Пестрая лента

Из приключений Шерлока Холмса

А. Конан-Дойля

(С английского.)

Просматривая свои заметки о тех семидесяти с чем-то случаях, по которым я в эти восемь лет изучал способ расследований друга моего — Шерлока Холмса, я нахожу между ними много трагических, несколько комических, большое количество просто странных, но ни одного заурядного или ничтожного дела. Из всех этих разнообразных дел, я не помню ни одного, которое носило бы такой мрачный характер, как дело, связанное с хорошо известной в провинции Сёррей семьей Ройлот из замка Сток-Моран. События этого дела относятся еще к первому времени моей дружбы с Холмсом, до моей женитьбы, когда мы оба жили еще вместе в нашей квартире в Бэкер-Стрите.

Вот как было дело.

В начале апреля 1883 года я, проснувшись как-то утром, увидел у своей кровати Шерлока Холмса, совершенно одетого. Он вставал обыкновенно поздно, на часах же, на камине, было всего только четверть восьмого, и потому я взглянул на него с удивлением и некоторой досадой за нарушение моих привычек.

— Очень мне жаль будить вас, Уатсон — сказал он, — но в это утро всем нам пришлось рано встать. Сперва разбудили мистрис Худзон, она пришла ко мне, а я к вам. Какая-то барышня, говорят, приехала сюда в большом волнении и требует меня. Она сидит и ждет в гостиной. Когда молодые барышни разъезжают по столице в этот час утра и будят людей, то следует предполагать, что им надо сообщить что-нибудь очень важное. Если же случай этот окажется интересным, вы, вероятно, пожелаете проследить его с самого начала. Потому-то я на всякий случай и пришел разбудить вас.

— Вы правы, друг мой, я ни за что не упущу его.

Я не знал большого удовольствия, как сопровождать Холмса в его расследованиях, а потому поспешно оделся и через несколько минут был готов идти с ним в гостиную. У окна сидела дама, вся в черном, с густым вуалем на лице; она встала, когда мы вошли.

— Здравствуйте, — весело сказал Холмс. — Я — Шерлок Холмс, а это близкий друг мой и товарищ, доктор Уатсон, в присутствии которого вы можете говорить так же свободно, как и наедине со мной. А хорошо, что мистрис Худзон догадалась затопить камин. Пожалуйста, подвиньтесь поближе к нему, сейчас я велю подать вам чашку горячего кофе: я вижу, что вы дрожите от холода.

— Я дрожу не от холода, — тихим голосом отвечала дама, пересаживаясь ближе к камину.

— Отчего же?

— От страха, м-р Холмс, от ужасного страха.

С этими словами она подняла вуаль, и мы увидели, что она действительно находилась в самом жалком состоянии душевного волнения; ей нельзя было дать более тридцати лет, но волосы ее местами преждевременно поседели, а выражение лица было утомленное и страдальческое. Шерлок Холмс окинул ее всю своим быстрым, внимательным взглядом.

— Не бойтесь, — сказал он ей, успокоивая ее, нагнувшись к ней и гладя ее по руке. — Мы скоро разберем, в чем дело, и без сомнения уладим все. Вы, я вижу, приехали сегодня утром по железной дороге.

— Разве вы знаете меня?

— Нет, но я вижу оставшуюся половинку возвратного билета в вашей перчатке. Вы, вероятно, выехали рано из дому, и вам пришлось долго ехать в кабриолете по тяжелой, грязной дороге до станции.

Дама сильно вздрогнула и с недоумением уставилась на него.

— В этом нет ничего удивительного, — сказал он, улыбаясь. — Левый рукав вашей кофточки забрызган грязью по крайней мере в семи местах. Грязь эта еще совсем свежа. Я не знаю другого экипажа, который так брызгал бы грязью, как кабриолет, к тому же в нем приходится сидеть по левую сторону от кучера.

— Каким бы путем вы это ни узнали, во всяком случае это верно, — сказала она. — Я уехала из дома до шести часов, была на станции Летерхед в двадцать минут седьмого и приехала сюда с первым поездом. Я пришла сказать вам, что не могу дольше так жить, что непременно сойду с ума, если это будет продолжаться. Мне не к кому обратиться, — никого у меня нет, кроме одного человека, который любит меня всей душой, но в этом случае ничего сделать не может. Я слыхала о вас, м-р Холмс, от мистрис Фэринтом, которой вы так помогли в тяжелую минуту ее жизни. Она дала мне ваш адрес. О, прошу вас, не можете ли вы помочь мне, хотя бы только тем, что вы постараетесь осветить тот густой мрак неизвестности и тайны, который окружает меня? В настоящую минуту я не могу ничем наградить вас за ваши услуги, но через месяц или два я буду замужем и буду сама располагать доходами своего состояния, и тогда вы увидите, что я сумею быть благодарной.

Холмс подошел к письменному столу, вынул из ящика маленькую записную книжку и внимательно стал перелистывать ее.

— Фэринтом. — сказал он. — Ах да, я помню! Это было дело с опаловой диадемой. Это, кажется, было еще до вас, Уатсон. Я могу только сказать, что буду очень рад посвятить себя вам с тем же вниманием, с каким я действовал в деле вашей приятельницы. Что касается награды, то я нахожу ее в своем призвании, но если вам угодно будет понести те расходы, которые мне, может быть, придется сделать по вашему делу, то вы можете уплатить мне их в какое время вам будет удобно. Теперь же я попрошу вас сообщить нам все, что может дать нам понятие о вашем деле.

— К сожалению, — отвечала наша посетительница, — весь ужас моего положения именно и заключается в том, что страх мой так неопределен и что подозрение мое возбуждают такие мелочи, что посторонний легко может считать их совершенно ничтожными. Даже тот, к кому я прежде всех имею право обратиться за советом и помощью, смотрит на все, что я ему говорю, как на фантазии и представления нервной женщины. Он не говорит этого, но я вижу это по его взгляду, избегающему меня, и по ответам, которыми он старается успокоить меня. Я слыхала однако, м-р Холмс, что вы глубоко вникли и изучили разнообразные виды зла в человеческом сердце. Может быть, вы дадите мне совет, как мне избегнуть той опасности, которая окружает меня.

— Я весь к вашим услугам.

— Меня зовут Элен Стонер, и живу я с своим отчимом, последним потомком одного из древнейших саксонских родов Англии, Ройлот из замка Сток-Моран на западной границе провинции Сёррей.

Холмс кивнул головой.

— Фамилия эта известна мне, — сказал он.

— Семья эта в свое время была одной из самых богатых в Англии, и владения ее простирались за границы Сёррей в Бёркшир на север и в Хэмпшир на запад. В прошлом столетии однако четыре владельца их один за другим оказались очень расточительными и беспорядочными людьми, и разорение семьи, начатое ими, довершено было еще игроком, владевшим имениями во времена регентства. Ничего не осталось от этого обширного владения, кроме нескольких акров земли и двухсотлетнего дома, который уже тоже заложен на тяжких условиях.

Последний владелец имения прожил там свой век в грустном положении нищего дворянина. Единственный сын его, мой отчим, сознавая необходимость искать других средств к существованию, и получив взаймы некоторую сумму денег от родственника, посвятил себя медицине и, окончив курс, отправился в Калькутту. Там, благодаря научным знаниям его и силе воли, он приобрел обширную практику. Раз как-то, в припадке гнева, вызванного воровством, совершенным в его доме, он до смерти избил своего буфетчика-туземца и с трудом избежал смертного приговора. Ему пришлось долго просидеть в заключении, после чего он вернулся в Англию мрачным и разочарованным человеком.

Во время своего пребывания в Индии доктор Ройлот женился на моей матери, мистрис Стонер, молодой вдове генерал-майора Стонера, служившего в бенгальской артиллерии. Сестра моя Джулия и я были двойни, и нам было всего два года, когда мать наша вступила во второй брак. У нее было порядочное состояние, с которого она получала не менее тысячи фунтов годового дохода. По духовному завещанию она передала все в руки доктора Ройлота до тех пор, пока мы будем жить вместе с ним, с условием, чтобы он выплачивал нам известную сумму в год, если мы выйдем замуж. Вскоре после нашего возвращения в Англию, мать наша погибла во время железнодорожного крушения недалеко от Кру. Доктор Ройлот после этого отказался от всех попыток приобрести практику в Лондоне и уехал с нами жить в свой родовой дом Сток-Моран. Доход с капитала, оставленного нам матерью, удовлетворял все наши потребности, и, казалось, не было причины нам не жить в счастии и довольстве.

Около этого времени, однако, совершилась страшная перемена в характере нашего отчима. Вместо того, чтобы познакомиться и войти в сношения с нашими соседями, которые от души обрадовались тому, что последний потомок семьи Ройлот из Сток-Морана поселился в своем имении, он заперся в своем доме и если изредка и выходил из него, то только для какой-нибудь свирепой ссоры с первым встречным, попадавшимся ему на глаза. Необузданно гневный нрав, доходящий почти до помешательства, был наследственен в мужском поколении этой семьи, а у отчима моего он, я думаю, развился еще сильнее вследствие продолжительного пребывания в тропическом климате. Целый ряд самых унизительных ссор последовал за этим, из которых две кончились в полицейском участке. Теперь он сделался страшилищем всей деревни; люди бегут от него при его появлении, тем более, что он обладает большой физической силой и совершенно теряет всякую власть над собой, когда рассердится. На прошлой неделе он перебросил деревенского кузнеца через перила моста в реку, и только тем, что я отдала все деньги, какие могла собрать, мне удалось охранить его от нового публичного скандала. У него совсем нет друзей, кроме кочующих цыган, им он то и дело позволяет располагаться табором на необработанных, поросших терновником полях своего имения. Сам он ходит к ним в шалаши, проводит с ними целые дни, а иногда даже уходит с табором кочевать по целым неделям. Кроме того, он еще большой любитель разных индийских животных, которых иногда присылает ему один его корреспондент из Индии. Так, например, в настоящую минуту у нас по полям и саду бегают на свободе чита[1] и павиан и наводят страх на жителей деревни почти наравне со своим господином.

По тому, что я рассказала вам, вы можете представить себе, что нам с бедной сестрой моей жилось не очень-то весело. Никакая прислуга не хотела оставаться у нас в доме, и нам подолгу приходилось справлять самим всю домашнюю работу. Сестре моей было не более тридцати лет, когда она умерла; а волосы ее уже начали седеть, так же, как теперь мои.

— Разве сестра ваша скончалась?

— Она умерла ровно два года тому назад. О смерти ее мне именно и хочется поговорить с вами. Вы легко можете понять, что, живя такою жизнью, нам мало приходилось видеть людей нашего возраста и положения. У нас есть однако тетя, незамужняя сестра моей матери, мисс Гонория Вестфэль, которая живет в Хэрро; нам изредка бывало позволено навещать ее на несколько времени. Джулия ездила туда на Рождество два года тому назад, познакомилась там с одним морским офицером и сделалась его невестой. Отчим мой узнал об этой помолвке, когда сестра вернулась домой, и не отказал ей в своем согласии. Только, за две недели до дня, назначенного для ее свадьбы, случилось именно то страшное событие, которое лишило меня единственного близкого мне человека.

Шерлок Холмс все время сидел, прислонившись к спинке стула, закрыв глаза и оперев голову на подушку, теперь он слегка раскрыл веки и взглянул на свою посетительницу.

— Пожалуйста, будьте точны в подробностях. — сказал он.

— Это будет мне не трудно, потому что все мельчайшие обстоятельства этих страшных минут врезались у меня в памяти. Дом, как я уже говорила вам, очень стар, и только в одном флигеле его можно еще жить. Все спальни находятся в первом этаже этого флигеля, а гостиные в средней части здания. Из этих спален первая — комната доктора Ройлота, вторая — комната моей сестры, а крайняя — моя. Между ними нет сообщения, но все они выходят в один коридор. Достаточно ясно я говорю?

— Вполне.

— Окна всех трех комнат выходят на луг перед домом. В тот же роковой вечер доктор Ройлот рано ушел к себе в спальню, но не ложился спать; это сестра моя знала по сильному запаху его крепких индийских сигар, дым которых проникал в ее комнату и беспокоил ее. Она ушла из своей спальни и пришла ко мне посидеть и поболтать о предстоящей свадьбе. В одиннадцать часов она встала и хотела уйти, но остановилась у двери и оглянулась на меня.

«— Скажи мне, Элен, — сказала она, — ты никогда не слышишь ночью какого-то особенного свиста?

«— Никогда, — отвечала я.

«— Ведь не может быть, чтобы ты сама свистала во сне?

«— Конечно, нет. А что?

«— Вот что, в последние две, три ночи я всегда около трех часов слышу негромкий, но ясный свист. У меня легкий сон, и это будит меня. Я не могу сказать, откуда этот свист, из другой ли комнаты или с луга перед домом.

«— Нет, ничего не слыхала. Это, вероятно, глупые эти цыгане свистят в поле.

«— Должно быть. Но если это на дворе, удивительно, что ты ничего не слыхала.

«— Да, но я сплю крепче тебя.

«— Во всяком случае это не имеет большого значения, — сказала она, улыбаясь. Выходя, она затворила дверь моей комнаты и через несколько минут я услышала, как она повернула ключ в замке своей двери».

— Вот как, — спросил Холмс. — Разве вы привыкли на ночь запираться на ключ?

— Всегда.

— А почему?

— Ведь я, кажется, говорила вам, что у доктора бегают на свободе чита и павиан. Мы не могли быть покойны, не заперев двери на ключ.

— Хорошо. Пожалуйста, продолжайте.

— Я не могла заснуть в эту ночь. Неопределенное предчувствие грозящего несчастия давило меня. Если помните, мы с сестрой были двойни, а вы знаете, как неуловима и тесна связь между двумя душами, так близко сродными между собой. Ночь была бурная. Ветер гудел на дворе, а дождь хлестал и бил в окна. Вдруг среди шума бури раздался дикий крик испуганной женщины. Я узнала голос сестры. Вскочив с постели, я накинула платок и бросилась в коридор. В ту минуту, как я отворила свою дверь, мне показалось, что я услышала негромкий свист, тот самый, о котором говорила мне сестра, и с минуту после этого раздался звенящий звук как бы упавшего металлического предмета. Выбежав в коридор, я услыхала, как отперлась дверь комнаты моей сестры, и увидела, что она медленно отворяется. Я в ужасе смотрела на дверь, не зная, что покажется за ней. При свете лампы в коридоре я увидела сестру, стоявшую в открытой двери. Она протянула вперед руки, как будто ища опоры, и вся шаталась, как пьяная. Я подбежала к ней и охватила ее обеими руками, но в ту же минуту ноги ее подкосились, и она упала на пол. На полу она стала биться, как от страшной боли, и члены ее судорожно скорчились. Сперва я подумала, что она не узнала меня, но когда я нагнулась к ней, она вдруг вскрикнула таким голосом, какого я никогда не слыхала: «О, Боже мой, Элен. Это лента! Пестрая лента!» Она хотела еще что-то сказать и указала пальцем в направлении комнаты доктора, но судорога опять наступила и захватила ей дыхание. Я побежала по коридору и громко позвала отчима. Он выбежал в халате из своей спальни. Когда он подошел к моей сестре, она была уже без сознания; он влил ей в горло водки и послал за деревенским врачом, но все усилия оказались. тщетными: она умерла, не вернувшись к сознанию. Такова была страшная кончина моей дорогой сестры.

— Позвольте спросить, — прервал ее Холмс, — вполне ли вы уверены, что слышали свист и металлический звук. Можете вы присягнуть на этом?

— Это было первое, что спросил меня судебный следователь! У меня в памяти осталось очень ясное впечатление этих звуков, но среди гула и рева бури я могла, конечно, и ошибиться.

— Сестра ваша была одета?

— Нет, она была в ночном белье. В правой руке ее нашли обгорелый кончик спички, а в левой коробочку со спичками.

— Это доказывает, что она успела засветить огонь и оглядеться кругом после своего испуга. Это очень важно. К каким заключениям привело следствие?

— Судебный следователь очень тщательно вник во все подробности, так как поведение доктора Ройлота без того уже возбуждало всеобщее внимание, но не мог найти ничего, что могло бы объяснить смерть моей сестры. Из моего показания узнали, что дверь ее комнаты была заперта изнутри, а окно закрыто старинными ставнями, загороженными толстыми железными перекладинами, которые накрепко запираются каждый вечер. Стены были тщательно обысканы и оказались совершенно крепкими во всех местах. То же было сделано и с полом, и с тем же результатом. Камин, правда, очень просторен, но загорожен четырьмя крепкими железными прутами. Нет сомнения в том, что сестра моя была совершенно одна, когда ее настигла смерть. К тому же на теле ее не было ни малейшего следа насилия.

— А что вы скажете о яде?

— Доктора, осмотрев тело, не нашли никаких признаков отравы.

— От чего же, вы думаете, умерла эта бедная девушка?

— По-моему, она умерла просто от страха и нервного сотрясения, но что могло так испугать ее, я решительно не могу представить себе.

— Были в то время цыгане в имении?

— Да, они почти всегда живут там.

— А как вы объясняете себе эти слова ее об ленте, — о пестрой ленте?

— Иногда мне кажется, что это был просто бред, а иногда я думаю, что они, может быть, относились к пестрому головному убору, который носят женщины в этом самом цыганском таборе.

Холмс покачал головой, как будто неудовлетворенный этим объяснением.

— Это очень темное дело, — сказал он. — Пожалуйста, продолжайте ваш рассказ.

— С тех пор прошло два года. Жизнь моя стала еще более одинока, чем прежде. Однако, месяц тому назад, один близкий мне друг, которого я давно уже знала, сделал мне честь просить моей руки. Его фамилия Армитэдж, — Пёрси Армитэдж, — второй сын м-ра Армитэджа из Крён-Уатера, недалеко от Ридинга. Отчим мой дал свое согласие на этот брак, и свадьба наша будет скоро, в течение весны. Дня два тому назад начали делать какие-то починки в стене западного флигеля нашего дома и проломали стену моей спальни, так что мне пришлось перейти в ту комнату, где умерла моя сестра, и спать в той кровати, в которой она спала. Вообразите себе мой ужас, когда я в прошлую ночь, лежа в постели и думая о страшной кончине ее, вдруг услышала в тишине ночи тот же самый тихий свист, который был предвестником ее смерти. Я вскочила с постели и зажгла лампу, но в комнате ничего не было видно. Я была слишком испугана, чтобы лечь опять, и потому оделась и, как только рассвело, вышла из дома, наняла кабриолет в гостинице «Корона» против нас, и поехала в Летерхед, на станцию, откуда и приехала сюда, с намерением повидать вас и попросить вашего совета.

— И хорошо сделали, — сказал мой друг. — Все ли вы рассказали мне?

— Да, все.

— Мисс Ройлот, это неправда. Вы бережете своего отчима.

— То есть как. Что вы хотите сказать?

Вместо ответа Холмс приподнял черное кружево рукава, которое отчасти закрывало руку, лежавшую на колене его посетительницы. Пять маленьких синеватых пятнышек, следы пальцев, ясно виднелись на белой кисти руки.

— Он мучает вас, — сказал Холмс. Дама сильно покраснела и поспешно прикрыла руку.

— Он вспыльчивый человек. — заметила она, — и вероятно, сам не знает меру своей силе.

Наступило долгое молчание; Холмс опустил подбородок на руки и уставился глазами в огонь камина.

— Дело это очень темно, — сказал он наконец. — Тут еще тысяча подробностей, которые мне непременно надо узнать прежде, чем решить, как нам действовать. Но, вместе с тем, нам нельзя терять времени. Если бы, например, мы приехали сегодня в Сток-Моран. можно было бы нам осмотреть эти ваши комнаты без ведома вашего отчима?

— По особенной случайности, он говорил мне, что ему именно сегодня надо быть в городе по какому-то важному делу. Вероятно он до вечера не вернется домой; в таком случае вам ничто не помешает. У нас теперь экономка в доме, но она стара и глупа, я легко могу удалить ее на время.

— Отлично. Вы согласны на эту поездку, Уатсон?

— Согласен.

— Так, значит, мы оба приедем. А что вы сами намерены делать?

— Мне надо справить еще кое-какие покупки в городе; но я вернусь домой уже с двенадцатичасовым поездом, чтобы быть там, когда вы приедете.

— Вы можете ждать нас вскоре после вашего возвращения. У меня у самого еще есть дело до тех пор. Не хотите ли позавтракать?

— Нет, мне некогда. У меня уже теперь легче стало на сердце после того, как я сообщила вам свои опасения; я с нетерпением буду ждать вас.

Она опустила густой черный вуаль на лицо и вышла из комнаты.

— А что вы думаете обо всем этом, Уатсон? — спросил Шерлок Холмс, откидываясь назад на спинку своего кресла.

— Дело это кажется мне очень темным и страшным.

— Да, оно и темно, и страшно.

— Однако, если дама эта не ошибается, говоря, что пол и стены комнаты совершенно крепки и невредимы, и что ни в дверь, ни в окно, ни в камин нельзя было проникнуть, то сестра ее непременно должна была быть одна, когда ее постигла ее таинственная участь.

— Чем же тогда объяснить ночной свист и странные слова умирающей девушки?

— Не знаю.

— Если сопоставить все эти указания: повторявшийся ночью свист, присутствие табора цыган, находившихся в близкой дружбе со старым доктором, принять во внимание, что для доктора очень выгодно было помешать браку падчерицы, потом предсмертные слова девушки, относившиеся к каким-то лентам, и наконец металлический звук, который слышала мисс Элен Стонер и который вероятно произошел от одной из железных перекладин, загораживающих ставни, все это наводит на мысль, что по этим указаниям можно было бы разъяснить эту тайну.

— Но что же могли сделать с ней эти цыгане?

— Не могу себе представить!

— В этой теории я нахожу много противоречий.

— И я тоже. Для того-то именно мы и едем в Сток-Моран сегодня. Я хочу проверить эти противоречия и посмотреть, нельзя ли объяснить их как-нибудь. Но, чорт возьми, что это такое?

Это восклицание моего друга было вызвано тем, что дверь наша вдруг с шумом распахнулась, и в отверстии ее показался человек громадного роста. Костюм его представлял странное смешение костюма ученого с деревенским. На нем была высокая шляпа, длинный черный сюртук и пара высоких штиблет, а в руке он держал охотничью плеть. Он был так высок ростом, что верх его шляпы задевал за верхнюю перекладину двери, а ширина его плеч, казалось, наполняла все отверстие ее. Большое лицо, испещренное мелкими морщинами, загорелое, темно-желтое, изрытое следами злых страстей, оборачивалось то к одному, то к другому из нас, между тем как глубоко впалые глаза с желчными белками и высокий, изогнутый, тонкий нос придавали ему сходство со старой, свирепой хищной птицей.

— Который из вас Холмс? — спросил появившийся господин.

— Это моя фамилия, но вы имеете преимущество надо мной, — спокойно отвечал мой друг.

— Я доктор Граймсби Ройлот из Сток-Морана.

— Очень рад, доктор, — хладнокровно сказал Холмс. — Пожалуйста, присядьте.

— Нисколько и не намереваюсь. Падчерица моя была здесь, — я проследил ее. О чем она говорила с вами?

— Сегодня холодно на дворе, неправда ли? — проговорил Холмс.

— О чем она говорила с вами? — сердито закричал старик.

— Однако я слыхал, что крокусы уже начинают расцветать, — продолжал Холмс все в том же тоне.

— Ага! Вы не хотите отвечать? — воскликнул наш новый посетитель, делая шаг вперед и взмахивая плетью. — Я знаю вас, вы — негодяй! Я давно слыхал про вас, вы — Холмс, сыщик.

Друг мой улыбнулся.

— Суете нос повсюду!

Улыбка Холмса еще расширилась.

— Вы — Холмс, доносчик Скотлэнд-Ярда[2].

Холмс от души захохотал.

— Разговор ваш необыкновенно забавен, — проговорил он. — Пожалуйста, затворите дверь, уходя, из нее пренеприятно дует.

— Я уйду только тогда, когда выскажу все, что мне надо. Не смейте вы мешаться в мои дела. Я знаю, что мисс Стонер была здесь: я проследил ее. Меня опасно раздражать. Вот, смотрите!

Он поспешно подошел к камину, взял из него стальную кочергу и согнул ее в дугу своими большими смуглыми руками.

— Смотрите, не попадитесь мне в руки! — проворчал он и, бросив согнутую кочергу в камин, вышел из комнаты.

— Очень любезный господин, — проговорил Холмс, смеясь. — Я не так велик, как он, но если бы он подождал минутку еще, я показал бы ему, что и я не многим слабее его.

Говоря это, он поднял кочергу и быстрым усилием выпрямил ее.

— Какая дерзость смешивать меня с полицейскими сыщиками! Это свидание, однако, придает только еще больше интереса нашему делу, надеюсь только, что наша маленькая барышня не поплатится за свою неосторожность, дав этой скотине возможность проследить ее. А теперь, Уатсон, мы велим подать завтрак, а потом я пойду в главную контору духовных завещаний, где надеюсь найти несколько указаний для этого дела.

Было около часу, когда Шерлок Холмс вернулся домой. В руке он держал лист синей бумаги, весь исписанный заметками и цифрами.

— Я видел завещание умершей жены, — сказал он. — Чтобы вполне определить настоящее значение его, я должен был сделать расчет сумм в настоящую минуту, составляющих цену бумаг, которые представляют собой все ее состояние. Общая сумма дохода, когда она умерла, была приблизительно 1,100 фунтов, теперь же, вследствие упадка цен на сельскохозяйственные продукты, она составляет не более 750 фунтов в год. Каждая из дочерей, вступив в брак, имеет право на 250 фунтов годового дохода. Очевидно, что если бы обе девушки вышли замуж, то на долю этого прелестного господина пришлась бы самая пустяшная сумма; даже одна из них, выйдя замуж, нанесла бы ему значительный убыток. Как видите, расчеты эти не были простой тратой времени: они убедили меня в том, что он имеет самое положительное основание помешать браку падчерицы. Ну, а теперь, Уатсон, нам нечего мешкать, дело слишком серьёзно, тем более, что старик знает, что мы интересуемся его делами. Если вы готовы, мы позовем извозчика и поедем на железную дорогу. Кстати, засуньте-ка револьвер к себе в карман. «№ 2 Элея» очень веский довод в глазах человека, который завязывает узлы стальными кочергами. Это и зубная щетка, — вот все, что нам нужно.

На вокзале Ватерлоо нам удалось попасть на поезд. Приехав в Летерхед, мы на маленьком постоялом дворе у станции наняли тележку и поехали по дороге среди зеленых лугов Сёррей. Спутник мой сидел рядом со мной, глубоко задумавшись, скрестив руки, надвинув шляпу на глаза и опустив голову на грудь. Вдруг он поднял голову и дотронулся до моего плеча, указывая вдаль.

— Посмотрите! — сказал он.

За лугами по отлогому холму подымался густой, заросший парк, сгущаясь кверху и образуя нечто в роде рощи на верхушке его. Между деревьями виднелись серые углы и верх остроконечной крыши очень старинного дома.

— Это Сток-Моран? — спросил он.

— Да, сударь, это дом доктора Граймсби Ройлота, — заметил крестьянин, правивший лошадью.

— Там делают перестройку, — сказал Холмс, — мы туда едем.

— Вон там деревня, — продолжал наш кучер, указывая налево на маленькую кучу крыш, в некотором расстоянии от нас, — но если вам надо в усадьбу, вам короче будет пройти пешком вон через забор и по тропинке, вон туда, где барышня гуляет.

— А эта барышня, вероятно, мисс Стонер, — заметил Холмс, заслоняя глаза от солнца. — Да, я думаю нам лучше дойти пешком.

Мы вылезли, заплатили крестьянину, и тележка поехала назад в Летерхед.

— Я на всякий случай, — проговорил Холмс, пока мы перелезали забор, — сказал этому человеку, что мы приехали сюда для перестройки, пусть он думает, что мы архитекторы, или что-нибудь подобное. Это помешает ему сплетничать. — Здравствуйте, мисс Стонер. Вы видите, что мы сдержали обещание.

Дама, посетившая нас утром, с радостным лицом поспешила навстречу к нам.

— Я с таким нетерпением ждала вас, — воскликнула она, горячо пожимая нам руки. — Все устроилось отлично: доктор Ройлот уехал в город и, вероятно, не вернется до вечера.

— Мы имели удовольствие познакомиться с доктором, — сказал Холмс, и в нескольких словах передал ей все, что случилось.

Мисс Стонер побледнела так, что губы ее побелели.

— Боже мой! — воскликнула она. — Значит, он гнался за мной.

— Должно быть.

— Он так хитер, что я никогда не знаю, что он может сделать. Что он теперь скажет, когда вернется!

— Ему следует быть осторожным, а то он может попасться в руки людям хитрее его самого. Вам надо будет запереться от него в свою комнату на весь вечер. Если он будет груб с вами, мы отвезем вас к вашей тете в Хэрро. Теперь же не надо терять времени, пожалуйста, будьте так добры отвести нас в те комнаты, которые нам надо осмотреть.

Здание было серое, каменное, поросшее мхом. Оно состояло из высокой средней части и двух флигелей, выстроенных с обеих сторон полукругом, как клещи крабба. В одном из этих флигелей окна были разбиты и заколочены досками, а крыша частью ввалилась и придавала всему зданию вид полного разорения. Средняя часть была в немного лучшем состоянии, а правый флигель был относительно новый, и занавески у окон и дым, подымавшийся из труб, показывали, что это была жилая часть дома. У крайнего угла виднелись леса и стена дома была местами проломлена, но рабочих не было видно во все время нашего осмотра. Холмс стал медленно прохаживаться по плохо содержимому лугу перед домом и с большим вниманием осматривал снаружи окна дома.

— Это, должно быть, окно комнаты, где вы спали прежде, посередине окно вашей сестры, а это, ближе всех к средней части дома, вероятно, окно комнаты доктора Ройлота?

— Да, совершенно верно. Но я теперь сплю в средней комнате.

— По случаю перестройки, да. Впрочем, кажется, не было особенной надобности чинить эту стену?

— Ни малейшей! Я думаю, что это было только предлогом выселить меня из моей комнаты.

— А, вот как… Это очень важно! На другой стороне в этом узком флигеле, — коридор, в который выходят все три комнаты. В нем конечно тоже есть окна?

— Да, но очень узенькие. В них никто пролезть не может.

— Если вы обе запирали ваши двери на ключ, то не было конечно и никакой возможности проникнуть к вам с той стороны. Теперь будьте так добры войти в вашу комнату, запереть ставни изнутри и укрепить их железной перекладиной.

Мисс Стонер исполнила его желание, и Холмс, тщательно осмотрев ставни в открытое окно, попробовал всевозможными способами взломать их, но это ему не удалось.

Не было ни малейшей щели, в которую можно было бы просунуть нож. С помощью увеличительного стекла он внимательно осмотрел их петли, они были сделаны из крепкого железа и глубоко вбиты в толстую массивную стену.

— Гм, — проговорил он в некотором недоумении, потирая подбородок. — Теория моя, как я вижу, представляет некоторые затруднения; в эти ставни, когда они загорожены перекладиной, никто пролезть не может. Увидим, что покажут нам комнаты внутри.

Маленькая боковая дверь вела в выбеленный коридор, куда выходили двери из всех трех спален. Холмс не счел нужным осматривать крайнюю комнату, и мы прямо вошли во вторую спальню, в которой теперь жила мисс Стонер, и где сестру ее постигла ее страшная участь. Это была уютная, старинная комнатка с низким потолком и большим камином. Комод из темного дерева стоял в одном углу, узкая кровать, покрытая стеганым одеялом, в другом, а туалетный стол на левой стороне окна. Эти предметы, вместе с двумя плетеными стульями, составляли всю меблировку этой комнаты, — середину пола покрывал четырехугольный простой ковер. Пол и деревянные панели на стенах были из темного поеденного червями дуба и так стары, что, казалось, сделаны были при самой первоначальной постройке дома. Холмс подвинул себе один из стульев в угол и, сев на него, молча стал осматриваться, водя глазами кругом по стенам, потолку и полу, замечая все малейшие подробности.

— Куда ведет этот звонок? — спросил он наконец, указывая на толстый шнурок звонка, висевший около самой кровати так, что кисть его лежала на подушке.

— В комнату экономки.

— Шнурок этот, как будто, новее остальных вещей в комнате?

— Да, этот звонок недавно устроен здесь, года два или три тому назад.

— Вероятно, сестра ваша просила об этом?

— Нет. Я никогда не слыхала, чтобы она пользовалась им. Мы привыкли все сами делать.

— Да, правда, казалось бы даже жалко вешать сюда такой красивый шнурок. Извините меня на минутку, мне надо осмотреть пол.

Он бросился на пол и с увеличительным стеклом в руке поспешно стал ползать взад и вперед, тщательно осматривая щели между половицами. Приподнявшись, он так же внимательно осмотрел деревянную панель на стенах. Наконец он подошел к кровати и, став около нее, начал оглядывать стену сверху вниз. Взяв в руку шнурок звонка, он крепко дернул его.

— Да ведь это немой звонок, — сказал он.

— Разве он не звонит?

— Нет, к нему даже не приделано проволоки. Как интересно! Видите, шнурок висит просто на крючке под маленьким отверстием вентилятора у потолка.

— Как глупо! Я никогда не замечала этого.

— Очень странно! — пробормотал Холмс, дергая шнурок. — В этой комнате есть две-три несообразности. Так, например, к чему дурак-архитектор проделал вентилятор в другую комнату, когда ему так же легко было сделать его в наружной стене?

— Это тоже недавно сделано.

— Должно быть, в одно время со звонком, — заметил Холмс.

— Да, в то время было сделано несколько изменений в доме.

— И, кажется, очень интересные изменения, — немые звонки и вентиляторы, которые не пропускают свежего воздуха. Теперь, с вашего позволения, мисс Стонер, мы перейдем в соседнюю комнату.

Спальня доктора Граймсби Ройлота была больше комнаты его падчерицы, но так же просто меблирована. Походная кровать, небольшая деревянная полка с книгами, большею частью научного содержания, кресло у кровати, простой деревянный стул у стены, круглый стол и большой железный шкап были главные предметы в этой комнате. Холмс медленно прошелся по ней, с особенным вниманием осматривая каждую вещь.

— Что в этом шкапу? — спросил он, стукая пальцем в железную дверцу.

— Деловые бумаги моего отчима.

— Вы, значит, заглянули в него?

— Только раз несколько лет тому назад, и помню, что он был полон бумаг.

— Нет ли в нем, например, кошки?

— Нет. Какая странная мысль!

— Да посмотрите сюда!

Он снял со шкапа блюдечко с молоком, стоявшее на нем.

— Нет, у нас нет кошки; но здесь есть чита и павиан.

— Да, конечно. Но ведь чита это нечто в роде большой кошки; хотя блюдечко с молоком вряд ли удовлетворило бы ее аппетит. Тут есть еще одно обстоятельство, которое мне хотелось бы уяснить себе.

Он присел на корточки перед стулом и стал рассматривать его сидение.

— Благодарю вас. Это ясно, — сказал он, подымаясь и кладя увеличительное стекло в карман. — А это что? Вот интересная вещь!

Предмет, бросившийся ему в глаза, была маленькая собачья плетка, висевшая на углу кровати. Плетка эта была свернута и завязана в петлю.

— Что вы думаете об этом, Уатсон?

— Совершенно обыкновенная плеть. Не знаю только, зачем она завязана?

— Это не так-то обыкновенно, неправда ли? Ах да! Мы живем в злое время, и когда умный человек задумает преступление, оно оказывается хуже всех. Теперь я, кажется, все видел, мисс Стонер, и с вашего позволения мы выйдем на луг.

Я никогда еще не видел лица моего друга таким серьёзным и мрачным, как в эту минуту, когда мы покинули осмотренные им комнаты. Мы несколько раз прошлись по лугу взад и вперед, но ни мисс Стонер, ни я не прерывали его раздумья.

Наконец он сам заговорил.

— Теперь главное, мисс Стонер, чтобы вы с самой строгой точностью следовали моему совету.

— Непременно.

— Это слишком серьёзное дело. Жизнь ваша может зависеть от этого.

— Уверяю вас, что я вся в ваших руках.

— Во-первых, мы с товарищем моим должны провести ночь в вашей комнате.

Мисс Стонер и я — оба с удивлением посмотрели на него.

— Да, это необходимо. Позвольте мне объяснить вам. Ведь то, что виднеется там, постоялый двор, не так ли?

— Да, это гостиница «Корона».

— Хорошо. Ведь оттуда видны ваши окна?

— Конечно.

— Когда отчим ваш вернется домой, вы запретесь в свою комнату под предлогом головной боли. Как только вы услышите, что он пришел к себе спать, вы отворите ставни и отодвинете задвижку у вашего окна, поставите лампу на подоконник в виде сигнала нам и, взяв с собой все, что может понадобиться вам на ночь, уйдете в соседнюю комнату, которую занимали прежде. Я думаю, что, несмотря на начатую там перестройку, вы все-таки можете провести в ней одну ночь?

— О, да, легко могу.

— Остальное будет уже в наших руках.

— Что же вы намерены делать?

— Мы проведем ночь в вашей комнате и постараемся узнать причину того шума, который так беспокоил вас.

— Мне кажется, м-р Холмс, что вы уже составили себе ясное представление об этом деле, — сказала мисс Стонер, положив руку на рукав моего друга.

— Может быть.

— Прошу вас, сжальтесь надо мной и скажите мне, что было причиной смерти моей сестры?

— Мне хотелось бы иметь более определенные указания, прежде чем сообщить вам это.

— Скажите мне по крайней мере, верно ли мое предположение, что она умерла просто от испуга?

— Нет, я не думаю. Тут вероятно были более существенные причины. Теперь же, мисс Стонер, мы должны покинуть вас. Если доктор Ройлот вернется домой и застанет нас, — поездка наша сюда окажется совершенно бесполезной. Прощайте, и не бойтесь; если вы сделаете все, о чем я просил вас, — вы можете быть уверены, что мы скоро устраним всякую опасность, грозящую вам.

Мы с Шерлоком Холмсом без затруднения наняли себе комнату в деревенской гостинице «Корона». Она находилась в верхнем этаже, и нам из окна видны были ворота и обитаемый флигель дома Сток-Моран. Когда начало смеркаться, мы видели, как доктор Граймсби Ройлот проехал мимо нас. Громадная фигура его казалась еще больше в сравнении с мальчиком, сидевшим рядом с ним и правившим лошадью. Мальчик замешкался, отворяя тяжелые железные ворота, и мы слышали сердитый голос доктора, бранившего его, и видели, как он гневно грозил ему кулаком. Тележка поехала дальше, и несколько минут спустя блеснул свет между деревьями, когда зажгли лампу в одной из гостиных дома.

— Знаете что, Уатсон, — сказал мне Холмс, сидя со мной в густевших сумерках комнаты. — Мне немножко совестно брать вас туда с собой. Тут есть положительная опасность.

— Могу я быть полезен вам.

— Ваше присутствие может быть мне большой помощью.

— В таком случае я, разумеется, пойду с вами.

— Я очень благодарен вам.

— Вы говорите об опасности; значит, в этих комнатах вы видели что-нибудь такое, чего я не видел.

— Нет, но мне кажется, что я сделал несколько выводов из того, что и вы видели вместе со мной.

— Я ничего особенного не видел, кроме звоночного шнурка, и должен признаться, что не понимаю, к чему он повешен там.

— Вы видели позже и вентилятор.

— Да, но я не вижу ничего необыкновенного в том, что сделано маленькое отверстие между двумя комнатами. Оно так мало, что даже и крыса не пролезет в него.

— Еще до приезда моего в Сток-Моран, я уже знал, что мы найдем вентилятор в этой комнате.

— Что вы, Холмс?

— Да, знал. Помните, как она рассказывала нам, что сестру ее беспокоил дым сигар доктора Ройлота? Это очевидно указывало на то, что было какое-то сообщение между обеими комнатами. Отверстие могло быть только очень небольшое, а то его непременно заметили бы при обыске комнаты; из этого я заключил, что это вентилятор.

— Но что же в этом особенного?

— Согласитесь однако, что тут несколько странное сочетание обстоятельств. Делают вентилятор, навешивают шнурок, — и девушка, спящая в кровати, внезапно умирает. Разве это не поражает вас?

— Я никакой связи в этом не вижу.

— Вы ничего не заметили особенного в этой кровати?

— Нет.

— Она приделана к полу. Вы прежде когда-нибудь видели, чтобы кровати накрепко прибивали к полу?

— Не помню.

— Кровать эту нельзя было сдвинуть с места; она всегда должна была оставаться в том же положении относительно вентилятора и веревки, — мы можем назвать ее так, потому что она по-видимому никогда и не предназначалась для звонка.

— Холмс, — вскрикнул я. — Теперь я начинаю смутно понимать, на что вы намекаете. Мы только что успеем предупредить самое хитрое и страшное преступление.

— Да, и хитрое, и страшное. Когда доктор — злодей, он всегда бывает самым ужасным преступником. У него есть и смелость, и знание. Пальмер и Притчард[3] были первоклассными учеными; а этот, кажется, еще замечательнее их. Нам с вами, Уатсон, надеюсь, однако, удастся перехитрить его. Кто знает, какие ужасы предстоят нам в эту ночь! Выкурим пока еще трубочку в покое и поговорим о чем-нибудь другом, — повеселее этого!

Около девяти часов свет между деревьями исчез, и старинный дом погрузился в полный мрак. Медленно прошли еще два часа; ровно в одиннадцать вдруг засветился яркий огонек в одном окне флигеля.

— Вот наш сигнал, — вскрикнул Холмс, вскакивая со стула. — Он горит в среднем окне.

Выходя, он сказал несколько слов хозяину гостиницы, объяснив ему, что мы отправляемся к знакомому и, может быть, проведем ночь у него. Минуту спустя мы были на железной дороге, где холодный ветер дул нам в лицо, и спешили по направлению желтоватого света, горевшего в ночном мраке и указывавшего нам путь к месту темного дела.

Нам не трудно было войти в сад. В каменной ограде старого парка было много не починенных проломов. Пробираясь между деревьями, мы дошли до луга, перешли его и собирались уже влезть в открытое окно, как вдруг из группы лавровых кустов выскочило что-то, похожее на отвратительного кривляющегося ребенка. Существо это бросилось на траву, кувыркаясь и выворачивая члены, и торопливым шагом скрылось в темноте.

— Боже мой! — прошептал я.

— Вы видели?

Холмс на мгновение тоже испугался. Пальцы его, как щипцы, стиснули мою руку. Потом он тихонько засмеялся.

— Вот приятное общество! — пробормотал он. — Это павиан.

Я совсем было забыл про своеобразных любимцев доктора. Здесь водилась и чита; она каждую минуту могла прыгнуть нам на плечи. Я, признаться, почувствовал некоторое облегчение, когда, по примеру Холмса, сняв башмаки, очутился в комнате. Спутник мой бесшумно закрыл ставни, переставил лампу на стол и огляделся в комнате. Все было совершенно в том же положении, как и днем. Подкравшись ко мне и согнув руку трубой, он шепнул мне в ухо так тихо, что я едва мог расслышать слова:

— Малейший звук расстроит все.

Я кивнул головой в знак того, что понял.

— Нам надо потушить лампу; а то он увидит свет в вентилятор.

Я опять кивнул.

— Не засыпайте, жизнь ваша зависит от этого. Приготовьте на всякий случай пистолет, может быть, он понадобится. Я сяду на кровать, а вы на этот стул.

Я вынул револьвер и положил его на угол стола.

Холмс захватил с собой длинную тонкую трость, которую он положил около себя на постель. Рядом с ней он поставил коробочку спичек и маленький огарок свечки. Потом он потушил лампу, и мы очутились в полной темноте.

Забуду ли я когда-нибудь эти страшные часы бдения во мраке! В отдалении слышался густой звон церковных часов, бивших каждую четверть часа. Какими невыносимо долгими казались мне эти четверти часа! Пробило двенадцать, потом час, два и три; а мы все сидели и ждали, что будет.

Вдруг, в направлении вентилятора, блеснул свет и сейчас же исчез, но вслед за ним стал распространяться запах горевшего керосина и разогретого металла. Кто-то в соседней комнате, очевидно, зажег глухой фонарь. Я услышал тихий звук движения, и потом все опять затихло, только запах все усиливался. С полчаса я просидел, напрягая слух. Тут вдруг мне послышался новый звук. очень тихое шипение как бы тонкой струйки пара, равномерно выходившей из маленького котелка. В то самое мгновение, как раздался этот звук, Холмс вскочил с постели, поспешно зажег спичку и бросился изо всех сил бить тростью по висевшему на стене звоночному шнурку.

— Видите, Уатсон, — кричал он, — видите?

Но я ничего не видел. В ту минуту, как Холмс зажег огонь, я ясно услышал негромкий свист, но внезапный свет ослепил мои усталые глаза и отнял у меня всякую возможность разглядеть то, на что друг мой набросился с такой яростью. Я видел только, что лицо его было смертельно бледно и выражало ужас и отвращение.

Он перестал колотить веревку и смотрел теперь вверх на вентилятор. Тут вдруг в ночной тишине поднялся самый страшный крик, который я когда-либо слышал. Он становился все громче и громче; в этом хриплом звуке слышались боль, ужас, гнев, соединенные вместе в один отчаянный человеческий вопль. Говорят, что в деревне и даже еще дальше, в доме пастора, крик этот разбудил спавших жителей. Мы как будто окаменели от ужаса, я смотрел на Холмса, а он на меня, пока последнее эхо этого звука опять не замолкло в ночной тишине.

— Что это может быть? — спросил я, задыхаясь.

— Это значит, что все кончено, — отвечал Холмс. — Может быть, и к лучшему. Возьмите ваш пистолет, мы войдем в комнату доктора Ройлота.

Он зажег лампу и со строгим выражением лица повел меня по коридору. Постучавшись в дверь два раза и не получив ответа, он повернул ручку и вошел, я следовал за ним, держа в руке пистолет со взведенным курком.

Нам представилось странное зрелище. На столе стоял полуоткрытый глухой фонарь, и яркий свет падал из него на железный шкап, дверца которого была отворена. У стола, на деревянном стуле, сидел доктор Ройлот, одетый в длинный серый халат, из-под которого виднелись его босые ноги, всунутые в турецкие туфли без каблуков. На коленях его лежала та самая короткая плетка, которую мы видели в его комнате днем. Подбородок его был поднят кверху, и неподвижный, ужасный взгляд широко раскрытых глаз устремлен в угол потолка. Вокруг его головы была обернута какая-то странная желтая лента, покрытая темными пятнами, и, казалось, плотно облегала ее. Когда мы вошли, он не обернулся и не двинулся.

— Вот она лента! Пестрая лента! — прошептал Холмс.

Я сделал шаг вперед. В ту же минуту странный головной убор его зашевелился, и из-за волос его поднялась плоская, угловатая головка и надутая шее ядовитой змеи.

— Это болотная ехидна! — воскликнул Холмс. — Самая опасная змея Индии. Он умер через десять секунд после укуса. Вот как зло наказывает злодея, и как он попадает в яму, вырытую им для другого! Бросим это отвратительное существо опять в его жилище, а потом отвезем мисс Стонер в более надежное место и уведомим местную полицию о том, что случилось.

Говоря это, он быстрым движением схватил плетку с колен мертвого, накинув петлю на голову змеи, стащил ее с ее ужасного места, и, держа руку далеко от себя, кинул ее в железный шкап, который тотчас же запер за ней.

Вот достоверные факты, касающиеся смерти доктора Граймсби Ройлота из Сток-Морана. Нет надобности еще удлинять этот без того уже длинный рассказ подробным описанием того, как мы сообщили грустное известие испуганной девушке, как отправили ее с утренним поездом к ее тетке в Хэрро, и как полиция, после долгого и сложного следствия, пришла к тому заключению, что доктора постигла смерть во время опасной игры с прирученной змеей. Все, что мне хотелось еще узнать об этом деле, Шерлок Холмс объяснил мне на следующий день, когда мы ехали домой.

— Сперва, — говорил он, — я составил себе совершенно ошибочное понятие об этом деле, что доказывает, мой милый Уатсон, как опасно выводить заключения из недостаточных указаний. Присутствие цыган и слово «лента», которым бедная умершая девушка хотела вероятно объяснить то, что поразило ее глаза, когда она зажгла спичку, навели меня на совершенно ложный след. В свое извинение я могу только сказать, что немедленно отказался от своего предположения, когда мне стало ясно, что никакая опасность не могла постичь жильца этой комнаты ни в дверь, ни в окно. Внимание мое, как я уже говорил вам, прежде всего привлек вентилятор и звоночный шнурок, висевший у постели. Открытие, что это немой звонок и что кровать прикреплена к полу, сейчас же внушило мне подозрение, что веревка служила проводником для чего-то, что могло пролезть в вентилятор и достать до постели. Тут я подумал о змее, и, приняв в соображение, что доктору присылали разных животных из Индии, я понял, что попал на настоящий след. Мысль употребить такой яд, который нельзя было бы открыть никаким химическим опытом, именно могла прийти в голову умному, злому человеку, знающему восточные уловки. Быстрота, с которой действует такой яд, была с его точки зрения тоже большим преимуществом. Судебному следователю надо было бы иметь очень зоркие глаза, чтобы рассмотреть на теле умершей две темные точки, следы ядовитых зубов. Тут я вспомнил и свист. Ему необходимо надо было как-нибудь вернуть назад змею, прежде чем утренний свет обнаружит ее глазам жертвы. Он приучил ее, вероятно, с помощью молока, которое мы видели, возвращаться на его свист. Он, очевидно, всовывал ее в вентилятор в тот час ночи, который казался ему самым удобным, уверенный, что она сползет вниз по веревке в постель. Конечно, она могла ужалить или не ужалить девушку, предположим даже, что в продолжение целой недели мисс Стонер избегнула бы укуса, однако рано или поздно она непременно должна была сделаться жертвой его. Я пришел к этим заключениям еще прежде, чем вошел в его комнату. Осмотрев его стул, я увидел, что он имел привычку становиться на него ногами, что, разумеется, было нужно ему, чтобы достать до вентилятора. Вид железного шкапа, блюдечка с молоком, петли в плетке окончательно рассеяли все сомнения. Металлический звук, который слышала мисс Стонер, очевидно, был причинен поспешно захлопнутой дверцей шкапа за ужасной жилицей его. Решив все это про себя, вы знаете, что я сделал, чтобы проверить свои предположения. Услышав шипение змеи, что без сомнения и вы слышали, я сейчас же засветил огонь и напал на нее.

— И этим заставили ее вернуться назад в вентилятор.

— Да, и кроме того причинил ее нападение на ее господина в другой комнате. Несколько ударов моей трости попали в нее, раздражили ее змеиный гнев, и она напала на первого человека, которого увидала. Я, конечно, косвенно виноват в смерти доктора Граймсби Ройлота, но не могу сказать, что это сознание очень тяготит мою совесть.

Примечания

1

Чита — большая дикая кошка, похожая на леопарда.

2

Скотлэнд-Ярд — сыскная полиция в Лондоне.

3

Пальмер и Притчард — два известных английских преступника.

Content

Пестрая лента
Из приключений Шерлока Холмса
А. Конан-Дойля

Примечания