Неизвестно

Еленевский Мытари и фарисеи

НИКОЛАЙ ЕЛЕНЕВСКИЙ

Мытари и фарисеи

Роман

У входа в здание штаба, рядом с огромной жестяной урной для мусора, в специальной рамке под туго натянутой леской висело объявление. Написанное размашисто, красной краской начальником полкового клуба гвардии капитаном Ерохиным, оно сообщало: «Сегодня состоится офицерское собрание в поддержку политики, проводимой Президентом СССР Михаилом Сергеевичем Горбачевым.

Докладчик генерал-майор Б. П. Иванников.

Явка обязательна. Начало в 19.00».

Бумажный уголок вылез из-под пружинистой лески и хлопал на легком утреннем ветру: то ли радовался тому, что освободился, то ли стремился закрыться от поднявшегося над горами солнца.

Начальник продовольственной службы гвардии майор Пухляк, никогда не питавший особой симпатии к подобным мероприятиям, которых в последнее время было пруд пруди, взглянул в мою сторону, иронично хмыкнул:

— Опять уши трубочкой. Да сколько можно! У меня квартальный отчет на носу, а у них лапша, как нам будет хорошо и весело жить в связи с завершением очередного этапа перестройки. Поддержим всенародно любимого президента. Бред, да и только. Николай Никитич, а этот генерал, откуда он, что-то раньше я такой фамилии в штабе округа не слышал?

Мне оставалось пожать плечами. В последнее время то генерал депутатом становился, то депутат генералом, вот и разберись, чья фамилия и кто за ней стоит. В маленькой беседке, когда-то выкрашенной в ярко-зеленый цвет, а теперь облупившейся, группа офицеров, прежде чем разойтись по кабинетам, не спеша затягивалась полученными в счет пайка сигаретами и обсуждала судьбу родного гвардейского вертолетного полка. Последние новости в большинстве своем состояли из слухов, а каждая последующая новость рождала этих слухов еще больше.

— На собрании о чем речь будет, опять «ля-ля, бу-бу».

— Да вот Пухляк чего-нибудь скажет. Пухляк, ты чего расстроился, тебя же начальник политотдела записал выступающим, вот и пройдешься своим логическим мышлением по всем шероховатостям, — в беседке рассмеялись.

Пухляк, не уловив иронии, взвился как ужаленный:

— Как записал? Я своего согласия на трибуну не давал!

— Ха, тебя спрашивали. Прошлый раз от штаба выступал Исламбеков...

— Да нет, Исламбеков от первой эскадрильи, от штаба майор Пушкарев. Теперь твоя очередь, гвардии майор котлет и консервов.

— Да ну вас, — Пухляк обиженно махнул рукой. — Скажи, Никитич, ну зачем мне все это? Разве у нас мало таких, кому трибуна как жена родная.

— Чем ближе, тем теплее, — донеслось из беседки.

Мне оставалось его тем утешить, что генералы перед отлетом не особенно любят много говорить, следовательно, собрание пройдет по усеченному формату.

— По какому формату ни пройдет, говорить же что-то придется, а так не хочется, народ уже плюется от этой болтовни.

— Вот и скажи об этом!

— Придет время и скажу. Здесь один знакомый шепнул, что вскоре партию из армии погонят, и политотделы вместе с ней. Чувствую, заварушка будет, пожалуй, круче афганской.

— Чудак, нашел с чем сравнивать. Если что и будет, так в порядке реформирования. Без реформы страна армию потеряет. Это однозначно. Афганистан показал, что в этом плане нам есть о чем подумать.

Пухляк улыбнулся:

— Теперь «думалки» в другом направлении работают. Мы еще в академии об этом спорили, между собой, втихую, а теперь можно и гласно, что однопартийная система себя изжила. В Москве так многие считают. Уж если там кому в голову мысль вскочила, так обратно ее не вышибешь. Так что будем готовиться сдавать партбилеты.

— Сдавать или нет, время покажет.

— Это в вас член парткомиссии говорит, а в душе боевого офицера полное со мной согласие.

— Откуда ты знаешь, что в моей душе?

— У вас на лице, как на этой бумаге, — и он кивнул в сторону объявления, — как считаете, пойдет народ?

В прошлый раз офицеров заманили в клуб тем, что Ерохин где-то достал аудиокассеты с фильмом «Однажды в Америке». Зал набился битком. Даже пришли офицеры с танкистскими эмблемами. Клубный телевизор пришлось подвешивать к потолку.

Вскоре позвонили из штаба округа, сказали, что собрание надо начать на два часа раньше. Причину объяснять не стали. Она прояснилась, когда начальник политического отдела подполковник Дубяйко по своим каналам узнал, что после собрания генерал Иванников сразу улетал в Москву.

Командир полка подполковник Гаврилов схватился за голову, вызвал к себе начальника штаба подполковника Громова, и вдвоем начали срочно обзванивать командиров эскадрилий. В моем кабинете также раздался телефонный звонок:

— Лунянин, давай сюда и захвати с собой всех кого можно!

— А кого можно?

— Да не ёрничай ты, я же сказал всех. Приказано собрание на два часа раньше начать.

— А с чего бы это? У меня все оповещены, что на девятнадцать, как теперь их собирать? Если солдат для массовки, на задние ряды?

На том конце телефона послышалось громкое чертыхание, переросшее в мат, что Гаврилов позволял себе в разговорах со мной крайне редко.

— Какие такие солдаты! Собрание офицерское!

— Так общее сделай, ты же командир полка! Или не командир?

— Какое общее, в политуправу уже пошло, что офицерское. Дубяйко на ушах стоит! Поэтому собирай всех! Это не просьба, это приказ! Ясно?!

— Вполне!

— Вот и выполняй, а я посмотрю, сколько человек из твоей эскадрильи будет.

Полковая суета по поводу собрания быстренько превратилась в полковую беготню. А в итоге собрание перенесли на полчаса позже, потому что в клубе пропало электричество, не работали кондиционеры, молчал микрофон. Пока переносили, молодой генерал Иванников, чтобы не терять времени, попросил собрать в политотдел партийных и комсомольских активистов для личной беседы. Собрали всех, кто попался под руку.

Пока генерал популярно излагал активистам задачи, стоящие перед полком в плане политико-воспитательной работы, политотдельцы вместе с дежурным по части начали искать капитана Ерохина. Подполковник Дубяйко грозился сорвать с Ерохина не только погоны.

— Найдите мне этого разгильдяя! Немедленно! Я оторву ему все, что можно оторвать! Сколько раз говорил, надо убирать его из полка, так нет, Гаврилов уперся: боевой офицер, по ранению летать не может, а так родине еще послужит. Где послужит? Кем послужит? А надо было под зад ногой, чтобы крылья обрел и улетел подальше. Жалельщиков развелось, — он начал материться, — вот и дожа- лелись. За срыв такого собрания, знаете, что бывает?

Подполковник Громов ухмылялся, другие офицеры штаба сочувствующе качали головой. Начальника полиотдела хотя и недолюбливали, но перечить никогда не перечили, дабы не нарваться на неприятность.

Дубяйко постоянно восседал в своем кабинете, дверь в дверь рядом с командирским, встречал каждого входящего с пренебрежительной улыбкой на тонких нервных губах. Был он из молодых, растущих офицеров и давал понять окружающим, что значит быть в такой должности. В полк он попал ко времени, когда мы уже оставляли Кандагар. Месяц какой-то зацепил того, чего нам оказалось с лихвой, но и этого месяца ему хватило, чтобы украсить грудь медалью «За боевые заслуги» и звание подполковника получить досрочно. Офицеры тогда косились на Гаврилова, но он лишь разводил руками, дескать, от меня здесь ничего не зависело. Ушлый Пухляк узнал, что в женах у Дубяйко родственница одного из заместителей командующего Московским военным округом: «Теперь ясно, какие ветры дуют, оранжерейный, из дикорастущих так бы не взлетел», — усмехались те, кто медаль добывал потом и кровью.

А здесь еще в составленном плане работы Ерохин возьми да и сделай перенос фамилии вопреки всем правилам грамматики: «Дуб-яйко», и принес на утверждение. Дубяйко вначале размашисто вывел подпись, а когда прочел, вскипел:

— Капитан, это что такое? — он тряс стопкой листов перед лицом Ерохина. — Что-о, тебя спрашиваю?!

— Ваша фамилия, товарищ подполковник.

— Капитан, я тебе такую фамилию покажу, что ты у меня всех своих предков вспомнишь, — он разорвал план и бросил в мусорную корзину. — Переделать!

Об этом с легкой руки того же Ерохина стало известно в штабе. В эскадрилье офицеры, увидев начальника клуба, подтрунивали: «Ероха, как твои «дуб» с «яйко» поживают? Смотри не разбей, дуб покрепче будет».

Дубяйко был годами младше капитана. Но Ерохину с его средним училищем да детдомовским воспитанием на особое продвижение по службе претендовать и не приходилось. Разве что перед увольнением в запас, до которого оставалось менее года, мог получить звание майора. Поначалу он на это надеялся, даже думал, что станет им куда раньше еще там, в Кандагаре. И стал бы, окажись на месте Дубяйко иной офицер. Гаврилов же долго уговаривал нового начальника политотдела подписать представление, но тот уперся:

— Родина офицерскими званиями не швыряется, и мой долг коммуниста свидетельствовать об этом. Я даже не знаю, по какому праву он еще в партии.

Капитан Ерохин, опрокинув стакан разведенного кока-колой спирта, сказал:

— И «дуб» гнилой, и «яйко» протухшее.

Нашлись доброхоты, которые донесли об этом начальнику политотдела, тот возненавидел своего подчиненного лютой ненавистью.

Ерохина нашли на чирчикском базаре, где он утолял жажду кумысом и был немного захмелевшим от этого благородного, не значившегося ни в каком реестре алкогольных изделий напитка.

Увидев секретаря парткомиссии майора Сорокина, он радостно воскликнул:

— Давайте-ка сюда, Петрович! И как там в песне народной поется: «Не кочегары мы, не плотники, и сожалений горьких нет, а мы партийные работники, и с высоты вам шлем привет!» Садись, угощаю! До чего хорош кумыс. Помнится, ты уважал этот напиток.

— Послушай, Ерохин, тебя весь полк ищет! — вскипел Сорокин, которому порядком надоело мотаться в жарком чреве уазика по чирчикским забегаловкам. — Ты знаешь, что собрание перенесено?!

— Полк, это хорошо, выходит, я полку еще необходим, — добродушно ухмыльнулся Ерохин.

— Какое там хорошо, — Сорокин суетливо забегал туда-сюда перед столом под длинным, отбрасывавшим неглубокую тень парусиновым навесом. На другом конце стола продавец ловко раскачивал бурдюк с кумысом, не позволяя застаиваться и нагреваться, натренированно, даже с видимым шиком наливал полные косушки, при этом ни капли не проливалось на стол, и косушки мигом разбирались посетителями. — Ну-ка, быстрее в машину!

— Не будем спешить, сколько на твоих кремлевских?

— Да нисколько! Кондиционеры не работают, микрофон молчит. Ерохин, ты знаешь, что уже сорвал собрание?

— Конечно знаю, — Ерохин осушил косушку. — Эх, до чего хорош напиток, холодненький, а за душу берет. Только дурак не может знать, какая судьба ему уготована, дорогой мой Иван Петрович. Полчаса туда, полчаса сюда, разве для генералов это время. Это для нас с тобой время. Забыл, значит, как я тебя на том проклятом склоне спасал? Ты знал, что мы выживем? Нет! А я знал! Еще как знал, даже будь иначе, все равно бы полетел. Э-эх, к черту все! Я и сейчас знаю, как в той песне поется: «Капитан, никогда ты не станешь майором!» Вот так вот.

Подъехав к клубу, Сорокин быстренько провел Ерохина через тыльную дверь по узкому темному коридору в комнатку за сценой и приказал:

— Сиди и не высовывайся, а я постараюсь все уладить с Дубяйко.

Электрики уже выяснили причину отключения электричества. Оказалось, что сгорела соединительная муфта на кабеле подачи питания, и в этом никакой вины Ерохина не было. Муфту быстренько заменили. Сержант включил рубильник, загудели кондиционеры, зажглись люстры, засвистел микрофон, ожидавшие генерала офицеры стали занимать места подальше от сцены. На ней для президиума возвышались столы, накрытые тяжелыми красными скатертями, сшитыми женой Ерохина Натальей из отслужившего сценического бархатного занавеса, за что капитан выслушал похвалу от Гаврилова, правда, с добавлением: «Да не тебе, а жене твоей». — «Так ведь вы сами сказали списать и пустить на тряпки, а я вот.» — «Лады, и тебе спасибо».

Как я и предполагал, все пошло тем чередом, который давно устоялся для такого рода мероприятий. Радовало, что генерал Иванников постоянно посматривал на часы. Он снял их с руки и положил перед собой на трибуну. Каждую фразу начинал с чеканного, словно отлитого из металла призыва:

— Товарищи офицеры!

Дальше следовали пропущенные через генеральскую душу слова генерального секретаря компартии товарища Горбачева о том, что обратного пути у нас нет, что только перестройка позволит нам подняться к тем высотам социального благополучия, на которые нацеливает народ наша родная коммунистическая партия.

— Горбачев — наш президент! — Иванников снова громко повторил: — Горбачев — наш президент.

Первые ряды как по команде встали и начали дружно аплодировать и скандировать: «Горбачев — наш президент!» Их поддержали. Довольный Иванников аплодировал вместе со всеми.

— Партия была, есть и будет той силой, которая способна сцементировать наши ряды в единый монолит для претворения в жизнь всех намеченных планов. — Генерал потихоньку входил в ораторский транс.

Каждые новые аплодисменты, инициаторами которых были сидевшие в первом ряду партийные активисты, еще больше подхлестывали генерала. «Да, все как на автопилоте», — шепнул мне Парамыгин. Сколько бы это продолжалось, не выйди на сцену капитан Ерохин, никто не знал, видимо, до самой посадки генерала в самолет. В руках у Ерохина были графин с водой и стакан. Увидев Ерохина, генерал дружески улыбнулся, отодвинулся чуть в сторону, разрешая установить графин на трибуне в подобающем месте. Парамыгин вдруг нервно оглянулся, зябко потер широкие крепкие ладони: «Эх-ма, откуда его черт принес?! Да, пока- тилася торба с великого горба... »

Я даже не понял, к чему все это было сказано.

Ерохин графин со стаканом почему-то не ставил, а стоял с ними перед трибуной, слегка пошатываясь, казалось, что он и вовсе раскланивался перед генералом.

— Извините, товарищ генерал, извините. Сейчас, один момент, — он попытался налить воды в стакан, но вода упрямо текла мимо, ему на брюки, на пол.

— Да вы не волнуйтесь, товарищ капитан, не волнуйтесь, — Иванников снова улыбнулся офицеру, — ну, вот видите, все в порядке, ставьте, ставьте.

Ерохин поставил графин, а стакан попытался пододвинуть ближе к генералу. Зал замер, наблюдая за всем происходящим. На лбу у подполковника Гаврилова выступила испарина, и он машинально промокал ее белоснежным носовым платком. Дубяйко уперся взглядом в список выступающих, как будто гипнотизировал, у Громова под кожей забегали желваки, но он сохранял каменное выражение.

В зале заволновались. Это подспудно передалось и генералу, искоса наблюдавшему за сидевшими и за Ерохиным:

— Все, все, вы свободны, капитан, идите! — влетело к нам через микрофон. Но наполненный до края граненый стакан вдруг не послушался подрагивавшей капитанской руки, опрокинулся, и зал охнул. Гаврилов схватился за голову, а Дубяйко даже привстал, еще не осознавая до конца, что происходило. Ерохин же, конфузливо извиняясь, ухватился за трибуну, пытаясь рассмотреть, куда попала вода. Только Громов походил на каменного идола.

— Прямо невезение какое-то, товарищ генерал, вы извините, совсем нечаянно. вот, по жизни прямо невезение, — совсем по-детски бубнил Ерохин.

Генерал хмуро зажевал губами, покачал головой так, словно вколачивал в желто-лаковую доску невидимым молотком невидимый гвоздь.

К трибуне уже торопился перепуганный Сорокин.

***

Плакат упрямо свешивался на одну сторону, и я начал в очередной раз его поправлять, когда в дверь учебного класса постучали:

— Товарищ гвардии подполковник, вас срочно вызывает к себе начальник политотдела! — раскрасневшийся от бега посыльный держал ладонь у краешка панамы, на которой сидела перекошенная набок красная звездочка с отбитой эмалью.

— Цель вызова?

— Не могу знать, товарищ гвардии подполковник!

— Не могу знать, не могу знать, а прешь, как танк! — мне не хотелось прерывать только что начатое занятие с молодыми летчиками о пикировании вертолета для точного бомбометания. Еще в Кандагаре опробовал этот метод, разработал его для боевого применения.

— Сообщите дежурному, что вызов получен, я скоро буду. Понятно?

— Так точно, товарищ гвардии подполковник! — солдат лихо повернулся, в окно было видно, как опять бегом заторопился к зданию штаба, до которого от учебного корпуса было с километр.

Дубяйко никогда просто так не вызывал, у него все было срочно. Это срочно могло растягиваться на целые часы по составлению различных планов, проведению собраний. Я подумал, что занятие завершить успею, ведь в конце месяца желательно отработать тему в ходе практических полетов в зону. Но минут через пятнадцать снова прибежал изрядно взмокший посыльный, запыхавшись, поднес руку к панаме:

— Товарищ гвардии подполковник!..

— Я же сказал, вызов получен.

Солдат взмолился:

— Товарищ гвардии подполковник, дежурный сказал, что только вас ожидают!

— Передай дежурному, что вызов получен! — я почувствовал, что еще мгновение, и сорвусь. Лейтенанты переглядывались и улыбались.

Не успел солдат закрыть дверь, как в класс вскочил капитан с красной повязкой на рукаве:

— Товарищ подполковник!..

Среди лейтенантов прокатился смешок. Мне и самому стало смешно:

— Что там стряслось, что? — я хлопнул указкой по плакату, который слетел со стойки и плавно приземлился на пол, но взял себя в руки. — Штаб горит?

— Командир сказал, что это приказ!

— Иди и доложи, что.

— Товарищ подполковник, Гаврилов сказал без вас не приходить!

В просторном кабинете начальника политотдела Ерохин сидел отдельно, жался в самом уголке и совсем не был похож на того отчаянно смелого офице- ра-красавца, которому в Афганистане так благоволила удача. Только теперь я заметил, как сильно изменился внешне: обрюзгший, в мятой рубахе, он легонько гладил верх фуражки, которую почему-то держал в руках, словно этим поглаживанием себя успокаивал. Мне стало понятно, почему Дубяйко так захотелось, чтобы и я участвовал в этом заседании.

Члены партийной комиссии, сидевшие за длинным столом, похожим на биллиардный, старались не смотреть на Ерохина. Они вообще старались никуда не смотреть. Даже один на одного. По зеленому сукну лениво ползала толстая муха, постоянная жительница местного базара, случайно попавшая в кабинет с чужими запахами и непривычным для нее холодком. Начальник ТЭЧ полка майор Парамыгин пытался пстрыкнуть по ней пальцем, она мгновенно улетала. Полетав, возвращалась, снова садилась напротив Парамыгина, тщательно чистила передними лапками громадные глаза и чувствовала себя хозяйкой.

Дубяйко, наблюдая за усилиями Парамыгина, раздосадованно произнес:

— Парамыгин, столько окон открытых, так нет, надо сюда залететь, открой дверь, пусть убирается!

— Кто?! — очнулся Парамыгин.

— Муха, а кто же еще! Командира и начальника штаба не будет. Разговор проведем без них.

— А может, прихлопнем, вон сколько нас!

— Не дури, кому сказано, открой дверь! — Но муха упрямо не хотела вылетать.

В политотделе сразу после отъезда Иванникова прошло собрание. На нем политотдельцы рассмотрели персональное дело коммуниста Ерохина и единогласно исключили из партийных рядов.

О том, как принимались решения в политотделе, мне было хорошо известно.

— У нас есть все основания поддержать решение собрания. Вчера мы пережили позор, позор, которого полк еще не знал. — Дубяйко постучал кончиками пальцев по красной папке. — В принципе, я ожидал, что именно этим все и окончится. Но кто меня слушал? Кто?! Выйти пьяным на сцену, и когда? Когда наступает исторический момент в жизни нашего огромного государства! Мы с вами единогласно приняли обращение к Центральному Комитету. Еще раз говорю, позор, и таким офицерам, как этот, — он красноречиво указал на Ерохина, — не место в наших рядах.

Заметив мою улыбку, Дубяйко уперся взглядом:

— Неужели кое-кто из членов партийной комиссии считает иначе? — Он раздраженно забарабанил по красной папке, и муха восприняла это как сигнал для более тщательного обследования кабинета. Начала описывать круги вдоль стен, увешанных портретами Ленина, Маркса и Энгельса, поочередно присаживаясь на каждом. — Считаю, коммунисты политотдела поступили верно. Вы это прекрасно понимаете и без меня. Так вот, по данному вопросу я хочу персонально знать позицию каждого.

Все понимали, что исключение из партии в последующем означало для Ерохина и увольнение из Вооруженных Сил, поэтому слушали Дубяйко без особого энтузиазма.

— Майор Сорокин, ваше мнение?

Сорокин вздохнул и пожал плечами.

— Да чего вы завздыхали, Иван Петрович, у нас с вами по Ерохину неоднократно был разговор, и вы соглашались, а теперь что? — И Дубяйко раздраженно выкрикнул: — Вы посмотрите на него, разве это офицер? Это наш позор!

Ерохин перестал поглаживать фуражку, замер, затем начал отстукивать по лакированному козырьку барабанную дробь.

— Вот, вот, он и здесь цирк устраивает! Это из-за таких наша партия теряет авторитет, это. — Дубяйко даже привстал из кресла, — а такие, как ты, Сорокин, этому потворствуют!

Сорокин опять пожал плечами.

— А подполковник Лунянин как думает? Николай Никитич, он ведь начинал свою службу в первой эскадрилье? — вдруг учтиво произнес Дубяйко, и его учтивость вместо привычной нахрапистости мне не понравилась. Повеяло фальшью, неестественностью. Офицеры знали наши натянутые отношения, а здесь он вдруг назвал меня по имени-отчеству.

— Да, мы начинали вместе, еще лейтенантами, — я посмотрел начальнику политотдела в глаза, и он сразу отвел взгляд.

— И что?

— Хороший офицер, орденоносец.

— Как же этот орденоносец умудрился так гвардию опозорить?

— За всю гвардию говорить не надо. В ней тоже всякого по нынешним временам хватает. А если по правде, ничего страшного в том, что произошло, не вижу. Ну, слегка освежил генерала. Вода ведь чистая, без дерьма и запаха.

— Вы, вы. ты, ты, подполковник, ты думай, что говоришь! — Дубяйко постучал себя по лбу. — При чем здесь дерьмо и запах! Да так можно договориться, знаешь, до чего?

Парамыгин ухмыльнулся, посмотрел на меня, покачал головой, пробормотал:

— Да, покатилася торба с великого горба... Фарисействуем, братцы, фарисействуем. Были такими, такими и останемся.

— Парамыгин, что у тебя, чем недоволен? — уставился на него Дубяйко.

Парамыгин оторвал взгляд от летавшей мухи:

— Из-за стакана воды ломать судьбу, не дороговато ли для нас?

— О каких «нас» мямлишь, я говорю о партии, о ее авторитете! — перешел на крик Дубяйко. — Кто еще такого мнения? Здесь не торги, здесь заседание партийной комиссии отдельного гвардейского вертолетного полка. Офицер пьяным вышел, пьяным, когда такое, — вскочил Дубяйко и покрутил пальцем, словно винтом, — такое мероприятие, в поддержку самого Горбачева. Что о нас подумают в Москве, если туда сигнал проскочит?

— Да, иногда стук быстрее доходит, чем звук, — ухмыльнулся Парамыгин,

— Москва она и есть Москва, уж выше некуда! Вот только официального заключения, что он пьяным был, у нас нет. Без него. Сами понимаете.

Разговор явно пошел не по тому руслу, на которое рассчитывал Дубяйко.

— Какое еще заключение, Парамыгин? Вы что, с ума посходили? Это что, партийная оценка? — Он навис над зеленым сукном, словно собрался вынести стол вместе с сидевшими за ним офицерами хоть куда-нибудь, но подальше от своего кабинета. — Партсобрание исключило! Единогласно! Вы что, коммунистам политотдела не доверяете?! С Луняниным, выходит, спелись.

Та-ак! А как считает подполковник Семенов?

Давно ходивший в замах начальника штаба вечно угрюмый и чем-то недовольный Семенов, уже видевший себя в новой должности после ухода Громова, развел руками:

— Почему же, коммунистам политотдела мы доверяем. Как не доверять!

— Ну вот, — облегченно вздохнул Дубяйко, считая, что дальше никаких казусов ожидать не придется и он быстренько доложит в политуправление и лично генералу Иванникову о том, что коммунисты полка из всего случившегося сделали верные выводы. Он уселся и привычно расправил плечи.

— Чего мы здесь разошлись, давайте послушаем Ерохина, — внес предложение Парамыгин.

— Чего его слушать, надо выносить вопрос на голосование. А, Сорокин? — Дубяйко хлопнул по красной папке ладонью.

Сорокин согласно кивнул головой. В кабинете наступила тишина. В стекло под мерное гудение кондиционера беззвучно билась одуревшая муха.

— Ерохин, подождите за дверью!

Вместе с вышедшим Ерохиным за дверь вылетела и муха, чем вызвала грустную улыбку у Парамыгина:

— Суждено уцелеть.

— И здесь не до шуточек, Парамыгин, речь идет о чести полка, о чести советской гвардии.

Дубяйко опять куда-то понесло. В Кандагаре он умудрился наломать дров, когда не дал справить свадьбу старшему лейтенанту Горупе и молоденькой медсестре из Кабульского госпиталя, доказывая всем и везде, что советские воины посланы руководством страны в Афганистан не для свадебных застолий. Медсестру срочно отправили по месту прежней работы, а Горупа сказал, что он этого никогда Дубяйко не простит. Пришлось и ему искать иное место службы.

— А может, детально поговорим о судьбе офицера, с которым мы прошли огонь, и воду, и медные трубы? — предложил я.

— Послушайте, Лунянин, вы со своими медными трубами обождете, а этот офицер должен был сам позаботиться о своей судьбе.

— У него же семья, дети.

— А что, у меня нет семьи, нет детей? У каждого из нас семьи! Вот пусть и объясняет своим, почему мы, его боевые товарищи, так поступили.

— Уже записался в боевые товарищи, — наклонился ко мне Парамыгин, — асфальтовый каток ему товарищ.

— Знаете, я против! Прав Парамыгин, нет у нас доказательств, что он был пьян. Надо провести расследование.

— Вы что, Лунянин, против партии?

— .против скоропалительного решения политотдела.

— Политотдел и партия — это одно целое. Сорокин, ставь на голосование! И учтите, Лунянин, ваша позиция мне непонятна и будет весьма неоднозначно воспринята там.

Где там, Дубяйко разъяснять не стал, взглянул на часы: через десять минут у него истекал срок, установленный политуправлением для доклада генералу Иванникову.

Я и Парамыгин голосовали против. К общему удивлению, подполковник Семенов оказался среди воздержавшихся. Когда-то на такой же парткомиссии мы спасали его от строгого партийного выговора: он развелся с женой, распутной бабенкой. Его Светуня после развода обобрала Семенова до нитки: что могла, распродала, а остальное загрузила в контейнеры и укатила в Ленинград. У Семенова не было детей, и это тогда смягчило его вину за то, что не сберег семью. Он же трясущимися руками тогда благодарил нас с Парамыгиным: «Спасибо, хлопцы, спасибо!» — «Так ведь все равно теперь в вечных замах ходить будешь», — говорили мы, имея в виду, что Семенов уже давно котировался на должность начальника штаба полка и мог бы занять ее. «Пусть в замах, но зато остался в армии».

Теперь же Дубяйко взглянул на Семенова, презрительно хмыкнул:

— Вы же сказали, что коммунисты политотдела поступили правильно, а не голосуете за эту правильность. Что-то у вас жизненные ориентиры скачут-прыга- ют. Или передумаете? Смотрите.

Семенов усердно тер непослушными ватными пальцами зеленое сукно и молчал.

***

— Николай, палатку будем брать или обойдемся и без нее? — жена упаковывала в багажник «зубила», так народ прозвал восьмую модель «Жигулей», сумки со снедью, водой, скатерть, запасную одежду, — я бы взяла, так, на крайний случай. Погода, она в горах непредсказуема.

— Исламбеков заверил, что они возьмут, — и я успокоил не в меру разошедшихся детей, с визгом носившихся вокруг машины в предвкушении субботней поездки на природу. Последние несколько суббот, в нарушение всех наших традиций, мы никуда не выезжали. Полк готовился к учениям, которые проводились по плану штаба округа, и Гаврилов весь изнервничался, извелся: «Лунянин, ты уж со своими не подкачай». Моей эскадрилье отводилась на учениях главная роль, и я просиживал в штабе сутками. Если мы отрабатывали свои задачи на «отлично», то Гаврилову подписывали представление на звание полковника. Предыдущий командир еще в Афганистане дослужился до папахи, и там полк на радостях гудел целую неделю. Пухляк говорил, что выпили месячный запас спирта. «Да он приукрашивает, чтобы списать побольше», — возражали офицеры, хотя весомых аргументов против Пухляка у них не находилось. Здесь никто на какое-то пиршество не рассчитывал, однако нам хотелось, чтобы Гаврилов стал полковником. Это был для него, как заверял сидя у меня на кухне сам Гаврилов, последний шанс. Ветры перемен больше срывали папахи с голов, чем водружали их.

На учениях мы отработали по высшему классу, сказалась афганская подготовка. Лысоватый крепыш генерал Плешков, заместитель командующего авиацией округа, долго хлопал Гаврилова по плечу, молодцевато выхаживал перед строем: «Вот это настоящая гвардия! Представление на полковника сегодня же отправим министру обороны!»

Вечером в штабе полка долго не гасли огни. Дольше всего светились окна кабинета Гаврилова. Жена мою радость восприняла весьма сдержанно:

— Ну, ему папаха, а тебе что? Вот разгонят полк, и останемся все у разбитого корыта. — Она Гаврилова недолюбливала, и каждый его приход к нам вызывал раздражение, которое она всячески пыталась скрыть.

— Ладно, не огорчайся. Твердо обещаю, что эту субботу полностью посвящаю тебе и детям...

Жена с сомнением покачала головой.

После вывода полка из Афганистана мне в штабе тыла округа вручили талончик на приобретение машины, что вызвало бурную радость в семье. Требуемые за нее восемь с половиной тысяч рублей жена копила все те годы, которые я воевал. Как она умудрилась это сделать, мне до сих пор неизвестно. Новая машина вызвала у знакомых узбеков небывалый интерес. Торговец с чирчикского рынка говорил, что хоть завтра мне привезут тройную цену. «Брат, послушай Ибрагима, продавай, не пожалеешь, купишь на родине квартиру, мебель и еще такую же машину». Но жена даже слышать не хотела, дети тоже были на ее стороне. «Машина, вот она, а остальное по воде вилами писано». Вскоре началась денежная реформа. Все пошло с павловского обмена сторублевок. В банках очереди, суматоха, крики, слезы. Узбеки считали, что во всем виноваты русские, и делали они это специально. Свыше пяти тысяч меняли без проблем, а дальше требовалась уйма разных документов о доходах. Не доверявший банкам и прятавший деньги по разным загашникам, состоятельный народ взвыл от отчаяния. Как говорили офицеры, у некоторых на руках имелись такие суммы, которые нам и не снились. Офицерам разрешалось обменивать без ограничений. Наиболее предприимчивые стали предлагать услуги по обмену местным жителям, забыв о том, что сведения по всем денежным операциям контролировались, передавались вышестоящему командованию. Несколько наиболее рьяных оказались на скамье подсудимых.

Ибрагим через жену, которая постоянно покупала у него мясо, попросил о встрече со мной: «Брат, надо обменять на новые пятьдесят штук. Обменяешь, десять твои». Когда я отказался, он огорченно покачал головой: «Такой большой командир, а такой, извини, пожалуйста, дурак. Я никого не убивал, не грабил, вот этими руками все заработано, вот этими. Это меня сейчас хотят ограбить, понимаешь, меня. Эх, командир, командир».

Когда у моего заместителя по политической части майора Исламбекова появился довольно приличный «Москвич», я понял, что Ибрагим все же деньги обменял. И это вызвало у меня хорошее настроение.

Теперь Исламбеков со своим семейством, превышающим по численности мое ровно вдвое, составлял мне и майору Парамыгину компанию по выходным дням. Он отменно знал здешние места и каждый раз предлагал показать все новые и новые красоты узбекской земли. На этот раз мы собрались побывать на Красном водопаде. Зная мою страсть к рыбалке, Исламбеков словно невзначай добавил:

— Николай Никитич, а оттуда рыбачить. за форелью махнем.

Теперь мы ожидали, когда подъедут Парамыгины и Исламбековы. Они почему-то задерживались. Первым появился Исламбеков, но без машины:

— Звоню вам на домашний, в трубке молчание. Думаю, точно уже на улице ожидаете.

— А что стряслось?

— Отойдем в сторонку, Николай Никитич, здесь такое дело. В общем, жуткое «чепе». — Он замолчал, затем выдохнул: — Ерохин повесился.

— Как повесился?

— На веревке.

— Ясно, что не на тросе, как, где? — мои вопросы были, наверное, еще глупее, чем его предыдущий ответ.

— Прямо на сцене в клубе. Сержант-киномеханик зашел, а он висит. Что делать?

— Гаврилову доложили?

— Он вместе с Дубяйко в Ташкенте. Там какой-то юбилей. Громову доложили, он за Гаврилова. В прокуратуру сообщили, в штаб округа.

— Ну, а в штаб-то зачем? Надо вначале во всем разобраться.

— Представитель прокуратуры уже на месте. Дежурный, бестолковый, с перепугу стал всюду названивать.

— Да, теперь начнется свистопляска. Эх, Ерохин, Ерохин, куда так поспешил? — И я махнул жене рукой: — Надюша, даю отбой. Выгружай все обратно!

— А что стряслось?

— Как тебе сказать. Одним словом, выгружай, а затем сходи к Ерохиной Наталье.

— Беда, что ли, какая? Как скажешь. — И она окликнула детей: — Андрюшка, Машенька, будем все заносить в квартиру. Так папа сказал! — Увидев, что дети готовы вот-вот разрыдаться, добавила: — У него в полку неприятности. Слово «в полку» детьми воспринималось безоговорочно.

***

Возле темного кирпичного здания клуба уже собирались офицеры. Суетился Сорокин, пытаясь с кем-нибудь поговорить. Подполковник Громов отдавал какие- то распоряжения.

— А, Лунянин, — он почему-то первым протянул мне руку, — нехорошо все как получилось, нехорошо, ведь офицер был не из последних. Думаю, в клубе надо прощание организовать. Парамыгин всем занимается.

— Он этим и в Кандагаре занимался, — согласился я.

— Недалеко ушло то время, а теперь вот и вовсе возвратилось, — и ругнулся.

Подошел Сорокин, потоптался, как-то виновато проговорил:

— Там бархат от занавеса остался, пускай им гроб обошьют. Наталья сказала, что хоронить будет здесь, в Чирчике, на православном кладбище.

— А при чем здесь православное или не православное, — хмыкнул Громов.

— Так она решила. Они ведь оба детдомовские. Куда везти, да и зачем?

— Может, она еще и попа заказала?

Сорокин пожал плечами:

— Вроде как самоубийц церковь не отпевает.

— Ты откуда знаешь? — удивился Громов.

— Знаю, — и Сорокин пошел сутулясь, как будто взвалив на плечи невидимый тяжелый груз, с которым теперь придется ему идти по жизни до самого конца.

— Что он знает, секретарь сраный, — ухмыльнулся Громов, — он еще не знает самого главного: только что получена бумага из Москвы. Ты даже не поверишь, что в ней прописано. Сообщаю в порядке конфиденциальности: партия приказала долго жить. Все то, о чем судили да рядили, свершилось одномоментно, армия становится беспартийной. Пока есть время, сходи, ознакомься, интересная бумага, очень интересная. Теперь Дубяйко очередь вешаться, не к слову будет сказано.

— Ты поосторожней, такие долго живут.

— Да, настоящего мужика, можно сказать, в петлю засунул. Вот, считай, что вместе с Ерохиным и партию хороним. Пойду в клуб, посмотрю, что там и как. Послушай, у Ерохина помимо ордена много медалей, надо бы все на атласных подушках разместить, знамя полка поставить. Ты как считаешь? Да, еще траурное фото около клуба и около подъезда. У него квартира на каком этаже?

— На втором, — ответил я, пересиливая бедовый комок, клещами сжимавший горло. — Я своей сказал, чтобы сходила к Ерохиной, мало ли что, да и сам пойду туда.

— Значит, у подъезда, — буднично продолжил Громов, — а насчет жены, правильно. Остальных она и видеть не захочет. Сдали мужика ни за понюх табаку. — Чувствовалось, что он в душе гордился тем, что не присутствовал на заседании партийной комиссии. Громов кивнул в сторону гор: — Ишь, облака закурчавились, быть грозе.

— Гроза, как слеза, будь оно все неладно, я у себя дома.

— Ладно, — Громов кивнул головой, — шагай.

На полпути от штаба к ДОСам меня догнал запыхавшийся Сорокин:

— Николай, сумасшествие какое-то, не поверишь, позвонил Дубяйко, приказал: никаких похорон в клубе не устраивать, никаких почестей. Сказал, таково требование политуправы.

— Генерала Иванникова, что ли?

— Ну, не знаю, скорее всего.

— Совсем оскотинимся, если послушаем, — не выдержал я. — И мертвому покоя не дадут.

Сорокин, словно не расслышав, продолжал:

— Там Громов за голову схватился, кричит, ему начхать на Дубяйко, он боевого офицера хоронит, а не просто какого-то пьянчужку, как это собирается выставить партийная братия.

Я знал, что Громов больше кричит для внешнего антуража. Он всегда сделает то, что ему прикажут, ни на шаг в сторону. «Да если бы я с начальством так, как тот же Ерохин, то и ходил бы, как и он, в капитанах, — пояснил Громов, — где много чести, там много и пакости. Жаба душит». С ним трудно было не согласиться. Вот и похороны он проведет по указке сверху так, как желает командование.

— Никитич, а насчет бумаги из Москвы это правда? — Сорокин пошарил по карманам, извлек платок и привычным жестом вытер лицо.

— Не видел, Иван Петрович, не видел, да и особого желания видеть, что там сейчас из Москвы присылают, у меня нет. Хотя по нынешним временам ожидать можно чего угодно. Сегодня так, а завтра эдак. Какой президент, такая и политика.

Сорокин осторожно кивнул головой:

— Пожалуй, оно конечно. Быстро же нас предали, быстро! Чувствовал, нутром чувствовал, что это будет, но не так скоро.

Мне не хотелось его слушать, и он понимал это, произнес то ли для оправдания, то ли для самоуспокоения:

— Наталья, наверное, меня проклинает, а что я мог поделать, что? Хоть ты сам. — он не договорил, вдруг отчаянно махнул рукой и пошел, боясь оторвать взгляд от запыленного, в паутине трещин асфальта, уже горячего и мягкого.

Около подъезда, несмотря на удушающую жару, толпился народ. Завидев меня, некоторые поздоровались, некоторые отвернулись. И только теперь я понял, что такое видеть перед собой спины тех, кто еще вчера протягивал руку.

Над горами курчавилось, синело, набрякало чернотой грозовое облако, обрамленное по краям седой бахромой.

Наталья в черном платье и черном платке сидела на стареньком диване, обняв детей. Диванчик был маленький, весь вытертый, купленный еще в ту далекую лейтенантскую бытность, когда любая такая покупка была настоящим событием для молодой семьи, и многократно ремонтированный Ерохиным. На предложение сослуживцев приобрести что-нибудь поновее он смеялся: «Нам, детдомовским, не привыкать! — И добавлял: — Две красавицы растут, приданое надо. Будь хлопцы, в авиацию бы пошли, а эти. Поэтому, как Наташка говорит, копейка рубль бережет».

Увидев меня, Наталья горестно вздохнула, но не выдержала, поднялась, бросилась на грудь и заплакала. За ней начали плакать дочери. К ним добавились слезы моей жены, соседей. Из другой комнатки вышел Парамыгин, вытер кулаком глаза:

— Как в такой тесноте гроб разместить? Конечно, лучше на улице, а оттуда на кладбище. Наталья же ни в какую, только здесь. А как его потом выносить, на лестничной площадке не развернуться. Я уж и так прикидывал, и эдак. Скажу Полухину, чтобы подогнал кран, будем как-то через окно.

— Здесь Натальино слово последнее.

— Оно так, жена ведь, настоящая боевая подруга, — согласился Парамы- гин. — В клубе было бы и проще, и. Сколько эти дураки еще глупостей да бед натворят.

Кого он имел в виду, говоря о дураках, для меня пояснять не требовалось.

Вскоре на командирском уазике подъехал Громов, вызвал на улицу:

— Такое дело, Никитич, там офицеры. Одним словом, начинается катавасия, требуют, чтобы гроб поставили в клубе. А как в клубе, как? Дубяйко категорически запретил. Да и Гаврилов на его стороне, хотя не поймешь, раньше был командир как командир, а теперь? Куда ветер, туда и. Одним словом, отвечать придется мне, когда начальство наедет, а оно наедет.

— Если офицеры требуют.

— Да там больше всего молодежь, лейтенантики, дери их душу. Кстати, зачинщики из твоей эскадрильи, да еще Пухляк — эта банка с томатом, ему-то чего неймется?

— Значит, хорошие генералы вырастут.

— Вырастут, если головы им не пооткручивают. Надо же, весь полк вздыбили, басмачи проклятые.

— А ты не расстраивайся. Молодежь она всегда не при наших делах, вспомни хотя бы свои лейтенантские.

— Мы не дыбились. Мы шли в ногу.

— Шли, шли и пришли, как ежики в тумане. Так что будем делать?

— Семенов говорит, что с этих желторотиков и спроса никакого, а вот с меня шкуру сдерут.

— Тогда звони Г аврилову с Дубяйко, объясни ситуацию.

— Там у них празднество. Сам понимаешь, как такие звонки воспринимаются, нарвусь на неприятность.

— Тогда напрямую, в штаб округа, генералу Плешкову. Пусть принимает решение, а я пойду к лейтенантам.

— Вот ты бы Плешкову и позвонил. Генерал тебя уважает больше, чем кого- либо. — И вдруг встрепенулся: — А к лейтенантам пойдешь из солидарности или все-таки уговоришь?

— Гвардия принципами не поступается. И правда, давай вначале выйду на командующего.

— А ты растешь, гвардии подполковник, растешь! Такие решения принимаешь!

— Да ну тебя!

Генерала Плешкова оперативный дежурный по штабу округа отыскал в местном санатории. Оказывается, там отмечался юбилейный день рождения у высокого узбекского товарища, на который были приглашены и Гаврилов с Дубяйко.

Через пару часов после моего звонка Плешкову все завертелось в обратном порядке. Сказался его авторитет. Перезвонил Гаврилов, обозвал меня нехорошими словами и сказал, что гроб с телом Ерохина разрешили поставить в клубе. Громов по секрету сообщил, что Плешков уже поднажал на военную прокуратуру так, что она дело срочно переквалифицировала из самоубийства в гибель на рабочем месте по неосторожности.

— Теперь семья будет пенсию получать, а то ведь без копейки могла остаться.

Наталья воспротивилась, но ее уговорили, и она устало согласилась:

— Только после всего хочу в церкви отпевание провести. Он в душе православным был.

Громов замахал руками:

— Очумела баба! Какая церковь? Нам тогда кранты! Неужели непонятно?!

Но здесь лейтенанты Наталью поддержали, сказали, что если надо, гроб на

плечах понесут к церкви. Договариваться со священником Громов послал Семенова. Тот вскоре вернулся, удрученно пожал плечами:

— Извините, прав Сорокин, самоубийц церковь не отпевает. Священник начал расспрашивать, крещеный ли был покойник, а я откуда знаю, крещеный он был или нет. Короче говоря, попал я впросак, да такой, что от стыда впору сгореть. Поп спрашивает: а сам я когда-нибудь бывал на церковной службе или хотя бы для успокоения души заходил в храм?

— И что?

— Да ничего! Вот о Боге вспоминаем в последнюю минуту. Одним словом, поп сказал: «Хороните так, как хоронили доселе». Нательный крестик мне дал, я машинально сунул в карман, он головой покачал. Что мне с этим крестиком делать, не на шею же его вешать?

— Но и в кармане не носят, — нахмурился Парамыгин. — Да, покатилася торба с великого горба... Значит, могилу звезда увенчает? Несчастливой она для него оказалась.

На прощание с Ерохиным пришло столько людей, что полковой клуб не смог всех вместить.

Как только вынесли гроб, над военным городком прокатились мощные глухие раскаты. Даже дома вздрагивали от небесных залпов. Мгновенно поднявшийся ветер взвихрил легкую пыль, перевернул несколько урн. Над строевым плацем, выхваченная из мусора, закувыркалась, пролетела скомканная «Правда» и шмякнулась об угол клуба, прилепилась к нему, затем вырвалась оттуда, опять закружилась и с размаху влетела в аккуратно подстриженные кусты сирени, там и затаилась. Где-то послышался сильный хлопок, долетел звон разбитого стекла. Через мгновение сверху по городку полоснули косые струи. Узенькая улочка, вившаяся между железобетонными домами, наполнилась до краев и превратилась в кипящую кастрюлю, которую забыла снять с огня куда-то убежавшая по своим делам хозяйка. Гроб спешно занесли обратно, пережидали, пока уйдет гроза. Народ судачил, к чему бы это. Стремительные арыки с веселым клекотом тащили в реку мусор. Капало с крыш, с деревьев, с цветов на клумбах. По лицам стекали то ли капли, то ли слезы. Лейтенанты, для них это были первые в жизни похороны, отказались от подставки, на руках вынесли гроб и понесли на плечах до самого КПП. Заместитель начальника политотдела Баулов что-то суетливо нашептывал каждому на ухо. Нашептывание билось о молодые непроницаемые лица, как вода о бетонные желоба арыков.

На кладбище Наталья настояла: «На могилу поставьте крест!» Его заранее изготовили в ТЭЧи из нержавеющей стали, с аккуратной табличкой, где была вычеканена фамилия Ерохина и цифры, как счета за прожитое.

— Ведь прав Громов, обезумела женщина, — глядя на то, как старательно устанавливали крест лейтенанты, пробурчал Семенов. — Или с крестом лучше? С крестом ведь раньше не хоронили. Все под звездами лежат, а с крестом, оно как?

— У лейтенантов спроси, чего у меня спрашиваешь?

— У них уже Баулов наспрашивался, послали подальше.

— Тогда не лезь.

Наталья рыдала, обняв крест, целовала его, пока женщины не увели ее к машине. Вместе с ними ушел и Семенов.

***

Смерть Ерохина, «гибель партии» все наложилось одно на другое, и в этом, как говорил Парамыгин, прослеживалась мистика. Но дальше время начало склеивать из новой череды событий наше будущее в некоторое подобие чего-то целого, будущее непонятное, ни разу в жизни не обозначавшееся. Первым в этой череде стал звонок из политотдела с вопросом, буду я сдавать партийный билет или нет, и куда девать мою учетную карточку.

— А если не заберу?

— Тогда в огонь, — вздохнула на том конце провода Елена Семеновна, инструктор по партийному учету. — Знаете, кто-то отказывается, кто-то забирает.

— Не понял?

— Ну, из командования, так почти все забрали, говорят, для потомков, другие для себя.

— Питают надежду?

— Смутное время. Кто какую надежду питает, меня не уведомляли, — по ее глухому, сдавленному голосу чувствовалась невероятная усталость человека, впервые в жизни занявшегося решением подобных вопросов. — Коммунисты из ТЭЧи, те все как один отказались, да и многие офицеры из вашей эскадрильи в том числе. Правда, спрашивали, как поступите вы.

— Не Парамыгин ли?

Она по своей старой привычке работника политотдела интуитивно ушла от ответа, оставив последнее слово за мной.

— А если не заберу?

— Тогда в огонь, — резко ответила она, — таково распоряжение политуправления.

— Знаете, пожалуй, зайду.

— Как считаете необходимым, Николай Никитич.

На втором этаже около кабинета Дубяйко толпились вчерашние секретари партийных организаций, партгрупорги, секретари ревизионных и других комиссий, так или иначе связанные с партийными структурами. Кто-то нервно потирал ладони, кто-то рассказывал забавный анекдот, кто-то, заложив руки за спину, молча уставился в окно и наблюдал, как солдаты снимали лозунг «Народ и партия — едины!», даже не успевший, как остальные, выгореть на солнце. Лозунг срединой завернулся, зацепился за ветки дерева, и «партия — еди... » никак не хотела поддаваться солдатам, которые неспешно дергали за парашютные фалы, служившие для лозунга растяжками. Вскоре кумач не выдержал и, разорвавшись между словами «партия» и «едины», сполз с дерева. Усатый прапорщик начал аккуратно сматывать ткань в рулончик. С другой стороны штаба шел демонтаж огромных портретов членов и кандидатов в политбюро ЦК КПСС, вывешенных в рамках из нержавеющей стали много лет назад и обновлявшихся с уходом одного члена Политбюро и приходом нового. В последнее время фотографии даже не успевали обновлять, и три последних рамы зияли пустотой.

Смотревший в окно капитан вдруг громко спросил:

— А в рамы теперь кого?

— Да хотя бы тебя!

Тот же капитан улыбнулся:

— Да нет, я к тому, что уж очень рамы хорошие.

Из дальнего угла послышалось:

— За эти рамы когда-то Мандровского чуть было из партии не исключили. До госпиталя довели.

— А, помню, какому-то проверяющему из штаба округа не понравилось, что краска на железе потрескалась, так за ночь старые срезали, а новые сварили и забетонировали.

— Кажется в семьдесят восьмом, или девятом?

— Девятом, перед самым нашим входом в Афганистан.

— Да, на эти рамы с нас деньги собирали. Ох, и ругался народ!

— Он и сейчас не очень-то тихий. Слышали или нет, в ТЭЧи собираются суд чести над партбилетом устроить. Секретарь их, майор Конюхов, сейчас у Дубяйко, не иначе об этом разговор, вот и нас собрали. — Пожилой майор, из тех, которые, казалось, были вечно в одной должности и постоянно избирались партийными секретарями в своих подразделениях, вздохнув, добавил: — Начало положено.

— Чему начало, ты о чем?

— Да о том же, что сначала судят партбилет.

Вдруг как по команде все разговоры стихли, и офицеры уставились на майора:

— Иваныч, это как же так?

— Сходи в ТЭЧ, тогда поймешь!

— Дуреем, братцы, дуреем. Сам-то как считаешь?

— Нормально, время дураков сменяется временем идиотов.

Открылась дверь кабинета Дубяйко, оттуда высунулась голова Баулова, известного в офицерских кругах своим умением произносить застольные речи и здравицы:

— Товарищи, заходите, заходите! И побыстрее, время не терпит! — и сделал широкий жест, как будто приглашал на очередное застолье. Увидев меня, он удивился: — Разве вас.

— Да нет, я мимо! — успокоил я Баулова.

В полку на каждом углу разговоры о предстоящем суде над партбилетом. В ТЭЧи готовились к нему основательно. Вызванный в политотдел Парамыгин на все вопросы Дубяйко, что это будет за судилище, односложно отвечал:

— Не судилище, а суд. Ну, нечто вроде спектакля из разряда художественной самодеятельности.

— Какая самодеятельность! Парамыгин, вы что, не знаете, чем у вас подчиненные занимаются? Что за самодеятельность? Или вы уже не считаете себя начальником ТЭЧ? Если хотите, могу этому поспособствовать.

— Я же вам сказал, товарищ подполковник, они в свободное от службы время. А если вам интересно, так сходите и у них спросите.

— Вот как пташечка запела?

— Так и запела, кошечки-то уже нет, — усмехнулся Парамыгин, — лучше пташечкой петь, чем волком выть.

— Это кто у нас волк? Да я вас!.. Вот такие, как вы, партию угробили, а теперь и армию собираетесь угробить? Да я...

— Да я, я! — вскипел Парамыгин. — Если на то пошло, так кто кого гробил, время покажет.

Суду над партбилетом состояться не было суждено. Огромная страна разваливалась на глазах, а вместе с ней и армия полезла по швам, словно офицерская шинель, которую стали тянуть в разные стороны. Кто за что ухватился: кто за полы, кто за рукава, кто за ворот, думая, что из отдельных лоскутков сошьется нечто приличное. И теперь сосед отгораживался от соседа, словно тот был самым заклятым и при этом давним врагом.

Парамыгин при встречах негодовал:

— Вот так запросто патриотизм перестройки перерос в национализм правящей верхушки, хуже того, в мафиозный национализм.

— Откуда такого добра нахватался?

— Лунянин, только слепой не видит. С их подачи наш «СэСэСэР» превратили в общественный туалет для всех народов и наций, над которым вывесили красный флаг, как сигнал кровяного поноса. Теперь стены нашего сортира украсят юмор и сатира.

— Как понять?

— Понимай как хочешь, все вокруг такое. Юморнее не придумаешь. Пока- тилася торба.

И началось! Границы.

Пограничные посты.

Таможенные досмотры.

Народу стало не до юмора. Ездивший за дешевыми китайскими спортивными костюмами в приграничном кишлаке, где базарная торговля разрасталась до невероятных размеров, Пухляк с обидою рассказывал, как перед мостом, — а граница как раз проходила по реке, — узбекские таможенники и пограничники облазили его машину всю снизу доверху. «Ты русский, у тебя деньги есть, будешь обратно ехать, уплатишь пошлину». — «Какую пошлину?» Смеются: «Какую назначим».

— И что?

— Уплатил, а куда денешься. Их там целая куча, и все рты раскрывают. Как голодные галчата. Сказали, машину отберем!

— Так уж и машину?

Пухляк обиделся:

— Очень даже запросто. Съезди, проверь.

Проверять никому не хотелось.

— Думаю, нас скоро попросят отсюда, — говорил я жене. Она с испугом и недоумением вопрошала:

— Как попросят? А кто же их защитит?

— Национальная гвардия.

— О, да! Национальная гвардия будет плов с утра до ночи варить.

***

Штаб Среднеазиатского военного округа как-то быстро стал Министерством обороны Узбекистана со своим министром, замами и всем тем, что необходимо для такой категории руководства. Вчерашние майоры, подполковники, имевшие узбекскую родословную, в спешном порядке возводились в полковники, генералы. И без того строгая пропускная система в штаб взвилась в своем усердии до непостижимых высот секретности, как будто узбекской армии предстояло решать задачи мирового значения. Сейчас и немедленно!

Издававшаяся на русском языке военная газета заскулила, заплясала, не зная, к какому берегу плыть. Офицеры с самого утра собирались в угловом кабинете подполковника Попова, спорили до хрипоты, как надо выживать в такой ситуации, поближе к обеду кабинет запирался изнутри на ключ, на столе появлялась пара бутылок водки, к ним нечто вроде закуски, из той, что не доели вчера. Попов протирал исписанными исчерканными листами неудавшейся статьи стаканы, сам же и разливал водку:

— Я звонил вертолетчикам, Лунянину, спрашивал, много ли русских остается.

— И что? — уже протягивая руку к стакану, вопрошал майор Кожухов, которого больше интересовало то, чем они занимались сейчас, а не то, что предвиделось, пусть и в недалекой, но перспективе.

— Многие.

Попов когда-то написал о Лунянине большой очерк. Познакомились они в Кандагаре, куда Попов через знакомого офицера в штабе округа сделал себе командировку. «Когда-нибудь мне это зачтется, — говорил он, — такая отметка в личном деле факт значимый». Не прогадал. Начальник политотдела вертолетного полка подполковник Дубяйко, узнав о планах журналиста по написанию книги, сказал, что лучшей кандидатуры, чем Лунянин, ему не найти.

— Вы понимаете, политический отдел таких офицеров держит под особым вниманием, они — наша гордость, — Дубяйко сделал многозначительную, так любимую им паузу. — Думаю, вы понимаете, о ком речь. Это молодой, талантливый и весьма перспективный офицер.

По распоряжению командира полка Лунянин усадил Попова в вертолет и сделал пару кругов над аэродромом, при этом на дальнем приводе лихо сымитировал атаку в пике, от чего Попова стошнило, и комок в горле долго не мог рассосаться даже тогда, когда газетчик уже стоял на земле. «Ну, ты, старичок, и летаешь!» — выдохнул он свое восхищение Лунянину. И впоследствии этот полет расписал как вылет на уничтожение душманской засады. Расписал в самых ярких тонах и красках, подчеркивая, что именно за такие вылеты и был награжден Лунянин боевыми орденами. Растиражированный в газетах и журналах, даже вошедший в сборник, очерк принес Попову так давно ожидаемую им славу мастера пера. Дубяйко отправил в политуправление об очерке свое резюме, в котором высоко оценил талант журналиста: «Он показал через службу боевого офицера ту огромную важность партийного влияния на решение задач, которые поставила партия перед воинами-интернационалистами».

Политуправление признало Попова лучшим журналистом года, вручило диплом и премию. О чем жалел Попов, так о том, что премия не имела лауреатского знака, он был бы на груди очень кстати среди юбилейных медалей.

Сборник стоял в кабинете Попова на книжной полке особняком, на видном месте. Для журналистов рангом пониже, особенно из «дивизионок», книга доставалась со словами: «Вот, старичок, моя очередная работа. Но это промежуточный этап, в принципе, материала уже на целую книгу», — и при этом довольно улыбался.

Услышав от Попова очередную новость, Кожухов, один из первых кандидатов на сокращение, обрадовался:

— Ну вот, я же говорил, что без русского языка армия никуда. На «культур- мультур» далеко не уедешь. Значит, не пропадем!

Он вкусно, неспешно выпил теплую водку и долго держал у носа кусочек лепешки, раздумывая, у кого бы из сидевших рядом одолжить денег. Посматривал на Попова, Черкашина, Безъюрова, прикидывал, оценивал. «Попову и Черкашину уже задолжал порядочную сумму, а вот к Безъюрову можно подкатиться». Деньги нужны были позарез. Вчера опять оставил в игральном автомате все, что утаил от жены, вечно шарившей по карманам. В последнее время не везло. Почти полмесяца — и проигрыш за проигрышем. Ведь вначале, как только открыли игральный зал, установили там привезенные из Гонконга игральные автоматы разных мастей и разного калибра, все складывалось благополучно. Он даже разработал свою систему, которую считал беспроигрышной. Теперь система давала сбои.

— Безъюров, как у тебя насчет капитала?

Попов с Черкашиным понимающе переглянулись.

— Если по Марксу, здесь полный кругляк, если по гонорару, так, мелочишка осталась. Ты, никак, хочешь еще сбегать?

— Нет, у меня дело житейское, к тебе потом зайду, расскажу все по порядку и буду очень благодарен, если выручишь.

Раздобревший после выпитой водки Безъюров, всегда хранивший заначку в кабинете в толстом темно-синем томике «Капитала», махнул рукой:

— Заходи, как же без выручки, нынче я тебе, завтра ты мне.

Попов хохотнул:

— Завтра может и не быть, это уж точно по Марксу. — Он взглянул на часы. — Допиваем и брысь, у меня в номер материал, а я все кисну на первом абзаце.

Редактор на подобные застолья смотрел сквозь пальцы, мало веря в то, что какие-то предложения братьев по перу будут дельными и заслужат внимания. С месяц назад он забронировал себе место в одном из центральных военных журналов и жил предстоящим отъездом в Москву. Его заместитель, плешивый подполковник Тишук каждый день спешил в военное министерство в центре Ташкента, чтобы пропитаться атмосферой новых веяний, шнырял по редакциям узбекских газет, подыскивая там журналистов для газеты «иной формации», как он все чаще выражался на редакционных летучках.

— Начнем с того, что нам необходим вкладыш на узбекском языке, — убеждал он, — чем раньше, тем лучше! Иначе, если там замыслят свою газету, нам труба, полная труба!

Офицеры недовольно зудели по поводу тишуковских замыслов, зная, чем это пахнет для каждого из них. Редактор понимающе качал головой, соглашался с Тишуком, а тот доказывал:

— Будет вкладыш, сохраним газету, сохраним коллектив. Пояснять не буду.

Тишук уже просчитал свои действия на несколько ходов вперед, зная, что

место редактора, о котором он никогда и не помышлял, теперь само плыло в руки.

— А там — куда кривая выведет, — говорил он жене, — гражданских ведь надо обучать нашему ремеслу, военного журналиста растить надо. В этом узбеки «ни бельмеса, ни гугу». Столько гражданских газет объездил, и, представь себе, ни одного желающего. Понятно, наше ремесло непростое. Здесь мне и карты в руки. Буду искать среди военных, кто мало-мальски может грамотно писать по- узбекски. На первых порах обзаведемся переводчиками.

Жена доставала из холодильника и с радостной улыбкой наливала ему в крохотную рюмочку коньяк:

— Получишь полковника, и мы отсюда. — она мечтательно закатывала глаза. — Полковники, они в любой армии полковники. Да и пенсия. Наш- то, — она имела в виду редактора, — уже московские сны видит. Смотришь, и нам чего-нибудь да перепадет? Он с тобой как?

— Я для него главная рабсила. Сны? Сны пускай видит. — Тишук отдавал пустую рюмку, сыпал в рот щепотку изюма, медленно прожевывал. — Сейчас полковника получить — раз плюнуть. Вот закиснет кое-кто!

Под этим «кое-кто» он подразумевал тех, с кем когда-то вместе выходил на журналистскую дорогу. Многие из них, куда талантливее, так и остались сидеть редакторами дивизионных газет. В лучшем случае прорвались в армейские, а редактором-полковником он из своего выпуска будет первым. Будет! Не Попов, который еще в курсантские годы смеялся над его заметками, а он, Тишук. Кто такой Попов, бегает, заискивает. Понимает, что ему ничего не светит. Говорил же, сделай к сборнику предисловие от полковника Иваненко — не сделал. Иваненко? Иваненко уже генерал. Хорошо, что не уговорил, самому теперь хуже было бы.

— Попов нам дорогу не перебежит? — словно читала его мысли жена.

— Кто, писатель? Вот пусть и «писяет». Приезжают дружки, попьют с ним водочки — и обратно, писюки несчастные, тьфу! — Тишук самодовольно распрямлял плечи, словно на них уже лежали долгожданные полковничьи погоны. — Нинуль, капни еще малость. — И держал наготове щепотку изюма.

На рынке, разливая кумыс, продавец деловито поправлял съезжавшую на тугой затылок тюбетейку и улыбался:

— Вот теперь у нас своя армия. Когда есть своя армия, мой сын будет в ней служить и станет большим начальником. Русские нам теперь не нужны!

Его крепкие руки привычно гоняли по доскам бурдюк и все так же ловко разливали в пиалушки хмельной напиток.

***

Бывшие советские генералы один за другим отбывали в Москву, где Министерство Вооруженных Сил СССР уже понизило себя в должности до уровня рядового министерства Российской Федерации и превратилось в рассылочнопересылочную базу для хлынувших в Россию генералов и офицеров. Воинские части, расположенные на территории Узбекистана, начали переходить под новые знамена.

На утреннем построении Гаврилов зачитал приказ о том, что их отдельный гвардейский вертолетный полк включен в состав военно-воздушных сил другого государства.

— Всем офицерам написать рапорта о своем желании продолжать службу в Узбекистане, это для переоформления личных дел. Если кто-то не желает, определяйтесь самостоятельно, но учтите, полк переходит на новое финансирование, кто замешкается с рапортом, может оказаться без денег.

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, — и офицеры судачили, чертыхались, собираясь в курилке, главном информационном центре, как ее окрестил Парамыгин, деловито наполняли окурками зеленую урну, стараясь побольше узнать, о том, есть ли возможность перебраться на родину, а если таковой нет, то хотя бы поближе к родным местам. Капитан Лобановский ехидничал:

— Господа офицеры, будут сборы недолги на Кубань да за Волгу?!

Без умолку трещали телефоны, куда-то отбивались телеграммы, писались письма к тем, кто имел хоть какой-то вес там, наверху, может, он протиснет в потоке просьб словечко за геройского майора или подполковника. Украинцы постоянно кучковались около командира второй эскадрильи подполковника Непийводы. Он уже несколько раз слетал в Киев и каждый раз возвращался с ворохом самых неожиданных новостей, но вполне обнадеживающих: «Хлопцы, ненько-Украина за нас, она никому пропасты не даст. А цэ, хто тут шось дюдюкае, господа пасынки и тильки всего». И каждый раз все больше и больше разговаривал на украинском языке, чем немало удивлял Гаврилова, который после такого разговора с Непийводою тыкал пальцем в Громова:

— Скажи, а ты можешь вот так, как Непийвода, или просто распинаешься, что белорус! Ну-ка, дай нам что-нибудь эдакое «здоровэньки булы», покажи летный класс!

Громов отмахивался, но Гаврилов не отставал:

— Ну, скомандуй: «Равняйсь, смирно!», или, скажем: «Стройся!» Не знаешь? Значит, тебе верная дорога в запас. Будешь минские улицы подметать, не ухмыляйся, брат, будешь, да еще как! Когда-то хрущевское сокращение заставило моего отца работу искать. И что, начал дворником, а затем вырос до начальника ЖЭСа. Кстати, тоже начальником штаба полка был, вот-вот! А Непийвода хоть завтра готов крикнуть: «Струнко!»

— Лучше минские, чем чирчикские, — огрызался Громов.

Забежавший ко мне в штаб эскадрильи Парамыгин хохотал:

— Слышал, Г аврилов тренирует Громова перед отправкой на родину. Что ж, тогда и метлу ему в руки! Меня больше волнует, куда настоящая гвардия нацелилась? Не секретишь планы?

— Гвардия еще не определилась.

— И чего так?

— Да так, Минск молчит, Москва не чешется.

— Тогда сам кричи и чешись, а то правда, как Непийвода сказал, будешь ходить в вечных пасынках.

— А мы не шелудивые, чтобы чесаться.

— Ну-ну, какая же гвардия да без гордости! — подтрунивал Парамыгин.

Сам же он никуда не собирался, не торопился, ни перед кем, ко всеобщему

удивлению, не заискивал и не юлил.

— У меня, кроме этого полка, ничего нет. Если что, так место рядом с Ерохиным всегда найдется. Ведь от моей большой родины даже пыли не осталось, а здесь за столько лет родни куда больше, чем там, где когда-то родился.

Вечером позвонили из Ташкента, сказали, что завтра меня в срочном порядке приглашает генерал Плешков. Слово «приглашает» в армейском лексиконе было абсолютно новым.

— А ты говорил, что забыли, — обрадовалась жена. У нее молчание официального Минска на мой рапорт о переводе в какую-нибудь из вертолетных частей на любую должность родило до этого неведомую ей апатию, что меня крайне расстраивало. Теперь вот родилась надежда на какое-то будущее, и она сразу воспрянула духом.

Штаб военно-воздушных сил округа размещался в центре того Ташкента, который устоял под напором землетрясения. Уютный военный городок примостился под боком у корпусов огромного самолетостроительного завода, отделенного высокой кирпичной стеной. Городок меня всегда очаровывал плотной зеленью высоченных деревьев и журчанием арыков. В любую спеку здесь было прохладно. Сразу за общим контрольно-пропускным пунктом, уже который месяц пустовавшим, стояло низенькое зданьице фотографии, где Файзула делал снимки на все виды документов, а заодно предлагал сфотографироваться в национальной узбекской одежде. Желающего сразу же переодевали в длинный полосатый халат, перевязывали поясом и на голову водружали огромную белоснежную чалму. Этим создавалось документальное подтверждение, что ты побывал в Ташкенте. Располневший, добродушный, с короткой седой бородкой, подчеркивавшей его особое обаяние, после съемок Файзула прижимал руку к груди:

— Брат, даже если ты здесь в командировке, не волнуйся, снимки вышлем туда, куда скажешь. Вот бумага, пиши адрес.

И высылал. Когда Файзула обосновался здесь со своей, а точнее, с быткомби- натовской фотографией, не помнили даже старожилы городка.

— Мой отец здесь работал, — и Файзула каждому новому посетителю указывал на широкую полку, — видишь, брат, здесь все его аппараты. Таких сейчас нигде не найдешь. Даже американский есть.

Какой из них был американским, он не уточнял. Любопытному пояснял: «Зачем тебе этим голову забивать, брат. Если я сказал есть, значит есть».

Никто на Файзулу не обижался, он никого ни разу не подвел и не обманул ни на копейку. Снимки делал преотличные. «Смотри, брат, мне даже генералы позировали!» — это было его лучшим аргументом по поводу качества. С началом перестройки Файзула приватизировал фотографию вместе с двумя огромными клумбами: одна перед фотографией, другая позади нее. Эти клумбы были главной визитной карточкой всего военного городка авиаторов, как его еще называли в Ташкенте. Они радовали своей ухоженностью и обилием цветов с ранней весны до поздней осени. «Это не я, это все мой брат. Любит он такое дело», — не прельщался на чужую славу Файзула. Теперь на месте той клумбы, что находилась позади здания, шли строительные работы. Гудел кран, крутилась бетономешалка, деловито сновали строители. «Не иначе Файзула расширяется. Ох и ловок!» — выразил я невольное восхищение уважаемому мастеру.

Городок по сравнению с тем, каким я видел его несколько месяцев назад, основательно опустел. Полгода назад на его улочках было не разминуться от прогуливавшихся с колясками молодых женщин и пожилых супружеских пар, спешившей в школу или в плавательный бассейн детворы. Во время полуденного зноя его тенистые аллеи укрывали всех и вся, и после жарких городских площадей эта прохлада ощущалась особенно. По пути к штабу всегда можно было с кем-то повстречаться, поздороваться, сейчас я прошел, не встретив ни одного знакомого. Только перед внутренним КПП, за которым виднелись здания штаба, один из офицеров обрадованно крикнул:

— Ба, кого я вижу, а мне говорят, что давно уже где-то под Ленинградом или Минском? — подполковник Саханчук из отдела боевой подготовки, говорливый, сноровистый офицер, которого знали во всех авиационных гарнизонах, крепко обнял меня, словно мы с ним только что уцелели после жуткой передряги. Саханчук был из офицеров, разрешавших себе в любую жару опрокинуть стакан спирта, и как он сам говорил, «ни в одном глазу, потому как имею авиационный организм», но славился не этим, а тем, что отменно летал и крепко уважал рядовых летчиков: «За моей подписью судьба», — резюмировал он и выводил эту подпись в любом документе лишь тогда, когда во всем лично убеждался, зная, что не навредит. Офицеры шутили:

— Мы ему памятник поставим.

— Со «Стакан Стаканычем» или без? — вопрошал у шутников Саханчук.

— Без!

— Тогда можно! И на самой высокой горе!

Саханчук покрутил растопыренной ладонью:

— Сам видишь, разлетается народ куда глаза глядят. А ты к нам или к ним? — он кивнул куда-то в сторону.

Распространяться на эту тему мне особо не хотелось:

— Плешков вызвал.

— Значит, к ним, теперь он там всем заправляет. Говорят, переругался с Москвой и остался без кислорода. Хотя на кислородном голодании сейчас, наверное, каждый второй из нас. Сам-то что решил?

— Да пока не определился. Может, что и прояснится в беседе с Плешко- вым.

— Как бы еще сильнее туману не напустил, — хмыкнул Саханчук, — в случае чего, забегай, мой кабинет в бывшем штабе тыла на первом этаже, найдешь. Кстати, есть наметки, хотя. — он не договорил, — ты заходи, помни, я за тебя всегда буду горой.

— Постараюсь.

Авиационный штаб с развалом Союза также располовинился. В одних зданиях теперь размещался штаб авиации Узбекистана, в других штаб тех частей, которые еще оставались под российским командованием.

Генерала Плешкова в кабинете не оказалось, и помощник дежурного с мятыми погонами капитана, потный и какой-то сонный, посмотрев на мое офицерское удостоверение, сказал, что его срочно вызвали в новое министерство обороны.

— Товарищ подполковник, вы подождите, генерал обещал, что через час вернется. Здесь к нему еще несколько посетителей, — и он кивнул на сидевших в отдалении офицеров.

Но прошел час-другой ожидания, а генерал не появлялся.

— Если что, будь другом, пришли посыльного к Саханчуку, я у него, — предупредил я капитана, слабо веря в то, что мою просьбу кто-то исполнит.

— У русских, что ли? — круглолицый помощник дежурного рассмеялся.

— У русских, русских, товарищ бывший советский, — подтвердил я догадку, и мы оба беспричинно и дружно захохотали: он по ту сторону толстого стеклянного барьера, я по эту. Ожидавшие Плешкова офицеры переглянулись.

Саханчук при моем появлении обрадованно спрятал в стол кучу бумаг: «Надоела эта канитель! Ты обедал? Нет? Тогда на плов!» — И мы по старой привычке вместо гарнизонной столовой, которая все так же исправно открывала двери перед посетителями из обоих штабов, объединяла их за общими столиками, пошли в жилую зону. Там, за гарнизонным офицерским клубом, в тени огромного тутовника обосновался торговец пловом. Все так же стоял на своей площадке на железной треноге громадный казан, закопченный, аппетитно пахнувший, обставленный от шаловливого ветра листами железа, где в расщелинах еще плескался огонь, доедая остатки мелко нарубленного саксаула. С него уже была снята широченная крышка и к многочисленным запахам потного, слегка пыльного, душного города добавился аромат отменного плова. Он витал, парил в воздухе, тек по закоулкам вокруг клуба и не просто разбавлял все предыдущие, а затмевал их.

К казану вилась очередь. Но не длинная. Саханчук облегченно вздохнул:

— Успели, а то пришлось бы париться. Давай, ты за пловом, а я стану за чаем.

К плову здесь всегда заваривали отменный зеленый чай.

Раньше каждый отдел штаба высылал сюда офицера, чтобы он занял место, потому как очереди выстраивались такие, что у опоздавших не оставалось никаких шансов пообедать. Особенно, когда в них вставали с кастрюльками разных размеров местные домохозяйки. Зная возможности своего казана, повар деловито вытирал руки о белый фартук, снимал с желтой горы риса и выкладывал на разделочный стол духмяное, исходившее паром мясо, ловко нарезал на мелкие кусочки. Из-под быстро мелькавшего длинного ножа они выходили абсолютно одинаковые, а он громко повторял:

— Дальше не становись! Дальше не становись!

Так было и десять лет назад, так оставалось и теперь. Время словно застыло над казаном. Только вкушавшая аромат очередь пожиже. Заметно поубавилось женщин с кастрюльками. А плов и чай как будто стали еще вкуснее.

— Это оттого, что ты у нас редко бываешь, — съехидничал Саханчук, старательно вытирая прихваченными из офицерской столовой бумажными салфетками жирные губы, — выходит, подзабыл вкус, или помнишь?

За этим «помнишь» всплывали и дни рождения, и новые назначения, и обмывание боевых наград. Много чего было в наших офицерских судьбах за этим «помнишь».

Генерала Плешкова в тот день я так и не дождался. Дежурный по штабу только разводил руками, мол, если чего, вызовет повторно. Но повторно генерал меня уже не вызывал.

— Не обижайся, таких, как ты, сейчас не перечесть, — вздыхала жена, — лети в Минск, уж если там ничего, тогда.

Ни я, ни она не знали, что тогда.

***

Полковник Сиднев пьяно расплескивал коньяк и махал перед моим лицом пальцем:

— Приедешь в Москву, и там все обустроим. Говорю тебе, как брат брату, не пропадешь. Я ведь тоже когда-то летал. Авиация такими кадрами не вправе разбрасываться. — Он проглотил коньяк, долго искал, чем закусить, пока я не подал дольку лимона. Он начал ее обчмокивать с видимым удовольствием, словно в этом теперь состоял смысл его жизни. — Вот Союз развалился, жалеешь? Жалей, жалей, а я нет. Ему уже давно пора развалиться, не сегодня, так завтра. Подох Союз, как шелудивая собака.

Он говорил так, словно сам присутствовал и ставил диагноз событию, заставившему исчезнуть с карты мира огромную страну. Я кивал головой, зная, что каждый прилетавший сейчас из Москвы то ли офицер, то ли генерал извлекал из себя стратега мирового масштаба. Уж чего-чего, а этого у москвичей не отнять.

В комнате для гостей, красиво обставленной в одной из пристроек к летной столовой, натужно гудел кондиционер, слегка играя кисеей занавесок. За окнами летной столовой чирчикского военного аэродрома полуденное июньское пекло шло на убыль, хотя днем оно чуть ли не плавило бетон взлетной полосы. Аэродром, позволявший себе в такие минуты расслабиться, чтобы не одуреть от зноя, уже оживал. Кто стойко переносил тяготы и лишения воинской службы, это дежурная смена. Устало лопатили невесомый, разогретый до печного духа воздух радиолокационные антенны.

О том, что время расслабления истекло, говорил рокот двигателей спешивших куда-то КамАЗов. У транспортника, готовившегося к вылету на Москву, заботливо сновали техники. Этим транспортником улетал и полковник Сиднев, который целую неделю разбирался в личных делах офицеров, отказавшихся писать рапорта о переводе в узбекскую армию и изъявивших желание служить России. Перед Сидневым в Ташкент уже прилетала группа офицеров из бывшего Министерства обороны СССР. Одни занимались складами с продовольствием, другие военным имуществом, третьи крутились около вооружения, четвертые морщили лбы около цистерн с горюче-смазочными материалами. Что-то грузилось в эшелоны, что-то в самолеты, что-то списывалось и текло на чирчикский или ташкентский рынки, а может, и куда подальше. Скорее всего, так оно и было, о чем судачили в полку офицеры, уставшие от безделья и неизвестности. Полк переходил под узбекское знамя. Некоторые из офицеров-узбеков уже занимали в новом министерстве обороны высокие посты, о чем раньше и не мечтали. Замполит эскадрильи майор Исламбеков вскоре получил в новой армии звание полковника и стал заместителем командующего армейской авиацией по воспитательной работе. В полку он появлялся часто, на черной Волге. Мужик прямой, откровенный, он говорил, что полк в таком виде существовать не будет, а после реорганизации его разделят на отдельные эскадрильи с дислокацией в разных городах Узбекистана. Этим внес еще больший раздрай среди личного состава. Парамыгин жаловался, что его офицеры и вовсе перестали ходить на службу, посылая всех и вся подальше.

— Но если кто у нас останется, не пожалеет, — уверял бывших однополчан Исламбеков, — своих в обиду не дам.

«Горбачев тоже со всех трибун кормил народ перестройкой, о радужных перспективах соловьем заливался, а получилось, что все мы оказались, как в той пушкинской сказке, у разбитого корыта. Господа пасынки — ни больше ни меньше!» — злился Парамыгин.

В полку решили оставаться, кто уже корнями врос в узбекскую землю, а такие, как я, появившиеся на этой земле недавно, думали, чтобы поскорее уехать. Когда Сиднев ознакомился с моим личным делом, сразу завел разговор о том, что Москва для меня место обязательно подыщет. При этом намекнул, моя дальнейшая часть затронутой темы требует разговора «тет-а-тет».

«Тет-а-тет» проходил в комнатушке, где за столом частенько сиживали все, от генерала до прапорщика. За ее широкими окнами шел большой дележ некогда огромной мощной армии. Дележ нахрапистый, наглый. И не один майор, глядя на все это, в душе кричал: «Ну почему я не полковник!», а полковник долго не мог успокоиться от мысли: «Ну почему я не генерал!»

Прямо на складах теперь запросто можно было обзавестись всем — от спец- автомобиля, десантной резиновой лодки, современного оптического прицела для снайперской винтовки, карабина, обмундирования до ящиков с тушенкой, сгущенкой, галетами со складов «нз». Кое-что уплывало и на рынки, и в «тмутаракань», как говорил Парамыгин.

Майор Пухляк обогатился пущенным в распродажу спецавтомобилем для эвакуации раненых с поля боя и всей семьей каждое воскресенье ездил в горы на пикники или чирвакское водохранилище на рыбалку.

— Всем можно, а мне что, нельзя? Это когда бы я купил автомобиль? А здесь сам в руки пришел.

Начальник вещевой службы майор Биркун шутил:

— Так уж и сам. Знаем, знаем, все само через Москву идет.

— Да хотя бы и через нее.

Пухляк был главным действующим лицом по приему и обслуживанию многочисленных комиссий, которые от разных ведомств и управлений теперь слетались в Ташкент, как саранча. Он спешно обзаводился связями и уже имел на выбор несколько предложений по новому месту службы. Но пока ни одно из них его не устраивало. Пухляк ожидал нечто такое, чтобы одним махом опередить всех своих бывших однокурсников по академии, которыми, по его словам, заткнули все дыры от Новосибирска до Владивостока.

— После распределения они надо мной смеялись. Вот и посмейтесь, паяцы! Как в народе говорят: «Смеется тот, кто смеется последним».

Когда Биркун особенно доставал Пухляка разными шуточками, тот хмурился:

— Слушай, Вован, у самого-то, небось, тоже рыльце в пушку, а все в праведники лезешь. Ты лучше скажи, за какие такие подштанники умудрился себе должность в Ленинграде добыть?

— Ну, хлопцы, еще и за чубы возьмитесь, — утихомиривал Громов, который со дня на день уже должен был улететь в родную Белоруссию. Семью отправил и теперь дослуживал здесь последние недели. Пухляк с Биркуном втиснули ему в контейнер несколько тюков с обмундированием и ящики с продовольствием для «черного рынка», чем несказанно порадовали Громова: «Ну, хлопцы, будете в Минске, обязательно отблагодарю».

Громов кровно обещал, что, как только уладит все свои дела, займется моим рапортом, который затерялся где-то в коридорах белорусского военного ведомства.

В дверь комнаты постучали, заглянул Пухляк:

— Товарищ полковник, как вы и просили, все в ящиках, ящики подписаны.

Сиднев небрежно махнул рукой:

— Спасибо, майор. Иди, присаживайся, тяпни со мной на дорожку, чтобы легкой была.

— Извините, товарищ полковник, еще дел невпроворот.

— Ты майор или не майор! — пьяно погрозил пальцем Сиднев. — Ой, не отказывайся, а то ведь я приглашаю только один раз, другого может и не быть.

— Ну, если только понюхать, товарищ полковник.

— Можешь граммов на сто нюхнуть, на большее не рассчитывай. А то, ишь, какой гордый. Дела, видите ли, у него. Это сегодня ты гордый, — и Сиднев повторил с нажимом, — сегодня!

Он подождал, пока Пухляк поставит опорожненную стопку, постучал ногой под столом:

— Вот, теперь ты свободен. Да, скажи, коньяк сам доставал или он? — и Сиднев кивнул на меня.

Коньяк, конечно же, доставал Пухляк, но здесь майор слюбезничал:

— Никак нет, товарищ полковник, у комэска свои подвязки.

— Свои так свои, разберемся! Заряжай, подполковник, а ты, майор, иди и достойно исполняй долг. Придумал же какой-то идиот такое слово — долг. А если ни я, ни этот майор, ни ты, подполковник, никому ничего уже не должны, а?

Пухляк вытер платком мокрый лоб, ухмыльнулся:

— Так я пошел, товарищ полковник?

— Иди, иди!

Когда дверь за Пухляком аккуратно закрылась, он сытно икнул и выпил очередную рюмку.

— Вопрос поставлен ребром, подполковник, быть долгу или не быть, как у Шекспира. Дай-ка еще лимончик. Стервозная штучка коньяк с лимоном. Или нет, постой, побалую себя виноградцем, вон тем, покрупнее.

Он опять сытно икнул.

Я подвинул к нему блюдо, он выбрал кисть поувесистее, толстыми пальцами аккуратно отрывал виноградинки, впихивал в рот, сжимал крепкие челюсти:

— Вот так и жизнь с нами, мда-а. Знаешь, подполковник, передашь своему Гаврилову, что я на него не в обиде, но ты мне определенно нравишься. Как только получишь бумагу, собирай шмотки. Дальше Волги и Оки служат только дураки, ты меня понял? Вот и отлично! Сколько до вылета?

Дежурный сообщил, что к вылету все готово, ожидают генерала Тульского, который почему-то задерживается:

— Товарищ полковник, как только генерал приедет, сразу на взлет.

— Тульский-шмульский, — Сиднев скривился, — все летает, утрясает, пакостник старый, думает, ему что-то обломится. Сегодня еще генерал, а завтра. — он сжал ягодину так, что сок брызнул ему на рубашку, оставив на зеленом поле темные пятна. Пришлось звать официантку Свету, чтобы та прошлась по ним салфеткой. Пока она вытирала, Сиднев успел погладить ее по бедрам и хотел усадить к себе на колени.

— Мне нельзя отказывать, мне никто не может отказывать. Ты еще не знаешь, а тебе скажу, что я почти главный кадровик, — и пьяно ухмылялся, — со мной шутки плохи.

— Оно и понятно, что главный, поэтому и кадрите себе где-нибудь на стороне. А у меня муж и семья, — разозлилась Света.

— У меня тоже, — икнул Сиднев.

— Вот, нет ничего хуже вчерашних щей да проверяющих москвичей, — она убрала пустые тарелки, стукнула Сиднева по рукам, повернулась ко мне: — Николай Никитич, если что-нибудь еще, я в посудомоечной, оборзели вконец, — и ушла, стройная, высокая, красивая, под липким взглядом Сиднева.

Он погрозил вслед пальцем:

— Подполковник, скажешь от моего имени Гаврилову, уволить, и немедленно. Таких нам не надо! Я в Союзе был кто, просто полковник, а теперь я дважды полковник, понимаешь, что это такое? Нет? Объясняю популярно: таких, как ты, тысячи. Выходит, кто играет первую скрипку? Кадровик, даже не заместитель начальника управления кадров округа, как я, а простенький кадровик твоего же полка. Вот ты командир эскадрильи, боевой офицер, три ордена, куча медалёв — и что? Да ничто, ты весь в тоненькой картонной папке, перевязанной простенькими тесемочками в капитанском сейфе. И если вовремя твой капитанчик достанет папку и положит передо мною, сам понимаешь, дальше все пойдет как по маслу.

Он отложил на край тарелки осмоктанную дольку лимона:

— Заряжай, подполковник, заряжай! — и, прищурив от удовольствия глаза, наблюдал за струйкой текущего в рюмку коньяка. — Хороший напиток, знатный. Сколько ты мне в сумку впихнул?

Я растопырил ладонь.

— Отменно, отменно, будет чем угостить шефа. А то ведь неприлично лететь из Ташкента пустым. Не поверят. А фрукты? О чем же мы еще вели речь? — он пытался вспомнить, потряс головой, словно крутанул бутылку с коньяком, — ах да, майор, так сколько ты впихнул в сумку?

Я снова растопырил перед его глазами ладонь.

— Отменно! Добавь еще столько. Сможешь добавить или не сможешь, говори сразу. Сколько у нас там до самолета осталось? Тульский-шмульский еще не приехал? Если добавишь, значит не майор, а полковник. Понял? Тогда, полковник, заряжай!

К транспортнику его пришлось везти на дежурной машине. Сиднев отказывался лететь, пытался вернуться обратно, грозился всех поувольнять, пока генерал Тульский не подошел и не сказал ему что-то, после чего Сиднев буквально на глазах протрезвел, сам влез по трапу в самолет.

***

— Николай дома?

— Дома, дома, проходите, — из прихожей долетел голос жены, — он вас целый день ищет, а вы его? Что-то у вас в последнее время нестыковка появилась.

— Так уж служба пошла.

— С каких это пор?

— С нынешних: хотите — верьте, хотите — нет.

— Где вы видели офицерскую жену, чтобы она верила всему тому, что говорите, — Надежда рассмеялась. После того, как полк вывели из Афганистана, она с детьми переехала из Кобрина, места нашей прежней дислокации, в Чирчик, и теперь радовалась дешевизне местного рынка, всякий раз хвасталась, сколько сэкономила на овощах и фруктах.

— Даже не поверишь, морковча сегодня уже дешевле, чем была вчера. Это корейцы постарались! Завалили все прилавки!

Морковчой мы называли салат из нарезанной длинными полосками моркови, напичканный разными пряностями, от которых во рту словно Змей Горыныч поселился. Жене салат несказанно нравился. Единственное, что огорчало, это цена на картофель. Для нее сначала картофель, а затем уже все местные деликатесы.

— А он здесь дороже персиков. Тебе хорошо, в летной столовой поел — и трава не расти, а мне детей чем-то надо кормить, не пловом же единым сыт человек.

Приходилось соглашаться, хотя и плов она научилась делать отменный. Не варить, не готовить, а именно делать. Это для семьи, а для себя она обязательно готовила картошку с селедочкой, а к ним морковчу.

— Она у тебя истинная бульбашка, — нахваливал ее Гаврилов, стараясь удержать ее расположение. — И где ты нашел такую ладушку-оладушку?

Его Гюльнора была человеком абсолютно не домашним, что для узбечек крайняя редкость. Она преподавала в каком-то ташкентском институте, жила высокими материями, желчно добивалась от Гаврилова, чтобы тот скорее решил вопрос с переездом в столицу. Их сын заканчивал Ташкентское военное училище, дочь училась в том же институте, где преподавала мать.

— Не прозябать же нам в этом воробьином анклаве, — и Гюльнора сводила к переносице длинные красивые черные брови. Под анклавом она подразумевала как название городка, где в большинстве своем жил, как начали говорить политики, русскоязычный народ, так и то, что Чирчик на самом деле был истинным воробьиным раем. Своим оглушительным чириканьем эти птицы вводили в транс любого нового жителя. Для местного населения те же воробьи были составной частью полнокровной жизни уютного городка с его многочисленными арыками, полными зелени улицами, увенчанного короной недалеких гор.

С квартирой в Ташкенте у Гавриловых пока не получалось. Да и сам он особо туда не стремился. Но Исламбеков сказал, что заберет Г аврилова в свое управление на должность зама, значит, и квартира будет. «Сейчас русские уезжают, много русских, квартирный вопрос решится быстро», — успокаивал он жену Гаврилова. Поговаривали, что Гюльнора неравнодушна к Исламбекову. Теперь женщина часто напрашивалась к нему в «Волгу», чтобы не толкаться в автобусе или не спешить на электричку, и водитель Исламбекова с нагловатой ухмылкой открывал перед ней заднюю дверцу машины. По вечерам она мучила мужа вопросами, не узнавал ли он, примерно, в каком из районов Ташкента случится для них долгожданный праздник.

— Скажи мне пару лет назад, что так все получится, застрелился бы, — и Гаврилов уныло бубнил, что надо увольняться и искать место на гражданке, — такой был полк, краса и гордость вертолетной авиации, а теперь? Не хуже моего знаешь, что не нужны мы узбекам! Плешков сказал, этой авиации здесь, хоть ты в Китай продавай! — Он доставал из кармана бутылку водки. В последнее время Гаврилов всегда заходил с отягощенным карманом. — Давай по стопочке под морковчу, а если точнее — за беспросветность при наших просветах.

Ныне у меня особого желания не имелось, и это было написано на моем лице, но Гаврилов не обращал на это внимания и уже откупоривал бутылку:

— Гюльнора звонила, кафедру будет принимать, а я вот. — он выпил, зачавкал сочной острой морковчой и снова стал изливать душу. — Полк хотят поэска- дрильно расформировать с дислокацией на разных аэродромах. Поэскадрильно! Да их самих надо поэскадрильно посадить в самолеты и послать к чертовой матери! Наш президент, наш президент! Докричались, «докукарекались», кликуши! И этот кликуша уже в Москве около Иванникова отирается.

Дубяйко одним из первых улетел в Москву и больше в Чирчик не возвращался. Раздосадованный Гаврилов не мог простить измены, потому как Дубяйко до последнего момента доказывал всем, что полк он никогда не бросит. Но Ислам- беков пояснил, что «бывший начпо» даже не помышлял оставаться, а дальний родственник оказал ему хорошую поддержку с новым местом службы.

— Дубяйко уже в штабе авиации, звонил, спрашивал, говорил, что надо налаживать контакты, что впереди у нас новые горизонты сотрудничества, — усмехался Исламбеков в ходе очередного посещения полка, — нашли контактера!

С каждым новым приказом раны Гаврилова становились еще больнее, и он последними словами ругал всех, кто поставил его перед таким жизненным выбором.

— Вот, Коля, куда ни посмотрю, горизонта не вижу, все затянуто, абсолютно все. Видимость — ноль. Пропасть, бездонная пропасть. А ты уезжай, — он выливал в рюмку остатки водки, выпивал и тыкал рюмкой мне в грудь, — давай деру, пока есть куда, здесь ловить нечего. Исламбеков? Да что Исламбеков, наобещает с три короба, да все три пустые, дырявые, грязные, вонючие. Ни капельки хорошего, ни капельки. Тебе Громов звякнул, что и как там, в Минске, или молчит?

— Пока молчит.

— Выходит, и там нашего брата не ждут, — долго рассматривал опустевшую бутылку, — надо на эту неделю полеты спланировать, а как летать, если керосина нет. У русских есть, но они не дают. Плешков говорит, что самим надо. Узбеки на топливо денег не нашли, а на что нашли. На «шашлык-машлык», как говорит Пухляк. Надо учить «пеший по-летному», и буду! — Он собрался стукнуть кулаком, но, оглянувшись на дверь, которую Надежда предупредительно закрыла, передумал, похлопал по плечу: — Давай деру, Коля, давай! — И уходил, пошатываясь, обмякший, совсем не похожий на того Гаврилова, которого я знал в Кандагаре, которого любили и летчики, и технари, и солдаты срочной службы. Его когда-то любил полк, и он этим еще дорожил.

— Да, покатилася торба с великого горба. Стержень вынули — сломался. — Вынес ему вердикт Парамыгин. Это был страшный приговор. В полку это понимали.

***

— Брат, выручай, срочно надо машина!

Звонил полковник Анатолий Гульман. Был он заместителем начальника службы горюче-смазочных материалов округа. В этой должности пережил все пертурбации, связанные с периодом полураспада, как говорил он, а затем и с полным распадом страны. Остался в этой должности, но уже в объединенном штабе частей, входивших в состав армии Российской Федерации и временно дислоцированных на территории Узбекистана. Нового начальника еще не назначили, и Гульман исправно выполнял более высокие должностные обязанности, проявляя завидное рвение. Наши служебные пути пересекались, когда полк вывели из Афганистана, а Гульман прибыл из подмосковного Клина. Жил он в однокомнатной квартире по соседству, а поскольку семью перевозить не торопился, то частенько заходил к нам перекусить, и что особенно импонировало Надежде, был малопьющий человек.

— Понимаешь, у него спирт в канистрах, а он ни капли в рот. Вот еврей так еврей!

Однако во всех документах имелась запись, что Гульман белорус, и я был тому свидетелем.

— Всем покоя не дает этот «ман». Да бог с ним, с «маном», может, кто и был в роду, не без этого, но ты на мой фэйс посмотри, — и смешливо дергал себя за нос, — вот лучшая вывеска: нос картошкой — душа гармошкой. Какой же я после этого «жид»? — И декламировал: — «. а хто там ідзе, у агромністай такой гра- мадзе? Беларусы!»

Он знал много стихотворений на белорусском языке и всю купаловскую поэму «Курган».

Его жена несколько раз прилетала посмотреть, как у супруга дела. Приятная, неунывающая хохлушка пришлась моей Надежде по нраву. Когда местные острословы намекали, что у ее Анатоля еще не пропало мужское достоинство, заразительно смеялась:

— Даже если с узбечатами приедет в Клин, все равно он мой, и всем другим, кто с ним будет, место найдется. То, что под моей крышей, все мое!

Гульман заправлял полковым бензином мою «восьмерку» под завязку, и я возил женщин по рынкам, магазинам, а затем он с большой помпой отправлял жену в очередном транспортнике, при этом всегда выбирал тот, который летел в Клин. Загружал в самолет коробки, большие и маленькие. Наставлял: «Вот это для тебя, это для наших из Клина, это для москвичей. Я позвоню, и они приедут». Долго целовал, обнимал, а когда садился в машину, облегченно вздыхал: «Столько дел, а она прилетела и как по рукам связала!»

Когда появлялась очередная комиссия, Гульман был на высоте. Быстрее и лучше выполнить все пожелания «комиссаров», как их называли в полку, мог только он. В багажнике «восьмерки» то громоздились дыни, то плескался коньяк, то еле втискивались ящики с виноградом и разными сладостями. Чего только не повидал этот багажник за то время, пока Гульман служил в полку! Он даже кличку получил — «Топливозаправщик». За какой-то год с небольшим обзавелся массой знакомых, кому-то помог открывать мастерскую по ремонту легковых автомобилей, кому-то организовывать швейное производство джинсовых курток. Когда начались перебои с бензином и на заправках появились длиннющие, полные зла и неуважения очереди, он сразу выделил из этой массы нужных людей, а ненужных выбросил из своей памяти, словно скомканную бумажку в ближайшую урну, без всякого сожаления: «От них одна головная боль и больше ничего». В его лобастой, с огромными залысинами голове для меня место осталось.

Теперь на гульмановский звонок я не преминул уточнить:

— Товарищ полковник, а что стряслось?

Он помолчал, вздохнул и нехотя сказал:

— Сожалею, не телефонный разговор. Такое дело... понимаешь, меня тут предупредили, что мой водитель меня и сливает. Кому? Сам догадайся. Есть такие, кто на меня зуб точит. Слопают в один миг. Выручай, если свободен.

— Ладно.

— Так я подъеду, а дальше на твоей подскочим. Понимаешь, возникла серьезная необходимость обратиться к нужным людям.

— Мне быть в форме?

— Только в ней. Мы же гвардия, не дадут — заберем, насядут — отобьемся, подружимся — разбогатеем.

— Странный для нынешней гвардии девиз.

— Ничего странного, содержательный, а главное, — современный.

В полк Гульман приехал с молоденьким капитаном, судя по всему, узбеком. Капитан в новенькой форме, довольный, счастливый от своей молодости, от звания, от всего того, что делалось вокруг.

— Видал? — и Гульман покровительственно, но с дружеским оттенком похлопал капитана по погону, — недавно в нашем управлении. Рашид — парень толковый.

— Как посмотрю, так в вашем управлении все толковые.

— Дружище, а как же иначе, без нас любая армия просто куча железа. Понимаешь, куча мертвого железа. Знаешь, кто его родной дядя?

Я пожал плечами. На самом деле, откуда мне было знать, кто родной дядя молоденького капитана. У Гульмана на лице появилось делано обиженное выражение:

— Ну вот, а я думал, ты человек осведомленный. Ничего, — и подмигнул капитану: — Ладно, поехали к нашим бабаям, будем кое с кем и кое о чем говорить.

Рашид оказался главным переговорщиком с несколькими вальяжно восседавшими на расшитых подушках узбеками. Судя по золотым перстням с большими камнями, каждый из которых стоил куда больше, чем моя машина, это были весьма состоятельные люди. Всем своим поведением они внушали это окружающим. Но с Рашидом разговаривали как с равным. «Выходит, и на самом деле у этого капитана-пацана хороший дядя за спиной», — подумал я. Мы же с Гульманом примостились в сторонке, и сразу перед нами появились чай, горка сладостей. Чувствовалось, что Гульман был здесь своим человеком, да не просто своим: к нему верткий низенький узбек со сдвинутой на затылок тюбетейкой и полотенцем в руке подходил с поклоном.

Гульман не подавал вида, что ему интересно то, о чем там говорили, но иногда бросал в ту сторону короткий прищуренный взгляд и поглаживал свой толстый нос, молча подливал себе чай, сдвигал губы трубочкой и тихонько дул в пиалушку.

Чайхану окружал резной из тонких новых досок высокий забор. Под старым деревянным помостом, покрытым широченным, уже изрядно вытертым ковром, тихонько струилась вода, и оттуда веяло прохладой. Над нами нависали, почти касаясь воды, длинные ветки. Этот невероятной густоты зеленый шатер отгораживал нас не только от полуденного солнца, но и от всего остального мира, и казалось, только чай, только лукум и пение птиц, и ты в этом царстве покоя самый желанный гость.

Капитан откланялся и подошел к нам, присел, посмотрел на Гульмана и с улыбкой проговорил:

— Анатолий Адамович, вам желают здоровья и благополучия.

Гульман поманил к себе пальцем капитана, что-то прошептал ему на ухо, затем повернулся к узбекам, приложил руку к груди и кивнул головой. Там так же признательно засверкали голубизной бриллиантов тяжелые перстни. Гульман вдруг с присущим ему пафосом сказал:

— Миколка-паровоз, детям семечки привез! Отдай-ка ключи от машины Рашиду. — Заметив мое недоумение, довольно подтвердил: — Отдай, отдай, а мы с тобой пока еще чайку, на посошок! Хорошее место, влюбчивое. — Он откинулся на подушки — кажется, сидел бы вот так и ни о чем не думал, а думать надо.

Вскоре вернулся Рашид, с той же улыбкой проговорил:

— Все, Анатолий Адамович! — и вернул ключи от машины.

— Ну, все так все! — Гульман аккуратно поставил недопитую пиалу. — Тогда, поехали. — Он поднялся, и сразу же появился чайханщик, долго и благодарно жал Гульману руку, видимо, тоже был чем-то обязан ему.

Уже в полку, расставаясь, словно невзначай, он обронил:

— Спасибо, что выручил. Там в багажнике для Надежды подарок, ну, и для тебя тоже, не забудь достать. Вот такие дела, братка Миколка-паровоз.

Подарок и в самом деле оказался знатный. В большой картонной коробке поверх пакетов со сладостями лежало большое серебряное блюдо с изумительной чеканкой ручной работы, с таким же заварным серебряным чайником и набором расписанных позолотой пиалушек, а для меня чалма, расшитая серебряной нитью.

— Это не Гульман, а прямо падишах, — восторгалась жена, рассматривая подарки, — за что к тебе такая милость? Да, звонили из штаба, там пришла какая- то бумага, надо, чтобы ты ознакомился.

— А ты его евреем называла.

Бумагой оказался ответ из Минска на мой рапорт о переводе в Беларусь. В нем сообщалось, что перевод может состояться в том случае, если я дам согласие на последующее увольнение в запас. Причины не объяснялись. Пришлось звонить Громову.

— В двух словах не обрисуешь, — на минском конце телефонного провода бормочущий голос долго извинялся, — закопался, пойми, здесь надо твое личное присутствие. Ну, сам посуди, как без тебя. Такая кругом заварушка! Народ валом прет! Поэтому договаривайся с Г авриловым и прилетай. Чем скорее, тем лучше.

Гаврилов наигранно вздохнул и поморщился:

— На каком основании я тебя отправлю в Минск? Проездные надо чем-то обосновать. Ладно, — махнул рукой, — начни все обосновывать, с ума свихнешься. Слушай, неужели ты думаешь, что там тебя ждут с распростертыми объятиями? Посмотри вокруг! У тебя здесь эскадрилья, скажу, что и полк намерены сохранить. Исламбеков все прокручивает, а там?

— Там родина.

— Что? — он ехидно улыбнулся. — Где ты видишь родину? Мы все в штопоре. Америку с Западом на радостях понос прошиб, такую страну без единого выстрела угрохали, а ты родина. Родина-уродина! Если что, не особо кланяйся, не ползай, таких, как ты, в вертолетной авиации единицы. Да тебя здесь на руках носить будут!

— Носить не надо, мне надо летать.

— Чудак, будем летать! В министерстве обещают топливо по полной программе. Исламбеков сказал им, что вертолеты на земле, народ разбегается. М-да! Думаю, услышали.

Полк оставляли. Гаврилов ожил, посвежел, к нему возвращалась уверенность.

***

В Минск я прилетел ранним октябрьским утром почти в пустом самолете. Десяток пассажиров, видимо, из разряда новых преуспевающих бизнесменов, весь полет от Ташкента до Минска глотали коньяк, рассказывали анекдоты, пытались ухаживать за стюардессой, пели песни, бродили, расплескивая содержимое стаканов, по салону, как бродят отшельники в жаркий полдень по пустыне в поисках тени, тянули меня к обильному импровизированному столу, сооруженному на пустых креслах, всем своим видом показывая, что жизнь удалась.

В дальнем конце салона, подальше от шумной компании, подняв подлокотники кресел, я прилег в междурядье, укрылся шинелью, думая только одну думу: что ожидает в Минске?

Полупустой аэровокзал подавал признаки жизни разве что около таможенных стоек, где толпился народ, вылетавший за границу в западном направлении. Таксисты, покручивая на пальцах брелки с ключами, оценивали прилетевших, прикидывая, сколько можно содрать за доставку в город- герой.

— Командир, тебе куда? Глазом не успеешь моргнуть. — Увидев моих попутчиков, они тут же потеряли ко мне всякий интерес и дружно устремились к бизнесменам, еще энергичнее покручивая в воздухе брелками.

В город-герой я катил в полупустом «Икарусе». Водитель, сорокалетний угрюмый мужик в толстом вязаном свитере, устало обронил:

— Скажете, где вам выходить, остановлюсь.

Я был чрезвычайно благодарен ему за такую предупредительность, вежливость, вдруг вселившую в меня, не знаю почему, оптимизм.

Вышел у магазина «1000 мелочей», от которого было совсем недалеко до квартиры Анатолия, родственника жены. Автобус аккуратно вписался в реденькое движение разномастного транспорта и исчез за поворотом площади, оставив меня наедине с тем, что называлось огромным городом.

Улицы, подсвеченные желтыми, словно переболевшими лихорадкой, фонарями и назойливыми огнями рекламы. Дома. Унылые от осенней серости, похожие на вороха изношенных, измятых, пропаленных, простреленных шинелей, которые за ненадобностью побросали на эту грешную землю, они словно распластались в этих издевательских огнях, кукожась под пронизывающим ветром и ожидая спасения. Поднимавшаяся вверх улица отзывалась негромким эхом на дальний перезвон и перестук трамвая.

Вырвавшийся из-за углов домов ветер, издеваясь над молчаливыми дворниками, неустанно махавшими метлами, настырно гнал, кружил в вихре перед собой пестроту медно-желтых листьев, добавляя туда выхваченные из переполненных урн разноцветные обертки, окурки. Стоило сделать пару шагов, как он швырнул все это «богатство» под ноги и начал рьяно хлестать полами шинели по ногам. Куда-то спешившие одинокие горожане подставляли ветру бока, согнутые спины, словно что-то искали в этом огромном городе.

На улице Якуба Коласа у ювелирного магазина стояла продрогшая, нервная толпа, молчаливая, терпеливо сжавшая зубы.

В полутемном коридоре, уставленном высокими деревянными с висячими на крышках замками ящиками, пахло картошкой, полем и землей, еле нашел нужную дверь. Несколько раз нажал на кнопку звонка, но долго не открывали, и я уже собрался уходить, как из-за дерматиновой обивки послышалось неласковое предупреждение:

— Еще раз позвонишь, набью морду! — Кому хозяин собирался бить морду, он так и не прояснил, но мое появление посчитал для себя полной неожиданностью, хотя Надежда предупредила о моем вылете в Минск и просила приютить на некоторое время. Он сразу завел разговор о том, что больше всего волновало: — Понимаешь, мои уехали в деревню, в холодильнике, кроме холода, ничего. Видишь? — Он размашисто открыл дверцу холодильника и продолжил, словно мы только полчаса назад как расстались и теперь опять встретились для посещения этого самого холодильника: — Хлопцы вчера заходили, подчистили все. Понимаешь, на заводе полный бардак. Пол-нн-ыый! — казалось, он сейчас завоет. — Дома уже пятый день сижу. На месяц всех отправили за свой счет, козлы беловежские. — Он вздохнул. —

Был бы у меня этот счет, я бы месяц к этим козлам беловежским не появился. Бартер, видишь ли, не устраивает. А ты надолго или как?

От моего ответа зависело все его дальнейшее поведение.

— Да нет, если позволишь, приведу себя в порядок. Мне к девяти в штаб. Думаю, все решу в один день.

— Порядок — это ныне дефицит преогромный. Скажи, в армии такой же бардак?

Я пожал плечами:

— А что?

— Служить собираешься? — Ты перед рабочим классом не циркуй! Мы здесь вчера решили, что надо срочно звать американцев.

— Зачем? — усмехнулся я. — Они же наши противники.

— Для тебя, может, и враги, а для рабочего класса единственная надежда. Не позовем американцев, придут китайцы. А у них, как мне известно, дела обстоят похуже, чем в Вашингтоне. Так что выбор за нами, и он в пользу американцев. — Анатоль аккуратно составил в ряд на кухонном столе пустые бутылки, немое свидетельство вчерашнего напряженного разговора рабочего класса о текущем моменте, пригладил широкой ладонью курчавые черные волосы, делавшие его похожим на цыгана. — Слушай, как у армии с финансами? Я к тому, что, пока ты будешь приводить себя в порядок, я в круглосуточный сбегал бы, он здесь недалеко, — он опять прошелся по своим кудрям и хитровато взглянул на меня. В детстве его укусила змея, и после этого один глаз у Анатолия заметно косил, за что от друзей получил кличку «Косыгин», которая исправно заменяла ему фамилию в родном поселке. В армию не призвали, и он, окончив в Пинске профтехучилище, остался работать в местной механизированной колонне, участвовавшей в мелиорации полесских болот. Был мастеровитым и трудолюбивым парнем, из тех, к которым любое начальство всегда благоволило, прощало разные промахи. Заведующий мастерскими худенький жилистый Иван Космич буквально трясся над Толиком, не давая его никому в обиду:

— А над кем же мне еще трястись? Кто еще так, как Косыгин, все сделает по высшему классу? Да никто! Он всегда выручит. У него голова косыгинская.

Некоторые мужики и впрямь считали его кличку фамилией и по этому поводу над Анатолием частенько подтрунивали:

— Косыгин, тебе простор нужен, закиснешь в поселке.

— Да будь я Косыгиным, уж точно бы в Минске каким-нибудь заводом руководил.

Если кто начинал расспрашивать, не приходится ли он случайно каким- нибудь родственником председателю Совета министров СССР Косыгину, Анатолий хитровато щурился:

— Да как сказать! — чем всегда оставлял спрашивавшего один на один со своими предположениями.

К огромному огорчению Космича, Анатолий поступил в Минск на заочное обучение в какой-то институт и вскоре заявил, что намерен перебраться в столицу.

— Толик, не дури, здесь не сегодня завтра бригадиром будешь, — убеждал его Космич, нервно теребя полы старенького пиджака, никак не справляясь с ролью уговаривающего.

— Тут бригадиром, а в Минске министром, — посмеивались над его напрасными уговорами мужики.

Покорение столицы быстро подняло Анатолия до уровня начальника цеха, где на какое-то время застопорилось, а затем так же быстро пошло по нисходящей. Надежда, бывшая в курсе семейных дел брата, сокрушалась:

— Рюмка довела.

Взяв деньги, Анатолий мгновенно скрылся за бесшумной дверью, и пока я брился, гладил форму, на кухне уже запрыгала на сковородке докторская колбаса, обрамленная обжаренной картошкой, призывно свистел чайник.

— По граммульке для поднятия боевого духа, — Анатолий с достоинством хозяина неспешно открыл бутылку водки и так же медленно нацелился на стаканы. — Или тебе уже после боевого вылета?

Я покрутил головой, давая понять, что бутылка в его полном распоряжении.

— Вот и ладненько, — он радостно поднял стакан, — а я за американцев, за китайцев, и за японцев, за.— Он неспешно выпил, медленно поставил стакан на стол. — Одним словом, за всех, кто поможет выкарабкаться из этого дерьма. Вот угораздило меня родиться в такое время. Батьке война на плечи, а мне перестройка с ее радостными последствиями. Окроплю-ка я эту гадость еще граммулькой, иначе от избытка независимых чувств и свихнуться недолго. Спасибо козлам беловежским, жаль, не нашелся умный да не устроил там на них охоту. Слушай, если у тебя что не очень заладится, так дуй прямо ко мне. Лады? Вот и договорились, а заладится, тем более, удачный боевой вылет вспрыснем. Ты уж извини, что сдачу не вернул, я тут в холодильничек еще одну поставил. Рабочий класс думает про запас! Меня тут один фирмач к себе сватает. Хорошие деньги предлагает.

— Так в чем дело?

— Дело как раз очень тяжелое. Условия ставит.

— Ну и.

— Если выпивать брошу. Понятно, конечно, это не завод, это фирма. Там, понимаешь, следят за репутацией, а деньги? Хо, за месяц то, что у нас за три. Да какой там за три, на заводе сейчас, кроме директора да его конторы, больше никто ничего не получает. Все отсрочки да отговорки, а сами гребут как могут, родственнички козлов беловежских.

— Так бросай пить.

— Надо бы, надо, — он хмуро опустил голову, тяжело вздохнул, — может плюнуть на все, да вернуться в поселок. Хотя и там несладко. Значит, договорились, если что, сразу сюда. Я ключ у соседей оставлю, это на случай, если приедешь первым, а я все же проскочу к фирмачу. Мужик грамотный, стоящий. — и он решительно провел рукой по жестким курчавым волосам.

***

В бюро пропусков Министерства обороны толпились офицеры всех званий и родов войск: одни дозванивались по телефонам в свои штабы, управления, докладывая начальству о прибытии, другие мирно дремали, ожидая выписки пропуска, третьи непрестанно и нервно ходили в туалет курить. Кто-то встречал знакомого, и начинались расспросы, что да как. Были счастливчики, будущее которых уже определилось, и они сегодня в своих мытарствах поставили заключительную точку.

— Точка не ставится, точка проставляется, — довольно смеялся сидевший рядом толстенький лысый майор, прижимая к пухлому животу потертый кожаный желто-лимонного цвета саквояж, видимо, всякого повидавший за годы службы своего хозяина. Можно было только догадываться, сколько сейчас в него впихнули. Вышедший из комнаты дежурной смены старший лейтенант, хорошо сложенный, с выправкой истинного строевика, которой отличались офицеры комендатуры, чье продвижение по службе зависело от строевого плаца, как боевого офицера от полигона, смахнул с лица вежливое пренебрежение, поманил к себе пальцем майора. Тот суетливо заторопился навстречу. «Комендач» молча взял саквояж и скрылся за дверью. Майор облегченно вздохнул, улыбнулся и, словно старому знакомому, пояснил:

— Так-то оно, сам понимаешь, проще, — словно этим саквояжем ему удалось снять целую кучу проблем.

Молчаливый высокий солдат с небрежно сползающим по новенькому мундиру на живот ремнем выносил из туалета полное ведро окурков, видимо, готовился сдавать смену. Майор, глядя ему вслед, проговорил:

— Чей-то сынок. А потом станет себя в грудь бить, доказывать, как он служил. Ты знаешь, будешь в гардероб шинель сдавать, ничего в карманах не оставляй. Я ножик забыл, складной, «чудо-ножик», подарок. Так вот, был да сплыл: почистили.

За стеклянным барьером два молоденьких лейтенанта над чем-то весело хохотали, затем один из них поднял затрезвонившую телефонную трубку, полистал лежавший перед ним журнал, что-то ответил, и сразу же из висевшего на стене динамика донеслось:

— Подполковник Лунянин, возьмите пропуск!

Громов встретил с распростертыми объятиями:

— Ну, молодцом! Оперативность при нынешней ситуации решает все. Я кое- что прозондировал. Думаю, все получится. Не отказывайся ни от чего. Главное, зацепиться.

— За что зацепиться?

— Как за что, за родину, туды ее мать! — он с усмешкой махнул рукой. — Видишь, сколько? — Он указал вглубь длинного коридора, где сидели, бродили в ожидании своей дальнейшей судьбы такие же офицеры. На усталых лицах было больше обреченности, чем надежды. Со свойственной ему усмешкой Громов кивнул головой: — Вон сколько соискателей собралось!

По коридору к кабинету, у которого больше всего сидело и стояло офицеров, с видом полного превосходства над всеми его временными обитателями прошествовал отягощенный желто-лимонным саквояжем старший лейтенант. Наступал блестевшими хромовыми сапогами на квадраты паркета так, словно шел по строевому плацу перед трибуной и саквояж ему абсолютно не мешал. Саквояж словно плыл сам по себе в погонной пестроте коридора.

— Во как здесь требуется ходить, — и Громов хмыкнул, — упакуют куда- нибудь в штаб, и пойдешь таким же гоголем. Тебе сюда, там в курсе, — и он указал на дверь с такой знакомой по многочисленным штабам надписью, — давай, заходи. — Но сам прошел первым.

Хозяин кабинета, усталый, с подсевшим голосом подполковник Гнилюк, сочувственно вздыхал, слушая мои ответы на вопросы, что-то вписывал в анкету в толстой тетради. Все это нужно было доложить генералу Грызлову в наиболее сжатой форме, и тут же не преминул наставить на путь истинный:

— Мыслью по древу не растекаться. Особенно перед генералом. Заслуги — заслугами, Афган — Афганом, а мы теперь служим в другом государстве. — Он исподлобья взглянул на Громова, и тот кивнул. — Считайте, все начинается с нуля. Скажем, этакое обнуление биографии. Главное — ваше желание вернуться на родину и продолжить службу. Я правильно вас понял?

— Так точно!

— Вот и хорошо. Вы до этого служили в Кобрине? В Кобрине, вот и подумаем, чтобы найти там место. Может, не комэском, а замом или начальником штаба, с понижением согласны?

— Так точно.

— И правильно. Городишко неплохой, Брест рядом, а это и вовсе полная Европа, да что вам рассказывать. Значит так, к шестнадцати ноль-ноль быть здесь. За территорию министерства не выходить, второй раз пропуск оформлять не будут. Все, вы свободны. Да, Громов говорил, что вы с Саханчуком знакомы. Как он там, стакан вверх дном еще не поставил? Стервец, стервец, — то ли одобрительно, то ли осуждающе заключил подполковник и с улыбкой взглянул на Громова, давая понять, что от него здесь никаких секретов нет. — Итак, в шестнадцать ноль-ноль. Захотите перекусить, есть столовая на первом этаже. Громов покажет.

Громов от приглашения перекусить вместе отказался. Сослался на то, что надо еще готовить кучу бумаг.

— Столовую определишь по запаху. Самый верный ориентир. Поторопись, а то ближе к обеду в очереди настоишься. Когда-то они крепко сцепились. — Я понял, что он имел в виду Гнилюка и Саханчука. — До парткомиссии дело доходило. Саханчук оказался более благородный, так его в Ташкент, а этого сюда, в кадры. Вот и думай, кто больше выиграл. Это так, между нами, сам понимаешь. Перекусишь, зайди, обмозгуем план действий.

— Смотрю, у вас здесь все на «гэ».

— Ты это к чему?

— Ну, Грызлов, Гнилюк, Громов.

— А, так карта ложится. — хохотнул Громов.

Пока искал столовую Министерства обороны, немного поплутал в хитросплетении переходов и коридоров. Лет семь назад мне доводилось в ней бывать. Здесь ничего не изменилось. В огромной, светлой от белоснежности скатертей, радостного сверкания никелированных поручней столовой народу и в самом деле было немного. Все так же белозубо улыбались, казалось, нестареющие молоденькие поварихи, стоявшие на раздаче, и чем моложе офицер, тем шире улыбка, тем призывнее взгляд больших раскрытых глаз.

Я уже рассчитался на кассе, когда позади донеслось:

— Ба! Чья это знакомая спина?

Говорившего подполковника я не узнал, но не подал вида и кивнул, как старому приятелю. Провести его не удалось.

— Неужели запамятовал? Ну, Лунянин, никак не ожидал! Покопайся в архиве памяти. Мы же с тобой ордена в Кабуле замачивали, а перед этим на аэродроме в Кандагаре гыркались, когда ты права качал перед моими автомобилистами. В Кандагаре я на тебя крепко обозлился, а в Кабуле мировую пили. Огорчил ты меня, огорчил, так что извинения не принимаются, давай-ка после этих топтаний по кабинетам где-нибудь посидим по-человечески, есть что вспомнить за рюмкой чая, — и он постучал по стакану с компотом.

Теперь узнал. Это был командир автомобильного батальона подполковник Милевский, выдумщик, мастер на все руки. Парамыгин говорил, что у него любой автомобиль от честного слова заведется: «Дока!»

— Вытоптал себе что или пока только обнадежен?

— Обнадежен.

— Ясно, здесь это умеют. А меня скрутили, повязали, дышать нечем. Понимаешь, мой автобат никому не нужен. Никому! Поверить не могу! Трындят одно и то же, мол, этой техники из Германии наперли, когда группу войск выводили, столько, что негде размещать. Так зачем меня из Афгана сюда эшелонами гнали? Зачем? Пихнули бы куда в Сибирь, смотришь, сгодился бы. Два месяца по Союзу катались, а теперь надо расформировывать. — Он почти не ел, болтал ложкой в тарелке с борщом, притом необычайно вкусным, говорил так громко, что за соседними столами офицеры недоумевающе посматривали в нашу сторону. Чувствовалось, накипело у человека. — Сказали бы мне прямо: надо все распродать и руки погреть на этом. А то впаривают высокие идеалы о родине. Кому впаривают? Мне! Умники, ох и умники. — он отодвинул недоеденный борщ и стал ковырять шницель.

— Так уж все и с молотка? — Я попытался разбавить его горький монолог своей учтивостью. — Что-то должно остаться.

— Да ничего не останется, совесть и та стала разменной монетой. У меня офицеры, мастера. Куда им теперь? Разбредутся по фирмам-лейкам. Хорошо, если найдутся такие, а то одна перспектива, как сказал мой зампотех — в таксисты. Ты уж извини, я здесь почти каждый день бываю, наслушался, насмотрелся, тошнит. Как там Парамыгин, под знамена Аллаха не встал еще? Душевный мужик, душевный. Слушай, Лунянин, я тебя все же подожду.

— Давай отложим до лучших времен, хочу вечером улететь обратно.

— Думаешь, они наступят?

— А как без этого.

— Я у тещи в Минске живу, и видать, надолго, так что запиши телефон. Хорошо мы с тобой отобедали, вон какая очередина голодных выстроилась. Да, такие дела.

Разговор у генерала Грызлова оказался необычайно кратким. После доклада Гнилюка он молча посмотрел на меня, задумчиво полистал календарь, вдруг распахнул лицо в улыбке:

— Ну, если Громов за вас ручается, так тому и быть. Кобрин? А что, вполне сгодится. Алексей Севастьянович, думаю, недели хватит, чтобы прояснить ситуацию с Кобрином. Негоже командира эскадрильи при боевом опыте да при орденах на понижение. Надо что-то придумать.

— Так точно, придумаем, — и подполковник Гнилюк торопливо пометил в блокноте.

— Вот и хорошо. Сколько еще на сегодня?

Гнилюк посмотрел в свои записи:

— Двенадцать, товарищ генерал. Вот рапорты.

— Давай так, пятерых приму, а остальные на завтра, — и генерал полистал перекидной календарь. — Где этот автобат расположен? Ага, хорошо! Алексей Севастьянович, давай следующего, а подполковнику Лунянину продумай на эту недельку отпуск, чтобы братья-узбеки не обеспокоились его отсутствием.

Уже в своем кабинете, плотно закрыв дверь, Громов довольно обнял меня:

— Ну, вот и все, конец переживаниям. У меня в сейфе кое-что имеется, под конфетку. Правда, вино, но неплохое, из Германии, хотя Гнилюк говорит, от него пучит. Не откажешься ведь?

Грызлова обижать не хотелось.

Он долго возился с сейфом, все никак не мог открыть и ругал своего предшественника, который оставил ему такое испорченное наследство. Наконец замок поддался. Громов облегченно вздохнул, извлек уже начатую бутылку, пару тонкостенных, расписанных вензелями стаканов, похожих на тот, в котором мне подали компот в министерской столовой, и несколько конфет.

— Каждый раз, когда закрываю, все думаю, открою или нет. У бывшего хозяина открывался в один миг, а меня не слушается. Может, еще не привык к его хитростям?

— Так смени.

— Ха, тоже сказал. Спасибо, что хоть этот есть. О лучшем и мечтать не приходится, а по инструкции сейф полагается. Буду приноравливаться.

Когда дело дошло до конфет, он долго шелестел блестящей оберткой, то сворачивал, то разворачивал, явно нервничал. Потом произнес:

— Понимаешь. Подпись генерала Грызлова стоит дорого.

— Это как?

— Так!

Он взял бутылку, разлил остатки вина:

— Не за красное же словцо кого-то сопхнут, а тебя поставят?

— Сколько?

— Тысяча долларов.

— Да ты что?!

Громов выпил, отвернулся и начал жевать конфету.

— Это еще ничего. Я понимаю, что по жизни перед тобой в долгу, но. Мне вот пришлось свою машину продать. Деньги надо раздобыть. Сплавь узбекам свою «тачку». Тебе ведь неделю сроку для чего дали?

— Теперь понятно, — казалось, еще чуть-чуть и стакан лопнет в моих побелевших от напряжения пальцах. — Эх, Громов, Громов, мы ли это? Да видно, обстоятельства складываются не в нашу пользу.

— Значит, согласен. Вот и ладненько, — облегченно вздохнул Громов, которому предстояло пересказать Гнилюку итоги разговора, — если какие возникнут предложения, нюансы, звони. И не обижайся!

— Чего обижаться, когда родина становится уродиной.

На улице сеялось нечто мелкое, нудное и отвратительное. И город настойчиво продирался сквозь эту отвратительность, намокший, продрогший, усталый и совсем не обеспокоенный тем, что кто-то сравнил его дома с ворохами теперь уже подернутых сизой плесенью шинелей.

К трамвайной остановке около усеянного черными точками ворон городского парка не спеша весело дилинькал, заставляя шарахаться автомобили, трамвай с надписью «Зеленый Луг — ж/д вокзал», и я машинально побежал к нему: на вокзал так на вокзал!

***

— А мне утром божья коровка на кофту села. Ходила корове сено давать, а она откуда ни возьмись прилетела, села и поползла, — мать, несмотря на поздний час, потому как поезд прибыл в наше Крестыново около полуночи, радостно хлопотала у газовой плиты, — ну, думаю, это к гостям. А вот к каким, поди догадайся. Всех перебрала, кому осенью сидеть дома не по нутру, так и не додумалась. А в обед стала перед иконой, начала молиться и сразу о тебе вспомнила. Выходит, правду сказала мне Матерь Божия. А в Минске что слышно? Надя написала, что вы переезжать туда собираетесь? Или, может, не в Минск, может, бог весть куда, по нынешним временам? В Минск, это хорошо, это почти рядышком. Не сравнить с тем Чирчиком. Вот когда ты в Кобрине служил, так я себе и беды-горя не знала. Хоть вы ко мне, хоть я к вам.

Мать говорила и говорила, излучая радость и довольная тем, что ее длинную, тоскливую ночь я разбавил таким нежданным приездом. За долгие годы вдовьего одиночества она привыкла к тому, что ее постоянными собеседниками до глубокой полуночи были иконы да кошка, которая, мяукая, сейчас терлась у ее ног.

— Вот нахалка, ведь накормила. Вон молочко в банке налито, чего еще надо? Нет, будет ходить, мяукать. Сынок, ей чуток твоей колбаски отрежу, побалую? Я теперь такую редко покупаю.

— Конечно, мам, конечно.

— У нас в магазине пустовато стало. Все по талонам. Деньги есть, а купить нечего. А раньше всего навалом, да денег-то, с копейки на копейку. — Она вздохнула. — Вот Василю за дрова надо заплатить, так жду пенсии. Гадаю, принесут, не принесут.

— Заплатим, мам, заплатим, — успокоил я, прикинув, что на обратную дорогу в Ташкент должно хватить.

— От и хорошо. Вы, военные, наверно, и сейчас при деньгах. Вас никто не посмеет обидеть, иначе найдется новый Гитлер. Знаешь, сынок, там и деньги небольшие, но мне еще надо долг отдать. Брала на ремонт холодильника. Нового- то уже не докуплюсь.

— Не волнуйся, мам, все сделаю.

— Вот и хорошо. А здесь «белочек» да «зайчиков» налепили-напечатали, и деньги не деньги, и в магазине к ним еще талоны нужны. В войну такого не было. Не деньги одолжают один у одного, а бумажки. Приходила Женя Болева, дай, говорит, талонов на детские колготы, они же у тебя пропадут. Ее Миша с внуками приехал, детям ходить не в чем. Сынок, тут у меня олеи с луком пережаренные, если тебе бульбу ими припушу, не побрезгушь?

— Мам, ну что такое говоришь?

— То и говорю... — Потом она сидела напротив и молча смотрела, словно на чужестранца, переживая, понравится ли мне ужин.

Долго не мог уснуть. Эту кровать с той поры, как умер отец, мать расстилала только для гостей, а сама перебралась в маленькую комнатку, отгороженную от спальни тоненькой дощатой перегородкой: наша бывшая детская, куда выходила одна из стен печки. «Зимой мне здесь тепло, а так разве всю хату натопишь?»

Ворочался с боку на бок, покуда из-за перегородки не донеслось: «Чего не спится?» Пояснил, что от нового места. «Какое же оно для тебя новое? Не лукавишь? Может, чего не так?» — «Да все так». Тогда она со вздохами начала рассказывать сельские новости, спрашивала, помню ли я Степана Чиховца, который недавно отошел в мир иной. Что сынок его, с которым я в школе учился, на похороны приезжал, а потом распродавал отцовское добро, чтобы взять билет куда-то под Саратов. «Худенький сам, невзрачный, за столько лет впервые в родное село, да и то на отцовские похороны. К матери-то и вовсе не приезжал».

Под ее тихое неспешное повествование я уснул.

Проснулся от громкого «здравствуй, Маруська!». И испуганное материнское:

— Ну, чего раскричалась, чего? Коля приехал, спит еще.

— Вот оно что! А я запереживала, смотрю, светится среди ночи, думаю, или приболела, или еще что, зайду пораньше, наведу справки. А у тебя гость! Надолго ли?

— Как получится.

Было слышно, как на кухне задвигали стулья.

— Садись, чаю попьешь, с конфетами, лимон вот, если хочешь, отрежь. Булку вкусную сын привез и масло шоколадное, садись. Повесь хустку к печи, пусть подсохнет. Я тоже, пока корове да свиньям дала, вся промокла. Совсем небо расхудилось, сыплет и сыплет.

— Что ему остается делать, будем грязь до самой Пилиповки таскать, в прошлом году как раз на Пилиповку морозы ударили, — это уже голос соседки.

— Оно так, — соглашается мать, — я вот с кухни половики убрала, чтобы не затаптывать, а то ведь и не достираешься, тяжеленные. По молодости соткала на свою голову, а теперь мучаюсь, надо бы на чердак забросить, да пусть бы там и доживали свой век.

— А я свои и не помню, когда мыла. Вывешу на плот, обстучу да опять в хату.

Было слышно, как они пододвигали стулья поближе к столу, разливали чай, вели обычный неторопливый разговор: близкий и понятный им обеим. И в этом разговоре было столько душевности, теплоты, сочувствия друг к другу, вдовьего понимания, что он выделялся светлым контрастом на фоне моих переживаний.

— Коля по службе или как? Сколько прошло, как они у тебя были?

— Много, больше года. Хочет на родину вернуться, а как оно сложится.

— Ох, и далекая дорога, далекая, — соседка сочувственно вздохнула. — Это же где той Ташкент, как подумать, так за светом, если не на краю. Вот колготню устроил этот Горбачев, на весь мир, все вверх дном перевернул. Это надо же было до такого додуматься?!

— Думаешь, сам? Нашлось кому надоумить! Сколько там советчиков ходило, — в стаканах позвякивают чайные ложечки, — одна Америка чего стоит.

— Оно так, много всяких, как Антон говорит, а умного ни одного. Эти в пуще так совсем одичали от власти. Антон говорит, окабанели, добили то, что Горбачев не добил.

— Не на трезвую же голову.

— Ну да, пьянка только дури добавила. Ни Бога, ни черта не побоялись.

— Я тебе, Маруська, скажу, что придет время и им руку ко лбу поднести, все зачтется, все. Василь-то дров хороших привез?

— Каких выписала, ольха с березою. Гореть будут!

— Ну и слава Богу. А мне Антон обещал, да все никак не получается.

— У тебя их на три года.

— Не помешают, пока еще выписать по дешевке можно, а то ведь скоро и за воздух платить будем.

— А куда денемся. Как подумаю, так и при Польше такого не было. Хотя и тогда несладко жилось.

На меня снова накатила дрема. Кажется, все, что было со мной, какой-то невероятный сон, то ли из далекого будущего, то ли вообще плод моей фантазии: и война в Афганистане, и Ташкент, и развал Союза. А здесь вот они — стены отцовского дома, старинная икона в красном углу с вопрошающим и в то же время светлым взглядом Иисуса Христа, старый дубовый шкаф, сделанный отцу в подарок на лесозаводе, где он работал бухгалтером, а широкие скамейки с кружевными спинками и стол уже под заказ ему смастерил у себя на дому Рыгорка, умелец на все руки. У него была небольшая столярная мастерская, и он там мог такое сотворить, что вся улица ходила смотреть. Был он инвалидом войны, и власть его не особо донимала. Над Рыгоровыми скамейками фотографии в рамках, украшенных материнскими полотенцами, посредине — отцовская, увеличенная мною еще в школьные годы, где он при орденах и медалях в каком-то из берлинских парков пьет вместе с друзьями-танкистами пиво. С обратной стороны имелась надпись: «Август 1945 года, Берлин».

И никуда я на годы не уезжал, не оставлял их. Сквозь полудрему ко мне из кухни донеслось «спасибочки», было слышно, как мать что-то заворачивала в бумагу: «Еще чаю попьешь!», и соседки «Ой, Маруська, ну зачем ты!», и легкий дверной скрип.

Голос матери: «Ну, и ты, давай выходи следом, — это уже кошке. — Хоть лапы намочишь, а то вконец обленилась». И соседкино поддакиванье: «У меня такая же. А мыши все гарбузы поели». И больше я уже ничего не слышал.

.Умываю лицо в тихой речной заводи, окаймленной высокими острыми камнями. Вода настолько чистая, казалось, дотронься до нее, и она зазвенит подобно хрусталю на дорогой люстре. Всматриваюсь в нее. У заводи нет дна, и она притягивает как магнит. Вдруг с дальнего края ко мне приближаются пущенные по ней круги. Я поднимаю голову и вижу бородатого человека в чалме, который с улыбкой показывает мне: ныряй! Около него еще с десяток таких же мужчин, и все смеются. Я чувствую, что если нырну, то уже не вынырну, а если не нырну, то меня убьют. И снова вглядываюсь в бездну, и страх накатывает такой, что невольно просыпаюсь.

Этот сон как наваждение последние годы преследует меня. Сколько раз снился там, в Чирчике, сейчас в родительском доме. Только вместо пропасти колодцев, арыков — тихая бездонная заводь.

Слышно, как мать на кухне кому-то вполголоса выговаривала:

— Ну как же это так можно? Ты мне скажи, что себе позволяешь? День только начинается, а ты уже назюзюкалась.

Пьяный женский голос оправдывался:

— Теточка Марусечка, теточка Марусечка, не хотела, ну не хотела, так Валю- ха подкатила с утра на велосипеде. У нее полторачка самогонки. Давай, говорит, пока твоего дома нет.

— Как нет, когда он с утра по двору ходил? — голос у матери недоверчивый, но строгости не теряет.

— Вот, пока ходил, мы с Валюхой эту полторачку и. Это же если он меня увидит, убьет, ей-богу убьет. Я ведь вчера ему сказала, что бросаю пить. Он икону дал, говорит: «Целуй и поклянись, что бросишь!»

— И что?

— И поцеловала, и поклялась, да тут Валюха на велосипеде. Ей-богу, бросила бы, вот те крест, да у Валюхи полторачка. Убьет меня Петро, ей-богу, убьет! Что мне делать? — слышны всхлипы.

— Ты Бога не тревожь, сама виновата. А ко мне чего пришла? Петро приказал, когда пьяная придешь, гнать взашей, пусть под плотом пропадает.

— Теточка Марусечка, он же убьет. Я пару часиков прикорну, и все пройдет. Вон там, за печкою.

— Анюта, сын приехал, и что я ему скажу, что пьяницам потакаю? Сколько раз ты.

— Какая же я пьяница? Так, для настроения. Просплюсь и домой. Только бы Петро не увидел, убьет он меня, — пьяные всхлипы перешли в пьяные рыдания.

— Знаешь что, Анюта, не могу. Сын приехал, что он подумает?

— На колени встану, теточка Марусечка! — на кухне что-то шмякнулось на пол.

— От, беда-горе, — вздохнула мать и сердобольно разрешила: — Иди, ложись. Фуфайку давай под голову положу, беда-горе.

Мать задернула занавеску, отделявшую запечек от кухни, потихоньку приоткрыла дверь и вошла в большую комнату. Увидела, что я не сплю, спросила:

— Тут покушаешь или на кухне? Давай я сюда принесу, — отдернула занавески на окнах, но в комнате немножко стало светлее, и она щелкнула включателем. — Иди мойся, брейся, да не пугайся, там за печкой Анюта храпит. Кто бы мог подумать, что сопьется. Ладно, Валя Чудикова, та с малолетства самогонку видела, около самогонного аппарата и выросла, ее батько гнал эту гадость безбожно. А Анюта? Я думаю, сынок, что этот грех за нее пусть берут те, кто в Беловежи заседал. Пусть на их совести и эта погубленная душа будет. Они же с Петром денег дочери на квартиру насобирали, таким потом, что страшно подумать. Деньги-то и пропали. Петро держится, а Ганна совсем запила. Каждый божий день! Петро найдет пьяную, на руках принесет до хаты. От, беда-горе... Он ее и до столба во дворе привязывал, чтобы люди видели, ничего не помогает. Ничего.

Пока я завтракал, она сидела напротив:

— Огурцы у меня в этом году удались, видишь, какие. Это потому, что в бочечку засолила, и картошка хорошая, я ее чуть припушила салом с луком, ты такую в детстве любил.

Я кивал головой.

— Что-то у тебя, сынок, аппетита нет, дума какая гложет? Может, в семье что не так?

— Да все так, мать, все так! Надин подарок не примеряла, а ты примерь, а дети привет передают. Надо мне на почту сходить, позвонить.

— А чего на почту, у Рымашевских есть телефон. От них и позвонишь. А до почты пока дойдешь, нитки сухой не останется. — Она убирает со стола, вытирает клеенчатую скатерть. — Адась Рымашевский не с тобой ли в школу ходил?

— Да нет, он на пару лет постарше. А что?

— Когда Польша ницма грохнулась, так он туда чего только не волок, и как та граница выдерживала. Там у них еще с запольских времен родня, а теперь оттуда сюда возит. У него по здешним селам четыре ларька, если не больше, — и мать начала перебирать села, где Адась имел ларьки. Считала, запуталась, снова начала считать, снова запуталась. — Тьфу, старая, совсем одурела, оно мне надо. Все село к нему на поклон ходит.

— Ну, я на поклон не пойду.

— Ты нет, а я хожу, когда с пенсией туго. У него и дед богатый был, старостою в костеле состоял, в сороковом его в Сибирь вывезли. Бывало, как сцепится с нашими православными, только держись. Ох, и жадный был, а внук ничего. У него полсела должники. Мужики говорят, давай, Адам Петрович, выберем тебя председателем сельсовета, а ты нам все долги спишешь.

— А он?

— Смеется: «Еще время не пришло». Оно, конечно, на сельсовете не зажиру- ешь. Наверное, метит повыше.

— А куда повыше?

— Да теперь за деньги какую хочешь должность купишь, каким-нибудь депутатом.

— Ну, мать, ты и скажешь.

— А разве не так? Васюня Цыганчук уже в больших начальниках ходит. А кем был? Помню, придет к нам, чтобы ты помог уроки сделать, замызганный, сопливый. А тетради? Как будто их под сковородку подкладывали. Думаю, вырастет, нигде места не нагреет, а теперь — Василий Ильич. Когда приезжает, председатель сельсовета навстречу сломя голову бежит, чтобы, не дай Бог, не споткнулся Васюня на ямке какой.

— Как же он так смог?

— Так и смог. Рымашевский товар из Польши, а Васюня машины подержанные из Германии. Мастерскую свою открыл.

— Это где же?

— Там, около старой трансформаторной подстанции. Люди говорят, что он свой «Знак Почета» Рымашевскому за хорошие деньги продал и с этого начал. Пригонит, подновит и на продажу. Он же бывший колхозный бригадир, в технике разбирается. Хотя, какое там разбирался, у него Иванко Матрунин да Денис Дудариков ишачат. — Мать смотрит в окно, выключает свет. — Пойду гляну, как бы Анюта с лавки не упала. — Вернувшись из кухни, продолжила: — Квартиру в городе купил. Мастерскую, говорят, на брата переоформил и живет себе припеваючи. Мы у него денег на новые подсвечники в церковь просили, так он такою беднотою перед нами выставился, что стыдно и рассказывать. И когда душа у человека иссохла?

***

Дождь поутих. Над Крестыновом в облачной рваности появились голубые дыры, в которые с оглядкой прокрадывался солнечный луч, подчеркивая, что днем в осенней унылости улица еще больше постарела. Ночью этого не видел. Вот два дома с заколоченными окнами, там сараи пошли набок, давно позабыв о хозяйской руке. Асфальт где продавился, где вздыбился, а где и вовсе блестел ямами, наполненными холодной водой. Мать их старательно обходила, негодовала:

— Как начали перекупщики за бульбой приезжать, так своими фурами все улицы угробили: ни пройти, ни проехать. Ты хоть свою машину не продал? И не продавай. У кого машина, тот хоть как-то еще двигается...

Она говорила так, словно мой перевод уже состоялся или состоится обязательно, и это она не подвергала сомнению. Еще в Минске на вокзале в ожидании поезда взял газету. В рекламной странице чисто случайно наткнулся на объявление: «Куплю ордена, медали, старинные деньги, иконы». Крамольная мысль: «А что, если.» застряла в голове и не давала покоя. Подумал, приеду, позвоню этому коллекционеру, узнаю расценки.

— Сынок, ты бы под ноги смотрел, а то идешь как попадя. Все лужи твои, — упрекнула мать, — принесем людям мокроты в хату, прямо неудобно.

У высокого забора из оцинкованного листа мать остановилась, осмотрела обувь, провела подошвами резиновых полусапожек по траве и нажала на черную кнопочку электрического звонка на железном столбе. По ту сторону исходил громкой злобою пес.

— У них не собака, а сущий дьявол, — мать еще раз нажала на кнопочку, — хоть и на цепи, да все равно страхом пробирает.

От кирпичного дома, крытого такой же цинковой жестью, с большой застекленной верандой донеслось:

Кто?

— Верка, это я, тетка Маруся, вот сын приехал, хочет попользоваться вашим телефоном!

— Проходите, я собаку на короткую цепь посажу.

И на калитке громко щелкнул электромагнитный замок.

— Кто к нам пожаловал? — из полуоткрытой двери в просторную прихожую, хорошо и со вкусом обставленную, выглядывало сморщенное, похожее на печеное яблоко лицо.

— Ну, тебя еще не спросили, вечно высунешься, не дашь с людьми поговорить, — и хозяйка собралась прикрыть дверь в соседнюю комнатку, но лицо уперлось и не хотело прятаться.

— Чего ты мне рот затыкаешь, чего? И так как в тюрьме бедую.

— Началось, — негодующе произнесла хозяйка, — скажи еще, что тебя не кормят, не поят, спать не дают.

Старушка упрямо не давала закрыть дверь в свою комнатку.

— Это ты, Маруська, видишь, что они со мною делают, свежего человека только по телевизору вижу, а так, чтобы поговорить. Вот дожилась так дожилась, никому я, Маруська, не нужна, смогли бы, так живой в могилу закопали, антихристовы дети.

— Мать, ну что ты такое говоришь, не позорь.

— Вы и так опозорились, на грошах помешанные. я вам.

Хозяйке все же удалось отправить старушку за дверь и повернуть ключ в замочной скважине.

— Так оно спокойней будет, а то ведь не даст позвонить. Как кто придет, так обязательно встрянет и начинает учить уму-разуму. Тетя Маруся, давайте в залу пройдем, а Коля пусть телефонует. На межгород через ноль, а потом восьмерка, — пояснила она.

Несколько раз набрал номер коллекционера, но из белой трубки все время доносилось пипиканье, оповещавшее, что номер занят. Подумал: «Востребован человек!»

В боковую дверь громко стучали, и оттуда донеслось: «Открой, кому говорят, открой, а то милицию вызову! Мне с Маруськой надо поговорить, открой!» — опять стук. Под это грозное требование во двор въехала машина, послышались радостное повизгивание собаки, веселый громкий мужской голос: «Мухтарик, это кто тебя так коротко зацеповал? Хозяйка? Ну, сейчас мы ей выделим по полной норме».

В прихожую вошел Рымашевский, высокий, рыжеволосый, в кожаной куртке и новеньких джинсах:

— О, у нас, оказывается, гости! Никак пан Лунянин пожаловал? Какими судьбами? Сколько лет все мимо да мимо. Почему на столе пусто? Где хозяйка? Верка, Верочка, почему на столе пусто? — Он энергично сбросил кожаную куртку, повесил на стул. — Так с гостями никто не поступает, а Рымашевские тем более. — И не дожидаясь жены, несуетливо, но быстро доставал из огромного холодильника котлеты, уже нарезанные сыр, колбасу. Оттуда же извлек запотевшую бутылку, пояснил: «Виски, шотландское!»

— Вот теперь и разговор пойдет как по маслу. Ну что? По маленькой! — налил в хрустальные рюмки. — Первая — за встречу! Хороший напиток, когда в Польше первый раз попробовал, сказал, что на другой не променяю, даже на коньяк. Нет, в Польше виски не очень жалуют, там водка «Выборова» и все, а мне понравилось. Легло на душу. Так, между первой и второй, как говорят в народе, чтобы и пуля не просвистела. Ты ешь, ешь, — и подсовывал поближе тарелки с закуской, радостный и довольный своей щедростью. — В Ташкенте виски пьют, или о нем и не слышали? Как их там, калмыки, узбеки, таджики, чем они угощают? У них свое, у нас — свое! Я так понимаю, тебя сюда не радость привела? Хотя чего спрашиваю, на твоем лице написано! Будешь еще? Не брезгуй! Школу ведь одну заканчивали, по одним улицам бегали, под одним дождем мокли. Я понимаю, у тебя в армии авторитет, писали про это, а для меня ты свой, просто Колька с Залома. Ты не обижайся.

Рымашевский говорил и говорил. Самодовольство сквозило в каждом его движении, начиная с поднятия налитой рюмки до нанизывания на вилку куска сухой колбасы. Он в родной деревне уже причислил себя к категории тех, кого слушают, чье мнение главное, а остальные или должны выслушивать, или убираться восвояси. И я был для него интересен как человек, который и понятия не имеет о возможностях, какими обладал хозяин, и главное, чтобы человек почувствовал, понял, восхитился им и. позавидовал. Мое равнодушие его только распаляло, даже слегка злило.

— Что, не идет? — и предложил: — У меня еще один интересный напиток есть. Давай испробуем! Вера-а-а!

На его требовательный зов Вера появилась, как по мановению волшебной палочки. Подбежала, обняла, погладила по рыжим волосам:

— А я слышала, ты приехал, да мы с тетей Марией как раз фотографии, которые ты из Франции привез, рассматривали. Дай буську, дорогой!

Он подставил щеку, она вкусно чмокнула:

— Что тебе, дорогой?

— Принеси из серванта ту, которую мне в Париже один знакомый француз подарил! Дорогая, зараза!

Я протестующее поднял руку, и в моем жесте он быстро уловил, что принесенная бутылка не должна откупориваться, вяло согласился:

— Если гость против, так за ворот лить не будем. Ладно, иди.

Вера, круглолицая, полненькая, крепенькая, похожая на колобок, увенчанный толстой косой светлых волос, облегченно вздохнув, быстренько, как и явилась, исчезла. Рымашевский пошел переодеваться, а я стал снова названивать по телефону, но попытки оказались тщетными. Он вернулся в прихожую в старенькой выгоревшей рубашонке, старых брюках, в старых шлепанцах. Налил себе стопку:

— Как умные люди говорят: «Бойся первой чарки». Да ладно, из чужого рта не забираю. Тебя что, не хотят слушать? И меня когда-то не хотели. — Он вертел в сильных пальцах пустую рюмку, аккуратно протирая о толстую льняную скатерть. — Да, не хотели. Я для них просто червяк. Так к своей власти привыкли. Самое страшное, когда человек привыкает к власти. Это уже не человек. Бывало, к кому в том же райисполкоме не подойду, руками отмахивались, а теперь. Да что говорить, были негодяи, негодяями и остались. Одно слово, позолоти ручку, и все! Позолотил, и все проблемы сняты. Так присосались, хуже пиявок.

— Отдирай!

— Одну отдерешь, а две новые на ее место. Моего деда такие со свету сжили. — Он замолчал, думая о чем-то своем. В прихожую заглянула мать:

— Ну что, сынок, все никак? Тогда пойдем, чего людям докучать? Если что,завтра.

Я поднялся, но он жестом дал понять, что разговор не окончен:

— Подожди, так что за проблемы?

— Спасибо за угощение, мои проблемы мне и решать.

— Во как!.. Отстал ты на диком Востоке, Колька с Залома, от жизни, отстал. Смотри, бросишься догонять, да будет поздно. Заходи, если чего, — и он пожал руку, словно ухватил ее клещами.

После обеда я собрался колоть дрова. Мать попросила:

— Перекинь, сынок, пару поленьев, пока дождя нет. Да завтра пару, глядишь, помалу и отоваришь их, а то ведь придется нанимать кого-нибудь.

Колка шла трудно. Если ольха поддавалась, то береза топор зажимала так, что не выдернуть, пришлось приспосабливать клин. Через полчаса начало ныть плечо, и я понял — этой работы мне хватит на все оставшиеся дни.

— А мы идем, смотрим, кто это здесь так мучается? — уже слегка навеселе подошли Антон с Иваном, колхозные механизаторы. Каждый со своим топором, видимо, уже побывали дома.

— У нас сейчас полная безработица: ни работы, ни солярки, ни запчастей, — поясняет Антон. — Председатель говорит, хлопцы, будьте дома, мне хлопот меньше. Идем, видим, человек мучается, решили, без нас пропадет. — Я понял: они надеялись на угощение, вид свидетельствовал, что им с утра что-то перепало, но мало. Их состояние вызвало тревогу: дрова колоть — не стакан подносить. Но моя тревога оказалась ложной. Антон с Иваном начали привычно и сноровисто махать топорами, да еще слегка подтрунивать надо мной: «Дрова на щепку не переводи, Николай Никитич..», «Во, это тебе не басмачей бить, бери поленце попроще, а нам оставляй сучковатые да комляки».

Широкоплечий, здоровенный Антон, поплевав в ладони, чтобы отполированное отцами и дедами топорище случайно не выскользнуло из его могучих рук, брал силой: его топор с такой силой обрушивался на полено, что, казалось, не только полено, но земля расколется, как грецкий орех. И все это завершалось громким «га-ах!».

Маленький верткий Иван брал сноровкой. Он каждое полено осматривал, как бы и куда получше ударить, ставил поудобнее, и топор еще не успевал коснуться полена, как оно словно само распадалось на ровные части, и приговаривал: «Наше вам тюк». Поленца у него не отлетали за полметра, как у Антона, а оставались лежать рядышком. После часа громкого гаканья Антон решил перекурить, а Иван все так же неутомимо и расчетливо тюкал.

Когда гора нарезанных поленьев почти вся перекочевала в поленницу и осталась самая малость, Иван обеспокоенно осведомился: «Никитич, как у тебя с горючим, чтобы в наши бензобаки залить?.. Пока остаток добьем, ты придумай что-нибудь для поднятия настроения безработных механизаторов». Он добродушно смахнул пот со лба. Его с той же улыбкой поддержал Антон.

Пришлось идти и придумывать.

Мать быстренько накрыла на кухне стол, высказав свое предположение, что одной бутылкой здесь не обойдешься, спрятала за шкафчик еще одну. «Для них одной мало будет, я этих хлопцев хорошо знаю», — и начала выпроваживать Анюту:

— Все, выспалась, теперь иди домой!

Растрепанная, мятая Анюта, увидев на столе бутылку, встрепенулась, начала упираться:

— Теточка Марусечка, я еще полежу, ну что вы меня гоните, как собаку, я же не мешаю. На дворе дождь, а вы гоните меня.

— Давно дождя нет, уже дело к вечеру, собирайся, собирайся.

— А что, гости какие будут или как?

— Ну, если так, пойду позову Петра, — пригрозила мать. И только после этого Анюта, с сожалением оглядев накрытый стол, бросила в мою сторону умоляющий взгляд, но, не найдя поддержки, дрожащей рукой долго открывала и закрывала дверь.

Антон воспротивился идти в хату:

— Давай сюда, вот под навесом присядем. Зачем нам хата?

— Да как-то неудобно, — начал уговаривать я, — там мать все пристроила.

— Неудобно, когда ширинка очутилась сзади, — Антон начал из старых досок сооружать под навесом подобие стола.

— Да не пойдет он в хату, — подтвердил Иван, — уперся, как индюк. В хату надо через двор идти, а там Света увидит. Скандал будет, у него ведь свои дрова топора просят, так что, Никитич, неси сюда.

— Нет, хлопцы, не будем смешить людей.

— Их теперь насмешишь, — хихикнул Иван, — их уже так насмешили, что от смеха ажно скулы сводит. Ладно, в хату так в хату. Ты, Антон, давай первым, да напрямую, под яблонями, а мы с Никитичем по двору, по-хозяйски.

Одной бутылки и впрямь оказалось мало. Глядя на пустые стаканы, Антон с Иваном сокрушенно вздыхали, намекали, что, мол, такая работа трудная, а оказалась низкооплачиваемая, и несказанно обрадовались, когда я из-за кухонного шкафчика достал еще одну.

— Я вам, Никитич, вот что скажу, — Иван аккуратненько наливал вначале Антону, а затем себе, — дело вовсе не в выпивке, а в уважении. Мы же могли пройти мимо? Могли! Да не прошли?!

— Естественно!

— Вот здесь корень самого большого уважения, как говорится, весь айсберг, а наверху, — Иван показал на стакан, — наверху только видимая часть. Вот почему коммунистам под зад дали! Заслужили!

Потянувшийся за соленым огурцом Антон насторожился:

— Ты коммунистов не трогай!

— Вот, вот, — Иван насупился, — у него вечно не трогай. А ведь при коммунистах мы были рабами плановой экономики, рабами стандартного мышления, закрепощены в своих возможностях донельзя. Если пальто, так у всех одинаковое, если костюм, тоже. Над нами весь мир смеялся. Везде цензура, слово боялись сказать. Теперь у нас свое независимое государство! Свое! Трудности пройдут, наступят лучшие времена.

— Погоди, погоди, вот тебя раскрепостили, и что ты имеешь, — Антон грозно уставился на Ивана, — что, я тебя спрашиваю? Дырку от бублика! Его раскрепостили! Двое штанов надеваешь, чтобы голой задницей не светить, и это пару лет прошло, а дальше что, когда эти штаны сносишь?

— Допустим, двое надеваю по привычке, — оправдывался Иван, — в холодное время. Но суть не в том, сколько я штанов надеваю.

— А в том, заработаешь ли ты на них? — наседал Антон. — Теперь на такие штаны, как Рымашевский носит, надо полгода пахать, да и то не в нашем колхозе. При коммунистах я в санатории ездил, мои дети образование получили. Страна была. Помнишь, как мы с тобою на день колхозника пели? — И Антон запел: — Широка страна моя родная, много в ней лесов, полей и рек, я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек!

Антон взял кусок:

— Ты не пел, ты горланил, аж эхо шло! А теперь, демократы, демократы. Покажи мне хоть одного демократа! Где он, тот, который народу последний рубль отдаст! Нет таких и не будет! Правильно тетя Танька говорит, надо было их всех в Беловежской пуще за одно место на дубах развесить. Гирляндой, от одного дуба к другому. Или я не прав, Никитич? Будь жив Андропов, он бы их. Раскрепостили.Теперь твои дети будут на Рымашевского батрачить!

— Не будут! — взвился Иван.

— Будут! Еще как будут! И внуки тоже!

— Ну, еще за чубы возьмитесь, — встряла в назревавшую перепалку обеспокоенная мать, — будете дома политикой заниматься, а у меня выпили, перекусили и спасибо за помощь!

Мужики поняли, что пора закругляться, не закусывая, допили остатки водки. Мы молча вышли во двор.

— Я одно знаю, Никитич, какой бы справедливый дележ ни произошел, а добра он никому не принесет, нутром чую. Я сам коммунистом был. Иван меня ганьбил на каждом углу, скажи Иван.

— Ганьбил, и сейчас ганьблю, и буду ганьбить, потому как пустобрехи, хапуги, и революцию вы делали зазря. Для кого делали? Для верхушки! Вот она жила припеваючи! Мой двоюродный брат самого секретаря райкома партии возил. Как начнет рассказывать, так мне слюной горло забивало. О тех, кто повыше этого секретаря, и говорить страшно. А ты, Антон, что имел? Мозоли на ладонях, ну, еще грамотками да путевками твою душу ублажали, чтобы не взбунтовалась. Цыганчуку вот орден отвалили, он его продал и правильно сделал. Сколько раз я тебе говорил: рыба гниет с головы!

На улице уже стемнело. По домам брызнули светом квадраты окон.

— Николай, включи свет во дворе, а то всю грязь выберут, — донеслось из кухни материнское предупреждение, — да проводи до калитки.

— Не волнуйся, дорогой Никитич, не волнуйся, механизаторы народ очень устойчивый. — Иван обнял Антона, и тот предложил: — Пошли сначала ко мне, а то Светка может приложить чем попадя.

— Не приложит, — заверил Иван, — давай споем!

— Давай, — и Антон басисто затянул: — Широка страна моя родная.

— Много в ней лесов, полей и рек, — подхватил своим тенорком Иван.

Как будто в насмешку над молчаливой, усталой, продрогшей, изнервничавшейся деревней песня поплыла вместе с ними, пока не застыла, не затопталась на месте, а затем и вовсе затихла у калитки Антонового подворья. Недалеко свое заунывное «гав-у-у» затянул чей-то голодный пес.

***

Ночью опять долго не мог уснуть. Слышал, как за перегородкой обеспокоенно ходила по своей комнатушке мать. Назавтра с утра пораньше отправился в почтовое отделение. Находилось оно в центре села в одном помещении с магазином, кафе и отделением сбербанка. Почтальоны, а это были пожилые женщины, почти всю жизнь развозившие на велосипедах по длинным улицам газеты, журналы, бандероли, сейчас, переговариваясь о новых ценах на товары, собирали в свои тощие сумки только что доставленную из райцентра корреспонденцию. Обслуживавшая нашу улицу полная, добродушная Ольга, когда-то в школьные годы прекрасная легкоатлетка, чья фотография до сих пор красовалась на школьном стенде, спросила:

— Каким ветром к нам задуло, Николай? Никак, на родину потянуло?

— Потянуло.

— Что-то в последнее время совсем матери редко пишешь. Ты нам скажи, неужели и в Ташкенте так плохо? Там же так тепло и все растет, только в землю ткни.

— Тепло, даже очень.

— Так и оставался бы, здесь мало радости.

— Ну, ты, Оля, и скажешь, — заперечили подруги, — как жить, если все кругом чужое. Ты, Николай, ее не слушай, перебирайся поближе к матери.

— Одна радость, что поближе, — Ольга хлопнула ладонью по сумке, — раньше плечо отрывала, а теперь никто ничего читать не желает. Все сплетни по телевизору слышат.

— Так уж и сплетни?

— А кто сейчас правду говорит, кругом только сплетни, — здесь женщины дружно встали на сторону Ольги и принялись так рьяно отстаивать свою правоту, что мне оставалось только поднять руки:

— Сдаюсь, сдаюсь.

— В армии, может, не так обманывают, или тоже всякого хватает?

Я улыбнулся и направился в кабинку для междугородных переговоров. На этот раз коллекционер отозвался сразу. Деловито осведомился об орденах, их номерах, кому и за что были выданы.

— Ордена мои.

— И «Ленина»?

— И «Ленина», а что?

— Хорошо. — Он деловито назвал расценки, спросил, когда мы можем встретиться. Узнав, что я не в Минске, помолчал, затем проговорил: — Когда надумаете приехать, сообщите заранее. — Тем самым дал понять, что человек он очень занятой.

Даже продав три ордена, — Ленина, Красного Знамени и Красной Звезды, — я не набирал требуемой суммы. Предстояло идти на поклон к Рыма- шевскому. Только о нем подумал, как мы встретились у входа в магазин, — мать попросила купить хлеба, — он уже выходил из него, чему-то улыбаясь:

— Ну, подполковник, никак, решил отовариться? Хлебом? Так здесь хлеб вчерашний или позавчерашний, а у меня свежий, сегодняшний. Посмотрел, удивляюсь, как они еще выживают. Ползают вместе с заведующей по магазину, сонные мухи. Вон одна такая.

Высокая продавщица в белом застиранном халате старательно соскребывала со стены магазина какое-то объявление. Рядом стояли двое парней и комично притоптывали: «Олька, и кто же такое сотворил? Как там прописано?» — и один из них стал громко напевать:

— Коммунисты — говнюки,

Демократы — суки!

Обрубить им языки,

Повыдергвать руки!

Продавщица испуганно оглянулась, шикнула:

— Да тише ты, раскричался!

— Так ведь, Олька, по простоте душевной. Ты не бойся, отбоялись!

Рымашевский подмигнул:

— Слыхал? То-то и оно, как ни верти, а вокруг говно.

— Складно.

— Есть здесь один такой сочинитель, давай, говорит, поэму напишу. Ладно, садись, покажу тебе свои прилавки, заодно свежего возьмешь, и домой тебя подброшу. Крутиться надо, ребята, крутиться! — Он ловко запрыгнул в кабину. — Рынок, я тебе скажу, штука очень страшная и. — он выдержал поучительную паузу, — очень привлекательная. У меня две торговые точки в разных концах села. В какую поедем? Давай в ту, которая к твоему Залому поближе.

Вместительный черный джип, далеко не новый, взревев мотором, лихо понес нас по селу. В его магазинчике было не протолкнуться, и пришлось входить через тыловую дверь. Вежливая девчушка-продавщица извинилась, что не может уделить внимания:

— Адам Сергеевич, столько людей, вы уж сами здесь, без меня.

— Трудись, Наташка, трудись. Ты у меня молодцом! — И пояснил: — Дочка Степана Сытина, ты его должен знать, когда-то заведующим фермой был, он теперь у меня на подвозе. Толковая, все на лету схватывает. У меня товаров объем небольшой, но есть все или почти все, да и ручеек неиссякаемый. Нет сегодня, будет завтра.

В эти минуты Рымашевский чем-то напоминал мне Гульмана: тот же азарт в глазах, азарт игрока, уверенного в том, что не проиграет. Не проиграет никогда! Буханки, батоны на самом деле еще дышали печью, отдавали приятной теплотой, как вынутые расторопным узбеком из-под стеганого покрывала на базарном прилавке Чирчика лепешки.

На полдороге к Залому он вдруг неожиданно спросил:

— Слушай, подполковник, а тебе случайно деньги не нужны?

— С чего ты взял?

Он засмеялся:

— Меня в Польше познакомили с таким видом очень тонкой науки, как психология продавца. В ней много нюансов. Вот у вас, у военных, есть своя, военная психология, как вы ее там называете, психология победы, что ли?

— Что-то из американского.

— Неважно, но есть. Вот и у рыночников она тоже есть, без нее как баран у новых ворот: иди туда, не знаю куда. Вид у тебя, только не обижайся, пришибленный. Вывод: финансы поют романсы. Или я не прав?

— Прав, конечно, прав.

Он тут же выплеснул на меня:

— Тогда в чем дело? Сколько надо? Под проценты или под залог? Последнее лучше. Цену залога я определяю.

Услышав сумму, он понимающе зацокал:

— Не зашкаливает. Под два процента в месяц. Если под залог — на год, через год я залог реализую. Согласен? Что в залог? Орден? Какой? Ленина? — Рымашевский знал, что в Польше такой орден стоит раза в полтора дороже, а если поторговаться, то и все два, поэтому согласился не раздумывая. — Давай, приходи за деньгами. И помни, через год он мой! Не обижайся, но обменяемся расписками для подстраховки.

Он даже не поинтересовался, чего стоило мне расставаться с наградой. Для него орден уже был ходовым товаром, обещавшим неплохой навар.

Дома я дождался, когда мать уйдет к тете Тане, достал из вместительной дорожной сумки парадный мундир, который сложила жена, пояснив: «А вдруг понадобится! Ведь у вас, военных, сегодня одно, а завтра другое!» Рука коснулась ордена Ленина.

***

.Солнце быстро поднималось из-за гор и выпавший ночью легкий снежок, покрывший тонким слоем гофрированный металл взлетно-посадочной полосы, таял прямо на глазах. Аэродром подернулся легкой дымкой утреннего тумана. Я доложил руководителю полетов о готовности к вылету и подал команду экипажам на взлет. Боевые машины, отстреливая ослепительные комочки ракет, набирали высоту, по спирали, чтобы не попасть под огонь душманов, вкручивались в небо...

Шли почти на верхнем пределе. Чуть пониже скользили пятнистые МИ-8 с десантом.

В районе высадки горы, как огромный магнит, притянули к себе машины. Внизу чернело ущелье. Свет нового дня еще не проникал в него, и от этого оно выглядело мрачным и бездонным. Мы были все, как сжатая пружина, вглядывались в каждую проплывавшую расщелину, в каждый скалистый выступ. Я почувствовал, как позади, протиснувшись в узкое пространство кабины, почти мне в затылок жарко дышал борттехник Лавренчук.

Впереди по курсу появился не обозначенный на карте кишлак: на горном склоне жались друг к другу приземистые каменные домики, обнесенные высокими дувалами. Квадраты плоских крыш грелись на зимнем солнце.

Первое звено со мной во главе прошло над селением. Все нормально. Оказалось, душманы попросту нас пропустили. Их крупнокалиберный пулемет ударил по машине Ерохина. Он замыкал вторую группу.

— Полста пятый, по нам работают! — услышал я его голос. — Следуйте своим курсом, мы здесь задержимся!

— Вас понял, иду к месту высадки.

Пара вертолетов во главе с Ерохиным закрутили карусель над засадой. Место было трудное, в ущелье не очень-то сманеврируешь, и я им не завидовал.

Штурман эскадрильи майор Ткачев доложил ориентиры точки высадки. Внизу и по сторонам засверкали вспышки очередей.

— Ого, сколько их здесь! — крикнул Ткачев.

— Работаем! — приказал я, и мы ударили по врагу.

Началась высадка десанта. Несколько вертолетов уже приземлились, и десантники быстро отбегали в стороны, на ходу ведя огонь и занимая удобные позиции, чтобы прикрывать остальных.

Душманы, прячась за валуны, выступы скал, отстреливаясь, отступали. Я перевел машину в пикирование... Новый заход — и снова огонь.

Когда выводил машину, услышал тревожный голос Ткачева:

— Командир, прямо!

Я даже не понял, откуда взялось это отверстие в горе, не мог и предположить, что там была тщательно замаскированная смонтированная на рельсах зенитно-горная установка. Она выкатывалась прямо из пещеры, и почти в упор — пятьсот метров для ее пушек не расстояние — била по вертолетам.

Я довернул машину, чтобы ударить ракетами, но мне не хватило какого-то мгновения. Очередь прочертила кабину шедшего справа вертолета Громова, и ко мне суматошный эфир донес отчаянный крик:

— Полста пятый, полста пятый, кажется, все! Обороты упали! Падаю!

Кто-то снизу передавал:

— Третий, я тебя вижу, хвост выруливай!

— Отлично! Что тогда?

— Ребята, повнимательнее, там идет высадка!

— Я третий, по мне огонь открывают! Отсюда, отсюда! Ага, вот здесь, прямо, где справа! Где высаживают!

— Третий, ты взлетел?

— Не взлетел.

— Понял!

— Третий, взлетай!

— Бородатые здесь бегают!

— Ребята, повнимательнее. Покидайте площадку!

— Заходим, правая сторона.

— Темп другой, не могу справа.

— Борт 15-24, пожар!

— Прыгай! Валера, прыгай! — крик Громова.

— Борт 15-24, пожар! Борт 15-24, пожар!

— Прыгай!

— Полста пятый, полста пятый... — это уже ко мне. — Упал он!

— Семь тридцать...

— Упал, упал он!

— Парашютов тоже нет?

— Нет, нет, не видно там парашютов! Но один прыгнул, прыгнул один!

— Семь тридцать девятый, парашютов не видно нигде?

— Просто прыгнули, прыгнули! Кто-то один прыгнул, но парашют не раскрылся!

— Семь тридцать девятый, подскажи, где он может быть?

— Рядом совсем, должен быть, там, потому что прыгал с высоты метров семьдесят, максимум. Парашют не раскрывался, просто...

Выпрыгнул летчик-оператор Иванюк. Его парашют не раскрылся потому, что не хватило высоты. Вначале думали, что это Громов.

Громов оглянулся и скорее понял, чем услышал голос бортового техника Чеснокова:

— Командир, я ранен, а ты прыгай!

— Нет, Чесноков, родной, нет!

Громов еще надеялся посадить машину.

Я заметил, как его вертолет ушел за дальний склон. Теперь кто быстрее к нему доберется: мы или душманы.

Решение пришло мгновенно:

— Это полста пятый! Прикройте меня! — и я направил винтокрылую машину туда, где скрылся вертолет Громова.

.Память молнией прошла сквозь время, и мне показалось, что орден стал горячим, я дернул рукой.

— Николай, Николай!.. Вот, зову, зову, а ты не отзываешься. Как вошла, так хлебом запахло, думаю, точно, у Рымашевского покупал, — мать обеспокоенно посмотрела на меня. — И чем ты так занят, что молчишь?

— Да вот, — я даже не знал, что ответить, — вот, вспоминаю.

— Уж не в музей ли собрался отдавать, — улыбнулась мать, — школьники как забегут, так обязательно спросят, может, у вас что для нашего музея найдется.

— Да нет, не в музей.

— Что-то с тобой, сынок, не то, давай как на духу выкладывай, где не заладилось, материнское сердце не обманешь, — она пристально взглянула мне в глаза, на ее лице еще четче и глубже обозначилась сеточка морщин. Несколько минут мы сидели молча.

— Видишь ли, в Минске просят тысячу долларов.

— Сколько?— она испуганно ахнула. — За что? Боже, совсем ополоумели, совсем совесть продали, это где же мы такие деньги найдем?

— Деньги-то дают, да вот залог требуют, не доверяют.

Она посмотрела на лежавший передо мной китель:

— Неужто под ордена?

— Под один.

— Как же так, — у нее мелко-мелко задрожали губы, — как же так? Ну, продашь ты своего Ленина, а дальше, дальше-то что? — словно ослышавшись, вопрошала сама себя. Затем поднялась, подошла к платяному шкафу, отодвинула сложенные аккуратной стопкой домотканые покрывала и достала из-за них вытертый до салфеточной тонкости потерявший черную кожаную упругость военный планшет, с которым так любил когда-то ходить на работу отец, а потом на зависть друзьям с ним бегал в школу я.

— Ох, сынок, сынок, сначала орден, а потом совесть.

— Мать, о чем ты говоришь, как могла подумать, просто так прижало.

— Вот и подумала, ты уж прости. Чистая совесть для души — это, это. — она взглянула в красный угол, — это как икона для хаты. С чистою совестью жить покойно и радостно, меньше всякие болячки нападают. Вот, сберегла, — она положила планшет на стол, погладила его дрожащей рукой, открыла и достала отцовские ордена, медали. — Помню, в военкомате один такой хитрый начальник насел, награды надо сдать, а я ему: какие награды, они с Никитою уже в могиле. Бывало, придем после праздника Победы домой, я стол накрою, мужики соберутся, и давай каждый свое вспоминать, где и в каком бою больше всего лиха хватил, а ты вон там, в уголке сидишь, слушаешь. Рыгорка, так о том, как ногу ему оторвало, а отец, как он под Ленинградом в танке горел. У него и шрам на всю спину остался. Скажи, сыночек, а тебе они легче достались?

Мне было нечего сказать.

— Ну, матери промолчать можно, она не обидится, да помни, все село на нас пальцем тыкать будет, и после смерти мне не забудут. Здесь все за одно цепляется. Возьми того же Цыганчука. Когда-то человеком был, а сейчас кто он? Спроси у людей, они тебе скажут. Но Цыганчуку простят, с него взятки гладки. Люди знают, как и за что ему тот орден на грудь вешал, а нам не простят.

Она медленно, словно нехотя, как будто разлучалась с чем-то невыразимо близким, спрятала отцовские награды опять в планшет и положила в шкаф на старое место.

— Вот и все его наследство — и для тебя, и для внуков. Моя совесть также чистой перед вами будет. А Рымашевскому скажи, пусть над людскими душами не воронячит.

— А ты откуда взяла, что он?

— Больше некому. Люди завидуют ему, мол, живет человек, и меня иногда такая мысль тоже пробирала, а как подумаю, сплошное «купи-продай». Это как мыльный пузырь, сегодня вздулся, а завтра лопнул. Ничего, сынок, даст Бог, выкрутимся и без его помощи.

Всю ночь перед иконой Божией Матери в ее комнатке горели свечи. Оттуда слышалась молитва. Я уснул, а она, стоя на коленях, все молилась и молилась. Спала ли она, я не знаю, но утром с просветленным лицом вошла в большую комнату и сказала:

— Сынок, давай-ка мы с тобой обсудим все по порядку. Садись и слушай меня, только не перебивай. Так вот, живу я одна, корову мне теперь держать очень тяжело. Одного сена достать чего только стоит, а за выпас уплатить, а навоз вывезти. Я ведь ее держала только ради вас. Думала, как переберетесь, так все на потребу будет, очень хорошая корова. Купить ее мне еще Степан Сытин посоветовал. Говорит, бери, Маруся, не пожалеешь. Тогда отец болел, и ему молоко надо было. Конечно, жалко с такой коровой расставаться, так ведь надо. Думаю, за нее хорошие деньги дадут.

— Мать, ты же сама без молока жить не можешь.

— Мало ли что я говорила, смогу. Не перебивай. — Она теребила уголок фартука, смотрела на икону. — Не перебивай и слушай. Так вот, а еще двое свиней. Ты их видел, хорошие кабанчики, больше года каждому, все к вашему приезду. Их тоже продадим, а уж если живности не остается, так рассуди сам, зачем мне сараи? А они почти новые, отец перед самой смертью переделал. За них тоже хорошие деньги дадут, думаю, наберется сколько надо.

Она замолчала. Молчал и я, понимая, что значило для нее принять такое решение. Вздохнула:

— Так что звони в Минск, а если не хватит. Рыгорка вдовствует. Я вдовая. Когда его Нина помирала, так наказывала никого другого не брать, а только меня. Он уже давно предлагает. Вдвоем по нынешним временам куда легче, чем одной маяться. Можно будет всю селибу разом и продать. Вот такое мое решение, так что звони в Минск, — и, комкая фартук, приложила его к глазам.

Я присел рядом и обнял ее за плечи:

— Мам, я тоже принял решение. Ты его тоже выслушай, как я твое. Если я не нужен родине, так и набиваться, а тем более продаваться, не намерен. Мне предлагают место в России, не пропадем. На худой конец, останусь в Узбекистане. Там своя армия нужна, а чем дальше, тем больше в ней нужда будет, сердцем чувствую.

— Так хотела, чтобы поближе, — она вытерла глаза, — времена пошли нехорошие.

В Минск звонить не стал. Оплатил материнские долги, взял железнодорожный билет на обратный путь: «Да, Николай Никитич, вот тебе, бабушка, и Юрьев день.» Однако, на душе было спокойно, почему — и сам не знал.

В полку Парамыгин встретил меня вопросом:

— Ну что, Никитич, покатилася торба?

— Покатилася, покатилася.

***

Напротив центрального входа в здание Министерства обороны толпился народ, в большинстве своем женщины. Многие сидели на скамейках, спрятавшись от пронизывающего февральского ветра под солдатскими одеялами. Несколько женщин пытались прорваться в штаб, но их сдерживали худосочный высокий офицер и несколько прапорщиков. Офицер просил всех успокоиться, говорил, что командующему о создавшемся положении уже доложено и меры будут приняты.

— Поймите, надо все согласовать с Москвой.

— Мы уже здесь третьи сутки, а вы все докладываете! — кричали женщины и все энергичнее нажимали на офицера и его помощников.

— Я же вам сказал, идите в гостиницу, а вы устроили ночлежку перед главным входом! Стыд какой!

— Кого стыдить надумал, кого?

— У нас ни копейки, а в гостинице цены сумасшедшие.

— Сам ты хоть был в этой вашей гостинице?

— Да он просто издевается над нами, — и полная пожилая женщина в длинной до пят темной юбке начала оттеснять офицера от двери, но подоспевшие прапорщики помогли установить равновесие сил.

Еще дома жена, когда я вернулся с полетов, огорошила новостью, что на грузовой площадке железнодорожной станции в Андижане произошел большой пожар.

— Представляешь, люди туда столько контейнеров свезли, а они все выгорели, дотла! Ночью какие-то гады, наверно, из националистов, разлили по площадке бензин и подожгли. Теперь только и разговоров, как лучше вещи отправлять. Я уже боюсь, как бы и в Чирчике до такого не додумались. Ты как считаешь? Тихончуки письмо прислали. Оказывается, получили контейнер, а он — пустой. Вот дела творятся! Давай с кем-нибудь скомпонуемся и наймем вагон?

Грузовые вагоны брали на несколько семей. Оплачивали пробег, давали взятку начальнику станции, дежурному по станции, машинисту маневрового тепловоза, оформителю документов, таможенникам и еще везде подписывались под предупреждением, что сохранность груза обеспечивает грузоотправитель.

— Согласны?

— Конечно.

Соглашались все. Не отказывался никто. Заранее обрекая себя на месяц, а то и больше, разных лишений. В зависимости от длины пути следования и толщины кошелька, разных неудобств, офицеры, прапорщики запасались продовольствием, питьевой водой, во взятых «напрокат» вагонах сооружали печки-буржуйки, обустраивались с верой в то, что теперь они свое имущество доставят к месту продолжения службы в целости на радость семьям и себе. Им было не впервой терпеть лишения и нужду. Афганистан показал, что терпеливее нашего офицера, прапорщика и солдата нет больше нигде. Ни одна другая армия мира не могла бы похвастаться такими терпеливцами, вместе с прадедовскими генами накрепко усвоившими нехитрую науку: выживая — побеждать.

В Андижане жили знакомые. Мы перезванивались, бывали у них в гостях, вместе вспоминали, как хорошо служилось в Кобрине.

— Они еще свои вещи не отправляли, — радовалась жена.

Народ требовал какой-то компенсации взамен утерянного добра. Штабисты ломали голову над тем, где взять деньги и каким порядком эти выплаты проводить. Москва с ответом не торопилась. Когда в Андижан пришло известие о примерных суммах, народ взбунтовался. Погорельцы двинулись в Ташкент.

Из здания штаба выскочил еще один офицер, в руках у него трепетало несколько листков:

— Я же просил написать полностью фамилии, имя-отчество участников инициативной группы, а вы что понаписывали? И как командующий будет с вами разговаривать?

Одна из женщин замахнулась на него зонтиком:

— Да пошел ты, пятый раз переписываем. Предупреждаем, если к обеду командующий не примет, будем брать штурмом, как взяли ваш КПП, — она повернулась к женщинам, — я правильно говорю?

Толпа поддержала громкими возгласами одобрения.

Усатый рослый прапорщик устало обронил:

— А ведь будут, товарищ подполковник, обязательно будут! Они как ринулись на КПП, так мы думали, и шлагбаум снесут. Отчаянные!

Он же проверил мой пропуск, документы:

— Проходите, товарищ подполковник, — и сочувственно добавил: — Намыкались бабоньки, отважатся на что угодно.

Генерал Плешков выглядел усталым и озабоченным. Крепкий, твердый голос стал словно надтреснутым. Он, не отрываясь от кучи бумаг, молчаливым кивком ответил на приветствие, тем же кивком указал на стул, через несколько минут поднял голову:

— Как в Минск слетал? Мне доложили, что Грызлову ты не нужен. — Он скомкал прочтенный листок, хотел выбросить его в корзину, затем расправил, прочел еще раз, разорвал на мелкие клочья и произнес кому-то невидимому: — Вот так-то надежнее! Тогда не удалось поговорить, извини. Да, жалко, хороший полк теряем. Хотя разве только полк? Давай, рассказывай, чем дышишь?

Мое повествование он воспринял без особых эмоций. Посматривал в окно, за которым все больше усиливался женский гам.

— Вчера говорил Сергею Иванычу, надо принять, а он, знаешь, что ответил? Принять приму, да что я им скажу? Кто знает? Ты говоришь, родственник предлагает позвать американцев, — и Плешков рассмеялся, — их звать не потребуется, и глазом не успеем моргнуть, как они здесь окажутся. Вот увидишь, еще и афганской каши сполна эти господа похлебают! Мы хлебнули, и они захотят попробовать, ковбойская жилка взыграет. От «сэсэсэр» ведь один пшик остался, кто им теперь указ. — Он вдруг откинулся на высокую спинку кресла, закрыл глаза, словно к чему-то прислушивался. Под гладко выбритой кожей ходуном ходили желваки, как будто он только что ступил в совсем иной мир, поразивший его, вызвавший в нем протест, и теперь он прилагал огромные усилия, чтобы скрыть эмоции. Таким я видел его впервые, казалось, это уже не человек, а бомба, готовая вот-вот прийти в действие, и это состояние при его постоянной тактичности и вежливости, строгости и доброте было поразительно неправдоподобным. — Перестройка, демократия. Благими намерениями вымощена дорога в ад, и этот ад еще впереди. — Он открыл глаза, ударил ладонями по подлокотникам. — Да такой, что не только нам самим, миру станет страшно! Уже сухожилия струнами натянулись. Вот тебя, классного вертолетчика, родина запросто боднула, мол, иди, не мешай. И будет бодать! И не тебя одного! Я каждый день перелопачиваю свою биографию. Спрашивается, к чему стремился, для чего жил? Да и сейчас этот вопрос навис, как топор над головой. Доперестраивались! Государство, которое уважали во всем мире, любить не все любили, а уважать — уважали. Без единого выстрела! Потомки с ума свихнутся в поисках причин. Сотворили политическое цунами, которое в один миг смыло нас с карты мира. Поверь, последствия будут самыми непредсказуемыми, ни для наших глупцов, ни для тех, с чьей подачи все это они сотворили. Рыдать хочется, рыдать от бессилия! Извини, в сентиментальную демагогию ударился. Давай-ка чайку организуем!

Он вызвал адъютанта, и вскоре на столе появился чай с халвой, которую так обожал Плешков. Моложавый, подвижный, словно ртутный шарик, старший прапорщик, не проронив ни слова, разлил чай по пиалам и исчез за дверью, словно и вовсе не появлялся.

— Вот Петровичу проще, — генерал кивнул в сторону двери, — говорит: «А я за вами, как нитка за иголкой». Хороший человек, надежный! Спрашиваю: «Петрович, пойдем узбекам служить?» А он и глазом не моргнул: «Так точно!» А если тебя спрошу, что скажешь?

Я пожал плечами.

— Знаю, ты не пойдешь. Скажи, пугает неизвестность? Вижу, пугает. А кого она не пугает? Страшно будет, когда сосед на соседа, брат на брата свои ракеты перенацелят.

— Думаете, до этого может дойти?

— Политическое переустройство — вещь непредсказуемая, а дележ — штука еще более страшная. Исламбеков с тобой разговаривал?

— Да.

С Исламбековым мы встречались сразу после моего приезда из Минска. Узнав, что я вернулся не солоно хлебавши, оживился, обрадовался, сказал, что не стоит мне мотаться по белу свету, и выложил перспективы, среди которых просматривалось и то, что в недалеком будущем бывшие советские среднеазиатские республики вполне могут создать свой экономический, политический и военный союз. «Представляешь, Никитич, какая сила появится на политической арене. Со своей нефтью, газом, золотом, хлопком. И современная сильная объединенная армия. У тебя же летный талант!» Но все его предложения я принимал с прохладцей. «Что же, мое дело предложить, — вздохнул Исламбеков, — твое — отказаться».

— Выходит, не уговорил, — генерал Плешков долго водил чайной ложкой по узорчатой фарфоровой кружке. — Мне замминистра предлагают. Мусульманство принимать не станем, а служить будем так, как умеем: честно и преданно. Недавно читал одного историка. Он объясняет, почему у русских царей, да и не только у них, у турок, иранцев, много еще у кого, вся личная охрана была из чеченов. История не зафиксировала ни одного факта предательства с их стороны. Понимаешь, ни одного! Вот так-то! Когда в Москву вылетаешь?

— Пока молчат.

— Считай, до весны дотянешь, — в его голосе проскользнули нотки грусти. — А если мне удастся сохранить полк, останешься?

— А Г аврилов?

— Гаврилов? — переспросил Плешков. — О Гаврилове позабочусь, пусть это тебя не смущает. Да, я слышал, выпивает он, и притом, крепко. Ладно, для истории это, как говорят электрики, «ноль по фазе». Нас заботят другие вопросы, скажу откровенно, мне жаль расставаться с тобой, Лунянин. Надеюсь, Москва тебя не погубит.

Через несколько дней в полк пришло долгожданное сообщение, что меня вызывают в Москву для рассмотрения вопроса о переводе.

***

Летели транспортным самолетом. Набралось таких, кто искал счастья в российской армии, еще человек тридцать, от усатого старшего прапорщика из комендантской роты до полковника и командира мотострелкового полка. Народ малоразговорчивый, каждый жил своими проблемами и нес их в себе, как нечто совершенно личное, только ему известное. В другие времена этот народ обязательно нашел бы о чем поговорить, пошутить, и я наверняка за весь перелет наслушался бы самых разных анекдотов, на которые военный люд всегда горазд. Но здесь сама жизнь превратилась в сплошной анекдот. Полковник, немного старше меня, поудобнее устраиваясь рядом на тюках с каким-то имуществом, угрюмо обронил:

— Раз пять перебрасывали: то к узбекам, то обратно, то к узбекам, то обратно. Узбеки уже мне и полковника присвоили. Спрашиваю, в каком звании лететь? Лети, говорят, полковником, а там разберутся. Тошниловка, брат, тошниловка.

До самого приземления он больше не проронил ни слова.

Старший прапорщик постоянно деловито посматривал на два огромных ящика. Когда борттехник спросил, что в них, усмехнулся в густые усы:

— Бакшиш!

— Лучше бы перевел его в размеры кошелька.

— Ничего, и с этим хлопот не будет. Как сказано, так и сделал!

Он похлопал здоровенной ладонью по ящику:

— Там разберутся! Думал по железной дороге, так ведь таможня до нитки оберет. Да еще на заметку возьмут. Вот и думай потом: доедет, не доедет. Здесь все надежно, как в солдатском вещмешке: что положил, то и достал. Плешков помог, а так бы помытарился. — И подмигнул мне: — Все будет хорошо, товарищ подполковник. Родина все-таки. Я пятнадцать лет отслужил по всей Средней Азии, а помереть хочу на родной Орловщине. Сушеные дыни любите? Я люблю. Успокаивает, жуешь себе — и всех делов.

После приземления только успели открыть грузовой люк, как все стали соскакивать на бетон в холодный мартовский вечер и быстро растворились в его сумерках, словно испарились под огромным давлением наплывавшей темноты. Каждый со своими планами, надеждами.

В Москве я никак не мог определиться с ночлегом, хоть и много телефонов было в записной книжке. Но по одним не отвечали, по другим отвечали, радовались моему звонку, спрашивали, откуда звоню, узнав, что с вокзала, деликатно уточняли, как, что и почему. Узнав, «как, что и почему», голоса друзей тускнели, начинали говорить о каких-то своих планах, житейских проблемах, давая понять, что меня здесь не ждут.

Пришлось в бурлящем зале ожидания искать место поспокойнее. Втиснулся со своим саквояжем между здоровенным мужиком в добротном пальто и дорогой меховой шапке с объемным чемоданом и какой-то подвыпившей женщиной. Она весьма охотно приняла мое соседство, сразу стала расспрашивать, куда дальше следую, взял ли билет, но, узнав, что я уже приехал, стала прояснять ситуацию:

— Перекантоваться вам будет просто, форма поможет. Милиция постоянно гоняет. Разве что откупиться можно. Уехать проблема? Видите, какие очереди к кассам. Друг за друга держимся, как припаянные. Мы здесь на пару, вон подруга стоит, а через час я ее сменю.

Мужик изредка приоткрывал один глаз, как будто прислушивался к ее рассказу, и опять закрывал. Не подошел, а как-то незаметно подкатился, играя резиновой дубинкой, полненький круглощекий милиционер. Вначале его взгляд буднично пробежал по пассажирам, затем остановился на мне:

— Товарищ подполковник, извините, куда следуем? Документик не предъявите? Ага, хорошо. Значит, командировка. Почему на вокзале? Хотя, если гостиницу не бронировали, то. — «колобок» пояснять не стал, вернул удостоверение, — там дальше есть зал для военнослужащих, в нем больше кислорода. Саквояжик советую сдать в камеру хранения.

Я поблагодарил, и как только он пошел дальше, вращая дубинкой, словно пропеллером, решил последовать его совету и отправился туда, куда мне предварительно указала его дубинка. Места здесь хватало, и как заметил милиционер, дышалось легче, хотя большая часть пассажиров явно не имела к армии никакого отношения. Иногда появлялся скучающий воинский патруль, обозначившись на пару минут, сразу же исчезал. Мне удалось в буфете перекусить, и я даже дремал вполглаза, когда очнулся от сильного толчка в грудь:

— Вот он! — «колобок» сильно тыкал в меня дубинкой, рядом с ним стояли еще два куда более внушительного вида милиционера, — я сразу сообразил, что это сообщник, а еще документиком прикрылся.

Я не мог понять, что происходит, когда мне предложили пройти в дежурную часть:

— Гражданин, или как там вас, подполковник, идемте с нами, там разберемся.

Усталый майор, потягивая из большой розовой кружки кофе, аромат которого никак не мог перебороть прокуренность небольшого кабинета, долго рассматривал мои документы. «Колобок» на шелест каждой страницы постоянно пояснял:

— Я ведь сразу докумекал, что этот с ними на пару работает. Вижу, сидят, что-то обсуждают, подошел, поинтересовался, предложил воинский зал, думаю, пойдет, гаденыш, или нет, вижу, пошел.

— Богатко, а те двое где? — майор опять сделал глоток из чашки, тягучая кофейная капля упала прямо на мое удостоверение, и он небрежно его встряхнул.

— Товарищ майор, покуда я за этим. — начал оправдываться «колобок».

— Богатко, я же тебе говорил: с них глаз не спускать! Петренко чем занимался? Петренко, ты, никак, с таксистами шестерил?

Рослый Петренко добродушно улыбнулся:

— Товарищ майор, да я пописать ходил.

— Пописать, говоришь, приспичило, потерпеть не мог? А если передо мною сидит уважаемый человек, а вы его привели, как преступника, что тогда? У него орденов вон сколько, даже Ленина, участник войны в Афганистане, настоящий воин-интернационалист.

Милиционеры переглянулись:

— Товарищ майор, так вы сами говорили, что ныне пол-России орденами обвешалось.

— Но-но, вы полегче с такими выводами, — ухмыльнулся майор, довольный тем, что подчиненные запомнили его наставления, затем равнодушно посмотрел на меня: — Так вы утверждаете, что Лунянин Николай Никитич — это настоящее ваше «фио», фамилия, так сказать?

И здесь до меня дошло, что я подозревался в чем-то серьезном, и никак не мог поверить в то, что происходило в этой прокуренной милицейской комнате.

— Мужики, да вы что, одурели, я приехал в Москву для решения вопроса о моем переводе в российскую армию! Там все написано! — я дернулся было показать, но «колобок» тут же ткнул дубинкой в спину:

— Сидеть!

— Мы тут одного задержали, валюту продавал, так он тоже утверждал, что у него настоящие доллары, а оказалось, подделка, хорошая подделка, потому как брали эти доллары охотно. Так что у меня есть основания предполагать, что вы не то лицо, за которое себя выдаете, мд-а-а, — майор постучал моими документами по столу, словно убеждаясь в их прочности, — при таких наградах, таком звании да на вокзале. Сомнительно, все это очень сомнительно. Вот они меня убеждают в том, что вы один из участников преступной группы, которая нагло обирает пассажиров, и я больше склонен доверять своим сотрудникам.

Майор взял чашку, заглянул в нее, протянул «колобку»:

— Сходи к Галине, да пусть сахара поменьше, сколько раз говорено, не люблю слишком сладкий. Петренко, веди гражданина подполковника к Чугунову и пусть оформит задержание, завтра разберемся, что к чему. Да, и спроси, мне бензин не привозили, а то бак в машине сухой. Если привезли, забери канистры.

Сбитый с толку, окончательно растерянный, я продолжал:

— Мужики, да вы что? Мне завтра в кадрах надо, мне.

Майор улыбнулся:

— Зря нервничаете, я же сказал, до утра, а утро вечера, как гласит полковник Веретенов, всегда мудренее. Вы попали под подозрение, и по закону мы обязаны вас задержать. Если вы и правда военный, утром передадим в комендатуру.

Петренко профессионально достал наручники и попытался застегнуть на моих запястьях. Меня бросило в холодный пот, что угодно мог представить, но только не это:

— Да вы что, шутите?

Петренко нахмурился, процедил сквозь зубы:

— Давай-ка, гражданин подполковник, по-хорошему, без выпендрежа, а то узнаешь, шутим мы или нет.

Майор уже не обращал на нас никакого внимания, что-то аккуратно помечал в лежавшем перед ним блокноте, затем начал дозваниваться какому-то Рафику. В этом кабинете я для него уже перестал существовать.

Петренко ловко застегнул наручники на моих запястьях и на крайний случай решил подстраховаться:

— Товарищ майор, его в общий обезьянник или как?

— «Или как», Петренко, «или как».

— Понял, товарищ майор.

После оформления протокола исходивший перегаром Чугунов о чем-то переговорил с Петренко, и я оказался в разношерстной компании, где каждый был вроде бы со своим лицом и в то же время все эти лица представлялись чем-то одним целым, вертящимся, плюющим, галдящим, хохочущим, кривляющимся.

— Братцы, во какое украшение к нам прибыло!

— Ерунда, я с такими уже сидел, вот бы генерала сюда запихнули, другое дело.

— Запихнут, — послышался уверенный голос из дальнего угла, — это только начало лета. — И громко запел: — Я так хочу, чтобы лето не кончалось! — и громкое довольное гыгыканье.

Утром из-за решетчатой двери долетело:

— Эй, подполковник, на выход!

Вышколенный подтянутый капитан из комендатуры молча проводил меня к зеленому уазику, указал на заднее сиденье, по сторонам сели два таких же молчаливых солдата. В комендатуре долго куда-то вызванивали, уточняли, затем капитан отвел меня в бытовую комнату для личного состава.

— Приведите себя в порядок, товарищ подполковник, сейчас за вами приедут. Вы уж извините, лютует милиция. Офицеры на службу и со службы только в гражданке. Хорошо, что не выпившим был.

Он не договорил, в чем это «хорошо» заключалось, и поспешил на чей-то нетерпеливый окрик:

— Донцов, где тебя черти носят? Бери машину и дуй на Белорусский!

В штабе я лицом к лицу столкнулся с Дубяйко, который быстро отвернулся, сделав вид, что не заметил меня. Пока я шел по коридору, спиной чувствовал его сверлящий взгляд. Затем он быстро направился к кабинету, хозяином которого был генерал-лейтенант Иванников.

Полковник Сиднев, весь затертый, хмурый, без того лоска, которым старался ошарашить всех в Чирчике, устало обронил:

— А, Лунянин, быстро же, что, не терпится? Мы здесь перебрали несколько вариантов, самый наилучший в смысле дальнейшей перспективы это Дальний Восток, а точнее, Хабаровск. Устраивает?

— Так точно!

— Вот и ладно. Так и запишем. Что там, в полку, офицеры не бузят?

— Да вроде как все спокойно, определяются помалу.

— Нам долбаные группы войск столько работы подбросили, что голова кругом. Навыводили столько частей, и все скопом, попробуй распихай. Россия большая, да не резиновая. Сейчас НАТО на нас пальцем показывает и хохочет до упаду.

Раздался телефонный звонок, и судя по той почтительности, с которой снял трубку Сиднев, звонили сверху.

— Да, так точно. да, — каждое «да» он сопровождал взглядом в мою сторону, — но ведь. Понял вас, так точно! Сейчас буду!

Положив трубку, он зло выругался. Закрыл лежавшее перед ним мое личное дело:

— Лунянин, подожди в коридоре!

Спустя некоторое время он торопливо вышел из кабинета, на ходу бросив:

— Жди через пять минут!

Вернулся Сиднев через полчаса:

— Скажи мне, Лунянин, где умудрился насолить генералу Иванникову? Он же кореш нашего Тульского. Чего молчишь? — Сиднев нервно листал мое личное дело. — Где ты ему дорогу перешел? Хотя, что теперь эти признания, оправдания.

Я понял, что-то рушилось в моей будущей биографии. Холодок вполз в душу: небо уходило от меня, удалялось с невероятной быстротой, удалялось так, что начало темнеть в глазах.

— Может, кому-то надо, — я запнулся, не найдя подходящего слова, — ну, вы сами понимаете, скажите сколько.

Перед отъездом в Москву мы с женой договорились, что если встанет вопрос о деньгах, то машину придется продать. Она сама предложила, долго меня успокаивала, доказывала, что сейчас главное для семьи — это моя дальнейшая служба, а там все образуется. Она твердо верила в то, что обязательно все пойдет на лад: и в стране, и в армии.

— Сколько? — Сиднев хмыкнул. — Лунянин, да если бы в деньгах дело. Закрыт тебе Дальний Восток, да и не только Дальний, все ближнее закрыто. Поставлен вопрос о твоем увольнении. Придется тебя куда-нибудь упрятать на некоторое время, чтобы до пенсии дослужил. Сколько до сорока? — он открыл личное дело. — Почти два года. Мда-аа! Многовато! Но что-нибудь придумаем. — Он позвонил: — Валентин Сергеич, нужна твоя помощь, сейчас забегу.

Вернулся он, довольно потирая руки:

— Не имей сто рублей, Лунянин, а имей сто друзей. Предложение такое, передаем тебя в ПВО, а точнее, в корпус ПВО, его штаб в Брянске. Соглашайся, это лучшее, что можно придумать в данной ситуации.

— Там же нет вертолетов!

— Какие вертолеты? — возмутился Сиднев. — Я тебе в который раз поясняю.

— Выходит, товарищ полковник, летать мне уже не суждено?

— Какое там летать, Лунянин, думай, чтобы ползать не пришлось, как это теперь частенько случается с нашим братом. Мне говорили, что ты рвался в Белоруссию. Есть полк дальней авиации, это под Гродно, но его в этом году выводят. Истребители, а они под Витебском, их также настроились выводить. Да и кем тебя туда? Стратеги под Барановичами, но они переходят под белорусское командование, поэтому все что мог сделал. Да ты не отчаивайся, я тебя на заметке держать буду.

С предписанием убыть в Брянск и скверным настроением я сел в такси. Читавший газету таксист отложил ее на заднее сиденье, поправляя кепчонку- жириновку, олицетворение либеральной демократии в России, то ли спросил, то ли утвердил:

— На вокзал?

— Да, а как угадал?

— Сколько я отсюда нашего брата отвозил, у него одна дорога — на вокзал. Я ведь сам только полгода как из армии, уволен по сокращению. Чем в такой армии служить, так лучше таксовать: и людям польза, и семья не внакладе.

По дороге он молча курил, только во время затора на одном из перекрестков, где перекрыли движение для установки огромной рекламной растяжки, обронил:

— Собезьянничались вконец. Были люди как люди. Дорогая моя столица, каким ты стала зверинцем. Может, послушаем что? — Он потянулся к кнопке автомагнитолы.

— Не надо, — предупредил я.

— Что, совсем скверно? Как знаешь, я тоже не любитель, да пассажир разный бывает, иному подавай, чтобы уши закладывало. Где служить довелось?

Услышав про Афганистан, он вздохнул:

— И я там был. Два года кандагарился-парился. Хотя, как теперь подумаю, так это самые светлые годы. Почему, и сам не пойму.

На вокзале он крепко пожал руку:

— Удачи тебе, подполковник.

***

Если Москва была похожа на блестящую обертку от съеденного сникерса, то Брянск своей серостью и унынием больше подходил под туалетную бумагу, которой эта самая Москва воспользовалась и затем бросила в мусорное ведро.

Даже в лучах весеннего солнца город выглядел угрюмым и уже на привокзальной площади попытался окатить меня грязной талой водой из огромной лужи, в которой плескались воробьи, голуби, резво взмывавшие в небо от каждой машины и здесь же возвращавшиеся обратно. Особенно их много было у продавщиц семечек, которые оккупировали одну из автобусных стоянок, видимо, потому, что над ней был достаточно вместительный навес. Милиционер подсказал мне, как лучше добраться до штаба корпуса:

— С таксистами не связывайтесь, узнают, что в городе впервые, столько накрутят, что билет до Москвы и тот дешевле будет. Автобусом куда проще.

В штабе корпуса к моему появлению отнеслись с полным пониманием, вежливо дав понять, что такие вопросы решаются не одним днем. Ознакомившись с предписанием, добродушный полный майор пояснил:

— Поживете с недельку в гарнизонной гостинице, за это время мы что- нибудь подберем, подыщем.

— Сиднев сказал, что.

— Сиднев в Москве, мы в Брянске, и он из другой оперы. Скажите спасибо, что не открестились от вас. Вот командующий вернется, будем говорить. Без него. сами понимаете.

В гостинице администратор, пышногрудая, с круглым лицом в обрамлении светлых кудряшек, на котором лучились голубые глаза, женщина, долго, с каким-то тешащим ее душу наслаждением перечитывала написанную май- ором-кадровиком записку о моем заселении, выдала мне несколько разных бланков: «Заполняйте», и, положив грудь на стойку, стала наблюдать за тем, как я заполнял их.

Выдавая ключ от номера, строго сдвинула подкрашенные брови:

— Чтобы никаких женщин!

Я улыбнулся:

— Так уж никаких.

— Да, никаких, кроме обслуживающего персонала: уборка, приборка. Ну, если пожелаете, чай.

— На двоих?

Она опять сдвинула брови, но глаза улыбались:

— Почему вы все в командировках такие непонятливые, я же сказала, никаких женщин. — И уже вдогонку добавила: — Если что надо подстирнуть, не стесняйтесь, говорите, правда, за отдельную плату.

Весь вечер я пытался созвониться с Чирчиком, но ничего не получалось. Администраторша, томно потянувшись, сказала, что это куда проще сделать завтра с переговорного пункта.

— Елена Леонидовна, кто это вас так соблазняет, — раздался голос из полутемного конца коридора. Это был тот самый майор-кадровик, который порадовал меня перспективой гостиничной жизни. — А, это вы! А я слышу, наша Леонидовна все «ха-ха» да «ха-ха».

— Уж так и «ха-ха», — глаза у Елены Леонидовны стали еще лучистее, — вот сообщаю новому постояльцу, как установить связь.

— Ну и как, сообщили?

— Естественно, — и она посмотрела на майора так, как смотрит сытая кошка на остатки недоеденного сыра.

— Леночка, я ему предложу более выигрышный вариант, а ты сообрази нам перекусить. Засиделся на этой чертовой службе, оголодал.

— Так уж и оголодал, — жеманно подернула плечом Леночка.

Оказалось, что он уже около года жил в гостинице, а до этого служил в ГСВГ. Служил в управлении кадров одной из танковых армий. Когда танкистов вывели, его сунули в Брянск.

— Почему сюда, здесь только и догадался. Корпус «пэвэошный», раньше был кадрированный, а теперь разворачивается по полному составу, создается новая зона действий ПВО по границе с Прибалтикой, Белоруссией, Украиной. Вот в него и пихают всех, кого Москва ни предложит. Хорошо, что еще так обошлось, а то мог бы и вовсе пролететь, как фанера над Парижем. Одно плохо, с квартирой никаких перспектив, разве что кого-нибудь отправят подальше. Семья у тещи, в Смоленске, а я здесь. Слушай, есть одно тепленькое местечко, в Орле. И город ничего, и должность для тебя подходящая, по крайней мере, не капитанская. Я перед полковником заброшу пару слов.

Мы просидели до полуночи. Разговор завершился тем, что майор подсказал, как дозвониться до семьи по военной связи, и обещал содействие.

— К тебе будет одна маленькая просьба, — он вздохнул, — стыдно об этом говорить, но я на такой мели, что не знаю, как дожить до следующей зарплаты, выручай.

Пришлось выручать.

Последующие дни прошли в вынужденном безделье, и я вспомнил, что где-то в Брянске жил школьный товарищ Витя Коленкович, прекрасный футболист. Мы защищали честь родной Крестыновской школы на самых разных соревнованиях. Вите пророчили большое футбольное будущее. Особенно ярый поклонник его таланта, председатель колхоза Никеенко, здоровенный, ухватистый мужик, который на спор снимал с машины двухсотлитровую бочку с пивом и под громкие возгласы одобрения целой толпы регулярных посетителей переносил ее в буфет сельповской столовой, говорил: «Такой хлопец растет, так играет, любо-дорого посмотреть. Я найду, куда его определить». Он на своем уазике по всей области сопровождал автобус с колхозной футбольной командой, в которой одна треть была учениками старших классов, и лично выплачивал премиальные за каждую выигранную встречу, сопровождая выдачу словами: «Спасибо, что поставили «Дружбу народов» на колени», или «Спасибо, что укоротили усы чапаевцам».

Он договорился, за Витей приезжали из Минска представители какого-то спортивного общества, но Витя уехал в Брянск, где жила старшая сестра, и там остался.

Грязный, облупленный подъезд двухэтажного дома с незакрывающимися дверями, где вместо стекол были приколочены квадратики белой крашеной фанеры. На стенах еще кое-где сохранилась темно-синяя краска, как свидетельство былого благополучия, из дальнего угла под лестничной площадкой доносились мяуканье, фырканье, писк и терпко пахло кошачьими фекалиями. Измятые пачки сигарет и неприличные надписи завершали подъездное бытие.

На мой звонок дверь сразу открылась и высунулась мальчишечья мордашка:

— Вы к кому? — глаза уставились на мой целлофановый пакет.

— К Коленковичам.

— Так мамы еще нет.

— Я к папе.

В глазах парнишки мелькнул испуг, он закричал:

— Катя, Катя, иди сюда!

Девчушка лет пятнадцати с подкрашенными глазами, губами, ногтями, легонько отстранила мальчишку от двери, сопроводив его словами: «Ладно, сама разберусь», — и пытливым взглядом прошлась по мне, как проходят утюгом по кофточке, которую собираются надеть на дискотеку. Мне стало не по себе от этого жесткого, оценивающего, далеко не детского взгляда.

— Вы кто? — она спрашивала, а сама, видимо, старалась угадать содержимое пакета.

— Я? Хороший знакомый вашего отца.

Она подернула широкими плечами и наморщила лобик:

— Что-то не припомню таких знакомых, — затем широко распахнула дверь, — ладно проходите. Раздевайтесь, я на кухню, поставлю чай. К сожалению, больше ничем вас угостить не могу.

Отдал ей пакет:

— Вот, возьми, — по дороге я захватил бутылку вина и к вину то, чем был богат маленький магазинчик, еще сохранивший свое прежнее название «Продовольственный». Выбор в нем оказался небольшой.

— Пока я буду готовить, может, музыку послушаете, у меня клевые записи.

— Да собственно говоря.

— Ладно, понимаю, в таких случаях обычно достают семейные альбомы. Колюша, принеси гостю наши альбомы, — приказал она брату.

Мальчуган присел рядом и начал пояснять, кто и где фотографировался, часто спрашивая у сестры, правильно он сказал или нет, и если из кухни долетало: «Правильно!» — продолжал пояснять снова.

— Вот здесь мы в Евпатории, а здесь в Сочи, это отец в Болгарии, он туда с командой выезжал. Вот мы поздравляем Катюшу, она первенство города по спортивной гимнастике выиграла, это наша последняя фотография с отцом, он меня в спортшколу привел, сказал, что там буду тренироваться, он классно в футбол играл.

— Я знаю, а где он теперь?

— Два года назад умер.

Мы оба замолчали, пока я не спросил:

— Болел?

Мальчуган засопел, поднялся и пошел в кухню.

Оттуда донеслось:

— Проходите, у меня все готово, — и Катя указала на стол, действительно сервированный со вкусом, — давно у нас так не было, спасибо.

Я предложил вино не открывать, подождать мать, но она не послушалась:

— Лучше сладкое вино, чем кислые рожи. — И пояснила: — Так отец говорил. Мать придет поздно, у нее на работе постоянно нелады.

— Все равно, давай без вина.

Но она не послушала, разлила в бокалы.

— Вы хотите знать, как умер отец? Очень просто, настолько просто, — у нее мелко задрожали крашеные губенки, — давайте помянем его. Мы с Колю- шей постоянно ходим в церковь и ставим свечи.

Боясь заплакать, она сделала несколько глотков из бокала.

— Это было за неделю до Нового года. Отец ходил искать работу, пришел пьяным, он последние годы много пил, мать не пустила его, и он остался ночевать в подъезде. Вы же видите, какой у нас подъезд. Утром позвонили в дверь, и сказали, что отец там, внизу, замерз.

Она всхлипнула, взглянула на брата и, переборов минутное расслабление, сжала губы. Я подумал: «А ведь с характером!»

— Вы как попали в наш город?

И мне пришлось вспоминать о детстве, о далекой школе в Крестыново, о школьной дружбе, о наших шалостях, заодно и военной службе.

— Мы на отцовской родине так ни разу и не были, мама сказала, что там нечего делать, — Катя вздохнула и принесла старенький альбом с чернобелыми фотографиями, такими мне знакомыми. Наш разговор прервал телефонный звонок. Катя что-то долго и упорно объясняла, срывалась на крик, затем бросила трубку:

— Мать звонила, сказала, чтобы ее не ждали. Обещала мне деньги на дискотеку, а теперь как быть, я же договорилась, черт бы их всех побрал, — и она потянулась к бокалу.

— Думаю, не стоит, — я не дал ей допить вино, — тем более, что ты собираешься на дискотеку. А вино пусть стоит до лучших времен.

— Вы думаете, они будут, эти времена?

— Обязательно. Сколько стоит дискотека?

Она недоуменно взглянула на меня:

— Вы хотите сказать.

— Ничего не хочу, я просто спрашиваю, сколько стоит дискотека? Вот, возьми.

Она схватила деньги, вскочила, обрадованно засуетилась, начала названивать по телефону: «Да, в том месте, где обычно».

Потом вдруг сникла:

— А как же Колюша? Я боюсь его одного оставлять. Переночуйте у нас, пожалуйста, я вас очень прошу, очень, очень! Ну, пожалуйста, — взгляд был таким умоляющим, что я не смог отказать.

— Хорошо.

— Ура! — и заплясала по комнате. — Я вам приготовлю постель в зале, на диване, он широкий.

Затем собрала в пластиковую тарелочку остатки нашего ужина, пояснила:

— В подъезде кошка с котятами, мы ее подкармливаем, — быстро оделась и упорхнула.

Посреди ночи я проснулся: кто-то осторожный, холодный пробирался ко мне под одеяло.

— Ты?

Но маленькая крепкая ладонь плотно легла на рот.

— Я вся продрогла, вся, до последнего пальчика, вот, потрогайте, — она лежала рядом нагишом и пахла вином, — только не гоните меня, я вас умоляю, не гоните.

— Катюшка, да ты что? Давай-ка, моя хорошая, перегородочку между нами проведем, небольшую, но перегородочку, — и я постарался освободиться из ее объятий и вылезть из-под одеяла, но девчушка накрепко приросла ко мне.

— Вы думаете, что я пьяна? Нисколечко, я просто продрогла, — шептала она мне прямо в ухо, — хотите, я укушу вас!

— Катюша, прости меня, но это вопреки всем правилам моей жизни, — и я сделал очередную попытку высвободиться. Она рассмеялась.

— Ничего у вас не получится, я сильная.

— Быть сильной телом еще не значит быть сильной разумом.

— Вы хотите сказать, что я дур-ра?

— Так сказать, это обидеть тебя и унизить себя, ты умный человек и должна понять меня.

— Я вас прекрасно понимаю, а вот меня никто понять не хочет, я просто продрогла, и к тому же, если хотите знать, я уже женщина.

— Что ты такое говоришь? Мать хоть знает, о чем ты сейчас только что сказала?

— Мать? Да ей по барабану! А мне уже шестнадцать, и я порвала связки, и я больше никогда не выйду на гимнастический помост, и мне очень, очень хочется согреться, — она вдруг оказалась наверху и впилась губами в мои губы. Поцелуй был таким неожиданным и долгим, что я чуть не задохнулся.

— Катюша, пойми, я никогда себе этого не прощу. Успокойся и давай поговорим, просто поговорим.

Она нетерпеливо ерзала по мне, как молодая наездница, и становилась все горячее и горячее. И чем горячее она становилась, тем сильнее взывал во мне внутренний голос против всего, что происходило, взывал к благоразумию.

— Успокойся, Катюшенька, успокойся, — я гладил ее по голой спине, и мне казалось, что еще мгновение, и сойду с ума. И откуда оно взялось, я стал повторять: «Господи, если ты есть, убереги от блуда. Господи, прошу тебя, убереги». Чувствовал, как замирало под каждым моим прикосновением ее тело, словно чего-то ожидало, и это ожидание вдруг опять и опять взрывало ее, и она всякий раз с новой силой набрасывалась на меня, целовала и обнимала, поддаваясь только голосу страсти, слыша только ее одну, живя ею, предвкушая то, что предвкушают в ее годы еще не осмыслившие всей глубины жизни юные создания, и чем больше я старался ее успокоить, тем с большим желанием в ней буйствовала эта страсть.

— Успокойся, пожалуйста, ну, вот и хорошо, вот и хорошо, успокойся.

Мне стало страшно, показалось, ее тело вот-вот прожжет и простыни, и

одеяло, и подушки, и все вокруг. Я обнял ее с такой силой, перевернул и навалился так, что она, невнятно охнув, еще продолжая извиваться, исходя ненасытностью от предстоящего удовлетворения требований своей плоти, обмякла, успокоилась. Некоторое время мы еще так лежали, пока она не прошептала:

— Если я посплю рядышком. Просто посплю.

— Спи, моя хорошая, спи, — я накрыл ее одеялом, поднялся, присел на диване. Как я был счастлив в этот миг, что благоразумие победило во мне, победило, убив животный инстинкт, готовый взять верх, и если бы взял, то содеянное мучило бы меня все последующие годы. Если не до конца жизни. Я вышел на кухню. В мусорном ведре лежала пустая бутылка из-под вина. «Вот тебе и лучшие времена, эх, девочка, девочка!» Я поставил чайник, потом вернулся, бережно перенес милое создание в детскую комнату на ее кровать. Колюша сонно пробормотал:

— А Катюшка уже пришла?

— Да, пришла, спи.

— Я сплю.

Утром я проснулся от того, что кто-то легонько гладил мои волосы.

— Спасибо, — она сидела на краю дивана в ночной пижамке, уже явно ей маловатой, поджав под себя ноги, — я ведь вам соврала, что я женщина.

— Зачем же ты так?

— Просто все мои подруги уже женщины, а у меня ни с кем не получается.

— Вот и хорошо, выйдешь замуж, и все получится, — я улыбнулся, она тоже, и мы вдвоем залились одним нам понятным счастливым смехом. — А теперь представь, что это все бы произошло, какими бы глазами мы смотрели друг на друга. Ведь я на столько лет старше, у меня семья, сын чуток младше тебя.

— Вы, вы красивый и сильный!

— Для счастья этого очень и очень мало.

— Можно, я вас провожу?

— Разве в школу не надо?

— Ой, как вы отстали от жизни, у нас ведь весенние каникулы.

В коротком демисезонном пальто она смотрелась почти взрослой.

На автобусной остановке Катя пристально посмотрела мне в глаза:

— Вы будете заходить к нам? Заходите, пожалуйста, вы даже не представляете, как нам трудно теперь без папы... Так трудно. — Она помолчала, затем выдохнула: — Я очень хочу вас поцеловать.

— Сильно? — пошутил я.

— Очень-очень, — не восприняла шутки она.

— Тогда целуй.

Две пенсионного возраста женщины, также ожидавшие маршрутный автобус, с любопытством наблюдавшие за нами, увидев, как Катюша прильнула ко мне, осуждающе переглянулись: «До чего дошел народ», «Да, то ли еще будет, ой-ой-ой!» И всю дальнейшую дорогу они искоса посматривали на меня, словно везли меня вместе с моей тайной на грешный суд.

В штабе корпуса, как и говорил майор-кадровик, мне предложили должность в Орле. Заместитель командующего, пожилой генерал, равнодушно посмотрел на меня и начал говорить так буднично, словно говорил огромному сейфу, стоявшему за его спиной, что если я себя на новом месте хорошо зарекомендую, то получу неплохие шансы на повышение. Он говорил эту заученную фразу всем, с кем ему приходилось беседовать, даже не вникая в то, воспринята она или нет. В последнее время на него навалилось столько забот, что хотелось криком кричать. Некогда кадрированный корпус, где он надеялся спокойно досидеть до недалекой пенсии, разворачивался по полному штату, доукомплектовывался и становился огромной боевой единицей по охране воздушной границы нового государства. Постоянные поездки, согласования, назначения выбили его из того ритма привычной службы и жизни, к которому он уже привык. Отвыкание шло крайне тяжело, нервно, и он проклинал все и всех, дурея от многочисленных бумаг с указами, приказами, распоряжениями. И стоявший перед ним навытяжку подполковник, увешанный орденскими колодками, с хмурым от недосыпания лицом, наверняка кутивший где-то по молодости лет всю ночь, был ему абсолютно безразличен. «Хм, интересно, придет личное дело, надо посмотреть, откуда такие награды», — подумал генерал и тут же забыл о своем интересе.

— Все уяснили, подполковник?

— Так точно!

— Если уяснили, тогда вперед. — И спросил по селекторной связи: — Голубев, ко мне. Есть еще кто? Нет? Вот и хорошо, тогда меня до обеда не будет. Если поинтересуется командующий, скажешь, на третьем объекте.

Генерал строил в Подмосковье дачу, и теперь надо было побывать в стройтресте, на машиностроительном заводе, кое о чем договориться, кое-что отправить к месту будущей пенсионной жизни, а заодно и побывать на том самом объекте номер три, где разворачивался дивизион нового зенитно-ракетного комплекса, головная боль для генерала, будь он неладен.

После обеда мне удалось при помощи майора-кадровика дозвониться до Чирчика. Жена радостным голосом сообщила, что нам в Беларуси выделили квартиру.

— Что мне делать? — спрашивала она. — Там сказано, что если в течение трех месяцев не заселимся, то жилье изымут.

— Собирайся! — Я понял, что зря грешил на Громова. Это с его подачи моя семья вдруг обзавелась жильем.

— Где-то под Барановичами, — кричала в трубку жена, — пыталась уточнить, что да как, но никто ничего об этом военном городке не слышал.

— Ты довольна? Вот и хорошо, а это главное. Постараюсь в ближайшее время приехать.

И в ответ привычное:

— Будем ждать.

***

Орел практически ничем не отличался от Брянска, разве что грохотом старых дребезжащих трамваев рядом с привокзальной площадью, где у них было кольцо, да их мелодичным «диллилинь». Это убаюкивающее «дилинь» вносило в городскую суету свой неповторимый колорит, успокаивало.

Вышедший вместе со мной из поезда мужик с огромным рюкзаком за плечами довольно крякнул:

— Ха, если трамваи ходят, значит, город еще живет. Не сдох Орел, не сдох! Полетаем!

Видимо, он давно не был в этом городе и теперь радовался тому привычному, чем этот город его встретил.

— Эх, сейчас и заколбасим, товарищ военный! «Воркутауголь» гулять будет!

И судя по нему, «Воркутауголь» свое слово сдержит. Еще в Брянске наслышавшись анекдотов о жадности провинциальных таксистов, я расспросил, как доехать до штаба нужной мне войсковой части, и учтивый старший лейтенант с красной повязкой помощника коменданта гарнизона лихо вскинул руку:

— Да вот, трамваем, товарищ подполковник. Остановка напротив КПП. Если что, спросите у вагоновожатой, она подскажет.

— Спасибо.

— Это наша служба. Разрешите идти, товарищ подполковник!

И, опять лихо и четко вскинув руку к козырьку форменной фуражки, сшитой явно на заказ с неестественно высокой тульей, новомодным веянием, привнесенным в армию выпускниками московских военных училищ, отправился отслеживать порядок на подведомственной ему вокзальной территории. Будет это делать с подобающим прилежанием и строго по уставу. Что-то его роднило с тем мужиком из шахты «Воркутауголь». А вот что, так понять и не смог, от кольца подошел нужный мне трамвай, и я запрыгнул в пустой вагон.

Военный городок радиолокационной бригады, как и говорил старший лейтенант с кремлевской фуражкой, находился напротив трамвайной остановки. Видимо, ее когда-то и создали для удобства военных. Щелкавший семечки прапорщик даже не взглянул в мои документы, махнул рукой:

— Вам туда. Вон, где красная табличка над дверями, а там. Краснухин, Краснухин, ты куда свалил, иди подмети около входа! Вечно принесешь какой гадости, что избавиться от нее просто сил нет! — прокричал кому-то прапорщик и вытер ладони о шинельное сукно.

Сам штаб располагался в двухэтажном неказистого вида здании. Красный кирпич во многих местах был выщерблен, пустоты наспех замазаны. Асфальт зиял такими ямами, которые могла преодолеть только военная техника. У здания штаба за сетчатым забором была оборудована стоянка для личного транспорта военнослужащих. Двое офицеров, покуривая, деловито наблюдали за тем, как солдат бортировал колесо на красных «Жигулях». Солдат старался, и получалось у него все ловко и быстро.

— Товарищ прапорщик, мне еще пять минут!

— Какие пять минут, я кому сказал! — прапорщик выглянул из-за угла КПП, но увидев, чем занимался Краснухин, сразу же сменил гнев на милость. — Завершишь, тогда и подметешь. Капитану Игнатову наше комсомольское почтение!

Капитан Игнатов не удержался, чтобы не крикнуть в ответ:

— Борчук, привяжись к КПП, а то упрут!

— Обижаешь, капитан Игнатов! Здесь подполковник к командиру, будь добр, проводи, пока Краснухин твоего мустанга не подкует.

Красноносый полковник, весь дышащий здоровьем, набычившись, смотрел то в предписание, то на меня, словно сверял документ со мной или меня с документом.

— Ты уже пятый в этом месяце, подполковник. Так, на должность начальника политотдела по второму штату. Выходит, «сампилит», слышал такое обозначение, — он почмокал большими сочными губами, — нет, так слушай: сам пилит, сам рубает, сам и водку выпивает. — Он раскатисто рассмеялся, довольный своей шуткой. — Лады, оформляйся, только учти, у меня с жильем проблема номер один. Рад был бы гостиницу предложить, но она на ремонте, так что сам ищи, куда и к кому на постой определяться. На полное довольствие и удовольствие. Скажу тебе по секрету, у меня в части баб во сколько служит, — и он провел ладонью над головой, — только подмигни, и никаких проблем.

Заметив, что я никак на его прибаутки не реагировал, опять пожевал большими сочными губами:

— Думаешь, обезьянничаю, да это просто у меня настроение такое хреновое.

— Товарищ полковник, мне бы дней десять, чтобы семью из Чирчика забрать.

— Да хоть месяц, — облегченно и даже радостно воскликнул полковник, словно сбросив невидимый и так некстати свалившийся на него груз, — давай пиши рапорт по семейным обстоятельствам, вот бумага. Если потребуется задержаться подольше, задерживайся, без тебя не пропадем, только телеграммку для начштаба отбей. Лады?

Я написал, он тут же подмахнул:

— Ну вот, начало службе положено, а приедешь, подыщем тебе работенку, чтобы при твоих погонах хлеб даром не есть. Мне под Курском батальон на боевое дежурство надо ставить. Вот этим и займешься, а пока дуй за семьей, подполковник.

И опять вокзалы. И опять Москва. И снова вокзалы.

К поезду «Москва—Ташкент», казалось, вся Россия выходила. На каждой более-менее значимой станции с привокзальных платформ доносилось:

— Картошечка, горячая картошечка!..

— Кому огурчики, соленые огурчики!..

— Грибочки, грибочки на любой вкус!..

— Молочко, свежее молочко!..

И пирожки, и рыба сушеная, вяленая, копченая.

Мой попутчик на каждой станции открывал купе и громко кричал проводнику:

— Рашид-ака, возьми-ка денежку да купи мне грибочков и картошечки. Кажется, в году семьдесят шестом я покупал здесь груздочки соленые, чудо как хороши. Столько лет прошло, я их вкус до сих пор помню.

Он сел, а точнее, его погрузили в Москве перед самым отправлением поезда. Двое молодых людей аккуратно раздели и положили на полку стокилограммовое тело, бережно укрыв одеялом. Дорогой, но изрядно помятый, с пятнами на брюках костюм так же аккуратно повесили на плечики. Перед этим один из них принес ящик водки и поставил под сиденье. Здесь же суетился и узбек-проводник, помогавший устраивать тело, по всей видимости, непростого пассажира.

— Так, билет есть, все на месте, — один из них, с военной выправкой, внимательно осмотрел меня, словно запоминал для чего-то, на что проводник пояснил:

— Подполковник к нам в Ташкент едет, служит там.

— Хорошо, вы уж здесь присмотрите, — и он кивнул в сторону тела.

— Конечно, дорогой, все сделаю, как всегда.

— Будем надеяться.

Под монотонный перестук колес тело начало издавать такой храп, что к нам в купе испуганно заглядывали соседи и слева, и справа.

— Товарищ подполковник, ну сделайте что-нибудь, подушку ему на голову или что.

Миниатюрная нервная женщина томно закатывала глаза:

— Я не вынесу этого кошмара, не вынесу, говорила, надо лететь самолетом. Нет, определенно, перед Волгой я сойду с ума. ну, сделайте что- нибудь.

Некоторые из пассажиров попытались его растолкать, но храп только усиливался. Позвали проводника, тот сказал, что каждый пассажир может спать так, как ему заблагорассудится.

— И вы храпите, — предложил он миниатюрной женщине, — когда сам храпишь, другого не слышно.

Та пожала плечами:

— Чурка, что с него возьмешь.

Через четыре часа мощного храпа мужчина проснулся, долго соображал, где он, а когда сообразил, пригвоздил меня взглядом мутных, в красных прожилках, слезящихся глаз:

— Ты как здесь оказался?

— Еду!

— Вижу, что не летим, мне врачи летать запретили. Ты как здесь оказался?

— Такой же пассажир, как и вы.

— Так, выходит, пассажир, а ну-ка позови мне проводника! Нет, отставить проводника, начальника поезда, и немедленно! — он грохнул кулаком по вагонному столику так, что тот еле выдержал, чтобы не обвалиться. — Я же сказал, чтобы в купе никого больше не было! Никого!.. Понимаешь? Я для чего им деньги дал, чтобы никого! А они? Они, как всегда, подвели меня, сволочи распоганые! — Он снова замахнулся кулаком, и я предупредительно поднялся:

— Прошу вас, успокойтесь, а то сломаете что-нибудь.

Он уставился на меня:

— Молодой человек, что надо сломать, уже давно сломано! Или я не прав? Государство сломали, да какое!

Оказывается, я для кого-то еще был и молодым человеком.

— Может, и так, — мне пришлось согласиться, и этим он остался доволен.

— Все сломано, все. Все! — взял стакан с моим еще не остывшим чаем, взахлеб выпил его, лег обратно, но уже не храпел, а только посапывал носом, как посапывают, засыпая, обиженные дети. Я понял, что у меня также появился шанс немного вздремнуть. В купе заглянул проводник и тихонько спросил:

— Спит? Аллах милостив, пусть спит. Хороший человек, очень хороший. Еще чаю не желаете?

— Да, конечно, у вас прекрасный чай.

Он расторопно принес чай:

— Чай китайский, настоящий, это мне зять достает. Всем нравится, пейте на здоровье. Деньги? Какие деньги, никаких денег! Считайте, что вы мой гость, а вашего попутчика я знаю. Он часто нашим поездом ездит, и всегда в моем вагоне, — он приложил палец к губам, — большой московский человек. Из Тюратам в Москву, из Москвы в Тюратам. Столько ездит, а в мой Ташкент так ни разу и не доехал, а ведь большой человек. Скажи, как может большой человек без Ташкента? — И сразу же сам ответил: — Нельзя без Ташкента!

Чай действительно был превосходный, выпив, я мысленно еще раз поблагодарил проводника и крепко, после стольких бессонных ночей, уснул.

— Послушай, командир, я тебя не обидел? — вопрос был требовательный, настойчивый и заставил проснуться. Увидев, что я приоткрыл глаза, попутчик, одетый в новый спортивный костюм с российской символикой, обрадованно произнес: — Ну конечно же нет. Давай присаживайся! — произнес он тоном, не терпящим возражений, а сам уже горой возвышался над столиком, где стояла рифленая бутылка водки, в тарелках с арабской росписью лежали колбаса, виноград, икра, говядина, заливное из рыбы. — Никаких возражений! Как говорят русские люди, надо за знакомство по маленькой, чтобы тормоза на поворотах не скрипели.

Я сразу уяснил — отказываться себе хуже. Он трясущейся рукой попытался налить в тонкостенные стограммовки, но, поняв, что толку не будет, передал бутылку:

— Банкуй, командир, нынче я сильно слаб.

После выпитой рюмки он долго и упорно нюхал кусок лепешки, затем проговорил:

— Это не для моего носа. Говорил Рашиду, чернушку принеси, ржаную чернушку, а он опять свои лепешки. Зовут меня Степаном Васильевичем, можно просто, как у Михалкова, дядя Степа. Ну, сказывай, куда направляешься?

— В Ташкент.

— И по каким таким надобностям, судя по всему, по служебным?

— По ним, к месту службы, — немного приврал я.

— Все в Москву, а ты из Москвы.

— В Москве таких, как я, сейчас пруд пруди.

— Да, брат, все это мне давно знакомо, все это мы определенно проходили, правда, не в таких масштабах. Давай еще по маленькой. — Он уже более твердой рукой сам налил в стограммовки и сам себя похвалил: — Хорошо налилось, вот и знатно. Давай выпьем за нашу Русь, которую еще до конца не угробили, и смею надеяться, не угробят! — Он махом опрокинул стограм- мовку в рот, и водка прошла туда без единого глотка, словно ее выплеснули в открытое вагонное окно. Вскоре проводник принес две большие косухи с благоухающей шурпой.

— Сам готовил, — уважительно улыбнулся он, — баранина своя, приправа своя, только картошка русская. Настоящая шурпа!

— Разве у Рашида-аки может быть ненастоящая, — попутчик похлопал проводника по плечу, — да весь мир перевернется, если это будет не так.

— Аллах милостив, съедите, еще принесу! — и проводник с улыбкой на добром, усеянном мелкими морщинками лице, заботливо прикрыл за собой дверь.

— Что ж, и Аллах милостив, и Бог простит. Под такую шурпу грешно еще по одной не пропустить, — Степан Васильевич громко крякнул, машинально понюхал лепешку и стал наблюдать, как я с аппетитом ем шурпу, которая действительно была очень вкусной. Или мне показалось, что она была такой, поскольку больше недели жил на сухпайке. Немного поразмыслив, Степан Васильевич также взялся за ложку.

— В детстве я тюрю любил. Особенно летом, — он задумчиво посмотрел в вагонное окно, где стелилась под перестук колес весенняя Россия, пояснил: — Тюря — это хлебная окрошка на квасу. Говорю, мать, ты мне лука побольше накроши, она и крошила. Всегда, когда к ней заезжал, она для меня тюрю готовила. Вот такие, брат, дела. Вот тебе и тюря. Считай, вся моя жизнь прошла на казахской земле в месте под названием Тюратам, а попросту Байконур. Как хочешь, так и называй. Жена лет семь выдержала, а потом забрала детей и сбежала в Москву. Уже и внуками обзавелся, а все Тюратам. Давай еще по капельке? Не желаешь, тогда не обессудь, по два раза не приглашаю.

Он выпил и снова уставился в окно. Под набрякшими веками появилась предательская мокрота, но быстро исчезла, так и не став слезинками на щеках, словно дождь над выжженной зноем байконурской степью, когда вверху темнеет, громыхает, сверкает, а до земли — ни единой капли.

— Да, тюря вам, тюря нам, тюря здесь и тюря там! — он улыбнулся. — Солдатики сочинили. Как считаешь, командир, хороший разговор пустой посуды не терпит?

Он приподнял сиденье и достал оттуда новую бутылку, налил себе, выпил, приткнулся к спинке купе, закрыл глаза и стал тихонько напевать:

— Заправлены в планшеты космические карты, и штурман уточняет последний раз маршрут.

Вскоре напевание перешло в бормотание, и попутчик уснул. Просыпаясь, он всякий раз доставал новую бутылку, громко звал проводника, спрашивал, где мы находимся.

— Следующая Тюратам!

— Скажи-ка! — он долго возился под сиденьем, но ничего не нашел, зло заскрипел зубами и попросил проводника принести что-нибудь стоящее из ресторана. Принесенной бутылки ему хватило до того момента, пока поезд не остановился и в вагон поднялись рослый прапорщик с невысоким солдатом:

— Степан Васильевич, вот вы и дома, все хорошо! — Они бережно надели на него дубленку и так же бережно взяли под руки. Затем прапорщик вернулся за вещами: — Вы уж извините нас, — он не стал объяснять, почему извинялся, вышел из вагона и торопливо понес вещи Степана Васильевича к поджидавшей у маленького деревянного, окрашенного в зеленый цвет, вок- зальчика «Волге». Унылый пейзаж вокруг станции венчали с десяток высоких пирамидальных тополей, утканных тонкой паутиной еще голых веток, где вместе с прошлогодней листвой соседствовали воробьи.

Прячась от пронизывающего ветра, в вагон влезла куча казашек, увешанных здоровенными сумками-баулами. Спустя минуту в купе уже деловито вошли две смуглые улыбчивые молодухи и начали доставать из сумок шерстяные носки, свитера, платки.

— Посмотри, пожалуйста, ручной работы, — наперебой затараторили они, — такие носки на ногу наденешь и век здоровым ходить будешь, посмотри, какой свитер. Прямо на тебя, на твой заказ, теплый, хороший, мяккай- мяккай, — и одна из них приложила свитер к щеке, — возьми, чистая верблюжья шерсть. И совсем недорого, совсем.

Видя, что я не собираюсь ничего покупать, переглянулись, разом смолкли, так же деловито распихали товар обратно по сумкам. Я услышал, как они громко постучали в соседнее купе.

По первости моей службы в Чирчике я на ташкентском базаре купил и свитер, и носки, уж очень привлекательно звучало: из чистой верблюжьей шерсти. Они действительно были мягкими, теплыми, удобными, не сказать, чтобы очень дорогими, но выносились в один момент. Жена нашла в них, по ее мнению, существенный изъян: «Если бы шерсть да с шелковой нитью, тогда еще говорить можно, а так.» Когда привез такие носки маме в подарок, она деловито рассмотрела их, как будто сама приценивалась к товару:

— Ишь, золотые руки у женщин. мастерицы, да только, сынок, непрактичные они. Наверное, себе как-то по-иному вяжут, — и слово в слово повторила то, что говорила жена.

После вязальщиц в купе зашел проводник, присел, помолчал, затем нерешительно сказал:

— Командир, там три хороших человека едут, пусть они здесь посидят до следующей станции. Неудобно, чтобы в тамбуре, в тамбуре холодно.

— Да-да, конечно!

Он сразу обрадовался:

— Командир, а я тебя шурпой угощать буду, и чай заварил, хороший чай, с халвой. Бухарская халва, когда-то ее только эмирам подавали.

Новые попутчики — трое мужчин с продубленными до шероховатости лицами, просидели до следующей остановки, не проронив ни слова. Молча вошли — молча вышли. Вместо них в купе подсели другие. И так до самого Ташкента.

В Ташкенте проводник при прощании по-хозяйски подал мне пакет:

— Возьми, командир, от Рашида, разный шурум-бурум: сушеная дыня, кишмиш, зеленый чай. Будешь пить чай, хороший человек, сразу меня вспомнишь.

***

Чирчик встретил меня двумя новостями. Первая: утонул майор Пухляк.

— Здесь все неясно, — мрачно пояснил Гульман, — по милицейской версии, напился почти до беспамятства и спрыгнул с моста, а там мелководье — разбился насмерть. Свидетелей не нашлось. Но Пухляк ни при каких обстоятельства, как я знаю, не мог упиться, да еще до такой степени, чтобы прыгнуть с моста. Чертовщина какая-то! Наши ездили на место гибели, так после узбеков там делать нечего. — И опять чертыхнулся. — А ведь и офицер неплохой, и семью только-только отправил в Новосибирск, к новому месту службы. Неясно, все запутано.

В его разговоре чувствовалась какая-то настороженность, тоскливость, и даже, чего раньше не замечалось, начал проскальзывать страх. Он нервно потирал руки, словно они, несмотря на апрельское тепло, мерзли, поправлял расстегнутый ворот форменной рубахи, как будто тот сжимал шею до такой степени, что становилось трудно дышать.

— У тебя какие перспективы?

Выслушав мою исповедь, он вытер проступившую на лбу испарину, вздохнул:

— Нерадостные, черт бы все побрал. Но какой-то положительный момент присутствует. Жаль, я в Брянске никого не знаю, а так бы посодействовал. Хотя, по правде сказать, надо уже и мне сваливать, плевать на Москву, вернуться бы в Клин, и то хорошо. А нет, в Новосибирске должность засветилась, соглашусь туда. Дорогие вещи в контейнер не пакуй, грабят по дороге всех подряд. У меня запланирован борт на Клин, загрузишь все, что посчитаешь необходимым, а там, по возможности, перевезешь.

— Толя. — я расчувствовался, не зная, как благодарить друга.

— Да брось, если сами себе не поможем, никто не поможет, — он по-дружески обнял меня. — Вот жизнь пошла: с тобой отходную, если пригласишь, по Пухляку — поминальную.

Вторая новость была хорошей. Оказалось, подполковник Семенов перебрался жить к Наталье Ерохиной. Все происшедшее он отказался комментировать. Нашлись досужие языки, которые захотели потрепать о подполковнике, но, увидев, как тот относится к Наталье, как оберегает ее и дочек, поутихли. Народ и раньше поговаривал, что Семенов стал частенько заходить к Ерохиной, мол, даже оставался у нее ночевать, но они никак не афишировали свои отношения, хотя и особо не скрывали. Мне, собственно говоря, было все равно, кто с кем сошелся. Но порадовался, что на две одинокие души в этом мире стало меньше. Всего на две, а как много это значило для нашего военного городка, где, после всех пересудов, и офицеры, и их жены заняли позицию поддержки и Ерохиной, и Семенова.

— Наташке будет проще своих девочек поднимать, — говорила жена, — а Семенов, видела его в магазине, так прямо расцвел. Даст Бог, все у них сложится.

— А Бог здесь при чем? — хмыкнул я.

Она посмотрела на меня, ничего не ответила.

У подъезда, увидев Наталью, спросил, как дела. Она, взметнув над большими карими глазами черные брови, улыбнулась:

— Наконец-то соизволил поинтересоваться, а то у всех ко мне, грешной, есть интерес, а у бывшего друга никак не находится времени расспросить о моем вдовьем житье-бытье.

— Да собственно говоря, я в курсе.

— Тогда зачем спрашиваешь? Ради приличия, что ли? Если так, значит, и ответ будет для приличия.

— И какой же? — попытался я вывести разговор из тупика.

— Живу с Семеновым, об этом весь городок говорит, как мужик он меня устраивает. Главное, дочерей не обижает, а там время покажет. Меня из городка отселяют, город квартиру выделил. Ну, как выделил, Семенов пробил через генерала Плешкова. Трехкомнатная, должны к началу лета переехать. Плеш- ков берет Семенова к себе.

— Я знаю.

— Надя сказала, что вы на чемоданах сидите.

— Сидим.

— Спасибо за все, Николай, хорошие годы остались позади, добрые и светлые, — она вдруг всхлипнула, быстренько махнула по глазам маленьким кружевным платком. — Я Наде сказала, как обустроитесь, чтобы обязательно дали знать.

Сидеть на чемоданах нам было не привыкать, но чем дольше затягивалось сидение, тем сильнее оно раздражало. Всегда готовая к любым поворотам судьбы, жена и та начала капризничать, упрекать меня в беспомощности. Все упиралось в контейнер. Достать его стало сущей проблемой. На контейнерной станции никто и разговаривать не хотел. Все ссылались на то, что в Россию контейнеров идет много, а оттуда возвращается мало. Даже Гульман и тот оказался бессилен: «Николай, это вне пределов моей досягаемости! Попробуй через Исламбекова».

Исламбеков, огорченный моим отъездом, вначале тоже пошел по пути Гульмана, но затем переборол себя и дал телефон:

— Позвони и скажи — от меня! Положи в конверт, так, для приличия.

Контейнер привез шустрый водитель с глазами прохиндея и наглеца на

старом измятом грузовике, как будто этот грузовик не раз бросали в пропасть, затем извлекали его оттуда, ставили на колеса, заводили и отправляли в рейс. Он сразу дал понять, что его услуга не входит в общую таксу.

— Командир, я на контейнерную площадку отвожу, крановщик — мой хороший знакомый, поэтому, чтобы дело не перешло в шурум-бурум. — он развел руками и поправил на голове новенькую красиво расшитую тюбетейку.

— Сколько?

Он растопырил ладони несколько раз.

— Дороговато! — зная восточные замашки, я стал торговаться, но теперь этот номер не прошел.

— Всем есть хочется, командир. Это — для своих, для остальных — еще дороже.

Парамыгин прислал в помощь солдат, и водитель начал распоряжаться загрузкой. Делал он это мастерски, мгновенно прикидывая, где и как лучше какую вещь поставить, приставить, положить, уплотнить. Жена, не знавшая о наших предыдущих переговорах, без устали благодарила его и намекала, что мы в долгу не останемся. Было понятно, что даже банки с вареньем и те дойдут по назначению в целости и сохранности.

Закрыв контейнер, он великодушно отказался от денег, предложенных женой, и сказал, чтобы слышали солдаты:

— Хозяйка, лучше дай помощникам на пирожки!

Жена с сияющими глазами утвердила:

— Обязательно, обязательно! — и, подойдя ко мне, покачала головой. — А соседка говорила — такая обдираловка. Ты уж с ним рассчитайся, не надо обижать человека, вон как все упаковал.

— Конечно рассчитаюсь.

Водитель попросил солдата покрутить заводную ручку, пояснил:

— Аккумулятор старенький, берегу! — Когда машина завелась, поманил меня рукой: — Садись, командир, поедем и сегодня отправим!

На контейнерной площадке он ловко объехал многочисленные машины, подрулил к дальнему вагону, схватил накладные и торопливо скрылся среди контейнеров. Его не было минут двадцать, и я подумал, не нагрел ли меня этот ловкач, когда высоко над машиной проплыла башня крана и словно из-под земли вырос сам водитель, быстренько влез в кузов, как заправский стропальщик, зацепил контейнер крюками, показал крановщику, что можно поднимать, и спрыгнул на землю, азартно потер ладони:

— Все, командир, таможня дает добро, начальство тоже, сейчас сам убедишься, что твой контейнер в вагоне, и пойдешь вон в то здание, там все оформишь.

Вместе с ним подошли высокий худой таможенник и маленький пузатенький мужичок в невероятно белой рубахе и железнодорожной форменной фуражке, из-под которой катился пот так, словно мужичка сверху поливали. Они деловито осмотрели выставленный на площадку контейнер, о чем-то переговорили с водителем, открывать не стали, хлопнули по рукам, опломбировали, поставили свои подписи и не спеша удалились.

Когда я позвонил Исламбекову, поблагодарил его и рассказал о водителе, он рассмеялся весело, звонко:

— Ладно, не сердись, как говорят русские, не держи зла на сердце, и будешь жить долго и счастливо.

— Это уже с узбекским колоритом!

— Чья школа, ведь в одном небе летали! Жаль, что ты не остался, только не исчезай насовсем! Извини, здесь офицеры пришли, так что.

— Понял, думаю, что еще услышу о генерале Исламбекове.

— Аллах милостив, Николай!

С отправкой контейнера все как-то разом успокоилось, теперь оставалось подготовить к длительной поездке автомобиль, найти сотоварищей. Таких нашлось человек десять. Трое, как и я, военные, остальные гражданские. Один из них направлялся в Украину, двое в уже мне знакомый Брянск, а гражданские кто куда. Договорились, что все собираемся у поста ГАИ на выезде из Ташкента в самаркандском направлении. Жена категорически заявила, что она вместе с детьми поедет со мной.

— Хватит мне скитаться по поездам, да еще с детьми. Если ехать, так всем вместе.

Решили, что едем семьями.

Парамыгин настоятельно рекомендовал ехать через Кавказ.

— Так оно лучше, ты же слышал, сколько машин между Тюратамом и Оренбургом пропало. У меня будет на душе спокойнее, если через Кавказ. Все хохлы через Кавказ улепетывали, звонили, доехали хорошо. Даже Каспий не задержал, не гнал волну.

Его поддержал и Гульман:

— Попробую договориться с ташкентскими омоновцами, чтобы сопровождали. Заправлю их под завязку и еще сверху пообещаю. Они все равно мотаются туда-сюда, так хоть доброе дело сделают.

— Думаешь, согласятся?

— Должны!

Он подъехал вечером:

— Омоновцы сопроводят вас до Чарджоу. Завтра в пять утра встречаетесь на том же посту ГАИ, — затем впихнул в машину между сиденьями четыре канистры с бензином, спереди вместил еще запломбированную банку с маслом для вертолетных двигателей. Масло и в самом деле было отменным, в чем я уже убедился на личном опыте, да еще четыре автомобильных камеры. — Запас беды не чинит. Когда-нибудь вспомнишь добрым словом, был такой Анатолий Гульман.

Рано утром жена поверх канистр бросила небольшой тюфячок, чтобы детям удобнее спалось, прикрепила иконку Божией Матери. Прежде чем прикрепить, поцеловала ее и заставила поцеловать меня, а также детей. Я воспротивился, поскольку не привык к подобным духовным сентиментальностям, но в ее глазах читалась такая мольба, что перечить не отважился и приложился губами к иконе.

— И осени себя крестным знамением, — сказала она, — и вы, дети, тоже. Вот так!

Несмотря на ранний час, подошли Парамыгин с семьей, Наталья Ерохина с Семеновым, Гаврилов, Сорокин, несколько лейтенантов из моей эскадрильи вместе с женами. Подъехал на красных «Жигулях» майор, которому предстояло добираться в Брянск. Он был с сыном: «Жену с дочерьми отправил поездом».

Парамыгин отвел меня в сторону:

— Я тут тебе кое-что припас, — он дал сверток, в котором находились граната и четыре ракеты, — граната учебная, но напугать можно, а ракеты, как гранатометы, кстати, ими хлопцы где-то под Акчатау отстреливались от насевших казахов. Надеюсь, ты еще пользоваться не разучился?

— А стоит ли?

— Дорога — штука неблагонадежная. Ну, покатилася торба с великого горба, — как обычно пошутил он.

— Слушай, ты все торба да с горба, а дальше как?

— Дальше? Дальше как в том детстве: а в той торбе хлеб, пшеница, с кем ты хочешь, с тем делися.

— А я ломал голову, что же ты придумал.

— Слушай, скажи этому золотозубому майору, — он кивнул в сторону красных «Жигулей», — чтобы он свой золотой запас жвачкой заклеил.

Мы рассмеялись, хотя на душе было прескверно, и обнялись на прощанье. Женщины плакали.

Фергана бурлила еще с того памятного клубничного скандала и никак не могла успокоиться. Да и не только Фергана. Но у всех после бойни в Андижане, изгнания турок-месхетинцев, дорожный страх олицетворяла Фергана. Она выплескивала на все окольные дороги свой гнев. Тогда и нашим десантникам досталось, окропили своей кровушкой андижанские да ферганские улочки с переулочками. Их били, над ними издевались, а у них команда — «Оружие не применять!». Теперь если где-то ограбили, убили, сожгли автомобиль, то это обязательно связывали с Ферганой. Хотя уже и своих доморощенных бомбил на этих дорогах, оказалось, с лихвой. Целые банды орудовали не только ночью, но и днем, внаглую, открыто останавливали машины. Выбрасывали людей и скрывались. И то, что Гульман договорился с омоновцами, стало для нас далеко не лишним.

***

Ранним утром мы собрались у ташкентского поста ГАИ. Командир омоновцев старший лейтенант Нурсултанов объяснил порядок движения, раздал в каждую машину по красному флажку:

— Если кому-то понадобится экстренная остановка, ведь вы едете с детьми, и такие остановки неизбежны, пассажир переднего сиденья флажок в окно и делает отмашку. Останавливаемся все вместе, движение также начинаем все вместе. Быть предельно внимательными. Подполковник, вы возглавите колонну, мы ее замыкаем. Перед нами поставлена задача к ночи доставить вас в Чарджоу.

Чарджоу — это уже Туркмения. Там было спокойнее.

Молоденький, с еле заметными черными усиками Нурсултанов озабоченно осмотрел машины, внимательным взглядом окинул покрышки просевшей донельзя загруженной черной «Волги», затем водитель омоновских «Жигулей» попросил открыть капот «Москвича» и вместе с пожилым седым мужчиной, отрекомендовавшимся дядей Гришей, склонился над двигателем, что-то говорил, показывал, и мужчина устало кивал головой в знак согласия.

Нурсултанов попросил:

— Подполковник, скорость в пределах ста километров, не больше, мне «Москвич» не внушает доверия, да и «Волга». У нас от них уже избавляются.

Уже за Джизаком мы попали в кутерьму, созданную кем-то впереди. Двое милиционеров деловито сортировали остановленные машины по номерам. Пропускали только своих, с чужими отправляли на автостоянку, где толпился возмущенный народ. Один из них, еще издали заметив мои брестские номера, дал знак остановиться.

— Проверяем насчет угона, ваши документы.

— Я — подполковник, еду с семьей на родину!

Мне бросилось в глаза, что форма сидела на нем мешковато. И все в нем было не так: и скользкий взгляд, и татуировка на кистях, и не представился, как это делают служители порядка. Какие-то подозрительные личности с другим прихрамывавшим милиционером уже осматривали всю остановившуюся следом нашу колонну.

— Я тебе сейчас покажу родину, кому сказал, документы! — проревел он, но, увидев, что к нам подъезжают омоновские «Жигули», вдруг засуетился и начал пятиться. Нурсултанов поманил его к своей машине, однако милиционер побежал куда-то в сторону, громко крича по-узбекски. За ним врассыпную кинулись вместе с прихрамывавшим милиционером еще с десяток подельников. Омоновцы мгновенно выскочили из «Жигулей» и бросились следом. На дальнем краю стоянки раздались стрельба, раздались крики, началась паника. Машины рванули в разные стороны. Только наша колонна замерла, стояла как вкопанная.

Здесь, на стоянке, мы дождались вызванную Нурсултановым милицию из Джизака. Он сдал хромого милиционера и его троих подручных, двое из которых были ранены. Пуля одному из омоновцев поцарапала щеку, и ее заклеили лейкопластырем.

Оказалось, банда грабила проезжих, и не просто грабила: под видом милиционеров выбирали машины поновее, объявляли хозяевам, что этот транспорт находится в угоне, сажали за руль своего человека и заставляли хозяина вместе с ним ехать в ближайший кишлак для проверки. По дороге бандит, наставив пистолет, высаживал владельца и скрывался.

— За утро три семьи без машин оставили, хозяина одной из них до сих пор нигде не могут отыскать, — Нурсултанов упрямо сжал губы. — Знакомый следователь из Джизака пообещал, что машины и человека найдут.

По его виду можно было понять, что он и сам не верил в сказанное.

Отобедали в Самарканде, в придорожном кафе за одним большим столом вместе с омоновцами и после полудня отправились дальше. За Бухарой начались неприятности с «Москвичом». В нем постоянно закипала вода, и супруга хозяина раз за разом оттуда махала красным флажком. Колонна останавливалась, все ожидали, пока двигатель остынет, затем ехали дальше. Мы поняли, что к вечеру нам в Чарджоу, а впереди еще и переправа через Амударью, не успеть. Дядя Гриша переживал, пил валерьянку, его жена тихонько плакала. Нурсултанов их успокаивал: «Все будет хорошо. Мы вас не оставим».

«Волга» также доставляла хлопот. Она литрами глотала бензин, и сидевший за ее рулем худенький остроносый очкарик не пропускал ни одной заправки, по полчаса, а то больше, выстаивая в очередях, и каждый раз по карте вычислял, сколько километров до следующей, нервничал, будет там бензин или нет. Жена, пышнотелая шатенка, измученная жарой, накрыв лицо мокрым платком, не выходила из кабины. После заправки он бежал к торговому павильончику, загружал сумку бутылками с водой и что-то участливо говорил ей, поправляя на лице платок. Частые остановки радовали детей, у которых появлялась лишняя возможность поразмяться после сидения в жарких кабинах. Они со смехом и криками устраивали такую беготню, что мы, глядя на них, забывали о неприятностях.

На переправу через Амударью приехали поздно вечером. Небо становилось похожим на перезревший виноград. До крупных, призывно мигающих звезд, казалось, можно было дотронуться рукой. На берегу россыпь желто-тревожных огней автомобилей, которые не успели переправиться ранее, а теперь заняли очередь на завтра. К причалу не то что подъехать, подойти невозможно. Переправа, как свидетельствовала табличка на домике паромщиков, начиналась в шесть утра. Майор из красных «Жигулей» грустно произнес:

— Представляю, что здесь утром начнется. Думаю, проторчим до обеда, если не дольше.

— Будем обустраиваться, — сказал я Нурсултанову. Тот кивнул головой и со своими парнями поехал в недалекий кишлак, пообещав, что к началу переправы будет, пояснил:

— Пусть в медпункте рану обработают, а то с этим шутки плохи.

Его отъезд сопровождался многочисленными вздохами, и без энергичного неунывающего лейтенанта нам становилось не по себе.

— Да не волнуйтесь, я ведь сказал, что доставлю вас в Чарджоу. Часом раньше, часом позже, но доставлю.

Когда омоновские «Жигули» укатили, жена, посмотревшая вслед исчезавшим красным огонькам, вдруг усомнилась:

— А если он.

— Все будет нормально.

Я присмотрел небольшую пологую площадку, и мы, как американские переселенцы, поставили на ней машины в квадрат.

— Надо бы оборудовать отхожее место, — предложил дядя Гриша, — а то первый пойдет без проблем, второй с осторожностью, а третий обязательно вляпается. Нас вон сколько!

Довод показался убедительным.

— У меня наверху багажник, у тебя тоже, поставим машины задом друг к другу, а между ними поверху зацепим буксировочный трос, — предложил он, — на него навесим покрывало, внутрь прикрепим от аккумулятора переноску.

Все у дяди Гриши получилось отменно, он рад был хоть чем-то оказаться полезным. Даже выкопал выгребную ямку и рядом с ней вбил колышек:

— Будет за что держаться, а то вдруг кто кувыркнется.

В средине автомобильного квадрата разостлали подстилки, одеяла. Детям приказали ложиться в середку. Взрослые разместились по краям. Супруга «волжанина» ночевать на земле не решилась, боязливо пожала полными плечами:

— Здесь столько разной гадости. Нет, я уж как-нибудь в кабине.

Дядя Гриша предложил мне выпить по стопке коньяка: «Это когда друг- армянин убегал, как и мы, к себе на родину, мне подарок сделал. Напиток получше самого «Арарата»». Я отказался и без стопки уснул в одно мгновение.

Лейтенант, как и обещал, приехал еще до начала переправы.

— Такое дело. надо сброситься. это помимо тарифа. переправа стоит сущий пустяк, но если мы хотим первыми, придется платить.

Он отнес деньги в домик паромщиков, вернулся довольный и весело приказал:

— Выстраиваться в колонну за мной. Подъезд к парому справа, под шлагбаум, мои парни будут прикрывать, чтобы никто следом не сунулся, иначе начнется такой шурум-бурум, что не устоим.

Мы в точности выполнили все его указания и первыми погрузились на речной паром. Вначале с десяток разъяренных человек бросились нам наперерез, но увидев омоновцев с автоматами, поумерили прыть. Погрузились на удивление спокойно и уверенно, только «Волга» скребнула днищем по железной оковке парома. Омоновский водитель вместо дяди Гриши сел за руль «Москвича» и аккуратно припарковал его в общий ряд.

Речной буксир, взревев двигателем так, что от него потянулся шлейф черного дыма, уверенно потащил паром через мутную, всю оплетенную кружевами виров Амударью к противоположному берегу. От нас отдалялся, словно побитый оспой, усеянный в ожидании очереди автомобилями узбекский берег, на котором, как нам хотелось, остались все горести и печали.

В Чарджоу расстались с лейтенантом Нурсултановым и его бойцами. За эти сутки сроднились. Все по очереди, даже дети, жали ему и его товарищам руки, расставание вылилось в слезы и в бесконечную благодарность.

— Ну, товарищ подполковник, теперь колонну вверяю вам, как старшему по званию, — он лихо взял под козырек. — Счастливо доехать.

— И тебе тоже, брат.

Он улыбнулся:

— Аллах милостив!

Через полгода узнаю от Гульмана, с которым встретимся в Клину, куда я поеду за своими вещами, а Гульман специально примчится из Москвы, что за превышение должностных полномочий и ранение двух гражданских лиц, не оказавших ему и его бойцам никакого сопротивления, лейтенанта Нурсулта- нова лишат милицейского звания и отдадут под суд.

— Хороший бы из него получился офицер. — На душе стало грустно.

— Почему получился бы, — возразил Гульман, — он таким был.

***

В Чарджоу мы задержались из-за дяди Гриши. Он сказал, что надо поменять термостат, потому как до Красноводска «Москвич» не дотянет.

— Угроблю мотор, тогда совсем хана. Вы езжайте, а я покантуюсь, сделаю, а там помаленьку, как придется.

Все решили, что дядю Гришу оставлять не будем. Он обрадовался:

— Пока то да се, поменяю, — заверил он, — а так ведь сплошная мука. Перед поездкой заменил, позарился на новый, вот и всучили такой, будь они неладны. — И побежал на местный базар. Вернулся огорченный и удрученный: — Столько разного барахла, а этой штуки нет.

Майор предложил вообще выбросить термостат и соединить патрубки напрямую.

— Как же без термостата? — удивился дядя Гриша.

— К зиме поставишь, а сейчас можно и без него, гарантирую, никаких проблем не будет, — заверил майор, который, по всей видимости, неплохо разбирался в технике.

Пока занимались «Москвичом», к нам на зеленых «Жигулях» присоединилась молодая пара. Рослый парень вначале к нам присматривался, затем подошел, стал расспрашивать. Наши отвечали неохотно. Он пояснил, что едет из Карши с женой и годовалым ребенком. Добирается в Ставрополье. Итак, на одну машину колонна стала длиннее.

В шумноголосой прохладе Каракумского канала, где птичий гам из ближайших зарослей ивняка стоял такой, что заглушал звук мотора, асфальта не было видно из-за вдавленных в него погибших птиц, в машине спустило заднее колесо. Мне вовремя помахали красным флажком, и я остановился, иначе бы от покрышки остались лохмотья. Майор сказал, что подождут, пока поставлю запасное, но я настоял, чтобы они ехали:

— Управлюсь мигом и догоню.

Колонна уехала, а мне, чтобы достать запаску, пришлось освобождать багажник, затем упаковать все по новой, мигом не получилось. Провозился с полчаса, если не больше, поэтому стал давить на газ, а здесь, как назло, впереди два трактора везли огромные прицепы свежего сена и никак не давали обогнать. Я сигналил, моргал дальним светом, все бесполезно, дорогу не уступали. Сидевший рядом сын рассудительно проговорил:

— Ладно, пап, трактора ведь. Они далеко не едут, где-нибудь да свернут.

— Шею бы им, подлецам, свернуть.

Внезапно шедший попутно трактор притормозил, а тот, что ехал по встречной, ускорился и резко ушел вправо, я помахал ухмылявшемуся трактористу кулаком:

— Совесть надо иметь!

— Папа! — закричал сын и резко рванул руль на себя. Машина вильнула, и в это мгновенье мимо нас на огромной скорости промчалась встречная «Волга». Промчалась так близко, что мы едва не цапнули друг друга боковыми зеркалами. Я весь облился холодным потом. От крика на заднем сиденье проснулись жена и дочь:

— Что случилось?!

До меня дошло: нас вели и подставляли под встречную. Представил, что стало бы, вовремя не крутни сын руль: лоб в лоб. И бескрайняя степь вокруг. Знакомый холодок смерти коснулся лица, но раньше он не был таким страшным, как сейчас. Начал бить озноб, и я почувствовал, как пристально смотрели на меня глаза Божией Матери, рука вдруг сама поднялась для крестного знамения.

— Пап, ты чего? — удивился сын.

— Ничего, сынок, все нормально.

Некоторое время, пребывая в трансе, ехал медленно и с ненавистью посматривал в боковое зеркало: трактора также снизили скорость. В голову закралась шальная мысль: а не пальнуть ли по ним из ракетницы. Представил, как вспыхнут прицепы, словно порох: «.пусть сгорят, дотла сгорят».

Вывела из оцепенения жена:

— Николай, что случилось?

Мы с сыном переглянулись:

— Да ничего. — Я опять встретился со взглядом Божией Матери и облегченно вздохнул: — Ничего, спите.

И прибавил скорость.

Колонну мы догнали необычайно скоро. Я увидел, как впереди по дороге ходили люди, притормозил, узнал попутчиков, внимательно осматривавших асфальт. Майор пояснил:

— Черную полосу видишь? «Волга» все масло на дорогу выплеснула. Пробку от картера потерял. Хорошо, что вовремя стал, иначе пришлось бы тащить до Ашхабада.

Мы присоединились к поиску, хотя я понимал, что выскочившая на скорости пробка могла отлететь так, что ее никто и никогда уже не найдет.

Дядя Гриша, глядя на наши безуспешные поиски, решительно покопался в своем бардачке, затем громко позвал:

— Николай, посмотри, думаю, подойдет. — В руках он держал короткий болт. — Вот прокладку из кожи под него надо, а то резьбу сорвем.

Болт подошел, мне осталось только поделиться маслом и вспомнить Гульмана добрым словом. Растроганный «волжанин» постоянно снимал и протирал очки, смущенно суетился, мне показалось, что он гораздо старше своих лет:

— Как бы я без вас, ну, как бы...

Когда я поведал майору, что недавно произошло, он заскрипел зубами:

— Дорога, будь она неладна. Надо было подождать. В Афганистане на такой дороге под Газни по нам так шандарахнули из гранатометов, что все зубы в ладонь выплюнул и в карман положил.

— Ясно, ни при каких обстоятельствах дробиться не будем, — подтвердил я.

Пока разбирались с «Волгой», кое-кто налег на ташкентские припасы, особенно на те, которые уже начали поддаваться жаре. Принюхивались, присматривались, а потом стали есть. На совет Надежды, что лучше бы их выбросить, жена капитана, ехавшего в Полтаву, заупрямилась. Пышногрудая красавица, о которой дядя Гриша говорил: «Ну, до чего же богатая женщина», сидя у большой плетеной корзины, отчаянно разводила руками: «Ох, это столько денег потрачено, а теперь на обочину, будем ести, холера нас не возьме!» Да если бы она одна такая.

Дальнейшая дорога превратилась в кошмар: народ пулей вылетал из кабин, осматриваясь, где бы присесть. Дядя Гриша, проклинавший себя за скупердяйство, стеснявшийся прилюдно спустить штаны и дальше всех семенивший в степь, махнул рукой:

— Пустая трата времени, куда ни беги, а все равно как на столе.

С ним, стыдливо опуская глаза, согласились и остальные.

— Тогда мужики налево, женщины направо.

Особенно страдали дети. Полтавчанка плакала около семилетних сыно- вей-близняшек и ругала себя последними словами, говорила моей жене: «Ну почему вы не заставили меня выбросить эту колбасу, почему?» В ход пошли автомобильные аптечки. К вечеру в Ашхабад мы добрались с плачем и стонами.

Жена «волжанина», которая в жару на пищу и смотреть не могла, сочувственно вздыхала, но на губах лежала улыбка, мол, я страдаю, страдайте и вы.

В Ашхабаде мне пришлось договариваться с командованием зенитноракетного полка, чтобы нас пропустили на территорию, где еще раньше через знакомых ракетчиков я заказал номера в полковой гостинице.

Дежурный по части уперся:

— Пропущу, но только военных. На вас заявка есть. Остальные пусть вон на той стоянке у контрольно-пропускного пункта располагаются, за забором, только за забором.

Я попросил соединить меня с командиром.

— Командира нет, за него начальник штаба.

— Тогда с ним, — и начал объяснять ситуацию.

Подполковник всполошился:

— А если ты какую заразу привез! — и распорядился вызвать медиков. — Сейчас сам подъеду!

— Да никакой заразы, от продуктов прихватило.

Он со вздохом глядел на изможденные жарой и поносом лица, сочувственно говорил:

— Эх, мытари, мытари, вот до чего жадность доводит, — он укоризненно посмотрел на меня, — вроде бы в Азии служил, должен знать.

— Если бы жадность.

— А что?

— Бедность.

— Может, и она, — вдруг согласился он, — на такой дороге за стакан воды семь шкур слупят. Говоришь, уедете пораньше, ладно, давай все, скопом, а медиков я пришлю, там же дети.

— Спасибо.

Он позвонил дежурному по части, распорядился, чтобы нас пропустили, а заодно распорядился принести поесть из солдатской столовой.

— Это, конечно, не твоя, не летная столовая, без деликатесов, но повара умельцы. За эти несколько лет мы столько разных мытарей кормили, — он грустно улыбнулся, — и никто не сетовал.

Я был бесконечно благодарен этому худенькому, с белесыми выгоревшими до невидимости бровями подполковнику с мешками под глазами, в застиранной форменной рубахе, где от частой стирки по краям ворота уже повылазила бахрома.

Заведующая гостиницей оказалась его женой и выделила нам три номера: «Это все, что есть, поэтому располагайтесь, как сумеете». Солдаты притащили тюфяки и простыни, она включила кондиционеры и распорядилась насчет воды в душе. Женщины первым делом принялись за стирку.

Измученные дети после осмотра медиком-майором и выпитых микстур мигом уснули, а мы еще долго чаевничали, обсуждая перипетии прожитых дней, загадывая о будущем. Присланный начальником штаба маленький прапорщик нашел для «Волги» пробку, поставил ее, подлил масла и довольствовался двумя бутылками водки, которые «волжанин» извлек из вместительного багажника. Словоохотливый врач пополнил наши автомобильные аптечки, расспрашивал, кто куда, говорил, что надо бы и самому определяться: «Да только пусть все утрясется».

***

Выезжали рано, до рассвета. Хозяйка гостиницы не взяла с нас ни копейки, рассудив, что у нас впереди долгая дорога.

Это в городе утро нерешительно блуждает между домами, а в степи день начинается задолго до появления солнца. Оно еще не поднялось из- за гор, а степь уже быстро теряла утреннюю прохладу. Вскоре подъехали к повороту на Бахарден, удивительному, обаятельному своей красотой и гостеприимностью месту. Там, в глубокой пещере, блестела в электрическом свете лечебная вода, оттуда веяло таинственностью и прохладой, малейший всплеск воды под рукой пловца радостно баюкало гулкое эхо, а наверху тебя ожидала чайхана со всевозможными чаями, напитками и самыми разнообразными блюдами. Из динамиков всегда, в любую погоду над Бахарденом, лились песни.

Из-за поворота выплыл табун светлых счастливых «Волг» во главе с черным мерседесом и резво покатил в сторону Ашхабада. Я вспомнил, что вчера было Первое мая, всемирный праздник труда и благоденствия.

По дороге раз за разом навстречу или попутно, шествовали верблюды, никак не желавшие уступать нам дорогу, и медленным цугом, жуя жвачку, размеренно покачивая длинными шеями, беззвучно шагали по белой полосе, словно специально для них очерченной. Только при приближении огромной фуры медленно, с гордо понятыми головами они сходили на край проезжей части, затем с таким же достоинством возвращались обратно. Ближе к вечеру дорога начала изгибаться под напором высоких каменных россыпей, а затем устремилась вниз, к морю. Дувший оттуда ветер быстро заполнил кабины, и жена «волжанина» облегченно сняла с головы мокрый платок.

Здесь нас настигли с десяток мотоциклистов. Стая злобно ревела моторами. Она то обгоняла нас, то возвращалась обратно. Жена встревоженно посматривала в их сторону, кто-то в колонне громко просигналил, чем вызвал там еще большую злобу. Дело принимало плохой оборот, я сунул руку под сиденье, достал подарок Парамыгина и покачал гранатой на ладони. Стаю словно сдуло приморским ветром, и она исчезла за ближайшей горой.

В Красноводске столпотворение оказалось куда большим, чем на Амударье. Три дня море штормило, паромы задерживались, и машин скопилось изрядно. Хорошо, что перед этим начальник штаба ракетчиков дозвонился до коменданта порта и попросил оказать нам полное содействие.

— Да, там теперь не проблема — проблемища, а мы с ним подруживаем.

Комендант сразу выписал посадочные талоны на ближайший паром,

сказал, что по прибытии судна патруль вместе с милицией поможет нам вклиниться в очередь, иначе никакие талоны не помогут.

— По этим талонам и билеты возьмете. А то с рук они в три раза дороже, если не в пять. Да, подполковник, берегите машины, ни на секунду не оставляйте без присмотра, — предупредил он, — особенно ночью, воровство жуткое, снимают все, из салона также тащат все. И то, что лежит на внешнем багажнике. Поэтому скажи своим, чтобы в машине обязательно кто-нибудь сидел.

Дядя Гриша из объемной пластиковой канистры налил две бутылки коньяка:

— Передай коменданту, хороший человек.

Наверное, это все, чем мы могли его отблагодарить, так же, как и благодарили подполковника в Ашхабаде.

Мы собрались, и я объяснил ситуацию так, как мне о ней рассказал комендант. Недалеко от нас истошный женский крик начал звать милицию, мы с майором решили узнать, что случилось.

Кричавшая женщина, увидев нас, бросилась как к спасителям, на что расстроенный супруг досадливо заметил:

— Это же не милиция, а вояки.

Она набросилась на него с кулаками:

— Все вояки, только ты у меня соплями исходишь. — И уже к нам: — Пошли искать туалет, вернулись, а багажник на машине пустой. А там вся одежда, понимаете, вся! Говорила, давай вовнутрь переложим, так нет, дочь посмотрит, а она, пока мы ходили, уснула. Вот, веревки обрезали и унесли!

— .Такое дело, — стал пояснять угрюмый мужчина, — припекло ее, говорю, вон, иди за угол, все туда бегают, нет, подавай туалет. А где он? Вижу, двое стоят, беседуют, похожи на работников порта, подошел, так, мол, и так. Они подозвали пацана, вот он покажет, этот пацан как повел, так еле обратно дорогу нашли. Да и какой там туалет, все загажено, не подступиться.

— Опять я виновата, у тебя кругом я виновата, — она заплакала, — а там ведь вся одежда.

Слово «одежда» она произнесла как «надежда». Из кабины на нас смотрело испуганное усталое веснушчатое личико полусонной девчушки.

Мы вернулись и договорились: помимо всего прочего налаживаем общую охрану, поскольку в ожидании парома придется ночевать.

Дядя Гриша налил нам с майором по рюмке коньяка за благополучную посадку.

— От расстройства желудка он тоже помогает. — Но вспомнив о своих похождениях, уточнил: — Да только не всем.

Ночь не принесла ни сна, ни отдыха. Портовая жизнь не замирала ни на минуту, будоража все вокруг басистыми гудками, тонкими свистками, воем сирен. «Ваукал» маневровый тепловозик. Постоянно роились автомобили. Расположившись рядом, веселая кампания о чем-то азартно спорила, кричала, считала деньги. Несколько пьяных женщин исходили призывным хохотом, пары закрывались в кабине с выгоревшим до белизны тентом уазика, затем выползали, тут же справляли нужду и опять хохотали.

— Содом и Гоморра, — брезгливо поморщилась жена и приказала детям не смотреть в ту сторону.

В полночь у притемненной длинной стены портового кафе началась какая-то ругань, перешедшая в драку. Жена бросилась ко мне и умоляла не ввязываться:

— У нас еще дорога, там сами разберутся. Может, что в уазике не поделили.

Утром к нам подошел милиционер, достал из сумки лист бумаги, ручку,

буднично сказал:

— Там, у кафе, ночью человека зарезали, может, вы что видели или слышали?

На усталом небритом лице прописалось абсолютное безразличие к тому, что мы собирались говорить. Оно было настолько явным, что жена поспешила ответить:

— Ничего такого не видели и не слышали.

— Вот и хорошо, фамилия ваша как, где живете? Нигде? Как нигде? Хотя, — и он махнул рукой, — вот поставьте здесь свои подписи.

Погрузка на паром подтвердила слова коменданта, что если где и существовал ад, то в порту было преддверие к нему. Здесь никто никому не желал уступать дорогу: машины ревели моторами, царапались, мялись, задние тыкались в передних, жались так, что палец не просунуть. Дядя Гриша удрученно проговорил: «Во идут, как приколоченные, что с нами-то будет?» Несколько черноусых горластых мужиков попытались с деловым видом разорвать колонну, двигавшуюся к огромному открытому рту парома, встав на ее пути, но вынуждены были отскочить, чтобы не оказаться под колесами.

— Блатникам путь прокладывают, не получилось, — усмехнулся майор.

Я не знаю, как бы мы погрузились, не сдержи свое слово комендант.

Прибывший военный патруль вместе с дюжиной рослых, в бронежилетах милиционеров протянули через колонну ограждение, и прыткий капитан с красной повязкой на рукаве по моей просьбе вскочил за руль «Москвича», оглянувшись, он крикнул, словно поднимал нас в атаку:

— За мной, на причал! Весь остальной народ вместе с сержантом Тихоновым к трапу на борт, он сопроводит! Быстрее, иначе сомнут!

Все происходило так, словно я выводил свой вертолет на боевой курс. И уже не было причала, и не было впереди разинутого рта парома, а только горы, дудуканье пулеметов и чертово отверстие в одной из них.

Когда мы оказались внутри, капитан исчез так быстро, что я не успел его поблагодарить.

— Вот сюда, сюда, — в просторном трюме распоряжался азербайджанец с ястребиным носом, — занимайте правый ряд, машины на ручник и на скорость. Подальше от вагонной колеи, подальше. Бензин в канистрах есть? — Он подошел к «Волге»: — Спрашиваю, бензин в канистрах есть?

«Волжанин» замотал головой.

— Открывай багажник! А это что? Кому написано разъяснение, что в канистрах бензин перевозить запрещено, а ты еще и врешь! Сережа, ты где? — позвал оно своего помощника. — Забирай канистру.

Очкарик засуетился, посмотрел в мою сторону, я ему накануне говорил, чтобы тот заполнил бак под завязку, а остатки отдал кому-нибудь из попутчиков, и он заверил меня, мол, что и сделал.

— Я уплачу, скажите, сколько?

— Оставь деньги себе, в Баку бензин есть, там заправишь машину. Какие деньги, это же паром, баранья башка, — возмутился азербайджанец. — Забирай, Сережа!

У дяди Гриши он внимательно осмотрел пластиковую канистру, принюхался:

— Хороший товар, хороший, — и улыбнулся.

Потрогал мои уже ставшие к Красноводску пустыми канистры, которые ему явно понравились:

— Из самолетного дюраля? Вечные, брат, для больших дорог, скажу тебе, незаменимая вещь. Я уже однажды такие видел. Теперь в России большие проблемы с бензином, большие, а будут еще больше. Слушай, ты с семьей едешь, могу предложить каюту, все удобства.

— Сколько?

Он назвал цену.

— Для меня дорого.

— Слушай, в каюте не на палубе или в пассажирском зале на скамейке. Я не обманываю, я тридцать пять лет по Каспию хожу. У тебя дорога, а ты отдохнешь как человек, сядешь опять за руль и кати себе.

— Все равно, брат, дорого.

— Ладно, сброшу немного.

После недолгих переговоров мы сошлись в цене, и он опять громко позвал:

— Сережа, отведи командира в каюту, — и передал ключ, — там все есть, чай, кофе, печенье, душ... будешь помнить старого Рафика, — и на его лице заиграла довольная улыбка.

Тесная, малюсенькая каюта, видимо, рассчитанная на двух матросов, приняла нас четверых и показалась раем.

На пароме от майора я узнал, что там, в порту, зарезали того обворованного мужика.

— Скорее всего, кого-то заприметил и пошел качать права. Нашел время и место.

Каспий принял судно необычайно спокойно и солнечно. Небольшой ветерок гнал легкую волну, хотя для такой махины, какой был паром с названием «Узбекистан», любая волна казалась сущей мелочью. Дети бегали на палубу кормить чаек. Ночью мне снилось испуганное веснушчатое личико, большие, молящие о помощи глаза. Я несколько раз просыпался, укрывал детей, прислушивался к сонному бормотанью жены.

В бакинском порту наша колонна начала дробиться. Полтавчанин и еще несколько человек, в том числе и очкарик, решили, что поедут низом: через Грузию и Абхазию на Краснодар, это надежнее. Ставрополец из зеленых «Жигулей» сказал, что такой путь гораздо длиннее:

— Лучше на Махачкалу, Грозный и вперед, — он явно торопился, еще на пароме у них заболел ребенок, и они с женой до самого прибытия в Баку носили его на руках, не доверяя кому-либо, даже во всем надежному дяде Грише. Теперь уставшая, вся издерганная жена бродила вокруг машины с плачущим дитем на руках, баюкала, уговаривала, пыталась ему что-то напевать.

— Я эту дорогу, Николай Никитич, хорошо знаю, — заверил ставрополец.

Мы поделились красными флажками, подарком Нурсултанова, посчитав их счастливой приметой, и растворились в шумном потоке машин, стараясь поскорее выбраться из огромного красивого, но чужого для нас города.

На выезде из Баку заправили машины, залили полные канистры. Здоровенный добродушный бакинец заговорщицки подмигнул мне:

— Командир, если хочешь хороший бензин, подъезжай к тому шлангу, но будет стоит немного дороже.

На заправке наша укоротившаяся колонна опять удлинилась на несколько попутных автомобилей.

***

Ночевать остановились на посту ГАИ у Грозного.

— Ну вот, — улыбнулся ставрополец, — это почти дома.

Здесь сгрудилось несколько десятков большегрузных автомобилей, и несмотря на все уговоры сердитых гаишников отъехать в сторону, происходившие на повышенных тонах, никто никуда не отъезжал: как-то договаривались, успокаивались. Наоборот, чем ближе к ночи, тем больше прибавлялось машин. Мы расположились неудачно и оказались зажатыми между фурами, из кузовов которых доносилось непрерывное блеяние. Жутко воняло овчиной и мочой, пришлось ехать на край стоянки и искать место поспокойнее. Освободившееся пространство сразу заняли две фуры. Гаишник, видя наши метания, подозвал к себе ставропольца и что-то сказал ему. Оказалось, нам разрешили припарковаться на пустовавшей стоянке для задержанного транспорта, угостили кипятком, но утром попросили не задерживаться:

— Начальство увидит, ругаться будет.

Ночью началась жуткая гроза. Молнии засверкали с такой неистовой силой, словно великий небесный электросварщик попытался в последнюю минуту починить прохудившееся небо. Его работа пошла насмарку, поскольку оттуда хлынула вода. Она собиралась в мутный поток, который на огромной скорости несся к низинному месту, где находились фуры с баранами. Большегрузы устояли. К их колесам набило, наволокло камней, сломанных веток, даже какой-то широкий дорожный щит. Что было бы с нашими машинами?.. Сказать трудно.

Утром, только утихла гроза и едва забрезжил рассвет, как ставрополец постучал мне в машину:

— Я поеду, Николай Никитич, ребенку совсем плохо. Вот, возьмите, здесь мой адрес. Спасибо за все, в любое время дня и ночи вы для меня желанный гость. Я вылез из машины, сунул протянутую им бумажку в карман спортивного костюма, мы обнялись.

— Да, вот флажок, он уже мне не понадобится, — и помахал рукой.

Проводив ставропольца, мы и сами стали готовиться в дорогу. Перекусив

на скорую руку и заварив чай в термосах кипятком от гаишников, отправились дальше. Вскоре нас обогнала с тревожным воем сирены и болезненным синим миганием машина с поста ГАИ.

.На обочине, сброшенные сильным ударом с проезжей части, лежали искореженные зеленые «Жигули». «Скорая помощь» уже увозила кого-то. Мы остановились, хотя гаишник показал нам проезжать, не задерживаться. Я попытался узнать, что произошло.

— А вы кто? — спросил гаишник.

— Попутчик, мы с ними от Самарканда вместе ехали, а здесь они заспешили, ребенок заболел.

— Вот и доспешились, — гаишник вздохнул. — Дорога, сами видите, какая, а он еще на обгон пошел. Самосвалу практически ничего. Одним словом, только ребенок и выжил. А куда он так торопился?

Я достал бумажку, прочел:

— Сотников Федор, Ставропольский район.

— Да, Федор, Федор, — опять вздохнул гаишник, — почти сосед. Вы мне его адрес на всякий случай перепишите. Сообщать будем.

Женщины плакали, дядя Гриша также раз за разом вытирал слезу. Я подошел к зеленым «Жигулям» и воткнул в покореженный металл тот самый флажок.

Мы вдруг разом стали обмениваться адресами и только теперь узнавали, кого и как зовут. Надежда, посмотрев на нашу суету, всполошилась:

— Вы что, совсем одурели?

Но на нее никто не обращал внимания.

Чем дальше продвигались вглубь России, тем короче становилась колонна.

Под Воронежем наша тройка превратилась в двойку: мы распрощались с дядей Гришей. Он достал из багажника канистру с коньяком, сказал мне и майору:

— Несите посуду, если по-братски, так пусть до конца, а супругам, нашим верным подругам, поднесу по чарочке, за здравие и счастливое возвращение. У меня в этих краях годом ранее сын обосновался, вот и мне нашлось где приткнуться. Это ведь наши родные края. Мой отец отсюда.

Брянск мы покидали уже в полном одиночестве. Пустые бензозаправки заставили вспомнить Рафика с парома «Узбекистан» и радоваться полным канистрам: бензин в них на самом деле оказался хорошим.

За Новозыбковом российские таможенники и пограничники быстро проштамповали паспорта и пожелали счастливого пути, а вот наши хлопцы, хмыкающие, криво ухмыляющиеся, начали потрошить машину основательно. Мы только молчаливо наблюдали за ними. На небольшой затрапезной стоянке рядом с железобетонными буквами «БССР. Гомельская область» мы вышли из машины, жена взяла с собой икону, опустилась на колени, положила ее перед собой: «Спасибо тебе за все, Матерь Божия», — поцеловала и заплакала.

Content

Неизвестно Еленевский Мытари и фарисеи