крячко, – метров на тридцать по краям и с обеих сторон. До самого МКАДа.

– Стас, там километров пять травы, кустов и три развилки, – покачал головой Гуров. – Нам придется чуть ли не десять погонных километров прочесать. Представляешь, сколько времени потеряем? А людей сколько надо? И что в результате? Найдем выброшенный ствол, если повезет. А на нем все отпечатки, естественно, стерты, это уж точно. И ничего нам это не даст, кроме галочки, что найдено орудие убийства… Попозже, Стас.

– Тем более не факт, что убийца выбрасывал все в одном месте, – поддержал Гурова Сузиков. – Я бы не стал.

– Порочная практика – ставить себя на место преступника, – проворчал Крячко. – Для таких умозаключений его, подлеца, изучить нужно как родного, все его ходы, все мысли и пристрастия. А мы гадаем как на кофейной гуще. Может, и нет там пистолета, согласен. Только и версии у нас тоже закончились.

– Погоди, Станислав Васильевич, – с упреком сказал Гуров. – Рано паниковать. Давай подумаем немного и избавимся от балласта. Значит, так. Ты Никита, версии со связями Липатова бросаешь. Теперь смысла я в их разработке не вижу. Дальше, похищенное мы нашли, поэтому и эта цепочка у нас туфтовая. Остается тебе, капитан, доработать один маленький вопросик, который мы в тылу оставлять не имеем право. Это наш кладоискатель Максаков.

– Мы же вроде убедились, что он к убийству отношения не имеет? – возразил Сузиков.

– Лев Иванович прав, – добавил Крячко. – Мы убедились в том, что он реально мог просто найти драгоценности. И его какашки в той же ямке, где он нашел золото, улика довольно косвенная. Мог и соврать, а нашел в другом месте. Убедительные показания и косвенное их подтверждение – еще не стопроцентный вывод.

– Значит, вы полагаете, что парень мог быть соучастником преступления?

– Легко! – заверил Крячко.

– Ну, допустим, не так уж и легко, – усмехнулся Гуров, – но в принципе именно это я и имел в виду. Например, парень не убийца, а просто стоял на шухере. Допустим, убийство не планировалось вообще, а дружки Максакова просто просчитались со временем. По молодости и неопытности. Убийство непреднамеренное, похищено все на скорую руку. Даже с тела впопыхах золото не сняли. Или по брезгливости, что опять же выдает неопытного преступника или преступников. Хранить золото поручили Максакову, а он не удержался и начал его транжирить. Кстати, это повод предвидеть какую-то разборку с ним его дружков-подельников. Так что, капитан, отрабатывай его связи, подключай участкового, чтобы осторожно поговорил с соседями. Ну, и место пребывания каждого из приятелей Максакова в час убийства сразу проверяй. Ты, Стас, кажется, в своей области уперся в стену?

– Нет, не совсем. Сдается мне, что кое-какие ниточки связывают Михаила Торопова – то есть его патрона, депутата Козина – и строительную фирму Лукьянова.

– Ты ее все же нашел?

– Есть подозрения, что Лукьянов открыл ее четыре года назад, когда в Северо-Западном округе активизировалась программа со сносом ветхого жилья. Есть три фирмы, которые регулярно выигрывали тендеры. Попробую негласно выяснить, кто там числится учредителями, а потом соотнесу с деловыми связями Лукьянова и со старыми. Кое с кем он с молодости был близок, кроме Филиппова.

– Хорошо, дожимай тему. А я попробую пройтись еще раз вокруг Ирины Красавиной. Все, что мы имеем об их отношениях с Лукьяновым, основывается лишь на ее показаниях и его. Недостаточно этого, чтобы поверить. Беда, что слишком они свои любовные отношения законспирировали. Но так не бывает, чтобы никто ничего не знал. И не верится мне, что баба, которой под тридцать, совсем не думала о замужестве. Времечко-то быстро пролетит, не успеешь и глазом моргнуть, как уже никому будешь не нужна.

В кармане Гурова завибрировал мобильный телефон. Сыщик вытащил аппарат, посмотрел на незнакомый номер и нажал кнопку:

– Слушаю!

– Лев Иванович, это старый знакомый беспокоит.

Гуров напрягся. Фраза «старый знакомый» означала одного конкретного человека. И был он агентом Гурова, и имел вполне определенный псевдоним. Но называть его вслух, тем более по телефону, было не принято правилами конспирации. Поэтому каждый из агентов, когда связывался с Гуровым по телефону, называл кодовую фразу, по которой сыщик понимал, кто именно ему звонит.

Звонил агент под псевдонимом Лапин, и этого звонка Гуров не ждал. С Лапиным он связывался редко и надолго терял его из поля зрения. Это был не совсем обычный агент. Работал он не по принуждению, прижатый компроматом в своих воровских кругах, за который его в два счета прирезали бы свои же дружки, не в благодарность за неоценимую помощь, которую сыщик когда-то ему оказал, и не из-за денег, которые можно было получить за важное сообщение или ценную информацию. У этого человека были личные и очень серьезные счеты кое с кем из авторитетов в Москве. Лапин давно бы уже отошел от воровских дел, да он, собственно, и не занимался этими делами. Почти. Но желание кое-кого крепко наказать заставляло его вращаться в деловых кругах, поддерживать отношения и продолжать играть роль матерого преступника. Гуров всю эту историю знал прекрасно, но не торопил события. Честно говоря, ему было выгодно, чтобы воровская месть произошла как можно позже. Он даже с большим удовольствием помог бы Лапину в этой мести, но сыщику нужна была информация о преступном мире, и агент ее поставлял. Не так часто, как хотелось бы, но ценность информации была очень велика, потому что агент был вхож в очень авторитетные круги.

– Здорово, – ответил Гуров и выжидательно замолчал.

– Дело есть, – так же лаконично сообщил агент.

– Через час сможешь?

– Если где?

– Как в прошлый раз.

– Через час, – подтвердил агент и отключился.

Как в прошлый раз, означало, что встреча состоится там же, где и в прошлый раз, на конспиративной квартире Гурова на Ленинском проспекте. Следовало спешить, потому что квартира находилась близко к зданию МВД на Житной, а с Петровки, 38 до нее еще предстояло прилично добираться.

Гуров выскочил из здания и нырнул в подземный переход станции метро. С пересадкой и в быстром темпе он доехал до «Октябрьской» и почти бегом двинулся к выходу, но потом развернулся, проверяясь, и в таком же темпе двинулся к другому выходу со станции, ближе к парку Горького. Через сорок пять минут потный и запыхавшийся, но уверенный, что без «хвоста», Гуров поднялся на третий этаж нужного дома. Хозяйка квартиры, предупрежденная по телефону, уже ушла. Гуров открыл входную дверь своим ключом и только тут позволил себе расслабиться и передохнуть. Еще через двадцать минут в дверь позвонили.

Лапин был худым, как стойка вешалки, мужчиной лет шестидесяти. Лицо у него было темным и изборожденным глубокими морщинами. Гуров никогда не видел этого человека улыбающимся. Холодные серые глаза смотрели всегда напряженно и колко. Что там за должок был у уголовника, Гуров не смог выяснить и не пытался этого сделать. Просто этот человек сказал, что у него кое с кем серьезные счеты, и в это верилось. Такая уж внутренняя сила ощущалась в старом уголовнике. Да и стоило ли вдаваться в подробности?

Руки никто никому никогда не подавал. И отношения у сыщика с уголовником не были дружескими, теплыми. И даже видимости такой никто не пытался создать. Это было временное взаимовыгодное партнерство между двумя, по сути, врагами. Временное перемирие для того, чтобы оба могли сделать свое дело.

– Ну, и что там у тебя стряслось? – спросил Гуров, провожая Лапина на кухню.

– Большая мокруха у нас намечается, – коротко пояснил уголовник и приник к крану с холодной водой. Напившись, он вытер рот ладонью, пригладил мокрой рукой редкие короткие волосы на голове и добавил: – Маленькая уже была.

– Кто, ваши?

– Не-а! Бизнесмен какой-то. И игра какая-то вокруг него.

Уголовник сел на стул и начал рассказывать. Говорил он короткими рублеными фразами, почти не прибегая к жаргону и без этих идиотских уголовных интонаций, которые так любят молодые урки.

То, что кто-то кого-то заказал и в городе объявился киллер, выяснить практически невозможно. Во-первых, киллер, который постоянно живет в Москве, работать в столице не будет никогда. Да и вообще в своем городе наемные убийцы не работают. Во-вторых, цепочка от заказчика к исполнителю довольно сложная, хотя и короткая. Каждый киллер, пытаясь подольше остаться в живых, старательно конспирируется. Таких, кто работает годами и все еще жив, по стране можно насчитать единицы. И берегут их потому, что они непревзойденные конспираторы и надежные виртуозные исполнители. Такие, которые способны выполнить заказ практически любой сложности. Но и их постепенно выбивают те, кто боится оставлять в живых такого важного свидетеля.

Обычно киллер, если хочет гарантированно выжить, выполняет всего несколько заказов. Он долго готовится к этой профессии, многому учится, много тренируется. Потом разрабатывает собственную систему связи, гарантирующую личную безопасность. И только потом приступает к выполнению заказов. И если он вовремя остановится, воспользуется тысячей ухищрений со сменой документов, страны, зачастую внешности, если он грамотно обрубит все ведущие к нему концы, то у него есть шанс дожить до старости. Так что в этой профессии главное не начать, а именно кончить. Большинство кончают плохо.

Зная все это, Гуров очень удивился тому, что в определенных кругах появилась информация о киллере и заказанном бизнесмене. Означало это только то, что кто-то слил информацию, но неудачно. Причин может быть много. Подставить истинного заказчика, сделать так, чтобы достоверная информация о его действиях стала доступной многим. Лучшего способа скомпрометировать своего противника, делового или политического конкурента, пожалуй, и не найдешь.

В целом картина выглядела так, что исполнителю либо пообещали очень много, либо из профессиональных побуждений он решил заказ все же выполнить, хотя для него риск становился уже смертельным. По этой причине и погиб некий уголовный аферист по кличке Репин. Судя по предположениям Лапина, Репин и был посредником между киллером и заказчиком. И киллер, поняв, что его засветили, посредника убрал.

Кто был жертвой, Лапин не знал. Не знал он даже, из какой среды заказали бизнесмена. Но по счастливому стечению обстоятельств Лапин увидел киллера в лицо, потому что оказался невольным свидетелем убийства Репина.

– Ты уверен, что Репина убрал именно киллер и именно как посредника, с которым у него была связь? – спросил Гуров.

– Про Репина поговаривали, что он может помочь в таких вопросах.

– Как его убили?

– Наверное, пистолет с глушителем. Я слышал тихий хлопок. Потом он подошел к телу, чуть наклонился, и новый хлопок.

– Как он выглядел?

– Щуплый такой, коротко остриженный. Темновато было, но мне кажется, что он молодой. Лет тридцать, может.

– Почему тебе так показалось?

– Откуда я знаю, – пожал плечами уголовник и на миг задумался. – Показалось, и все. Ну, может, по движениям. Быстрый он, шустрый, я бы сказал.

– Значит, ему может быть и двадцать, а может и сорок, если тренированный.

– И еще, Лев Иванович. Гарантировать не могу, но разговор я слышал. И не раз. Кто-то там с кем-то не поделился или не хочет делиться. Короче, разборки зашли в тупик, а дело это связано со строительным бизнесом. Ты сыщик – рой, может, чего и нароешь.

Гуров проводил своего агента до выхода, закрыл за ним дверь и вернулся на кухню. Кофейку бы сейчас крепкого, душистого, да за чашечкой с сигареткой посидеть. Где-то тут рядом кафешки уличные он видел. Гуров достал телефон и позвонил Крячко.

– Стас, срочно получи информацию об убийстве некоего типа, известного по кличке Репин. Убийство произошло вчера ночью на Чистых прудах.

– В нашей теме? – сразу же спросил Крячко.

– Очень близко, Стас. Очень близко.

Крячко появился среди столиков полупустого уличного кафе под навесом минут через тридцать. Гуров успел выпить две чашки кофе и выкурить две сигареты. Исходя из имеющихся данных, примерял и так и эдак убийство Репина к делу об убийстве Лукьяновой.

– Вы неоригинальны, господин полковник, – с загадочным видом объявил Крячко, усаживаясь на стул. – Пальма первенства принадлежит нашему Никитке.

– В смысле?

– В смысле того, что мы с тобой, два старых дурака, отмели идейку… помнишь недавний разговор? Стоило ли тратить время и отслеживать убийства, где возможен гипотетический заказ. Мы тогда с тобой решили, что не стоит. А Сузиков вот придерживался все это время иной точки зрения. В результате мы с тобой оперативно располагаем полной информацией в нужный момент.

– Что-то ты много говоришь, – подозрительно поинтересовался Гуров. – И что же Сузиков?

– Парень считал, что, возможно, Лукьянову застрелил все же киллер, только третьеразрядный, дешевый. Потому все так глупо и выглядит. И что этот киллер может всплыть еще раз, потому что он откуда-то из Подмосковья, еще молодой и не очень опытный. Никита втихаря постоянно интересовался подробностями всех убийств в городе и классифицировал их. Я у него целую схему видел, и наш капитан в курсе этого убийства. Этого Репина, а в миру Павла Петровича Сенина, по всем признакам убил киллер.

– Интересно, – хмыкнул Гуров. – Вижу, как ты разыгрываешь раскаяние и самоуничижение. Давай рассказывай, что там Никита нарыл.

– Сенин был убит в два часа ночи недалеко от своего подъезда. Убийца сделал два выстрела с близкого расстояния. Один в спину, второй, когда жертва уже лежала на земле, в голову, за ухо, – Крячко показал рукой, куда попала пуля. – Часы на руке Сенина стоимостью восемьсот долларов остались на месте. В бумажнике наличность общей суммой тысяча восемьсот долларов и пятнадцать тысяч в рублях. Пистолет найден в двадцати метрах. Видавший виды «ТТ» и самодельный, но грамотно изготовленный глушитель. Извлеченные из тела пули и найденные на месте преступления гильзы соответствуют. Свидетелей, естественно, нет.

– Свидетели есть, – заверил Гуров и с удовлетворением увидел, как удивленно вытягивается лицо Стаса. – Про личность этого Сенина что известно?

– Сенин Павел Петрович, пятьдесят седьмого года рождения, уроженец Москвы, ранее не судим. Признанный эксперт в области произведений искусства. Имеет искусствоведческое образование, оформлен как индивидуальный предприниматель. Оказывает услуги по экспертизе, выступает как консультант. Это официально. Но основной доход, по оперативным данным, он получает как посредник при сделках. Раритеты, фамильные украшения и все такое прочее. Имеет сильную крышу в МВД. Несколько раз проходил по делам о хищениях, но всегда как простой свидетель. Многим генералам и высокопоставленным чиновникам помогал в приобретении старинных, э-э… вещиц для частных коллекций.

– Обидел кого-то из своих покровителей? – усмехнулся Гуров.

– Сомнительно, – ответил Крячко. – Человек он был нужный, поэтому его много раз спасали от тюрьмы. Фактически он «неприкасаемый». Знающие люди говорят, что в определенных кругах, где вращался это Сенин, идет активное движение. Все пытаются понять, кто и зачем так нагадил.

Гуров слушал и с удовольствием наблюдал, как Станислав демонстрировал железную выдержку. Ведь его подмывает узнать о свидетелях убийства, о том, что и откуда сам Гуров об убийстве знает. Собственно, в этом и проявляется профессионализм. Профессионал не должен страдать нетерпеливостью. Сейчас Крячко рассказывает, и по его лицу видно, что он заново в своей голове укладывает факты по полочкам. Готовится соотнести уже известное ему с тем, что расскажет Лева. Соотнести и тут же сделать выводы, выйти на версии и пути их разработки.

– Хорошо, понял, – кивнул наконец Гуров. – Теперь поделюсь информацией я. Понятное дело, что она носит оперативный характер, поэтому ее к делу не пришьешь. Этот эксперт по кличке Репин засветился в уголовных кругах еще и как посредник в других делах. В частности, есть основания полагать, что именно он выступал посредником между заказчиком и исполнителем в готовящемся заказном убийстве. Предположительно, потенциальной жертвой является бизнесмен из сферы строительства. Каким-то образом информация о заказе получила частичную огласку в определенных уголовных кругах. Киллер об этом узнал и ликвидировал посредника – единственное связующее его с заказчиком звено. Полагаю, раз киллер приехал, а он, по логике и нашему с тобой опыту, вряд ли житель Москвы, значит, деньги им получены и убийство вот-вот произойдет.

– Лева, а ты не допускаешь натяжек? Киллеру никогда не делают полной предоплаты. Ему платят аванс. Если он ликвидировал посредника, то как получит оставшиеся деньги?

– Думаю, что он может найти способ, каким образом вычислить заказчика. Если нет, то в целях поддержания собственного реноме обязательного исполнителя он удовлетворится имеющейся суммой, а она, по нашим меркам, не маленькая. К тому же, Стас, мы с тобой понимаем, что это не супердорогой профессионал. Киллер дешевенький, может, начинающий, который пытается заслужить доверие будущих клиентов. Он все равно будет убивать, даже если у него нет гарантий получить оставшуюся сумму. Не сомневаюсь. Теперь о внешности. Это невысокий щуплый человек в возрасте около тридцати лет. Возможно, от двадцати до сорока, но думаю, все же около тридцати. Человек спортивный, тренированный, быстрый в движениях, с короткой стрижкой.

– Внешность можно легко изменить, – задумчиво сказал Крячко, – а вот особенность в движениях, которую заприметил твой человек, это кое-что. Ну? И что мы с тобой будем делать со всем этим? Молодой киллер, который нарабатывает клиентскую базу и квоту доверия потенциальных заказчиков. Киллер, который рискнул за один приезд выполнить два заказа и теоретически мог быть убийцей Лукьяновой.

Через час сыщики докладывали о ситуации и полученных оперативных данных своему непосредственному начальнику – генерал-лейтенанту Орлову. И Петр Николаевич сразу все понял. Через тридцать минут он был в кабинете заместителя министра, поскольку без его санкции и прямого указания официально привлечь силы других департаментов было нельзя.

А козыри в руках Орлова теперь были сильные. Найдены похищенные ценности убитой Лукьяновой, в силу специфики картины преступления объективно вырисовывалась основная версия с заказным убийством женщины. Получена оперативная информация о заказе на убийство кого-то из бизнесменов и существовании киллера. Этот киллер ликвидировал посредника в заказе, и есть основания полагать, что заказ будет выполнен. Иными словами, связаны два совершившихся убийства и готовящееся третье, которое также связано, по крайней мере, личностью исполнителя. А это уже прямой выход на заказчиков.

Через два часа начальник МУРа получил соответствующее распоряжение, а начальник Департамента по борьбе с экономическими преступлениями МВД получил задание подключить своих сотрудников. Таким образом, через четыре часа после встречи Гурова и Крячко в уличном кафе по делу убийства Лукьяновой работали более двадцати человек оперативного состава. Формально каждый оперативник занимался своим направлением. Работали по связям убитого афериста Сенина, по деловым связям Лукьянова и ситуации с государственными и муниципальными заказами на ремонтно-строительные и особенно реставрационные работы в столице. Проверялись денежные потоки, договорные обязательства десятков фирм. По мере того как возникали подозрения о причастности того или иного предпринимателя к серьезным заказам, которые могли быть объектом дележки, решался вопрос об организации негласной их охраны. Тщательно анализировались почерк преступления, описания возможного киллера; все это соотносилось с ранее совершенными преступлениями на европейской части России за два последних года. Эти преступления примеривались к личности неизвестного киллера, убившего Сенина и, возможно, убившего Лукьянову. Составлялся его психологический портрет, прогнозировался план следующего преступления.

Официально оперативно-разыскной штаб возглавлял генерал Орлов. Фактически вся информация стекалась к старшему оперуполномоченному по особо важным делам Главного управления уголовного розыска МВД полковнику Гурову. Работу оперативников МУРа курировал другой старший «опер-важняк» главка – полковник Крячко.

К исходу вторых суток из вала информации всплыл факт знакомства художника Антона Филиппова и убитого эксперта Павла Сенина. Связей Сенина и Лукьянова вскрыто не было. За двое суток под негласную охрану оперативного состава попало пятеро предпринимателей из области строительного бизнеса Москвы.

На этом неофициальная часть розыска заканчивалась. Теперь уже нельзя было терять ни минуты, потому что на кон ставилась жизнь человека, который мог быть жертвой киллера. Через три часа были получены необходимые санкции, и к ночи стала поступать информация о составе учредителей конкретных фирм, под контроль попали финансовые потоки.

– Стас, срочно найти Торопова и задержать, но так, чтобы…

– Понял, Лева, сейчас займемся, – заверил Крячко. – Возьмем тихо и без шума.

Любовник Ирины Красавиной, он же помощник депутата Козина, оказался в числе контактов небольшой строительной фирмы «КВК-строй». Формально учредителем в ней числилась близкая подруга Александры Лукьяновой. Фактически руководил совершенно другой человек. И он чуть ли не ежедневно встречался с самим Лукьяновым. Сомнений, что «КВК-строй» и была той самой подпольной фирмой Лукьянова, через которую он и проворачивал махинации с подрядами, не оставалось. И через Торопова шли контакты между «КВК-строй» и фирмой «Паллада», возглавляемой неким Сергеем Горобцом. Он же являлся и ее учредителем. Как удалось установить, «Паллада» в прошлом году получила лицензию на реставрационные работы, позволяющую ей участвовать в тендерах на подрядные работы. Выяснилось также, что давать ей лицензию не имели права, так как в фирме не было необходимых специалистов в этой области. Представленные документы частично были липовыми.

Последней каплей оказалось то, что «Паллада» день назад по непонятным договорам перегнала огромные суммы в две российско-германские фирмы, которые не имели в Москве производственных баз, а только представительства. Напрашивался сам собой вывод, что деньги потекли за границу и что сам Горобец может последовать за ними.

На основании всей этой информации Гуров сделал вывод, что покушение, скорее всего, будет на Горобца или теперь уже на самого Лукьянова. Если готовилось убийство Лукьянова, значит, убийство его жены было предупреждением. Тогда все связывалось воедино. И генерал Орлов с Львом Ивановичем был согласен. Срочно был отдан приказ организовать охрану силами оперативного состава еще и этих двух человек.

Гуров позвонил Лукьянову в одиннадцать часов вечера. Михаил Александрович находился в городской квартире и был сильно пьян. Он ничего не понимал и, судя по всему, пребывал в весьма подавленном состоянии. Двум оперативникам приказали дежурить у его дверей на лестничной клетке, а еще одна бригада принялась обследовать чердаки и нежилые здания, откуда мог бы теоретически стрелять снайпер.

С Горобцом было все сложнее. Он уехал из офиса, мобильный телефон не отвечал, дома его не было. Переполошив жену Горобца и разыскав его помощницу, оперативники выявили еще несколько человек, через которых можно было бы установить местонахождение предпринимателя. Но никто из них не имел представления, где он в данный момент мог находиться.

Интуиция полковника Гурова уже не шептала, а кричала ему в ухо об опасности. Он приказал оповестить ДПС с приказом во что бы то ни стало задержать машину Горобца вместе с владельцем. Следом пришло сообщение, что час назад данная машина задерживалась в районе Белорусского вокзала. На гражданина Горобца был составлен протокол за парковку в неустановленном месте, после чего он уехал по Ленинградскому проспекту в направлении Тушина.

Гуров выехал в район предполагаемого местонахождения предпринимателя. Патрульные машины ДПС и ППС начали планомерное обследование прилегающих территорий и дворов. К двум часам ночи пришло сообщение, что машина Горобца найдена на Тимирязевской около парка сельскохозяйственной академии, заперта и стоит на сигнализации. Гуров приказал наблюдать и поехал самым коротким путем по Дмитровскому шоссе.

Шуму и суеты было много. И эта суета милиции могла броситься в глаза киллеру и напугать его. Гуров выругался самыми грязными словами, которые только знал. Вот оно, раздвоение личности, которое его частенько посещало в сложные моменты и которое его одолевало сейчас. С одной стороны, он не должен допустить, чтобы свершилось преступление. Если они спугнут киллера, то преступления не будет. Но это только пока, потому что киллер найдет другой способ и другой момент. Прекратить суету означало дать киллеру шанс попробовать убить намеченную жертву, в данном случае Горобца. А это давало возможность задержать самого киллера. Но ведь тогда человека, пусть и мошенника, придется использовать как приманку. А значит, рисковать его жизнью. Есть ли у Гурова такое право? И по закону, и по совести такого права у него не было. Гуров был готов отдать приказ всем милицейским машинам убираться с Тимирязевской улицы, но кто прикроет самого Горобца? Идиот, ругал себя Гуров, куда сам сорвался? Надо было сидеть в управлении и руководить операцией!

Справа у обочины на ночной улице Гуров увидел патрульный «Форд» ДПС, а рядом с ним большой «Хендай» командира полка ДПС. Вот оно, что сейчас нужно. Гуров резко свернул к обочине и затормозил с диким визгом резины так, что машину понесло юзом.

– Полковник Гуров, МВД России, – почти крикнул Гуров, на ходу тыкая своим служебным удостоверением в лицо вышедшему из машины капитану. – Кто у вас проверяющий?

Из «Хендая» вылез крупный подполковник. Гуров снова сунул свое удостоверение.

– Срочно нужна ваша помощь! – заявил Гуров. – На Тимирязевской ваши машины есть?

– Да, по докладам, они нашли машину, которую вы заявляли к задержанию, – возвращая удостоверение, ответил подполковник.

– Поехали! – Гуров полез в машину проверяющего подполковника. – Мне нужна связь.

– Выполняй приказы полковника, – велел проверяющий лейтенанту, сидевшему за рулем, и сел на заднее сиденье.

– К парку сельхозакадемии. Без мигалок, – сказал Гуров лейтенанту и схватился за рацию в машине: – Внимание всем, говорит полковник Гуров из Главного управления уголовного розыска! Кто из оперативного состава угрозыска на связи на северо-западе? Отозваться!

– Я Сорок третий, капитан Сорокин, МУР. Ленинградский проспект.

– Я Двенадцатый, майор Кожин, на Коровинском. Чем помочь, Лев Иванович?

– Сорок третий, Двенадцатый, будьте на связи. Поступаете в мое распоряжение. Двигаться на Дмитровское шоссе. Всем машинам ДПС и ППС! Срочно убраться на квартал от найденной машины на Тимирязевской. Активности не проявлять до особого распоряжения. По команде дежурного полка ДПС перекрыть все выезды от парка сельскохозяйственной академии. Цель – невысокий человек около тридцати лет, среднего телосложения, с короткой стрижкой. Наверняка вооружен и окажет сопротивление.

Выслушав доклады подвижных групп и подтверждения, что информация принята, Гуров вызвал машины оперативников и определил место встречи. Двадцать минут, пока машина везла Гурова на место, он кусал губы и слушал рапорты инспекторов ДПС. Остановлена машина такая-то, госномер такой-то. Проверка с мерами предосторожности. По приметам не похож, досмотр машины проведен. Еще машина, еще. Пока ничего.

С четырьмя оперативниками Гуров встретился метрах в двухстах от машины Горобца. Двое, в том числе и майор Кожин, оказались муровцами. Кожина Гуров знал. Коротко обрисовав ситуацию и посвятив офицеров в последние события, Гуров спросил, кто знает этот район.

– Я знаю, – сразу ответил Кожин. – Через парк можно уйти на все четыре стороны, и выходы перекрыть у нас не хватит сил. Тут нужна войсковая операция. Значит, нужно устанавливать место, где этот Горобец может находиться. По телефону его не достать?

Гуров молча вытащил свой мобильный и в который уже раз набрал номер Горобца. Абонент был недоступен.

– Ядрена вошь! – чуть не хлопнул себя ладонью по лбу майор. – Как же до меня сразу не дошло? Вон то двухэтажное здание – небольшая частная гостиница. «Милослава», кажется. Высококлассная и дорогая. Не там ли он с любовницей кувыркается? Поэтому и телефон отключил.

– Больше злачных мест тут нет? – спросил Гуров, осматриваясь по сторонам.

– Наш клиент не из того разряда, чтобы по кустам или на лавочке трахаться, – хмыкнул один из оперов. – Своей парковки у гостиницы нет. Можно считать, что весь ряд машин, который приткнут у обочины, это машины постояльцев.

– Пошли, ребята, – принял решение Гуров. – Рассосались по одному. Ты, Кожин, со своим напарником обходите здание со стороны парка. Блокируете переулок и выход в парк. Ты, Сорокин, со своим напарником перекрываете подъезд и подход отсюда. Я иду в гостиницу. Там должен быть охранник. Он, как это водится, заодно приглядывает за машинами клиентов за отдельную мзду. Выясню насчет машины Горобца, а дальше по обстоятельствам. Глядите в оба, если кто отсюда побежит, и учтите, что киллер, если я его спугну, вооружен. Всех, кто покажется подозрительным, – в наручники и провожать поодиночке к ребятам из ДПС. Услышите выстрелы – на помощь все не бросайтесь. Имейте выдержку: один на месте, второй внутрь. Первому максимум внимательности и осторожности.

– Все поняли, товарищ полковник, – почти хором ответили оперативники.

Гуров поморщился, но решил сейчас офицеров не поправлять. Он терпеть не мог обращения «товарищ».

Неторопливой походкой гуляющего человека Гуров направился к зданию гостиницы, с удовлетворением отметив, что помощники исчезли в темноте абсолютно беззвучно. Приглушенный свет в здании был только в трех окнах на втором этаже и выбивался через стеклянную дверь главного входа. Номеров двадцать или тридцать, прикинул сыщик на глаз размеры гостиницы. Хотя нет, если она шикарная, то номеров десять, и не больше. Самый простой номер состоит из двух комнат, да еще наверняка есть бар и сауна. А может, и не одна сауна. Сейчас в приличных местах обычно делают три в одном: русскую парилку, финскую с сухим жаром и турецкую с мягким обильным паром – хаммам.

Прислушиваясь и осторожно осматриваясь по сторонам, Гуров подошел к двери гостиницы. Дверь оказалась запертой, а через стекло виднелась стойка администратора. За стойкой никого не было. Поискав глазами кнопку звонка, Гуров нашел ее, поморщился и надавил. Звонить не хотелось, звонок в ночной тишине раздастся по всему зданию, каким бы он тихим ни был.

Минуты через три в поле зрения появился мужчина в черной форме охранника. Он внимательно посмотрел на визитера за дверью и потянулся к замку. Гуров тут же сунул охраннику в нос удостоверение. К счастью, оказалось, что Горобец в самом деле был тут и пятисотку охраннику за надзор за машиной сунул. У появившейся заспанной женщины-администратора Гуров выяснил, что Горобец с девушкой снял номер на втором этаже.

– Вот что, граждане, – очень серьезно сказал Гуров. – Не хочу вас пугать, но дело серьезное. Этот Горобец может оказаться жертвой нападения преступника. Прямо здесь, у вас.

Охранник сразу подобрался и побледнел. Сыщик уловил его напряженный взгляд в сторону телефона или, что вернее, «тревожной» кнопки.

– Не надо, – кивнул Гуров в сторону стойки администратора. – Милиции достаточно на улице вокруг здания. Могу еще раз показать свое удостоверение. – Поняв, что показывать еще раз документы необходимости нет, сыщик поинтересовался оружием охранника.

– Травматический, – ответил мужчина и полез в кобуру показывать.

– Верю. Он тебе не понадобится. Я пойду наверх один. Услышите выстрелы – не двигайтесь. Побежит вниз по лестнице человек – ложитесь на пол и всячески демонстрируйте, что вы на него не смотрите и мешать не собираетесь. Дверь не запирать. Пусть бежит, потому что далеко ему не уйти. А вот когда он убежит, тогда быстро поднимайтесь наверх и смотрите, не понадобится ли кому ваша помощь. Все поняли?

Женщина-администратор была близка к обмороку, зато охранник храбрился и всячески изображал перед ней героя. Это было плохо. Для него в особенности. Гуров показал охраннику кулак, вытащил из подплечной кобуры свой «вальтер» и медленно двинулся по лестнице на второй этаж. Говорил он с охранником и администратором тихо, во время разговора шагов или других звуков не слышал. Это обнадеживало, но не давало гарантий. Сыщик вполне мог подняться в номер, увидеть открытую дверь, а внутри два трупа с пулевыми ранениями в голове. Гуров сейчас ни о чем не мечтал, как только о том, чтобы Горобец был жив и здоров. Чтобы он, Гуров, успел попасть в его номер до того, как туда попадет киллер. И желательно было бы, чтобы киллер постарался попасть в номер некоторое время спустя. Вот тогда бы Гуров его и взял тепленьким. И все, ничего пока больше не нужно. Потому что это многое решит в головоломке, которую они со Стасом решают уже столько времени. И наверняка даст ответы на массу вопросов, которые успели сформулироваться в голове от которых уже деваться некуда.

И тут Гуров услышал стук снаружи здания. Тихий, но характерный, как раз на уровне второго этажа. Первая ассоциация, которая тут же родилась, – шорох ног по наружной стене и стук подошвы о стену. Гуров ускорил шаги, остановился и очень осторожно выглянул в коридор, который тянулся влево от лестницы. В неярком свете дежурных светильников на стенах под потолком хорошо виднелась стеклянная дверь в торцовой стене или остекленный эркер. Последняя дверь справа в конце коридора была дверью в номер, который снял Горобец. И она была закрыта.

Гуров глубоко вдохнул, выдохнул и двумя руками поднял пистолет на уровне глаз. Крадущимися шагами он двинулся по коридору, стараясь прижиматься спиной к левой стене и двигаться чуть левым плечом вперед. Всем своим незащищенным телом Гуров сейчас чувствовал, какая он большая, просто огромная мишень. Ни нырнуть в дверь или за угол, ни укрыться. Защиты никакой, кроме варианта с падением на пол и мгновенным опустошением магазина пистолета в сторону эркера. Правда, есть еще две большие напольные керамических вазы.

И тут Гуров услышал звон разбиваемого оконного стекла. Причем настолько характерный, что сомнений уже не оставалось никаких. Киллер его опередил – на минуту, на секунды, но опередил. И звон оконного стекла был не чем иным, как звуком, с которым его пробивает пуля. И самих выстрелов не слышно, потому что оружие наверняка снабжено глушителем. И стеклопакеты эркера…

Стеклопакеты! Выстрелы снаружи на уровне второго этажа. В голове сыщика тут же представилась во всей красе картина спускающегося по веревке с крыши убийцы. Или стоящего на длинной приставной лестнице… Где он возьмет лестницу, как он ее установит? Оперативники, которые наблюдают за зданием снаружи, его засекли бы за этой манипуляцией. Значит, висит, гад, на веревке на уровне окна и стреляет через стекло спальни, прямо по постели, на которой занимается любовью парочка.

Все это пронеслось в голове сыщика за доли секунды. И прежде чем вторичный звон стекла возвестил о втором выстреле, Гуров интуитивно принял решение – единственное, которое было исполнимо. Он схватил двумя руками с пола большую вазу и бегом бросился к остекленному эркеру в конце коридора. До цели его отделяло не больше четырех метров, и скорость удалось набрать приличную за несколько шагов.

Ваза с грохотом врезалась в стекло, разлетаясь на куски вместе с ним. Гуров, хрустя керамзитом, которым была засыпана ниша эркера, влетел в проем и тут же увидел на фоне темного неба на уровне второго этажа темную фигуру. Человек упирался ногами в стену и имел вид сидящего человека. Как раз поза скалолаза на страховочном фале.

Третий выстрел киллера слился выстрелом с «вальтера» Гурова. Сыщик тут же выстрелил еще раз и приготовился метнуться от оконного проема под защиты стены, когда понял, что обе его пули достигли цели. Что-то черное длинное вывалилось из рук убийцы, его ноги соскользнули со стены, и тело, закрепленное на веревке, качнулось, ударяясь о стену здания.

В наступившей тишине Гуров понял, что из гостиничного номера слышится непрекращающийся женский визг. Значит, там есть живые, уныло подумал сыщик. Значит, не всем достались пули. За разбитым окном слышался топот бегущих людей.

– Эй, кто там? – закричал сыщик. – Это Гуров!

– Живы, Лев Иванович? – ответил голос капитана Сорокина.

– Быстро внутрь! Все на крышу снимать тело, двое снизу принимать. Он может быть ранен и все еще вооружен.

Теперь пострадавшие. Сыщик вылез из эркера, подошел к двери номера, толкнул. Дверь, конечно же, оказалась запертой. Пришлось барабанить кулаком. Можно с разбегу высадить плечом, но есть риск получить стулом по голове от перепуганной девицы. Или у Горобца окажется пистолет, который он успел выхватить. Тогда можно нарваться и на пулю.

– Горобец! Открывайте! Это милиция!

Визг в номере поутих, но с улицы послышались звуки автомобильных моторов и кваканье милицейской сирены.

– Есть там кто, отзовитесь! – продолжал барабанить и кричать в дверь Гуров. – Опасности нет, это милиция, открывайте, черт возьми!

Наконец дважды щелкнул замок, и дверь медленно открылась. В проеме показалась женская фигура с прижатой к груди скомканной простыней. На белой ткани явно виднелись темные пятна.

– Там… там…

– Вы целы? – схватил Гуров девушку за плечи.

Она была цела, но в жутком шоке. Запах алкоголя разил за версту – видать, любовники прилично выпили. Гуров оттолкнул девушку и бросился в номер. Миновав холл, он увидел открытую дверь в спальню. Оттуда слышался стон человека. За спиной затопали ноги вбегающих оперативников.

Когда спустя двадцать минут Гуров сидел в холле злополучного номера, а в опустевшей спальне работали криминалисты, в дверь влетел Крячко.

– Цел, ковбой? – тут же спросил Стас и, поняв, что все в порядке, уже спокойно уселся во второе кресло.

– Как там? – Гуров устало кивнул головой в сторону улицы.

– Сейчас Никита поднимется, расскажет, – махнул рукой Крячко. – Вот сколько уже лет тебя знаю, а не перестаю удивляться.

– Чему? – спросил Гуров и, откинувшись головой на спинку кресла, закрыл глаза.

– Сначала удивлялся твоей интуиции, – немного раздраженно ответил Стас, – но это профессия, опыт, талант. А вот чему я до сих пор не устаю удивляться, так это тому, что ты этой своей интуицией не особенно рационально пользуешься. Все просчитал, понял, что покушение вот-вот состоится. Но чего бы тебе на полчасика пораньше все не организовать, а самому не сидеть бы в кабинете и не руководить? Почему тебя самого несет в самую гущу?

– Хреновая у меня интуиция, – не открывая глаз, ответил Гуров. – Начинаю все понимать в самый последний момент, когда уже ничего изменить нельзя. Вот и остается только стрелять. К сожалению, на поражение…

– Ясное дело, – примирительно сказал Крячко, – когда стреляют в людей, милиционеру не дано право думать, как облегчить свою работу. Естественно, ты стрелял на поражение.

– И наверняка убил, а он нам живой нужен.

– А кто на твоем месте дал бы убить простого гражданина, чтобы только постараться взять киллера живым? Можешь назвать такого человека?

– Не ссорьтесь, господа полковники! – раздался голос Сузикова. – Разрешите присутствовать?

– Ну что там? – тихо спросил Гуров, так и не открыв глаз.

– Нормально, легко наш киллер отделался. За что вам, Лев Иванович, огромное спасибо. У него прострелена правая рука выше локтя и левое плечо. Вроде аорта не перебита. Он даже в сознании. Я распорядился сопроводить «Скорую» и выставить в клинике…

– Никита, меня Горобец больше интересует.

– С Горобцом хуже, но, как сказал врач «Скорой», не безнадежно. Касательное ранение головы, пробито правое легкое, а третья попала в кишки. Ему давящую повязку на грудь наложили, сняли угрозу пневмоторакса.

– Ничего, – постарался говорить уверенно Крячко, – двадцать первый век на дворе, и мы не в глухой тайге. Кровушку пополнят, пару метров кишок отрежут, остальные промоют… Выкарабкается. Зато за границу теперь не удерет. Как раз к моменту вынесения приговора оклемается – и в зону.

– Так, давайте о деле, – решительно хлопнул ладонями по подлокотникам Гуров и уселся прямее в кресле.

– Модифицированный «макаров» с фабричным глушителем, – сразу же стал рассказывать Сузиков. – Страховки вязал умело; уверен, что имеет подготовку скалолаза. На чем приехал, пока установить не представляется возможным, но к утру, думаю, определимся с владельцами всех машин, припаркованных в округе.

* * *

Крыло клиники и вход в палату охранялся дюжими омоновцами. Дважды Гуров предъявил свое удостоверение, дважды ему молча с уважением козырнули. В ординаторской у лечащего врача сыщик выяснил, что состояние пациента удовлетворительное и запланированный допрос возможен.

Лицо киллера было бледным. Он лежал на высоко поднятой подушке. Правая рука в гипсе лежала поверх одеяла, левое плечо туго перевязано бинтами. Глаза с лихорадочным блеском следили за вошедшим человеком.

Гуров осмотрел палату, подошел к капельнице.

– Подкармливают?

Киллер промолчал. Сыщик решительно взял стул, поставил его в ногах кровати и уселся, положив ногу на ногу.

– По-моему, ты не рад, что жив остался… Володя? – без улыбки спросил Гуров. – Зря! Любая жизнь, пусть и в колонии строгого режима, – это жизнь. Она имеет перспективы. Бесперспективна только смерть.

Киллер скривился в напряженной усмешке и отвернулся к окну, насколько позволяла подушка. Всем своим видом он показывал, что говорить и отвечать не собирается. Гуров этого человека понимал прекрасно. Попасть живым в руки милиции для него было наихудшим положением. Заказчик убийства вряд ли успокоится, пока не уберет киллера. Слишком много тот знает. Можно постараться раскрутить всю цепочку от исполнителя к заказчику. Заказчик слишком напуган, чтобы исходить из здравого смысла. А ведь здравый смысл подсказывал, что киллер заказчика не знает и знать не может. Он сам перестраховывается, старается себя обезопасить. В данном случае он действовал через посредника, а посредник мертв; теоретически киллер был обречен, а практически…

– Ты, Володя, меня слушай и молчи. Я не следователь, я сыщик. Если тебе интересно, моя фамилия Гуров. Я полковник и старший оперуполномоченный по особо важным делам Главного управления уголовного розыска МВД России. Это я тебе рассказываю не потому, что так кичусь званиями и должностями. Хотя звучит приятно, особенно если учитывать, что все это я получил не по блату, а заслуженно…

Гуров специально сидел и распинался, чтобы расслабить собеседника. Киллер находился в очень напряженном состоянии, и давить на него с ходу было бессмысленно – сразу замкнется. А так в его голове начнут течь отвлекающие мысли об этом человеке, который пришел в палату, мелет языком.

– Я тебе это говорю еще и потому, – продолжал сыщик, – что хочу, чтобы ты понял: за мной большой опыт, большой вес и я могу отвечать за свои слова. Можешь считать, что тебе, Володя, оказана моим посещением большая честь. Ну да хватит обо мне. Я поболтаю с тобой и поеду домой пить чай с лимоном. А к тебе через полчаса придет следователь, и начнутся для тебя маета и нервотрепка. Поэтому я хочу тебя просветить и подготовить к допросу.

Киллер насторожился и даже посмотрел сыщику в глаза. Что-то этот полковник темнит и куда-то клонит.

– Значит, так, дружок. Факт покушения на убийство на тебе железно вместе с нанесением тяжких телесных повреждений и незаконным хранением оружия. Очень большой плюс для тебя, что убийства не произошло. Благодаря мне, конечно, но благодарности я принимать буду позже.

Киллер уставился на полковника с некоторым удивлением и интересом.

– Что смотришь? – усмехнулся Гуров. – Да-да, это я в тебя стрелял, когда ты на стене гостиницы висел на веревках. И я тебе помешал выполнить заказ. Не ухмыляйся при слове «заказ» и не надейся отвертеться. Я же не зря тебе назвал свое звание и должность. Я сыскарь матерый. И личность твоя установлена, и клуб, где ты два года скалолазанию учился, когда готовился киллером стать. Молодец, отдаю должное, готовился ты качественно. Только не знал, что со мной встретишься. Я ведь в гостинице оказался потому, что вычислил тебя, дружок. И посредника твоего я вычислил, и то, что ты его убрал, доказано. А убрал потому, что информация о заказе просочилась наружу. А произошло это потому, что там игры серьезные идут. Только среда эта, из которой заказ поступил, не уголовная. Это зарвавшиеся и проворовавшиеся чиновники, которые считают, что им все можно и что они правят миром. А вот тут и появился полковник Гуров, который им этого сделать не даст.

Киллер уже смотрел на сыщика с откровенным интересом. Чего это мент распинается так долго?

– Дело твое, Володя, обстоит следующим образом. Будешь говорить, не будешь говорить, тебе все равно хана. Ты даже до зоны не доедешь, а скорее всего, и до суда не доживешь. Эти ублюдки до тебя обязательно доберутся. Но шанс у тебя есть, и хороший. И связан он только со мной. Если начнешь говорить, то у меня со следователем будут рычаги. Мы в мгновение ока повяжем по рукам и ногам тех, кто захочет заткнуть тебя навеки. И уж поверь мне, возможности с тобой разобраться у них не будет. Не дам я им этого сделать. Да и не до тебя им станет. Будешь молчать – ударишь следствие по рукам. Мы не прижмем эту братию, и они тебя зарежут. Так что время – деньги. А для тебя время – жизнь. Понял?

– Обещаешь? – с некоторым сомнением спросил наконец киллер.

– Я, Володя, никогда не вру и слово привык держать. Даже перед преступниками. И не потому, что я к вам отношусь с чисто человеческим уважением. Я вас ненавижу. Просто я слишком уважаю себя, чтобы врать даже вам.

– Ладно, верю. Чего ты от меня хочешь?

– Александра Лукьянова, застреленная во дворе загородного дома в поселке…

– Эй-эй, полковник, – перебил сыщика киллер, – а вот чужого я на себя не возьму. Так мы не договаривались. Каждый лишний труп меня к пожизненному приближает. Эту я не убивал. Извини.

Пришло время опешить Гурову. В его голове мгновенно пронеслось два варианта развития событий. Либо киллер сразу отметает неизвестную ему убитую женщину, потому и не стал дослушивать подробности, либо он прекрасно знает, о чем идет речь, потому и прореагировал так на фамилию и название поселка. И что-то такое было в реакции убийцы, что заставило Гурова сразу же спросить:

– Почему ты не выполнил заказ? С авансом кинули или второй заказ был важнее?

– Ну, ты ас, сыскарь, – покачал киллер головой почти одобрительно. – Все вычислил! Сам знаешь, что денег мне не заплатили. Готовиться готовился. На месте был, приглядывался к режиму жизни хозяев, но до дела не дошло. А ее, значит, все-таки шлепнули? Значит, дешевле нашли.

– А что, разговор о цене трудный был?

– Я запросил как обычно, а…

– Репин?

– Ты что, бог? Или дьявол? – прищурился киллер. – Да, Репин сказал, что она подумает, но он ее дожмет.

Гуров весь внутренне подобрался, хотя виду не подал. Она!

* * *

К открытию выставки в галерее искусств Гуров опоздал. Но, наверное, это было и к лучшему. В начале обычно обмениваются речами, проходит официальная процедура открытия, представляют гостей, спонсоров, если такие имеются. А потом начинается кулуарное брожение. Именитые формальные гости разъезжаются с чувством исполненного долга и своего громадного вклада в отечественное искусство. Знатоки, коллеги и друзья кучкуются по залам с бокалами шампанского. Вот тут и нужно работать, не теряя времени на стояние за спинами приглашенных во время церемониальных речей.

Гуров побродил по залам, всматриваясь в весьма, на его взгляд, тривиальную живопись. Гости галдели, смеялись, доверительно беседовали, беря друг друга за лацкан, под локоток и понижая голос. Дважды сыщик услышал упоминание о гибели Павла Сенина, известного ценителя, эксперта и очень нужного человека. Странно, но сожалений в интонациях людей, близких к искусству, Гуров не слышал. Уловил досаду. Даже некоторую иронию в том смысле, что сколько веревочке ни виться… Кажется, гибель афериста, известного под кличкой Репин, взволновала многих, но не вызвала сочувствия и, самое главное, недоумения. Было ощущение, что его смерть многие считают закономерной. Никто не питал иллюзий по поводу несчастного случая или банального ограбления. Репутация – великая вещь.

Гуров увидел в зале чету Филипповых. Оксана была жизнерадостна, а ее супруг-художник откровенно скучал. Чем-то он напоминал сейчас рыбу, вытащенную на берег. Только он не рот беспомощно открывал и закрывал, а глаза. Такая лупоглазая рыба, которая не понимает, что она тут делает.

– Антон, Оксана, здравствуйте! – вежливо поздоровался Гуров, светски прикасаясь к локтям стоявших рядом супругов. – Светская тусовка?

– А вы тут какими судьбами? – искренне удивилась Оксана. – Разыскиваете украденные картины?

– Ценю юмор, – кивнул Гуров. – Однако, будет вам известно, сыщикам тоже не чуждо понимание прекрасного. И мы ходим по выставкам и следим за тем, что нового сказано в искусстве.

– Здесь ничего не сказано, – буркнул Филиппов. – Здесь повторенное тысячу раз. До оскомины.

– Странно, а мне понравилось. Хотя я, наверное, не настолько искушен в живописи, чтобы выражать свое суждение. Однако и моего неискушенного взгляда достаточно, чтобы понять, что здесь представлена живопись традиционного направления. Все эти пейзажи и натюрморты не более чем попытка фотографически передать то, что видит человеческий глаз. Никаких игр с восприятием красок, теней или света. Я не прав, Антон?

– Удивительно, но вы правы, Лев Иванович, – скучным голосом ответил Филиппов.

– Вы не представляете, как вы меня порадовали! – воскликнул Гуров. – Значит, я что-то все же вижу и понимаю.

– Мужчины, не будьте занудами, – укоризненно сказала Оксана. – Хорошие картины, светлые.

– Но за ними не видно художника, – возразил Гуров, уголком глаза поглядывая на Антона. – Вот полотно, а на нем отдельно стоящее дерево. И для нас оно дерево, и для художника, что обидно, тоже дерево. А возьмите Пикассо. Для него, скажем, лошадь – это не лошадь, а способ самовыражения.

Оксана удивленно прикусила губу, посмотрев на милиционера с некоторым уважением. Она и не подозревала, что фразу эту Гуров вычитал давно и запомнил специально для эффектного произнесения в таких вот случаях. Филиппов, наоборот, отнесся к словоблудию Гурова с сарказмом.

– Лошади, они и в Африке лошади, – усмехнулся он. – А вы, я вижу, тонкий ценитель. С претензиями. Тут много сегодня таких, вращающихся около искусства.

– Кстати, – серьезно вставил Гуров, – я среди этих вращающихся сегодня слышал мало оценок творчества выставляющихся художников, а больше сетований по поводу несчастья с Павлом Петровичем Сениным. Вы его знали, Антон?

– Вот оно что! – кивнул Филиппов. – Расследуете убийство. Я и не сомневался, что искусство вас мало интересует. Задавайте ваши вопросы. Был ли я знаком с ним? Так с Репиным были знакомы почти все, даже те, кто не имеет отношения к искусству. А то, что он аферист, знает вся Москва. Удивительно, что вы этого не знаете.

– Он приторговывал крадеными картинами? – сделав заговорщицкое лицо, спросил Гуров страшным загробным голосом.

– Не удивлюсь. Слава как о человеке, занимающегося мутными делишками, о нем широко шла. В определенных кругах, конечно.

Гуров покосился на Оксану. Женщина, казалось, совсем не интересовалась разговором мужчин. Она с большим интересом крутила головой, кого-то высматривая среди гостей выставки.

– А честно, Антон, – стал серьезным Гуров. – У меня сложилось впечатление, что Павла Сенина многие не любили. И вы тоже. Так ведь?

– А за что его любить? Он – лавочник от искусства. Наживался на искусстве самым бессовестным образом. Эксперт!

Гуров оценивающе посмотрел на художника. Интересно, такое откровенное возмущение и проявление неприязни свойственно, скажем, убийце? Если взять и предположить, что Филиппов не только убил жену Лукьянова из зависти к тому, что Михаил многого в жизни достиг, а он, Антон, практически ничего… Что он еще и этого Сенина убил… Например, из чувства неприязни. Теоретически это можно было предположить. Насколько сыщик пригляделся к Филиппову, тот постоянно пребывал в состоянии депрессии. А это уже может говорить о неустойчивой психике и возможном, в определенный момент, психическом срыве. В состоянии очередного депрессивного состояния мог убить один раз, а мог и второй. И мотив может быть сложнее, чем просто неприязнь. Ненависть! Он, художник, прозябает в безвестности и почти в нищете. А эта сытая рожа (нехорошо так говорить о покойниках), ничего собой не представляя в искусстве, за счет искусства так обогатилась. Для маниакально-депрессивного синдрома вполне нормальная реакция. Специалистам-психиатрам бы Филиппова показать.

Оксана вдруг замахала рукой какой-то женщине, назвав ее Алиночкой. Извинившись перед мужчинами, она скрылась за спинами гостей. Гуров посмотрел ей в спину со смешанным чувством. Во всех отношениях приятная и неглупая женщина. Да еще с заметным налетом сексуальности, которую так удачно подметил Крячко. Странно, что она с Антоном так долго живет. И – почему?

Когда Гуров попрощался с Филипповым и пошел к выходу из галереи, его догнала Оксана.

– Можно вас на минутку, Лев Иванович? Я хотела с вами поговорить. Без мужа.

– Да, конечно, – улыбнулся заинтригованный сыщик.

– У меня создалось впечатление, что вы подозреваете Антона в убийстве Сашеньки, – заговорила женщина, глядя Гурову прямо в глаза. – Не знаю уж, какие там у вас есть поводы для таких подозрений, но поймите, что это глупо. Сверхглупо. Антоша тихий и безобидный человек. Он может страдать в себе, он будет изводить себя, но никогда – слышите, никогда – не решится сделать больно кому-то из близких. Да, он живет в своем, придуманном им мире. Да, он никого туда не стремится пустить, но это не значит, что психически ненормальный. Он нормальнее всех нас вместе взятых. Он художник, понимаете? А Михаил и его семья – самые близкие ему люди в этой жизни. Вы ведь наверняка успели порыться в прошлом и Антона, и Миши. Вы знаете, что они дружат с самой школы. Поймите, что ваши подозрения нелепы! Вы ведь о чувстве зависти думаете прежде всего, так ведь? Но из зависти убивают того, кому завидуют, а не его жену!

Гуров вышел на улицу со смешанным чувством, что Оксана Филиппова права в отношении мужа – и одновременно не права. Как-то не складывалась у него в голове картинка. Психологически не складывалась. Допустим, Павла Сенина действительно убил киллер, допустим, что он не врет. А если причина убийства была иной? Не инициатива наемного убийцы, пытающегося обезопасить лично себя, а чья-то иная инициатива? Из числа тех, с кем этот Сенин-Репин имел коммерческие контакты, проводил свои сомнительные сделки… Стоит и об этом подумать. По крайней мере, забывать о такой версии пока не стоит.

* * *

На следующее утро Гуров ринулся в галерею, где вчера состоялась выставка. Дважды Крячко звонил ему по мобильному телефону, но сыщик отнекивался и ссылался на занятость. Наконец, используя все свое обаяние и природный артистизм, подкрепленный познаниями из профессии жены, Гурову удалось выяснить, кто такая Алиночка, с которой вчера общалась Оксана Филиппова. Алина Стрельцова оказалась владелицей салона красоты «Миледи». Найти ее было уже нетрудно.

– Здравствуйте, Алина…

– Просто Алина, – с улыбкой попросила молодая изящная женщина, светившаяся профессионально ухоженной кожей, волосами, ногтями и чем-то еще, в чем сыщик не разобрался. В любом случае эта женщина была очень уверена в себе, знала себе цену и незамедлительно это демонстрировала. – Для друзей моей подруги – особенно.

– Хорошо, тогда позвольте представиться, – сыщик светски изогнул спину, – Лев Иванович Гуров. Полковник департамента уголовной полиции Министерства внутренних дел Российской Федерации.

Алина приняла игру в светскость и с улыбкой протянула руку, к которой немолодой, но элегантный офицер припал губами. В цивильной одежде полковник держался так, что можно было ожидать звона шпор.

– Чем обязана нашему знакомству, господин полковник? – промурлыкала Алина.

– С вашего позволения, мне хотелось бы задать вам несколько вопросов, мадам.

– Надеюсь, честь офицера не позволит вам задавать вопросы, которые скомпрометируют меня или кого-то из моих близких подруг в глазах общества.

– Ни в коем случае, мадам, но позвольте напомнить, что дело мое сугубо деликатное и ведется, учитывая мой ранг, естественно, в интересах государства. Вы позволите? – Гуров вытащил из кармана сигареты.

– Прошу вас, полковник, – Алина пододвинула изящную пепельницу. – Я слушаю вас.

– Расследуется дело об убийстве госпожи Лукьяновой, о котором вы наверняка слышали?

– Конечно. О, это так ужасно.

– Вопрос деликатный, потому что он касается вашей подруги Оксаны Филипповой, которая дружна с семьей Лукьяновых через своего супруга, художника Антона Филиппова. Я ни в коей мере не хочу быть невежливым или неделикатным по отношению к госпоже Филипповой, но не могли бы вы припомнить, мадам, не высказывала ли Оксана каких-либо предположений, страхов, сомнений? Не хочу сказать, что она была неискренна в беседе со мной. Могу лишь предположить, что горе семьи Лукьяновых наложило некоторый отпечаток на состояние самой Оксаны. Она могла что-то забыть.

Примерно в такой витиеватой форме беседа продолжалась около двух часов. Гуров ужасно устал придуриваться, а Алина, казалось, наслаждалась истинно светской беседой с истинно светским полковником. Нашелся редкий человек, который ей так удачно подыгрывал.

Однако потуги бравого сыщика не оказались бесплодными. Запудрив Алине мозги светскими изысками, он втянул беседу в нужное ему русло и придал нужную окраску. И узнал, что Алина Стрельцова была одноклассницей Оксаны Филипповой, а в девичестве Бахиревой. В старших классах девушки были очень дружны, что сохранялось еще в течение нескольких лет после окончания школы. Потом они потерялись на некоторое время, а год назад снова встретились. И теперь поддерживали легкие приятельские отношения.

Алиночка была несказанно удивлена тем, что Оксана вышла замуж за Антона Филиппова. Собственно, Алина Антона почти не знала. Так, встречались несколько раз в компании у Лукьянова. А ведь Оксаночка тогда была влюблена в Михаила, но, видимо, с молодостью это прошло, и она нашла себе ровню в браке.

Гуров от неожиданности поперхнулся.

– Простите! В какого Михаила?

– Господи, полковник, что с вами? Вам нездоровится? Вы так бледны. Конечно же, в Михаила Лукьянова. Мы все в него были в той или иной мере влюблены. Но счастье выпало Александре – не помню уж, откуда он тогда ее привел.

Сыщик ударился в философию, которая собеседница тут же признала чисто солдафонской. Ну как можно так узко судить о девичьей влюбленности? Оказалось, что таковая ничего общего с юношеской не имеет. Девичья гораздо тоньше, нежнее и оставляет более трепетные воспоминания. Даже само ее проявление выглядит особенно. Оксаночка даже травилась таблетками и, кажется, лежала в неврологии, хотя точно Алиночка не помнила. Сейчас, конечно же, все прошло, и Оксаночка остыла к Михаилу. Она даже отзываться о нем стала пренебрежительно. Не исключено, что этот мужлан-художник Антон все же оказался натурой более тонкой и нежной, чем выросший в чиновника и огрубевший Михаил.

Растирая рукой онемевшее от кривлянья лицо, Гуров сел в машину и тут же набрал по мобильному телефону Крячко. Не вдаваясь в подробности, он приказал найти Сузикова и собраться всем на Петровке.

– Что случилось, Лев Иванович? – внимательно глядя на Гурова, поинтересовался Крячко, когда все собрались в кабинете капитана в МУРе.

– Не могу сформулировать, – ответил Гуров угрюмо. – И не приставайте ко мне. Будет идея у меня оформлена, поделюсь. Не хочу позориться, если ошибаюсь. А по поводу интуиции распинаться бесполезно. Стас, ты настаивал на прочесывании местности в районе поселка?

– Это не я, это Никита настаивал.

– Все равно. Даю карт-бланш. Подумай, сколько и каких сил тебе нужно, звонок или письмо от Петра организуем, и вперед. Только с одним условием. По окончании прочесывания ты должен быть на сто двадцать процентов уверен, что пистолета там не выбрасывали.

– Ах, мы все-таки пистолет будем искать?

– Нет, презервативы использованные, – огрызнулся Гуров. – Ты, капитан, займешься другим делом. Постарайся поднять все немногое, что связано с нашим киллером. Не в пустыне же он родился! Все о его жизни в Подольске, о всех контактах – особенно о тех, которые ведут в Москву. Понимаю, что работа предстоит адская, поэтому сразу скажи, если будет нужна помощь. Отдельно веди параллельную линию по связям Павла Сенина.

– По Сенину мы, кажется, все отработали, – напомнил Сузиков.

– Хрен мы все по нему отработали! Мы и десятой доли не знаем о его связях. Меня особенно интересует его общение в богемной среде. По контактам в среде власть имущих и богатых коллекционеров пока не дергайся, там мы в самом деле выжали все, что можно. А вот побеседовать со всеми художниками, экспертами, заметными ценителями, владельцами и менеджерами выставочных площадей, магазинов, салонов придется, и довольно плотно. И еще, Никита, у вас тут стажеров еще не забрали?

– Нет, им еще полтора месяца у нас тереться.

– Ну и отлично. Этот этап розыска мы назовем условно «Точка экстремума», – неожиданно сказал Гуров в пространство и как-то странно хмыкнул.

– Красиво! – оценил Крячко. – Главное, загадочно. Ты случайно детективными романами не начал баловаться?

Гуров проигнорировал реплику и повернулся к капитану Сузикову.

– Дай-ка мне трубку внутреннего. Хотя нет, сам зайду. Твой шеф на месте?

* * *

– Антоша, ты еще не переоделся? – удивленно спросила Оксана, увидев, что ее муж по-прежнему работает в своей мастерской. – Антон, это нехорошо! И Михаил с Сашей обидятся.

– Перестань меня дергать, – буркнул Филиппов, не поворачивая головы. – Вбила себе в голову, что нас там ждут. Гости дорогие!

– Антон, как ты можешь? Михаил твой друг, с самой школы. Это ты вбил себе в голову, что, став чиновником, он очень сильно к тебе изменился.

– Он не изменился, он просто давно уже меня не замечает.

– Антоша, милый, не говори так. Я же все знаю! Мы с Сашенькой близкие подруги…

– Вот и иди к своей Сашеньке! Одна! – взорвался Антон и швырнул кисти. – Чего ты от меня хочешь?

– Элементарной благодарности к Михаилу. Ты забыл, сколько раз он тебе подыскивал работу, знакомил с нужными людьми, сколько раз он о тебе говорил в определенных кругах… Тебя же никто бы так и не узнал, если бы не Михаил.

– Ах вот оно что! – разъяренно выкатил глаза Антон. – Оказывается, я тут ни при чем, мой талант тут ни при чем. Художник Филиппов тут ни при чем. Это, оказывается, заслуга Михаила Лукьянова. Это он выставлялся, это его приглашали в издательства для иллюстрации изданий, это его картины покупали… А я где в это время был, позволь узнать? Может, меня совсем не существует?

– Антоша, – кинулась мужу на шею Оксана; шепча ему на ухо, она гладила его по шее, голове, плечам, спине. – Антоша, ну что ты, глупый? Я же совсем не о том. Ты, ты художник, тобой восхищаются, тебя ценят и обсуждают, твои картины покупают. Я ведь и полюбила тебя, и вышла за тебя замуж только потому, что разглядела в тебе то, чего остальные не видят. Прости меня, миленький, если я не так сказала. Глупая я, но я же люблю тебя, стараюсь для тебя… И Миша для тебя всегда старался, просто видимость такая, что ты ему неинтересен. Но он ведь сильно занят все время. И работа, и бизнес… Ты не представляешь, как ему приятно, когда ты приходишь. Мне Сашенька рассказывает все время, как он за тебя переживает. Ты ведь у него единственный друг, с детства, а такое не проходит никогда. Он очень болезненно переживает, что ты отстраняешься, будто не уважаешь его. Очень ему больно, понимаешь? А Сашенька, она ведь врать не будет. Ну, иди ко мне, поцелуй меня, мой миленький. Нет… не здесь, ниже… еще ниже… я хочу тебя…

– Стерва, Оксанка… что ты со мной делаешь…

Антон лежал лицом вниз, положив руку на обнаженную грудь тяжело дышавшей Оксаны. Сердце, как всегда, колотилось в его груди. И, как всегда после секса с женой, у него в душе боролись два чувства: чувство сексуального удовлетворения и какой-то мерзкий осадок. На самом дне.

В «Баварию» они приехали, когда почти все приглашенные уже собрались. Да и было их не так много. Несколько коллег из префектуры, с которыми работал Мишка, пара подруг Александры. Праздновалось повышение Лукьянова по службе. Вчера он был утвержден первым заместителем префекта округа.

Когда Михаил поднялся из-за стола навстречу Антону и Оксане и громогласно объявил всем, что это его старинный школьный друг Антоха, Филиппову стало очень тепло и приятно на душе. Сразу забылись все тайные обиды, неудовлетворенность их отношениями в последние годы. Это был все тот же Мишка Лукьянов, заводной, энергичный парень, неистощимый на выдумки. Это был все тот же Лука, все тот же Майкл, Миха, как Антон звал его в те далекие годы, когда они сидели за одной партой, когда играли в одной секции в волейбол.

Уже тогда, в школьные годы, особенно когда они учились в старших классах, Антон понимал, что ему невероятно повезло с другом. Мишка всегда был личностью. Он не блистал учебой, но учился всегда ровно, без троек. Он выделялся в классе самостоятельностью суждений, поступков, никогда не шел на поводу у большинства. За эту независимость, некоторую оригинальность его уважали пацаны, в него тайно влюблялись девчонки. И серый, незаметный Антон чувствовал себя рядом с Мишкой на голову выше.

Иногда у него мелькали в голове обрывки несвязанных мыслей о том, почему Лукьянов с ним дружит, но до ответов дело не доходило. Антон чем-то Мишке нравился, и этого было достаточно. Он никогда не показывал своего превосходства ни в отношениях с другом, ни в отношениях с одноклассниками, и это было здорово, на равных.

И сейчас этот, теперь уже высокопоставленный, чиновник столичной префектуры радостно поднялся навстречу ему, Антону, и этого было достаточно, чтобы мир снова обрел равновесие, четкие очертания. В голове Антона мгновенно установились порядок и спокойствие.

Они обнялись коротко, без всяких там банальных похлопываний по спинам. Как это делали всегда. Мишка улыбнулся Оксане, они соприкоснулись щеками в дружеском поцелуе. Потом Антон подошел к Саше. Оксанка обогнала мужа, и две подружки счастливо обнялись, обменявшись дежурными комплиментами по поводу внешнего вида каждой. Пришлось Антону в некотором смущении ждать своей очереди с букетом в руках. Александра мило ему улыбнулась из-за плеча Оксанки и протянула руку.

И все! Шумели гости, перебивая друг друга многозначительными шутками. Смеялись женщины. Снова и снова звучали вперемешку избитые анекдоты и высокопарные тосты. Вскоре дамам надоело сидеть за столом, и они потянули мужчин танцевать. Александра Лукьянова отнекивалась и выглядела на самом деле несколько усталой. Оксанка на правах жены лучшего друга вытащила Михаила на медленный танец.

– Ну, как у тебя дела, Антоша? – склонившись к столу через пустой стул, спросила Александра сквозь грохот музыки. – Пишешь? Миша говорил, что у тебя выставка намечается?

– Да, недели через две. Как только экспозицию сменят.

– Вы чего-то перестали к нам заходить?

– Да… как-то все времени нет, – смутился Антон. – Оксана на своем Черкизовском пропадает от темна до темна, а я… работаю… к выставке готовлюсь.

Антон всегда смущался, когда Александра Лукьянова вот так смотрела на него. Близко, просто, по-дружески. Бросив взгляд на танцующую с Мишкой Оксану, Антон в который уже раз невольно сравнил свою жену и жену друга. Саша была все еще стройной женщиной с высокой грудью, правильными спокойными чертами лица. Ей очень шла короткая прическа и неброский, но профессиональный макияж. Была она какая-то надежная, правильная. И этим очень подходила Михаилу. Они хорошо смотрелись вместе, солидно и как-то соответствовали друг другу.

Начинающая полнеть Оксанка была, не в пример Александре Лукьяновой, броской, заметной. И одевалась она не так выдержанно и достойно. Оксанка, наверное, не обладала таким вкусом, как жена Лукьянова. Художник, даже не будучи знатоком и ценителем моды, это чувствовал на своем уровне. Перебор с красками, их несочетание и их несоответствие форме. Что это, влияние Черкизовского рынка, на котором у Оксанки были три или четыре торговых точки? Наверное. Китайские и турецкие тряпки, которых у Оксаны было огромное множество, никак не котировались рядом со штучным товаром из бутиков. Впрочем, характеру Оксанки эти тряпки как раз соответствовали, в том числе и разнузданной сексуальности.

Антон иногда, когда смотрел на Сашу Лукьянову, думал о том, какая она в постели. Может, неожиданно страстная, стонет и кричит. Или такая же тихая, спокойная. Антон невольно представлял ее обнаженную под Михаилом и тут же отгонял непристойные мысли.

Домой Антон с Оксаной вернулись далеко за полночь. Перед глазами немного плыло от большого количества алкоголя. Жена всю дорогу молчала и только сжимала его локоть. Антон поглядывал на нее иногда и видел ее осоловелый взгляд, уставленный в окно автобуса. Оксана пила много, но почти не пьянела. Речь ее оставалась такой же внятной, движения ровными. Только во взгляде ощущалась вот такая осоловелость.

Дома Оксана без лишних слов настойчиво затолкала мужа в душ, сунув в руки чистое белье. И когда он лежал в постели, постепенно проваливаясь в сон, она вернулась чистая, с влажными волосами. Антон почувствовал, что Оксана забралась на постель с ногами поверх одеяла, некоторое время так посидела, а потом решительно сдернула с него одеяло. Антон открыл глаза. Женщина смотрела на него, но не в лицо, а на тело.

И снова случилось это. И, как всегда, в неожиданной форме, со странной фантазией. Оксана задрала мужу майку до самых подмышек, двумя руками стянула с него до колен трусы. Дыхание ее участилось, она стала водить теплыми мягкими ладонями по его телу, задевая половые органы. И сон сразу улетучился. На Антона накатило возбуждение. Оксанка приникла к его телу лицом, водила по нему губами, обнаженной грудью. Потом повалилась на спину, потянув Антона на себя. Он увидел, что глаза женщины плотно зажмурены. Она схватила скинутый пеньюар и положила себе на лицо.

– На, возьми меня, – шептала Оксана в исступлении, – как в первый раз. Тискай и терзай мое тело! Оно твое. Трахай меня как хочешь, как тварь распутную…

И это все, такое странное и необъяснимое, так завело Антона, что он перестал себя контролировать. Он хватал ее страстно и грубо, мял ее грудь, живот, бедра, всей потной пятерней впивался в ее влажный лобок. Он водил мокрыми губами по ее телу, захватывал широко раскрытым ртом грудь, чуть ли не впиваясь в нее зубами. Оксана стонала, корчилась в сладострастных судорогах и просила еще и еще. В распаленном страстью мозгу Антона мелькнула мысль, что Оксана потому и закрыла лицо, чтобы не видеть его самого. Может, она представляет, что ее сейчас трахает не муж, а кто-то другой, вполне конкретный. Может, там, на своем Черкизовском, она трахается со всеми напропалую. И сейчас ему было плевать на это. Он заходился в бешеном возбуждении и уже сам представлял Оксану с другим мужиком или мужиками. Что это не он ее, а другой, сразу двое, трое…

И, как обычно, Оксана после этого долго лежала. Потом молча уходила в ванную. Потов возвращалась, отворачивалась и засыпала. И все, никаких разговоров, нежностей. А у Антона внутри оставалось только огромное опустошение, как будто с излившейся из него энергией уходила и часть личности, собственного «я». И продолжалось все это уже не первый год.

Оксана могла вернуться вечером, днем. Она могла позвать его прямо из прихожей. И когда он выходил из мастерской с испачканными красками руками, раздраженный и хмурый, когда он видел ее блестящие глаза и призывную улыбку, его вновь и вновь захлестывало волной животной страсти. Потому что Оксана хватала его, впивалась в губы страстным влажным поцелуем, разжимала его губы своим языком. Ее горячие и призывные руки лезли ему в штаны, и он тут же терял голову. А Оксана, дыша с хрипом и стоном, требовала, умоляла, чтобы он овладел ею тут же, в прихожей. И все происходило грубо, как в подворотне. Оксана материлась, как грузчик, и в матерных терминах просила трахнуть ее. В таких же выражениях она описывала, как она этого хочет, как это он должен сделать. И Антон делал. Он срывал с нее футболку или блузку, задирал юбку, зачастую рвал в клочья колготки или трусики. Он грубо, по-скотски разворачивал ее спиной к себе, рывком наклонял и буквально насиловал прямо в прихожей. И потом, когда все заканчивалось, долго стоял, опершись руками о стену, осмысливая то, что произошло. А Оксана сидела на полу полуголая, с закрытыми глазами и плакала.

Она могла проснуться под утро и требовать этого. Точнее, не требовать, а доводить Антона до возбуждения. Он просыпался от того, что ее рука была в его трусах. Спросонок возбуждение накатывало мгновенно. Он, еще до конца не проснувшись, уже ощущал, как Оксана тяжело дышит. Глаза ее были закрыты, может, она еще и не проснулась до конца. И в эти минуты она была беззащитна, как девственница. Она стонала, скулила, стыдливо отворачивала лицо, но ее руки впивались ему в спину, царапали ногтями…

Они никогда не говорили о сексе, никогда его не обсуждали. С того самого первого раза, когда Оксана отдалась малознакомому Антону Филиппову на свадьбе у Лукьянова, затащив его в темный пустой павильон загородного клуба. И после первого раза, когда он, довольный, удовлетворенный, попытался осыпать ее нежными шептаниями, она зажала ему рот рукой и приказала замолчать. Именно приказала.

Антон долго скрывал от себя самого, что его личность утеряна давно и окончательно. Он ждал, жаждал секса с Оксаной, но это происходило нечасто. Бурно, странно, но нечасто. И он ждал этого, бесился, изводил себя сомнениями и самобичеваниями, но ничего не хотел менять. Главной в семье была Оксана, так получилось само собой. Того, что зарабатывал Антон как художник, не хватало практически ни на что. Что-то существенное он получал вообще крайне редко, на больших заказах. И тогда Оксана вела его по магазинам или на свой Черкизовский. И Антону покупали либо новый свитер, либо джинсы, либо летние легкие брюки. На все остальное зарабатывала Оксана.

Если Антон начинал об этом думать, то чувствовал себя униженным. Если он начинал думать о сексе с женой, то тоже начинал чувствовать себя униженным. Не меньшее унижение ему доставляло и то, что его творчество редко у кого вызывало хотя бы одобрение. И у Антона появлялось ощущение, что его все используют. Используют собственники выставочных салонов или организаторы выставок, чтобы подчеркнуть достоинство тех или иных художников на его фоне. Использует жена для секса. Когда это нужно ей, а не ему. И тогда казалось, что его использует и Мишка. Использует для самоутверждения, для того, чтобы в своих глазах подчеркнуть собственную значимость. И Антон Филиппов замыкался в себе, сутками не выходил из мастерской. Если бы он мог, то бился бы в истерике, но не мог. Он мог только сидеть, зажав голову руками и стиснув зубы. Иногда он был готов убить кого-нибудь из тех, кто так цинично размазал его жизнь. Как плевок ботинком на асфальте. Или кого-то из тех, кто живет, радуется жизни и смотрит мимо него или сквозь него. Кого-то из тех, у кого жизнь удалась и кому наплевать на то, что рядом ходит, мучается, страдает от безысходности Антон Филиппов.

* * *

– Товарищ полковник, – голос стажера был артистически серьезен, прямо как в шпионском детективе. – Объект Лукьянов встретился в кафе с объектом Красавиной. Позиция удобная, веду запись разговора.

Созданные Гуровым группы наружного наблюдения из курсантов-стажеров работали хорошо, только больно увлекались театральностью. В МУРе их снабдили аппаратурой для скрытой кинофотосъемки и аппаратурой для аудиозаписи на большом расстоянии с направленным микрофоном. Группа, наблюдавшая за Красавиной, сейчас застукала Лукьянова на встрече с любовницей.

– После окончания встречи наблюдение за Красавиной продолжать, – приказал Гуров. – А один с записью срочно на Петровку.

Через час запись была доставлена в кабинет Сузикова. Высокий, коротко остриженный парень-курсант стоял навытяжку в дверях. Гуров усмехнулся и выразительно посмотрел на Крячко.

– Вольно, курсант! – рявкнул Стас. Убедившись, что парень вздрогнул от неожиданности, он добавил уже мягче: – Выправка хорошая, но пора от нее избавляться. В глаза бросается.

– Может, сначала в техотдел отдадим, – предложил Сузиков, – пусть синхронизируют изображение и звук.

– Потом, сначала послушаем, – покачал Гуров головой и повернулся к курсанту: – Э-э… к объектам кто-нибудь подходил во время разговора, до него или после?

– Нет. Красавина подъехала на машине и сразу вошла в кафе. Заказала кофе, но этого на пленке нет, мы еще не записывали.

– Вы уверены, что с официантом она говорила только о кофе?

– С официанткой. Наверняка, потому что Красавина повернула голову к проходившей официантке, сказала что-то короткое, и та ушла, кивнув головой. Потом она молча принесла кофе и сразу отошла.

– Через сколько подъехал Лукьянов?

– Минут через десять. Он ни к кому не подходил и ни с кем не общался. Сразу прошел в кафе и сел напротив Красавиной. Тут мы уже начали писать.

– Понятно. Давай врубай запись.

Запись шла не с самого начала разговора. Видимо, курсанты все же замешкались с нацеливанием и включением. Но по первым же фразам было понятно, что разговор начался с упреков, которые отпускала в адрес Лукьянова женщина.

«– …избегаешь. Миша, я все понимаю, но и ты меня пойми, пожалуйста.

– Я не избегаю, Ира. Просто мне нужно побыть одному.

– Ты разлюбил меня?

– Ира, давай не будем говорить на эту тему. Сейчас это звучит… кощунственно. Я не могу.

– Миша, я сожалею, но ничего поправить нельзя. Ты и сам понимаешь. Я знаю, что тебе трудно, что ситуация непростая. Но когда человек любит другого, то мне кажется естественным стремление быть рядом в трудную минуту. Я сожалею, что все так разрешилось. Не так, как мы с тобой мечтали.

– Ира, прекрати, пожалуйста! Как ты можешь сейчас говорить об этом?

– Ты передумал? А клятвы, а обещания? Ты играл со мной, пользовался. И все эти твои подарки… можешь забрать назад кольцо.

– Ира, не надо, прошу тебя. Я не могу и не знаю, что говорить сейчас. Как ты не поймешь? Одно дело, когда она была жива; другое дело, когда человека убили – понимаешь, убили – в моем же доме!

– Значит, ты не любил меня. Теперь мне понятно, что все это время ты любил ее, а я была для тебя только утехой. А я ведь терпеливо ждала, надеялась, верила…»

Гуров слушал запись и представлял в соответствии с интонациями лица говоривших. По мере беседы стало понятно, что Лукьянов не просто имел любовницу для сексуальных встреч. Он что-то обещал Красавиной; помимо прочих подарков, подарил ей какое-то кольцо, которое что-то означало. Обещание жениться? Развестись с женой и жениться на Красавиной? Глупо. Хотя почему глупо? Глупо это выглядит с точки зрения Гурова. Он многое узнал о семье Лукьяновых, о его покойной супруге. Нормальная женщина, приятная, не стерва. Очень, кстати, красивая. В отличие от броской яркой красоты Красавиной красота Александры Лукьяновой была иная, более естественная, что ли. Фигура – да, фигурой Красавина выигрывала, возрастом выигрывала, но характером проигрывала напрочь. Для семейной жизни такую штучку иметь не очень приятно – точнее, на очень большого любителя.

А еще Гуров подозревал, что Красавина без макияжа не так красива. Может, она в постели супер? Но, опять же, нормальный взрослый мужик никогда ради этого не женится. Имея деньги, как раз таких и заводят на стороне, если жена чем-то в постели не удовлетворяет. А не имея денег, так и тянут лямку неудовлетворенности. Но о каких обещаниях тогда шла речь, каким кольцом Красавина так пренебрежительно бросается?

Один из ответов, который напрашивался сам собой, был ответом для сыщика. Никому он в голову больше прийти не мог. Красавина очень торопится, поэтому и идет на заведомый конфликт с Лукьяновым. Куда и зачем она торопится, ведь в доме любовника траур, а она тут со своими подпольными чувствами? Замуж за Лукьянова? А где чувство такта? Пусть он не любил жену, пусть этот брак его тяготил, но ведь прожили они вместе больше десяти лет. Можно бы и немного уважения поиметь. А она нахрапом его берет.

Вернемся чуть назад и вспомним, что Александра Лукьянова была формальным собственником нескольких фирм. То есть формально весь его бизнес принадлежал жене. По закону все унаследует дочь. Пока она несовершеннолетняя, отец будет иметь право управлять всем от имени дочери. Но и жена ему особенно не мешала управлять.

Нет, не то, в виновность самого Лукьянова уже не верится. А в виновность Красавиной? Если она подстроила это убийство, то какая ей от этого польза? Ну, понятно, что, выйдя замуж за вдовца, она обеспечит себе достойную жизнь. Но бизнес она к рукам не приберет. На кой черт Лукьянову снова все переделывать на новую жену? Да и по закону он этого сделать не сможет. И не надо. Вполне нормальный мотив и без этого. Убить супругу своего возлюбленного втайне от него, а потом ждать, когда он женится на ней. Если любил. Ну, можно и подождать, а она торопит. Боится, что передумает? Хочет сразу заручиться еще одним обещанием, что теперь ничего не помешает быть им навеки вдвоем? Пожалуй, на Красавину это похоже. Привыкла во всех вопросах брать быка за рога. Могла убить или не могла? Нет, неправильная постановка вопроса. Могла организовать убийство Лукьяновой. Деловая баба, современная, при деньгах… Организационно – могла. По характеру личности? Тоже могла…

Звонок застал Гурова врасплох в супермаркете, когда он стоял с тележкой в очереди у кассы. Сыщик извинился, выбрался из очереди назад в торговый зал, нашел место между стеллажами, где не было народа, и только тогда стал говорить. Один из курсантов-стажеров сообщил, что Оксана Филиппова приехала и находится в настоящий момент в городской квартире Михаила Лукьянова.

– Уверен, что в квартире? – тихо спросил Гуров.

– Н-нет, но в подъезд она вошла. А что, в этом подъезде еще кто-нибудь…

– Замри, стажер! Я еду, а ты продолжай выполнять задачу. Ко мне не подходить ни при каких обстоятельствах, понял? Ты мне нужен инкогнито, заруби себе на носу.

Приехать Гурову удалось только минут через сорок, несмотря на то что ему пришлось бросить тележку со своими покупками прямо в торговом зале. Что там происходило в квартире в это время? Сыщик плевался и матерился, но московские пробки есть московские пробки. Обидно было потерять столько драгоценного времени, но поделать ничего нельзя.

Гуров ввалился в подъезд взъерошенный и злой, как сатана. Консьержка деловито и вопросительно уставилась на него. Сыщик сунул ей под нос удостоверение. Докладывать, в какую квартиру он намерен пройти, он не собирался и попытки со стороны женщины пресек в корне не столько твердым голосом, сколько суровым взглядом.

Дверь оказалась запертой. Хорошо это или плохо, Гуров еще не знал. Предполагать он собирался уже все, что угодно. Распахнутая или незапертая дверь, а за ней труп самого Лукьянова, а может, и два трупа, вместе с Оксаной Филипповой. Может, и не запертая дверь, но на звонок сейчас никто не ответит. И тогда придется лететь вниз и выяснять у консьержки, кто и во сколько приходил к господину Лукьянову, уходил ли кто от него и во сколько. И как, черт возьми, если стажер не видел этого?

Гуров чувствовал, что психологическое напряжение этого абсолютно дурацкого преступления дает о себе знать уже довольно ощутимо. И как-то не очень радовало, что в процессе сорвана попытка убийства Горобца, что задержан и изобличен киллер из Подольска. Что всплыли несколько экономических преступлений в среде коммерсантов-строителей. Что задержан аферист-картежник Артист, что разобрались с гибелью Свистуна…

За дверью послышались шаги, и у сыщика отлегло от сердца. Открыл дверь сам Лукьянов. Вид у заместителя префекта столичного округа был, мягко говоря, предосудительный. Михаил Александрович был сильно пьян. Не в стельку, конечно, но в мутном взоре было не слишком много сознательного. Однако то, что Лукьянов сыщика узнал, порадовало.

– Здравствуйте, – негромко сказал Гуров и решительно прошел в квартиру, немного подвинув при этом плечом хозяина. – Ничего, что я без приглашения?

Сыщик не стал ждать ответа хозяина квартиры и сразу прошел в большую просторную гостиную. Обследовать две спальни не пришлось, потому что Оксана Филиппова сидела тут же, на массивном диване белой кожи. И ее удивлению не было предела.

– Какой сюрприз?! – Гуров тоже изобразил удивление на лице. – Здравствуйте, Оксана. Что-то мы с вами стали встречаться в последнее время в самых неожиданных местах…

– Почему же неожиданных? – ринулась доказывать свою правоту женщина. – Мое появление на выставке живописи с мужем-художником неожиданность для вас? Хорош же из вас сыщик! А о том, что мы с Лукьяновыми дружим семьями, вы тоже забыли?

Гуров понял, что причина визита к Михаилу у Оксаны уже придумана. Быстро и с его появлением в квартире. Сыщик попытался угадать, какую Оксана выберет в свое оправдание.

– Вы не понимаете, черствый вы милиционер, что человеку просто плохо, что ему требуется внимание, утешение, – быстро заговорила Оксана, косясь в сторону прихожей, где почему-то долго топтался Михаил Александрович.

Гуров оценил состояние одежды Оксаны и счел его удовлетворительным. Если они трахались, то беспорядок в туалете должен был быть. Или вообще Оксана сейчас лежала бы в постели или расхаживала в минимуме одежды по квартире. Они ведь никого не ждали, к чему спешить.

– Напрасно вы на меня наседаете, Оксана, – примирительно сказал Гуров. – Я ничего такого и не сказал. А пришел я потому, что необходимо поговорить с Михаилом Александровичем.

– Вы видите, в каком он состоянии? – строго кивнула Оксана на дверь.

– В нормальном, – ответил вместо Гурова сам Лукьянов, появляясь в арочном проеме. Рубашка у него выбилась из брюк, что наводило на мысль о посещении туалета. – Ты, Оксана, иди… нам, видишь, поговорить надо. Полковник пришел.

– Я побуду на кухне, Миша, приготовлю…

– Оксана, уходи, – твердым голосом попросил Лукьянов.

Гуров очень внимательно наблюдал эту интермедию. И у него появилась парочка дополнительных вопросов к обоим присутствующим. Но с Оксаной Филипповой он пока разговаривать не собирался.

Пошатываясь, Лукьянов проводил женщину к выходу. Гуров счел, что такой воспитанный человек, как он, просто обязан тоже выйти и проводить женщину. Сделал он это очень вовремя, потому что Филиппова явно собралась что-то шептать Лукьянову на ухо. Одарив сыщика недовольным взглядом, она вышла. Дверь захлопнулась.

– Прошу, – мотнул Лукьянов рукой в сторону гостиной и пошел первым. – Вы что-то хотели мне рассказать? Что-то новое у вас появилось?

– Нового у меня появилось очень много, Михаил Александрович. Только прошу вас пока меня не расспрашивать. Поймите меня правильно – тайна следствия. Я вам даю любые гарантии, что убийца будет найден. Мы уже приблизились к нему, и все решится за несколько ближайших дней.

– Слова… только слова, чтобы меня утешить… и вы пришли меня утешать…

– Не только слова, – усмехнулся Гуров. – Драгоценности-то нашли, а это значит, что кое-что мы умеем. А Оксана к вам часто приходит утешать?

– Оксана? Опять вы роетесь в грязном белье, полковник… какое вам дело до нее.

– Мне до многого есть дело. Я разыскиваю убийцу вашей жены, которую убили во дворе вашего дома. Я просто обязан все знать о вашей семье – это профессиональное требование.

– Требование, – с трудом произнес слово Лукьянов, усаживаясь в кресле и пытаясь положить ногу на ногу. Нога все время соскальзывала. – А чего тут требовать? Тут и требовать нечего. Все по согласию.

– Вы о чем? – не понял Гуров.

– О чем? – вскинул брови Лукьянов, но на выражение иронии на лице сил у него не хватило. – Вас ведь интересуют мои отношения с Оксаной? Трахаю я жену своего старого и единственного, заметьте – единственного – друга? Конечно… как друг. Или как последняя скотина… Слушайте, пойдемте выпьем!

– Стойте, Лукьянов, хватит пить! – не очень вежливо потребовал Гуров. – Вы и так на грани сознания. Что вы сказали? Оксана Филиппова была вашей любовницей?

– Э-э, полковник, – пьяно помахал рукой Лукьянов и посмотрел на сыщика укоризненно. – Какой вы… недалекий все же человек. Как и все милиционеры. Что вы понимаете в человеческих отношениях? Убил, не убил; украл, не украл… Жизнь-то, она ведь сложне-е! Если кто-то с кем-то переспал – это что? Это ничего не значит. Любовники – это когда любовные отношения, понимаете?

– Да понимаю я, понимаю, – ответил Гуров, напряженно пытаясь вникнуть в пьяный ход мыслей собеседника. – Вы с Оксаной переспали? Или это случалось между вами часто?

– Нет уж, на хер! – брезгливо поморщился Лукьянов и повернулся в кресле всем корпусом к сыщику. – Одного раза хватило, чтобы понять, как это мерзко. Трахнуть бабу своего лучшего друга…

– Жену, – напомнил Гуров.

– Да какая она ему жена? – взорвался Лукьянов. – Стерва похотливая! Вот у меня была жена. А я этого не понимал… пока не убил ее.

– Не шутите с формулировками, Лукьянов, – посоветовал Гуров, испугавшись, что это могло оказаться правдой.

– Шутить? Да вы ни черта не понимаете! Она ведь была для меня… Знаете чем? Это вся моя жизнь. Она была рядом, когда я учился, когда попал на муниципальную службу. Она была рядом, когда я строил свой бизнес. Когда падал и поднимался опять, когда продвигался по служебной лестнице. Она была верным другом и спутницей постоянно. И я привык к этому, перестал ценить, замечать. Вы не понимаете, как это – привыкнуть к теплу, уюту, заботе. Как перестаешь это ценить и начинаешь относиться как к само собой разуме… ющемуся, – с трудом выговорил Лукьянов. – И начинает тебя с жиру и достатку нести из стороны в сторону. Любовницы, дорогие подарки, машины. Хочется всего, что рядом и легко дается. И Оксанку захотелось… тем более что она сама под меня залезла. Потом так мерзко было… Антохе в глаза глядеть не мог. Вот оно, – Лукьянов широко обвел комнату руками, – все, что убивает. И убило.

– Убил тот, кто нажал на курок, – напомнил Гуров жестко. – Хладнокровно нажал на курок.

– Найди его, полковник, – умоляющим тоном попросил Лукьянов, в глазах которого было столько боли и тоски, что Гурову стало жалко человека. – Я просто хочу знать, кто это сделал.

– Найду, но от этого легче не станет.

– Скажи, полковник, как мне теперь другу в глаза глядеть? – вдруг спросил Лукьянов. – Она ведь опять приходила за этим.

– А он друг?

– Друг, полковник, друг, – постучал себя в грудь кулаком Лукьянов. – Я виноват перед ним. Виноват в том, что не помог сразу, оставил с его глупыми картинками. Надо было тащить его в жизнь, за собой. А я увлекся карьерой… Мешал он мне, – вдруг вставил Лукьянов и сморщился, как от зубной боли. – Это я потом понял. Сам от себя скрывал. Эгоизм заговорил. Предал я дружбу, полковник. И как мне теперь все исправить? Жены нет, друга нет… Только объедки счастья в виде… в виде Оксанки в измятой липкой постели.

– Послушайте, Лукьянов, зачем вы мне плачетесь? Думаете, что я вас жалеть буду? – расчетливо сказал Гуров, намереваясь вывести собеседника из себя. Занудный плач сыщика никак не устраивал. Его устраивала истерика, в результате которой обычно люди выплескивают наружу самое сокровенное, о чем в обычном состоянии постеснялись бы говорить.

– Жалеть? – удивленно посмотрел на полковника Лукьянов. – Вы пожалеете… Карающий меч!

– Карающий меч – это ФСБ, если уж на то пошло. Мы ловим уголовников.

– Так поймайте! – заорал Лукьянов и стукнул кулаком по подлокотнику кресла.

– Так помогите! – заорал Гуров в ответ. – А вы только мешаете! Темните, скрываете…

– Я ни-ичего не скрываю, – с укором произнес Лукьянов. – Я вот он, весь на поверхности.

– Как айсберг, – усмехнулся сыщик. – А бо́льшая часть под мутной водичкой. Вы думали, что я никогда не узнаю о вашей любовнице Ирине Красавиной, а я узнал. Вы очень таились с ней, почему?

– Я вам рассказывал, – остывшим тоном пробурчал Лукьянов. – Зачем мне такая слава прелюбодея? На моем-то посту… И Саше этого знать совсем не следовало. Не прячься, так обязательно добрые люди расскажут.

– А какие вы ей обещания давали, почему она теперь, после смерти вашей жены, на что-то рассчитывает?

– Сука! – с чувством сказал Лукьянов.

– Так рассчитывает или не рассчитывает?

– Господи, каким я был идиотом, – схватился обеими руками за голову Лукьянов и согнулся в кресле вдвое. – Ну почему мы такие идиоты?

– Каждый по своей причине, – философски заметил Гуров. – Так, значит, вы обещали жениться… Слушайте, вы понимаете, какой оборот принимает дело?

– Да оставьте вы меня в покое, – стонал Лукьянов в кресле. – Что вы все лезете? Сашенька, бедная! Какой она пережила ужас, как это, наверное, страшно – умирать!

Больше ничего добиться Гуров не надеялся. Нужен официальный допрос, показания. Этот бред, который он тут битый час слушал, к делу не пришьешь. Это только информация для размышления.

Ситуация складывалась, как это часто бывало, двоякая. С одной стороны, начальство заставляло гнать и гнать розыск в бешеном темпе, оказывая всестороннюю поддержку. Налицо была важность этого дела. Но в то же время не существовало объективных законных поводов для того, чтобы, скажем, установить «прослушку» телефонов фигурантов. Розыск не дал таких оснований, потому что розыск дал только массу гипотез. Да, розыск вывел оперативников и следователей на несколько преступлений, но они, как оказалось, не были связаны с убийством Лукьяновой.

То, что для организации наружного наблюдения Гуров использовал курсантов-стажеров, объяснялось просто. Организация этого мероприятия обычным порядком и специализированными силами МВД дала бы потерю времени. В этом случае Гуров утратил бы контроль за процессом наблюдения, а все корректировки к заданию пришлось бы оформлять заявками через, увы, бюрократическую систему. Да и особой квалификации его задание не требовало, потому что он не верил в особую квалификацию пока еще неизвестного убийцы.

Цель была одна, и она была проста. Сыщики поняли, что разворошили своими действиями «осиное гнездо», пусть оно и состояло из одного-единственного человека, который гипотетически был инициатором и исполнителем преступления. Преступник понял, что к нему подошли очень близко, что улики вот-вот найдутся. И преступник неизбежно начнет волноваться, предпринимать определенные шаги по сокрытию того, что может вывести сыщиков на него. Это означало какие-то контакты, перемещения, что-то еще. И еще нужно было думать, думать, думать.

Коридоры МУРа были пусты. Оперативники в этот час могли быть в кабинетах только по причине допросов задержанных. Вечернее время самое насыщенное для работы за пределами кабинетов. Гуров сидел в кабинете Сузикова в самой удобной для него позе, которая позволяла привести в порядок мысли, заставить их течь ровно и целенаправленно. Он расположился на диване в углу, откинувшись головой на спинку и вытянув ноги. Крячко на стуле возле стола капитана подпирал кулаком щеку и барабанил пальцами. Сам хозяин кабинета сидел в своем кресле на рабочем месте и переводил взгляд с одного матерого сыщика на другого. Шел «мозговой штурм».

– Мы имеем три вектора подозреваемых, которые ведут к семье Лукьяновых, – задумчиво говорил Гуров, глядя в потолок. – Первый вектор идет через задержанного киллера от неизвестного заказчика. Аванс не был выплачен, киллер работу не сделал, но ее сделал кто-то другой. Второй – человек, которому Лукьянова мешала как соперница. То есть любовница мужа Ирина Красавина. Векторы могут сойтись, если Красавина и есть тот самый заказчик. Третий вектор идет от Филиппова, который, будучи давним другом Лукьянова, мог из чувства зависти попытаться сделать ему больно, убив жену. Извращенная логика не совсем здорового психически человека. Давайте анализировать их по порядку, исходя из данностей, которые у нас уже есть.

– Нам нужно определить, что общего объединяет эти векторы, – вставил Сузиков. – Или, наоборот, что их отличает и какое отличие для нас определяющее. Предлагаю: если установлено, что задержанный киллер имел заказ на убийство Лукьяновой, значит, по цепочке киллера через его связи мы можем выйти на заказчика. Он в беседе с вами, Лев Иванович, как вы говорили, обронил местоимение «она». Следовательно, исходит ли заказ из деловых сфер Лукьянова, не исходит ли, но искать нужно инициатора-женщину. В бизнесе? В профессиональной деятельности Лукьянова-чиновника?

– Связей киллера со средой бизнеса мы не выявили, – напомнил Крячко. – Как и контактами Лукьянова как чиновника. Это, конечно, еще ни о чем не говорит, но версию мы отработали на совесть.

– Хорошо, оставим пока этот мотив в стороне, – согласился Гуров. – Вернемся, когда будем планировать свои дальнейшие действия. Второй вектор. Кому Александра Лукьянова могла мешать лично? Как женщина. И мог ли этот человек иметь связь с нашим киллером?

– Домохозяйка Лукьянова, – стал загибать пальцы Крячко. – Формально владелица бизнеса, но фактически никогда и никак в нем не участвовавшая. Мешать она кому-то могла только по двум причинам. Как формальная владелица бизнеса, тогда цель – завладение бизнесом. Как жена видного чиновника и богатого человека, тогда цель – освободить вакансию жены. В первом случае смысла не вижу, потому что наследницей Александры Лукьяновой является по закону ее дочь, до совершеннолетия распоряжаться имуществом может только законный отец. Во втором случае претендент известен – любовница Лукьянова Ирина Красавина.

– Да, – кивнул Гуров. – Туманные обещания развестись с женой и жениться на любовнице. Даже подаренное кольцо как подтверждение намерений. Красавина поняла, что обещания сбудутся не скоро, и решила поторопить события. Это реально, ставим в списке галочку. И остается у нас третий вектор, который идет от Филиппова.

– Господа, а вы знаете, чем отличается мужская логика от женской? – неожиданно спросил Сузиков, хитро блестя глазами.

– И чем же? – недовольно спросил Гуров, решив, что капитан отвлекается и сбивает течение мысли.

– Мужская логика правильнее, а женская интереснее!

– Очень смешно.

– Смешно, – согласился Сузиков, расплывшись в улыбке как масленый блин и опять покраснев. – Я это к тому сказал, что мы «пляшем» от логики абстрактного преступника. Но преступник-мужчина – это одно, преступник-женщина – другое. Женщина действует либо извращеннее, либо крайне просто, я бы сказал, инфантильно. Либо она очень умная, либо дура.

– Она хитрая, – буркнул Крячко.

– Хитрая в нашем случае и есть умная, извращенная. Бесхитростная для нас означать может только дуру. Примерьте Красавину.

– Примерьте Антона Филиппова, – с иронией посоветовал Крячко. – Обнаружится, что «она» дура. И к тому же мужчина.

– А Оксана Филиппова? – не принял иронии капитан. – Мы с вами проверяли контакты киллера через Сенина, от которого он избавился. Я немного поиграл в самодеятельность и поработал с операторами сотовой связи. Так вот, Сенин весной сменил сим-карту. По распечаткам последней мы контакты отработали. Но эта карта МТС, а до весны у него была сим-карта Мегафона. Так вот, у операторов есть такая хитрая аппаратура, с помощью которой можно просто задать номер телефона и выяснить, когда с этой «симки» абонент на него звонил, и звонил ли. Сенин разговаривал с Оксаной Филипповой один раз в апреле и еще один раз в мае. Так что они были не просто «шапочно» знакомы. Значит, были у них какие-то общие интересы в общих для них кругах искусства.

– Орел! – хмыкнул Гуров. – Теперь нарисуй нам картинку. Антон Филиппов проел жене Оксане всю плешь со своей завистью к другу детства. Жена с ним в конце концов согласилась, но предложила не убивать ненавистного Лукьянова, а с женской изобретательностью и извращенностью посоветовала лучше убить его жену Александру. Так, мол, будет больнее. По личной жизни, так сказать, ударить, по счастью, а не по деньгам и работе.

– Почему нет? – пожал плечами капитан.

– Просто я забыл вам, ребята, сказать, – тихо ответил Гуров, – что Оксана, тогда еще Бахирева, в свое время была влюблена в Лукьянова до потери пульса. А когда он женился на Александре, то Оксанка даже пыталась травиться и некоторое время лежала в психоневрологическом диспансере.

– Но мы же делали запросы, – нахмурился Сузиков.

– Урок тебе, Никита. Никогда не основывайся на формальных отписках не заинтересованных в розыске людей. Им не до нас.

– Оксана? – растерянно переспросил Крячко.

– А почему нет? – пожал плечами Гуров и снова откинулся головой на спинку дивана. – Извращенная логика, если следовать теории Сузикова. Невысокая женщина, которая никому не бросилась в глаза чисто психологически. Потому что все, кого опрашивали при подворном обходе, пытались первым делом вспомнить, не мелькала ли где зловещая фигура убийцы. А как обыватель представляет себе убийцу? Вот то-то.

– У меня осталось прочесать последние два участка, – заговорил Крячко. – Завтра до обеда закончу. Либо есть пистолет, либо нет.

– Пистолет – это хорошо, – задумчиво и даже как-то мечтательно сказал Гуров. – Пистолет – это много ответов на вопросы.

– Тем более что в руках его держал не профессионал, – поддакнул Крячко. – Но и это пока вопрос.

– А давайте, ребята, поиграем в одну полезную игру для младшего и среднего оперативного возраста, а? – вдруг предложил Гуров и уселся на диване поудобнее. – Поиграем-ка мы в сравнительные психологические портреты. Давайте я буду Красавина. Современная женщина, управленец, умная…

– А кто мне не так давно, Лев Иванович, советовал не ставить себя на место преступника? – язвительно спросил Сузиков.

– Не советовал и не советую, – наставительно ответил Гуров. – Но сейчас мы не будем вставать на место преступника, а только попробуем… А, черт! Никита, перестань указывать старшим. С твоими… Короче, ты будешь у нас Оксана Филиппова. Проведем психологический поединок «за» и «против». А арбитром у нас будет Станислав Васильевич, как человек, известный своей дотошностью и скрупулезностью.

– Я буду не Станиславом, а Станиславским, – оживился Крячко, который в отличие от капитана знал эту игру Гурова. – Верю, не верю. Поехали.

– Поехали, – кивнул Гуров и снова откинулся на спинку дивана. – Итак, я Ирина Красавина. Красивая молодая женщина, хороший управленец. Я деловая женщина. Это значит, что я хорошо разбираюсь в людях, умею ими манипулировать. Я знакома и успешно применяю в практической деятельности маркетинговые ходы. Я знаю себе цену, я несколько рафинирована, ухожена, потому что руковожу салоном красоты, а для сотрудников салона у нас свой прайс. Прическа у меня всегда в порядке, ноготочки, кожа после лифтинга… Я привыкла добиваться своего во всем.

– Ты любишь Лукьянова, – напомнил Крячко.

– Люблю, – согласился Гуров. – А может, и не очень, но он отличная партия, чтобы устроить свою личную жизнь. Но вот беда – он женат. Я интуитивно его жену терпеть не могу. Соперница, препятствие на пути. Мне в голову после какого-то фильма или книги приходит бредовая идея – а что, если убить жену Лукьянова? Он вроде и обещает развестись, а вроде и не обещает. Надо его поторопить, а то мне уже под тридцать. Я захотела ее убить, эта мысль стала навязчивой. И что я делаю? Беру в руки пистолет? Вот в эти ухоженные ручки с маникюром, с наращенными ногтями? Да вы с ума сошли? И где я возьму, черт побери, пистолет? Я даже не знаю, где его взять и как из него стрелять. Советоваться с кем-то, глупость какая – это моя тайна. Нет уж! Пусть каждый занимается своим делом. Я привыкла платить деньги, а кто-то за меня все делает. Надо нанять убийцу! Деньги у меня есть, но кого нанять? Настоящего киллера – это дорого, но наверняка. Сэкономить и нанять простого уголовника? Дешево – значит некачественно, и еще этот мерзкий контингент.

– Убедительно, – остановил друга Крячко. – Красавина не стала бы нанимать дилетанта и уголовника. Она наняла бы профессионала со стопроцентной гарантией успеха. И соблюдения тайны, кстати. И то, что аванс не был оплачен – в нашем предположении ею, – не означает, что она сама взялась за оружие. Не возьмется. Теперь ты, Никита.

– Я Оксана Филиппова. Тоже деловая женщина, у меня несколько торговых точек на Черкизовском, я тоже привыкла добиваться всего и сама пробиваться в жизни. Но я по натуре баба конкретная и сопли со слюнями мне чужды. Я не аристократка, я лавочница. На Черкизоне меня знает каждая собака, и я всех знаю. Муж у меня художник, денег не зарабатывает, но я и одна потяну семью, зато с ним в свет можно выйти и не стыдно. Одно слово, художник! И выставки у него бывают, и знакомые художники у него, и организаторы этого бизнеса. И я с ним там бываю и как будто приобщена к этому миру богемы. Уважаю себя, потому что я не просто торговка, а почти дама из общества. Не так стыдно перед, скажем, одноклассницами. Например, перед той же самой Алиной.

– Принято, – вставил Крячко, – переходи к маниакальной любви.

– Пардоньте, гражданин начальник! – дурашливым голосом возразил Сузиков. – У нас не маниакальная любовь, а обида. Чего это Мишка эту Сашку в жены выбрал-то? Шибко культурная, что ли? Так и я на ее месте ох какая культурная стала бы! При таких деньгах мужа. Влюбленная была, не спорю, но потом меня прямо-таки заело. И я за дружка Мишкиного вышла, чтобы поблизости быть. Все удобного случая ждала, чтобы дать понять, как Мишенька мой разлюбезный в выборе жены ошибся. И добилась ведь, переспала с ним. Но мне этого мало, надо Сашку с дороги убрать. Убить ее, стерву, мало! И засела эта мыслишка у меня в голове. Мало я, что ли, в жизни конкурентов и соперников локтями и коленями пораспихивала?! На Черкизовском свои законы, волчьи, это мы давно усвоили. Вот я и решила ее убить. Поузнавала, навела справочки у знающих людей. Только дорогое это дело – киллера нанять. Покрутилась, повертелась, покумекала… Ох, дорого! Ничего тут мудреного нет, решила, можно лихого человечка и так найти, да только свяжись с ними, с этими уголовниками. Не дай бог, шантажировать потом будут. Повяжешь себя на веки вечные с ними кровью. Хрен с ними, я и сама управлюсь, потому как ненависти во мне накопилось к Сашке очень много. Особенно если учесть, что каждый раз с ней улыбаться и целоваться приходится.

– А оружие? – напомнил Крячко.

– А на Черкизовском все, что угодно, достать можно. Это кто с улицы придет, тот не найдет, а свои, кто там живет не первый год, хоть танк, хоть самолет купить могут. И не надо мне «беретт» всяких дорогих и «браунингов» с бесшумными патронами. Нам чего попроще и подешевле. Чай, не за километр стрелять придется. Подойду и убью суку подлую с близкого расстояния, чай, не промахнусь. Вот мне и подсуропили самоделку с глушителем. Я с продавцом в лес выехала, попробовала. Ничего сложного!

– Молодец, – похвалил Гуров. – Мы еще один моментик не проиграли, но он, по-моему, очевиден. Красавина представления не имеет об образе жизни в загородном доме Лукьянова. Не верится мне, что она там в машине караулила с часами в руках в течение недели, записывая, кто когда уходит, приходит. Нет у нее на это времени. А Оксана знала даже такую мелочь, как факт увольнения домработницы. И то, что новую еще не приняли.

– Алиби Красавиной подтверждено десятком человек, – напомнил Сузиков. – Она ведь в день убийства все утро и до обеда была на семинаре. А у Филипповой алиби подтверждено лишь двумя подругами, которым верить нельзя. Могла попросить прикрыть ее, если спросят, сославшись на то, что собиралась амуры покрутить втайне от мужа.

* * *

Вот и закончилась сухая теплая осень, думал с сожалением Гуров, глядя на дорогу сквозь редкие взмахи «дворников». Вжик-вжик, вжик-вжик. Смахивают резинки водяную пыль с лобового стекла, смахивают прожитые минуты, часы, дни. Каждый день, насыщенный событиями, впечатлениями, открытиями, разочарованиями, потерями, уходит в прошлое, смахиваемый с лика земли сменой дня и ночи, как «дворники» смахивают капли дождя со стекла. И уходят эти дни безвозвратно, оставляя только следы в памяти. Неизбежно, неотвратимо. И ты обреченно думаешь, что так же необратимы совершенные тобой поступки. Неосторожным движением, вытирая пыль, ты разбил вазу. И делал благое дело, хотел как лучше, но вазы уже нет. Теперь можно только попытаться склеить ее, но это уже будет не та ваза, потому что шрамы останутся на ней навечно. Можно купить другую, точно такую же. Но и это будет уже не та ваза, а другая, только очень похожая. И ты будешь помнить об этом долго.

Из благих намерений можно неосторожным словом обидеть человека, нанести ему душевную рану. И опять твой поступок будет необратим. Ты извинишься перед человеком, постараешься загладить свои слова. Но ваши отношения будут уже не те. Потому что и ты, и он будете помнить о случившемся. И ты, а главное, и он будете знать, что сказанное раз может быть сказано еще раз. Можно не общаться с этим человеком, с другом, если он таковым для тебя был. Можно найти нового друга. Но это будет уже не тот друг. А того уже не будет никогда, потому что ваши отношения уже будут иными. И потерянного не вернешь, и разбитого не склеишь, и жизнь заново не проживешь, потому что она заново не проживается. Она тоже необратима.

Гуров не знал, о чем сейчас думает Антон Филиппов, сидящий рядом на пассажирском сиденье и точно так же глядящий через стекло на улицу. Но наверняка и на него эта унылая погода навеяла унылые мысли. И, наверное, ему очень не хотелось сейчас ехать к Мише Лукьянову. Потому что он не знал, что говорить и как себя вести. А может быть, он просто был недоволен, что его вытащили из скорлупы его мастерской.

На поездке к Лукьянову настоял Гуров. Он не стал объяснять и приводить доводы. Просто попросил и сказал, что это очень важно для всех. И для него, Антона, в том числе. Никита Сузиков уже на лестничной клетке у дверей квартиры Михаила Лукьянова с двумя оперативниками. Они, конечно, не торчат перед дверью с характерным видом. Наверное, что-то изображают и разыгрывают какую-то роль, чтобы выглядеть естественно. Если Оксана или сам Лукьянов попытаются выйти, они их задержат.

Гуров мельком глянул на часы. Нормально, и Стас теперь уже скоро подъедет. Вот и нужный поворот. Сыщик сбросил газ, притормозил и плавно свернул между домами. Филиппов рядом вздохнул так громко и с такой мукой в голосе, как будто его как бычка везли на убой. Гуров брезгливо поморщился. Ему Антона было жаль, но одновременно сыщик испытывал к нему и неприязнь, как к хлюпику, бесхребетному человеку. Что делать, не все рождаются полковниками.

Филиппов молча вылез из машины и так же молча поднялся вместе с Гуровым на лифте. Пролетом ниже Гуров обнаружил одного из оперативников МУРа, который, заслышав звук открывающейся двери лифта, принялся завязывать шнурки на ботинках. Сам Сузиков с другим опером торчал у лифта, оживленно о чем-то беседуя. Кажется, они травили анекдоты. Капитан чуть заметно кивнул Гурову и увел напарника с глаз долой наполовину лестничного пролета вверх. Филиппов, кажется, начал догадываться, что все это неспроста, и совсем сник. Пришлось подталкивать его к двери.

Дверь открыл Лукьянов. Был он в строгом костюме с чуть распущенным узлом галстука. Появление в дверях полковника Гурова и друга детства ввели хозяина квартиры в ступор.

– Здравствуйте, Михаил Александрович, – негромко поздоровался Гуров. – Мы можем войти?

Лукьянов смотрел на друга Антона с жалостью, а его лицо делало непроизвольно какие-то гримасы.

– Здравствуй, Антоша, – тихо сказал Лукьянов и опустил голову.

Филиппов тоже не выглядел жизнерадостным. Он постоянно крутил головой, как будто не знал, на что ему следует смотреть в этой ситуации. В глаза друга Миши он смотреть избегал.

– Так вы нас пригласите войти? – осведомился сыщик.

– Вам что-то от меня нужно? – Наконец Лукьянов перевел взгляд на милиционера.

– Мне, нам, вам. Всем нужно, Михаил Александрович. Я пришел и привел с собой Антона, чтобы поставить во всем этом деле точку.

Лукьянов вперился в сыщика напряженным взглядом и потянул узел галстука еще ниже. Наконец он молча посторонился, пропуская гостей в квартиру. Гуров не стал церемониться и подтолкнул Филиппова в сторону гостиной. Он боялся, что художник, останься он за спиной, даст деру. Гурова опередил сам Лукьянов. Он полуобнял друга за плечи и повел в комнату. Сыщик быстро провернул замок, чтобы дверь можно было спокойно открыть снаружи.

А в комнате разыгрывалась немая сцена. Лукьянов, угрюмо и выразительно глянув на Оксану, ввел ее мужа. Филиппов смотрел на жену без всяких выражений на лице. Смотрел и чего-то ждал. На лице женщины, сидевшей в кресле, мелькала целая буря эмоций. От негодования и возмущения до сожаления и… не раскаяния, а какой-то покорности ситуации. Если уж случилось, то надо как-то из нее выходить.

– Ну, вот все и в сборе! – заявил Гуров, пододвигая крайнее кресло и усаживаясь спиной к окну. – Я имею в виду вас, конечно!

– Что все это значит? – выпалила, как того и следовало ожидать, Оксана. – Антоша, зачем тебя привели сюда?

– А ты зачем здесь? – бесцветным голосом спросил Филиппов.

– Я хотела успокоить, поддержать Михаила, – с напором ответила женщина. – Ты ведь так увлечен своей работой, что забываешь о друге. Тебя из дома не вытащишь.

Понятно, что нападение – лучший способ защиты. А еще лучше создать у оппонента комплекс вины. Элементарная психология межличностного общения. Гуров убедился, что первое напряжение снято, и не без помощи Оксаны. Всеми приемлемая легенда своего тут присутствия. Правда, Оксана не понимает, зачем Гуров привез сюда ее мужа. Ну, пусть считает, что моралист-полковник решил показать мужу, что его жена оказалась в квартире его друга с ним наедине.

Гуров посмотрел на часы и начал свой спектакль, в котором он был и режиссером, и автором пьесы, и главным исполнителем.

– Я собрал вас всех вместе, – Гуров поймал безмерно удивленный взгляд женщины и повторил, – именно собрал вас всех вместе, чтобы поговорить, кое-что выяснить и кое в чем убедиться. А кое в чем убедить и вас. Вот вы, Михаил Лукьянов и Антон Филиппов, бывшие друзья…

– Бывшие? – грубо переспросил Лукьянов. – Какого черта вы лезете в наши отношения? Считаете, что тот пьяный бред, который я тут нес, имеет какое-то отношение к действительности?

– Да, Михаил Александрович, имеет. И к действительности, и к преступлению.

– Так извольте объяснить какое.

– А я что делаю? – пожал Гуров плечами. – Только вы уверены, что я, посторонний человек, смогу объяснить вам то, чего вы сами себе не можете объяснить? Вы друзья или нет? Филиппов, Лукьянов вам друг?

– Да, – ответил Антон с таким видом, с каким говорят родственникам о безвременной кончине кого-то из близких.

– Конечно, друзья, Антоха, – с напряженной и виноватой улыбкой сказал Лукьянов и пересел к другу, обняв его за плечо. – Просто жизнь нас немного изменила. У каждого появилось что-то свое, своя работа, своя семья… Конечно, мы немного отдалились, но это ведь ничего не значит во взаимоотношении двух мужиков, Антон. Я всегда следил за твоим творчеством; вспомни, сколько раз я пытался тебе помочь найти себя в жизни. Да и с Оксаной вы у нас часто бывали. По-дружески. Я ведь всегда рад тебя видеть. Для меня ты все равно остался тем Антохой, с которым я дружил со школы.

А вот это Гурову уже напомнило исповедь. Нет, покаяние. Я хотел, я старался, просто так получилось… И Филиппов сидел с виноватым видом, стеснительно посматривая на присутствующих, как будто стыдился лжи своего бывшего друга. А может, и не лжи? Да нет – лжи. Лукьянов пытается выдать желаемое за действительное. И еще потому, что переспал с женой своего друга.

– А вы знаете, как живет ваш друг? – поинтересовался Гуров. – Не в плане обеспеченности, а в плане моральном, духовном. Он настолько погрузился в мир иллюзий, что перестал…

– Прекратите наговаривать на моего мужа, вы, мент! – взъярилась как кошка Оксана. – Чего вам нужно? Что вы мотаете нервы людям, у которых и без того горе? Не можете найти преступников, так пострадавших мучаете!

Уже и «мент»! Нахваталась, стерва, у своих дружков на Черкизовском словечек. Молодец, хорошо напирает.

– Почему же не можем? – удивился Гуров, стараясь выглядеть спокойным и равнодушным. – Очень даже можем.

– А раз можете, то ищите! – перебила сыщика женщина. – Чего вы к нам-то ходите? Чего вы здесь-то вынюхиваете?

Гуров спокойно смотрел, как Оксана выходит из себя, полыхая негодованием. Крячко задерживался, и приходилось тянуть время. Ну и пусть Филиппова выступает, зато Гурову не придется сидеть и переливать из пустого в порожнее. Лучше бы, конечно, не терять времени, а вывести всех присутствующих на искренность. Вот Лукьянов, кажется, созрел для этого. Он единственный, кто осознал всю глубину трагедии их маленького социума. И это понятно, потому что его жена убита. Многое в жизни безвозвратно, но в той или иной степени. А вот смерть – это безвозвратная потеря человека, абсолютная. И с этим трудно смириться, когда себя считаешь виновным. И Лукьянов прозрел первым. Хотелось бы услышать, что и как будет говорить Антон, но художник молчал. То угрюмо, то виновато таращился на всех и молчал.

– Вы не понимаете, что горе у нас общее! – продолжала брызгать слюной Оксана. – Мы ведь дружим уже тысячу лет, знаем друг друга тысячу лет. Вы не представляете, что для нас была Саша, каким она была человеком. И как любил ее Михаил!

Это мы знаем, с усмешкой подумал Гуров. И как любил, и как предавал. И ее предавал, и друга.

– Антоша, – вдруг Оксана вспомнила, что с мужа и начался всплеск ее возмущений, – а ты чего молчишь? Ты же друг Миши с самой школы. Вы всегда были с ним неразлейвода. Ты же не считаешь, что что-то изменилось? Просто жизнь вносит свои коррективы, жизнь меняется, и люди меняются. Они взрослеют.

– За-мол-чи, – тихо, но внятно и с нажимом на каждый слог сказал вдруг Антон и зажал голову руками.

– Что? – опешила Оксана.

– Замолчи, сука! – сквозь зубы повторил Антон. – Орет тут сидит, подруга дней моих суровых…

Последнее прозвучало как самое грязное оскорбление. По крайней мере, интонации были такими. И посмотрел Антон вдруг на жену с такой ненавистью, что Гуров немного испугался. Если такие силы бушуют внутри невзрачного и тихого художника, то не ошибся ли он со своими коллегами? Не черти ли в тихом омуте водятся?

Антон толкнул локтем Михаила, отбрасывая руку друга, которая все еще обнимала его. Рот художника кривился в судорогах, издавая нечленораздельные звуки. Но яркий порыв мгновенно угас. Антон опустил голову, закрыл лицо руками и заговорил с болью в голосе и не сдерживая слез отчаяния, безнадежности и обиды на весь мир.

Антон стал говорить, как его тяготило всю жизнь, а особенно в юности положение друга при лидере. Мишку все любили, уважали, считались с ним. Он имел «право голоса», «право суждения», и это всеми принималось, потому что Мишку все принимали. Мишка всегда был личностью, а он, Антон, – «комическим персонажем при главном герое». Нет, не всегда, конечно, Антона тяготило такое положение. Сначала он даже гордился тем, что Мишка Лукьянов с ним дружит. Ни с кем не дружит, а с ним дружит. Но по мере взросления это стало тяготить. Потому что вместе с взрослением появилось и самолюбие, и амбиции, и желание признания его самого как такового, а не как человека «при Мишке».

Единственное, что удерживало Антона в друзьях Лукьянова, как он сам выразился, так это то, что Мишка его слушал. Подшучивал, критиковал, относился с иронией, но слушал. А в том возрасте это для парня было главным. Был диалог в отношениях. Но потом они окончили школу, и времени на общение у них стало меньше. И Антон стал замыкаться, потому что диалога с внешним миром у него уже не получалось. А Михаил начинал жить своей, другой жизнью: учиться, планировать будущую карьеру, сходиться с другими парнями и девчонками из нового круга, круга его будущего.

Нет, они не переставали дружить и встречаться. Просто встречи стали происходить реже, а Антон стал отходить в жизни Мишки на второй план, потом на третий и так далее. Именно так Антон воспринимал ту ситуацию. И обида стала копиться в нем, как осадок в грязной воде, все замутняя и замутняя чистоту отношений.

– Да, я слабый человек, я бесхарактерный, обидчивый. Да, у меня полно комплексов. Я мечтатель, теперь уж я это понимаю совершенно ясно. Для меня легче отвернуться от препятствия, обойти его, чем преодолевать. И, наверное, я лентяй. Я могу делать только то, что мне нравится. Я всю жизнь себя убеждал, что мое художество чего-то стоит. И окружающие меня люди, жалея меня, мне поддакивали. Вот оно, первое предательство моих близких. Гораздо гуманнее было еще тогда хирургическим путем удалить раз и навсегда эту опухоль. Объяснить мне, что мои рисунки – чушь и бред. Что не стоит гробить жизнь на никчемность. Объяснить мне, черт бы вас всех побрал, что и я сам тоже никчемность!

– Антоша, зачем ты так? – очень театрально заломила руки Оксана. – Как ты можешь так говорить, какое предательство? Ты талантливый художник, просто не все еще доросли до твоего творчества.

– Какое предательство? – Антон поднял покрасневшее и припухшее лицо на жену. – Да вы ведь все использовали меня. Рисуй, мальчик, рисуй! Играй в свои инфантильные игрушки! А мы тебе сладкую конфетку дадим, по головке погладим. Ты только играй в своем уголке и не мешай взрослым дядям и тетям жить и наслаждаться…

И посыпались новые откровения. И по тому, как Лукьянов сидел рядом, опустив голову и безвольно повесив руки, Гуров понимал, что Филиппов не так уж и далек от истины. Это не упреки обиженного ребенка. Это выстраданное понимание окружающего мира.

– Друг меня всю жизнь использовал для самоутверждения, потому что на моем фоне он себя видел более значимым. Жена использовала меня, чтобы быть ближе к тому, которого всю жизнь любила. Что уставилась? – заорал Филиппов на жену. – Думаешь, я ничего не понимаю, не вижу? И тогда на Мишкиной свадьбе ты под меня залезла с расчетом. Знала, сука, что слабый мужик, трахнув бабу, сразу к ней привяжется. И всю жизнь меня этим траханьем и держала в узде. Чуть начинаю голову поднимать, так ты меня в постель. На тебе сладенькое, чтобы не капризничал. Подсадила меня на секс! Потому и глаза все время закрывала, что представляла себе его на моем месте, что он тебя трахает! Думала, что я не понимаю, думала, что я не вижу, какими глазами исподтишка на Мишку поглядывала? И что ходишь к нему тайком, думала, я не знаю? Все знаю и все понимаю. А с Сашкой сюсюкалась, в подружку играла…

На Филиппова было страшно смотреть. Как он мог жить столько времени с сознанием всего того, что рассказал сейчас? А на Лукьянова смотреть было больно. Выглядел он как взрослый солидный дядя, которого вдруг застали за таким постыдным делом, что и в голову никому не приходило. Кажется, он готов был сквозь пол провалиться, если бы мог. А вот Оксана еще ерепенилась. Она молчала, но видно было, что мозг ее работает, как бешено раскрученный маховик. Ищет выхода из мерзкого положения, ищет логичных оправданий, которые все бы прояснили, все отвергли. «Ничего у тебя, подруга, не выйдет, – злорадно подумал Гуров, услышав, как открывается входная дверь. – Сейчас мы тебя со Стасом плющить будем. В лепешку».

В комнату вошел Крячко с пакетом, зажатым под локтем. Обвел взглядом присутствующих, оценил обстановку, кивнул Гурову и чуть удовлетворенно улыбнулся. Значит, полный порядок.

– А что это меня никто не спрашивает, кто убил Александру Лукьянову? – поинтересовался Гуров, на которого нахлынуло злорадство. – Нас тут обвинили в бездействии и неспособности…

Ответа на вопрос Гуров не дождался, хотя напряженные взгляды на него устремились мгновенно.

– Вы, Оксана Михайловна, и убили-с! – прищурясь, брякнул Гуров, глядя прямо в глаза женщине, ругая себя за неуместную театральность. – А теперь всем молчать и слушать. Сейчас я вам расскажу, как все происходило. До мелочей. С доказательствами и неопровержимыми уликами.

Лукьянов медленно и тупо повернул голову в сторону Оксаны. Сначала на его лице было только непонимание, потом оно стало выражать осознание дикости обвинения. И тут Михаил вскочил с кресла и попятился к стене. Наткнулся на стул и не опустился, а буквально сполз на него, обессиленный. А Антон смотрел на жену с видом человека, который раздавил паука. Или рассматривал мышеловку с мертвой крысой, которая так долго терроризировала его подвал. С тошнотворной брезгливостью и одновременным удовлетворением.

И Гуров строго и лаконично стал рассказывать. Как у Оксаны сформировался мотив преступления, как она сжилась с мыслью, что от жены возлюбленного можно и в самом деле избавиться. Как эта мысль стала довлеть над ней. Как она решила все провернуть через Павла Петровича Сенина, с которым была давно знакома по обществу художников, ценителей их творчества и тех, кто наживается на искусстве. Она давно убедилась в нечистоплотности этого типа по кличке Репин, известного в определенных кругах торговцев крадеными произведениями искусства, подделками, аферами с ними. Как выяснилось в результате взаимных намеков, киллера можно нанять и Репин ей поможет. Как Оксана передумала нанимать киллера в последний момент, потому что по неопытности дала понять темным личностям на Черкизовском, что хочет кого-то заказать и в какой среде.

Косвенно Гуров обвинил Оксану и в гибели Павла Сенина. Потому что информация о заказе просочилась и киллер это понял. И он ликвидировал единственное связующее его с заказчиком звено – Сенина. Рассказал Гуров, как Оксана купила дешевую переделку травматического пистолета с самодельным глушителем. Как она, зная распорядок жизни Лукьяновых в загородном доме, продумала и совершила убийство утром первого сентября. Как она хладнокровно имитировала убийство с целью ограбления. Как она, выстрелив несколько раз в спину «подруге», так же хладнокровно нагнулась и вытащила из сумочки связку ключей, чтобы открыть дверь входа в дом через тепловой узел. И как она, чисто по-женски, вытащив ключи, эту сумочку застегнула. И то, как Оксана, разувшись, вошла в дом, поднялась в спальню и схватила то, что заранее наметила, – шкатулку с драгоценностями Александры. И как она, не будучи матерым преступником, не подумала, что нужно снять драгоценности с тела убитой, раз уж имитировала ограбление.

На этом факте сыщик остановился особенно подробно. Что это было? Недомыслие или Оксане было неприятно прикасаться к телу убитой ею женщины? Женщина оставила вопрос без ответа, глядя на сыщика с плохо скрываемой ненавистью.

Рассказал Гуров, как Оксана прошла пешком через пустырь, не вызвав подозрения у тех, кто ее мог видеть. Как дошла до оставленной в посадках машины марки «ВАЗ-2105», как двинулась проселком в сторону МКАД, как через полтора километра выбросила драгоценности, как их нашел парень-студент, проиграл в карты в поезде мошенникам и как один из мошенников погиб. И как эти драгоценности были опознаны мужем убитой.

– Вы все врете! – крикнула Оксана, бледная как полотно. – Вы, менты! Найти не можете, и это все не доказательства. Подставить решили? Признания ждете? Не будет никаких признаний! Были бы у вас доказательства, вы бы на меня уже давно наручники надели, – с истерическим смехом заявила она.

– Станислав Васильевич, – усмехнулся Гуров, – наденьте на нее наручники. Для убедительности.

Крячко оглянулся назад и кому-то кивнул головой. В комнату вошел мужчина в очках и молодая женщина с погонами старшего лейтенанта милиции. Станислав отдал им свой пакет, вытянул из-за спины наручники и подошел к Оксане. Женщина недоуменно и недоверчиво смотрела на блестящие, раскрытые перед ее лицом браслеты, скрепленные такой же блестящей короткой цепочкой. Крячко не стал ждать. Он взял одну руку Оксаны и накинул на нее браслет, потом то же самое проделал с другой рукой.

– Ну, вот и порядок, – скупо улыбнулся Гуров.

И стал рассказывать дальше, как очень долго искали и в конце концов нашли выброшенный пистолет. Далеко, у самой объездной. И экспертиза подтвердила, что выстрелы в Лукьянову произведены были именно из этого пистолета. А еще экспертиза определила, что убийца в момент совершения преступления был в пластиковых перчатках. Простенькие такие перчатки, дешевые. Такие одноразовые перчатки вкладываются производителем в каждую коробочку с краской для волос. И очень часто женщины, не обладающие определенным достатком, не выбрасывают их после того, как самостоятельно дома красятся. Они их моют и сушат. Только плохо их Оксана помыла. На них осталась краска, идентичная той, которую она сама использует.

Гуров знал, что Оксана сейчас может сказать, что такую краску в каждом доме найдешь, у каждой женщины. И для следователя и судьи это косвенные доказательства, потому что сто процентов экспертиза дать не может. Но вот чего Оксана не знала, так это современных возможностей экспертов-криминалистов. Не знала она и того, что потожировые отпечатки, оставленные ею на внутренней стороне перчаток, выброшенных вместе с пистолетом, поддаются идентификации со стопроцентной уверенностью. И экспертиза это подтвердила.

Но и этого было бы, наверное, недостаточно для того, чтобы Оксана сама дала признательные показания. Грубо говоря, суд и без ее признаний вынесет приговор, потому что улик более чем достаточно. Но Гуров стремился к большему – ему была важна победа в этом поединке, полная победа. И важно было, чтобы Лукьянов и Филиппов поняли все до конца. И для этого она должна сейчас и вот тут признаться. Скорее им, чем Гурову. А ведь еще придется устанавливать того, кто изготовил из травматического пистолета боевой и продал его Филипповой.

– Понятые готовы? – спросил Гуров через плечо.

Сузиков ввел в комнату молодого парня и женщину в домашнем халате. Наверное, соседей.

– Уважаемые понятые, – сказал мужчина-следователь. – Вы видите на руке женщины, сидящей перед вами на диване, золотые часы с тонким золотым браслетом. В вашем присутствии мы их изымаем у подозреваемой Филипповой. Капитан!

Сузиков натянул на руки поданные ему экспертом тонкие перчатки, подошел к Оксане и снял с ее запястья браслет с часиками.

– Теперь я прошу понятых пройти на кухню, – предложил следователь. – Там наши криминалисты сейчас установят соответствующие приборы и исследуют изъятые часы на предмет нахождения на них остатков пороховых газов и частичек несгоревшего пороха.

– Вот так, Михаил Александрович, – сказал Гуров. – Вот к чему приводит женская любовь. Оксана искалечила жизнь человеку, чтобы попытаться быть все время рядом с вами и попытаться завоевать вас. Точнее, завладеть. Вы думали, что у вас есть друг, который приходит к вам иногда в гости с женой. А он от вас давно отдалился, брошенный, наедине со своими комплексами. Это она постоянно пилила Антона и заставляла ходить к вам. Она его воспитывала, заставляла изображать, что вы еще дружите… Нелепо, но именно Оксана сделала так, что вы все еще дружите. Точнее, видитесь как друзья. А на самом деле это видимость.

– Я искалечила жизнь? – вдруг сиплым голосом спросила Оксана.

Гуров посмотрел на женщину с интересом. Начнет или не начнет говорить? А как она постарела за эти минуты… Она ведь ровесница мужчинам, а выглядит сейчас лет на десять старше. Как ее изъела любовь и вынашивание преступных планов!

– Я искалечила… А кто-нибудь подумал, как искалечена моя жизнь? Я его любила! И сейчас люблю. Вы, менты, и представления не имеете, как могут любить женщины, как они всю жизнь отдают ради того, чтобы получить свое, чтобы дождаться того, чего они заслуживают…

– Отдают? – удивился Гуров. – Пока что я убедился, как они берут жизнь. Чужую жизнь ни в чем не повинного человека.

– Неповинного, – со злостью выпалила Оксана. – Это она во всем виновата! Только она. Она перешла мне дорогу, она отняла у меня любимого, она помешала мне быть счастливой… Кому я искалечила жизнь? Этому ничтожеству? – Оксана ткнула пальцем в Антона. – Да я ему все дала! И себя ему отдала, радоваться должен. Он пользовался моим телом как хотел. Много лет. Я холила и лелеяла его дурацкое творчество, убеждала его, что он талант. Я создавала ему все условия, поила и кормила, потому что он сам был не в состоянии принести в дом ни копейки. А кто договаривался о выставках? Кто размещал его картины в салонах, на презентациях, кто договаривался в издательствах? Он сам? Хрен вам, это все я. Да без меня он бы сейчас на мусорке рылся в поисках куска хлеба! И Михаилу я говорила, просила его, чтобы помог, нашел для друга работу, договорился с барыгами, которые картинами торгуют…

– Убийца, – прошептал Антон, качая опущенной головой.

– Ничтожество неблагодарное, – парировала Оксана. – Да, я убила. Я единственная из всех вас, кто что-то делал, кто еще способен изменить, устроить этот мир… Вы амебы! Я для вас жила…

Гуров поднялся из кресла и подошел к окну, бросив через плечо, чтобы Оксану увели. Дождь на улице понемногу перестал. Мокрый асфальт темнел лужами и ворохами разметенных из куч опавших листьев. Облака неслись низко, почти цепляясь за крыши многоэтажек. И из-за серо-белых облаков проглядывало такое же серое мутное небо.

– Ну, вот и все, ребята, – повернувшись лицом в комнату, сказал Гуров. – Мы свое дело сделали, а вы уж живите теперь как знаете. Или как сможете.

Сыщик смотрел, как в разных концах комнаты сидели двое мужчин с опущенными головами. Они не смотрели друг на друга, хотя когда-то были большими друзьями. Но что-то в их дружбе было такое, что и привело вот к такому результату.

– Зачем тебе был нужен весь этот спектакль? – поинтересовался Крячко, когда они уселись к Гурову в машину.

– Наверное, старею, Стасик, – невесело усмехнулся Гуров. – Тянет не только ловить преступников, но и пытаться лечить души тех, кто своим равнодушием к окружающим его близким людям приводит к преступлению других. Или позволяет преступать закон. Ну, уж если не лечить, то, по крайней мере, ставить диагноз.

Гуров с минуту сидел молча, потом спросил:

– Стас, ты можешь честно и откровенно ответить мне на один вопрос? Только честно, как другу. Если не можешь, то не отвечай.

– Конечно, могу, – уверенно ответил Крячко без всякого удивления.

– Скажи, Стас, а ты не обижаешься на меня? Нет у тебя, пусть глубоко в душе, обиды?

– Ты дурак, Лева! – убежденно ответил Крячко.

– И все? А может, расшифруешь свой глубокий по смыслу и весьма широкий по содержанию ответ?

– Эх, Лева, – вздохнул Крячко устало. – Ну, давай расшифрую. Я ведь понимаю тебя гораздо лучше, чем тебе кажется. И сейчас понял тебя прекрасно. Особенно после устроенного тобой спектакля. Да! Никогда не думал, что ты можешь вот так комплексовать. Ты ведь подумал вон на том примере, – Крячко кивнул головой на верхние этажи дома, – что старый друг Стас, которого ты знаешь тысячу лет и с которым тысячу лет работаешь вместе, страдает тайно, со стенаниями в подушку по ночам, что он на вторых ролях? Двадцать лет в помощниках! Лева, мы с тобой старые матерые полковники. Мы сто раз ходили под смертью рядом, мы постоянно роемся вместе в дерьме. Мы с тобой привыкли четко и конкретно оценивать людей, которых подозревали, просчитывать шаги преступников, которых разыскивали. Нам ли с тобой быть такими, как вон они, эти Лукьянов и Филиппов?.. Хочешь честно? Получи честно. Ты мой начальник не потому, что тебя им Петр назначил, а потому, что ты во многом превосходишь меня. Я это прекрасно знаю. Я четко понимаю, на что способен, а на что нет. Знаю, что я хороший помощник, лучший помощник на свете. Я не первый, я второй, но за это ты меня и ценишь. Это очень важная роль – роль незаменимого помощника. А еще ты меня за это любишь, потому что в дружбе, как и в работе, есть первые, а есть и вторые, есть ведущие, а есть ведомые. И пошел ты к черту со своими соплями, старый ты брюзга! Разнюнился тут… За что тебя Маша любит? Ума не приложу.

– Спасибо, Стас, я тебя тоже люблю, – усмехнулся Гуров.

Ему в самом деле стало легче. Вот так просто и по-мужски Стас его отчитал – и все снова на своих местах. И душа на месте.

– Ты лучше скажи, – переменил Крячко тему разговора, – что это за название последней версии ты выдумал – точка экстремума?

– Это, Стас, математический термин. Случайно по телевизору услышал. Я, сам понимаешь, математик не великий, поэтому в терминах объяснить не смогу. Это, применительно к нашим делам, точка наивысшего накала. Когда обстоятельства, поступки, мысли сочетаются таким образом, что человек способен на максимальный для себя поступок. Вот у Оксаны все копилось в душе, она сама себя накручивала и в результате решилась на такое… максимальное для нее. И у муженька ее бесхребетного тоже достигнута точка экстремума. Это когда все факторы вокруг, которые определяют жизнь и поступки людей, приводят как раз не к максимальному накалу, а к максимальному опусканию вниз. Или на дно жизни, или на дно самого себя. Минимальная точка. Или максимально низкое значение человека.

– Минимальные, максимальные… А страдают средние, – задумчиво произнес Крячко.

– Что? Средние?

– Ну да. Те, которые просто живут, живут нормальной жизнью. Александра Лукьянова, например. Ты знаешь, Лева, у них на участке стоит березка. Лукьянов мне как-то сказал, что жена долго отстаивала ту березку во время планировки участка. Ландшафтный дизайнер очень настаивал удалить дерево. Оно для нее было чем-то своим, естественным. Не принадлежало к супердизайну участка, не было частью пустыря. Говорят, она березку очень любила. Весной ждала, когда дерево запушится молодой листвой, осенью – когда листья начнут желтеть. Я представил себе, как это здорово. Просыпаешься утром, а березка как будто светится ярким желтым светом на солнце. Очень красиво.

– Романтическая ты натура, Стас. Только к чему ты все это?

– К тому, Лева. Александра жила простой нормальной жизнью, без этих экстремумов. Имела семью, растила дочь, ухаживала за домом, за мужем. Все у нее было просто, понятно и нормально. Рассчитано на годы вперед, размерено, спокойно и счастливо. А тут нашелся человек – «экстремал», «экстремист», как ее там назвать-то?.. Короче, человек с экстремумами. И все это ударило по среднему нормальному человеку.

– Да, Стас, – заводя двигатель машины, сказал Гуров, – так в нашей работе всегда. Нормальные люди и страдают от тех, кого мы ловим. За это я и люблю нашу работу. Я бы даже сказал – уважаю.

Машина вывернула от бордюра и ринулась двором на улицу в поток других машин. Снова заморосил дождь, с унылой тоскливой монотонностью напоминая, что лето теперь уже окончательно закончилось…

Примечания

1

Об этом рассказывается в романе «Пир во время чумы».

Content

Алексей Макеев, Николай Леонов
Обойма ненависти

Примечания