Невеста по контракту

1

— Слушай, я болтала бы с тобой хоть до ночи, но, честное слово, не могу — пора бежать, — тараторю я, собирая разложенные на полстола листы с опусом Браунинга. Перечитываю так называемый роман третий раз и все больше озадачиваюсь. — Сегодня у нас с Маркусом особенный день, — добавляю я таинственным голосом.

Сюзанна Бреннан, дочь нашего главного редактора, учительница математики в частной школе Сент-Энн, актриса любительского театра и моя лучшая подруга, кривит губы, выражая не то презрение, не то насмешку.

— Особенный день? Опять?

Скрепляю листы зажимом и поднимаюсь из-за стола.

— Да.

— У вас такие дни каждую неделю.

— И что в этом плохого?

Не знаю почему, но Сюзи невзлюбила моего парня с первой минуты знакомства. Я заметила это по тому, как чуть сузились и похолодели ее серые глаза, и по тому, как напряглись и слегка поднялись вверх уголки губ. Человек со стороны в выражении ее лица не заметил бы ничего враждебного, но я-то знаю ее со школы — мы вместе учились в Стайвесанте и крепко дружим с тех самых пор.

Порой мне кажется, проблема в том, что она меня к Маркусу немного ревнует. Ей, приди она ко мне в гости, я могу даже не предложить кофе. Не потому, что мне его жаль или лень варить, и не потому, что я негостеприимна, а потому, что на Сюзи давно не смотрю как на гостью. Она мне вроде сестры, может даже ближе.

Маркуса же я чуть ли не каждый день балую маленькими сюрпризами. Мне доставляет удовольствие видеть, как его лицо озаряется улыбкой, когда он, уставший и мрачный, опускается после работы на диван и неожиданно обнаруживает на кофейном столике перед собой бокал любимого сидра, стакан с банановым коктейлем или — если у меня хватает денег и времени — экзотические блюда к ужину.

Сюзанна откидывается на спинку стула, вытягивает под столом ноги и скрещивает руки на груди, принимая лениво-вызывающую позу. Скажи кому-нибудь, что эта дамочка в джинсах с дырами на коленях и в майке с надписью «Гори все синим пламенем» — учительница, тебе рассмеются в лицо. Сюзи жутко боится в один прекрасный день превратиться в нудную училку с вечно нахмуренными бровями, поэтому после занятий спешит переодеться из строгих костюмов в одежду посвободнее и вдохнуть иной, не школьной жизни.

— Снова помчишься в ресторан, чтобы взять домой ужин? — с иронией спрашивает она. — Или заказала столик на двоих в «Гранмерси таверн»?

Кладу распечатку в большую сумку, которую всюду ношу на плече, и встряхиваю волосами.

— Не угадала. Сегодня Маркус задержится, поэтому ужин я успею заказать из дому.

Сюзанна вопросительно изгибает бровь, кривит накрашенные морковной помадой губы и становится чем-то похожей на клоуна.

— Мне надо успеть привести себя в порядок, — отвечаю я на не заданный ею вопрос. — Хочу расслабиться в пенной ванне, уложить волосы, переодеться.

Сюзанна выпрямляет спину и сильнее хмурится.

— Вы что, познакомились в этот день?

Качаю головой и, гордо приподнимая подбородок, произношу:

— Нет. Познакомились мы, если ты не помнишь, в феврале. А в этот день два года назад Маркус переехал ко мне и мы зажили семьей.

Сюзанна пренебрежительно фыркает, и я едва удерживаюсь, чтобы не схватить со стола чашку с недоеденным мороженым и не вылить белую жижу ей на голову.

— Скажешь тоже, семьей! — ухмыляясь восклицает она.

Резким движением вешаю сумку на плечо, подбочениваюсь и, испепеляя подругу взглядом, цежу сквозь зубы:

— Попрошу относиться уважительнее к нашим с Маркусом чувствам!

— Я бы с удовольствием, — ничуть не пугаясь моей грозности, отвечает Сюзанна. — Но, уж прости, не могу.

— Почему это, черт возьми?! — Я начинаю злиться, чего нельзя допускать. Когда я на взводе, то прескверно выгляжу, а сегодня это совсем некстати.

— Чересчур ты балуешь своего Маркуса, — задумчиво и уже без издевки говорит Сюзанна. — А он совсем этого не заслуживает.

К моим щекам приливает краска. Хочу успокоиться, но лишь сильнее расхожусь.

— Я люблю его и имею право баловать!

— Но ведь он ничего не дает взамен, по крайней мере последние года полтора, — смело глядя мне в глаза, произносит Сюзанна. Раньше она избегала критиковать Маркуса, а теперь вдруг решила прямо высказать, какого о нем мнения. Удачно же выбрала минуту! — И нагло тобой пользуется. Неужели ты не сознаешь, что ничего хорошего из подобных отношений не выйдет? — Она немного наклоняется вперед, даже на миг привстает со стула.

Меня захлестывает ярость, настолько горячая, что в первые мгновения сжимается горло и невозможно говорить.

— Да что ты… что ты понимаешь?! Как можешь судить, если ни разу не любила, как я? Любовь для того и существует, чтобы дарить тепло и радовать — не расчетливо, не за награду, а просто так, потому что того требует сердце! В том вся ее прелесть, для этого она и рождается! Настоящая любовь не рассуждает и не выгадывает, а лишь жертвует и отдает!.. — Ловлю на себе изумленный взгляд парня с соседнего столика и только теперь замечаю, что говорю слишком громко и высокопарно. Когда я волнуюсь, то начинаю сыпать книжными словечками и выражениями. Мне делается немного стыдно, но не возникает ни малейшего желания отказаться от своих высказываний или по-другому взглянуть на отношения с Маркусом.

Сюзанна тяжело вздыхает и качает головой.

— Присядь еще хотя бы на минутку. Нам давно следовало поговорить на эту тему.

Я продолжаю стоять, гневно сопя и упрямо поджав свои детски пухлые, вечно алые, будто после поцелуев, губы.

— Видишь ли… — более ласковым тоном, словно перед ней туповатый ученик, которому не мытьем, так катаньем надо втолковать, как решается задачка, произносит Сюзанна. — По-моему…

— Мне некогда! — Резко разворачиваюсь и быстрыми твердыми шагами иду прочь.

На сей раз сюрприз поджидает меня. Хоть и до конца рабочего дня Маркуса остается по меньшей мере часа три, он дома, причем престранно себя ведет и выглядит. Стоит посреди прихожей в окружении двух чемоданов и трех дорожных сумок и смотрит на меня так, как смотрел, когда, прилюдно осыпав начальника бранью, с треском вылетел с предыдущей работы. Всматриваюсь в него внимательнее. Нет, сегодня мой любимый немного другой. В прошлый раз в его взгляде помимо вины ясно виделось желание ее загладить, теперь же светится настораживающая решимость и ни капли сомнения в собственной правоте.

У меня привычка: когда пахнет опасностью, притворяться, что мне это только кажется, и прикидываться беззаботной. Особенно если дело касается Маркуса. С ним на многое приходится закрывать глаза. Но что поделать? Любовь в самом деле требует бесконечных жертв.

Окидываю чемоданы быстрым взглядом, пытаясь хоть на минутку про них забыть, подлетаю к Маркусу и повисаю у него на шее.

— Эх! Я рада и не рада, что ты дома! — Звучно чмокаю его в губы и, не разжимая рук, немного наклоняю голову назад. — У меня была потрясающая идея! Воплотить ее в жизнь хотелось до твоего возвращения!

Маркус натянуто улыбается и осторожно, но настойчиво убирает со своей шеи мои руки.

— Сиара… — Он закашливается.

Моя душа начинает дрожать мелкой дрожью, но я из последних сил стараюсь не допускать черных мыслей.

— Видишь ли, Сиара Энн…

Сиара Энн — это уже слишком. Во-первых, я терпеть не могу свое второе имя. Энн! Затрепаннее не придумаешь ничего, разве только Мэри. Во-вторых, когда Маркус так ко мне обращается, притворяйся не притворяйся веселой, это верный знак того, что беды не миновать.

— Нам надо поговорить, — с видом мученика произносит Маркус, но, несмотря на всю его растерянность, я по-прежнему чувствую, что он, не щадя меня, вот-вот сообщит нечто ужасное. Ему что-то взбрело в голову, и отказываться от своих намерений у него нет ни малейшего желания.

Я почти в панике и инстинктивно стремлюсь уберечься. Хватаю Маркуса за руку, тяну в сторону гостиной и так звонко, что у самой дребезжит в ушах, с идиотски широкой улыбкой на губах предлагаю:

— Пойдем в комнату! Устроимся на диване, включим музыку. И поговорим.

Маркус высвобождается, упрямо качает головой, поднимает чемоданы и крепко вцепляется в ручки, будто они рукоятки пистолетов, из которых он собрался расстрелять толпу неприятелей.

— Нет. Побеседуем здесь и сейчас. Такие вопросы лучше решать быстро и уж конечно без музыки.

Наклоняю голову, опять смотрю на сумки и чемоданы, будто только теперь их заметила, и смеюсь беспечным смехом, который в любое мгновение грозит перелиться в истерику.

— Тебя что, отправляют в длительную командировку? Куда? В Антарктиду? Ты накупил пуховиков и шапок, чтобы не отморозить уши и не слечь с воспалением легких? — Теперь я уже не смеюсь, а хохочу, да так заливисто, что самой становится жутковато. Это от страха и от перенапряжения. А главное, от сводящего с ума дурного предчувствия, которое хочется вырвать из души клещами и закинуть далеко-далеко, точно упругий резиновый мяч.

Маркус дожидается, когда я угомонюсь, и говорит, глядя на меня исподлобья уже не виноватым, а раздраженно-злым взглядом. Вытираю с глаз слезы и смотрю на него с той же глупой улыбкой.

— Нет, меня не отправляют в командировку. Я ухожу.

У меня из груди снова вырывается смешок, но совсем иной — глухой и прерывистый. Моргаю, наотрез отказываясь понимать, к чему ведет Маркус.

— Уходишь? Куда? И… надолго ли?

— Насовсем, Сиара Энн.

Проклятье! Надо было вообще не говорить ему, какое у меня второе имя. Своими «Сиарами Энн» он меня доконает. Впрочем, речь сейчас о другом. «Насовсем»! — повторно звучит в моих ушах, и от чудовищности этого слова темнеет солнечный свет за окном. Опять смеюсь, хоть из-под ног уже уходит земля.

— Подожди… — Похлопываю Маркуса по груди. Это какое-то недоразумение, пульсирует в затылке заторможенная от испуга мысль. Такого не может быть… — Ты, наверное, обиделся на то, что… — Умолкаю, напряженно раздумывая, чем я могла до такой степени оскорбить Маркуса. — Может, я иногда чересчур подолгу нежусь в ванне? Так это только потому, что вода меня успокаивает, как ничто другое. К тому же… — В отчаянии всплескиваю руками, издаю очередной смешок, больше похожий на стон, вцепляюсь в руку Маркуса так, что ему в кожу впиваются мои ногти, и снова тяну его в сторону гостиной.

Он вынужден опустить чемоданы, но не двигается с места и нетерпеливо дергает головой.

— Сиара, я не желаю превращать этот разговор в слезливую тягомотину! Потому что решение мое окончательное и бесповоротное, а долгие объяснения лишь усугубят боль. Прежде всего твою.

Очертания Маркуса и прихожей внезапно делаются расплывчатыми, все вокруг будто обволакивает дымка тумана. Он уходит от меня, и решение его окончательное! Это больше похоже на бред…

Думаете, это я упросила Маркуса быть со мной, я бегала за ним, я его соблазняла? Ошибаетесь. Он первый в меня влюбился и только его усилиями завязался наш роман, а в моем сердце возникло ответное чувство.

Мы познакомились, как и большинство пар, случайно и не ожидая никаких чудес. Более того, при весьма печальных обстоятельствах. У нас на глазах мчавшийся на всех парусах «мерседес» чуть не задавил женщину, и нам как свидетелям пришлось задержаться на месте происшествия и давать показания копам. Когда нас отпустили, я, совершенно ничего не подразумевая, повернулась к Маркусу, глубоко вздохнула и сказала:

— После такого потрясения не обойтись без бокальчика вина.

Он тотчас пригласил меня в ближайший ресторан, где мы проболтали часа два. Ужинать с мужчинами мне было не привыкать, однако я упорно избегала сближения с кем бы то ни было, свято веря, что должна дождаться одного-единственного и отдаться ему целиком — душой и телом. К Маркусу я тоже долго присматривалась, а он в тот первый и последующие вечера лез из кожи вон, чтобы очаровать меня.

Понятия не имею, как так вышло, но по прошествии некоторого времени при виде этого парня у меня стало сладко замирать сердце, а когда не получалось встретиться ни разу за несколько дней, начала охватывать мучительная тревога. Через три месяца я вдруг осознала, что это и есть тот, кого я жду, и доверилась ему, отчего почувствовала себя на седьмом небе. Все эти годы моя любовь, как младенец, росла, каждый день училась чему-то новому, познавала себя и исследовала наши отношения, а теперь вдруг осталась не у дел. Нет! Это ошибка, неправда, дурной сон!

— Ты что, плачешь? — вклинивается в мои сбивчивые мысли голос Маркуса.

Ловлю себя на том, что правда распустила нюни, шмыгаю носом и потупляю голову.

— Хорошо-хорошо! — нервно и трусовато восклицает Маркус. — Давай пять минут посидим в гостиной. В конце концов, ты заслуживаешь объяснений.

Он торопливо проходит в комнату, садится на диван и, держа спину неестественно прямо, будто в нее вставили стальную пластину, складывает руки на груди. Я какое-то время стою на месте и смотрю на него через раскрытую дверь. Заслуживаешь объяснений, многократным эхом звучит в голове. Как унизительно и гадко!

— Сиара Энн, — говорит Маркус надтреснутым голосом. — Прошу, давай не будем терять время! Меня… — он смущенно кашляет, — ждут.

Мгновение назад я думала, что хуже не бывает, а теперь, когда с секундным опозданием мне становится ясен смысл его последних слов, делается так тяжко, что хоть в гроб ложись. Было бы умнее и достойнее сказать, что разговоры ни к чему, сию минуту выпроводить Маркуса вон и остаться со своей невыносимой болью один на один, но я слишком плохо соображаю и совсем не думаю о гордости и чести, поэтому покорно прохожу в комнату и опускаюсь на край дивана. Между мной и Маркусом достаточно места еще для двоих людей моей комплекции.

По-видимому, он думает, что я стану задавать вопросы, потому что поначалу напряженно молчит. Я же до сих пор не вполне понимаю, что происходит, и без слов жду, что последует дальше. Маркус в который раз прочищает горло.

— Мне было… хорошо с тобой, Сиара Энн… — голосом, в котором отчетливо звучит желание поскорее от меня отделаться, наконец произносит он. — Сама знаешь… помнишь… — Он вновь дергает головой, будто от прострела в шее. — Было время, я боготворил тебя, ты казалась мне идеалом, совершенством, мечтой… Может, в этом вся беда… Иди в чем-нибудь еще. Я не знаю.

Смотрю на коврик перед диваном, и мне чудится, что длинный ворс, скатавшись, напоминает стадо зверей-уродцев. Ну и чушь лезет в голову! В такие-то минуты!

— В общем, мое ослепление давно прошло, — с нотками злобы, наверное из-за того, что я вынудила его распинаться, — продолжает Маркус. — Мне опостылела даже привычка быть с тобой рядом… А тут вдруг… — он глубоко вздыхает, — я повстречал другую. И, чтобы до конца с нею сблизиться, обязан освободиться от прошлой связи.

Прошлой связи, стучит у меня в висках. Будто с уличной женщиной, которую привел на ночь. Кошмар! И все это происходит с тобой, Сиара Купер, с девицей, в которую был до беспамятства влюблен строгий и солидный профессор Ларти и богатей Ник Дирнбергер, по которой сходило с ума полгруппы в колледже, которую воспел в лирических стихах утонченный и до чертиков начитанный Рей Пристли. Ты ли это? Или тебя прежней больше нет?

— Она… пришла к нам два месяца назад, — сбивчиво говорит Маркус. — Абигейл… Я про нее рассказывал. Да вы как-то раз даже встречались…

Закрываю глаза. Час от часу не легче! Маркус променял меня на недоучку-секретаршу, схлестнулся с ней на работе, куда устроила его я, используя свои связи! Верно, однажды мы даже встречались. Я зашла за Маркусом, чтобы вместе с ним пойти на ланч, и обратилась именно к ней с просьбой позвать его. По-моему, эта Абигейл уже тогда взглянула на меня как на побежденную. Впрочем, может, я уже придумываю.

— В общем… — Маркус разводит руками, — мне очень жаль, что приходится причинять тебе боль, но другого выхода нет. Спасибо за все и будь счастлива. — Он поднимается с дивана и уже без всякого смущения идет в прихожую.

Меня опаляет приступ злобы.

— Ключи! — командным тоном кричу я ему вслед.

Маркус вздрагивает от неожиданности, застывает на месте и медленно поворачивает голову.

— Что?

— Верни мне ключи, — удивительно спокойным голосом произношу я.

Маркус чешет лоб и не вполне уверенно засовывает руку в карман.

— Да, конечно. А вообще-то… — Мгновение-другое колеблется. — Можно они побудут у меня еще несколько деньков? Понимаешь, я не успел собрать все. — Кивает на вещи. — Сумок не хватило.

— Когда найдешь достаточно сумок, позвонишь и я скажу, в какое время планирую быть дома.

Маркус смотрит на меня так, будто я заговорила с ним на китайском.

— Да, но…

— Никаких «но»! — отрезаю я, поражая саму себя. Еще час назад я летела сюда на крыльях, мечтая порадовать этого болвана очередными приятными неожиданностями, а теперь разговариваю с ним, как с презренным и осточертевшим поклонником. Откуда взялась эта жесткость? — Отныне ты мне чужой человек. У посторонних не должно быть ключей от моей квартиры.

Маркус растерянно усмехается.

— Подожди… Я ведь не сказал, что мы становимся друг другу чужими. После нескольких лет вместе это просто… невозможно.

— Возможно, — говорю я.

Маркус приподнимает руку.

— Хорошо, давай договоримся так: я завтра же заберу остальные вещи и…

— Нет! — строже прежнего прерываю его я. До завтра ты можешь наделать копий и раздать их каким-нибудь Абигейл и бог знает кому еще.

Мысленно хвалю себя за то, что со зла не обозвала секретаршу девкой или как-нибудь похлеще. Это выглядело бы смешно и недостойно и говорило бы лишь о том, что я чувствую себя предельно униженной, беспомощной и стократ хуже соперницы. Впрочем, именно так я себя и чувствую, но демонстрировать свою потерянность Маркусу не хочу и не должна. Ко мне вдруг возвращаются силы, и, хоть я догадываюсь, что они скоро тоже иссякнут, резво вскакиваю с дивана, почти выбегаю из гостиной, становлюсь у входной двери, достаю телефон и уже кладу палец на кнопку.

— Положи ключи на полку или я вызову полицию!

Маркус слегка бледнеет и суетливо извлекает из кармана связку.

— Ладно. Вот они. — Опускает ключи, куда я велела, и поднимает руки над головой, как сдающийся в плен боец из проигравшей в сражении армии. — Ты только не волнуйся так, Сиара Энн.

— Никогда, — слышишь?! — никогда больше не называй меня Сиарой Энн! — кричу я, тряся рукой с телефоном.

— Гм… — Маркус смотрит на меня в полном ошеломлении. Я в жизни не повышала на него голос, во всяком случае так. — Хорошо, не буду.

— И слава богу, что проваливаешь! — Подскакиваю к полке, забираю ключи и ухожу в спальню, где больше нет его модели самолета, будильника-приемника и многих других вещей. Из прихожей какое-то время не доносится ни звука, потом негромко хлопает входная дверь, и мне на плечи тяжелой шубой ложится убийственное одиночество.

Брошена! До сегодняшнего дня я и не подозревала, сколько горечи и безысходности таит в себе это невинное слово. Когда тебе дают от ворот поворот, чувствуешь себя жалкой, ничтожной, достойной лишь сострадания, а то и презрения.

В первое мгновение после ухода Маркуса меня охватывает страстное желание кому-нибудь позвонить и в подробностях описать, какая беда свалилась на мою бедную голову. У меня есть единственный настоящий конфидент и советчик — Сюзанна. Трясущейся рукой достаю телефон, но тут вспоминаю, что мы с Сюзи, можно сказать, поругались, причем не по пустяку, а именно из-за Маркуса. Расскажи я ей сейчас, что он меня бросил, она непременно заявит: я же говорила! Мне этого не вынести.

Качаю головой, откладываю телефон и остаюсь со своим горем одна-одинешенька. На глаза вновь наворачиваются слезы, и с ними капля за каплей выходят наружу отчаяние и боль. Увы, им на смену тотчас является новое страдание, точнее его внутри столько, что вовек не выплачешь, и кажется, этому аду не будет конца.

Засыпаю на влажной от слез подушке, а утром с трудом разлепляю опухшие веки. На работе продолжаю читать роман Браунинга, мечтая найти в привычном занятии успокоение, но текст кажется еще более неровным, а многочисленные несоответствия сильнее обычного режут глаз. Дженнингс подбрасывает мне новую работу и весьма недоволен, что я до сих пор вожусь с нынешней. Я чувствую себя разбитой, ничего не хочу и не понимаю, для чего вся эта суета, потуги чего-то добиться и в чем-то разобраться.

Следующий день проходит примерно так же и лишь под вечер в пятницу трясучка внутри немного ослабевает. Выношу на балкон раскладное кресло и, греясь в лучах ласкового вечернего солнца, снова утыкаюсь в распечатку с текстом Браунинга, вознамерившись разложить по полочкам, что конкретно меня не устраивает. Поначалу сосредоточиться не выходит. Мысли снова переключаются на историю с Маркусом. Позволяю себе сделать десятиминутную отсрочку и, глядя в прозрачно-золотистый воздух, задумываюсь, почему все так получилось.

Быть может, дело правда лишь в том, что любовный пыл Маркуса мало-помалу угас. В моих ли было силах предотвратить беду? Правильно ли я себя вела? Вспоминаю, как держалась с возлюбленным в самом начале отношений, по прошествии какого-то времени и потом, когда мы жили вместе. И осознаю, что, начав со сдержанности и осторожности, все больше и больше превращалась в няньку, слепо ублажающую любимое дитя. Вероятно, Сюзанна права. Почему я раньше этого не понимала?

Задумываюсь над этим вопросом так, что сильно морщу лоб, чего вообще-то стараюсь не делать, чтобы лицо преждевременно не избороздили морщины. Где-то в подсознании шевелится мысль, которая, похоже, все время там скрывалась и немного настораживала, немного пугала, из-за чего я и не желала вытаскивать ее из глубин на поверхность. Теперь прятаться от правды больше нет смысла. В любом случае все потеряно и ничего не исправишь.

Тяжело вздыхаю. Да, наверное, так оно и есть. На мою жизнь, точнее на отношения с любимым мужчиной, слишком серьезно повлияли родители. Отец и мама всю жизнь что-то выясняли, изо дня в день предъявляли друг другу претензии, выражали недовольство, скандалили и припоминали давние обиды. Скорее всего, именно поэтому я еще ребенком где-то на подсознательном уровне дала себе слово: когда повстречаю любовь всей своей жизни, как бы там ни складывалось, буду не требовать и обвинять, а стараться понять, дарить радость и отдавать все, что только могу. По-видимому, так тоже неправильно. Теперь я убедилась в этом на собственном горьком опыте. Какой же следовало выбрать путь? Возможна ли в отношениях между мужчиной и женщиной та самая золотая середина?

Пожимаю плечами, не зная, где искать ответы. В любом случае надо сначала оправиться от удара, а уж потом, если я когда-нибудь отважусь завязать новый роман, ломать голову над тем, возможно ли счастье вдвоем. Не исключено, что в этом больше никогда не возникнет необходимости. То, на чем я воспитывалась в родительском доме, всегда будет жить во мне и страх повторить судьбу отца и матери я, боюсь, никогда не смогу в себе искоренить. А шагать по жизни можно и одной. Ведь было время, когда о существовании Маркуса я даже не подозревала, тем не менее умела и радоваться, и смеяться, и надеяться на лучшее.

Наверху гремит посуда, и по всей улице разносится визг:

— О-о-о-ливер! Неужели было трудно сложить тарелки в посудомоечную машину?!

Мои соседи сверху большие оригиналы. Она — грузная, броская, высокая дама с неподражаемым контральто. Которое ей бы следовало поберечь, ведь по профессии она оперная певица. Он — худенький, нездорово бледный и тихий. Порой мне кажется, что несчастный немой — его никогда не слышно. Говорят, он занят наукой и увлечен обожаемым делом настолько, что иной раз забывает не только о голосистой жене и ее требованиях поддерживать в доме порядок, но и о том, что по утрам надо завтракать, а вечером ложиться спать.

Улыбаюсь невеселой улыбкой, смотрю на распечатку романа, которую держу в руках, вздыхаю и вновь погружаюсь в чтение.

2

Удивительно, но на сей раз, хоть и состояние мое хуже не придумаешь, в голове незамедлительно выстраивается упорядоченный список пунктов, по которым я хотела бы побеседовать с автором. Слава богу! А то мне уже начинало казаться, что вся проблема во мне, что мои редакторские способности ни на что не годны.

Во-первых, Браунинг развивает массу сюжетных линий, но добрая треть из них просто-напросто обрывается, отчего кажется, что ты блуждаешь по лабиринту. Во-вторых, текст изобилует иностранными словечками, многие из которых (мне пришлось поработать со словарями) содержат в себе ошибки, поэтому смазывается смысл. В-третьих, на мой взгляд, Браунинг слишком увлекается описанием драк, и все они до нудного похожи одна на другую. Наконец, нередко сталкиваешься с тем, что герой надевает рубашку, а через страницу оправляет футболку, и прочими подобными ошибками, к тому же на каждом шагу натыкаешься на искаженные фразеологические обороты и неточные цитаты.

Вздыхаю с облегчением. Теперь будет легче написать отчет, хоть меня и не покидает чувство неловкости, оттого что в некотором смысле придется выступить в роли выскочки и всезнайки.

Черт! Все идет наперекосяк. Личная жизнь рухнула, работа больше изматывает, нежели приносит удовлетворение. Я надеялась, что к концу года стану редактором, но у Дженнингса, в подчинении которого я нахожусь, как видно, в отношении меня совсем иные планы. Ему удобно держать меня в помощницах. Он сваливает на мои бедные плечи всю самую хлопотливую и неинтересную работу, а сам занимается с авторами посильнее и поярче. Его вполне устраивает нынешний расклад и совершенно не прельщает перспектива обзаводиться новым помощником, к которому придется вновь приспосабливаться и который, не исключено, окажется смелее и требовательнее, чем я.

В какое-то мгновение мне кажется, что, если я немедленно не устрою себе отдых и не вырвусь из гнетущей повседневности, стрясется что-то непоправимое. Я в испуге вцепляюсь в распечатку, но тут мое внимание переключается на балкон другого соседа, и жажда сию секунду что-то изменить ослабевает.

Нейл Барлоу живет в здании, которое стоит под прямым углом почти вплотную к нашему. Поскольку все дома в этом комплексе похожи как братья-близнецы, мой балкон и балкон Барлоу совершенно одинаковы и расположены на одном уровне. Однако, так как я сижу, а он выходит немного боком, потому что увлеченно болтает по телефону, ему меня не видно. Надо бы кашлянуть или чем-нибудь стукнуть, чтобы он знал, что его беседу слышат, но у меня под руками нет ничего подходящего, а кашля Барлоу не услышит — слишком громко говорит.

— Да, я все понимаю. Да, верно: я должен приехать. Но она, скорее всего, не сможет составить мне компанию, потому что у нее каждый вечер спектакли. — Он мгновение молчит и отвечает на вопрос. — Как это где? Я же говорил. Она танцовщица, выступает в театре на Бродвее. — Снова секундное молчание. — Да нет же, никакая она не стриптизерша. Танцовщица. Тан-цов-щица!

Мне бы встать и уйти, но больно уж интересно узнать, с кем так взволнованно и нетерпеливо разговаривает знаменитый на всю округу женолюб Барлоу, а главное — о какой такой танцовщице ведет речь.

Не подумайте, будто я им хоть самую малость интересуюсь. Совсем нет. У него масса странностей: одержимая увлеченность спортом и работой и при этом вагон женщин. Маркус со своей Абигейл по сравнению с Барлоу кажется самой невинностью. Просто мой сосед слишком заметная и таинственная личность, а мне сейчас очень на пользу отвлечься на что угодно, пусть даже на столь неприглядное занятие, как подслушивание.

Барлоу вселился в наш комплекс года три назад, а спустя несколько месяцев я случайно узнала, что он начальник отдела продаж на фирме, в которой работает одна моя знакомая. Эвелин — так зовут знакомую — не без удовольствия поведала мне о соседе массу любопытного, и я, хоть и не принадлежу к категории любительниц посплетничать, тоже не без странного удовольствия ее выслушала и даже почти все запомнила.

Барлоу до комичного строг и сдержан с сотрудницами, смотрит на них — даже на самых хорошеньких — так, будто видит перед собой бесполые и безликие существа, а на заигрывания отвечает холодностью и презрением. И при этом нередко уезжает с работы с женщинами, причем едва ли не каждый раз с новой. Те поджидают его прямо в вестибюле офиса, в кафе через дорогу или даже напротив входа в машине. Словом, это человек-загадка, и, если видишь его или слышишь о нем, хочешь не хочешь, а возгораешься желанием выведать его тайну. Впрочем, для чего это нужно, к примеру, лично мне, не имею представления.

— Хорошо, я с ней поговорю, — произносит Барлоу, и я понимаю по его тону, что он готов пообещать что угодно, лишь бы скорее закончить беседу. — Да-да, может, что-нибудь придумаем. Я же сказал, постараюсь. До скорого.

Он опускает руку с телефоном и поворачивает голову. Застигнутая врасплох, я не придумываю ничего более умного и с большим опозданием кашляю. Потом поднимаю распечатку — сама не зная для чего, то ли, чтобы ее заметил Барлоу и понял, что я не просто подслушиваю, а занята делом, то ли, чтобы притвориться, будто я все это время была погружена в чтение и не уловила смысла того, о чем он с таким чувством говорил.

Происходит нечто невероятное. Нейл Барлоу, этот накачанный и уверенный в себе гордец, краснеет, как стеснительный мальчишка, и в первые мгновения молчит, часто моргая.

— Привет, — первой нахожусь я.

— Привет, — бормочет Барлоу, и на его лице отчетливо отражаются мысли: ладно, будь что будет. Немного оплошал — ну и черт с ним!

Надо бы как-нибудь скрасить его неловкость, быстро соображаю я. Сделать так, чтобы он подумал, будто я в его разговоре не услышала ничего странного. По сути, беседа и правда была из обыкновенных — ведь он не описывал интимные подробности своих несчетных свиданий и не сыпал ругательными словечками.

— Чудесный вечер, — говорю насколько могу беспечно. — Всех тянет на улицу, ну или хотя бы на балкон. — Смеясь пошлепываю рукой по распечатке. — Я даже поработать решила на свежем воздухе.

Смущение Барлоу как будто прошло, но он смотрит на листы с текстом Браунинга с чересчур сосредоточенным видом, отчего возникает ощущение, будто его мысли совершенно о другом.

— М-да, вечер чудный. — Он поднимает на меня глаза и немного сжимает губы, словно собираясь о чем-то спросить, но ничего не добавляет.

Почему-то чувствую себя не в своей тарелке. Вообще-то нам нечего обсуждать, мы знакомы на уровне «привет, как дела?». Более того, за все эти три года сталкивались, как теперь, на балконах, от силы раз пять, причем так, что не было нужды выдумывать, о чем друг у друга спросить. Барлоу редко бывает дома, а я до недавних пор если не редактировала тексты, то придумывала, как угодить Маркусу.

Барлоу немного сдвигает брови и с большим интересом смотрит на распечатку в моих руках.

— А где ты работаешь?

— В издательстве, — отвечаю я, радуясь, что он затронул тему, говорить на которую я могу битый час. — Помощником редактора. — Улыбаюсь. — Дел бывает столько, что восьми часов рабочего дня катастрофически не хватает. Приходится пахать по вечерам и даже в выходные.

Барлоу понимающе кивает.

— Мне это прекрасно знакомо. — Он в некоторой нерешительности трет переносицу и испытующе смотрит мне в глаза. — Послушай… а у тебя есть планы на вечер? Куда-нибудь идешь со своим парнем?

Проклятье! Мне впервые за несколько дней удалось на минутку забыть о Маркусе — и на тебе! Растягиваю губы в улыбке, хоть к горлу и подступает ком.

— У меня больше нет парня.

— Нет? — переспрашивает Барлоу, сильнее хмурясь, но, удивительно, я вижу в его взгляде проблеск сбивающей с толку радости. — Вы… разошлись?

Киваю. На ум приходит мысль: не поделиться ли своим несчастьем с ним, чтобы хоть чуточку облегчить груз на сердце, но я тут же сознаю, что эта идея совершенно безумна, и отмахиваюсь от нее.

— Надеюсь, ты не сильно страдаешь, — бормочет Барлоу. — То есть я хочу сказать…

— Все в порядке, — спешу уверить его я, поражаясь этому желанию поддержать меня.

— Так, значит, ты сегодня… свободна? — спрашивает Барлоу.

— Свободна как птица, — мрачно усмехаясь и кивая на пролетающего мимо голубя, говорю я. Тут в моей голове возникает вопрос: а с чего это он интересуется, есть ли у меня планы? Не задумал ли поразвлечься и со мной, как с прочими своими подружками, на один вечер?

Чувствую, как против моей воли напрягаются губы, лоб, а потом и все лицо. Под глазом дергается мускул, чуть расширяются ноздри. Замечательно! Меня только-только бросили, а теперь желают использовать в качестве симпатичной игрушки, которая надоест за считанные часы.

— Может, тогда… — несмело начинает Барлоу, но я его перебиваю.

— Послушай, если ты не понимаешь, скажу открытым текстом: я не из тех, с кем ты привык общаться! — Сжимаю в руках стопку листов и шлепаю ими по коленям.

Барлоу удивленно приподнимает брови и немного наклоняет назад голову, на мгновение задумывается и усмехается.

— Да нет, я и не собирался звать тебя на… свидание.

Странно, но мне становится досадно. Видимо, я совершенно не в его вкусе. Не то чтобы это меня задевало, потому что никаких чувств я, слава богу, к нему не питаю, но в любом случае не слишком приятно, когда тебе говорят, что о свидании с тобой не может быть и речи.

— Что-то я не пойму… — мямлю я.

— Я хотел всего лишь пригласить тебя на… гм… — Барлоу на миг умолкает, очевидно пытаясь вспомнить, что у него есть в холодильнике. — Бутылочку пива… ну или чашку кофе.

Настороженно прищуриваюсь.

— А почему ты не в спортзале, не на работе или не на встрече с какой-нибудь красоткой? — Последние слова я невольно произношу с легкой насмешкой, но Барлоу то ли не обращает на это внимания, то ли ему все равно.

— Потому что в спортклубе, в который я езжу, прорвало трубу и сегодня он, как назло, закрыт.

— Как назло? — переспрашиваю я.

— Если бы я преспокойно упражнялся со штангой, не услышал бы звонка, — объясняет Барлоу, кивая на сотовый в руке.

Во мне с новой силой разгорается любопытство, которое, казалось, благополучно умолкло. Отворачиваюсь, придаю себе скучающий вид и спрашиваю, будто из чистого желания поддержать разговор:

— Звонок был от человека, с которым нет особого желания общаться?

Барлоу ухмыляется.

— От родной матери.

Резко поворачиваю голову.

— Что?!

— Да, представь себе. Вконец измучила меня своими… — Он умолкает на полуслове и пристальнее смотрит на меня, будто пытается определить, можно ли мне доверять. — Так как насчет пива?

Признаться, пиво я почти не пью. И не люблю этот обманчивый дух пивного товарищества. Посидим, попьем пивка! От обилия пива растет живот и дурно пахнет изо рта. Впрочем, сейчас определенно не тот случай.

Киваю.

— Да, можно.

Барлоу оживляется и, явно о чем-то размышляя, смотрит в пространство между нашими балконами.

— Гм… Перелезть, конечно, можно, но это небезопасно. Лучше спуститься и подняться ко мне на лифте. Времени потратишь больше, зато останешься цела и невредима.

Встаю с кресла и смотрю вниз, во двор. У нас пятый этаж. Шлепнешься, потом не соберешь костей. К тому же я вообще с детства боюсь высоты. Наверное, это с тех пор, когда я пятилетней крохой упала с качелей. Ежусь.

— Да уж, лучше пусть будет дольше, но безопаснее.

Вбегаю в комнату и бросаю роман Браунинга на первый попавшийся предмет — кушетку у окна. С работой я разобраться успею, а столь редкой возможности отвлечься от дум про Маркуса — хотя бы притвориться, что я о нем не помню, — в ближайшие дни может больше не выдаться.

Наспех поправляю перед зеркалом волосы, окидываю беглым взглядом весь свой вид и киваю. Сойдет. Обольщать Нейла Барлоу я не намерена, поэтому могу смело заявиться к нему в домашней джинсовой юбочке на лямках и давно не новом топе.

О том, зачем я ему так внезапно понадобилась, стараюсь не задумываться, чтобы не плюнуть на эту затею и не остаться дома тет-а-тет со своим несчастьем и бесконечными напоминаниями о Маркусе. Я не кинулась уничтожать наши совместные фотографии и его подарки — все стоит и висит на своих местах, травя душу. Может, было бы мудрее убрать хотя бы половину, но у меня все не поднимается рука.

Когда я спускаюсь вниз и поворачиваю к подъезду Барлоу, меня начинают одолевать сомнения. Что ему от меня нужно? Не опасно ли идти в дом к человеку, с которым едва знакома? В противовес этим мыслям приходит новая: ты знаешь о нем больше, чем о многих других соседях. Останавливаюсь у лифта, какое-то время медлю и все же нажимаю на кнопку вызова.

Барлоу, к моему немалому удивлению, встречает меня весьма и весьма радушно: на площадке у лифта, распахнув настежь квартирную дверь.

— Добро пожаловать! — полушутливым тоном произносит он, протягивая мне запотевшую бутылочку пива.

Беру бутылку и не знаю, как себя вести. Свободно и по возможности раскрепощенно или, напротив, сдержанно? Выбираю первое. Естественность и непринужденность всегда надежнее, да и приятнее.

— Холодное. — Вдеваю палец в колечко на крышке, открываю бутылку и делаю первый глоток — больше для храбрости. Пиво разливается по моему нутру, даря неожиданно приятное успокоение. — Вот, оказывается, чего мне целый день так не хватало!

Смеемся. Барлоу взмахом руки приглашает меня войти. Киваю и делаю шаг внутрь.

Никогда бы не подумала, что у парня типа Барлоу может быть такой дом. Если бы у меня спросили, каким я представляю его жилище, в моем воображении возникло бы нечто, изобилующее новомодными приспособлениями и дорогой мебелью и не блещущее чистотой, ибо мне казалось, что холостяки все как один страдают нелюбовью к порядку. У Барлоу же очень светло, просторно и, я бы даже сказала, уютно. Присутствия женщин в доме, как ни странно, совершенно не чувствуется, и вместе с тем все кругом благоустроено и пропитано не свойственной холостякам теплотой.

— Садись куда хочешь, — предлагает Барлоу, проводя меня в гостиную и обводя ее рукой.

Киваю, опускаюсь на стул с обтянутым кремовой кожей сиденьем и внимательнее осматриваюсь вокруг. Стены розово-персиковые, очень светлые и прекрасно сочетаются с чуть более темными полупрозрачными занавесками. Нигде нет ни фотографий с изображением женщин, ни постеров, ни пестрящих непристойными картинками журналов. Впрочем, журналы, пока я шла, Барлоу мог и спрятать, но вот поснимать со стен рамки со снимками вряд ли успел бы, да и это было бы ни к чему. Я же не свататься к нему пришла. Словом, их нет и, вне сомнения, не было.

— У меня к тебе разговор, — посерьезневшим тоном произносит он, садясь напротив меня и упираясь локтями в колени.

Перевожу на него взгляд и изумленно округляю глаза.

— Разговор? О чем?

Барлоу отпивает из бутылки пива, ставит ее на пол и выпрямляет спину.

— У меня есть предложение слетать вместе в Англию. Только не подумай, будто я сумасшедший, — торопливо просит он.

Едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться. Должно быть, сумасшедшая я, во всяком случае с нормальными людьми не приключается настолько странных историй. Качаю головой и куда более громко, чем требуется, переспрашиваю:

— Слетать вместе в Англию? Зачем? С какой стати? Ты уверен, что ни с кем меня не путаешь?

— Уверен, — с торжественной мрачностью произносит Барлоу.

Я складываю губы трубочкой, намереваясь разразиться тирадой о том, что он меня явно неправильно понял. Я не из тех, с кем ему так приятно убивать драгоценное время! И далеко не столь легкомысленна, чтобы по первому зову лететь бог знает с кем через Атлантику. Но Барлоу вытягивает вперед руку, прося меня помолчать.

— Только не подумай ничего плохого, — поспешно и с той же необъяснимой серьезностью говорит он. — Сейчас я все объясню. Я не клеюсь к тебе и не делаю грязных намеков. Это предложение, можно сказать, деловое. Если хочешь, заключим договор и заранее обсудим условия.

— Условия чего? — силясь что-нибудь понять, но лишь все больше и больше недоумевая, спрашиваю я.

— Сделки, если, конечно, ты согласишься ее заключить, — произносит Барлоу, поднимаясь и засовывая руки в карманы брюк. — Она будет очень и очень необычная… — задумчиво бормочет он, принимаясь ходить взад-вперед у окна. — Я вынужден прибегнуть к крайним мерам, потому что иного выхода у меня нет.

Я только хлопаю ресницами. Что бы он ни задумал, я вряд ли отвечу согласием. А если и отвечу, то, безусловно, только в том случае, если сделка будет оформлена по всем правилам. Неприятностей мне хватает с лихвой.

— Понимаешь, — продолжает Барлоу, — я в семье единственный ребенок. Родители мечтали завести штук пять детей, но первые и единственные роды мама перенесла чересчур тяжело и врачи настоятельно посоветовали ей на этом и остановиться.

Смотрю на него, как на инопланетянина. Во-первых, ума не приложу, в чем состоит суть его сделки. Во-вторых, дико и неожиданно слышать из уст такого, как он, рассказы о матери и отсутствии братьев и сестер.

— Сама, наверное, догадываешься, — без остановки говорит Барлоу — что родители готовы молиться на меня и возлагают кучу надежд. Отчасти я их осуществил — не в угоду маме с папой, а в основном для себя, — но главного дать не могу.

Он резко останавливается прямо напротив меня и пасмурно смотрит мне в глаза. Теряюсь в догадках и, боясь показаться беспросветно глупой, не смею высказать ни одной из них.

— Мои старики до умопомешательства хотят внуков, — произносит Барлоу.

Бутылка выскальзывает у меня из пальцев, но он, проявляя невиданную ловкость, успевает ее поймать.

— Ты что… п-предлагаешь мне стать мамой своего потомства? — заикаясь от изумления, спрашиваю я. Ничего более нелепого невозможно себе представить.

Барлоу нахмуривается, ударяет себя рукой по темени и смеется.

— Черт! Конечно нет. Не с того я начал. И, наверное, здорово тебя напугал! — Снова покатывается со смеху. Ловлю себя на том, что и сама вот-вот расхохочусь. Губы растягиваются в улыбке, и вот мы смеемся вместе, продолжительно и от всей души.

— «Напугал» не то слово, — выдавливаю я из себя. — Почти незнакомый парень случайно замечает меня на балконе и предлагает нарожать внуков его мамаше! В какое-то мгновение у меня возникло чувство, будто я в сумасшедшем доме.

Барлоу кивает.

— Могу себе представить.

Еще какое-то время смеемся и одновременно успокаиваемся. Его лицо вновь делается серьезным.

— Нет, все гораздо проще. И не повлечет за собой столь глобальных последствий. Дело в том, что, дабы мама меня не слишком доставала и сама жила поспокойнее, я с полгода назад прибег к маленькой хитрости: сказал родителям, что у меня есть постоянная подруга и что у нас любовь.

Делаю жест руками, безмолвно говоря: неужто ты не мог втолковать родителям, что, независимо от их желаний, твоя личная жизнь никого не касается? Забавно, но Барлоу тотчас меня понимает.

— Да, поначалу я тоже чихать хотел на их мечты и напрасные ожидания, но ты не знаешь мою маму. Она никогда не устраивает скандалов, однако в совершенстве владеет искусством допекать тебя иными способами: притворяется, что больна, рассказывает, какие ее мучают предчувствия и кошмары, приводит примеры из жизни других людей. В итоге ты чувствуешь себя кругом виноватым, более того — обязанным делать все, что в твоих силах, чтобы облегчить ее участь. Отец действует иначе, но и его бесконечные намеки почти невозможно выносить.

Он в отчаянии вздыхает. Смотрю на него, и мне с трудом верится, что передо мной тот самый Нейл Барлоу. Может, это я с кем-то его путаю?

— Раньше было проще, — продолжает он. — Я гнул свою линию и уверял себя, что поступаю правильно. Но маман с некоторых пор затянула песню о том, что скоро умрет и что, если прежде ей не удастся взглянуть на моего первенца, — боже, какая нелепость! — она не найдет покоя на том свете.

Мне становится жутковато, и в каком-то смысле я начинаю понимать, каково ему. Моим родителям, кажется, почти безразлично, будут ли они когда-нибудь бабушкой и дедушкой, хоть я у них тоже одна. Их основное и любимое занятие — выяснять отношения между собой.

— Это еще не все, — говорит Барлоу, снова расхаживая передо мной взад-вперед. — Моя обожаемая мать обзвонила моих бывших одноклассниц, которые в тот или иной период мне нравились, и нарассказывала им про меня каких-то небылиц. В результате две из них — одна старая дева, вторая разведенная — очень мною заинтересовались. Мама поспешила встретиться с ними и показать мои нынешние фотографии, но, самое смешное, пригласила обеих на грандиозное торжество, которое моя бабушка устраивает в Лондоне по поводу своего восьмидесятилетия.

Качаю головой.

— Постой-постой, я что-то совсем запуталась.

— Я непонятно объясняю? — спрашивает Барлоу.

— Нет, просто все это слишком неожиданно и странно… А у меня сейчас своих проблем хватает. И потом я никак не возьму в толк, какую услугу в состоянии оказать тебе я? Хочешь, чтобы я позвонила твоей матери? Или встретилась с бабушкой? Или, может, с этой самой старой девой? — Снова морщу лоб, но приказываю себе немедленно его расправить. Даже если меня поджидает та же самая участь, что его эту одноклассницу, выглядеть свежей и молодой, а не сморщенным печеным яблоком всегда будет нелишним.

Барлоу на миг закрывает глаза.

— Нет, никаких бесед ни с кем проводить не нужно. Они не помогут. Ты сейчас все поймешь. Главное, выслушай до конца и не перебивай меня. Если, конечно, я не успел тебе надоесть и у тебя есть еще немного свободного времени, — спохватывается он. — В его взгляде мелькает подобие мольбы, а я представляю себе, что сейчас же прекращаю немыслимый разговор и возвращаюсь в свой наполненный тоской дом, и хочется взвыть.

— Надоесть ты мне пока не успел, и у меня еще есть немного времени, — говорю я, хоть и свободна весь вечер.

— Отлично. — Барлоу обрадованно кивает. — Я постараюсь покороче. В общем, у мамы это вроде легкого умопомешательства. Она даже не сознает, что ведет себя смешно. Впрочем, может, и сознает, но свято верит, что творить все эти безумства ее святой долг. Когда она сообщила, что аж за полгода пригласила на бабушкин день рождения Белинду и Джанетт, мне и пришло на ум солгать, будто у меня есть невеста.

— И что сказала мама? — интересуюсь я, вживаясь в нелепую историю и уже прикидывая, как бы на месте Барлоу поступила я.

— Обрадовалась, — говорит он.

— А как же с Белиндой и Джанетт? Твоя мама наврала им, что торжество отменяется?

Барлоу пожимает плечами.

— Не знаю. По-моему, они до сих пор приглашены. — Усмехается. — Скорее всего, маман решила, что до праздника я успею десять раз расстаться со своей подругой, тогда эти двое все равно окажутся кстати. — Его губы искривляет улыбочка. — Воображаю, какими они стали. — Он округляет руки и расставляет их в районе пояса. — Скорее всего, раздались в талиях. Мне тридцать четыре года. Им, разумеется, тоже.

Улыбаясь киваю.

— Далеко не всякий может заставить себя каждый божий день изматываться в спортклубе.

Барлоу смотрит на меня с легким подозрением.

— Имеешь в виду — так, как я?

— Угадал.

Он прищуривает глаз.

— А откуда тебе известно, что я езжу в спортклуб? По-моему, мы никогда об этом не разговаривали.

Слегка краснею, но, чтобы не выглядеть круглой дурой, стараюсь не опускать голову и не сутулить спину.

— По-моему, до сегодняшнего дня мы вообще ни о чем не разговаривали.

— То-то и оно, — с той же настороженностью произносит Барлоу.

— Во-первых, — как можно более непринужденно и бойко говорю я, — нетрудно догадаться, что ты помешан на тренировках. Достаточно один раз взглянуть на твои плечи.

Барлоу поворачивает голову, смотрит на свою бугристую руку и кивает.

— Во-вторых, — продолжаю я, — у нас есть общая знакомая. Она работает в твоей фирме и как-то раз мельком упомянула про тебя. — Решаю, что, если он спросит, как зовут эту знакомую, я, чтобы не подводить Эвелин под монастырь, назову вымышленное имя — Натали там или Анджелика Питт. Но Барлоу выглядит так, будто ему совершенно безразлично, кто из его сотрудниц болтает о нем с его соседями.

— Кстати, как тебя зовут? — внезапно спрашивает он.

Приехали! Мистер Силач три года живет со мной чуть ли не бок о бок и при всей своей любви к женщинам ни разу за все это время не попытался узнать моего имени. По-видимому, я совершенно не в его вкусе. Меня эта мысль почему-то сильно огорчает. Может потому, что я не успела прийти в себя от расставания с Маркусом и после его ухода утратила былую уверенность в своей привлекательности.

— Меня зовут Сиара, — стараясь не казаться расстроенной, произношу я. — Сиара Купер.

Барлоу подходит ко мне, как перед ребенком присаживается передо мной на корточки и жмет мне руку.

— Очень приятно, Сиара Купер. Смешно, так долго живем рядом, а знакомимся по-настоящему только теперь.

— Верно, Нейл Барлоу, — отчетливо произнося его имя и фамилию, отвечаю я.

Он смеется.

— Ты меня, оказывается, знаешь гораздо лучше.

— Не гораздо, — с безразличным видом поправляю его я. — А самую малость. И потом отнюдь не потому, что ты меня интересуешь, а просто потому, что так вышло. Случайно.

Барлоу натянуто улыбается.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Он на мгновение-другое задумывается и усмехается.

— Что ж, так для моего дела даже лучше.

— Скорее говори, что от меня потребуется, и я прикину, смогу ли принять твое бизнес-предложение.

Барлоу со вздохом кивает.

— От тебя потребуется съездить на день рождения к моей бабуле и просто поприсутствовать там рядом со мной. Можешь никому ничего не говорить, не держать меня под руку, даже не улыбаться, если тебе не захочется улыбаться. Главное, чтобы все увидели, что я приехал с женщиной, что в помощи со стороны не нуждаюсь, и наконец отвязались от меня.

3

Вот это да! — думаю я, с прищуром глядя на Барлоу и пытаясь представить себе, как бы мы смотрелись рука об руку, в вечерних нарядах среди толпы празднично одетых и жадных до сплетен лондонцев. Поверит ли его мать в то, что мы влюбленная пара, согласись я сыграть эту роль? Не почувствует ли она своим чутким беспокойным сердцем фальши? Не раскусит ли, что никакая я Нейлу не невеста, едва мы предстанем перед ней? У нас ведь ничего общего, мы не знаем ни привычек друг друга, ни наклонностей.

Барлоу напряженно ждет ответа. Я молчу и молчу. Он вскидывает руки.

— Разумеется, я достойно заплачу. Не мне объяснять, как дорого потраченное неизвестно на что время, тем более душевные силы и все прочее.

— На дорогу, номер в гостинице и текущие расходы, надеюсь, будет выделена отдельная сумма? — медленно спрашиваю я, еще не вполне понимая, во что мне предлагают ввязаться. — Если я, конечно, скажу «да».

Барлоу встает и быстро кивает.

— Разумеется.

— Номера у нас с тобой будут отдельные, — строго произношу я.

— Конечно, — говорит он, всем своим видом выражая: прочие варианты исключены, что меня, черт знает почему, снова немного задевает. — За вечернее платье, туфли, сумку — словом, за все, что потребуется, тоже заплачу я, — добавляет он.

Глубоко задумываюсь. Если честно, с одной стороны, эта затея приходится мне очень по сердцу. Во-первых, меня не вполне устраивает мой теперешний заработок и дополнительные деньги придутся очень кстати; во-вторых, смена обстановки обещает благотворно подействовать на мою кровоточащую душу; в-третьих, будет, наверное, очень полезно, чтобы скорее забыть прежние отношения, хотя бы в шутку познать новые. И наконец в-четвертых, на заработанные деньги можно будет задержаться в Лондоне хотя бы на недельку и посвятить это время исключительно самой себе. Только вот Дженнингс вряд ли меня отпустит. Он редкая вредина, хоть и действует вечно исподтишка, а в отпуске я была всего полгода назад. Можно ли что-нибудь придумать? Мне на ум приходит идея, и я решаю поразмыслить над ней немного погодя, потому что в сознании жужжит рой других мыслей.

Платье, сумка, туфли… Если я соглашусь, придется побегать по магазинам. Не опасно ли это — впутываться в подобную историю? Что, если этот Барлоу замешан в некой преступной деятельности? Пугаюсь, всматриваюсь в его профиль. Он остановился вполоборота у окна, видимо решив не мешать мне.

Впрочем, если нигде с ним не уединяться, бояться как будто нечего. Главное, не давать ему в руки своих документов и непременно заключить договор. Барлоу, будто прочитав мои мысли, проходит к столу и берет с него несколько чистых листов бумаги.

— Контракт можем составить прямо сейчас, а завтра заверим его у нотариуса.

Усмехаюсь.

— А не покажется ли ему предмет договора странным?

Барлоу пожимает плечами, достает из кармана ручку, придвигает стол туда, где сижу я, и садится за него по другую сторону.

— Может, и покажется. Но он и бровью не поведет. Им доводится сталкиваться с вещами и посмешнее.

Киваю, продолжая раздумывать. Что-то в этом не то, есть какое-то несоответствие, выпирающее наружу клином, но в чем оно, я почему-то никак не могу определить. Это явно от переизбытка впечатлений.

— Значит, ты родом из Англии? — спрашиваю я, чтобы выиграть время.

Барлоу качает головой.

— Я родился, вырос, окончил колледж и какое-то время работал в Чикаго. У меня и все родственники оттуда.

Нахмуриваюсь.

— Почему же бабушка устраивает торжество в Лондоне?

Барлоу смеется.

— Наша бабушка чудо из чудес. На старости лет заявила, что мечтает вернуться на родину предков, подыскала себе через брачное Интернет-агентство подходящего старичка англичанина, недолго думая вышла замуж и переселилась в Лондон.

— Действительно чудо.

— Это еще не все, — с улыбкой говорит Барлоу. — Через год старичок сыграл в ящик, бабушка для приличия месяц носила траур, а потом нашла себе нового жениха и теперь собирается замуж в пятый раз.

Присвистываю.

— Разве такое бывает?

Барлоу кивает.

— Еще и как бывает. Если согласишься со мною съездить, взглянешь на восьмидесятилетнюю невесту собственными глазами. — Он мрачно усмехается. — Барлоу любят крайности. Кто-то без конца вступает в брак, а кто-то… — Он умолкает и смотрит в окно.

До меня вдруг доходит, что именно во всей этой истории представляется противоестественным, и я, сама того от себя не ожидая, прыскаю со смеху. Барлоу резко поворачивает голову.

— В чем дело? — почти агрессивно спрашивает он.

Качаю головой, чтобы скорее успокоиться.

— Ты разыгрываешь меня, правильно?

— Что? — Лицо Барлоу принимает столь гневное выражение, что улыбка тает на моих губах. Нет, ему определенно не до шуток.

— Просто слишком это нелепо, — оправдываюсь я. — У тебя море подруг, а ты обращаешься с такой просьбой к соседке, которую все это время почти не замечал.

— Во-первых, — отвечает Барлоу, глядя на меня так, будто я в глаза назвала его мерзким развратником, — я замечаю всех, с кем живу по соседству, просто мне некогда водить с ними дружбу. Во-вторых, я обратился именно к тебе, потому что ты оказалась рядом как раз в ту минуту, когда мать заявила, что, если я не привезу невесту, она встретит меня в гробу.

Содрогаюсь.

— Даже если так, не проще ли было позвонить какой-нибудь женщине, которую ты знаешь намного лучше и на которую можешь положиться?

Барлоу плотно сжимает губы, на его шее дергается кадык, а на плечах сильнее напрягаются мышцы.

— Не проще, — глухо и траурно произносит он.

Смотрю на него в полном недоумении, и в голове снова звучит — человек-загадка.

Какое-то время оба молчим. Меня так и подмывает, дабы разрядить напряжение, отпустить какую-нибудь шутку, но в ушах стоит звон и ничего не придумывается. Чувствую себя так, будто после долгой и утомительной дороги заехала в тупик и не знаю, куда двигаться дальше.

— Нет, Сиара, — наконец произносит Барлоу, и я слышу в его голосе непонятную печаль, даже безнадежность. Однако мое имя звучит из его уст так, что кажется, будто оно самое мелодичное в целом мире. — Обращаться мне больше не к кому.

Почему? — возникает в моем сознании закономерный вопрос, но задавать его из чувства такта я не осмеливаюсь. Барлоу несколько мгновений смотрит в пустоту, потом внезапно вскидывает голову и встряхивает ею.

— Если тебя мой замысел пугает или если ты по каким-то другим причинам не можешь ответить согласием, — быстро и деловито произносит он, — тогда закроем эту тему. — Усмехается. — Надеюсь, насчет гроба маман просто погорячилась. Еще пиво будешь?

Смотрю на коричневую бутылку в руке, из которой не отпила и трети.

— Я и с этим-то еще не справилась.

— А я, пожалуй, выпью еще. — Барлоу выходит из гостиной и направляется в кухню.

Чувствую себя препаршиво. И не только потому, что подвожу человека, а еще и потому, что по глупости упускаю прекрасную возможность исцелиться от хандры.

Барлоу возвращается с новой бутылкой пива. На его лице нет ни упрека, ни недовольства. Такое впечатление, что никакого разговора о необычной сделке у нас вообще не было.

— Телевизор включить? Или музыку? — тоном гостеприимного хозяина спрашивает он. — Знаешь, я рад, что у меня гостья. В противном случае не знал бы, чем заняться. — Смеется и включает музыкальный центр, хоть я и не ответила на его вопрос. — Вообще-то все мое время расписано буквально по минутам. Когда происходит какой-нибудь сбой, как сегодня, я теряюсь как ребенок, который учится ходить и не может сообразить, какую ножку надо выставлять вперед — левую или правую.

— Подожди, — прошу я. — Ты поспешил закрыть тему, а ведь я еще не сказала «нет».

Барлоу смотрит на меня с проблеском надежды в глазах, спешит отвернуться и взмахивает рукой.

— Я вдруг понял, что мой план абсурдный.

— Не такой уж и абсурдный, — спорю я. — Только я бы хотела все получше взвесить. Можешь дать мне недельку на раздумья?

Доставая из коробки диск, он качает головой.

— Увы, не могу. Праздник послезавтра.

Приоткрываю рот.

— То есть… в ближайшее воскресенье?

— Да. Причем начало в два дня. В девять бабуля уже спит и не изменяет этому правилу ни при каких обстоятельствах.

Да уж, задачку передо мной ставят не из легких! Какое-то время прикидываю, сумею ли в столь короткий срок все устроить, и в приступе неожиданной решимости утвердительно киваю.

— Хорошо, я согласна.

Барлоу на миг замирает и смотрит на меня так, будто услышать такой ответ ожидал меньше всего на свете.

— Ты серьезно?

— Совершенно, — говорю я, чувствуя себя ребенком, которого старшие ребята во дворе приняли в головокружительно интересную игру. — Пошлепываю по бумажным листам на столе. — Давай составлять договор.

Отец Сюзанны — человек твердых принципов, строгих правил и высокой нравственности. Но не без слабостей. Его ахиллесова пята — младшая дочь, Сюзанна, самая талантливая и симпатичная из троих. Когда я не без его косвенной помощи устраивалась в издательство, то почти поклялась себе, что буду работать как все и в жизни не обращусь к нему с очередной просьбой. Но сейчас у меня нет другого выхода.

Чтобы устроить встречу с Терри Бреннаном, приходится звонить подруге. После минутного раздумья решаю пока не рассказывать ей ни об уходе Маркуса, ни о сделке с Барлоу. Ни первое, ни второе, я еще сама не успела переварить. Сюзанна отвечает после бесконечных девяти гудков и запыхавшимся голосом:

— Привет! Куда ты запропастилась?

— Ты где? — смущенно спрашиваю я, представляя себе Сюзи, вырвавшуюся из горячих объятий таинственного любовника. — И… с кем?

Она смеется.

— Со всеми нашими ребятами, на репетиции.

— Ах да! — Вспоминаю, что они ставят «Кабаре» и что через полмесяца премьера. Со своими неприятностями я позабыла обо всем на свете.

— Времени остается в обрез, а мы все никак не можем отработать сцену, — жалуется Сюзанна. — Я в одном и том же месте постоянно забываю слова, а мой партнер в который раз спотыкается о скамейку и чуть не падает. Ты бы хоть разок пришла поболеть за меня, — с упреком добавляет она. — Не появляешься и не звонишь почти целую неделю!

Мне становится совестно. Сюзи думает, что я не звоню, потому как занята ублажением своего Маркуса. Откуда ей знать, что я который день томлюсь в проклятом одиночестве? Надо бы посвятить ее в мои невеселые новости. Только лучше не по телефону и чуть погодя.

— У меня… последнее время слишком много работы, — говорю я, что в принципе соответствует действительности. — Как только разберусь с теперешней книжкой, обязательно приду на репетицию.

— Приди хотя бы на премьеру, — ворчит Сюзанна.

— О чем ты говоришь! Разумеется! — Хорошо, что после общения с Барлоу я так взвинчена, что могу говорить звучно и не вяло. В противном случае Сюзи вмиг заподозрила бы неладное. — Кстати, позвонить за все это время ты могла бы и сама, — замечаю я.

Сюзанна секунду-другую сопит в трубку.

— Если начистоту, после нашей последней беседы…

О нет! Сейчас она заговорит про Маркуса.

— Вообще-то да, — спешу согласиться я с любой претензией, которую подруга вознамерилась мне предъявить. — Прекрасно понимаю. Надо будет правда обо всем поговорить. Но потом. А сейчас… у меня к тебе небольшая просьба.

Мне везет. Терри Бреннан этим вечером оказывается не в театре и не на званом ужине, а отдыхает с женой дома и, несмотря на весьма поздний час, любезно соглашается меня принять.

В холле их величественного особняка меня встречает мать Сюзанны, Линда. Она из тех женщин, которых полнота не только не портит, но даже красит. У нее бархатные миндалевидные карие глаза, чуть вздернутый нос и море обаяния. Старшие дочери Бреннанов, Ребекка и Синди, похожи больше на мать, но по сравнению с ней, несмотря на свою молодость, кажутся блеклыми. Сюзанна же серыми глазами, сообразительностью и одаренностью пошла в отца. Может, поэтому он и не чает в ней души.

— Сиара, давненько ты у нас не появлялась! — протяжно произносит Линда, заключая меня в объятия. Сюзанна живет отдельно, и бывать в доме ее родителей в последнее время у меня нет причин. — Очень-очень рада тебя видеть! Будешь сок? Или кофе?

Чтобы от меня не воняло пивом, хоть и выпила я всего пару глотков, я жую жвачку.

— От кофе, пожалуй, не откажусь, спасибо.

— Проходи в гостиную. — Линда указывает на комнату, из которой сквозь раскрытую дверь льется розовато-оранжевый теплый свет и негромкая приятная музыка. — А я пока сварю вам кофе.

— Здравствуй-здравствуй! — Терри Бреннан, приветствуя меня, привстает с большого кожаного кресла и протягивает руку. Он не в костюме, в чем я привыкла его видеть в издательстве, а в темно-зеленом халате и таких же тапочках. Сама расслабленность. — Что-нибудь стряслось?

Сажусь на диван и почему-то робею. Впрочем, не о повышении же и не о зарплате я явилась с ним разговаривать. Вздыхаю.

— Нет, ничего особенного не случилось. Просто я бы хотела… — Сглатываю. — Понимаете, та книга, над которой я сейчас работаю… — Боже, я ведь совсем не собиралась упоминать про Браунинга! И не готовилась к этой беседе, но от волнения наружу рвутся не те слова и уже не остановиться. — Мне кажется, с этим автором надо обстоятельно и долго поговорить. Потому что…

Многословно, но на удивление складно излагаю, что меня не устраивает в романе Браунинга. А умолкая, краснею и тороплюсь добавить:

— Впрочем, я ведь не редактор и, может, ошибаюсь. — Хихикаю. — Иногда мне кажется, что я совсем не права и вообще не гожусь на эту роль…

Бреннан снимает очки и задумчиво потирает переносицу. До меня вдруг доходит, что я отравляю человеку отдых, и мне делается совсем неловко.

— Ой, простите… Я, наверное, не вовремя.

— Нет, почему же. Я готов разговаривать о делах хоть среди ночи. — Бреннан смеется. — А почему ты не обсудила этот вопрос с Дженнингсом?

— Гм… — Сцепляю пальцы в замок. — Мне кажется, у нас нет понимания… По-моему, он… — Нет, ябедничать на Дженнингса — это уже чересчур. Невпопад усмехаюсь. — То есть я хотела сказать…

Бреннан смотрит на меня своими умными глазами так, будто прекрасно понимает, и о чем я пришла его просить и чего недоговариваю.

— Видите ли… побеседовать с Дженнингсом я смогу только в понедельник, а в понедельник… — Умолкаю и с растерянной улыбкой вздыхаю.

— Неужели я настолько страшный и грозный? — с неожиданно озорным прищуром спрашивает Бреннан.

— Что, простите? — лепечу я.

— Мы знакомы сотню лет, а ты, хоть и все очень грамотно сейчас объяснила, почему-то дрожишь от страха.

Улыбаюсь и пожимаю плечами.

— Просто мне не хотелось бы, чтобы вы подумали, будто я…

Бреннан жестом останавливает меня.

— Ты работаешь у нас без малого пять лет, верно?

Киваю.

— И за все это время впервые пришла с разговором. Думаешь, я до сих пор не понял, что ты не из тех, кто, пользуясь знакомствами, стремится пролезть на местечко получше и урвать кусок пожирнее?

В гостиную входит Линда с серебряным подносом, на котором белеют фарфоровые чашки.

— Спасибо, женушка, — благодарит ее Бреннан, когда она опускает поднос на стеклянный столик.

— Пейте. Если понадобится что-нибудь покрепче, только намекните, — весело говорит она.

Все втроем смеемся.

Если я тайно в чем-то и завидую подруге, так это в том, что она воспитывалась в совершенно иной обстановке. Отношения ее родителей дружески теплые, причем независимо от того, видят ли их в эти минуты посторонние. У Бреннанов ничего не делается напоказ. Какие они при гостях, такие и в кругу семьи. Уж я-то знаю, ведь школьницей не раз оставалась у Сюзи ночевать, да и могу делать выводы из ее рассказов. Сама она выходить замуж пока не думает, но это не потому, что, как я теперь, чувствует себя непригодной для семейной жизни, а потому, что еще не надышалась свободой, главное же — потому что в ее жизни пока нет человека, с которым не боязно связать судьбу.

Линда, мягко покачивая округлыми бедрами, уходит из комнаты. За ней тянется незримый шлейф материнского тепла и супружеской любви. Я чувствую себя ощутимо свободнее. Минуту-другую пьем с Бреннаном кофе и молчим.

— Кстати, — внезапно говорит он, отставляя чашку, — тебе не кажется, что ты засиделась в помощницах?

У меня перехватывает дыхание. Приоткрываю рот, чтобы ответить «кажется», но понимаю, что это прозвучит нескромно, и молчу.

— Надо бы серьезно поразмыслить над этим вопросом, — добавляет Бреннан.

— Только не подумайте, что я за этим к вам пришла, — торопливо говорю я.

— Я и не думаю, — спокойно отвечает Бреннан. — Не знаю, что привело тебя ко мне, но догадываюсь, что это какой-нибудь пустяк.

Качаю головой.

— Не совсем. Дело в том, что мне надо срочно уехать. Завтра же. А мистер Дженнингс… сомневаюсь, что он бы меня отпустил. И потом я два дня его не увижу. — Умолкаю и в страхе замираю, подумав вдруг о том, что перегнула палку и Бреннану это не придется по вкусу.

Он с невозмутимым видом складывает руки на чуть выступающем животе.

— Хочешь взять досрочный отпуск?

— Хотя бы недельку, — тараторю я. — У меня… некоторые неприятности. Личного характера, и было бы очень кстати куда-нибудь съездить, а сейчас как раз…

— Не объясняй, — говорит Бреннан. — Это и есть твоя просьба?

— Ну да.

Он смеется.

— А я уж было подумал, что тебя кто-нибудь оскорбил или еще что-нибудь в этом роде.

Кручу головой.

— Нет-нет. Никто меня не оскорблял.

— Замечательно. Уезжай хоть на полмесяца, а когда вернешься, в первый же день зайди ко мне, — распоряжается он начальственно-благосклонным голосом.

— Да, конечно. Огромное спасибо, — взволнованно благодарю его я.

Бреннан нахмуривает брови.

— Говоришь, у тебя неприятности? Сюзанна ничего о них не упоминала.

Вытягиваю вперед руку.

— Ее я пока ни во что не посвящала. Понимаете…

— Не объясняй, — повторяет Бреннан. — Думаю, со Сюзи вы в любом случае поймете друг друга.

— Разумеется. Ближе нее у меня, наверное, нет никого.

Бреннан задумчиво поводит бровью и кивает.

— Надеюсь, твои неприятности скоро закончатся.

— Спасибо. Я тоже надеюсь.

Уже у двери Бреннан вновь меня окликает. Приостанавливаюсь на пороге и поворачиваю голову.

— Если хочешь поговорить с людьми более взрослыми, я и Линда всегда готовы тебя выслушать, — говорит он.

В моем сердце загорается ласковый огонек. Несмотря ни на что, я счастливая: не у всех есть такие друзья и не всем в тяжелую минуту рады помочь.

— Огромное спасибо.

4

— Давай-ка я повторю все, что запомнила, — почему-то ужасно волнуясь, говорю я. — Значит, я танцовщица и выступаю на Бродвее…

Барлоу хмурится.

— Разве я говорил тебе об этом?

Слегка краснею.

— Нет, но я случайно услышала сама. Тогда, на балконе… Ты слишком громко говорил.

Барлоу со смехом грозит мне пальцем.

— Подслушала?!

Живо качаю головой.

— Это не так называется.

Он обводит взглядом мои голые слегка загорелые руки и ноги в синих джинсах.

— Что ж, никто не усомнится в том, что я сказал правду.

Немного смущаюсь, не совсем понимая, что он имеет в виду.

— В каком смысле?

— В таком, что фигура у тебя точно как у танцовщицы, — ровным голосом и глядя вперед, произносит Барлоу.

Это что, комплимент? — задумываюсь я. Судя по тону, не похоже. Впрочем, какая разница? У нас отношения сугубо деловые, хоть и дело наше из ряда вон выходящее. Вздыхаю, стараясь не искать в высказывании Барлоу ничего личного и думать лишь о предстоящей «работе».

— Предупреждаю, если меня начнут расспрашивать, в каком театре я выступаю, тем более в каких участвую постановках, я погорю. Врать нелегко, особенно если ты дуб дубом в том, о чем надо сочинять небылицы.

Барлоу крутит в руках сверхсовременные наушники и сидит, откинувшись на спинку кресла. Оно мягкое и очень удобное, как и все остальное вокруг. Первым классом я лечу, по-моему, впервые в жизни.

— Мой тебе совет, лучше ничего не выдумывай, — спокойно говорит Барлоу. — Отвечай уклончиво и таким тоном, который говорит яснее слов: я не в настроении болтать.

— Тебе легко рассуждать! — восклицаю я. — Со стороны всегда кажется, что все просто. Каким таким образом можно ответить уклончиво, если, к примеру, меня конкретно спросят, как называется мюзикл, в котором я сейчас играю.

Барлоу сидит, не меняя положения, и так же умиротворенно смотрит вперед, на персональный монитор, где о чем-то спорят Пол Радд и Фамке Янссен.

— Скажи: у него такое название, что трудно выговорить. Хихикни и отвернись.

Всплескиваю руками.

— Прекрасно. И что обо мне подумают? А в первую очередь о тебе?

Барлоу поводит плечом.

— Вот это меня совершенно не волнует. Лишь бы маман раньше времени не отправилась на тот свет.

От того, насколько безмятежным голосом он произносит эти слова, мне делается смешно. Легонько пихаю его локтем в бок.

— По-моему, ты подходишь к делу не слишком серьезно. А я должна отработать обещанную сумму.

— Кстати! — спохватывается Барлоу. — Я совсем забыл. Если надо, я могу заплатить аванс. И, если ты уже купила, например, платье, скажи, сколько денег за него пришлось выложить.

— От аванса не откажусь, а со всем остальным разберемся потом, — говорю я, ловя себя на том, что говорить уклончиво отнюдь не столь сложно.

Учитывая тот факт, что времени на походы по магазинам у меня было всего ничего, я купила первое попавшееся платье и только дома заметила, что оно чересчур откровенное. Нет, спереди вид очень даже приличный: грудь закрыта почти полностью и длина вполне пристойная — дюйма на три ниже колена. Но сзади вырез во всю спину и две тоненькие перекрещивающиеся тесемки посередине. Под такое платьице не наденешь лифчика, поэтому даже закрытая голая грудь будет… гм… обращать на себя внимание. В общем, я решила, что, если в Лондоне выдастся свободный часок, я съезжу в «Хэрродс» и поищу что-нибудь посдержаннее. Хотя бы для того, чтобы свободнее себя чувствовать и не напугать родню Барлоу. Хотя, с другой стороны, какое мне до них дело?

— Да, и еще! — Легонько похлопываю «работодателя» по плечу. Он протягивает мне чек ровно на половину оговоренной в контракте суммы. Неплохо. — Спасибо, — бормочу я, радуясь, что можно расслабиться и не бояться подвоха. Как бы там ни сложилось в будущем, я отважилась ввязаться в эту аферу уже не зря. — Так вот, — говорю я, убирая чек. — Нам бы нужно хоть чуточку больше узнать друг друга.

Барлоу поводит бровью.

— В каком смысле?

— Ну, рассказать друг другу, например, какие наши любимые блюда или отмечаем ли мы дни рождения, — объясняю я. — Мало ли с чем придется столкнуться. Мне, конечно, все равно, но не очень хочется краснеть и спотыкаться на каждом слове перед незнакомыми людьми.

Барлоу покачивает головой с таким видом, будто я его смертельно утомила.

— Думаю, это ни к чему. Я же сказал: на вопросы лучше вообще не отвечать. — Он смотрит на меня, будто раздумывая, стоит ли говорить то, что крутится у него на языке. — Мы не отметили это в договоре, но еще одна причина, по которой я обратился к тебе, в том, что я тебя почти не знаю. Так для меня лучше: мне совершенно не нужны привязанности и сближения. Покажемся на бабушкином торжестве — чтоб его! — и заживем, как прежде: привет — пока.

Чувствую, как у меня каменеет лицо. По груди расплывается гадкое чувство: тебя не желают знать и отвергают. Второй раз за единственную неделю! Барлоу невозмутимо поднимает наушники, собираясь их надеть, но я не даю ему это сделать — вцепляюсь в руку.

— Послушай-ка, я и не собиралась с тобой сближаться! Если ты думаешь, что я тайно имею на тебя виды, то глубоко заблуждаешься! Ты совершенно не в моем вкусе. С таким, как ты, я в жизни не связывалась бы, а согласилась на это безумие только из жалости!

— Из жалости? — Лицо Барлоу искажается в изумлении и недовольстве.

— Да. Слишком уж несчастным ты выглядел, когда упрашивал меня съездить с тобой.

— Серьезно?

Он кривит губы, и я впервые за все время, что его знаю, хоть и минута самая что ни на есть неподходящая, обращаю на них особое внимание. Черт! Почему Они не отталкивающе тонкие или бескровные? Почему, если посмотришь прямо на них, они наводят на недопустимые мысли? Отворачиваюсь, задумываясь о том, поцелуи со сколькими женщинами познали эти губы, и почему-то неуютно ежусь.

— А мне казалось, что по моей физиономии ничего не заметно, — задумчиво произносит Барлоу. — Говоришь, я совсем не в твоем вкусе? И замечательно, — добавляет он, надевая наушники и устраиваясь поудобнее.

В приступе странного негодования я требовательно дергаю его за рукав. Не поворачивая головы и уже переключившись на картинки кино, он убирает от уха наушник.

— Если мы друг другу настолько неприятны, давай, пока не поздно, откажемся от этой дурацкой затеи! Не умрет твоя маман и не заставит силой жениться ни на старой деве, ни на разведенной! — выпаливаю я так громко, что парень азиатской наружности, сидящий по другую сторону прохода, поворачивает голову и смотрит на нас с удивлением и легким испугом.

Премило улыбаюсь ему, откидываюсь на спинку кресла так, чтобы меня было не видно из-за Барлоу, и добавляю громким шепотом:

— Лично я так не могу: прикидываться влюбленной в того, от кого меня тошнит!

— Зачем же ты согласилась? — спрашивает Барлоу, до сих пор держа наушник на расстоянии от уха, но явно наполовину уже пребывая в событиях фильма. Такое чувство, что его мой гнев ничуть не волнует. — Вчера тебя тошнило меньше?

— Да, представь себе! Вчера ты был полюбезнее — наверное, умышленно старался! Чтобы добиться своего!

Барлоу пожимает плечами.

— Наверное.

Его спокойствие, граничащее с наглостью, приводит меня в бешенство.

— Знаешь что?! — восклицаю я, рывком выпрямляя спину и уже не заботясь ни о ком вокруг. — Я выхожу из игры! Как только прилетим в Лондон, я…

— Не получится, — перебивает меня Барлоу. — Ты подписала контракт, и завтра хочешь не хочешь будешь моей невестой.

Я замираю с приоткрытым ртом, а он возвращает наушник на место и как будто забывает обо мне.

Первая неожиданность поджидает нас в аэропорту. Едва мы появляемся у выхода, где обычно собираются встречающие, над головами толпы поднимается белый плакат с надписью: «Привет Нейлу и его прелестной спутнице!».

— О нет, — бормочет себе под нос Барлоу, становясь мрачнее тучи. — Только бы оказалось, что это приветствие адресуется другому Нейлу.

Меня охватывает недоброе предчувствие. Вероятность того, что на нашем самолете прилетел еще один Нейл с невестой, имени которой не знают его жаждущие свадьбы родственнички, по-моему, почти равна нулю.

— Нейл! — разносится по всему залу старческий, но на удивление звучный женский голос.

— Сыно-о-ок! — подключается к первому второй, более молодой.

Меня прошибает пот. На подобное я не соглашалась и не настраивалась. Так и кажется, что сейчас на меня накинутся со всех сторон и задушат в неистовых объятиях.

— Почему ты не предупредил, что тебя будут встречать? — шепчу я Барлоу.

Не сговариваясь, мы одновременно замедлили шаг и идем осторожно, как будто ступаем босиком и боимся распороть ноги осколками только что разбившейся рядом бутылки.

— Я и сам не знал, что они сюда явятся, — растерянно и так же тихо отвечает Барлоу. — Особенно бабушка. Я думал, сегодня она целый день проторчит в салоне красоты…

Я еще не вижу, какая она, их восьмидесятилетняя любительница выходить замуж, но, представляя себе этакий божий одуванчик в кресле у педикюрши и с модной стрижкой на голове, невольно улыбаюсь.

Мы с Барлоу наконец приостанавливаемся и внезапно становимся жертвами объятий, поцелуев и визга. Я зажмуриваюсь, вся сжимаюсь, качаю головой, открываю глаза и лишь теперь вижу, что меня прижимает к груди старушка с морщинистым искусно накрашенным лицом. Чтобы дотягиваться до моей шеи, ей, несмотря на непомерно высокие, особенно для ее возраста, каблуки, приходится стоять на цыпочках.

— Дорогие наши! Родные! — кудахчет она, сжимая меня так, что я вот-вот задохнусь. — Наконец-то!

Надо бы для приличия тоже ее обнять, но, во-первых, мои руки прижаты к бокам, а во-вторых, я из вредности не желаю себя утруждать. Пусть Барлоу убедится, что, отвергнув мое предложение заранее подготовиться к разного рода неожиданностям, допустил серьезную ошибку.

Наконец-то у меня появляется возможность вздохнуть полной грудью — старушка разжимает руки, отходит на шаг назад и окидывает меня оценивающим взглядом.

— Красавица! Ты только взгляни, какая она красавица!

Натянуто улыбаюсь. Мать Нейла отпускает сына из объятий и тоже отступает, чтобы полюбоваться мной. Меня охватывает такое чувство, будто я вместо манекена стою в ярко освещенной витрине на обозрение всех, кому не лень повернуть голову.

— Ах какое чудо! — складывая руки перед грудью и изо всех сил прижимая их одна к другой, восторгается младшая миссис Барлоу.

Они мне, честное слово, льстят. Или настолько опьянены счастьем, что увидели бы красавицу и в уродине. Меня бросил любимый, мое положение на работе весьма неопределенно, вчера я поздно легла и битый час проворочалась с боку на бок, раздумывая, не опасно ли лететь с Барлоу, а сегодня жутко зла на него и восемь часов провела без сна в полете. Разве будешь тут хорошо выглядеть?

— Я Мирабель! — сообщает старушка. — Бабушка Нейла. А это его мама и моя невестка Стефани.

Будь я настоящей подругой Нейла, стала бы, следуя традиции, уверять обеих, что мне чрезвычайно приятно познакомиться со столь близкими ему родственницами. Я же лишь сдержанно улыбаюсь и киваю. Опять назло ему.

Мирабель с удивительной для старушки прытью подскакивает к нам, становится посередине, хватает нас за руки и тянет к выходу.

— Скорее идемте отсюда! Тут слишком людно и шумно, а нам надо столько всего обсудить!

Обсудить? — испуганно думаю я, позволяя вести себя бог знает куда.

Барлоу мрачно молчит, избегая встречаться со мной взглядом. Стефани идет с ним рядом и все поглядывает то на него, то на меня.

Выходим на улицу. Мирабель целенаправленно ведет нас к широкой в американском духе черной машине и с видом хозяйки распахивает заднюю дверцу.

— Садимся все вчетвером сзади! — объявляет она, кивая на сиденье.

Барлоу хмурится.

— Чья эта машина?

— Моя. — Мирабель озорно смеется. — Точнее, почти моя, то есть Хэнка. А у нас теперь все общее. — Она кивком велит забраться внутрь невестке, и та подчиняется. — Теперь садись ты, Нейл, потом девочка и я.

— Подожди… — Барлоу явно сбит с толку и недоволен. — Кто такой Хэнк?

— Мой жених, — отвечает Мирабель, и на какое-то мгновение я вижу в ней не старушку, а кокетливую девицу на выданье.

— Он что… — начинает Барлоу.

Мирабель счастливо смеется.

— Да, он ужасно богат. И без ума от меня. Так-то вот.

Изумленно качая головой, Нейл садится в машину. Если уж его удивлению нет предела, то моему и подавно. Такое чувство, что я по ошибке вышла на сцену вместо артиста в самый разгар спектакля и должна, пусть неумело и плохо, подыгрывать остальным.

Мирабель, усаживаясь рядом со мной, берет меня за руку. У нее на удивление мягкая и теплая ладонь. Впрочем, она необыкновенна во всем. Ну и семейка! На мгновение представляю, что я по-настоящему собираюсь стать миссис Барлоу номер три, и мне делается не по себе, но вместе с тем любопытно, даже волнительно. Может, я, не отдавая себе в том отчет, все-таки слегка увлеклась чудаком Барлоу? Перед глазами проносится вереница его женщин, вспоминается, как он в спортивной одежде каждый божий день ездит в спортклуб, а в ушах звучат его слова: мне совершенно не нужны привязанности и сближения. Я усмехаюсь про себя, гордо приподнимаю подбородок и смотрю вперед, на тонированное лобовое стекло. Скорей бы прошел завтрашний день, после чего можно будет целую неделю посвятить только себе!

Водитель, ни о чем не спрашивая, заводит двигатель.

— Эй! — встревоженно восклицает Нейл, когда мы трогаемся с места. — Куда вы нас везете?

— Пока секрет, — таинственно отвечает Мирабель.

Нейл поднимает руки.

— Послушайте, приятно, что вы нас так радушно встретили, но нам бы хотелось принять с дороги душ, отдохнуть, перекусить…

— Мы прекрасно это понимаем, дорогой, — говорит Стефани, утешительно похлопывая его по колену.

— Нам нужно как можно скорее снять номера… гм… номер в гостинице, — более настойчиво произносит Барлоу.

— В гостинице?! — вскрикивает Мирабель. — Только через мой труп!

Я в ужасе. Что они задумали? Сижу, пытаясь не выглядеть злой, чтобы не казаться мегерой, а самой страшно представить, что меня ждет в ближайшем будущем. Нейл нервно усмехается, а Стефани снова ласково треплет его по колену.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает он, поворачиваясь к бабушке.

— Всего лишь то, что мы не позволим вам мучиться в каком-то там отеле. В них отвратительно кормят и так и норовят надуть, — объясняет Мирабель. — А у вас самая светлая в жизни пора, — сладким голосом добавляет она. — Недопустимо, чтобы вашим чудесным отношениям вредили нерадивые посыльные и прощелыги консьержи. Им бы только заграбастать побольше денег, все остальное их не волнует!

Чудесные отношения! — ухмыляюсь про себя я. Кто им сказал, что у нас все чудесно? Меня они видят впервые в жизни и при всем желании еще не поняли, что я за фрукт.

Нейл смеется, явно маскируя крайнее раздражение.

— Послушайте, все это очень мило, но…

— Давайте без «но», — мягким, но в то же время категоричным тоном произносит Мирабель, перебивая его. — Вы приехали ко мне, так, позвольте же, я и буду править бал.

— Бал, если не ошибаюсь, завтра, — со скрытой злостью напоминает Нейл. — А сегодня…

— Ты ошибаешься, мой дружок, — счастливо смеясь, говорит Стефани. — Знаменитый бал Мирабель Барлоу, без пяти минут миссис Хадсон, начался несколько дней назад и неизвестно когда закончится.

Я в легкой панике. Кажется, что, усевшись в эту чертову машину, я попала к дамам Барлоу в пожизненный плен. А на их обожаемого Нейла хочется наброситься с кулаками. Как представлю, что игра затянется на неопределенный срок, меня бросает в дрожь.

Нейл сухо смеется.

— Послушайте, у нас свои планы. Мы ведь не договаривались…

Мирабель поднимает вверх руку.

— Мы еще вообще ни о чем не договаривались. Договоримся, когда сядем за стол. А пока… — Она со сладкой улыбкой поворачивается всем корпусом ко мне. — Скажи же нам, детка, как тебя зовут. Этот негодник все скрытничает. Ни разу не назвал тебя по имени.

Слава богу! — думаю я. Если бы он выдумал какое-нибудь имя и не сказал мне какое, мы оказались бы сейчас в нелепейшем положении. На мгновение задумываюсь, не следует ли назваться как-нибудь иначе, но решаю, что тем самым лишь осложню себе участь, и уверенно произношу:

— Сиара.

— Сиара! — в голос повторяют за мной Мирабель и Стефани, будто «аминь» после коллективного обращения к Господу Богу.

Нейл сидит с бесстрастным видом. Наши плечи соприкасаются. Его рука настолько крепкая, что кажется, будто она из камня.

— Одно из моих самых любимых имен, — мечтательно протягивает Стефани. — Родись у меня не мальчик, а девочка, непременно назвала бы ее Сиарой.

— По-моему, ты всю жизнь твердила, что назвала бы дочь Лорен или Зоуи, — ворчливо напоминает Нейл.

Стефани смеется.

— Я была не уверена, что предпочла бы — Лорен, Зоуи или Сиара. А сейчас чувствую, что мой выбор определенно пал бы на Сиару.

— В жизни все закономерно, — таинственно произносит Мирабель. — Ты мечтала о дочери Сиаре, и Бог дарит ее тебе.

Проклятье! Надо бы хихикнуть или хотя бы покривляться — словом, как-нибудь выразить, что их глупости ласкают мне слух. Я же сижу, будто кол проглотила, и раздумываю о том, что взялась за работу, которая мне не по плечу. Это со стороны просто рассудить: приехала, похихикала, покрасовалась и забирай легкие денежки. А когда сознаешь, что должна в прямом смысле выполнять актерскую работу, да еще совершенно без подготовки, понимаешь, что лучше бы обошлась без лишних денег.

Мирабель с шумом набирает в грудь воздуха, но Нейл, видимо смекая, что зря ко мне не прислушался, спешит спасти положение и опережает ее:

— Послушайте, не приставайте к Сиаре с расспросами. Она устала и мечтает отдохнуть.

Мирабель и Стефани, как по команде, закрывают рты ладонями. Я ненатурально улыбаюсь. Выглядеть букой, даже перед людьми, которые ничего не значат в твоей жизни и скоро навек исчезнут из нее, весьма неприятно. Нейл, сдвигая брови, смотрит на бабушку, потом на мать.

— Кстати, а откуда вы узнали, каким мы прилетим рейсом? Я ведь никому ничего не говорил.

— Мы знали, что вы прилетите сегодня, — начинает Стефани.

— И догадались, что не поздно вечером, — подхватывает Мирабель.

— Поэтому решили приехать в аэропорт где-нибудь в полдень и подежурить там. — Голос Стефани звучит так, будто она рассказывает про нечто само собой разумеющееся.

Надо заметить, для свекрови и невестки у них поразительное понимание и лад. Они умудряются говорить почти одновременно и при этом не перебивать друг друга и не заглушать.

Нейл дергает головой и усмехается.

— Вы что же, торчали в аэропорту с двенадцати дня?

— Мы приехали немного раньше, — говорит Мирабель. Замечаю боковым зрением, сколь юношеским блеском горят ее обрамленные сетью морщинок глаза, и становится не страшно стареть.

— И встречали каждый рейс с этим вашим плакатом? — с насмешливыми нотками, из-за чего мне становится немного жаль Мирабель и Стефани, спрашивает Нейл.

— Плакат мы подняли, только когда увидели вас, — похлопывая по большой сумке, в которую она убрала свернутый в трубку постер, говорит Стефани.

Нейл прыскает.

— Вам что, больше нечем заняться?

Будь я на месте этих чудачек, наверное, обиделась бы. Они же дружно смеются.

— Занятий у нас перед завтрашним днем море, — говорит Мирабель. — На главное и самое-самое приятное — как подобает, встретить вас.

5

Что значит, по их мнению, «как подобает»? — гадаю я весь остаток пути. Лица Стефани и Мирабель светятся улыбками, и, хоть обеим явно не терпится пристать ко мне с разговорами, они держат свое любопытство в узде и лишь многозначительно переглядываются да ласково треплют нас то по плечу, то по колену. Нейл еще раз заводит разговор об отеле, говорит, что так будет удобнее всем, старается быть непреклонным и твердым, но его мать и бабушка столь шумно и эмоционально пускаются объяснять, почему об этом не может идти речь, что даже я готова согласиться с ними, лишь бы они успокоились.

Машина останавливается перед трехэтажным домом, который опоясывают фигурно подстриженные кусты. Мирабель с легкостью двадцатилетней девушки выпархивает наружу и оставляет дверцу широко раскрытой. Выхожу следом, раздумывая, откуда в ней столько задора и сил. Может, это оттого, что она рано ложится спать? Или, допустим, не ест мяса? Или просто потому, что слишком горячо любит жизнь?

Холл в доме слепит белизной. Лилейный, точно заснеженное поле, мраморный пол, подпирающие потолок колонны, диванчики с поблескивающими резными ножками. Обстановка отдавала бы больницей, но благодаря мягкому светло-лимонному ковру, обилию излучающих желтый свет ламп и лесным пейзажам на стенах, согревает домашним уютом. Да уж, по-видимому, жених Мирабель в самом деле весьма и весьма богат.

Она останавливается у подножия лестницы и с загадочным видом поворачивается к нам.

— Я распорядилась, чтобы для вас приготовили самую большую в доме спальню.

Мне делается дурно.

— Одну? — само собой слетает с моих губ.

Мирабель благодушно смеется.

— Это в мое время было принято притворяться, что до свадьбы мы знать не знаем ни о поцелуях, ни о чем прочем. Слава богу, подобные предрассудки остались в прошлом. — Не замечая ужаса на моем лице, она поворачивается и идет вверх по лестнице. — Я провожу вас. Передохните, переоденьтесь, и к шести мы ждем вас в гостиной. Она внизу, первая дверь справа.

Нейл стоит, заложив за спину руки и глядя на меня виноватым взглядом. Я беспомощно оборачиваюсь. Стефани, опершись рукой на спинку дивана, одобрительно кивает и подмигивает мне. Вот так история! Еще секунду-другую стою на месте, потом делаю несмелый шаг вслед за Мирабель. Нейл идет со мной бок о бок.

Когда мы остаемся одни в огромной спальне с видом на милую лужайку, я резко поворачиваюсь к нему и выпаливаю:

— Доигрались!

Он вытягивает вперед руки.

— Пожалуйста, успокойся.

— Успокойся?! Меня вынуждают спать в одной комнате с совершенно мне незнакомым, мало того — неприятным, типом, а я должна сохранять спокойствие?

Нейл моргает — не то от моего крика, не то оттого, что я называю его неприятным типом.

— Я сам не думал, что так выйдет…

— Очень скверно, что ты ни о чем не пожелал думать! — кипячусь я, не заботясь о том, что выгляжу в эти минуты наверняка довольно неприглядно. — Получается, ты один во всем виноват! — Снимаю с плеча сумки и театральным жестом кидаю их перед собой на пол.

— В чем я виноват?! — восклицает Нейл. — В том, что мои мамаша и бабуля на старости лет сошли с ума?

— Ты знаешь, какие они, мог поднапрячь воображение и представить, что твои родственницы в состоянии выкинуть! Тогда можно было бы что-нибудь предпринять, как-нибудь избежать этого цирка!

Он быстро качает головой и жестом просит меня выслушать его.

— Я ушел из родительского дома восемнадцатилетним мальчишкой, когда поступил в колледж. И после этого нечасто общался с матерью, тем более с бабушкой, поэтому, во-первых, подзабыл, что они за люди, а во-вторых, не знаю, как их изменила жизнь. Говорят, женщины после пятидесяти, бывает, меняются до неузнаваемости.

Складываю руки на груди, подхожу к необъятных размеров кровати и присаживаюсь на край.

— С мужчинами, насколько я знаю, дело обстоит куда хуже. После пятидесяти они все как один превращаются в зануд и ворчунов, но при этом втемяшивают себе в седые или лысые головы, что к ним явилась вторая молодость и что настала пора побегать за молоденькими девочками! Причем многим даже невдомек, что они смотрятся смешно и нелепо!

Нейл внимательно выслушивает меня, немного наклонив голову набок, смеется, тоже садится на кровать — на весьма приличном расстоянии от меня — и произносит примирительным голосом:

— Ладно, согласен. Под старость уморительны и те и другие.

Переглядываемся и снова смеемся. Я мысленно ругаю себя: нельзя показывать ему, что мною можно крутить как хочешь.

— Представь, какими будем мы, — произносит он. — Я буду бесконечно ворчать, а ты станешь рисовать глупые плакаты.

— Не стану, — со вздохом отвечаю я.

— Дай бог.

Какое-то время молчим. Я с интересом осматриваюсь вокруг. Будь мы настоящей влюбленной парочкой, не теряли бы времени даром и уже испробовали бы эту королевскую кровать. Краснею, опускаю глаза, потом неожиданно вскакиваю и возвращаюсь к сумкам.

— Вот что, я, пожалуй, уйду.

— Куда? — с тревогой спрашивает Нейл.

Пожимаю плечами.

— Может, поеду в гостиницу. Или вообще улечу домой.

— А как же завтрашний праздник, наш уговор?

— Контракт аннулируется, — объявляю я. — Потому что ты с самого начала его нарушаешь. — Вешаю сумки на плечо, но он подходит и берется за ручки, удерживая меня.

— Подожди, давай разберемся. Ничего я не нарушаю.

— Мы договорились, что завтра я побуду с тобой рядом, только и всего! — горячо спорю я. — А поселить ты пообещал меня в отдельном гостиничном номере!

— Я же при тебе пытался изо всех сил упросить этих ненормальных, чтобы они отпустили нас, — молящим голосом произносит Нейл. — Ты сама убедилась, что с ними невозможно спорить!

— Убедилась, — соглашаюсь я. — Но не должна из-за этого страдать.

Поворачиваюсь к двери, но он крепче удерживает меня.

— Подожди, давай будем считать, что я нарушил договор из-за форс-мажорных обстоятельств.

— Форс-мажорные обстоятельства — это пожар, землетрясение или извержение вулкана, — чеканю я.

— Старческий маразм не менее страшен, чем извержение, — с серьезным видом и проникновенно глядя мне в глаза, произносит он.

Не удерживаюсь и смеюсь.

— Хорошо, допустим, мы договоримся, что возникли обстоятельства непреодолимой силы, даже внесем в контракт поправки и дополнения, но что нам делать с этой комнатой? Мы не можем жить в ней вдвоем! — Наши взгляды встречаются, и, замечая, как слегка темнеют глаза Нейла, я смущенно потупляюсь, потом резко, чтобы завуалировать идиотскую неловкость, поворачиваю голову к окну и произношу звонче, чем хотела бы: — Если бы здесь был балкон, один из нас мог бы переночевать там. Но балкона нет. Не в ванной же тебе или мне спать!

Нейл вскидывает указательный палец.

— Дельная мысль! Если тебя устроит, я спокойно смогу расположиться в ванной. Наверняка она в такой спаленке не маленькая. — Он проходит в ванную и издает оттуда торжествующий возглас. — Здесь спокойно уместятся и трое таких, как я! А таких, как ты, — пятеро!

— Может, вместе уляжемся там? — смеясь спрашиваю я. — Валетом. Только чур головой к унитазу будешь спать ты.

Нейл тоже смеется.

— Договорились. Представляешь, как удивится бабуля, если ночью укутается в черный плащ, напялит черную маску и тайно явится сюда, чтобы проверить, должным ли образом складывается личная жизнь единственного внучка.

От смеха и усталости у меня слабеют руки. Вновь опускаю сумки на пол и иду в ванную. Она выложена сине-зеленой плиткой и изобилует полочками и шкафчиками такого же цвета. Тут и там поблескивают зеркала.

— Нет, я здесь спать не буду, — говорю я. — Такое чувство, что вокруг тебя океан. Проснешься посреди ночи и подумаешь, что тонешь.

Нейл вздыхает.

— Жаль. Значит, мне придется тонуть в одиночестве.

Задумываюсь, прикусывая губу. Возвращаюсь в спальню и окидываю ее внимательным взглядом.

— Вообще-то я не против, если ты ляжешь здесь, на полу, в противоположном конце комнаты. — Смотрю на кровать. — Возьмешь пару подушек и матрас, накроешься покрывалом.

Нейл выскакивает из ванной, улыбаясь так, будто я в самом деле его подружка и после долгих раздумий наконец объявила, что согласна стать его женой.

— Ты серьезно?

Придаю себе строгости.

— Серьезно. Только, имей в виду, я делаю это исключительно потому, что не хочу обижать твоих мать и бабушку.

— Делаешь — что? — Лицо Нейла принимает дурашливое выражение, и у меня что-то сжимается в самой глубине сердца, отчего на миг захватывает дух. В голове слабо звучит сигнал тревоги: нет, только не это! — Позволяешь мне спать не в ванной, а в комнате? — спрашивает он. — Исключительно ради моих маман и бабули? — Он наклоняет вперед голову.

Сурово хмурю брови, хоть самой и смешно.

— Ради них я остаюсь! А позволяю тебе здесь спать лишь только потому, что… — Почему, черт возьми?! — спрашиваю сама у себя. — Потому что… у меня доброе сердце. Я не могу заставить живого человека так мучиться, кем бы он ни был!

Лицо Нейла делается еще более хитрым. Он наморщивает губы, явно намереваясь отпустить какую-то шуточку, но я опережаю его.

— Лично с тобой это никак не связано, так и знай! Я не желаю сближаться ни на йоту.

Он кивает, слегка наклоняя голову набок.

— Разумеется! Я ведь пренеприятный тип, и тебя от меня тошнит.

— Именно! — произношу я так звонко, что сама начинаю сомневаться в собственных словах. Эх! Когда же закончится вереница чертовых неожиданностей и злоключений?

Чтобы не обнаруживать смущение, принимаюсь, изображая крайнюю сосредоточенность, доставать из сумки пакеты с платьем, сменой белья и одежды, сумочки с феном, туалетными принадлежностями и косметичку.

Нейл какое-то время наблюдает за мной, сложив руки на груди, потом негромко и серьезным тоном произносит:

— Спасибо.

Поднимаю на него глаза. Он уже не склонен шутить и стоит задумчивый, даже, как мне кажется, немного печальный.

— Я заплачу тебе и за сегодняшний день столько же, сколько за праздник.

Меня разбирает любопытство. Кладу косметичку на туалетный столик, подбочениваюсь, смотрю на него с прищуром и спрашиваю:

— А зачем тебе это все? Ей-богу, не пойму! Выбрасываешь на ветер столько денег, вынужден упрашивать меня, мучиться с договором.

Лицо Нейла напрягается. Он молчит и смотрит на меня так, будто о чем-то предупреждает, даже с легкой угрозой. Я чувствую себя хозяйкой положения, поэтому ничего не боюсь. Признаться, меня вновь одолевает нездоровое желание позлить его.

— Нет, в самом деле все это слишком странно! Говоришь, тебе тридцать четыре года?

Он не отвечает.

— По-моему, самое время взяться за ум. Даже самым ветреным рано или поздно необходимо из сотен партнерш выбрать единственную. Так всем было бы лучше: твоим родителям, женщинам, которые не лелеяли бы напрасные надежды, и тебе самому. К тому же, насколько я могу судить по тому, что увидела в твоей квартире, ты не такой, как многие другие, — не страдаешь холостяцкой неряшливостью и умеешь жить в чистоте. Поверь, за одно это качество десятки женщин будут молиться на тебя.

У Нейла на скулах ходят желваки, и это меня лишь сильнее раззадоривает.

— Не представляешь себе, какой адский и неблагодарный труд приучать великовозрастного детину не разбрасывать по всей квартире грязные носки, ополаскивать раковину после бритья, протирать забрызганное зеркало, не оставлять банки и бутылки прямо там, где пил пиво. В конце концов, не ставить кроссовки на журнальный столик!

Говорю с чувством, потому что живо вспоминаю, как прививала любовь к порядку Маркусу. Что-что, а разбросанное по полу грязное белье и скомканные влажные полотенца я не могла ему простить. Вздыхаю. В тот день, когда он ушел, я чувствовала себя так, что ради его возвращения согласилась бы жить и в свинарнике. А теперь? — задаюсь я вопросом. Сердце подозрительно молчит. Готова ли я принять Маркуса вновь, если вдруг ему взбредет в голову все вернуть? Чутче прислушиваюсь к себе, но ответа нет. Может, я потихоньку исцеляюсь от любви, Которую считала единственной и неповторимой? Медленно поворачиваю голову, вижу мрачного Нейла и вспоминаю, где я и о чем толкую.

— В общем, если бы ты приложил хоть самую малость усилий и поусмирил свою жажду бесконечных любовных приключений, наверняка сумел бы стать кому-нибудь вполне сносным мужем, даже отцом столь долгожданного в вашем семействе потомства.

Нейл шлепает ладонью по стене, и я вздрагиваю от неожиданности.

— А тебе не кажется, что мои любовные приключения не твоего ума дело? — резко спрашивает он.

Не успеваю и глазом моргнуть, как он расстегивает и снимает рубашку. Моему взору открывается торс, какие доныне я видела лишь на телеэкране или на картинках. Тотчас забывая и о Маркусе и о женщинах Нейла, едва не открываю рот от восторга и благоговения.

— Предлагаю до шести притворяться, будто мы друг друга не видим, — говорит он.

Легко сказать!

— И заниматься каждый своим делом, — добавляет он, расстегивая ремень на джинсах.

К моим щекам приливает краска. Ну нет, это выше моих сил. Наклоняюсь за сменой белья, чтобы скорее удалиться в ванную, а Нейл стягивает джинсы, снимает туфли, ложится ногами на кровать, одной рукой упирается в пол, вторую закладывает за спину и принимается отжиматься с такой легкостью и увлечением, будто это не доставляет ему ни малейшего труда, а, подобно сигарете, лишь помогает успокоиться.

За ужином происходит то, чего я так опасалась.

Мирабель, еще не притрагиваясь к еде, поворачивается ко мне и с живым интересом спрашивает:

— Что это за театр или студия, в которой ты выступаешь, дорогая? Или, может…

Весь стол — Стефани, Гарри, ее муж и отец Нейла, Хэнк и сам Нейл — поворачивают головы и смотрят на меня.

Усмехаюсь про себя и едва удерживаюсь, чтобы не метнуть в Нейла испепеляющий взгляд. Скольких неприятностей можно было бы избежать, если бы мистер Силач соизволил поднапрячь мозги и проиграть возможные ситуации заранее!

Одариваю всех по очереди ослепительной улыбкой.

— Думаете, я танцую в барах для пьяных и жаждущих вкусненького мужчин?

Гарри закашливается. Хэнк неизвестно для чего похлопывает Мирабель по руке, смущенно хихикает и опускает глаза. Нейл принимается есть, делая вид, что не слышит, о чем болтают женщины. Лишь Стефани и Мирабель смотрят на меня в ожидании.

Смеюсь.

— Нет, в барах я не танцую. — Смотрю на Нейла. Он про меня будто до сих пор не помнит. Преподам-ка я ему урок! — приходит мне на ум мысль. Я в любом случае ничего не потеряю. — Но на сцене приходится выступать полуобнаженной. У нас… не обычный театр, а с… эротическим уклоном.

У Гарри вытягивается лицо. Он вопросительно смотрит на сына, но того происходящее вокруг будто по-прежнему не волнует. Мирабель, загадочно улыбаясь, на мгновение задумывается, потом хитро мне подмигивает и с одобрением кивает.

— Очень-очень любопытно. Что у вас за представления?

— Разумеется, мюзиклы, — не задумываясь отвечаю я. От стола головокружительно пахнет, а я изрядно проголодалась и решаю последовать примеру Нейла и приступить к еде. Накладываю тушеной брокколи с мясом и начинаю уплетать ее за обе щеки. — Мм! Вкусно, пальчики оближешь!

— Мы рады, что тебе нравится, — довольно произносит Мирабель. — В каком же мюзикле ты играешь сейчас?

Мне в голову не приходит ничего более подходящего, и я ляпаю:

— В «Кабаре».

Впрочем, если назвала бы что угодно другое, было бы еще хуже — я не любительница мюзиклов и почти ничего о них не знаю.

— Это по картине, поставленной Фоссом? — спрашивает Хэнк.

Жуя, киваю.

— Ага.

— Там еще играла Лайза Миннелли, — задумчиво потирая подбородок, произносит Гарри.

— Вот-вот! — подтверждаю я, хоть и этот фильм, несмотря на его бешеную популярность в семидесятые, ни разу не видела, а про «Кабаре» знаю лишь благодаря актерству Сюзанны. — Я ее и играю. Салли Боулз.

— Хм… — произносит Хэнк, оценивающе глядя на меня.

На Лайзу Миннелли я, разумеется, не тяну и никогда не справилась бы с подобной ролью, но теперь я играю невесту Нейла, а для нее не страшно казаться немного с приветом. Спокойно ем.

Семейство Барлоу какое-то время молчит.

— Говоришь, ваш театр с… уклоном? — осторожно интересуется Стефани.

— Да, с эротическим, — находя в своем нынешнем положении странное удовольствие, говорю я. Когда еще и при каких обстоятельствах доведется так подурачиться? Мыслимо ли сидеть в окружении куда более взрослых людей и смело вешать им лапшу на уши? Поверьте на слово, это даже забавно. Еще приятнее сознавать, что за весь этот бред ты получишь кругленькую сумму. — У нас полуголые не только девушки из кабаре, но и этот самый… гм… английский студент, а также и все остальные.

Брови Хэнка медленно ползут вверх. Гарри в полном изумлении пожимает плечами и беззвучно шевелит губами. Стефани смотрит на меня с легкой настороженностью, но не без былого восторга. А Мирабель потирает руки.

— Одним словом, ваш мюзикл — «Кабаре» на новый лад?

Указываю на нее пальцем.

— Совершенно верно.

— Вот бы посмотреть! — протяжно произносит она.

— В чем проблема? — спрашиваю я, улыбаясь по-актерски широкой улыбкой. — Садитесь в самолет, прилетайте в Нью-Йорк — и милости просим!

Мирабель с готовностью сжимает руку в кулак и ударяет ею по столу так, что звякает тарелка.

— Точно! Это будет моим первым развлечением в восьмидесятилетнем возрасте! Имею я право полюбоваться на красавцев и красавиц танцовщиков и танцовщиц?

Хэнк издает неопределенный звук — не то кряхтенье, не то усмешку — и снова похлопывает невесту по руке.

— Время покажет.

— Я привыкла строить планы заранее, — по-девичьи капризно заявляет Мирабель. — Надо прикинуть, когда лучше устроить такую поездку, и делать все возможное, чтобы мечта осуществилась.

— Хорошо-хорошо, — утешительно произносит Хэнк. — Мы сегодня же и прикинем.

— Кстати, о планах! — восклицает Мирабель. — Ребята, нам необходимо теперь же определиться, надолго ли вы приехали, чтобы составить окончательную программу.

Нейл будто пробуждается от спячки.

— Что значит «надолго ли»? — не трудясь скрыть ужас, спрашивает он.

— На полмесяца или на месяц? — со сладкой улыбочкой поясняет Мирабель.

— Да вы что, с ума сошли?! — восклицает Нейл. — Мы приехали всего на один день, улетим завтра же, самое позднее — в понедельник рано утром.

Мирабель поднимает над головой руки и складывает их крестом.

— Это исключено.

Нейл чуть не захлебывается содовой.

— Ты шутишь, бабуля?

Лицо Мирабель становится торжественно серьезным, как у королевы Елизаветы.

— Шутить подобными вещами не в моих правилах, дорогой внучек.

Нейл нервно смеется, снова хватается за стакан с содовой, подносит его ко рту, но не делает ни глотка и с шумом ставит бокал на место.

— Я ужасно рад всех вас видеть и с удовольствием пробыл бы с вами хоть…

— Вспомни, когда ты в последний раз приезжал погостить к бабушке, — обвинительным тоном просит Мирабель.

— Гм… — Нейл задумывается. — По-моему… — Он умолкает.

Мирабель и Стефани перемигиваются.

— Стыдно говорить, верно? — спрашивает виновница завтрашнего торжества.

Нейл, растопырив пальцы, вытягивает вперед руки, будто видит, что на него падает стена, и хочет ее удержать.

— Послушайте…

— В последний раз ты приезжал ко мне, когда я праздновала пятидесятипятилетие, — с укором произносит Мирабель. — Студентом колледжа!

— Бабуля, у меня дела, работа! — несчастным тоном продолжает сопротивляться внук.

— Любые дела можно отложить, особенно когда на то есть серьезные причины, — подключается к разговору Гарри.

— И я так считаю! — подхватывает общую песню Стефани.

— Мама, милая, я начальник отдела продаж в довольно крупной компании! — В голосе Нейла слышны нотки отчаяния. — Ты и вообразить не можешь, насколько это хлопотно и ответственно!

— Любая работа хлопотная, — рассудительно произносит Хэнк.

— К тому же Стефани говорила, что ты три года не был в отпуске, — напоминает Мирабель. — Наверняка начальство, обратись ты к нему с просьбой дать тебе выходных, без проблем ответит согласием.

Нейл так быстро крутит головой, что, кажется, у него вот-вот хрустнет и сломается шея.

— Сейчас у нас слишком напряженный график.

— У Хэнка в Нью-Йорке масса связей, — говорит Мирабель. — Наверняка найдется и кто-нибудь такой, кто на короткой ноге с твоими директорами. Можно устроить все так, что тебе не только дадут отпуск, но и не сегодня завтра повысят, — стоит на своем она.

Хэнк, немного важничая, медленно кивает.

— Думаю, ты права, дорогая моя.

Нейл в ответ лишь цокает языком и всплескивает руками.

— Побудьте с нами хотя бы недельку, — молит Стефани, и, мне кажется, в ее глазах блестят слезы. — А то не знаю, что со мной станет… — Теперь ее голос определенно звучит плаксиво.

— Мама, прошу тебя, только не начинай запугивать меня своими болезнями и смертью! — выпаливает Нейл.

Гарри с трогательной заботой обнимает жену и привлекает к себе. Она на мгновение доверчиво кладет голову ему на плечо и распрямляет спину.

— Сын, ты не прав, — строго говорит Гарри.

Нейл тяжело вздыхает и совсем падает духом, но тут вдруг смотрит на меня и оживляется.

— Да, а потом Сиара… — Он с облегчением смеется. — У нее ведь тоже работа. «Кабаре» и вся эта их эротика без нее, знаете ли, как без рук!

Оказывается, он все-таки помнит, что я здесь, даже слышал, какой вздор я несла.

— Но ведь сегодня она здесь, — замечает Стефани. — А еще позавчера ты заверял меня, что ей ни за что не вырваться. Получается, ее кто-то заменил. Так ведь, дорогая? — Она смотрит на меня с неподдельным материнским теплом, и мое сердце снова сжимается от жалости.

Возникает чувство, что во всей этой истории — в неистовом желании матери и бабушки видеть сына и внука чьим-то мужем, в упрямом нежелании самого Нейла осуществить их мечту — есть какая-то тайна.

— Конечно. У меня есть… дублерша, — с улыбкой киваю я.

— Вот видишь! — одновременно восклицают Стефани и Мирабель.

— Эта же дублерша могла бы выступать за тебя еще неделю, — делает вывод Стефани.

Не успеваю я даже задуматься, выдержу ли столь серьезное испытание, Мирабель пускается мечтательно-восторженным голосом рассказывать, чем они решили нас порадовать:

— Если вы останетесь, мы на три денька съездим в имение Хэнка в Суссексе, потом, ближе к выходным, прокатимся по всему Лондону на экскурсионном автобусе с открытым верхом. Вам ведь наверняка будет интересно поближе познакомиться с городом?

Украдкой смотрю на Нейла. Он сидит ни жив ни мертв. Мне делается смешно, и я опускаю глаза.

— А в следующую субботу устроим праздник в кругу семьи здесь, в саду, — договаривает Мирабель. — Все остальное придется отложить до лучших времен, — добавляет она печальным голосом.

Задумываюсь. У меня два пути: либо наотрез отказаться, тем самым причинить страдание этим женщинам, безумно любящим своего Нейла, и неделю куковать в Лондоне наедине с собой и воспоминаниями о нашей с Маркусом жизни. Или по полной насладиться знакомством с этим чудаковатым семейством и побывать в Суссексе. А заодно и насолить Нейлу.

— Ну так что? — спрашивает меня Стефани, и я вижу по тому, как подрагивают ее веки и сжимаются губы, что она непритворно боится услышать «нет». — Задержитесь хотя бы на недельку?

Нейл под столом больно наступает мне на ногу. Умудряюсь не вскрикнуть и даже не скривиться, премило улыбаюсь и отвечаю:

— Конечно, с удовольствием.

6

— Ты хоть понимаешь, во что мы ввязываемся? — кричит на меня Нейл, стоя посреди нашей громадной спальни. — Неужели ты слепая и не видишь, что у моих мамаши и бабушки едет крыша? Неужто не догадываешься, что у них на уме одно: скорее поженить нас? Для этого они и устраивают идиотские поездки, для этого и запихнули нас в эту комнату!

— Уймись, — поражаясь своему спокойствию, говорю я. — Как только у тебя хватает наглости?

— Наглости?! — негодует Нейл. — По-моему, я почти добился своего. Если бы ты мне помогла, они отвязались бы от нас!

Я тоже выхожу из себя. Упираю руки в боки и с вызовом вскидываю голову.

— По-твоему, это так просто, да?! Спорить с четырьмя людьми, которые гораздо старше и всячески пытаются тебя порадовать?! Лучше бы сказал спасибо, что я не плюнула на всю эту затею и не рассказала сегодня же, что знать тебя не знаю и что играю эту роль за деньги! — Ухмыляюсь, скрещивая руки на груди. — Поженить! Что-что, а это не ухитрится сделать никто! Выйти замуж за кого попало меня не уломаешь даже за пять миллионов.

— За кого попало?! — вспыхивает Нейл. — Раз я до того тебе отвратителен, как же ты планируешь терпеть меня рядом целую неделю?!

— Постараюсь смотреть больше по сторонам, не на тебя. И представлять себе, что рядом со мной мой настоящий жених.

— Тот задохлик?! — запальчиво спрашивает Нейл, втягивая щеки. У Маркуса продолговатое узкое лицо, и сам он довольно худой, что когда-то казалось мне отнюдь не недостатком, а пикантной особенностью. — Которого ты неизвестно почему послала куда подальше?!

Меня начинает трясти от злости.

— Радуйся: это он меня послал! — Когда последнее слово слетает с моих губ, я уже сожалею, что выложила ему всю правду. — То есть… я имею в виду… — Хочу исправить положение, но душу вновь наводняет тоска, которая со вчерашнего вечера почти не беспокоила меня. С тяжелым вздохом хватаюсь за сумку, но в ней лишь распечатка с текстом Браунинга и больше ничего, на что можно было бы переключить внимание. Опять чувствую себя жалкой и потерянной, а оттого, что за спиной стоит этот враждебно настроенный и почти незнакомый, но удивительно чем-то притягательный парень, тяжело вдвойне.

— Прости, я же не знал, — неожиданно ласковым и тихим голосом произносит Нейл. — Черт знает что такое, — бормочет он себе под нос с усмешкой.

В удивлении поворачиваю голову. Что это значит?

— Нелепость! Чушь! — распаляется он.

Не знаю, что и думать. Может, он неправильно меня понял?

— Такой неприглядный и тощий отказывается от такой красавицы! — возмущается Нейл. — У него точно непорядок с головой.

У меня теплеет внутри. И собственное незавидное положение вдруг кажется мне не таким уж и плачевным.

— Почему это он неприглядный? По-моему, очень даже ничего…

Нейл смеется.

— Ты его еще защищаешь? Мой тебе совет: и думать о нем забудь. Этот придурок был тебе не пара. Когда-нибудь ты это поймешь.

Странно, но мне приятно. Неожиданно приятно, что Нейл так меня утешает. И уже теперь начинает казаться, что Маркус мне правда не совсем подходил. Может, это было вовсе не настоящее. Может, я со временем убью в себе и рожденную его уходом неуверенность, и страх выяснений и скандалов, и повстречаю кого-то еще. Может…

Следующая мысль, не успевая сформироваться, представляется мне до крайности глупой. Гоню ее прочь и прищуриваю глаза.

— Удивительно, что ты в точности помнишь, каким был мой Маркус. Ты же сказал: уделять соседям слишком много внимания мне некогда.

Нейл поднимает указательный палец.

— Некогда водить с ними дружбу, — поправляет меня он. — А не замечать такую, как ты, я не мог. Разумеется, видел и того, кто с тобой рядом.

Его голос звучит ровно и не выражает никаких чувств, но я так смущаюсь, что не знаю, как реагировать. Нейл засовывает руки в карманы джинсов и слегка нахмуривается.

— Ладно, — говорит он. — Что сделано, то сделано. Придется мне отпрашиваться на работе и…

— Терпеть меня рядом целую неделю, — с улыбкой договариваю я.

Он смеется, как-то странно на меня смотрит и отводит взгляд в сторону.

— М-да. Нам действительно придется потерпеть друг друга. Только заплатить за целых семь дней я, к сожалению…

— Давай договоримся так, — предлагаю я, перебивая его. — За сегодня и завтра заплатишь, как договорились. А за оставшиеся дни еще столько же.

Нейл смотрит на меня с недоверием.

— С какой стати ты будешь почти задаром корчить из себя мою невесту?

— Постараюсь вообразить, что вся эта игра — реабилитационная программа для тех, у кого разбито сердце, — говорю я, почему-то в эти минуты больше ни капли не чувствуя себя многострадальной и брошенной. Внезапно вспоминаю предупреждение Нейла и придаю лицу строгое выражение. — Сближаться, естественно, не будем. Нам это ни к чему.

— Но попробуем стать приятелями. Идет? — Нейл протягивает мне руку.

— Идет! — говорю я, и мы скрепляем сделку рукопожатием.

Естественно, на поездку в «Хэрродс» у меня не хватает времени. Утром приходится идти на семейный завтрак, на котором присутствуют все, кроме Мирабель, потом Хэнк ведет нас на экскурсию по своему дому. И на подготовку к торжеству у меня остается меньше часа.

Выхожу из ванной с макияжем на лице, уложенными в прическу волосами и в том самом платье. Взгляд падает на Нейла, и все замирает в груди. Белоснежная рубашка, костюм, галстук-бабочка и черные туфли смотрятся на нем так, будто он модель и готов выйти на подиум, где его увидят и будут оценивать десятки глаз. Его волосы уложены гелем, в манжетах поблескивают запонки. Пожалуй, я даже не без гордости и не без удовольствия побуду на этом празднике в качестве его суженой.

Только теперь замечаю, с каким выражением смотрит на меня Нейл. Не знай я, как он ко мне относится, даже подумала бы, что я ему небезразлична.

— Ты… потрясающе выглядишь. — Его губы растягиваются в улыбке, которая согревает, успокаивает и вместе с тем волнует. Нет, лучше обойтись без волнений!

— Спасибо, — как можно беспечнее хихикая, бормочу я. — Ты тоже смотришься на все сто.

Он подставляет мне согнутую в локте руку.

— Пойдемте, без пяти минут миссис Барлоу.

Прекрасно знаю, что это всего лишь шутка, но в носу становится щекотно и слегка кружится голова. Миссис Барлоу. А что, звучит очень даже неплохо.

Смеюсь, притворяясь, что и не думаю принимать его Шутку близко к сердцу, и беру его под руку.

— Пойдемте, мистер Барлоу.

На улице вовсю палит солнце, а в зале, снятом по торжественному случаю, властвует загадочный полумрак и горят слегка дрожащим светом, точно огоньки свечей, десятки мелких желтых лампочек. Когда мы приезжаем, все гости почти в сборе. Мужчины в смокингах и дамы в вечерних туалетах стоят группками и о чем-то беседуют. Праздничного оживления еще нет — все как будто чего-то ждут и пока не решаются угощаться шампанским.

Вот свет приглушается, звучит музыка, озаряется сцена в дальнем конце зала, и посередине прямо из пола вырастает настоящий трон, на котором восседает Мирабель. С искусно завитыми и уложенными волосами, в черном кружевном платье, она сейчас ни дать ни взять королева. Толпа гостей, заглушая музыку, взрывается аплодисментами. Тут и там кричат:

— Мирабель, поздравляем!

Наблюдая за происходящим, я задумываюсь о том, как эта старушка ухитрилась за столь короткий срок обзавестись в Лондоне таким количеством друзей. Или же они приехали отовсюду, отложив дела и сочтя своим долгом лично поздравить восьмидесятилетнюю чудачку-живчика?

Мирабель с грациозностью, которой я не замечала в ней раньше, поднимается с трона и проходит к микрофону. Зал затихает.

— Спасибо, спасибо, мои дорогие. Безумно приятно видеть всех вас на моем празднике. Когда доживете до моих восьмидесяти…

— Тебе всегда будет тридцать! — выкрикивает из зала мужской голос.

Мирабель смеется.

— Благодарю. Ладно, когда доживете до моих тридцати, поймете, что дороже всех богатств на свете друзья, которые не забывают и безоглядно любят. И дети — наши и дети наших детей. Они — свет, отрада и надежда.

Она многозначительно умолкает. Кое-кто из гостей начинает крутить головами и улыбаться, отыскивая в толпе Гарри со Стефани и нас с Нейлом. Приподнимаюсь на цыпочки и шепчу ему на ухо:

— У меня складывается впечатление, что, если бы ты не приехал, в гроб легла бы Мирабель, а не Стефани. Просто у матери, по-видимому, на тебя больше влияния, поэтому бабуля и действовала через невестку.

Он снисходительно улыбается.

— Ни у одной, ни у другой нет на меня влияния. Я сам по себе. Просто век буду мучиться угрызениями совести, если перед смертью они объявят, что испускают дух лишь из-за меня.

Негромко смеюсь.

— И что же ты думаешь делать потом? Под каким предлогом будешь откладывать свадьбу?

— Кто сказал, что мне нужна свадьба? Мы с тобой люди современные. Можем и всю жизнь жить в гражданском браке.

Кривлюсь. Если бы мы всерьез любили друг друга, я предпочла бы рано или поздно оформить отношения как подобает.

— Допустим. А дети? Мирабель ждет не дождется правнуков. А Стефани и Гарри — внуков.

— Скажу, что у нас не может быть детей, — с готовностью отвечает Нейл, наверное давно придумав, как морочить голову своим старикам. — Надеюсь, им хватит такта и они не станут лезть с дальнейшими расспросами, а просто смирятся с судьбой.

— Хм… — произношу я, не переставая удивляться его упрямству. Может, его бабушке и родителям стоит притвориться, что они не хотят внуков, и тогда он из чувства противоречия сделает все наоборот?

— До ста пяти лет, полагаю, бабуле не дотянуть, — говорит Нейл.

Смотрю на него с недоумением.

— До ста пяти?

— Они ведь подсчитали: я приезжаю конкретно к ней раз в двадцать пять лет, — невозмутимо объясняет он.

Опять смеюсь. Есть что-то головокружительно интимное в том, как мы шепчемся, стоя в толпе народа, и в том, что на нас то и дело бросают любопытные взгляды. Впрочем, все это игра, а для меня — работа.

— Прошу всех остальных не обижаться, но самым дорогим подарком, — говорит со сцены Мирабель, — стал для меня приезд внука и его очаровательной невесты Сиары.

Вокруг поднимается ликующий гвалт. Кто-то свистит, кто-то что-то надрывно выкрикивает. Прижимаюсь к Нейлу, боясь, что сейчас меня подхватят и начнут подбрасывать в воздух. Тогда прощайте прическа и платье! А вместе с ними и самообладание, благодаря которому мне плохо ли, хорошо ли удается ломать комедию.

Нейл уверенно и вместе с тем бережно обхватывает меня за плечи, и я вдруг чувствую себя защищенной и достойной заботы. Вспоминаю, что хотела с помощью этих ненастоящих отношений скорее забыть о прошлых, и ловлю себя на том, что, несмотря на непредвиденные осложнения, так оно и выходит. Вздыхаю с облегчением.

— Пусть же первый танец прозвучит для них! — провозглашает Мирабель, делая широкий жест рукой.

За ее спиной загорается еще несколько ламп, освещая дальнюю часть сцены, где уже стоят музыканты. Начинается медленная мелодия, и гости расступаются, освобождая место для нас с Нейлом.

Мне на миг делается не по себе. Слишком жестоко и бессовестно мы дурачим его несчастную родню. А имеем ли на это право? Не будем ли по заслугам наказаны?

Нейл берет меня за руку и ведет на середину танцпола. От него веет такой силой и твердостью, что в какое-то мгновение я начинаю чувствовать себя так, будто обязана ему подчиняться, и почти верю в то, что я его женщина. Сомнения отступают. Решаю жить сегодняшним днем, а с остальным разобраться после. Сегодня я невеста Нейла. Я! Не кто-нибудь из его бесчисленных красоток. И о том, что это неправда, знаем только мы вдвоем.

Наша маленькая тайна, вопреки нежеланию принимать друг друга, сближает. Мне вдруг ясно кажется, что Нейл это тоже чувствует. Во всяком случае, когда его руки ложатся на мою обнаженную спину и наши взгляды встречаются, мы как будто выпадаем из зала и из этого мира, уплываем из-под внимательных взоров бабушки и матери и отдаляемся от шепотков, улыбок, даже музыки.

— Потрясающее платье! — отвешивает мне комплимент дородная дама, на месте которой я бы в жизни не стала напяливать на себя столь облегающий наряд. Ей лучше бы скрыть складки жира на боках и массивный квадратной формы зад.

— Спасибо, — отвечаю я, еще пребывая под волнующим впечатлением танца.

— Очень-очень эротичное, — неприятно кривляясь, произносит ее подруга.

— Что? — не понимаю я, потому что слишком увлечена своими мыслями. Или, может, потому, что Нейл стоит так близко и я касаюсь плечом его рукава. Ну и ну! Танец совсем свел меня с ума. Надеюсь, это временно.

— Я про ваше платье, — объясняет кривляка.

Стефани, стоя между ними, с несколько виноватой улыбочкой похлопывает обеих по рукам.

— Я рассказала им о твоей работе, дорогая. Они тут же пришли к выводу, что в тебе все соответствует выбранному ремеслу: лицо, фигура и туалет. — Смеется. — Не каждая женщина осмелится показаться на людях в таком наряде.

Она что, пытается намекнуть, что я почти развратница? — думаю я, чуть сдвигая брови.

— Это Белинда, а это Джанетт, — знакомит меня Стефани с пышкой и кривлякой.

Ах вон оно что! Стало быть, они мои соперницы. Усмехаюсь про себя.

— Нейл, узнаешь девочек? — спрашивает Стефани.

Одноклассницы Нейла оголяют зубы в широких улыбках.

— А-а! — протягивает он. — Здравствуйте, здравствуйте! Мы не виделись, наверное, с самого выпуска?

— Верно! — с чрезмерным восторгом подтверждает Джанетт. Она приподнимает руки с намерением сердечно обняться с одноклассником, но тот искусно притворяется, что не замечает этого, и будто между прочим делает полшага назад, отдаляясь.

Неужели он был увлечен и одной и другой? — размышляю я. Впрочем, может, они и ничего, а я к ним всего лишь придираюсь. Неужели ревную? Смех!

Стефани берет меня за руку.

— Можно тебя на минутку, Сиара?

Растерянно смотрю на Нейла. Что ей от меня нужно? Хочет наставить меня на путь истинный? Даст понять, что нужно быть поскромнее, поменять работу и образ жизни? Я, хоть и никакая не танцовщица из эротического театра и в столь открытом платье явилась на праздник впервые в жизни, отчего и чувствую себя довольно неловко, вся напрягаюсь. По лицу Нейла ничего нельзя понять.

— А Нейл и девочки пока повспоминают о школьных днях, — добавляет Стефани.

Заставляю себя улыбнуться.

— Конечно.

Она ведет меня прочь из зала в одну из гостиных, где в этот час дня, хоть сегодня и воскресенье, не слишком людно. Садимся перед низким столиком на диван с толстыми подушками. У меня в голове проносится мысль: в обиду себя не дам. Настраиваюсь на боевой лад.

— Послушай… — не вполне уверенным голосом начинает Стефани.

Значит, я угадала! — звучит у меня в голове. Поднимаю руку.

— Я такая, какая есть, Стефани. Именно поэтому… Нейл меня и любит. Если вас с Гарри или Мирабель что-нибудь не устраивает, лучше попробуйте пересмотреть ко мне свое отношение. Изменить меня, как ни старайтесь, не сможете, так и знайте! — Какого черта я разошлась?! Зачем треплю себе нервы, порчу настроение, если в этом нет ни малейшего смысла?

Стефани смотрит на меня, испуганно моргая. Потом кладет руку поверх моей и наклоняется ко мне.

— О чем ты, дорогая?

Смущаюсь. Очевидно, я что-то не так поняла.

— О театре, о платье…

Стефани быстро качает головой и легонько сжимает мою руку.

— От твоего платья в восторге и я, и Мирабель. По ее мнению, ты девочка очень современная, редкой красоты и смелая. Я с ней полностью согласна. — Ее глаза вновь блестят от слез, и я сожалею, что, не разобравшись, в чем дело, толкнула свою враждебную речь. — Я хотела поговорить о другом, — взволнованно говорит она. — Подумала, что потом может не выдаться случая.

Сглатывает и какое-то время молчит, очевидно собираясь с духом. Боясь, что сейчас угожу в ловушку, и вместе с тем всем сердцем больше не желая обижать ее, я слабо улыбаюсь и жду.

— У вас с Нейлом, насколько я поняла, довольно близкие отношения, — произносит Стефани, глядя на наши руки. — И ты наверняка знаешь про Хелену. — Она поднимает на меня глаза. В них вопрос и страдание.

— Гм… Да, конечно. — Интересно, кто такая Хелена? — думаю я.

Стефани вздыхает с облегчением и часто кивает, будто, выяснив, что я все знаю, стала мне ближе и теперь может доверять.

— Я хочу всего лишь поблагодарить тебя, — говорит она, чуть не плача. — Ты спасла моего сына и всех нас.

Спасла? Из-за того, что мне приписывают достижения, каких у меня нет и не может быть, чувствую себя подлой обманщицей.

У Стефани слегка дрожат губы, поэтому, собираясь с силами, она опять молчит. До меня вдруг доходит, что ее болезни и слабость отнюдь не выдумка, а результат настоящих материнских страданий и пролитых слез.

— Поначалу мы не трогали его, чтобы не бередить рану, — снова заговаривает Стефани. Ее голос звучит так тихо, что мне приходится напрягать слух, чтобы разобрать слова. — А спустя несколько лет до нас дошли слухи, будто Нейл вновь встречается с девушками, и стали отчаянно надеяться, что у него все наладится. В какой-то момент мне начало казаться, что он полностью оправился от потрясения. Во всяком случае, даже в разговорах со мной он стал вскользь упоминать о будущих или прошедших свиданиях, причем весьма спокойно, порой чуть ли не весело. Поэтому года два назад я не выдержала и сказала ему, что сплю и вижу, как у нас с Гарри появляются внуки…

Она вытирает щеку, и я невольно обнимаю ее, чтобы утешить, хоть и никак не возьму в толк, о чем речь. Стефани замирает, прижавшись к моей руке, потом снова облегченно вздыхает, смотрит на меня покрасневшими глазами и ласково улыбается.

— Я чувствовала, знала, что в один прекрасный день ему встретится такая девушка, с которой его жизнь полностью войдет в норму, — говорит она. — Но по глупости вбила себе в голову, что с помощью материнской любви сумею ему в этом помочь. — На ее лице отражается раскаяние. — Эти девочки, Джанетт и Белинда… Их пригласила я. Подумала…

Киваю.

— Знаю. Гм… Нейл мне рассказал. — Радуюсь, что вовремя остановилась и не назвала его по фамилии.

Стефани качает головой.

— Некрасиво вышло с девочками. Тем более что ты у Нейла такая красавица. С тобой они обе не идут ни в какое сравнение.

— Перестаньте, — смущенно бормочу я.

— Ты яркая, заметная, — говорит Стефани. — По-моему, даже симпатичнее Хелены, — добавляет она шепотом, в котором я слышу нечто странное, похожее на испуг. — Только это между нами. Нейлу лучше подобного не говорить.

Медленно киваю, заинтригованная. Стефани треплет меня по плечу.

— Ты, пожалуйста, будь к нему снисходительнее, — просит она. — Он бывает резковат, угрюм, фанатично наращивает мышцы… Но все это звенья одной цепи.

Что? Ловлю себя на том, что снова морщу лоб, но слова Стефани слишком уж загадочны и мысль о преждевременном старении лишь слегка задевает мое сознание и тотчас уплывает прочь.

— Будем надеяться, что благодаря нашей всеобщей любви рано или поздно Нейл снова станет прежним, — заключает Стефани. — И, прошу тебя… — поколебавшись, добавляет она. — Никогда не ревнуй его к Хелене. В подобных случаях ревность нелепа. Ты согласна?

7

Ей-богу, я не выдержала бы и спросила бы у нее в лоб: в каких таких случаях? Но как раз в эту минуту звонит мой сотовый. Достаю его из сумочки, смотрю на экран, но, поскольку все мои мысли заняты таинственной Хеленой, до меня лишь несколько мгновений спустя доходит, кому понадобилось со мной пообщаться. К моим щекам приливает краска. Смотрю на Стефани.

— Простите… я…

Она похлопывает меня по руке и поднимается с дивана.

— Да-да, конечно. По сути, это все, что я хотела сказать. В общем, мы договорились?

О чем? — думаю я. Тем не менее киваю и говорю:

— Ага.

Стефани уходит. А я пытаюсь понять, тревожит меня этот звонок или нет. Должен тревожить. Иначе как будто не может быть. Однако я отвечаю до странности спокойным, даже немного уставшим голосом и не как отвечала обычно, а словно не поняла, кто звонит.

— Алло?

Из трубки раздается кашель. Неужели волнуется? А уходил таким героем!

— Сиара Энн… — хрипло произносит Маркус.

— Я же сказала тебе… — гневно начинаю я, но мой бывший возлюбленный спешит исправить оплошность.

— Вернее, Сиара! Сиара. Да-да, я прекрасно помню, что ты попросила не называть тебя вторым именем. — Вздыхает. — Просто я немного… сам не свой в последние дни.

Представляю, что у него неприятности, и сердце на миг замирает, но я говорю себе: теперь мне не должно быть до него дела. Поразительно, но беспокойство послушно исчезает.

— Если ты насчет своих вещей, придется немного подождать, — деловитым тоном произношу я. — Я сейчас не в Нью-Йорке и вернусь, судя по всему, не раньше следующего воскресенья. Тогда и договоримся.

Маркус сдавленно смеется.

— А ты… насколько могу судить… вполне нормально себя чувствуешь.

Кривлю губы. Неужели он надеялся, что я по сей день лью слезы? В гостиной вдруг становится душно и неуютно, хоть работают кондиционеры и обстановка тут изысканно-роскошная. Встаю с дивана, выхожу в коридор и направляюсь к выходу.

— Да, слава богу. Я чувствую себя вполне нормально. Можно сказать, замечательно.

Маркус озадаченно хмыкает и какое-то время просто сопит в трубку.

— Послушай, если ты позвонил только затем… — говорю я, выходя в предвечернюю лондонскую теплынь.

Маркус меня перебивает:

— Я позвонил совсем по другому поводу.

Вот тебе раз! Останавливаюсь у клумбы с нежно-желтыми цветами и смотрю на них, часто моргая.

— По какому же?

— Во-первых, спросить, как ты, — приглушенно говорит Маркус.

— Я уже ответила: отлично, — отрезаю я. — Что еще?

— А еще… — несмело начинает он. По-видимому, его сбил с толку мой жизнерадостный голос. Наверное, он рассчитывал, что я буду, подобно ему, хрипеть и мямлить. — Еще я хотел бы попросить прощения и… — Его голос обрывается.

Тьфу ты! — думаю я. Верно назвал его Барлоу задохликом. Впервые за все это время я вдруг осознаю, что мне несказанно повезло. Если бы не предложение побыть лженевестой, я торчала бы сейчас в полном одиночестве на своем балконе, продиралась бы сквозь дебри вооруженных разборок, описанных Браунингом, и вновь и вновь пыталась бы понять, почему меня бросили. Пожалуй, на звонок Маркуса я правда бы ответила хрипом.

— Я сейчас не могу с тобой долго разговаривать, — произношу я твердо и строго. — У меня дела.

— Какие? — интересуется Маркус.

Поворачиваюсь лицом к парадным дверям и вижу, как из них выходит Нейл в сопровождении одноклассниц. Вспоминаю, что они свободны и с удовольствием прибрали бы холостого приятеля к рукам, и думаю о том, что обе, не исключено, воспылали ко мне тайной ненавистью. Может, я и покрасивее их — впрочем, это, наверное, дело вкуса, — но в любом случае не приложила и капли усилия к тому, чтобы очаровать Барлоу, а Джанетт и Белинда, чтобы снова ему понравиться, готовы расшибиться в лепешку.

Господи, что за мысли? — спрашиваю сама у себя. Ты ведь прекрасно знаешь, что не имеет смысла строить ему глазки. Занимайся своим делом и не уподобляйся этим жеманницам. Если кто-то из них крепко западет Нейлу в душу — бог в помощь!

— Какие у тебя дела? — громче повторяет Маркус.

Барлоу с подругами останавливаются в нескольких шагах от меня. Он бросает в мою сторону пристальный взгляд. Отворачиваюсь, делая вид, что ничего не заметила и поглощена беседой.

— Гм… сложно объяснить. Мне предложили подзаработать, и я согласилась. — Слова подбираю с особой тщательностью, чтобы Джанетт и Белинда ничего не заподозрили, а Маркус понял, что свет не сошелся для меня клином на нем одном.

— Кто предложил? — спрашивает он.

Я больше не смотрю в сторону Барлоу и его спутниц, но то и дело чувствую на себе его напряженный взгляд.

— Ты незнаком с этим парнем, — беззаботным тоном отвечаю я на вопрос Маркуса.

— А ты? Ты сама откуда его знаешь?

— Не важно, — говорю я, смакуя возможность беседовать с ним в таком тоне.

— Давно?

— Да, года три. Послушай, может, поболтаем в другой раз? Мне сейчас некогда.

— Но еще пару минут ты сможешь выкроить? — торопливо произносит Маркус.

— Гм… пару минут, что ж. Но не больше.

— Хорошо! Видишь ли, я в тот вечер, когда… ушел, вдруг почувствовал, что меня наполовину не стало.

Его слова тешат мое самолюбие. Но, как ни странно, не вызывают никаких иных чувств.

— То есть… вроде бы я сам этого хотел и все свершилось, но, только потеряв тебя, осознал, что ты для меня дороже чего угодно. Смешно. Мы не ценим самого важного в жизни, а потом вдруг…

Маркус говорит и говорит — об одном и том же разными словами. Признаться, мне его излияния начинают надоедать. В какое-то мгновение ловлю себя на том, что слушаю больше не его, а то, что говорит Нейл. Он же, будто догадавшись об этом, повышает голос:

— Нет, играть свадьбу мы не планируем. Нас не волнуют бумажки и чужие мнения. Для нас самое главное — чувства.

Понимаю, что «мы» — это я и он, и, хоть эти его слова сплошная ложь, почему-то улыбаюсь совершенно неподдельной улыбкой.

— Я хочу все вернуть, Сиара, — отчетливо и громко произносит мне в ухо Маркус.

Вздрагиваю, возвращаясь из призрачных иллюзий в реальность.

— Что?!

— Умоляю, прости меня и прими обратно, — слезливо просит Маркус.

Первые дни я не позволяла себе об этом даже мечтать, а теперь настолько отдалилась от тех своих страданий и чаяний, что от неожиданности смеюсь.

— Тебе весело? — озадаченно и с каплей злости спрашивает Маркус.

— Нет… это просто… Гм… не обращай внимания.

— Скажи, согласна или нет?! — с нотками паники в голосе произносит мой опомнившийся, но уже не волнующий меня бывший бойфренд.

— Маркус…

— Если позволите, я вас покину, — громко произносит Барлоу. — Не привык надолго оставлять подругу одну.

— Она занята, — кокетливо замечает Джанетт. — А ты еще хоть минутку мог бы поразвлекать нас.

— К сожалению, развлекальщик из меня неважный, — отвечает Нейл.

— Это не страшно! — щебечет Белинда на удивление тоненьким для столь крупной особы голосом.

— Да или нет? — требует Маркус.

— А как же твоя Абигейл? — спрашиваю я, вспоминая о главной причине его ухода. — И… остывшие чувства?

— Про Абигейл, умоляю, забудь! — просит Маркус. Такое ощущение, что он плачет, но во мне это не вызывает жалости, а, напротив, отталкивает. — Я ошибся в ней и в своем к ней отношении. Едва мы начали… Впрочем, все это не важно. Я понял, что был не прав во всем. Если можешь, забудь, — повторяет он.

— Быстро же все у вас выяснилось, — задумчиво произношу я.

— Ладно-ладно, иди к своей ненаглядной! — игривым голосом произносит не то Джанетт, не то Белинда.

— И слава богу, что быстро! — кричит в трубку Маркус. — Было бы хуже, если бы это недоразумение затянулось.

Прекрасно, раздумываю я. Из-за этого «недоразумения» ты причинил мне ужасную боль, растоптал все самое дорогое, что у нас было!

Слышу звук останавливающихся шагов прямо у себя за спиной и поворачиваю голову. Ко мне подошел Нейл и стоит, скрестив руки на груди.

— Маркус, давай поговорим потом. Я правда очень занята. К тому же две минуты давно истекли.

— Но ведь это… — с надрывом начинает он.

Нажимаю на кнопку прерывания связи и отключаю телефон.

— Что-нибудь стряслось? — любезно интересуется Нейл.

— Ничего особенного, — бормочу я, чувствуя себя странно опустошенной и вместе с тем радуясь. Маркус оценил по достоинству всю мою заботу и самопожертвование, значит, в любом случае все было не зря. — Мой парень…

— Опомнился и мечтает вернуться? — договаривает Нейл.

Киваю.

— Правильно.

— Так я и знал, — ворчливо произносит он, сжимая и поднимая кулак. — С удовольствием объяснил бы ему, что отношениями, если все всерьез, надо дорожить. Да больно уж твой любимый хил. Его ткни пальцем — тут же рассыплется.

Смотрю на него с удивленной полуулыбкой.

— Во-первых, он мой бывший любимый.

— Ты уверена? — спрашивает Нейл, заглядывая мне в глаза. В какой-то миг я вижу в них нечто такое, отчего лишаюсь дара речи. Отвечаю кивком. — А во-вторых? — Он отводит взгляд в сторону и притворяется, что задает вопросы от нечего делать. Может, так оно и есть, но я чувствую, что им движет что-то еще. Что?

— А во-вторых, как ты можешь его осуждать, если сам во сто раз хуже? — неожиданно для самой себя выпаливаю я.

Нейл угрожающе медленно поворачивается. Его лицо делается каменным.

— Почему ты так решила?

— Потому что… — Черт! Я не имею никакого права совать нос в его личную жизнь. Но сорвавшихся с уст слов не заберешь назад. — Потому что сам ты… к отношениям с женщинами, насколько я, конечно, могу судить, подходишь крайне безответственно, — спотыкаясь, говорю я.

Барлоу продолжительно смотрит на меня холодным взглядом.

— Ты серьезно ошибаешься, — говорит он, уже направляясь прочь.

Какое-то время стою на месте как вкопанная и смотрю на широкую спину удаляющегося Барлоу, потом срываюсь и бегу за ним.

— Подожди!

Он останавливается, я подлетаю к нему, перевожу дыхание и прикладываю руки к груди. Барлоу задерживает на ней взгляд и отворачивается.

— Наверное, нам не стоит затрагивать эту тему, — говорю я. — У меня своя жизнь, у тебя своя.

— Да, так будет лучше, — сухо соглашается он.

Одновременно поворачиваемся и прогулочным шагом идем вверх по улице.

— Как тебе Джанетт и Белинда? — спрашиваю я, стараясь ничего не выражать голосом.

Нейл ухмыляется и засовывает руки в карманы брюк.

— Белинда, как я и предполагал, превратилась в настоящую корову. А Джанетт по-прежнему гримасничает, точно обезьяна, но в детстве это мне казалось забавным, а сейчас мгновенно приелось. — Качает головой. — Еле-еле от них отделался.

— Все благодаря мне, — подчеркиваю я.

— Для того я и позвал тебя сюда, — бесстрастно произносит он.

В шутку дую губы.

— Мог бы лишний раз и поблагодарить меня. Нет же! Для того и позвал! — передразниваю его я.

Он бросает в мою сторону настороженный взгляд.

— Хорошо, раз ты так этого хочешь: еще и еще раз спасибо. Если бы не ты, не знаю, под каким предлогом мне пришлось бы отделываться от этих ненормальных. И ведь не поленились прилететь сюда из Чикаго, не пожалели времени! — Он протягивает мне руку и повторяет: — Спасибо.

Вкладываю в нее свою, мы останавливаемся и, глядя друг другу в глаза, обмениваемся рукопожатиями. Тут я в порыве смешанных чувств поднимаюсь на цыпочки и невинно чмокаю его в щеку.

— Пожалуйста.

Выражение его лица резко меняется. Такое чувство, что этого поцелуя он меньше всего ожидал и больше всего опасался. В его глазах растерянность, беззащитность и что-то еще, отчего у меня щемит в груди. По-моему, это нежность с примесью удивления и, кажется, тоски.

Сама немного пугаясь, резко разворачиваюсь и быстро, почти бегом, иду назад к гостинице.

Возвращаться этим вечером в нашу спальню вдвойне мучительно. Почему? Не желаю задумываться. Но перед глазами упрямо кружат обрывки воспоминаний о медленном танце, детски непорочном поцелуе и резко изменившемся лице Нейла.

Как и в предыдущие дни, переодеваюсь в ванной в пижаму, выхожу и забираюсь на свою царскую кровать. Нейл уже лежит с закрытыми глазами на постеленном почти у самой двери матрасе, под простыней. С минуту всматриваюсь в его даже теперь чуть-чуть суровое лицо, гашу свет и отворачиваюсь к окну.

Сейчас бы в самый раз отключиться мыслями от всех тревог, но сон не идет, и чем дольше я лежу, тем меньше хочу спать. В голове все стоит гул праздничного зала и звучат то печальные, то исполненные благодарности речи Стефани. В какую-то минуту становится настолько невтерпеж узнать, что они значат, что я приподнимаюсь на локтях, снова вглядываюсь во тьму, туда, где лежит Нейл, и вскоре рассматриваю бледное пятно его лица. Крепко ли он уснул? И чутко ли спит?

— Нейл? — зову тихим шепотом. — Нейл, ты слышишь меня? — произношу немного громче.

Молчание. Смотрю на него еще несколько мгновений и опускаюсь на большую мягкую подушку. Спит. Крепко и сладко. Лишь матери новорожденных и нервно больные просыпаются от малейшего шороха. У Нейла же, если не брать в расчет эту историю с Хеленой, жизнь течет упорядоченно и ровно. Обожаемая работа, спортзал, свидания… Вспоминая о его многочисленных женщинах, чувствую приступ раздражения, мысленно смеюсь над собой и снова задаюсь вопросом: кто такая Хелена? Задумываюсь. Скорее всего, ничего особенно загадочного тут нет. Они повстречались в колледже или где-нибудь на вечеринке, до беспамятства влюбились, а спустя какое-то время Хелена охладела к нему или нашла себе другого. Словом, бросила бывшего возлюбленного, разбив ему сердце.

Воображение рисует неясный образ жестокосердой чародейки. Какого цвета ее волосы, глаза, губы — не понять, ведь я не видела Хелену даже на фотографии.

С чего я взяла, что она бессердечна? — спрашиваю сама у себя. Не исключено, что их разлучили обстоятельства. Может, она была замужем и, крутя роман с Барлоу, изменяла супругу, а потом образумилась? Или ее родители выступали категорически против такого жениха, потому что знали о неких его тайных грехах? Обстоятельства их расставания могли быть самыми невероятными.

— Кто же она такая? — шепчу в темноту. — Эта твоя прекрасная Хелена?

Вздрагиваю, слыша шорох у противоположной стены, и замираю. Увлекшись мыслями о Хелене, признаться, я забыла о том, что Нейл лежит в этой же комнате. Неужели он все-таки услышал?

Мгновение-другое тешу себя мыслью, что мой «жених» всего лишь переворачивается с одного бока на другой и сейчас вновь погрузится в крепкий сон, но шум не стихает, и я, хоть уже и не смотрю в его сторону, с ужасом сознаю, что он поднимается и натягивает брюки. Чувствую себя злодейкой. Но что я такого сделала?

Щелкает выключатель, и в центре потолка загорается люстра. Черт! Не мог включить настольную лампу или хотя бы торшер! В более тусклом свете я не стыдилась бы смотреть ему в глаза, да и была бы не столь заметна разница между той мной, какой я расхаживала на празднике Мирабель — с прической и макияжем на лице, — и мной теперешней, умытой и с распущенными растрепанными волосами.

Нейл подходит к кровати, останавливается возле спинки и смотрит на меня мрачным испытующим взглядом. Заставляю себя повернуть голову и взглянуть на него.

— Я думала, ты спишь…

— Кто рассказал тебе о Хелене? — глухо, не своим голосом спрашивает он, пропуская мои слова мимо ушей.

— Гм… — По-моему, Стефани просила меня не рассказывать о нашей беседе. Или не просила, а лишь подразумевала это? — Какая разница?

— Верно, никакой, — соглашается Нейл, качая головой и глядя на меня немигающим потухшим взглядом. — К тому же я и сам знаю ответ: язык распустила либо моя маман, либо бабуля. Старые трещотки!

Сажусь, кладу подушку к спинке кровати и откидываюсь на нее. Видимо, грядет неприятный, возможно долгий, разговор.

— Они всего лишь слишком сильно тебя любят, — вступаюсь я за Стефани и Мирабель. — Хотят, чтобы твоя жизнь наконец наладилась.

— Она наладилась! — рявкает Нейл, и я вновь вздрагиваю. — Настолько, насколько это возможно. Большего я им дать не могу, хоть умри.

— Но ведь… нельзя же так… — бормочу я, придумывая, какие подобрать слова. — Ты не один такой на свете. Едва ли не каждому из нас рано или поздно приходится переболеть любовной горячкой. Меня вот тоже… — Умолкаю на полуслове, вспоминая о том, что и я, подобно ему, решила больше ни с кем не вступать в близкие отношения.

Нейл со странной болезненно-отчаянной пытливостью всматривается в мое лицо.

— Как видно, они не посвятили тебя в подробности?

Качаю головой.

— В подробности — нет. Но они в таких историях и ни к чему. Я поняла главное: ты страдаешь от расставания с любимой, а куда она делась — сбежала ли от тебя, не смогла ли ответить взаимностью на твои чувства, — это не столь важно.

— Она умерла, — глядя на меня исподлобья невыносимо тяжелым взглядом, убито произносит Барлоу.

У меня по спине пробегает морозец. Почему, когда разговариваешь с пышущим здоровьем и силой человеком, мысли о чьей-то смерти, которая отравляет ему жизнь, ни на миг не приходят тебе в голову?

На мою долю ничего столь жуткого, слава богу, пока не выпадало. Мне в любом случае легче. Я могу продолжать любить Маркуса, охладеть к нему или проникнуться неприязнью. Потому что знаю, что он где-то живет, дышит, ходит по тому же, что и я, городу и, вероятно, еще повстречается мне на пути. В случае же Барлоу… Страшно представить. Ему некому желать добра или зла, не на что надеяться, нет смысла за что-либо бороться или строить планы. У него после ухода любимой не осталось совершенно ничего.

— Когда это случилось? — тихо и осторожно интересуюсь я.

— Вообще-то у меня правило: не разговаривать об этом ни с кем, — пасмурно объясняет он.

— Но… наш случай исключительный, — говорю я. — Понимаешь, Стефани думает, что мы очень близки и я в курсе всего… — Осекаюсь. Я все-таки проболталась! — Только, пожалуйста, не выдавай меня!

Нейл складывает руки на груди и присаживается на край кровати. На нем белая футболка, она так обтягивает рельефный торс, что невозможно не любоваться им. Я делаю это исподтишка, когда он смотрит в другую сторону. С его губ слетает вздох.

— Выдавать тебя? Мне самому это ни к чему.

Киваю.

— Если Стефани или Мирабель еще раз заведут об этом речь и станут задавать вопросы, я точно ляпну что-нибудь такое, что они поймут: мы их просто дурачим. И потом… Впрочем, если тебе до сих пор слишком больно, — спохватываюсь я, — тогда это не столь существенно. Я даже готова выставить себя дурой. — Неуместно хихикаю, сознаю, что могу смехом сильнее ранить его, умолкаю и потупляюсь.

Он поворачивается и смотрит на меня благодарно-грустным взглядом. Я не вижу его, но чувствую это. Проходит минута, другая. Молчание становится невыносимым. Воздух будто сгущается, и делается трудно дышать. Я уже собираюсь солгать, что хочу спать, когда Нейл хрипловатым и тихим голосом произносит:

— Прошло шесть лет. — Прочищает горло. — Со дня ее смерти прошло почти шесть лет.

Я поднимаю на него глаза и вижу, что его лицо потемнело, а взгляд устремился в никуда. Такое чувство, будто он смотрит в прошлое и ясно видит перед собой до боли родную и любимую, но уже неживую Хелену.

Меня охватывает неукротимое желание крепко обнять его и взять себе хоть малую толику его страданий, но я боюсь вторгаться в его святую скорбь и сижу не двигаясь. Еще совсем недавно, видя его с очередной подругой или спешащим в спортивной одежде в клуб, я и представить не могла, что этот парень-атлет с немного высокомерным видом носит в сердце такую тяжесть.

Нейл долго сидит молча, потом обхватывает голову руками и начинает говорить, хоть я больше ни о чем его не спрашиваю:

— Мои родные ждут, что я «выздоровею». Знаю, мать тайком читает молитвы и льет слезы. Нет, я не тронулся умом и не вбил себе в голову, что Хелена была идеальной.

Чувствую, что даже произносить ее имя ему больно, и сижу тише воды ниже травы.

— Знаешь, как это бывает? — продолжает он, обращаясь будто не ко мне, а к невидимому собеседнику перед собой. — При жизни такой-сякой, а не успел умереть — был самый добрый и мудрый! — Он сжимает губы, наверное чтобы они не задрожали, и некоторое время молчит.

Я, хоть и не имею понятия, зачем мне это нужно, молю, чтобы ему не расхотелось рассказывать дальше.

— Мы с Хеленой любили друг друга, — произносит Нейл так, словно забыл обо мне и просто размышляет вслух. — Вот и все.

В его глазах не блестят слезы, он не бьет кулаками по кровати и не вдается в подробности их с Хеленой любви, но я чувствую даже по его дыханию, хотя в нем вроде бы нет ничего необычного, что он по сей день глубоко и искренне страдает. Возгораюсь желанием помочь ему, проявить участие, пусть в этом и нет большого смысла.

— Может… ты полюбишь кого-нибудь еще? — несмело спрашиваю я.

Он по-прежнему смотрит в одну точку перед собой и выглядит так, будто не услышал моих слов.

— Может, просто не прошло достаточно времени? — не унимаюсь я, одержимая необъяснимым желанием достучаться до его израненной души и влить в нее хоть немножко целебного снадобья. — Или, может, среди твоих подруг еще не попалось такой, которая сумела бы вернуть тебя к нормальной жизни?

Нейл резко поворачивается и опаляет меня гневным взглядом.

— Они мне не подруги. И такой среди них не найдется, уверяю тебя.

Недоуменно моргаю.

— Зачем же ты знакомишься с ними, общаешься, морочишь им голову?

— Я не морочу голову ни одной из них, — чеканя каждое слово, произносит он. — Умышленно ни у кого не беру телефон.

— Что? — Оказывается, он стократ более загадочен, чем мне когда-то казалось.

— Я без проблем даю женщинам свой телефон, но никогда не прошу их номеров, — объясняет он. — Если дают сами — беру, чтобы не обидеть, однако не звоню.

Понимаю, что должна держать при себе свои эмоции, но усмехаюсь от неожиданности. Кручу головой.

— Что-то я ничего, совершенно ничего не пойму! Ты намекаешь на то, что ничем не обязан своим многочисленным женщинам?

— Не намекаю, — говорит он, глядя мне в глаза. — Говорю как есть.

8

Поправляю подушку и сажусь поудобнее.

— Подожди-подожди… Женщины сами назначают тебе свидания?

— Теперь это в порядке вещей, — сдержанно отвечает Нейл.

— И ни одна из них не понравилась тебе настолько, что ты захотел бы взять у нее телефон?

— Я знаю, что это ни к чему не приведет. В моем случае отношения с женщиной, какой бы замечательной она ни была, обречены на провал. Поэтому я прекращаю их в самом начале.

— И завязываешь новые? — спрашиваю я.

— Так получается.

— Но зачем тебе все это? Зачем вообще с кем-то знакомиться, если ты не хочешь обременять себя серьезными отношениями? — Эй! — с опозданием одергиваю себя я. В данном случае можно было обойтись и без иронии.

Нейл долго и хмуро смотрит на меня, потом отворачивается. Мой взгляд перемещается на расстегнутый ремень его брюк, и кровь у меня в жилах совершенно не к месту ускоряет свой бег. Пожалуй, я понимаю женщин, которые знакомятся с ним, сами берут у него телефон и, хоть, может, и чувствуют, что ничем серьезным здесь и не пахнет, звонят и спешат на свидание.

— Первые полтора года я ни о ком другом и не помышлял…

Я лишь теперь отмечаю, что он что-то чересчур откровенен. При этой мысли голова немного идет кругом.

— …потом боль поутихла, — продолжает он. — И я стал внушать себе, что обязан жить, поэтому и начал ездить на свидания. Вскоре выяснилось, что это не особенно помогает, но стало ясно также и то, что, когда я с женщиной, могу на время притвориться, будто все в порядке, обмануть самого себя и не обращать внимания на страх.

— Страх? — Каждое признание Нейла очередная загадка и все больше обескураживает. Неужели такой, как он, может чего-то бояться?

Он протирает лицо руками, будто оно вспотело или мокрое от дождя.

— Да, страх. Он живет во мне так глубоко, что стал неотъемлемой частью меня. Порой кажется, я всегда был таким, таким и родился. — Он резко поворачивается и сдвигает брови. — Почему я об этом тебе рассказываю?

Пожимаю плечами.

— Не знаю.

— Ни одна живая душа на земле не слышала от меня ничего подобного, — говорит он, всматриваясь в мои глаза с любопытством и настороженностью.

— Наверное, это все из-за нашей сделки, — предполагаю я, хоть верить хочется в другое.

Он на миг задумывается и кивает.

— Наверное.

Какое-то время оба молчим. Мне все представляется мертвая девушка и сломленный горем Нейл, и от невозможности что-либо исправить душа рвется на части.

— От чего она умерла? — спрашиваю я, не успев прикинуть, стоит ли задавать этот вопрос.

Взгляд Нейла мрачнеет до такой степени, что я задумываюсь, не предложить ли ему успокоительного. Вообще-то у меня никогда не было привычки повсюду возить с собой лекарства, но после разрыва с Маркусом я на всякий случай запаслась таблетками.

— Ее зарезали, — хрипло и тихо, но твердо и не то с угрозой, не то с желанием что-то кому-то доказать произносит он. — Прямо у меня на глазах.

Ахаю. Смотрю на него не мигая, а мое сердце бьется неровно и испуганно, будто раненое. Бог его знает почему, но я чувствую себя так, словно узнала о беде очень близкого человека, и сделала бы все, чтобы облегчить его участь, но бессильна ему помочь.

— Мы вдвоем шли по улице и увидели, как семеро избивают одного, — глядя куда-то в пол, глухо рассказывает Нейл. — Я сразу сообразил, что вмешиваться нет ни малейшего смысла, стал доставать телефон, чтобы вызвать полицию, когда Хелена рванула к хулиганам и схватила одного из них сзади за куртку… — Он сглатывает, какое-то время молчит и добавляет едва различимо: — Как сейчас помню блеск ножа, как сейчас слышу ее крик…

Больше не задумываясь, правильно ли это, я отбрасываю простыню, подпрыгиваю к Нейлу и обнимаю его. Он напряжен, как растянутая пружина, но мгновение спустя прижимается щекой к моей щеке, замирает и едва слышно добавляет:

— Подонки бросились врассыпную, а я был настолько потрясен, что в первые мгновения даже не обратил на это внимания. Ни одного из них мне не удалось ни запомнить, ни отыскать после. Хоть я и пытался…

— Если хочешь, поплачь, — шепчу я, гладя его по голове. — Клянусь, об этом никто-никто не узнает, а тебе станет чуточку легче. Можешь даже порыдать. Считай, что я ничего не замечу, ничего не услышу.

Нейл отстраняется, резким небрежным движением смахивает с глаз слезинки и, глядя на меня с благодарностью и нежностью, качает головой.

— Нет, рыдать не буду. — Он слабо улыбается. — Но… спасибо тебе.

Ненавязчиво похлопываю его по плечу.

— Не за что.

Он шарит по карманам, проходит к шкафу, в который повесил пиджак, и достает пачку сигарет.

— Лучше немного отравлюсь. Ты не против?

Качаю головой.

— Отравляйся на здоровье.

— Спасибо, — кивает он и возвращается на место.

— Не знала, что ты куришь, — удивленно говорю я. — Разве это совместимо со спортом?

— Конечно нет. — Он щелкает зажигалкой и прикуривает. — Но я это так, не всерьез. И крайне редко, когда становится невмоготу. — Он усмехается, очевидно чтобы не казаться слабаком.

Одобрительно киваю.

— И правильно.

— Спортом я занялся именно после этого безумия. — Он затягивается, выпускает дым и расправляет плечи. — Решил: измотаю себя, но стану сильнее и увереннее, чтобы, приключись опять нечто подобное, преподать ублюдкам урок собственными руками и избежать кровопролития.

У меня перед глазами возникает улица, толпа озверевших молодчиков, избитый парень на тротуаре, в нескольких шагах от него окровавленная девушка, а рядом с ней не помнящий себя от ужаса Нейл Барлоу. Меня бросает в дрожь.

— Знаю, что со стороны я кажусь придурком, одержимым идеей стать горой мышц, — говорит он голосом, которому явно хочет придать насмешливости, но который по-прежнему полон отчаяния и тоски. — Но мне плевать на то, кто что обо мне подумает! — со злостью добавляет он.

— Фанатично увлечен работой ты, наверное, по той же причине? — осмеливаюсь предположить я. — В смысле… после того же случая?

Он кивает и делает очередную затяжку.

— Так было легче ни о чем не задумываться. А теперь это давно вошло в привычку.

Да уж, все куда сложнее и драматичнее, чем я думала. Сижу в своей пижаме, свесив ноги с кровати, и обнимаю себя, как в ознобе. Что тут скажешь? Что посоветуешь?

— Может, тебе следует поставить перед собой задачу… освободиться от страха? Даже прибегнуть к помощи психологов, психоаналитиков?

Нейл отрицательно качает головой.

— Я не верю, что кто-то в состоянии мне помочь. И не желаю разговаривать о том происшествии с посторонними.

У меня теплеет на душе. Получается, что я для него уже не посторонняя?

— К тому же… — Он поджимает губы и немного наклоняет голову набок. Замечаю, что вены у него на висках вздуты, как от долгого тяжкого труда. — Понимаешь, не так-то просто объяснить, что это за страх. Я боюсь не то чтобы крови или столкновения с отморозками, которым все нипочем. То есть и этого, конечно, тоже. Но главное — внезапной потери человека, который почти стал частью тебя самого. Мгновение назад он… она была, а теперь смотрит на тебя стекленеющими глазами и молит не отпускать ее, ты же чувствуешь себя до предела бессильным, ненавидишь все и вся и знаешь, что ее вот-вот не станет. Еще одну подобную пытку я не вынесу.

Медленно и опасливо протягиваю руку и прикасаюсь к руке Нейла. Он вздрагивает, словно подумал, что до него дотрагивается покойница Хелена.

— Почему ты считаешь, что эта пытка повторится? — негромко и ласково спрашиваю я. — В следующий раз все сложится совершенно иначе, по-другому не может быть.

Он обхватывает мою руку пальцами, на мгновение сжимает их и разжимает.

— Да, конечно. Умом я это понимаю, но сердце не переубедишь. Оно само возвело вокруг себя защитную стену, и, кажется, что эта стена нерушима.

— Может, стоит крушить этот бастион кирпичик за кирпичиком, каждодневными самовнушениями? — так же ровно и тихо произношу я.

Он вздыхает и упрямо качает головой.

— Я пробовал. К каким только хитростям я не прибегал, каких только книг не читал! Без толку. Дикий страх сближаться с кем бы то ни было въелся в меня, вжился. В какую-то минуту я понял: бороться с ним бесполезно. И приспособился к нему.

Киваю.

— Понятно. Но надежду, на мой взгляд, терять не стоит.

— Надежду — на что?

— На то, что в один прекрасный день ты вырвешься из плена. Может, все-таки с помощью женщины…

Он смотрит на меня с непонятным выражением и снова хмурится.

— Не себя ли ты имеешь в виду?

Задыхаюсь от возмущения и досады. Признаться, к ним примешивается и капля стыда. Где-то в самой глубине души я и правда начинаю лелеять надежду, хоть и не отдаю себе в этом отчета.

— Ты что, с ума сошел?! — Поворачиваюсь с намерением уползти в другой конец кровати, к своим подушке и простыне, но Нейл удерживает меня за руку.

— Подожди, не обижайся. Я ведь… не в плохом смысле. Я… — Наши взгляды на миг встречаются, и мы одновременно отворачиваемся не то от смущения, не то от нежелания выдавать глазами свои самые сокровенные тайны. — Я это так, — стараясь казаться повеселевшим, произносит он. — Полушутя. Точнее… просто предположил. Сама же понимаешь, что подобное практически невозможно. — Смеется, и я, хоть и чувствую, что смех этот ненатуральный, снова ощущаю приступ гнева.

— Разумеется, подобное невозможно! Я только-только разошлась с бойфрендом и не склонна больше ввязываться в такие истории!

Нейл смотрит на меня с дружеской, теперь вполне естественной улыбкой.

— Выходит, мы одного поля ягода.

Бросаю на него возмущенный взгляд. Мне никак не успокоиться. Почему — не хочу задумываться, а то станет еще стыднее и покраснею от неловкости.

— Я говорю: не склонна. Но окончательного решения еще не приняла. К тому же мне еще обязательно позвонит Маркус.

Улыбка тает на губах Нейла. Он всматривается в мои глаза.

— Думаешь, вы опять сойдетесь?

Пожимаю плечами и отворачиваюсь, чтобы врать, не видя его взгляда.

— Не знаю. — На самом-то деле я уже почти не сомневаюсь, что больше не приму Маркуса, какими бы обещаниями и мольбами он меня ни осыпал. Во мне вдруг внезапно умерло то, что называлось любовью к нему, а без этого продолжать отношения нет ни малейшего смысла.

Нейл напряженно смотрит на меня. Чувствую его взгляд щекой.

— Ты… все еще любишь его? — неожиданно спрашивает он.

Вот это да! Просто не верится, что этот полуночный разговор в спальне на двоих влюбленных ведем именно мы — соседи, до недавнего времени ограничивавшиеся лишь приветственными фразами и жившие каждый своей жизнью.

У меня с языка чуть не срывается «не люблю», но разум одерживает верх над спонтанными чувствами, и я отвечаю вопросом на вопрос:

— Какая тебе разница?

— По сути… никакой. Просто… по-моему, это неправильно. Я уже говорил, какого был мнения о ваших отношениях…

Дергаю плечом.

— Мнений может быть миллион. Если прислушиваться к каждому, потеряешь собственное.

Нейл медленно, будто превозмогая боль, кивает. Его глаза вновь излучают грусть. Опять вспоминает про Хелену? — думаю я.

— Да, ты права, — говорит он. — Самое главное и верное мнение — свое. Другие, особенно соседей, до которых нет дела, не в счет.

Он сидит, по-прежнему держа спину прямо, и одним своим могучим видом внушает уважение, граничащее с благоговейным страхом. Поэтому тоска в его голосе и во взгляде трогает душу вдвойне сильнее. Меня вдруг охватывает неодолимое желание отплатить ему тем же — отбросить притворство и увиливание и рассказать о себе правду. Вздыхаю.

— Дело тут не в чьих-либо мнениях. С Маркусом я… еще не знаю, как поступлю. Но открою тебе секрет: наверное, у нас с ним не склеилось большей частью по моей вине.

Нейл удивленно изгибает бровь.

— Что ты имеешь в виду?

— Я донельзя избаловала его, закрывала глаза на все его недостатки и проступки. Это отнюдь не лучший путь для создания прочных продолжительных отношений, теперь я это твердо знаю.

Нейл нахмуривается и смотрит на меня так, будто я говорю ему, что позволяла Маркусу изменять мне прямо у меня перед носом.

— Почему ты его баловала?

Пожимаю плечами.

— Причина, наверное, как и в твоем случае, где-то глубоко внутри. Думаю, это тоже страх. Страх нескончаемых разбирательств, выяснений, скандалов и обвинений… — Умолкаю, подумав вдруг о том, что он может решить, будто я сама была такой в прошлом, и прикусываю губу.

Он о чем-то с минуту размышляет, поворачивается ко мне всем корпусом и указывает на меня пальцем.

— Так жили или, может, до сих пор живут кто-то из твоих родственников. — Он слегка прищуривается. — Скорее всего, родители.

Киваю и вся съеживаюсь.

— Угадал. По-моему, они иначе просто не могут, а я, как представлю, что заживу так же, холодею от ужаса. Лучше уж вообще никак, чем в бесконечной ругани.

Нейл вновь смотрит на меня с приятельской улыбкой, а его глаза по-прежнему полны горести.

— Значит, верно я говорю: мы с тобой одного поля ягода. Оба не в состоянии перебороть себя, оба предпочитаем жить без привязанностей.

Киваю.

— А знаешь, в одиночку не так уж и плохо, — стараясь говорить бодро, произносит он. — Главное, к этому привыкнуть. Сама подумай, никто не вмешивается в твои планы, никто ни в чем не упрекает, никто не возражает, когда ты, например, задумал купить новый шкаф, а старый выбросить.

— Да, — безрадостно соглашаюсь я, думая о том, что при этом никто и не позаботится о тебе, никто не подаст чашку кофе, если ты вернулась с работы без задних ног или заболела и не можешь встать с кровати.

Нейл оживленно потирает руки, но я чувствую, что его веселье наигранное. Впрочем, может, я ошибаюсь.

— И хорошо! — восклицает он. — Приятно узнать, что ты такой не один. Что где-то по соседству живет человек с похожими проблемами, пусть источник их совсем другой, — грустнее и тише добавляет он.

— Да, — повторяю я, почему-то совсем падая духом, но стараясь не подать виду.

— Может, стоило с самого начала открыть друг другу карты, — говорит Нейл, почесывая затылок. — Тогда было бы проще отбивать атаки родительской заботы и любопытства.

— Я предлагала, — напоминаю я.

Он энергично и часто кивает. Кажется, теперь все, что он делает, делает нарочито, чтобы скрыть истинные желания и чувства. Однако ничего нельзя сказать наверняка.

— Да, помню! — Он виновато улыбается. — А я, болван, отверг все твои предложения. Потому что недостаточно прозорливый и, может, недалекого ума.

— Не болтай глупостей, — говорю я. — Ума ты далекого, иначе не занимал бы столь ответственный пост в своей фирме. Просто тебе слишком сложно быть откровенным.

С него вмиг соскакивает вся веселость. Он снова мрачнеет, какое-то время молчит, потом шлепает ладонью по колену.

— Быть откровенным… мне действительно сложно. — Усмехается. — А пост мой отнюдь не самый ответственный. Надеюсь в один прекрасный день войти в состав правления. Тогда другое дело.

Объятая желанием поддержать его, дотрагиваюсь до его локтя.

— Конечно, войдешь. Я верю в тебя.

Он смотрит на меня растерянно и немного с опаской, и кажется мне бесконечно трогательным в своем удивлении. Убираю руку и заставляю себя улыбнуться.

— Ты правда… в меня веришь? — недоверчиво спрашивает он.

— Да, — просто отвечаю я. — Не знаю почему…

Он берет мою руку и с чувством сжимает ее.

— Спасибо.

В эту минуту мне кажется, что сейчас он сгребет меня в объятия и взмолится о том, чтобы я забыла о его заявлениях, потому что теперь они утратили всякий смысл. Скажет, что я была права, предположив, что ему всего-то надо дождаться ту единственную женщину, которая сумеет растопить лед в его сердце. И что он наконец-то встретил ее, точнее наконец понял, что она жила по соседству целых три года, но принадлежала другому, поэтому он и не смел с ней сближаться, хоть и чувствовал, догадывался…

Но Нейл кладет мою руку на кровать и снова напускает на себя задорный вид. У меня падает сердце.

— Итак, похоже, нам стоит заключить еще одну сделку. На сей раз устно, не на бумаге.

Растерянно моргаю и чувствую, что выгляжу до смешного глупо.

— Какую еще сделку?

— О соседском понимании и дружбе, — торжественным голосом объявляет он. — Я, Нейл Барлоу, и ты, Сиара Купер, отныне и на все то время, которое мы будем жить в нашем комплексе, обещаем быть друг для друга добрыми приятелями.

Вымучиваю улыбку, хоть и губы будто одеревенелые.

— Что это значит?

— Ничего особенного, — более тихо, даже опять с грустинкой объясняет он. — Просто теперь, хотим мы того или нет, жить по-прежнему у нас не получится.

Вопросительно приподнимаю брови и не осмеливаюсь задать очередной вопрос, а сердце замирает в надежде.

— Теперь мы будем не просто соседями, а соседями, знающими друг о друге такое, что неведомо и самым закоренелым сплетникам. Это никого ни к чему не обязывает, — торопливо добавляет он, и мои слабые чаяния вновь угасают. — Просто здороваться мы будем сердечнее, а спрашивать «как дела?» не из вежливости, а потому что будет интересно знать ответ. Во всяком случае, я на это надеюсь, — произносит он, поднимаясь с кровати.

Черт! Мне до того обидно, что, кажется, останься я сейчас одна, от души поплакала бы.

— Время от времени можно даже приглашать друг друга на бутылочку пива, — приостанавливаясь, но избегая встречи со мной взглядом, говорит Нейл. — Ну или хотя бы на чашку кофе.

Я задыхаюсь от обиды и отчаяния. Пиво! Да будь оно неладно!

— Да, кофе будет куда лучше. Пиво я, признаться, терпеть не могу.

Нейл внимательно смотрит на меня, словно почувствовал, что думаю я вовсе не о напитках.

— Почему же ты мне не сказала? Тогда, когда я позвал тебя к себе?

Кривлю губы.

— Было не то настроение.

Он кивает.

— Ладно. Кофе так кофе. Непременно запомню, что угощать тебя пивом не стоит.

В это мгновение от желания соскочить с кровати, крепко обнять его и пообещать, что, если мы попробуем быть вместе не в шутку, а всерьез, я приложу все усилия, чтобы исцелить его, у меня немного мутнеет перед глазами. Я уже набираю полную грудь воздуха, когда понимаю, что, если бы я настолько понравилась ему, он бы сам сделал первый шаг, и мой безумный порыв сходит на нет.

Уползаю к противоположной спинке кровати и натягиваю на себя простыню до самого подбородка. Нейл уходит к двери, гасит свет, снимает брюки, ложится на матрас и произносит:

— Спокойной ночи, Сиара.

Его голос звучит нежно, но я слышу в нем издевательские нотки, даже жалость, будто знаю наверняка, что ему известно, о чем я думаю, и в душе он смеется надо мной. Чувство такое, что меня бросили за одну неделю второй раз и что оправиться от этого позора уж точно не получится.

— Сиара? — с легкой тревогой зовет Нейл.

Вздрагиваю.

— Что?

— Я пожелал тебе спокойной ночи. Ты не услышала?

— Гм… Наверное, нет. — Натянуто хихикаю. — Задумалась. И очень хочу спать. — Я солгала. В сон меня по-прежнему не клонит. — Спокойной ночи.

В комнате снова воцаряется тишина. Смотрю на окно, слабо освещенное уличным фонарем, и с отчаянием раздумываю: видимо, не суждено мне стать его избавительницей. И придется довольствоваться лишь ролью друга, с которым время от времени можно попить пивка. Точнее, кофе.

9

Погода резко испортилась. Небо затянули привычные в Англии мышино-серые тучи, то и дело накрапывает дождь, а прошлой ночью бушевала гроза.

Мы второй день в Суссексе. От прогулки по окрестностям из-за ненастья приходится отказаться, довольствоваться свежим воздухом остается лишь в минуты затишья и когда с неба не сыплет противная дождевая пыль.

Хорошо, что я прихватила с собой свитер. Увы, один-единственный, другой теплой одежды у меня нет. Вчера я поскользнулась в грязи за оградой и шлепнулась, поэтому вечером положила свитер в стиральную машину, и сегодня, когда все Барлоу, хозяин и его гость — давнишний приятель — собираются в саду, я, так как свитер еще влажноватый, вынуждена извиниться и пообещать, что присоединюсь к компании чуть позже.

Надо придумать, как побыстрее его высушить. Спускаюсь на кухню и обращаюсь к поварихе, кругленькой, невысокой говорливой женщине, которая, судя по рассказам, служит у Хэнка с незапамятных времен:

— Гвен, есть в доме обогреватель или теплая большая батарея? — Показываю ей свитер.

Гвен мгновенно смекает, что мне нужно.

— Теплые батареи летом есть только в ванных, но они изогнутые и тонкие. — Она качает головой. — Не подойдут. — А обогреватели по весне выбросили. К октябрю купят новые.

— По-видимому, мне придется весь день торчать в доме, — вздыхаю я.

Гвен живо взмахивает полной рукой.

— Глупости. Сейчас мы что-нибудь придумаем. — Она подбоченивается и обводит свое царство — просторную кухню — внимательным взглядом. — О!

Поворачиваюсь туда, куда смотрит она, и вижу сбоку буфета две длинные деревянные рейки. Гвен уверенным жестом берет обе, придвигает к плите табурет и кладет их на верхушки посудных полок, что висят на стене по обе стороны плиты.

— Очень мокрый? — деловито осведомляется она.

— Да нет, — отвечаю я, прикидывая, не опасно ли прибегать к столь хитроумным методам.

Гвен подходит ко мне и берет у меня свитер.

— Минут пятнадцать — и сможете спокойно его надеть.

— Думаете? — нерешительно спрашиваю я.

— Уверена, — отвечает Гвен, убирая с плиты большую кастрюлю и казанок и зажигая все конфорки. — Я сама не раз выходила из подобного положения именно так. — Вновь поднимается на табуретку и вешает свитер над огнем.

Я слежу за ней, гадая, не упадут ли рейки и не загорится ли моя бедная одежка. Гвен с невозмутимым видом спускается на пол.

— А что это за палки? — интересуюсь я.

— Феликс, садовник, занес их с заднего двора, когда неделю назад хлестал ливень, да так до сих пор и не забрал. Садитесь, выпейте чайку, — предлагает Гвен, кивая на стул у стола.

Мне нечем заняться — на тексте Браунинга здесь, в Англии, все никак не выходит сосредоточиться, — поэтому я с готовностью соглашаюсь, и уже через пару минут кухарка ставит передо мной чашку ароматного чая.

— А почему бы вам не попросить какую-нибудь куртку у миссис Хадсон?

— Миссис Хадсон? — не понимаю я.

Гвен смеется.

— Мирабель. Мы за глаза зовем ее только так. Конечно, она еще не Хадсон, но вот-вот ею станет.

Чуть сдвигаю брови, вспоминая фамилию Хэнка. Точно. Его зовут Генри Хадсон, но все обращаются к нему просто Хэнк, во всяком случае семейство Барлоу.

Лицо Гвен делается заговорщицки хитрым.

— Да-да, — шепчет она. — Представьте, старички твердо намерены оформить свой союз как подобает.

С улыбкой киваю, хотя настроение далеко не из лучших. Может, из-за дождя, а может, из-за того, что наши отношения с Нейлом теперь почти такие же, какими были до разговора в спальне.

— Да, я знаю. Они собираются устроить настоящую свадьбу.

— А вы? — многозначительно улыбаясь, спрашивает Гвен.

Ох уж эти мне любители посудачить! Ну какое, скажите на милость, дело слугам Хэнка, собирается ли внук Мирабель вступить в официальный брак?!

— Мы? — Секунду-другую раздумываю, что отвечать и надо ли осторожничать с Гвен. — Для нас главное — чувства. — Врать мне все сложнее и сложнее. Неужели я влюбляюсь в Нейла? За что мне столько испытаний?

Гвен смеется.

— Молодые в наши дни свободно живут и просто так. А старикам, даже таким современным и обеспеченным, как Хэнк, милее по старинке.

Киваю.

— Так почему бы вам не попросить что-нибудь теплое у Мирабель? — повторяет вопрос Гвен.

Я отрицательно качаю головой.

— Мне удобнее в своем.

Пятнадцать минут пролетают незаметно. Гвен пускается рассказывать, как семнадцатилетней девочкой выходила замуж она сама. Через год ее муж, военный летчик, погиб, но на печальном Гвен не акцентирует внимания и рассказывает о деревенском празднике, который закатили по случаю их бракосочетания родители, так весело и задорно, что я слушаю ее с превеликим удовольствием.

— Наверное, готово, — говорит она, поворачиваясь от раковины к плите с намерением снова забраться на табуретку, но я останавливаю ее.

— Спасибо, я сама.

Свитер и правда сухой. Вздыхаю с облегчением, берусь за резинку и тяну на себя, но свитер почти не сдвигается с места. Дергаю посильнее и слышу звук рвущихся ниток.

— Осторожнее! — восклицает Гвен, подскакивая к плите и выключая конфорки.

— Думать об осторожности, по-моему, поздно. — Я боясь представить, что сталось с моим свитером.

Гвен дергает меня за руку, я уступаю ей место на табурете, и она, хоть куда ниже меня ростом, мгновенно разбирается, что случилось.

— Зацепился за гвоздик. Крошечный гвоздь, которого я не заметила. Дырку можно зашить. У меня есть такие нитки.

Она снимает и протягивает мне свитер, я принимаюсь его обследовать, а Гвен уходит и возвращается с катушкой и иголкой.

— Если хотите, я вам помогу.

— Да нет, благодарю, — отвечаю я, проклиная себя за приступ неуместной стеснительности. Шью я, признаюсь честно, хуже некуда. Рукодельничать не по мне, для вязания и макраме у меня, что называется, не оттуда растут руки. Да и прошли те времена, когда женщинам полагалось владеть иглой и спицами. Будь я в родном Нью-Йорке или в любом другом городе, просто купила бы себе новую вещь, но отсюда до ближайшего магазина одежды пешком, думаю, не дойдешь и за день. Уехать на машине я тоже не могу — во-первых, потому, что не знаю, куда держать путь, а во-вторых, меня уже заждались в саду.

Сажусь на прежнее место и, проклиная непогоду, свое неумение шить и даже Суссекс, начинаю корпеть над неприглядной дырой, то и дело выворачивая свитер на лицевую сторону и проверяя, не слишком ли уродливо смотрятся плоды моих трудов. Если бы дырка образовалась, скажем, под мышкой, я не особенно старалась бы, но свитер зацепился за гвоздь передней стороной, в районе груди, поэтому приходится попотеть.

Наконец затягиваю узелок и обрываю нить. Она не совсем такого цвета, как свитер, — тона на два светлее. На изнанке зашитое место выглядит ужасно, но с лицевой — вполне сносно. В любом случае у меня нет выбора. Бегом возвращаюсь в спальню, смотрю в окно, тайно надеясь, что снова полил дождь и мне вообще не придется выходить, но на улице даже проглядывает солнышко. Быстро натягиваю на себя свитер, второпях приглаживаю волосы и несусь вниз.

— Наконец-то! — провозглашает Мирабель. — Вот и наша красавица. Познакомься, Сэмюель, это Сиара.

Сэмюель, хрупкий старичок с лицом, покрытым паутиной морщин, не вставая с садового кресла, протягивает мне обе руки. Вкладываю в них свою, он сжимает ее, сердечно трясет и подмигивает Нейлу, потом внимательнее смотрит на меня.

— Очень, очень приятно.

— Мне тоже, — говорю я, садясь напротив и стараясь выглядеть довольной и не измученной противоречивыми мыслями.

Взгляд Сэмюеля скользит вниз, и выражение его лица внезапно меняется. Улыбка замирает и превращается в искаженную пародию на саму себя.

Неужели заметил, что у меня зашит свитер?! — с испугом думаю я, но голову, чтобы не выдавать смущения, не опускаю и упорно не смотрю на свою грудь. Наверняка решит, что я бедствую и не имею возможности взамен испорченной вещи тут же купить новую.

Сэмюель смотрит куда-то мне на руку и спешит отвернуться. Чувствую, что краснею, но по-прежнему держу голову высоко поднятой.

— Наша Сиара танцовщица, — произносит Стефани.

Сэмюель с той же вымученной улыбкой кивает и избегает смотреть на меня. Готова поспорить, он думает, что я бездарность. Танцую за гроши в третьесортных барах, а в Нейла вцепилась из-за денег.

Парень лет восемнадцати, которого раньше я здесь не видела — может, новенький или нанятый специально по случаю сегодняшнего пикника, — подходит ко мне и протягивает бокал с вином.

— Белое сухое. Устроит?

— Спасибо, вполне, — говорю я, принимая бокал подчеркнуто элегантным жестом. Да, я в зашитом свитере, но знаю себе цену и ни за что не склоню голову при виде ваших роскошеств!

Сэмюель делает вид, что рассматривает застежку-молнию на рукаве собственной куртки. Никто не торопится сообщить, что я из театра с эротическим уклоном, отмечаю я про себя. Старикашка уж больно приличного вида. Еще, не дай бог, упадет в обморок! Мне делается смешно.

— Кстати, Нейл и Сиара! — обращается к нам Мирабель. На ней шерстяной кардиган и брюки, в которых она смотрится весьма спортивно и никак не на восемьдесят. — Вы так и не рассказали нам, где и когда познакомились!

— Действительно, — подхватывает Гарри.

Я замечаю, что он обратил внимание на замешательство Сэмюеля, которое тот отчаянно пытается замаскировать, и вижу, что догадывается: смущает гостя мой вид. Сижу улыбаясь, словно мне ни до чего нет дела. Гарри медленно переводит на меня взгляд, тоже смотрит на мой несчастный свитер, закашливается, отпивает из бокала и притворяется, что не увидел ничего необычного.

Сидеть с беззаботным видом становится ой как нелегко. Стефани, Хэнк и Мирабель смотрят то на меня, то на Нейла в ожидании ответа и, судя по всему, еще не заметили, что на мне надето.

Неужели это уродство так бросается в глаза? — раздумываю я, уже не помня, о чем нас спросили. Да, получилось не ахти как, но ведь и не настолько же безобразно?..

— Ну что же вы молчите? — торопит нас Стефани. — Нам жуть как интересно! Порадуйте же стариков.

Нейл кашляет.

— Мы познакомились… обыкновенно. Наши дома стоят стена к стене.

— Серьезно?! — восторженно вскрикивает Мирабель. — Нет, вовсе это не обыкновенно! Неспроста вы поселились по соседству — так сложилось по воле высших сил.

— Не исключено, — в непритворной задумчивости говорит Нейл.

Я размышляю о том, не вспоминает ли он ту ночь откровений, или наш танец, или мой непорочный поцелуй, и мое сердце на миг заходится от волнения. Тут я замечаю, что и лицо Стефани, когда ее взгляд случайно перемещается мне на грудь, делается несколько странным, и на смену моему романтическому трепету приходит удушающий стыд.

Сейчас они все, включая Нейла, увидят, в какой я одежде, и подумают бог знает что. Все остальные меня не сильно заботят, но вот падать в его глазах ужасно не хочется.

Что делать?! — охваченная почти паникой, размышляю я. Не объяснять же: так, мол, и так. Сушила свитер над плитой, он зацепился за гвоздь…

Мирабель начинает о чем-то громко рассказывать, а я сознаю, что она это делает, чтобы переключить на себя внимание и помочь мне, отчего на душе становится еще тяжелее. Когда я чувствую себя так, что хоть вскочи с проклятого кресла и убеги, Нейл поворачивает голову и тоже обводит меня внимательным взглядом. Мои щеки, кажется, сейчас охватит настоящее пламя.

Он кладет руку мне на плечо, и по нему, хоть я и понимаю, что объятие это ненастоящее, расплывается тепло.

— Детка, может, позволим старшим поболтать о своем, а сами прогуляемся?

Вскакиваю с кресла с чрезмерной поспешностью.

— Да! Я тоже хотела предложить…

— Ступайте-ступайте! — Мирабель одобрительно кивает. — Но не пропадайте надолго, а то мы заскучаем.

Нейл уверенным жестом берет меня за руку.

— Постараемся!

Мы идем не в глубь сада, а в сторону дома. Шаги Нейла твердые, лицо спокойное, а в глазах светится улыбка. Поглядываю на него тайком и не осмеливаюсь произнести ни слова. Сейчас мы спрячемся с глаз его родни и я все ему объясню.

Входим в дом, молча пересекаем просторный холл с деревянными стенами, полом, люстрой и мебелью, молча поднимаемся наверх и уединяемся в спальне.

Нейл поворачивает меня к себе лицом и не с отвращением, чего я так боялась, а с умилением дотрагивается подушечкой пальца до кончика моего носа.

— Эх ты, — произносит он с улыбкой.

— Понимаешь, я… — Сбивчиво и быстро объясняю ему, откуда у меня на свитере дырка. — Я слишком спешила, но старалась и надеялась, что будет не очень заметно…

Нейл порывисто прижимает меня к себе и покатывается со смеху. Я на пару мгновений замираю у его могучей груди, отстраняюсь и сдвигаю брови.

— Что здесь смешного? Я, можно сказать, из-за тебя опозорилась перед целой толпой…

— Ты надела свитер наизнанку, — сквозь смех выдавливает он.

Я только теперь наклоняю голову и смотрю на себя. О стыд! На моей груди красуется изнаночная сторона зашитой дырки. Так и кажется, что большие и неприглядные стежки светлой нитью ухмыляются надо мной: неумеха!

Гляжу на рукава, на бока. Так и есть! Я надела свитер швами наружу. Зажмуриваюсь, качаю головой. А Нейл все смеется.

Раскрываю глаза, смотрю на него и вдруг чувствую приступ злобы. Он обсмеивает меня, вместо того чтобы поддержать!

— Эй! — вскрикиваю я.

Нейл хватается за живот, и кажется, что вот-вот упадет. По-моему, от подобного смеха недолго задохнуться и протянуть ноги.

— Хватит уже! — как могу громко, произношу я.

Он будто меня не слышит. Моя злость накаляется до такой степени, что я подпрыгиваю к нему, вцепляюсь в его руки, поднимаюсь на цыпочки и кричу ему в самое ухо:

— Прекрати сейчас же!

Он перестает смеяться, и тут происходит нечто немыслимое. Наши взгляды встречаются, и у меня начинают покалывать губы. Возникает ощущение, что, если мы сейчас же не поцелуемся, мир прекратит существование.

Руки Нейла будто сами собой высвобождаются из плена моей хватки и скользят мне на талию. Я, хоть вроде бы и понимаю, что это небезопасно, подвигаюсь ближе к нему и, будто подчиняясь магии, тянусь губами к его губам…

Сказку разбивает стук в дверь.

— Дети, вы здесь? — раздается из коридора ласковый голос Мирабель.

Нейл закатывает глаза и корчит недовольную гримасу. Я краснею и, потупляя взгляд, глубоко вздыхаю.

— Приехали Энистоны! — сообщает Мирабель. — Помнишь их, Нейл? Ты собирался жениться на их Джейн, когда вам было по три годика. — Смеется. — Ой! Может, не стоило об этом вспоминать? Вы здесь?

Нейл в отчаянии дергает головой.

— Да, здесь, — ворчливо отвечает он.

— Простите, что мешаю, — оробевшим голосом произносит Мирабель. — Вы еще выйдете к нам?

Нейл что-то произносит одними губами, скорее всего ругательства, и не отвечает.

— Выйдем, — говорю я, проникаясь жалостью к Мирабель, хоть думать о каких-то там Энистонах, тем более их Джейн, в столь невообразимые минуты невыносимо.

— Вот и хорошо! — удовлетворенно восклицает Мирабель. — Ждем!

Из коридора звучат ее легкие удаляющиеся шаги. Нейл тяжело вздыхает — не то сожалея, что мы так и не поцеловались, не то досадуя, что дал слабину, не то злясь на вездесущую бабушку. Я старательно делаю вид, что не произошло ничего необычного. Смотрю на свою грудь.

— После такой оплошности мне будет неловко показываться им на глаза, даже если я его выверну…

Нейл улыбается, задумывается, проходит к шкафу, куда сложил вещи, и достает свой свитер.

— Возьми.

— Я в нем утону, — усмехаюсь я.

— Не утонешь, — говорит он, приближаясь ко мне. — Рукава подвернешь, а остальное не столь страшно.

Берусь за края своего свитера, и Нейл тактично отворачивается, хотя на мне еще футболка. Беру из его руки светло-серый мужской свитер и надеваю его. Подхожу к зеркалу и смеюсь.

— Красота!

Он поворачивается, обводит меня оценивающим взглядом и кивает.

— По-моему, очень даже ничего.

Он подходит ко мне, поправляет мой воротник и закатывает рукава. Я чувствую себя ребенком, который достоин заботы и ласки, и, утыкаясь носом в мягкую шерсть, ёжусь.

— Откуда у тебя столько одежды? — спрашиваю я. — Может, ты знал, что придется задержаться в Англии?

Нейл качает головой.

— Я понятия об этом не имел. Обо мне позаботилась бабуля. — Он отворачивается, как будто чего-то смущаясь. — Как только она выяснила, что я приехал всего на день, тут же догадалась, что я не взял с собой достаточно одежды, и отправила слугу Хэнка в магазин.

Я в возмущении скрещиваю руки на груди.

— А как же я?

— Бабуля и тебя хотела приодеть, — признается Нейл, не глядя мне в глаза. — Но я не позволил.

— Что? — нахмуриваюсь я.

Он растерянно потирает лоб.

— Видишь ли… это было бы слишком…

До меня доходит, чего он стремился избежать.

— Ты побоялся, что нас это сблизит? — прищуриваясь, спрашиваю я.

Нейл кивает.

— Если бы ты накупила себе одежды сама, я бы, разумеется, заплатил…

— Ты сказал, что заплатишь только за вечерний наряд, — напоминаю я.

— Но подразумевал и все остальное.

— Как же, по-твоему, я могла об этом догадаться?! — возмущаюсь я, ловя себя на том, что мы скандалим, совсем как семейная парочка, и пугаясь этого.

Нейл подходит ко мне и прикасается к моей руке, но смотреть на меня все не отваживается.

— Не знаю. Я сглупил, признаюсь. Следовало поговорить с тобой об этом прямо. Пожалуйста, прости.

— Ладно, — говорю я, уже поворачиваясь к двери.

10

Джейн, скажу я вам, прямая противоположность Белинде и Джанетт. Женственная, приветливая, со взглядом голубых глаз, освещающим все вокруг, она сразу кажется мне ангельски милой. И мгновенно вызывает во мне отвратительное чувство ревности.

Джейн давно вышла замуж и приехала навестить подругу матери, Мирабель, вместе с родителями и одиннадцатилетним сыном. Клэр, мать Джейн, на пятнадцать лет моложе Мирабель, а познакомилась с ней через ее третьего мужа, Арнольда. Клэр и Арнольд вместе работали на мебельной фабрике. На грандиозный праздник Энистоны приехать не смогли, но нашли время позднее, поэтому и явились в Суссекс, невзирая на скверную погоду. Муж Джейн, человек слишком занятой, не сумел выкроить и два дня и отправил жену и ребенка с тещей и тестем, а сам остался в Чикаго.

— Вы не виделись, наверное, со школьных времен! — восклицает Мирабель, глядя блестящими глазами на внука и Джейн. — Занятно спустя столько лет взглянуть на друга и подругу детства, а?

Удивительно, но Нейл не старается быть холодным и сдержанным. Еще бы! Очарования Джейн невозможно не заметить.

— В самом деле занятно, — говорит он, одаривая красавицу улыбкой. Я стою сбоку и тоже улыбаюсь, но чувствую, что держусь неестественно, и думаю о том, что весь этот день состоит из сплошных неприятностей, конфузов и недоразумений. Было бы лучше, если бы я вообще осталась в комнате. Пусть бы Нейл и Джейн поворковали без меня, мне бы хоть не пришлось страдать.

— Пойдемте же к столу! — объявляет Мирабель тоном полноправной хозяйки. Она тут и правда уже как своя, даже слуги ее принимают и любят. — Вот-вот подадут горячее!

Гвен не сидела сложа руки, думаю я, всей душой желая переключиться на что угодно, лишь бы не следить за каждым взглядом Нейла и не вслушиваться в мелодичный смех Джейн. За стол мы садимся так, что Нейл оказывается между нами. Ругаю себя, что не смекнула вовремя и не села между ними. В таком случае можно было хотя бы ощущать себя соучастницей их болтовни, а теперь, чувствую, мне придется лишь смотреть в затылок Нейла да с идиотской улыбкой поглядывать на стариков!

Еще, как назло, в то время как я мучаюсь в мешковатом свитере с чужого плеча, Джейн одета как игрушка. Бежевый шерстяной костюм сидит на ее точеной фигурке так, будто был сшит специально для нее, и подходит к любому случаю — для дороги, пикника или встречи с давними друзьями.

— Помните, как вы сбежали, когда Нейла оставили на мое попечение и мы с Клэр и с вами пошли прогуляться до ближайшей булочной? — с сияющим лицом говорит Мирабель. — Хорошо, что вам навстречу попался один мой знакомый. Он привел вас домой и сдал нам, как преступников.

Весь стол покатывается со смеху. Смеюсь и я, хоть и, ей-богу, ничего особенно забавного не услышала.

— Мы только-только прибежали домой, решив, что вы самостоятельно вернулись, и уже собирались звонить в полицию, — дополняет рассказ Клэр.

— Нечего было оставлять детей без присмотра, — шутливо-добродушным тоном произносит Нейл. Он вообще какой-то другой. Более расслабленный, более счастливый. Неужели его так преобразило одно появление этой Джейн? А я? Получается, во мне нет и половины ее чар?

— Мы отвернулись буквально на минутку, когда решали рогалики купить или булочки, — оправдывающимся тоном, но с улыбкой говорит Мирабель.

— Вот какие вскрываются тайны, — замечает Гарри. — Бабуля чуть не потеряла внука, а нам до сих пор не обмолвилась об этом и словом.

— Боялась, что вы его больше мне не доверите, — объясняет Мирабель.

Все опять смеются.

Тут Клэр интересуется, как сложилась судьба того самого знакомого, и разговор переключается на него, потом сворачивает совсем в другую сторону, а Джейн что-то негромко спрашивает у Нейла, и у них завязывается своя беседа. Я, может как еще никогда в жизни, чувствую себя лишней. Проходит минута, другая, третья, и мне начинает казаться, что я даже порчу компанию и мешаю остальным общаться.

В голову лезут самые невероятные мысли. Что, если в Нейле всколыхнется давнее младенческое чувство, что если эта невинная влюбленность окрасится в новые, не детские тона? Как себя вести мне? Пусть мы только прикидываемся женихом и невестой, но ведь я должна реагировать так, как реагировала бы его настоящая подруга. Как именно?

Поступай, как тебе удобнее, советует голос разума. Разговаривай с другими, изображай из себя совершенно не ревнивую, прикинься, что не видишь в подружке его детства серьезную соперницу. В конце концов, она замужем, у нее под боком сидит сын, а Нейл сам сказал, что не желает, даже боится проникнуться к кому бы то ни было глубокими чувствами.

Верно, но эта связь может быть и несерьезной, спорю я сама с собой. Точнее, непродолжительной, как и все прочие его интрижки. Джейн и самой удобнее стать для Нейла близкой всего лишь на час-другой, а потом со спокойной душой вернуться к мужу.

Мне делается плохо. В висках начинает пульсировать тупая боль, слова говорящих сливаются в отвратительное жужжание.

— Сиара? — вдруг прорывается ко мне сквозь стену гула голос Мирабель.

Поворачиваю голову.

— Я спрашиваю, почему ты не ешь, — удивленно на меня глядя, повторяет она вопрос.

Смотрю на тарелку перед собой, вдыхаю аромат тушеного мяса с пряностями и растерянно улыбаюсь.

— Гм… я просто… задумалась.

— У тебя какие-нибудь неприятности? — заботливо, но слишком уж громко спрашивает Стефани.

Все присутствующие, в том числе Джейн и Нейл, смотрят на меня. Черт! Сейчас все решат, что я схожу с ума от ревности. Сдавленно смеюсь.

— Нет, ну что вы! Какие могут быть неприятности, когда ты в Суссексе, в кругу почти семьи.

Лица женщин расцветают улыбками, Гарри окидывает сына отечески гордым взглядом, а Нейл обнимает меня за плечи. Мне ничего не остается, как на мгновение прижаться к нему. Хэнк и Сэмюель хлопают в ладоши, Клэр переглядывается с мужем. Как выглядит Джейн, я не вижу. И слава богу! В своем престранном состоянии я, улыбается ли она или нет, найду что-нибудь подозрительное в любом ее жесте.

А не попытаться ли мне самой стать для Нейла подружкой на одну ночь? — вдруг пронзает мое сознание неожиданная мысль. Ничего другого мне не нужно, а успокоить необъяснимое смятение в душе просто необходимо…

Отстраняюсь от него в приступе небывалого волнения.

— Ты только попробуй, какая вкуснятина! — говорит Мирабель, кивая на тарелку, но я слышу в ее словах совсем иной смысл.

— Да, попробую… — Нервно смеюсь. — Подобных блюд, не сомневаюсь, мне еще не доводилось пробовать.

Когда мы наконец возвращаемся в спальню, меня охватывает дрожь. Нейл и Джейн весь вечер просидели со всеми остальными за столом и ни разу не уединялись. Более того, слишком быстро прекратили свой разговор и подключились к общему. Может, конечно, это из-за моей «задумчивости», но не все ли мне равно?

Мысль соблазнить его не дает мне покоя. Но как это сделать, я ума не приложу. Сорвать с себя свитер и футболку и броситься на него, подобно героине голливудского фильма, у меня ни за что не хватит смелости, К тому же это, пожалуй, уж слишком, а если Нейл отвергнет меня, я сгорю со стыда.

Прохожу к окну и останавливаюсь в нерешительности.

— Как тебе моя подруга детства? — спрашивает он.

Повожу плечом и, стараясь, чтобы голос звучал бесстрастно, отвечаю:

— Вполне приятная. — На миг задумываюсь и добавляю: — Можно сказать, очень милая.

— Мне показалось, кое-кто даже заревновал… — осторожно произносит Нейл.

К моим щекам приливает краска.

— Ты это о ком?! — гневно спрашиваю я.

— Разумеется, о своей невесте, о ком же еще? — смеясь, говорит он.

Задыхаясь от стыда и злости, резко поворачиваюсь к нему лицом.

— Имеешь в виду меня?

— Других невест, во всяком случае сейчас, у меня нет.

Проклятье! Какая же я дура, что вздумала заманить его в постель, стать мимолетным утешением, подарить иллюзию любви! Он смеется надо мной и, может, вообще не видит во мне женщину.

— Размечтался! — выпаливаю я, рывком снимая с себя огромный свитер. — Я по натуре не ревнивая, а на тебя вообще плевать хотела! Никакая я тебе не невеста! — Большими шагами подхожу к кровати и сдергиваю с нее покрывало. — Я твоя невеста только для Мирабель, Стефани и Гарри. А когда они нас не видят, мы друг другу чужие люди. — Поворачиваюсь и смотрю на него, высоко подняв голову. — Если желаешь, можешь тайком пробраться к Джейн в комнату и хоть до утра вспоминать с ней о радужном детстве.

Ожидаю, что Нейл нагрубит мне или остудит мой пыл высокомерием и холодностью, он же с улыбкой умиления подходит ко мне, берет меня за руки, и мы вместе садимся на край кровати. С меня мгновенно соскакивает вся воинственность. Растерянно хлопаю ресницами.

— А чего это ты так волнуешься? — с прищуром спрашивает Нейл, не выпуская моих рук.

Потупляюсь и прочищаю горло.

— Гм… я не волнуюсь… — Ничего более умного и убедительного мне не приходит в голову.

Он тихо смеется.

— Занятно.

Высвобождаю руки и по-прежнему смотрю вниз.

— Кстати… спасибо за свитер.

— Пустяки, — нежно шепчет Нейл, отчего у меня все замирает внутри. — Это тебе спасибо.

Осмеливаюсь взглянуть ему в глаза. В них горит ласковый свет. Откуда это? — задаюсь я вопросом, не в силах отвести взгляд. Что значит его нежность? Может, он тоже решил насладиться мною, как сотней других? Сердце протыкает игольный укол, но я спешу уверить себя в том, что по-другому не может быть и что это самое большее, о чем я имею право мечтать.

— Спасибо, — повторяет он, и его лицо серьезнеет.

— За что? — шепотом спрашиваю я.

— За все, что ты сделала для меня, — так же тихо отвечает он.

Напрягаю мозг, пытаясь понять смысл его слов, но голова работает заторможенно, а перед глазами расплывается туман. Думать ни о чем не хочется. Губы Нейла искривляются в улыбке.

— Глупышка ты моя!

«Моя», эхом отдается у меня в ушах.

— Отправляешь меня к Джейн! — говорит он. — Да плевать я на нее хотел!

Широко раскрываю глаза. Почему? — звенит в голове.

— Я целый вечер ни о чем другом и думать не могу, — хрипловатым голосом признается он.

— Ни о чем другом? — едва слышно переспрашиваю я.

— Все мои мысли о том, что чуть не случилось, когда сюда заявилась бабушка, — глядя на мои губы, шепчет Нейл.

У меня сами собой закрываются глаза. Я лишаюсь способности анализировать, взвешивать, прикидывать и всей своей сутью устремляюсь к нему.

Просыпаюсь со смешанным чувством, что сделала то, ради чего жила все предыдущие годы, и вместе с тем допустила непоправимую ошибку. Раскрываю глаза, вижу комнату в доме Хэнка и улавливаю звук ровного дыхания сбоку. Нейл!

Осторожно поворачиваю голову и, в ужасе расширяя глаза, смотрю на своего любовника. Любовника на одну ночь…

Его лицо спокойно, губы, кажется, даже трогает улыбка. Обычно он поднимается ни свет ни заря, а теперь, такое ощущение, будет еще спать и спать и во сне набираться неких таинственных жизненно важных сил.

Всегда ли он такой после близости с женщиной? — задумываюсь я, жадно всматриваясь в его правильные черты. Или я смогла дать ему больше, чем другие? Ах как бы хотелось в это верить! До чего было бы здорово, если бы эта ночь стала очередной дощечкой в длинном мосту на пути к его выздоровлению…

Впрочем, даже если я хоть самую малость помогла ему, мне об этом никогда не узнать, с невыносимой болью в сердце думаю я. Еще немного — и наша история подойдет к концу. Ничего серьезного из романа по контракту не выйдет, мы же все выяснили и договорились…

А зачем продлевать свои муки? — объятая отчаянием, думаю я. И к чему нарушать правила? Он общается с женщинами самое большее — ночь. Стало быть, истек и мой срок. Лучше исчезнуть теперь же, чтобы поменьше терзаться. Завтра же вернусь к привычным делам и мало-помалу привыкну к одиночеству…

Осторожно выбираюсь из-под простыни, поспешно одеваюсь, собираю вещи, в последний раз смотрю на своего Нейла (в Нью-Йорке он снова станет соседом, с которым видишься случайно и нечасто) и выхожу из комнаты.

Мысли путаются. Губы, кажется, еще горят от поцелуев, все тело сладко постанывает от вчерашних ласк. С трудом заставляю голову работать как надо.

Следует хоть кого-нибудь предупредить о своем отъезде. Придумать правдоподобный предлог, поблагодарить хозяев за гостеприимство. Да, семейство Барлоу и Хэнк для меня чужие люди, но я привыкла к ним, даже привязалась и не желаю оставаться в их памяти бессовестной невежей.

Сбегаю по ступеням в холл. На мое счастье, из комнаты в дальнем конце выходит сама Мирабель. Она ложится раньше всех и раньше всех поднимается.

— Сиара!.. Почему ты с сумками?!

Извинительно улыбаюсь.

— Понимаете, мне позвонили из… — Чуть не говорю «издательства», но вовремя прикусываю губу. — Из театра. Моя… дублерша заболела, сегодняшнее представление пришлось отменить. Но завтра непременно следует выступить. — Вздыхаю. Как же бывает нелегко врать, тем более людям, к которым невольно прикипела душой!

Мирабель всплескивает руками.

— А как же наши планы? Прогулка по Лондону?

Прикасаюсь к ее плечу.

— Простите, мне правда очень жаль. Поездим по Лондону в другой раз.

Мирабель с чувством сжимает мои пальцы.

— Когда?

Растерянно смеюсь.

— Пока не знаю. — Мне делается так грустно, что к горлу подступает ком. Нет, распускаться нельзя! — Когда будет погода получше, — изо всех сил стараясь казаться веселой, добавляю я. — Не слишком-то приятно осматривать город в дождь.

Мирабель кивает. Замечаю, что в ее глазах блестят слезы. Она отступает на шаг назад, окидывает меня любящим взглядом и горячо обнимает.

— Пообещай, что постараетесь вырваться к нам как можно быстрее! — с ласковой требовательностью просит она. — И, пожалуйста, не затягивайте с детишками, — шепчет она мне в ухо. — Мужчинам всегда кажется, что обзавестись потомством они еще успеют. Им некогда задумываться о том, что с годами мы, увы, не молодеем. Если бы не женщины, человечество давно вымерло бы.

Мне больно и тоскливо, но я смеюсь. Мирабель треплет меня по руке.

— Большое-большое спасибо, что уважила меня. Поосторожнее в дороге.

Машу рукой, уже пятясь к парадной двери. Надо исчезнуть отсюда до пробуждения Нейла.

— Кстати, а где Нейл? — спохватывается Мирабель. — Ждет на улице?

Качаю головой.

— Он что, не проводит тебя до аэропорта? — озадаченно спрашивает она.

Прикладываю палец к губам и произношу громким шепотом:

— Я… не успела ему рассказать, что уезжаю.

— Как это так? — недоумевает Мирабель.

— Он еще спит, я не захотела его будить, — сбивчиво объясняю я.

Старушка — может, в надежде задержать меня — продолжает расспрашивать:

— Когда же тебе позвонили?

— Гм… около часа назад.

Мирабель смотрит на часы.

— Сейчас почти семь. Если тебе позвонили в шесть, значит, в Нью-Йорке была ночь. — Она качает седой головой. — Что-то я ничего не пойму.

Я, почти приблизившись к двери, приподнимаю руку.

— Наш режиссер… известный полуночник. А положение, сами понимаете, критическое.

Мирабель задумчиво кивает. Ее лицо становится детски растерянным, и мое сердце вновь сдавливает жалость.

— До скорой встречи! — как можно более воодушевленно произношу я.

Мирабель прижимает руки к груди.

— До скорого, дорогая!

Еду в Лондон потерянная и несчастная. Досады, как в случае с Маркусом, нет, но мучает более острая, почти непереносимая боль. Такое чувство, что сегодня ночью, когда я уснула, опьяненная любовью, Нейл умудрился вскрыть мое сердце и навек поселить в нем кусочек себя.

Когда объявляют посадку, отправляю ему сообщение: «Пришлось уехать по срочным делам. Побеседуем после». Четко и сдержанно. Без малейшей примеси глупых чувств. Надеюсь, он поймет, что беседа пойдет о нашей сделке. О первой, оформленной письменно, или о второй, устной. Но никак не о событиях прошлой ночи…

11

Бреннан отпустил меня на полмесяца, так что сегодня мне можно было спокойно выспаться и хоть целый день пробездельничать. Но я, представив, как с утра до вечера буду в который раз вспоминать разговоры с Нейлом, его взгляды, растерянность, заботу и нашу ночь, решаю выйти на работу немедленно.

Утро начинается как обычно: сверху доносится раскатистое «О-о-о-ливер!», пахнет свежесваренным кофе и светит солнце. Собираюсь очень быстро, не особенно заботясь о том, должным ли образом лежат волосы и подходят ли туфли к платью. Перед уходом бросаю случайный взгляд на халат Маркуса, что до сих пор висит на двери в ванную. Надо бы собрать все его вещи и сложить в сумку, чтобы, как только он явится, сразу отдать их и тут же выставить его вон, мелькает в голове мысль, а душа, к моему счастью, молчит. Теперь в ней тоска по другому парню, по тому, о ком мечтать нельзя.

Скажете, чересчур быстро я оправилась от прошлой любви и воспылала новой? Назовете меня ветреной, непостоянной, пустышкой? Поверьте, мои нынешние чувства глубокие и чистые. Почему они прокрались в сердце так внезапно и скоро? На подобные вопросы не найти ответа.

В издательстве меня поджидает сюрприз. Прохожу в огромный общий зал, разделенный перегородками на мини-кабинеты для полутора десятка человек, приближаюсь к своему закутку и вижу совершенно незнакомого парня. Он с сосредоточенным видом смотрит в экран компьютера и не замечает никого вокруг.

— Простите… — в растерянности бормочу я. — Меня зовут Сиара Купер. Я…

Парень поднимает голову. Весь его вид так и говорит: какого черта отрываешь меня от дел?! Внезапно складки между его рыжеватых бровей расправляются, а толстые губы растягиваются в улыбке. Он кивает.

— А, да! Мне сказали, вы будете в отпуске еще неделю, не меньше.

— Я вернулась раньше и хотела бы приступить к работе, — начиная злится, сдержанно произношу я. — Если не возражаете…

Парнишка не поднимаясь поворачивается ко мне на крутящемся стуле и протягивает руку.

— Я Бобби Уэйн. Меня взяли на ваше место.

Машинально обмениваюсь с ним рукопожатиями, в ужасе округляю глаза. О нет! Столько ударов подряд мне просто не вынести!

— Меня что… уволили?

Бобби смеется.

— Не уволили — повысили.

Уже? — недоумеваю я, вспоминая беседу с отцом Сюзанны. Я думала, подобные дела не делаются столь скоро. Как снег на голову обычно сыплются лишь неприятности.

Бобби кивает в конец зала. Смотрю туда и не верю своим глазам. Возле одного из отдельных кабинетов уже висит табличка: «Сиара Купер. Редактор».

— Сиара! — звучит у меня из-за спины знакомый голос, в котором ясно слышатся нотки легкого недовольства.

Поворачиваю голову и вижу Дженнингса.

— Доброе утро.

— Доброе, — с кривой улыбкой отвечает он. — Пока тебя не было, меня вызывал Бреннан. Все твои отчеты у него. Он собирался их изучить.

Киваю.

Дженнингс протягивает мне руку.

— Не знаю, как тебе удалось, но… мои поздравления!

— Спасибо, — бормочу я, уже шагая прочь.

На мое счастье, Бреннан у себя и соглашается принять меня почти сразу.

— Поздравляю! — восклицает он, как только я переступаю порог.

— Благодарю, но я никак не ожидала… — Слегка краснею и в нерешительности останавливаюсь в двух шагах от двери.

— Проходи же, присаживайся! — с улыбкой предлагает Бреннан. В столь благодушном расположении духа на работе его видишь нечасто.

Послушно сажусь. Оказывается, судьбе угодно меня потчевать не сплошь одними наказаниями. Незаметно вздыхаю, думая о том, что если могла бы выбирать, то лучше бы лишилась работы, но завладела бы сердцем Нейла.

— Почему ты такая растерянная? — с хитроватым прищуром спрашивает Бреннан. — Может, чувствуешь, что не готова шагнуть вперед? Не набралась достаточно опыта?

Качаю головой, прогоняя мысли о Нейле.

— Нет, что вы, наоборот. По-моему, я приносила бы гораздо больше пользы, если бы… — Умолкаю, думая о том, что могу показаться нескромной.

Бреннан смеется.

— Вполне с тобой согласен. Словом, осваивайся на новом рабочем месте и удачи тебе!

— Спасибо, — бормочу я, вставая.

— Да, и еще! — Бреннан поднимает указательный палец. — Насчет автора, о котором мы разговаривали. Советую пригласить его к себе и обстоятельно обсудить все, что вызывает у тебя сомнения.

У меня с плеч сваливается давний груз. Побеседовать с Браунингом лично, причем будучи редактором, — ничего более подходящего было невозможно себе представить.

В новых хлопотах рабочий день подходит к концу незаметно. Направляясь домой, я начинаю погружаться в омут дум про Нейла, когда у меня в сумке звонит телефон.

— Алло? — отвечаю я, не взглянув на экран. Надежду, что позвонит он, я лелеяла целый день вчера, а сегодня поняла: этого не случится.

— Сиара, — звучит из трубки сиплый, будто простуженный голос Маркуса.

Удивительно, но я не сразу его узнаю.

— Где ты? Уже вернулась? Покончила со своим делом?

Требовательность, с которой он засыпает меня вопросами, возмущает.

— Какая разница? — произношу я в ответ.

— Я хочу увидеть тебя, — с надрывом произносит Маркус. — Надо очень серьезно поговорить.

— Маркус, единственное, для чего нам еще нужно встретиться, — это чтобы ты забрал свои вещи, — нараспев произношу я.

— Да как ты не понимаешь! — вскрикивает мой бывший бойфренд. — Ты должна простить меня, должна дать мне еще один шанс!

— В этом нет ни малейшего смысла, — говорю я, чеканя каждый слог.

— О чем ты? — Маркус негодует так, будто это я, а не он, бросила его, найдя себе другого. — У нас давние, прочные отношения.

— Ты разрушил их, — перебиваю его я.

— Я всего лишь допустил ошибку. И, клянусь, больше никогда не заставлю тебя страдать.

Молчу. Что отвечать? Думать о возвращении к прошлому мне теперь не только не интересно, но даже скучно.

— Вчера я на бешеной скорости носился за городом на мотоцикле, — плаксиво-обвинительным тоном произносит Маркус. — Простудился, чуть не врезался в столб.

Мне делается смешно. Хочется съязвить, но в память о наших отношениях я отказываюсь от этой затеи.

— Послушай, моей вины в этом нет.

— А по-моему, есть! — сипит в трубку Маркус. — Если ты не научишься прощать сейчас, когда-нибудь в будущем кто-нибудь так же накажет тебя!

— Я прощаю тебя, — удивляясь собственному спокойствию, говорю я.

— Правда? — ласковым голосом спрашивает Маркус. Примерно так он разговаривал со мной в первое время нашего знакомства. Тоскую ли я по ним? Немного. Но эта тоска сродни грусти по детству, которого не можешь — да и не хочешь — вернуть.

— Да, правда, — невозмутимо отвечаю я.

— Тогда в чем же дело? — еще более ласково спрашивает Маркус.

Набираю полную грудь воздуха. То, в чем я собираюсь признаться, нелегко произнести, даже если чувства к человеку окончательно умерли.

— Дело в том, Маркус, что я больше тебя не люблю.

Несколько мгновений из трубки звучит оглушительная тишина. Такое ощущение, что потрясение Маркуса настолько велико, что он перестал дышать.

— Нет! Скажи, что ты это со зла, не всерьез! — Его голос дребезжит от испуга.

— Я всерьез. — Внезапно чувствую себя смертельно уставшей. Хочется скорее добраться до дому, отключить телефоны, не притрагиваться к телевизору и компьютеру, укутаться в махровый халат и просто посидеть на диване, поджав под себя ноги и закрыв глаза.

— Сиара, это просто смешно! — кричит Маркус.

— Всего хорошего. — Прерываю связь.

Телефон в моей руке снова затягивает знакомую мелодию. Я уже поднимаю его, чтобы отключить, но замечаю, что на экране высвечивается «Сюзи». Жму на кнопку приема.

— Привет! — ворчит моя подруга.

— Привет, — без особого воодушевления отвечаю я.

— Ты совсем потеряла стыд, — накидывается на меня Сюзанна. — Может, твое молчание намек?

— Какой еще намек? — вздыхая спрашиваю я.

— Ты что, больше не хочешь меня знать? И все из-за того, что я недолюбливаю твоего Маркуса? Да, он мне не по душе, но я могу его терпеть. Если желаешь, даже…

— У меня больше нет никакого Маркуса, — утомленно сообщаю я. Держать Сюзанну в неведении больше не имеет смысла.

— Как так? — ошарашенно спрашивает она.

В двух словах описываю ей невероятные события последних дней. Она присвистывает.

— Ну и дела! — На мгновение-другое задумывается. — Послушай, тебе ни в коем случае нельзя сидеть дома одной! Переодевайся и дуй к нам на репетицию. У нас всегда шумно, людно и интересно, сама знаешь. Скучать не придется.

— Спасибо, что заботишься обо мне, — говорю я. — Завтра непременно приеду. А сегодня хотела бы побыть одна. Слишком уж устала.

— Ты уверена, что нуждаешься именно в одиночестве? — недоверчиво уточняет она.

— Уверена, — отвечаю я.

— Ладно. Только не раскисай. Обещаешь?

— Обещаю.

Правильно ли я поступаю, что стремлюсь уединиться, не имею понятия. Но где-то в дальних уголках сердца шевелится еще неясное, дарящее надежду предчувствие. Нет, говорю я себе, проходя на кухню и раздумывая, сварить ли кофе. Нейл в Англии, да если бы уже и был здесь, мгновенно влился бы в привычный жизненный ритм и не выкроил бы на меня даже минуты. Впрочем, все это слишком неправильно, так не должно быть! — звучит внутри протестующий голос. Молодой, здоровый, привлекательный мужчина существует в мире, сотканном из иллюзий и самообмана, томится в плену у призрачных страхов и лишен возможности наслаждаться столь простыми и необходимыми радостями: ему никогда не создать семью, не стать отцом, не дождаться внуков.

Если, конечно, не произойдет некоего сбоя в его так прекрасно налаженной, изобилующей делами и встречами жизни. Я не сумела нарушить ее ход. Видимо, мне чего-то недостает.

Так и не сварив кофе, иду в гостиную, где все-таки забираюсь с ногами на диван и обнимаю себя.

Какое-то время сижу не двигаясь. Кажется, замерла, сочувствуя мне, вся вселенная. Нет, отмечаю я, обращая внимание на шум кипящей за приоткрытой балконной дверью жизни. По дорогам мчатся машины, где-то играет музыка, у кого-то из соседей на всю катушку включен телевизор. А во дворе ребенок надрывно кричит «ма-а!». Наверное, хочет, чтобы ему вынесли какую-нибудь игрушку. Или описался.

Поднимаюсь с дивана и иду на звуки вечернего города. Не желаю убивать время на страдания и одиночество. Надо встряхнуться, влиться в бурлящий поток бытия. Только бы набраться сил…

Едва переступаю балконный порог, чувствую странное движение. Нет, ко мне не пробрался ни вор, ни маньяк, не пожаловала и соседская кошка. Колыхнулся как будто воздух вокруг, встревоженный чьим-то взглядом, точнее тем, что этот взгляд упал на меня…

Замираю на месте и не решаюсь повернуть голову, но уже знаю, чувствую, что смотрит на меня не кто иной, как он…

— Привет, — вклинивается в мое оцепенение так полюбившийся мне голос Нейла.

— Привет, — еле слышно отвечаю я.

— Чудесный вечер, — замечает он.

Моя кровь от волнения не течет по жилам — несется. Я еще не вполне верю, что происходящее явь. Так и кажется, что эта новая встреча плод воспаленного от любовных мук воображения. Ее не должно было быть. Во всяком случае, так скоро.

— У тебя есть какие-нибудь планы на вечер? — интересуется Нейл.

Только теперь осмеливаюсь повернуть голову. Да, это он. Не галлюцинация и не видение. Он, Нейл Барлоу, мой загадочный сосед и вчерашний любовник. Взволнованно сглатываю, смачивая пересохшее горло.

— Планы на вечер? Да, конечно. Конечно, у меня есть планы. — Господи, что я такое несу?!

Лицо Нейла становится каменным.

— Тебе снова позвонил… твой Маркус?

— Маркус? — переспрашиваю я, будто слышу это имя впервые. — Ах Маркус! Да, он звонил…

— И вы собираетесь устроить вечер воссоединения? — с мрачной усмешкой спрашивает он.

Смотрю на него и не могу наглядеться. Странно, но раньше он не казался мне настолько совершенным и неотразимым. И, самое главное, не влек к себе с такой пугающей силой. Надо бы напустить на себя равнодушие, не демонстрировать столь открыто, что я от него без ума.

— Может, и из Англии ты уехала, потому что тебя позвал он? — без иронии, с неприкрытой болью в голосе спрашивает Нейл.

До меня не сразу доходит смысл его слов. Думать о чем бы то ни было, когда, пусть после даже непродолжительной разлуки, вновь видишь столь дорогого тебе человека, для меня не так-то просто. В голове повторно звучит его вопрос, и мне делается смешно и вместе с тем берет тоска.

— Нет, из Англии… я уехала совсем по другой причине.

На лице Нейла отражается надежда, потом сомнение, потом грусть.

— Когда мы можем увидеться и поговорить?

Смеюсь, но смех звучит невесело.

— По-моему, мы сейчас и видимся, и беседуем.

Нейл дергает головой.

— Я имею в виду… не на балконах.

На миг представляю себе, что, потеряв меня, он вдруг понял: я и есть его спасение, и душа замирает от волнения и радости. Но в ушах вдруг звучат обрывки его фраз: сердце возвело вокруг себя защитную стену… эта стена нерушима… в одиночку не так уж и плохо… И мой волнительный трепет сковывает льдом. Отворачиваюсь, снова чувствуя себя смертельно уставшей.

— О чем нам говорить?

Нейл кашляет.

— О нашей сделке. Я не заплатил тебе.

Чувствую себя так, будто мне в лицо прилюдно выплеснули стакан воды. Заплатил! Упоминание о деньгах вонзается в мои запретные мечты и фантазии холодным кинжалом.

Все это глупо, безмерно глупо. Почему я сразу не поняла, что его нежность и открытость были лишь благодарностью за оказанную услугу, зачем позволила себе стать жертвой несбыточных грез? Может, так случилось лишь потому, что я подсознательно искала избавления от прежней любви? И нашла его в новых чувствах? Которые, стоит немного подождать, исчезнут так же быстро, как появились?

Задумываюсь. И, глядя рассеянным взглядом на двор внизу, едва заметно качаю головой. Нет. Сердце полно этой новой страстью до самых краев, и кажется, что ее не вытеснишь оттуда никакой другой увлеченностью.

— Можем встретиться у меня, — чужим и сдержанным, так не похожим на тот нежный полушепот голосом произносит Нейл. — Или где угодно в другом месте. Время выбирай сама. Можно завтра или на выходных. В будни, естественно, предпочтительнее вечером.

Меня охватывает необоримое желание отказаться от проклятых денег и завтра же обратиться в агентство недвижимости с просьбой подыскать мне квартиру в другом районе, чтобы больше никогда в жизни не видеть Нейла Барлоу. Я уже гордо вскидываю голову и сжимаю губы, но меня что-то останавливает.

В растерянности смотрю на него и чувствую, что я всей душой его люблю и всей душой ненавижу. Если я сейчас же заявлю, что не желаю иметь с ним дел, значит, больше никогда-никогда не увижу этих глаз, не войду в его квартиру…

Нет, взмаливается сердце. Хотя бы еще разок! В такой малости ты не можешь себе отказать.

— Говоришь, можем побеседовать у тебя? — с внезапной решимостью спрашиваю я.

Нейл смотрит на меня с удивлением.

— Да, конечно.

Тянуть резину не имеет смысла, думаю я. Поставим точку теперь же. Как быть дальше, съезжать мне или нет, поразмыслю после.

— А как насчет сегодня? — спрашиваю я. — Сейчас? Ты занят?

Нейл прищуривается.

— Я — нет. Но ведь у тебя какие-то планы…

— Во-первых… еду на ужин я лишь через два часа, — не вполне уверенно лгу я. — Во-вторых, могу и вовсе от него отказаться.

Нейл по-прежнему с прищуром немного наклоняет набок голову.

— Надеюсь, ко мне не явится с разборками твой разъяренный Маркус?

Усмехаюсь.

— Боишься? Но ведь ты сам сказал, что он задохлик. А тебе силы не занимать.

— Верно, но не в моих правилах драться без особой надобности, — говорит он, пытливо в меня всматриваясь. — Кровопролития всегда лучше избежать.

Вздыхаю.

— Не беспокойся. Маркус вообще больше сюда не придет, разве что за своим старым халатом. Уж об этом я позабочусь.

В глазах Нейла появляется блеск. Что это? Животная радость? Один самец видит, как самка отвергает другого, и торжествует?

— Тогда милости прошу в мой холостяцкий дом! — восклицает он. — Заодно выпьем пива.

Я укоризненно поджимаю губы, и до него тут же доходит, что я имею в виду.

— Я хотел сказать, кофе, — с шутливой улыбкой поправляется он. — Пиво ты не любишь. — Он с многозначительным видом поднимает указательный палец. — Я прекрасно об этом помню.

12

Спускаюсь по ступеням крыльца и иду через двор со смешанным чувством страха, отчаяния и проклятой надежды, которая даже теперь упрямо не покидает душу и утверждает свои права. Правильно ли я поступаю? Не усугублю ли свои страдания? Не умнее ли было вообще не выходить на балкон, поехать на репетицию Сюзи или остаться допоздна в новом кабинете, чтобы скорее привыкнуть к теперешним обязанностям?

Душа то замирает в страхе и неуверенности, то взволнованно мечется, а ноги идут и идут вперед. Приостанавливаюсь перед раскрывающимися дверцами лифта, глубоко вздыхаю и ступаю в кабину. Лифт закрывается. Все. Теперь назад уже не повернешь.

Нейл, как и в прошлый раз, встречает меня перед дверью в квартиру. На его губах та же улыбка гостеприимного хозяина, но во взгляде застыл некий вопрос и несколько изменилось лицо. Такое впечатление, что в его жизни происходит что-то необыкновенно важное и он ломает над этим голову день и ночь, не зная покоя и сна.

— Почему ты не в спортзале, не на работе или не на… свидании? — спрашиваю я первое, что приходит в голову, останавливаясь в нескольких шагах от него. — Снова… прорвало трубу?

Он усмехается.

— Нет. Просто… устал с дороги. Решил сегодня весь вечер просидеть дома.

Киваю.

— Понятно.

Нейл жестом приглашает меня.

— Милости прошу.

— Спасибо.

Проходим в комнату. Он указывает на стул перед столиком.

— Присаживайся.

— Благодарю.

Разговор получается натянутый, сплошь из коротких избитых фраз. Кажется, еще немного — и мы станем обращаться друг к другу «мистер Барлоу» и «мисс Купер».

Нейл достает из сумки бумаги, и я, догадываясь, что это чертов договор, опускаю глаза, чтобы не обнаруживать взглядом досаду и разочарование. Все верно. Произошедшее в Англии не имеет особого значения. Лучше зарыть воспоминания о Лондоне и Суссексе, особенно о последней ночи, в темных глубинах памяти и больше никогда не играть в игры, небезопасные для сердца.

— Итак, я должен тебе… — Нейл принимается подсчитывать, сколько должен мне заплатить. Я сижу, точно окаменевшая, не в силах вскочить и уйти. Он называет сумму и достает бумажник. — Предпочитаешь наличные или чек?

Думаю о том, что за порцию ночных ласк, доверительные беседы и желание понять и помочь получу стопку чертовых купюр, и меня обуревает приступ ярости. Вспоминаю, что добровольно ввязалась в эту историю, и еще сильнее злюсь. Мир с его цинизмом, расчетливостью и любовью на одну ночь вдруг представляется мне средоточием извращений и моральных уродств.

— Наличные или чек? — повторяет он, глядя на меня и словно не видя.

— Наличные, — цежу я сквозь зубы.

— Прекрасно. — Он извлекает из бумажника деньги, отсчитывает нужную сумму и протягивает мне.

— Еще раз спасибо за все.

Мгновение-другое испепеляю его гневным взглядом, хватаю стопку и швыряю ее в воздух. Купюры, не подозревая, чем вызвали мою злость, медленно опускаются на стол и пол, а одна поворачивает в сторону, приземляется на плечо Нейла, на миг задерживается там и с едва уловимым шелестом медленно планирует вниз.

— Оставь эти деньги себе! — выпаливаю я. — Пригодятся! На выпивку для одноразовых подруг, которые так незаменимы, когда одолевает желание почувствовать себя нормальным!

Уже шагая к выходу, сознаю, что поступила жестоко. Но раскаяния нет. В конце концов, кто-то рано или поздно должен был высказать Нейлу, что все те женщины, которыми он пользуется, тоже люди. С грузом пережитых несчастий, потерь и неудач. Несмотря на то что он ничего им не обещает и не берет их телефонные номера, на что-то надеются, чего-то ищут и ждут.

Вылетаю в коридор, и девочка-подросток с золотистым ретривером, что выходит из квартиры напротив, испуганно шарахается в сторону.

— Прошу прощения, — говорю я, вбегая в лифт и нажимая на кнопку с цифрой один. Ждать кого бы то ни было не могу — боюсь, что вслед за мной выскочит Нейл. Но девочка с собакой, по-моему, и не жаждет спускаться со мной.

Лифт закрывается и везет меня вниз. Мне впервые в жизни в замкнутом пространстве становится боязно и неуютно. Сердце мечется в груди так, будто меня бессовестно предали и теперь я не представляю, как жить дальше.

Лифт останавливается, раскрываются двери. Я стою и вижу перед собой тучного господина с газетой под мышкой, но мне кажется, что он ненастоящий и возник в воображении просто так, без надобности.

— Вы… собираетесь выходить? — спрашивает он. — Или снова поедете наверх?

Вспоминаю, что я в лифте, что мечтала поскорее из него выйти и что хорошо бы убежать от дома Нейла как можно дальше. Киваю, торопливо покидаю кабину и, сопровождаемая изумленным взглядом незнакомца, бегу к парадной. А едва выхожу на улицу и устремляюсь куда глаза глядят, останавливаюсь от оглушительного крика:

— Сиара!

Медленно, словно малейшее движение причиняет мне боль, поворачиваю голову. На балконе, на том самом месте, куда он вышел с телефоном почти неделю назад, стоит и машет мне руками Нейл.

— Сиара, умоляю, подожди! — кричит он, не обращая внимания на людей во дворе.

Молча смотрю на него.

— Я сейчас выйду! — Он задыхается от волнения. — Дождешься меня? Не убежишь?

— Не убегу, — отвечаю я, уже боясь прислушиваться к вновь всколыхнувшимся в сердце надеждам.

— Я все сделал не так, — подбегая ко мне и отчаянно жестикулируя, говорит Нейл.

Смотрю на него и не верю своим глазам. Неужели это он, тот самый гордец и беспощадный сердцеед? Что ему нужно от меня? Может, поклялся бабуле, что приедет снова — к примеру, через год? Естественно, с той же невестой.

— Послушай, если ты намерен заключить со мной еще одну сделку, сразу предупреждаю: я больше в эти игры не играю. У меня в груди не камень, а человеческое сердце. Мне сразу следовало додуматься, что, когда дело касается людских отношений, тем более родительской любви и возлагаемых на ребенка надежд, контракты и деньги неуместны, почти преступны! — О господи, я опять говорю по-книжному. Еще бы! От волнения у меня переворачивается душа. — Давай теперь же пожелаем друг другу удачи и пойдем каждый своей…

Нейл порывисто хватает меня за руку.

— Подожди, — просящим тоном произносит он. — Выслушай меня.

Девочка с ретривером, спустившись, видимо, по лестнице и выждав время, выходит из подъезда, останавливается и с опаской смотрит на нас. Взмахом руки показываю, что все в порядке и бояться нечего. Девочка ближе притягивает к себе питомца и торопливо обходит нас стороной. Нейл ее не замечает.

— Я сам всю дорогу из Лондона раздумывал о том, что теперь будет неприятно и противоестественно разговаривать с тобой о деньгах, — глядя мне в глаза с мольбой не перебивать, признается он.

Почему? — звенит в моей голове вопрос, но я не решаюсь пускаться в поиски ответа. Слишком уж больно разочаровываться, чересчур мучительны попытки захоронить мечту.

— Во мне столько всего изменилось, — горячо шепчет Нейл. — Ты и представить себе не можешь…

— О чем ты? — стараясь, чтобы голос звучал невыразительно, даже резковато, спрашиваю я.

Нейла это не смущает.

— Понимаешь, до этой поездки я был деревом с корявыми наростами и уродливыми ветвями.

— Чем-чем? — удивленно спрашиваю я.

— Мрачным темным деревом, — повторяет он. — Молодость которого осталась в таком далеком прошлом, о каком уже почти и не вспоминаешь. Я жил, приспособившись к условиям жизни, но душа была полна мрака, привычной тоски и безысходности.

Он тоже, оказывается, порой говорит, как герой из книги, отмечаю я. Но мне это даже очень по вкусу.

— Я будто застрял в вечно холодной зиме, — продолжает Нейл. — И был уверен, что весны мне больше не дождаться. А она вдруг взяла и пришла. Вместе с тобой, Сиара…

Явь это или сон? — гадаю я. Может, я тоже где-нибудь застряла? Затерялась в лабиринтах грез, незаметно для самой себя переселилась в мир, который выдумала?

— По мне вдруг потекли живительные соки, — говорит и говорит он. — Корявые ветви расправились, потянулись к солнцу и покрываются нежной молоденькой листвой. — Усмехается. — Наверное, я выгляжу смешно? И толкаю нелепые речи?

— Нет, почему же, — смущенно говорю я, не глядя ему в глаза. — Совсем наоборот…

Нейл какое-то время многозначительно молчит, потом тихо продолжает:

— Сначала я испугался. Решил, что лучше не обратить внимания, перетерпеть, прогнать из сердца необъяснимые чувства. Потом ухватился за них, как за последнюю каплю надежды, потом вновь струсил… Струсил и сегодня, когда собрался все объяснить тебе, поэтому и стал прикидываться, будто мне все равно, поэтому и заговорил о проклятых деньгах. — Взволнованно сглатывает. — Когда ты исчезла из нашей спальни в Суссексе, Сиара… мне показалось, что я, насилу выбравшись из трясины, снова увязаю в ней…

Безумно влюбленный в науку и редко замечающий что-либо вокруг тихоня Оливер, и тот, подъехав к дому и выйдя из своего «порше», настороженно косится в нашу сторону. Мы в самом деле смотримся престранно: молодая дамочка, что до недавнего времени молилась на совсем не похожего на Барлоу бойфренда, и парень-женолюб, который держал всех, в том числе и ее, на расстоянии, стоят посреди двора и ведут столь жаркую беседу. Киваю на Оливера и шепчу:

— Пугаем людей.

— Мне нет дела до посторонних, — тотчас заявляет Нейл. — Мы никого не обижаем и не оскорбляем. Остальное их не касается.

— Да, но незачем давать повод, чтобы о нас распускали сплетни, — говорю я, лишь бы что-нибудь сказать, а сама еще раз прокручиваю в уме волшебные слова Нейла.

— Обо мне, если кому-то интересно, пусть болтают сколько угодно. Но раз это неприятно тебе… Давай вернемся ко мне домой?

Киваю. Без слов, рука в руке входим в подъезд и дожидаемся лифта, а когда ступаем внутрь, поворачиваемся друг к другу и одновременно потупляемся. У меня пламенеют щеки, и сердце рвется из груди. Нейл нажимает на кнопку, поворачивается в мою сторону, порывисто привлекает меня к себе и утыкается носом в мои волосы.

— Сиара, Сиара, Сиара… С того дня, когда мы поехали в Англию, это имя мое самое любимое.

А Хелена? — думаю я, но задавать вопрос вслух не могу и не должна. Знаю, что, если у нас сложится, в его сердце всегда будет место и для нее — любимой, давно ушедшей из жизни. А я, раз отваживаюсь вступить в эту связь, буду обязана мириться с этим.

Так мы и доезжаем до нужного этажа — стоя грудь к груди, дыша одним дыханием.

— Приехали, — шепчу я, когда дверцы раскрываются, а Нейл так и не убирает лицо от моих волос. Он целует меня в макушку, берет за руку и делает шаг к выходу.

— Да.

Вот я снова в его не по-холостяцки опрятной комнате, снова сажусь на тот же стул перед столом. Ничего вокруг не изменилось, но, кажется, теперь светлее и чище и стены, и мебель, и жалюзи на окне.

— Пойду сварю кофе, — говорит Нейл и поспешно уходит.

Задумываюсь о том, что за чудо с нами совершается. Как так вышло, что, прожив рядом несколько лет, мы знать не знали о бедах и чувствах друг друга, а теперь вдруг готовы разделить все? Имеет ли нам смысл переплетать судьбы? Выйдет ли из этого толк?

Конечно, никто не может дать нам никаких гарантий, однако сегодня, в эти минуты, до боли хочется верить, что наша любовная сказка одна из тысячи, продлится долго-долго и принесет нам и тем, кто нас окружает, много радостного и неожиданно приятного.

Стоп! — велю я себе. Он еще не сказал ничего конкретного, вы еще ничего не решили и не объяснились. Ты умудрилась, хоть и не преследовала такой цели, вернуть его к жизни. Но ведь это еще не значит, что вам надо быть вместе. Не исключено, что заговорить о главном он так и не отважится. Замираю, слыша его приближающиеся шаги.

— Вот. — Он проходит к столику и опускает на него поднос с двумя чашками кофе.

— Спасибо, — бормочу я, вспоминая, что ничего не ела и не пила с самого утра. Делаю глоток и возвращаю чашку на место. Нейл садится напротив и смотрит на меня напряженным вопрошающим взглядом.

— Со мной наверняка будет непросто, Си-ара…

На меня вдруг ни с того ни с сего вновь находит подобие ревности, и с языка чуть не срывается: «Непросто потому, что твой номер телефона есть у сотни женщин и они еще будут давать о себе знать?». Однако я поджимаю губы и, слава богу, не совершаю ошибки.

— Мне придется многому научиться, чтобы стать прежним, — произносит он.

— Прежним ты никогда не станешь, — отвечаю я.

Он задумывается и кивает.

— Да, наверное, ты права.

— Мне это и не нужно, — глядя в пол, признаюсь я.

Нейл какое-то время молчит, очевидно гадая, что значат мои слова, и уточняет:

— Не стать прежним, а научиться… быть не одному. Разумеется, если это вообще возможно, — смущенно и быстро добавляет он. — Если ты примешь меня, Сиара. Если решишься связаться с таким проблемным парнем, как я…

Долго смотрю на него, от счастья не в силах вымолвить ни слова. Потом наконец заставляю губы двигаться.

— А ты?

Он сдвигает брови.

— Что я?

— Решишься связаться с такой проблемной девицей, как я?

Он на мгновение задумывается, и на его лице вдруг отражается растерянность, почти испуг.

— Ты о Маркусе? О том, что не можешь так скоро… Но ведь там, в ту ночь, да и раньше… — Умолкает, всматривается в мое лицо, словно ища какие-то подсказки. — Мне показалось, что ты… что я тебе…

Поднимаюсь со стула, приближаюсь, сажусь ему на колени и обвиваю рукой его плотную шею.

— Тебе не показалось. Ты мне правда… небезразличен.

Нейл так крепко обнимает меня, что мне кажется, я сейчас задохнусь. Сердце заходится от счастья.

— Сиара… — шепчет он, с жадностью вдыхая мой запах и утыкаясь носом мне в висок. — Ты не знаешь, не можешь себе представить…

— А как же то, в чем я тебе призналась? — с тревогой спрашиваю я. Может, он забыл? Не придал этому значения?

Нейл немного отстраняется и вопросительно смотрит на меня. Его глаза подернуты туманной дымкой, и сознавать, что это от влюбленности в меня, приятно до головокружения.

— Помнишь, я открыла тебе секрет? — спрашиваю я, глядя на свои пальцы. — О том, что не знаю, как себя вести в отношениях с мужчиной? О том, что…

— Боишься нескончаемых разбирательств, выяснений, скандалов и обвинений? — заканчивает он начатую мною фразу, повторяя слово в слово то, что я сказала ему в Англии.

Киваю, вздыхая с облегчением. Стало быть, он все помнит. Значит, и ему важно, что кроется у меня внутри.

— Мы постараемся помочь друг другу, — со всей серьезностью произносит он. — Главное, ничего друг от друга не скрывать и как можно больше общаться.

— Да, — говорю я, содрогаясь от наплыва чувств. Перед глазами проносится вереница воспоминаний о поездке в Англию, и на ум вдруг приходит тревожная мысль.

— А как же мы объясним твоим, что никакая я не танцовщица, а редактор?

— Помощник редактора, — осторожно поправляет меня Нейл.

С гордостью улыбаюсь.

— Нет, редактор. С сегодняшнего дня!

— Тебя повысили? — спрашивает он.

— Да, — говорю я, впервые отмечая, что сегодняшний бесконечный день незабываем во всем.

— Поздравляю. — Нейл смеется. — Как мы объясним моим? Разве это важно?

Растерянно пожимаю плечами.

— Скажем, что ты всегда мечтала стать редактором и наконец им стала, — говорит Нейл. — Или что-нибудь еще. Лучше подумай о другом, — с таинственным видом произносит он. — О том, как они обрадуются, когда мы — если, конечно, все пойдет, как хотелось бы, — сообщим им, что…

Наши взгляды встречаются. Что он недоговорил? Что мы поженимся? Ждем ребенка? Приедем к ним на целый месяц? Не все ли равно?

— Сиара… — нежно шепчет он.

— Нейл, — слетает, точно бабочка, с моих губ.

Мы одновременно тянемся друг к другу, и нас соединяет поцелуй — горячий, долгожданный и бесконечно сладкий. Такой, от которого тают сомнения, а вера, что все не напрасно и что с завтрашнего дня начинается лучшая жизнь, стократ усиливается.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Невеста по контракту

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12