Русуданиани

НАЧАЛО СКАЗАНИЯ

Вот оно, начало сказания о Русудан, о жизни ее от рождения до кончины, о том, как росла и воспитывалась она, какие беды и испытания претерпела, о том, какими сказами тешили ее родители и братья. О виденном в странах заморских, об услышанном из уст мудрецов, о вычитанном и переведенном из древних книг сказывали они ей, тяжкими недугами изнуренной, пятнадцать лет к ложу прикованной, дабы не дать душе ее расстаться с телом. Далее повествуется об избавлении ее по воле божьей от бедствий, о вызволении сына ее, об исцелении и воздаянии хвалы господу и великой радости и отдохновении родителей и братьев ее.

А затем [следует] обращение матери [Русудан к сыну]: «Ты, молодой государь, краса страны, своими глазами видел муки, принятые моими родителями из-за меня, и говорить об этом излишне. Но виденное моими братьями таково, спроси об этом у своих вельмож, что трудно поверить, будто бы доступно оно взору смертного». Пожелал царь Придон выслушать своих вельмож и взял клятву с них сказывать, что своими глазами видели, что от людей слыхали, что из книг вычитали. Понравилось ему это, и вознамерился он в своем сердце подражать этому порядку и царствованию, и повелел он: «Негоже по ветру развеивать деяния наших предков, дабы после нас не предавали забвению имя наше». Позвал он мудрого книжника и приказал: «Во имя солнца моего напиши о том хорошо, разумно и правдиво, как свойственно тебе». Тот сел и написал так.

Жил меж рубежей востока и запада знатный вельможа, которого звали Аптвимиане, могущественный и всесильный, отважный и непобедимый, государям равный, щедрый и богатый, ратному делу преданный, к беднякам милостивый, слабым и больным покровительствующий, исполненный мудрости и многих знаний, повсюду прославленный, своими патронами глубоко почитаемый, великими и могучими чужеземными государями любимый и братом ими нареченный, многих почестей и даров от них удостоенный. Прожил он много лет, не зная недостатка ни в чем и не ведая ни о чем, кроме веселья и изобилия. Всякий день проводил он, охотясь, пируя и развлекаясь. Не знал он ни в чем нужды в этом мире, и не о чем было ему просить у бога и людей. А в грядущем ждал он от человеколюбивого господа вечного блаженства.

Было у Аптвимиане двенадцать сыновей, обученных мужеству и отваге, постигших всякие науки и премудрости. Сам он был стар и не мог более повелевать мирскими и ратными делами и возложил это на своих сыновей. Те вершили свой закон и порядок, и не оставалось ничего под небом, чего не познали бы его сыновья, собравшие науки всех стран. Сам Аптвимиане, доверившись господу, еще щедрее оделял нищих и просил всевышнего даровать ему дочь.

Пожелал господь и выполнил его просьбу и послал ему дочь, наделенную совершенной красотой. Вырастили родители ее в холе и неге. Как достигла она поры зрелости, заблистала, словно солнце, и стала прекрасна, как пятнадцатидневная луна. Голову ее можно было уподобить венцу из черного мускуса, волосы — витому аркану, глаза — чернильным озерам, ресницы — эбеновым стрелам, ланиты — сверкающим молниям, уста — алым рубинам, зубы — нанизанным жемчужинам, тело — идущему кипарису. Была она речью степенна и разумом смиренна, умом сметлива, нравом скромна и не знала недостатка во всевозможных премудростях и знаниях. Звали ее Русудан.

Слух о ней разнесся по всей земле: мол, есть у Аптвимиане такая дочь, равной которой нет нигде в мире и не было никогда. Но не отдают ее родители замуж, ибо из-за любви к ней держат ее днем и ночью при себе. Для того скрывают они ее, чтобы не попросил ее руки такой человек, которому отказать будет невозможно, а без нее им не жить.

Как разнеслась такая весть, явились многие именитые вельможи, просили с превеликой мольбой ее руки. Но не было на то божьей воли, и никто не удостоился того светила.

Весть о ней дошла до страны иаманов [1] и достигла слуха прекрасного витязя, имя которому было Манучар. Государи соседних царств называли его царским сыном, ибо повелителями страны иаманов были его отцы и деды, богатые и могущественные, вознесшиеся над прочими царями, но возгордились они богатством, отреклись от бога истинного и стали поклоняться идолам. За это были они забыты богом, дающим силу государям и правителям, лишены его милости и отринуты им в годину бедствий. Умерли они, и владения их и власть достались другим, ибо не осталось у страны, отторгнутой ими от бога, иного властителя, кроме названного Манучара. И тот уцелел лишь потому, что находился во чреве матери, воспитанной в вере христовой, украшенной мудростью и добродетелью. Когда сей младенец появился на свет, родительница его скончалась, и один из вельмож взял его к себе и вырастил в страхе перед богом и в преданности своим патронам, в почтении к наукам и знаниям.

Возмужал Манучар, познал законы божьи и мирские, и не было в мудрости его ущерба. Наставник радовался стольким достоинствам юноши, но боялся новых правителей: коли узнают они о том, пропадут мои труды и падет мой дом, думал он, лучше мне самому покаяться в своем грехе и доставить его ко двору. Может, господь, покровитель сирот, отведет от него десницу карающую и око зловидящее.

Одел он Манучара не как царского сына, а как бедного сироту и обратился к нему с мольбой: «В знаниях и мудрости нет тебе равных, нрав твой безупречен, но теперь не время вести себя по-царски, и, как бы ни испытывали тебя, не выказывай ни мудрости, ни того, что ты царский сын, и если бог защитит тебя, то пошлет тебе благоденствие и ты получишь трон отцов и дедов твоих». Посадил он Манучара на коня и повез ко двору государеву. Явился и доложил: нашел-де младенца в месте пустынном и с божьей помощью выпестовал его, как сына, не ведая, какого он роду и племени; ныне же, уяснив суть дела, не посмел долее держать его у себя и отдает на милость правителей.

Как глянули они на Манучара, удивились красе его лица и мощи тела, созданного для ратных подвигов. Напугала их такая его стать, и задумали они в своем сердце предать его смерти. Стали они испытывать силу его рук и ширину плеч. Сердце замирало у его воспитателя, и проклинал он себя за то, что сам выдал себя. Не выдержал он и молвил так: «Государь! Если бы юноша сей обладал разумом и нравом, подобающими его красоте и силе, я бы и сам убил его, дабы ничего не грозило твоему царствованию. Но испытай его сам: по силе не уступает он дэвам и вешапам, и охотник он, бьющий без промаха, но входить в чертоги, восседать на пирах, одеваться по-царски, иметь многочисленную свиту так же противно ему, как смертный приговор». Как услышал это государь, возрадовалось его сердце, и сказал он: «Если нрав этого юноши таков, то зачем убивать его? Он сам свой убийца».

Остался Манучар при дворе, и испытывали его всевозможными делами. Отваге и мужеству его не было предела. Но сторонился он общения с правителем и вельможами, придворной жизни и ратных дел, как повелел ему наставник. Убедился государь, что воистину он таков, остался этим доволен, приблизил его к себе и оказал ему почет и уважение — не такие, какие подобали его роду царскому, но такие, какие полагались верному слуге. Пожаловал ему городище малое и земли из его же наследственных владений. Был Манучар возвеличен и восславлен за свою отвагу и добродетель.

Как услышал Манучар о таких достоинствах Русудан, от любви к ней стал таять словно воск и денно и нощно думал: как добиться ее, что предпринять? Просить ее руки издали — откажут, ехать самому — вдруг не отпустят, убежать тайком — осудят. Так Манучар пребывал в глубоких раздумьях и сомнениях.

Но не выдержал он разлуки с нею. Не тая любви своей, упросил правителя отпустить его и отправился в путь. Шел он много дней и пришел с великими дарами в ту страну. С робостью доложили Аптвимиане его вельможи, что прибыл из страны иаманов прекрасный витязь с сердцем льва, доблестный и славный, по имени Манучар, он царский сын, и ныне его называют бывшим царем. И пришел Манучар испрашивать руки вашей дочери.

Повергла в уныние Аптвимиане просьба Манучара, ибо знал он о его царском происхождении и о его доблестях. Знал, что витязь не отступится, пока не добьется своего, и страшился разлуки с дочерью. Но делать было нечего, и послал Аптвимиане свиту встретить гостя за три дня пути. С большими почестями сопровождала свита Манучара, а как приблизился он на расстояние одного дня пути, сам Аптвимиане встретил его, и они почтительно приветствовали друг друга.

Вошли они в прекрасный дворец и сели пировать, предавшись сладким утехам.

Так шли дни в пиршествах и развлечениях. День ото дня угощали и привечали их все лучше и лучше, щедрее и краше становились подношения. Манучару не милы были дары и яства, вспоминал он погубительницу свою, но не мог никому открыться. Аптвимиане же не скупился на расходы, пусть бы хоть тысячу лет прошло, лишь бы не просили у него руки дочери.

Время шло, и убедился Манучар, что так он ничего не добьется, собрал вельмож и заслал сватов. Ответил Аптвимиане ему так: «Не проси об этом. Недостойна тебя наша дочь. Не пожалею казны и добра, голову и душу свою готов положить за тебя и сыновей пошлю на смерть в битве с твоим врагом, если туго тебе придется». Ответил ему Манучар: «Без Русудан не хочу даже всей земли, зачем мне твои дары, когда свое добро у меня пропадает». И сказал тогда Аптвимиане: «Ты уже зрелый муж, а дочь моя — совсем дитя. Не сможет она повелевать твоим домом и владениями, не ровня она тебе. Нынче ты таков, но неизвестно, что ждет тебя завтра: бог вернет тебе трон отцов и Дедов твоих, тогда и вера твоя изменится, и это служит препятствием. К тому же ты из одного царства, я — из другого, и трудно мне будет вдали от дочери моей, которой я жив. Я недостоин того, чтобы породниться с тобой, и отвергать тебя тем более не смею. Ищи равную себе, и никто не сможет тебе отказать, я же буду для тебя роднее брата, пригожусь тебе более, чем твой раб. Пусть не обижается сердце твое». Тот витязь и слушать не пожелал и сказал: «Да не услышат мои уши подобных речей, да не увижу я светлого дня после такого [твоего] решения, живым оставаться не хочу. Либо отсеки мне голову, либо отдай мне мою возлюбленную. Иного мне не надо».

Много дней прошло в таких разговорах. Не отдавал Аптвимиане дочь. Не щадил себя витязь, одарил драгоценными камнями и жемчугами царей и вельмож, многих просил посредничать и поклялся страшной клятвой, что, если откажут ему, поразит он себя собственным кинжалом. И понял Аптвимиане, что не удастся ему оставить дочь подле себя, иначе быть еще большей беде, и закручинился он, ибо делать было нечего. Собрались многие цари, мтавары, вельможи, пышными речами благословили юношу с девой и соединили их, беспримерно подходящих друг другу. Справили добрую свадьбу, им подобающую.

Здесь свадьба Манучара и Русудан

Справили свадьбу, собрались вельможи и государь той страны. Устроили пиршество. Семь дней и ночей пировали и веселились. А как кончилась свадьба, распрощался Манучар со своим тестем. Отправили с ними приданое несчетное: жемчуга-перлы, злато-серебро, шитое и не шитое, сто верблюдов, двести навьюченных мулов, сто лошадей в золотой сбруе, сотню рабов и прислужниц в шелковых одеждах. Проводили радостного, исполнившего свое желание Манучара с великими дарами и почестями.

Шли они много дней и пришли в их страну. Как разнеслась весть о том, что Манучар везет Русудан — светоч земли, собрались многие горожане, каждый спешил увидеть ее. Кому удавалось пробраться вперед, кто следовал за караваном, кто выходил на крыши домов, а многие взбирались на деревья, чтобы увидеть ее. Как подошли они к своему городу, вышли им навстречу горожане с превеликой радостью и поздравили Манучара, обретшего желаемое. Справили свадьбу, которой дивился сам государь иаманов, завидуя щедрости и величию Манучара. И Манучар больше не скрывал своих достоинств и вел себя по-царски.

Страшило это правителя, и думал он: «Ежели затеять с ним вражду, вдруг не одолеем его, и навечно имя наше сгинет, но ведь подданные наши при виде его нас и за людей не посчитают». В большой тревоге пребывал государь, но старался не обнаруживать этого. Манучар пировал и веселился со своей желанной. Такие почести оказал ей муж, что забыла она заботы и ласки родителей.

Прошло много дней и много лет их счастливого и прекрасного супружества. Послал им бог сыновей и дочерей, равных им по красоте. Однако Русудан, давно не видя родителей своих, стала грустить в разлуке с ними, и от этого немного поблекла ее краса. Заметил это Манучар, опечалился и спросил: «Что тяготит тебя, солнце всей земли и надежда моей души, почто грустишь? Что может хотеться тебе такого, чего бы я не исполнил? Если на земле не достану, то в море песок измельчу и либо убью себя, либо исполню твое желание! Зачем мне жизнь, если даже во сне ты закручинишься, а не то что наяву увижу тебя бледной от печали?»

Отвечала Русудан: «Зачем говоришь такое? Чего я могу хотеть, кроме твоего благоденствия? Чего мне может недоставать! Так велика милость моего отца, что ни в чем не ведаю я нужды и богатства мои неисчерпаемы. Как же я могу печалиться из-за достатка? Но знаешь ты, как изнежена я своими родителями и как неотлучно находилась я при них. И спящую они меня холили, а от бодрствующей и вовсе не отходили. Ныне же меня смущает и удивляет, что они так долго выдерживают без меня и что я жива в разлуке с ними. Вот в чем причина моей печали». И сказал Манучар: «Об этом не тужи, свет очей моих! Разве ты не знаешь, что братья твои путешествуют по дальним странам и многими делами обременены и поэтому не могут тебя навестить. А сами родители твои состарились и не в силах пускаться в столь дальний путь. Мы же посетить их не можем, ибо враги наши не дремлют…»

Получил Манучар письмо от царя иаманов, и писал государь ему так: «Прошло столько времени, а ты не изволил явиться ко мне, изъявил непокорность. Если ты желаешь себе добра, в то же мгновение, как получишь наш приказ, не мешкай, спеши предстать предо мной, дабы не стер я с лица земли само имя твое».

Прочел Манучар сие грозное послание и понял, что не миновать ему разлуки с близкими. Пошел он к Русудан с веселым ликом, но с грустью в сердце, сел рядом со своей желанной и, отпустив свиту, пожелал остаться с ней наедине. В ту ночь пребывали они в покое и радости.

Как только рассвело и солнце украсило этот мир, Манучар встал со своего ложа. Сердце его наполнилось тоской, а из глаз полились слезы. Обнял он Русудан за хрустальную шею, поцеловал в уста, подобные розе, и молвил: «Русудан, свет очей моих и мощь тела моего! Ты по ветру развеиваешь мою беду и вносишь радость в душу. Открою я тебе свою тайну, не печалься, и пусть разум твой, тихий и кроткий, не возмутится и не станет грозным, выслушай меня спокойно. Не стоит горевать из-за того, что мой престол и венец у других, а я состою при них рабом. И до сих пор мне трудно было это выносить, но я воспитан в христианской вере и уповал на бога и не осмеливался пойти к тому неверному, ибо он заставлял меня стать идолопоклонником. Не думай и того, что из трусости не вступал я в борьбу со своими врагами. Не потому я терпел, что не могу управлять своими владениями. Дело в том, что бог за грехи наши послал нам этого свирепого волка на погибель нашей души и сделал нас паствой дьявола. И не откупиться от него, и силой не избавиться. Чем от христианской веры отрекаться, я предпочел жить в бедности и находиться в рабстве у своих врагов. Ныне же вспомнил нечестивый обо мне и пожелал видеть меня, чтобы вернуть мне мои владения. Много раз прибывал гонец и требовал незамедлительного отъезда. А тебе я до сих пор не говорил, потому что искал средство, чтобы как-нибудь уладить все так, дабы не омрачить твой светлый лик. Теперь же избавления нет, нельзя мне не ехать. Оттого тяжко мне, что долго не увижу тебя и, быть может, придется мне веру истинную преступить, но зато есть и польза для меня: и врагов смогу поработить, и владения свои возвратить. Ты же пребывай в радости и покое, не ведая тоски, и моли бога о моей удаче».

Здесь отъезд Манучара

Как услышала Русудан такие слова от супруга, всплеснула руками, сбросила с себя украшения, расцарапала лицо и грудь и упала замертво. Увидел Манучар ее отчаяние, сердце ожгла ему печаль, и заплакал он кровавыми слезами. Поднял он Русудан и уложил на колени, проводил руками по ее очам и взывал к ней громким голосом, сокрушаясь сердцем. Целовал он ее лицо и руки, и просил, и умолял: «Сжалься надо мной и не убивай себя». Давал он ей нюхать разные благовония и старался привести ее в чувство.

Прошло много времени. С утра и до самого вечера без памяти лежала Русудан. Манучар бил себя по голове и клялся, что и он умрет вместе с ней, только бы не глядеть на ее муки. Когда всевозможными ухищрениями Русудан привели в себя, она, очнувшись, с плачем и причитаниями обвила колени супруга и стала умолять: «Или убей меня своими руками, или возьми с собой. Живой я здесь не останусь, не вырастить мне без тебя наших детей».

Увидел Манучар, что она пришла в себя, обрадовался и сказал так: «Что плачешь ты, солнце мое, что льешь слезы горючие? Ты радоваться должна и утешаться. Дети наши не имеют себе равных. А родителям и братьям твоим завидуют цари. Это я должен горевать в разлуке с тобой, но не стану печалиться, ибо надеюсь вскоре увидеть тебя и победить моих врагов. Теперь успокой свое сердце и внемли моему совету. Если бог, милостивый и всевидящий, исполнит мое желание и я удостоюсь счастья еще раз увидеть твой блистающий лик, то приду к тебе с великими дарами и сокровищами, прибавлю к твоим владениям многие крепости и города. Но если изменит мне судьба и подстроит ловушку, тогда укрепись в сердце своем и будь разумна. Против судьбы не пойдешь. Свершится то, что суждено провидением. Береги моих детей, отважных и именитых, воспитай их в уважении к добру и мудрости, обучи наукам, чтобы оказались они достойны своего рода и стали лучше меня».

Так говорил Манучар, а сам прощался, горько плача. Русудан обнимала его колени, и орошала их кровавыми слезами, и призывала смерть, и говорила, что не хочет жить без него. Так расстались они, любящие друг друга сильнее всех миджнуров. И пустился Манучар в трудный путь, и осталась Русудан в горе и тоске молить бога со слезами горючими.

Долго шел Манучар и предстал перед могущественным и высоким государем. Оказал ему царь небывалые почести. Проверял он его воинские качества и испытывал во всяких делах. Все знал Манучар прекрасно и не имел ни в чем ущерба, все повеления выполнял со сноровкой. Убедившись в его удали и отваге, выразил царь удовлетворение и воздал ему хвалу. С тех пор, если где были недруги его и непокорные, или приказу не подчинявшиеся, или дань не платившие или враг где появлялся какой, он вызывал Манучара и просил его: «Как подобает твоему роду и мужеству, исполни свой долг, не посрами своего имени». И Манучар шел и побеждал всех и приводил их, готовых стать рабами. Стал он таким знаменитым, что, кто бы ни услыхал о нем, приходил и воздавал почести и платил дань, в тысячу раз большую. Многих могущественных царей покорил Манучар, обратил в пыль их крепости и сделал их данниками.

Увидел царь такую силу и славу Манучара и вернул ему его родовые владения, драгоценные камни, жемчуга, злато-серебро, воинское облачение, одарил его сокровищами, которым не было числа и счета. Прибавил к его владениям многие новые города и крепости. Стал Манучар таким богатым, что о подобном величии никто и слыхом не слыхивал.

Поняли враги, что слава и величие его прибывают, а они разоряются и гибнут, стали внушать царю: «Если так верен тебе Манучар и так любит тебя, почему не привел он ко двору дочь свою Роден, равной которой нет на земле, невозможно найти для тебя более подходящую пару. Знай, что самому искусному афинскому художнику [2] не под силу изобразить ее красоту и самый красноречивый ритор не в силах воздать ей хвалу». Дошел до царя слух о красоте Роден, вызвал он тотчас к себе Манучара и сказал: «Прослышал я о красе дочери твоей Роден, и загорелось в сердце моем пламя любви, нет мне покоя ни днем, ни ночью. Дай мне ее в жены, и я полюблю ее, как собственную душу, а за это одарю тебя еще большими милостями».

Услышал это Манучар, свет померк в его очах, и лишился он чувств, ибо горячо любил свою дочь Роден, а для матери была она жизнью и утешением. [Придя в себя], сказал в душе своей Манучар: «Для Русудан в разлуке со мной жизнь и без того отравлена, а если отберут у нее дочь, что тогда утешит ее?» Терзался Манучар, но ничего не мог поделать, не помогали ни мольбы, ни просьбы, ни богатые дары, ни угрозы — на своем стоял тот нечестивец, безвинно мучащий христиан. Поэтому вынужден был Манучар обещать ему дочь свою желанную, ярче всяких светил сверкающую, красоты совершенной и возраста юного, и сказал он: «Я пойду и приведу свою дочь». Но отвечал царь: «Пока не увижу я красавицу, ты никуда не уйдешь, а потом тебя отпущу». Стало легче на сердце у Манучара. Подумал он: «Если отпустит он меня, то и Русудан уступит ради меня дочь». Взял он чернила, размешанные с мускусом, и написал обо всем подробно — какую славу он заслужил и какое величие и богатство снискал. Потом добавил: «Я знаю, как горька твоя жизнь, но зачем ты убиваешься и меня убиваешь своей печалью? Может, господь смилуется над нами и мы свидимся с тобой. Если ты" не позабыла меня, уступи ради меня твою любимую дочь Роден и слишком не печалься. Мне еще тяжелее, и знает об этом творец, дающий мне силу, ибо жертвую я дочерью для спасения души. И, может быть, удостоюсь я при жизни встречи с тобой».

Как дошла эта весть до Русудан, и без того пребывавшей в великом горе, прибавилось ей печали и забот. От чрезмерной тоски, подобной жгучему огню, задрожала она, как лист, упала с престола[3] и забилась, как обезглавленная птица. А как пришла в себя, стала громко причитать и рвать свою плоть. Раскровенила она лицо и голову, потом разорвала окровавленные одежды и прижала к сердцу дочь. Говорила она такие жалобные слова, что приходили в смущение слушавшие их и от жалости к ней загорались огнем. Три дня и три ночи не выпускала она дочь из объятий, и ни мольбами, ни силой не могли ее отнять. Плакала Русудан, била себя по голове, а потом упала замертво. Три дня лежала она, и не было в ней признаков жизни.

Здесь у Русудан, горюющей и от скорби в беспамятстве пребывающей, уводят любимую дочь ее Роден

Пока Русудан пребывала в беспамятстве, оторвали от нее юную дочь и увели. На четвертый день пришла Русудан в себя, огляделась по сторонам: плакали над ней дети малые, а Роден не было видно. Вскочила Русудан и громко закричала: «Где ты, чадо мое любимое, жизнь матери твоей! Кто это солнце светлое для меня затмил, кто отнял у меня сияющую зарю?» То билась она головой о камни, то кидалась в огонь. Хватали ее за руки несчастные служанки, дети малые умоляли утешиться, но не унималась она, и они плакали вместе с нею кровавыми слезами.

Никак не могли успокоить Русудан. Тогда ее сын Придон написал письмо деду: «Повернулось вспять колесо судьбы, и приключилась с нами великая беда. Отняли у нас сестру нашу Роден, померкло светлое солнце. И теперь моя мать намерена убить себя и оставить нас сиротами. А потому вы, как получите наше послание, поспешите на помощь своей дочери. Мы же добавить к этому ничего не можем».

Спешно отрядили гонца, и передал он вскоре письмо Аптвимиане и с громким плачем и причитаниями молил о помощи. Получив известие о горе, постигшем любимую дочь, заторопился Аптвимиане. Не мешкая, собрались они и пустились в путь, ни днем, ни ночью не останавливаясь, и прибыли в страну иаманов. Увидели Русудан, она не только не бросилась им навстречу с улыбкой и радостным возгласом, но даже не обрадовалась их приходу. Привычная к неге и холе, она лежала теперь на земле, в пыли и в золе. Лицо ее, прежде сияющее и веселое, обрамленное драгоценностями, теперь было окровавлено. Вместо мягких, пропитанных благовониями тканей одета она была в грубые траурные одежды. С жалобным криком и горючими слезами обняла Русудан колени родителей: «Побейте меня камнями, не оставляйте меня жить, не глядите, как жжет меня неугасимый огонь, иначе весь мир сгорит от этого огня». День и ночь с плачем об этом молила. Как увидели родители ее, отчаявшуюся, потерявшую терпение, которой жизнь была не мила, а смерть желанна, были они потрясены и огорчены до крайности, однако, видя ее в таком положении, скрывали боль своего сердца и умоляли дочь: успокойся чуть и потерпи. Но она слушать ничего не хотела и продолжала пребывать в горе и отчаянии.

Прошло время, и доставили Роден ко двору. Как увидел ее неверный, поразился ее красоте и нежности, полюбил ее пуще своей души и одарил Манучара неисчислимым богатством. Стал Манучар богаче всех богачей, но позволения уйти правитель и теперь ему не дал. На просьбы отпустить его он отвечал: «У тебя есть престол и венец, слава и богатство, города и владения. Если недостает тебе чего — я еще добавлю, зачем же тебе покидать меня?»

Прошло немного времени. Опять враги Манучара донесли правителю, что есть у него сын, какого не видел еще глаз человеческий, ни по красоте, ни по мужеству нет ему равных. Сила его такова, что льва за хвост он поднимет и дэва связать может. Пусть призовет он сюда своего сына, тогда и отпустишь его.

Услышал такую хвалу тот язычник и сказал Манучару: «Если ты хочешь уйти, приведи сюда сына своего Придона, и я отпущу тебя, а без него об уходе и не помышляй!» Узнал Манучар, что правитель требует Придона, потерял от горя рассудок, в глазах у него потемнело, проклял он свою жизнь и взмолился: «Убей меня, не оставляй жить кровным врагом моих детей!» Не было у Манучара больше сил, но не отступал от него правитель. Пришел тогда Манучар к тому неправедному, мучителю христиан, со слезами и плачем, стал перед ним на колени, положил свою саблю и заклинал его благодатью солнца и луны и царствованием его: «Убей меня, но не вели того!» Удивился Царь, как посмел Манучар ослушаться его, но потом сжалился над ним и подумал: «От чрезмерного отчаяния он лишился рассудка», пожалел его и сказал: «Клянусь тебе царской клятвой, что не задержу я твоего сына, покажи мне его только, и я его отпущу, одарив многими милостями». Отвечал Манучар: «Напрасно внимал ты наговорам моих недругов, я сам хочу, чтобы мой сын находился при мне, увидишь, как окрепнет тогда страна иаманов. Но теперь он не придет сюда по моему слову. Ты пошли человека с наказом, может, послушает он тебя». Написал государь послание: «Придон, богатырь новоявленный! Опора вселенной! Да гордится тобой престол, венец и царство наше! Прослышали мы о силе и красоте твоей, и желает наше царское величие видеть тебя, и жалко отца твоего, разлученного с тобой. Как прибудет к тебе наш гонец с этой вестью, коли покорен ты нашей воле, спеши явиться ко двору».

Устремился гонец в путь и вскоре прибыл во дворец к Придону и передал ему послание правителя и поведал то, что ему поручили. Как узнал Придон о положении своего отца, как прослышал, что не может он вырваться из пасти дракона, внял жалобам его на свою долю и сказал: «Если бы даже не приказал царь, я все равно не оставался бы здесь, ибо должен узнать, за какую провинность пленен мой отец».

Встал Придон и пошел к своей матери. Сказал так: «Матушка, глубоко почитаемая, знатным родом своим возвысившаяся над прочими, почто льешь ты горькие слезы, почто убиваешься? Отринь от себя бесовскую тоску и моли господа, чтобы исполнилось твое желание и не знала ты более вкуса горечи и беды. А я теперь пойду предстану пред тем могучим и неправедным [царем]. Может, он в обмен на меня отпустит моего отца. Не горюй обо мне и будь весела, ибо я скоро вернусь и надеюсь с божьей помощью на освобождение моего отца. Не печалься отныне ни о чем, а моли горестным сердцем господа о нашем вызволении, и выполнит он твое желание!» Обнял Придон мать, попрощался с ней и отправился в путь.

Здесь прибавилась тоска к тоске Русудан: ее родимый, желанный и любимый сын Придон ушел к отцу

Как увидела Русудан, что ее сын, родимый и желанный, обладающий совершенным нравом и взращенный в истинной вере, ушел к тому безбожнику, предалась она горю, глубокой тоске, печали неутолимой. Говорила она горькие слова и обливалась кровавыми слезами. Не желала слушать ни хорошего, ни дурного, не глядела на светлый день и минуты не отдыхала от причитаний и плача. Не пила Русудан, не ела и ложилась на свое ложе, ничем его не застилая и ничем не укрываясь. Пребывала она в большой горести, а несчастные ее родители взирали на дочь, выросшую в холе и неге и в царской роскоши, а теперь лежащую в пыли и прахе. Не выдерживало их сердце такой боли, и говорили они: «Зачем ты поступаешь так, чадо наше возлюбленное, жизнь старых родителей твоих и свет наших очей? Зачем ты даешь увянуть неувядаемой розе и позволяешь поблекнуть безоблачному сиянию? Зачем хочешь покинуть родителей своих, не предав их земле, и разбить сердца братьев твоих, ни один из которых не пребывает в своем доме и своих владениях? Мы тоже родители, и у нас двенадцать сыновей, и ни одного из них нет рядом с нами. Некоторые в дальних странах, а иные — в когтях дэвов и драконов, но мы не убиваемся, а ждем каждый день, что по милости божьей вернутся они с радостью и победой. Отчего же ты не успокоишься ни на мгновение, чтобы возвратилась душа в твое тело? Многих терпящих горе видели мы, о многих слышали, но никто не совершал подобного тебе. Не делай того, чего не дозволял себе никто — ни старец, ни юнец, ни язычник, а не то что добрый христианин. Или послушайся наших уговоров, или убей нас своей рукой, не показывай нам, как ты страдаешь и как лежишь во прахе и золе». Еще горше заплакала Русудан и говорила так: «Что молвить изволите, родители мои, доныне блаженнейшие из царей, а ныне обездоленные моим несчастьем, четыреста восемьдесят лет проведшие[4], горя не зная, пируя и утешаясь, а теперь из-за моей горькой судьбы ввергнутые в пучину отчаяния. Вы за все дни свои беды не знали, и не дай господь пережить вам испытания, выпавшие на долю вашей дочери. Глядя на меня, вы точите слезы и не можете со мной расстаться. А как же мне перенести разлуку с моими любезными и желанными сыном и дочерью, попавшими в пасть дракона. Если бы сжалился надо мной милостивый господь, не отреклись бы мои дети от его учения и не лишились бы его милости. Горе мне, несчастной, горемычной! Те, о ком я пеклась и заботилась, будут пособниками дьявола, и выходит, что я ради него старалась. Сыщется ли на земле кто-нибудь несчастнее меня?! Чада мои служат сатане. Мои глаза видели их уход, и не ждет мое сердце их возвращения.

И потому жгут меня неугасимым огнем слова сына моего Придона, рыцаря безупречного и красноречивого, богатыря прославленного и возвеличенного, не имеющего равных, служившего утешением не только для родителей своих, но и для всех, кто видел и слышал его. Для стариков он был утехой души, для юношей — добрым наперсником в пиру и щедрым дарителем. Уходя, он сказал мне: «Не печалься! У меня сердце горело в предчувствии разлуки с ним, а он не пощадил себя во имя спасения отца. Так как же мне пережить одно это слово его, примириться, что дети мои потеряны для меня — душой и телом, что попали они в руки того неправедного мучителя».

От таких слов родители Русудан тоже зажигались пламенем, и она сама не находила себе успокоения. Стараясь утешить ее, говорили они так: «О дочь наша, ты тоскуешь о потере своих детей и мига не можешь потерпеть без тех, кто не по своей воле покинул тебя, но подчинившись насилию и жестокости. Но разве не хуже то, что ты своей волей хочешь погубить себя и родителей, достигших пятисот лет. Почему ты следуешь воле дьявольской и не жалеешь своих братьев, на чужбине прослышавших о твоем горе? Почему не сжалишься над рабами и прислужницами твоими? Ведь даже враг пожалеет малых детей твоих, увидев твое горе и отчаяние. Не допусти, чтоб не перенесли они беды, не становись убийцей своих детей. Тогда достойны геенны огненной не только ты, но и все твои родичи и ближние. Отчего не дождешься ты божьей воли? Кто знает, что готовит тебе провидение? Отчего не вспомнишь ты терпение Иова[5] и того, как испытывал его господь, отторгнув его владения и лишив величия, оторвав от детей и от всего, трудом и потом добытого. Тоска по детям и гибель богатства, пребывание в нищете и лишениях не сумели заставить его, смердящего, истекающего гноем, сказать хоть слово упрека господу. Днем и ночью славил Иов имя божье и говорил так: «Бог дал, бог и взял. Да святится имя божье ныне и присно и во веки веков. Ежели хочу я радости, то и горе приму из его рук». За это вознаградил Иова господь тысячекратно и одарил его всякими благами. Отчего не спросишь ты о достойном и святом мученике Эстате[6], лишенном владений и богатств, оторванном от своего дома, не испугавшемся волков, в зубах которых увидел любимых детей своих. Жену Эстате похитили язычники, и остался он в бедности и одиночестве. Но не роптал он и не жаловался на судьбу, и за это удостоил его господь больших благ и утвердил его в райских владениях. Что же ты не просишь всевидящего бога, дабы узрел он твои страдания и вознаградил тебя встречей с возлюбленным твоего сердца и горе твое превратил бы в радость?»

Многие подобные слова говорили родители Русудан и обучали ее терпению. А сама Русудан говорила своему сердцу: «Не будь тверже камня. Не слушаешь ты ни бога, ни людей. И не стыдишься родителей, не жалеешь детей и братьев. Всех, кто прежде знал радость жизни, ты огорчаешь. Юноши стареют безвременно, старики чахнут в тоске, а ты не внемлешь ни единому слову». Такими словами укрепляла Русудан свое сердце и старалась переносить горе, но, как ни старалась, не могла загасить палящий огонь. Из жалости к отцу и матери Русудан бодрилась, но сердце ее жгло яростное пламя.

Так прошло немало времени. Тяжко занедужила Русудан. И не помогали тому недугу ни лекари, ни снадобья. Горевали родители ее, но помочь не могли. Разнеслась весть о том по всем странам, и узнали братья Русудан о ее болезни, и пошел из Китая в страну иаманов ее старший брат. Шел он днем и ночью, пока не достиг Иаманети. Как вошел он в город, все сокрушались о Русудан и рассказывали ему. Пришел старший брат во дворец и увидел свою любимую сестру, пораженную тяжким недугом и обессилевшую от тоски, и измученных родителей своих. Заныло и его сердце, пошел он, громко плача, обнял Русудан и сказал: «Сестра, свет очей моих, радость жизни моей! С каких туч подул грозный ветер и унес безоблачное солнце наше — Роден и как смог он похитить витязя Придона, которого дэвы и вешапы одолеть не могли, совершенного по красоте и мужеству, посох старости родителей моих, светоч души моей, отраду братьев моих, юношу несравненного!»

Пришли братья Русудан из разных дальних стран. Окружили сестру. От их печали солнце покрылось тучами, земная твердь содрогнулась. Как увидела братьев своих Русудан, залилась горючими слезами. То одного обнимала, то другого, на колени перед ними вставала: «Не оставляйте меня жить, не старайтесь меня спасти. Зачем мне исцеление: то, что можно увидеть, я видела, то, что можно услышать, слышала. Испытавшая все это, какую радость я вам доставлю и чем утешу родителей?»

Отвечали братья: «Да не услышим мы таких слов, не прожить нам и мгновения без тебя, мы верные твои слуги. Или убей нас своей рукой, или покажи нам твой сияющий лик, цветущие ланиты, дай услышать твой сладостный голос, речь неспешную и напевную. Отчего забыла ты нашу любовь и почтение к родителям? Почему не утешишь их и не возрадуешься нашему приходу? Мы из таких дальних стран прибыли, такие трудные дороги прошли по морю и по суше, много сражений перенесли и схваток с дикими зверями, многих великих и могучих государей видели и волею божьей пришли сюда целыми и невредимыми. Придон моложе нас, он бодрый и юный витязь. Если бы даже ушел он для того, чтобы сразиться с дэвами или дикими зверями, и тогда ты не должна была предаваться отчаянию. Если даже отправился он в дальний путь, это нетрудно и нестрашно. Представ перед царем, не получит он ничего, кроме почестей и милостей. Что же ты убиваешься? Может, Придон придет так скоро, что ты и не заметишь. Я старый человек [7]и много слышал о переживших испытания и глазами своими видел невзгоды великих государей».

Такими речами братья старались поддержать Русудан, рассказывали ей о многих бедах и радостях. Родители внушали Русудан смирение, утешали и ободряли ее. А братья сказывали о виденном и слышанном, из книг древних вычитанном, о невзгодах и муках великих государей, а после о вызволении их по воле божьей из бедствий и о радости. Сжалилась над братьями Русудан, старалась не плакать так громко. Ждала вестей от детей, но не получала их и пребывала в горьком неведении.

Когда миновало два года, пришла весть о том, как встретили Придона знатнейшие вельможи и отвели к государю с таким почетом, какого не выразить словами, и сказали: «Желает видеть тебя великий и высокий государь, и хочет он, чтобы ты воцарился над всеми странами».

Воспряла немного духом Русудан при этом известии, выслушала сказанное. Как увидели ее братья, что она пришла в себя и оправилась, возрадовались великой радостью и богу вознесли великую благодарность за то, что Русудан спасена и возвратилась к жизни. Пришли они воздать ей почести и сказали: «Как ты теперь, отрада родителей и покровительница братьев? Блаженны глаза наши, зрящие, что радость вернулась к тебе. Слышали мы весть, порадовавшую наши сердца». Поблагодарила их Русудан: «Братья любимые, исцелители страдалицы-сестры! Извела я вас своим горем. Вот уже семь лет, как родители мои не имели ни минуты покоя и куска хлеба не проглотили без слез. Вот уже год, как вы здесь, и после такой долгой разлуки не оказала я вам достойной встречи и ни одного светлого дня вы не видели. Лучше бы мне не родиться и не быть взращенной матерью вам на горе!»

Отвечали братья: «Зачем говоришь ты так, для чего нам пиры и утехи, если тебя они не радуют?» Потом улыбнулся старший брат и сказал: «Матери Зава, потерявшей единственного пятнадцатилетнего сына, больше твоего претерпеть пришлось». Сказала Русудан: «Был ли кто на земле, испытавший невзгоды, подобные нашим? Не дай господь, чтобы кто-нибудь еще претерпел столь страшные бедствия!» Отвечал ей снова старший брат: «Много чужих стран я посетил и от многих мудрецов узнал разные истории. Многое сам видел, многое от других слышал. Тяжкие невзгоды претерпевали и знатные люди и простые, но в конце покой и радость посылал им господь. Самые великие муки и испытания выпадают на долю царей — так было и будет. Царствование без бед и радость без горя — о таком не слыхал я даже от мудрецов, живших в старину. Вот послушай, я расскажу тебе историю, случившуюся давно, но сегодня, может, она покажется занятной.

Когда я покинул свою страну, долго шел по суше и по морю и занимался попутно своим делом. Исполнил я все поручения отца и решил возвращаться назад. Пригласил вельмож той страны, хотел устроить им пир и так распрощаться с ними. Сели мы и предались веселью и утехам. И стали рассказывать друг другу разные истории. Был среди нас некий старый купец, и молвил он следующее: «Нет на свете страны прекраснее Китая и царя лучшего, чем китайский царь, и города величественнее, чем китайская столица». Попросили вельможи того купца: «Расскажи все, что знаешь о том». И он отвечал: «Не знаю я больше того, что слыхал от своего отца. Нет на земле витязя прекраснее, чем Зав, и царя более могущественного, чем он». Я обиделся и сказал: «Не видя его своими глазами, а только слыша о нем, что же ты унизил всех остальных?» И сказали вельможи: «Если бы нашелся человек, который пошел бы в Китай и узнал все подробно, тогда посрамили бы мы этого купца». И решил я про себя пойти в Китай, но вслух этого не произнес. Мысль об этом запала мне в душу.

Я всю ночь не знал покоя, думая об этом. Как только занялось утро, я стал собираться в дорогу, оставил там же свою поклажу и слуг, навьючил постель на одного мула, взял одного слугу и пустился в путь. Шел я много дней и добрался до китайских пределов. Увидел я большую страну, со многими домами, городами и крепостями. Удивился я красоте и богатству той страны. Жалко стало мне себя, что хожу я по той стране бедным странником. Иду я грустный, а все спрашивают меня: «Кто ты, бедный чужестранец, иди поешь с нами, если голоден». Я не шел, не в силах побороть смущение, а они осуждали меня еще больше. Сказал я себе тогда: «Горе мне! Для чего растил меня мой отец? Отчего считал я себя для царей желанным, друзьями любимым и хваленым? До сих пор все мудрецы и ученые мужи хвалили меня и удивлялись моему уму и моей учености. Юноши оспаривали друг у друга право состязаться со мной в стрельбе на ристалище, а ныне любой может унизить меня. Зачем мне понадобилось увидеть Китай?»

Так я шел двадцать дней, не находя покоя от тоски. И не встретил человека, который развеял бы мою печаль и которому я мог бы раскрыть свое сердце. Все более тяжко мне становилось. Решил я возвратиться. Поглядел по сторонам, вижу: едет человек на муле в золотой сбруе в сопровождении двух рабов. Я, опасаясь, что и он будет смеяться надо мной, свернул с дороги. Но он, увидев меня, послал ко мне слугу: «Я вижу, что ты чужестранец, и хочу с тобой познакомиться. Приходи, попируем вместе». Я вначале не послушался этого человека и сказал: «Что это за страна, где не признают человека, не желаю я от вас ни пиров, ни утех».

Пошел слуга и доложил о том своему хозяину. Тогда пришел он ко мне сам и сказал: «Кто ты, брат, и почему гневаешься, неужели дурные люди обидели тебя?» Как увидел я его доброту, сердце мое немного успокоилось, и я сказал: «Попал я в страну невежд, и, разгневавшись на них, я забыл о приличии и встретил тебя неприветливо». И сказал он мне: «Не гневайся, брат, вижу, что человек ты знатный и достойный почитания, но не встретил ты равного себе, а с дурными людьми водиться тебе негоже. Прикажи, и сядем в тени».

Понравилось мне обхождение этого человека, и я пошел за ним. Привел он меня к роднику. Спешились мы, поели и отдохнули. Потом спросил я его: «Чья это страна и кто эти люди?» Отвечал он мне: «Те, кого ты видел, — охранники шатров и табунов знатного визиря». — «Так богат ваш визирь, — спросил я, — что на протяжении двадцати дней пути стоят его табунщики?» Он сказал: «Не двадцать, а сто дней ты будешь идти и видеть по пути принадлежащие ему стойла». И вспомнил я слова того купца и подумал: «Не лгал он, великая страна, оказывается, Китай». И спросил я у того человека: «Брат, а ты кем состоишь при визире»? Он ответил: «Я старший над табунщиками». И я сказал ему: «Я никуда не уйду, не повидав твоего патрона».

Шли мы долго, проходили города за городами, крепости за крепостями. И увидел я, что страна велика и прекрасна и нет на земле городов, равных тем городам. Привели меня в дом к визирю. Объявили ему о моем приходе. Сразу явился ко мне человек и пригласил с большим почетом. Приласкал меня визирь, расспросил: «Кто ты, сынок, из какой страны пришел?» Рассказал я ему о том, что со мной приключилось. Удивился он моему неподобающему виду и сказал: «Слышал я о богатстве и добродетелях твоего отца. Кто же отпустил тебя в путь одного?» Я ответил, что иду не из дому. «Был я в Хорасане[8] с войском в походе и услышал там от одного купца о могуществе и щедрости вашего царя, которого он назвал лучшим на земле. Я рассердился и, оставив свою свиту, тайно ушел один. Хотел видеть вашу страну и государя». Он сказал мне: «Сын мой, трудный путь ты одолел, много испытаний видел. Китай — большая страна, если хочешь увидеть все, за год не обойдешь. Если желает сердце твое, я расскажу тебе обо всем, что приключилось с нашими царями».

Поблагодарил я его, воздал ему достойную хвалу: «Расскажите так, как подобает добродетели вашей». Он сказывал мне — я же внимал ему».

ГЛАВА 1. ЗДЕСЬ НАЧАЛО ПЕРВОЙ ПОВЕСТИ О ЦАРЕ ЗОСТЕРЕ, СЫНЕ ЗОСИМЕ, И СЫНЕ ЕГО ЗАВЕ

Жил в Китае царь Зостер, великий и могущественный, богатый и ратному делу преданный, к бедным милостивый, сиротам и больным покровительствующий. Были у него сын по имени Зав и две дочери безупречного нрава, на которых было приятно глядеть. Не знал царь иных забот, кроме охоты и щедрых воздаяний. Когда его сын подрос и исполнилось ему пятнадцать лет, не делал он ничего и не вспоминал ни о чем, а только ходил по полям и долам и охотился. Таков был его обычай: одну ночь в неделю он отдыхал с родителями, утром вставал, ему подавали к столу жареного фазана или рябчика. Отведав пищи и выпив немного вина, Зав снаряжался на охоту, садился на коня и уезжал. Семь дней он охотился, не сходя с коня, без пищи и питья, не зная отдыха. На седьмую ночь возвращался домой и отдыхал, на восьмой день опять ел, пил и садился на коня. И снова семь дней носился по полям за табунами коней, а после раздаривал их.

На седьмую ночь он возвращался домой, отдыхал, ел, пил, а утром отправлялся играть в мяч: садился на коня и семь дней так гонял мяч, что и ночью с коня не сходил, никак угомониться не мог. Тужили родители, глядя, как ведет себя их сын, но не говорили ему ничего, не желая его обидеть.

Однажды, собираясь играть в мяч, Зав вдруг сказал: «Клянусь солнцем царя Зостера, давно не наведывался я в казну моего отца и не знаю, какими сокровищами он владеет. Пойду погляжу». Как услышали это казначей и его подручные, обгоняя друг друга, прибежали к царю с известием: «Сын ваш изволил попросить ключи от сокровищницы и хочет видеть казну». Обрадовался Зостер и повелел: «Заклинаю вас, ступайте проведите его по старым и новым хранилищам, да не пропустите ничего из богатств отцов и дедов моих, все мое имущество сыну моему возлюбленному покажите, не упустив ни большого, ни малого. Авось увлечется он созерцанием драгоценностей или приглянется ему что-нибудь, и хоть один день он проведет, не садясь на коня».

Пошли они и раскрыли двери десяти тысяч сокровищниц, таких, которых сам царь Зостер не видел, а виденному и добытому им самим и вовсе не было числа. Обошел это все Зав и осмотрел. Но не тронули богатства его сердца, и сказал он: «Знал бы я, что у отца моего такая малая казна, не пропустил бы я сегодня игры в мяч». Вышел он из сокровищницы и не взял ничего, кроме одного украшенного камнями чогана весом двенадцать литра и жемчужного мяча. Только собрался он играть, как подошел к нему слуга и передал повеление царя: «Иди ко мне, жизнь отца твоего, сядем за пир». Предстал Зав перед отцом с чоганом в руках и сказал: «Во имя солнца царского, сегодня я еще не играл в мяч, разреши мне поиграть». Огорчился царь и молвил: «Сын мои возлюбленный, зеница ока старого отца! Что же ты увлекся мирскими соблазнами и не изучаешь закона и порядка царствования? Я состарился, не могу ни воевать, ни страной управлять. Провел я свои дни в боях, не выпуская меча из рук, прибавил к стране моей большие владения и города, многих государей устрашил я своим могуществом. Ныне все они стали моими врагами, но не могут они расправиться со мной, ибо не исцелились еще от ударов моей палицы, и до смерти, думаю, будут меня страшиться. Но не сегодня завтра я умру. А ты даже рассказов о битвах не слыхал, а своими глазами их и вовсе не видел. О пирах и утехах не помышляешь и войском управлять не умеешь. Только знай коня по полям гоняешь. От голода силы твои убудут и мозг ослабеет, знания уменьшатся. Проживешь ты без сыновей, и враги легко тебя одолеют. Вот отчего кручинится сердце мое, а так — я не против твоих игр».

Разобиделся Зав, повернулся и сказал так: «Ради тех сокровищ, что я видел сегодня, даже игры в бабки[9] не стоит оставлять, а не то что игры в мяч. Пристало ли гордиться государю тем, что богатство он добыл мечом и многих царей по миру пустил? Поражением многих и победой одного гордиться не следует. «Когда я доживу до того дня, чтобы многих мог одарить, а самому малым довольствоваться» — вот что хотел бы слышать я от своего отца. Пусть я негодный воин, несведущий в битвах, но отец мой — мудрый правитель, испытанный в боях. Не жить мне, если и без войны не раздобуду богатства, но добытым в боях хвастаться не стану». Сказал Зав и пошел в покои царицы.

Доложили слуги царице: «Идет сын ваш Зав». Встала царица, пошла ему навстречу и обняла его: «Слава богу, сынок, решил ты отдохнуть!» Не ответил Зав, сели они, положил он голову на колени матери и прижался к ее груди. Две сестры его, подобные солнцу, обнимали его, руки ему целовали, молили: «Чем услужить тебе, чтобы сегодня мы подольше тебя видели?!» Потом поднялся Зав и сказал: «Почему вы хотите, чтобы я сидел дома?! Царь, отец мой, гневается, что я ничем не занимаюсь, а вы только и мечтаете, чтобы я сидел дома. Ну, останусь я здесь, не стану в мяч играть, не буду на охоту ездить, посмотрим, достигну ли я чего-нибудь сам или добавлю что-нибудь в царскую казну, сидя дома!» Лег Зав спать в ту ночь меж двух сестер, и радовались те, взирая на него. Как только утро занялось и солнце пролило свой свет, он снял у одной сестры с пальца кольцо, у другой взял кисет с золотыми монетами, встал и вышел. Сестры не спросили, зачем ему это понадобилось, а он ничего не сказал, пошел в свои покои и написал письмо. «Я ухожу, родители мои любезные, не знаю куда. Не горюйте о разлуке со мной и не печальтесь о моих скитаниях. Пожелало мое сердце вольной воли, должен я испытать себя. Ждите меня семь лет и не тужите. Коли испытаю я себя и найду врага, равного мне по силе, и одолею его или за семь лет скитаний получу вознаграждение, пусть тогда скажет царь Зостер: не глуп и не слаб мой сын! Больше семи лет я отсутствовать не буду. Если не вернусь через семь лет, знайте: или я погиб, или счел себя недостойным вас. Не ждите меня тогда. Хотите плачьте, хотите смейтесь — это уж не моя забота».

Облачился Зав в самые мягкие и роскошные одежды, заткнул за пояс стрелу, взял в руки лук, вошел в конюшню и выбрал вороного коня, гладкого и пригожего, быстрого как ветер. И сказали ему слуги, что конь этот не объезжен и оседлать его невозможно. Разгневался Зав: «Что это за конь такой, что нельзя мне сесть на него!» Испугались слуги, не стали ему перечить. Принесли сбрую, такую, что, покажи любому мудрецу, он удивится и цены назвать не сможет. Седло было усыпано алыми яхонтами, удила — чистые алмазы. Увидел это царевич, огорчился и не хотел все это брать, но ничего не стал говорить, попросил только, чтобы седло покрыли чехлом: очень, мол, жесткое и во время езды побеспокоит меня. Сел Зав на коня и выехал на городскую площадь. Спросили его: «Куда царевич собрался так налегке? Почему распоряжений никаких не отдает?» Ответил Зав: «Не тревожьтесь, я скоро вернусь. Съезжу только в этот лес, может, там зверя какого подстрелю и приеду назад. А царю скажите, чтобы сегодня он отдохнул у меня». Хлестнул Зав плетью коня и скрылся из глаз.

Здесь повесть о том, как Зав покинул дворец и пустился в странствия

Вышел царь, огляделся и, не увидев сына, удивился и сказал так: «Вчера я рассердил моего сына, и сегодня он не играет в мяч, неужто он так обижен на меня?» Доложили царю, что царевич только что сел на вороного коня и поехал охотиться, а отцу велел передать, что сегодня хочет угостить его в своем дворце. Обрадовался Царь и приказал визирям и вельможам: «Поедем во дворец Зава и до его возвращения приготовимся к пиршеству». Подъехали они ко дворцу и увидели на воротах надпись золотыми чернилами. Как прочел визирь написанное, обомлел он, ослеп и обеспамятел от великой обиды, стал кричать он громким голосом ибить себя обеими руками по голове: «Что означают эти слова и по какой дороге отправился ты, сын царский Зав, витязь нрава безупречного, сладкоречивый и мудрый! Пустился ты в скитания, надеясь на свою силу, но на кого покинул ты царство, престол и венец!»

Увидев визиря в таком виде, царь спросил: «Что означают, визирь, твои слова, не лишился ли ты рассудка?» А визирь снова возопил горестным голосом: «Погляди, о царь, на эту надпись, завещание твоего сына!» Поглядел царь, узнал руку сына, помертвел и так грянулся оземь, можно было подумать — обрушились огромные горы. Поднялся такой крик и плач, что даже у мудрецов разум мог помутиться от причитаний. Похоже было — небо обвалилось на землю. Три дня и три ночи ни царь, ни царица не приходили в себя, жены и мужи города от горя теряли рассудок. Стояла великая скорбь.

Когда царь с царицей пришли в себя, увидели они своих дочерей, чьи блистающие ланиты поблекли, нежные тела окрасились кровью, а из глаз потекли рубиновые ручьи. Причитали сестры громкими голосами: «Почему позволяете вы нам, недостойным, взирать на вас, отчего не казните нас своими руками, родители, над всеми царями вознесшиеся, а ныне из-за неразумности нашей с пылью и прахом сравнявшиеся! В тот злосчастный день и в ту беспросветную ночь оттого остался он у нас, что решил покинуть стариков-родителей и погубить своих несчастных сестер, недостойных даже прислуживать ему. Почему не угадали мы, что губит он Китай, и не распознали причину нежности его, ведь, не зная устали, обнимал он нас и целовал? Когда же взошло потемневшее отныне для нас солнце, молвил он тихим голосом: «Оденьте меня, сестры дорогие, мне будет приятно прикосновение ваших рук». Поглядели мы на него и увидели слезы в озерах чернильных. Заплакали и мы и спросили: «В чем дело, брат наш возлюбленный, повелитель сестер, кто такой появился в китайской стороне, что мог тебя обидеть?» Обнял он нас и молвил: «Нет, сестры мои любезные, не потому я заплакал, что обиду вспомнил; напротив, увидел я, как вы стремитесь услужить мне, а я для вас был дурным братом и не мог ничем порадовать вас. Вот и заплакал яот стыда и смущения». Оделся он, обнял нас, взял кольцо и кисет с золотом. Устами, подобными розам, поцеловал нас и вышел. Накажите нас за то, что мы не спросили его, куда он идет. Если мы сами не посмели обратиться к нему с вопросом, почему вам не поведали? Вы бы сделали что-нибудь, дабы не расставаться с сыном. Почему не убили мы себя у него на глазах, почему выпустили из рук полы его одежды! А ныне он скитается где-то в поле, с дикими зверями, без крова и отчизны, его нежное тело терзает жесткая земля, а мы здесь утешаемся родительской лаской. Попрекали мы его за то, что шесть дней он охотился без передышки, а ныне не знаем, сколько дней проведет он в одиночестве, без сна и отдыха». Так говорили сестры Зава и лили кровавые слезы.

Приказал царь Зостер: «Выройте сто локтей земли и бросьте меня в яму. Я потерял сына, обезглавил свое царство. Для чего обидел я его своими речами, не дал ему потешиться вволю!» Собрались тогда визири и вельможи, молвили царю: «Негоже радовать тебе врагов своих! Разве царское дело в яме сидеть? Не будь на то воли божьей, сын не покинул бы тебя из-за одного упрека. Отныне внемли просьбе и завету твоего сына, которые начертаны его рукой, жди срока, положенного им, коли будет на то божья воля, вернется к тебе желанный сын».

После долгих уговоров вельможи с трудом помешали царю сесть в яму. Но столь велико было его горе и горе всего царства, что даже камни и деревья облачились в траур.

Здесь повесть о том, как Зав покинул китайские пределы и сразился со змеями[10]

Ехал Зав сорок дней, не сходя с коня, не встретил он ни птицы, ни зверя, ни одной живой души. Ни на миг не давал коню передышки. Но конь не уставал, вроде он и шагу не ступил: пятидневный путь преодолевал за один день. Царевича Зава мучил голод, и подумал он про себя: «Верно заметил отец мой, что неразумен я. Будь у меня ум, из-за одного слова я бы так не поступил». Стал он оглядываться по сторонам. «Может, увижу хоть какую-нибудь траву, — думает, — чтобы поддержать дух в теле». Ничего не отыскал, только увидел вдали — вроде озеро блестит. И сказал себе Зав: «Там вода, и не может быть, чтобы у воды не росла трава. Но мне туда не доехать» — и закручинился сильно, потом сказал себе: «Надо быть терпеливым — иного выхода нет», хлестнул коня плетью и так быстро очутился у озера, словно конь и не двигался с места.

Перед царевичем раскинулся небольшой луг, такой прекрасный, какого глаз человеческий не видывал: трава-мурава, разные цветы. Понравилось это Заву, слез он с коня, отпустил его попастись, а сам стал бродить по лугу в поисках воды и пищи. Увидел он высокое дерево, а под ним — студеный ключ. Обрадовался царевич, вымыл руки и лицо, испил воды. Но опечалился, не найдя никакой пищи. Однако, оглядевшись по сторонам, заметил он тонкое и красивое дерево: ни подобного дерева он не видел никогда, ни таких плодов. Сказал он себе: «Сколько живу, видел много прекрасных и тенистых деревьев, но подобного этому не встречал, дай-ка отведаю его плодов, пусть завершатся этим дни мои, не страшно». Собрал он плоды и съел. Они оказались такими сладкими, что больше трех царевич съесть не смог. Насытившись, лег Зав и заснул.

И увидел он во сне некоего старца, который молвил ему: «Ты здесь не лежи, не думай, что у этого луга нет хозяина». Отвечал ему царевич: «Сейчас ночь, и я не знаю, куда мне идти». И сказал старик: «Невежда, если ты не знал дороги, зачем уходил от своего дома! Полезай теперь на это дерево и устраивайся среди ветвей так, чтобы не упасть и дерево не шелохнуть. И откроется тебе твоя дорога». Испугался царевич, проснулся и заплакал. Стал молить бога: «Из-за глупости моей не обрекай меня на гибель и защити от всяческих бед». Встал Зав, укрыл коня под деревом, сам взобрался повыше и увидел среди ветвей такое место, где как раз один человек мог уместиться, будто трон был для кого-то приготовлен. Сел царевич спиной к стволу и кушаком привязал себя к нему. Не ведал он, что по велению божьему человек, отведавший этих плодов, начинал понимать язык змей. В ту ночь Зав не мог уснуть от страха, предчувствовал он колдовские козни.

Как занялась заря, раздался такой страшный свист, что дерево зашаталось, и царевич решил: кто-то с корнем вырвал дерево, а вместе с деревом схватит и его. Свист повторился. А когда свист раздался в третий раз, царевич потерял сознание от ужаса.

Оказывается, из-под корней дерева выползли три змея. Два побольше — Черный и Белый, а третий — Красный — поменьше. Обошли они луг, поиграли, попрыгали. Через некоторое время царевич пришел в себя и увидел: три змея охотятся на лугу. Упрекнул он себя: «Если эти змеи тебя так испугали, как же ты с дэвами и драконами схватишься? Если не поражу я всех троих одной стрелой, то уж каждого одной стрелой обязательно убью». Решил было Зав сразиться со змеями, но потом передумал: «Подожду немного, погляжу, как они резвятся».

Побыли там змеи немного, потом вошли в озеро, поплавали и покупались, вылезли и улеглись на солнце. Белый змей сказал: «Пошли теперь домой!» — «Погоди, — сказал Черный, — немного отдохнем, расскажем, что видели, когда были друг без друга, а потом разойдемся». — «Ты старший из нас, — сказал Белый змей, — ты больше нашего видел. Расскажи что-нибудь, а после я расскажу, что знаю».

И сказал Черный змей: «Был я свидетелем такой жалостной истории, что все, что я видел в своей жизни хорошего, теперь кажется мне дурным, но люди не доверяют нам, и потому помочь им мы не в силах». «Что за горькое зрелище ты видел, что так закручинился?» — спросил Белый змей. Тот ответил: «Таких бед нагляделся я за эти семь лет, что и домой возвращаться не хочется! Вот послушайте.

Был у египетского царя единственный сын. Тому царю шестьдесят лет, и, кроме этого сына, не было у него никого. Не слыхал род человеческий о красоте такой и не видел никого прекраснее, совершеннее и сильнее его. К тому же был этот юноша нравом столь безупречен, что самые мудрые старцы, много повидавшие на своем веку, не находили в его нраве изъяна. Видел я его не только на охоте, но и в несчетных битвах и дивился его доблести. Что мне скрывать от вас: вы братья мне. Не мог я его одолеть и потому не выходил против него. Но вот уже семь лет, как царевич поражен тяжким недугом. Не мертв он и не жив. Такой богатырь не может двинуть рукой. От красоты его не осталось и следа, исчезла его былая сила и мощь, а раньше грозные дэвы и прославленные герои ноги его не могли сдвинуть с места. Днем и темной ночью лежит царевич на коленях у своей родительницы, или обессилевший от старости и горя отец носит его на руках, как дитя малое, из дворца во дворец или по площадям. Не думаю, чтобы был на свете кто-нибудь несчастнее их. Как только они еще живы и как слезы не иссякнут в их очах!»

И сказал на это Белый змей: «Неужто нет в той стране лекарей и неужто они столь невежественны, что такого недужного водят по городу?». Отвечал Черный змей: «По неведению поступают они так, болезнь сына сжигает их пламенем. Вот и водят они его в надежде, что он развлечется немного и хоть голос его они услышат. Но недуг царевича таков, что и слова он вымолвить не в силах, не может сказать, что у него болит, и ни один лекарь и ни один мудрец не могут определить его болезнь. Жалость к нему пронзила мое сердце; как выйду я на охоту да как вспомню о нем, силы покидают меня и рассудок мой мутится».

И сказал Белый змей: «Жалости достойны родители царевича, а вас, я знаю, больше всего восхищают его мужество и отвага, а уж потом сожалеете вы о его недуге. Если вы не смогли одолеть царевича, то людям тем более с ним не справиться. Столько времени я провел с вами, но не слышал, чтобы хвалили вы дэвов, драконов и крокодилов. Мне тоже очень жаль, что такой юноша гибнет не в бою. Может, и появится лекарь, который исцелит его от недуга. Но до тех пор, наверное, дни его будут сочтены и лекарь ему не понадобится».

И сказал Черный змей: «Оттого и горько мне, что дни его еще не исполнились, а он так сильно страдает. А снадобье для исцеления его очень простое, но они не ведают о том. Я много раз собирался пойти и научить их целительному средству. Но только доберусь до края площади, говорю себе так: «Они не знают, что я иду им на помощь, и, если пожелают они моей смерти, сердце мое не утерпит и произойдет у меня с ними великий бой. Вместо того чтобы помочь царю, я истреблю его воинство, а может, и моя гибель в их руках». Поразмыслю так и возвращаюсь назад».

Спросили его братья: «Что же это за снадобье такое?» Сказал он так: «Снадобье это — редька да мед и трава с этого луга, которая переливается, подобно изумруду. Во время охоты в голову ему забралась жаба да так крепко вцепилась всеми четырьмя лапами, что совсем лишила его силы и разума. С той поры сердце царевича сжимается от невыносимой боли и язык не подчиняется ему. Спасти его может только такой человек, который знает, что черную редьку надо хорошенько очистить и настоять на меду. Настоем этим нужно долго растирать царевичу шею и голову. От жара жаба начнет подниматься вверх. Затем кожу головы следует надрезать так, чтобы туда могла пройти рука, потом трижды сжать руку и поблизости поставить чан и лить в него воду с высоты, чтобы журчала она погромче. Когда рука сожмется, череп приоткроется. Заслышав журчание воды, жаба выпрыгнет, и царевич исцелится. Затем надо быстро закрыть череп, чтобы ветер не коснулся мозга. Траву следует истолочь, покрыть ею рану и перевязать мягким. В тот же миг он исцелится.

Вот что я услышал и увидел без вас, а теперь вы расскажите об увиденном вами».

И сказал Белый змей: «Вот ты из-за одного человека столько горевал, а я видел целый город, обреченный на смерть. Но не жаль мне их, ибо бедствуют они из-за великого невежества». Спросили они: «Неужели так невежествен целый город, что ни один [человек] не обладает разумом, какая же страна столь несчастна?» Отвечал Белый [змей]: «Есть в Индийской стране большой и многолюдный город, подобного которому ни один ученый муж не видел; город этот так величествен и роскошен, что никто из смертных не смог бы ни выразить, ни описать этого. О том городе за целый год не расскажешь. Кроме [множества] драгоценных камней и жемчугов и всяких прочих богатств есть там пять караван-сараев, построенных из желтого яхонта, да таких, что коли утром войдет туда ученый человек, выросший в той стране, то лишь к вечеру дойдет до конца — и то будет очень быстро. А коли несведущий человек туда войдет, заблудится и пропадет, ни пути его, ни следа не отыщешь. Яхонт там так обточен, что если человек возьмет и заглянет в него, то увидит себя как в зеркале. Царь того города и все пребывающие там страдают без воды. Замучены они до смерти и эти бесценные камни и жемчуга готовы отдать за семь кувшинов воды, но если они с трудом раздобудут хотя бы один кувшин, то великая радость поднимается в Индийской стране».

И сказал Черный [змей]: «Как же был построен такой большой город, если там не было воды?» Белый ответил так: «Как же не было! Но враг забросал источник камнями, а горожане так глупы и невежественны, что не догадываются о том и не пытаются найти воду. А все очень просто: посреди города стоит небольшая гора, если ее срыть, такой источник забьет, что полгорода затопит и снесет караван-сараи».

Слушает это все царевич и радуется.

Сказали тогда [змеи] младшему брату: «А теперь ты поведай нам, что видел». Тот молвил так: «Ничего я не знаю. Вы всю землю обошли, а меня старые родители со двора не пускают. Вот и сегодня не хотели они, чтобы я с вами шел, и теперь небось едва живы от волнения, что я запаздываю. Вернемся-ка домой, это будет лучше моего рассказа». Отвечали ему братья: «Не такой уж ты младенец, чтобы тебя на охоту не отпускали и чтобы не видел ты никаких бедствий. Пока ты не расскажешь об увиденном, мы не уйдем отсюда, пусть хоть год пройдет». Не отступали старшие братья, и сказал тогда Красный [змей]: «Ничего интересного я не видел, клянусь вами, но слышал от старых родителей, что великая страна Учинмачин[11] так обеднела по вине одного дэва, что для царя не могут раздобыть пропитание на один день, и нет никого несчастнее людей, живущих в том городе». Спросили его: «Если из-за одного дэва они так обеднели, почему же оставили его в живых?» Отвечал Красный [змей]: «Отец мой сказал, что на дороге, ведущей в Учинмачин, стоит высокая скала. Сидит в той скале огромный дэв и путников не впускает в город и не выпускает из него. Все богатство спрятано в той скале. В тот город воевать он не ходил, и они тоже не посмели с ним сразиться. Вот и пребывают они в нищете и бедности. А если найдется человек, который ночью не побоится подойти к подножию той скалы и которого не одолеет сон… У дэва есть дочь. Красотой превосходит она жемчужину, сиянием — зарю. Так велико ее желание узнать людей и так надеется она на христиан, что днем и ночью со слезами молит господа: «Вызволи меня из рук отца и отпусти к людям!» Никогда не пропускает она часа молитвы. Она встает на заре и, обливаясь горючими слезами, молит бога об одном. В той скале есть одно малое окно — на восток, возле которого она стоит. Тот человек, который попытается убить дэва, должен подойти к тому окну и всю ночь до зари не спать и глаз и сердце от того окна не отводить. Когда встанет красавица на молитву и закончит молиться, он должен успеть заговорить с ней и умолить ее именем бога: «Я — человек и пришел ради тебя; отчего твой отец умрет?» Она научит, как убить дэва, и откроет, какого оружия он боится.

Вот что слышал я от отца, и, клянусь вами и именем божьим, более не ведаю я ничего, уж солнце восходит, и лучше мне к матушке возвратиться, чем сказывать вам притчи».

Как закончили они эти речи, еще немного поохотились на том лугу, потом Черный издал прощальный клич и опустился под землю, за ним засвистел и Белый, а за ними и Красный.

Выслушав все это и убедившись, что змеи ушли, царевич Зав быстро спрыгнул с дерева, собрал изумрудную траву и завернул в свой кушак. Потом оседлал коня, помянул имя божье и поскакал к Египту, однако не знал он дороги, и это удручало его.

Ехал он семь дней, и воля божья привела его в Египет, повстречался ему какой-то путник, и спросил он его: «Кто ты, брат, из какой страны? Отчего бродишь ты в одиночестве по столь безлюдной и пустынной местности?» Путник приветствовал его и отвечал так: «Я несчастный бедняк из Египетской страны. Я не искал одиночества, просто здесь наше становище. Но вижу я лик ваш, подобный солнцу, и думаю: вы или сын великого царя, или знатный вельможа. Почему вы путешествуете один?» Отвечал ему Зав: «Я не царь и не вельможа. И отчего ты, брат, меня, простого путника, уподобил царю? Скажи мне, могущественна ли страна Египетская и велик ли и милостив ваш царь?»

Услышав упоминание о царе, тот человек вздохнул тяжко, пролил горючие слезы и сказал: «Идем со мной, и я поведаю тебе о нашем царе». Повел его тот человек, прошли они немного по лесу и вышли в поле. Увидел Царевич огромное и бескрайнее поле, животных, многочисленные шатры и палатки, а посреди поля — шатер из красного атласа с вышитыми занавесками.

Спросил Зав у своего спутника: «Это и есть твое становище?» — «Не только мое, — отвечал тот, — а и многих других. Мы — пастухи египетского царя, а посреди поля живет старший из нас, и вокруг него — все его подручные. Пойдем к нему, он окажет вам достойный прием». Царевич сказал: «Пришел я не для того, чтобы навещать вашего старшего. Ты пригласил меня, и, если накормишь чем-нибудь, хорошо, а нет — я пойду своей дорогой». Понравилась пастуху такая скромность, спешился он у своего шатра и принял Зава, как следовало пастуху принять путника, и дал ему отдохнуть. Пастух рассказал Заву ту самую историю о египетском царе, которую он слышал от змей.

Ночь Зав провел там же. Когда настало утро, сказал он тому человеку: «Забери мою одежду, а мне отдай твою. Не говори никому ни слова и покажи мне царский дворец. Погляжу я на царского сына, быть может, сумею ему помочь». Отдал Зав пастуху свою чоху, а сам облачился в его.

Прошли они путь длиной в двадцать дней и увидели царский дворец, который сверкал, словно пламя, и нельзя было угадать, что это такое. Спросил Зав у своего проводника: «Что это там виднеется и горит, как пламя?» — «Это и есть царский дворец, — отвечал тот. — На расстоянии трех дней пути он сверкает, как огонь». Шли они еще три дня и вошли в столицу Египта. Стоял там великий плач и стон из-за беды, приключившейся с тем несравненным юношей. Как услышал пастух плач и рыдания горожан, вскричал печальным голосом: «Горе тебе, столица Египта, повергнутая в прах, горе тебе, держава, врагов разившая, могучая, сильная и непобедимая, а ныне терпящая семь лет муки от невидимого врага! Горе тебе, одержимый неведомым жестоким недугом, сын царский Мисри[12]!»

Увидев своего спутника горько стенающим, Зав пожалел его, заплакал сам и сказал: «Отчего ты плачешь, еще не узнав ничего? Так не поступают умные люди. Спроси сначала у кого-нибудь из приближенных царя, отчего все плачут и последнюю надежду потеряли?» Тут как раз подошел к ним какой-то человек. Спросил его пастух о царевиче Мисри. Ответил он: «Душа его еще не рассталась окончательно с телом, но лекари, убедившись в тщете своих усилий, разошлись по домам. Родители потеряли надежду на его исцеление и в отчаянии вывели его на городскую площадь».

Как услышали они, что царевич жив, обрадовались несказанно, и Зав обратился к пастуху: «Скорей, брат, побежим!»

Достигли они городской площади. Зав, сын царский, оставил своего коня пастуху, а сам вышел на площадь и остановился.

Здесь сказ о прибытии китайского царевича в Египет и об исцелении египетского царевича Мисри

Стоял Зав на краю площади и глядел на царевича и его несчастных родителей. От жалости к ним дрожала земля и стонал воздух. А горожане, подняв лица вверх, взывали к всевышнему: «Обрати взор свой на сего страждущего, покинутого лекарями, не оставляй государя без наследника и город без защитника». Внял всемилостивейший их мольбам, и люди увидели, что юноша открыл глаза. Возрадовались все и возблагодарили бога. Открыл царевич глаза, увидел человека в черной чохе и простер персты в его сторону. Увидели царь с царицей, что их сын шевельнул рукой, сказали они так: «Может, он пожелал, чтобы кто-то подошел?» Огляделись они по сторонам и тоже увидели, что поодаль стоит неизвестный юноша. Велели они: «Приведите сюда человека в черной чохе! Не иначе как послан он нам на радость. Не видели мы [давно] никаких незнакомцев на городской площади, и семь лет не видели мы, чтобы наш сын раскрыл глаза или двинул рукой. С приходом этого юноши снизошла на нас божья благодать, может, и недуг нашего сына он исцелит». Поспешили вельможи к Заву и стали улещать его сладкими речами: «О неизвестный странник, ты появился нам на радость, ибо с твоим приходом царевич раскрыл глаза, и царь египетский надеется, что ты исцелишь его сына».

Отвечал Зав: «Господь исцелит его, а я не целитель и не лекарь, я — безвестный путник, шел своей дорогой, но печаль ваша заставила меня завернуть сюда. Как увидел я собственными глазами такое великое горе, замутился мой рассудок, не смог я продолжать свой путь. Потому и остановился на площади. Всевидящий господь счел меня достойным узреть царский дворец и услышать ваши мольбы, взглянуть на бедность мою и дал мне силу исцелить тот недуг. Поистине удивительна щедрость творца небесного! Но если не будет на то его воли, не посчитайте меня виновным в гибели царевича».

Видя, что вельможи задерживаются, царь в нетерпении приказал визирю: «Ступай и быстро приведи этого человека и пообещай ему мой престол. Если только увижу я сына своего ожившим и вставшим на ноги, окажу я тому юноше царские почести и посажу на египетский престол, а сам стану его рабом-прислужником».

Увидели вельможи, что к ним идет визирь, сказали Заву: «Сам великий визирь царя идет к тебе». Зав тотчас же встал, и, пока визирь прошел четверть пути, он уже встретил его и почтительно приветствовал. Передал визирь царский приказ. Пошли они к царю. Увидел его царь, бросился навстречу и обнял. Сам своими устами предложил ему свое царство. Упал Зав в ноги царю: «Разве достоин я слышать такие слова, почему так унижает себя великий государь? Если бог окажет милость, то позволит мне принести пользу вашему сыну». Увидел он юношу, по слухам — героя, а по виду — истощенного отрока, лежащего недвижно. Увидел и отчаявшихся родителей, в крови испачканных, стало ему жаль их, вспомнил он своих родителей, и закипело его жалостливое сердце, пролил он горькие слезы и стал молить бога об исцелении юноши. Сказал [Зав] царю: «Могучий царь, я посмею сказать вам одно слово, если только не навлеку на себя ваш гнев: если угодно вам, чтобы ваш сын исцелился, ступайте с царицей во дворец и отдохните там, осушите слезы и изгоните страх из ваших сердец, иначе я вернусь туда, откуда пришел».

Обняли царь с царицей колени Зава и поклялись страшной клятвой: «Мы не будем точить слез и ничего не будем говорить, только сжалься над нами и позволь нам глядеть на сына, не гони нас». Отвечал Зав: «Пусть ничто не разлучит вас с возлюбленным сыном и ничто не отлучит вас от вашего трона! Разве я смею что-либо приказывать вам? Я только попросил вас спокойно дожидаться божьей воли. Не бойтесь ничего и не тревожьте ваши сердца. Поставьте на площади малый шатер, чтобы не трогать царевича с места, плотно закройте его, чтобы ветер ниоткуда не проникал, зажгите столько свечей, чтобы стало светло как днем, принесите черной редьки, немного меду, таз и кувшин с водой.

Пусть все разойдутся, лишь пятеро останутся при царе, больше никого пусть внутри не остается».

В то же мгновение выполнили распоряжение Зава, Зав начал растирать голову царевича. Он растирал так долго, что от сильного жара жаба разжала когти, выпустила мозг и начала подниматься вверх. Царевич испустил стон и пошевелился. Поднялось великое ликование, и сказал Зав: «Подождите немного, постойте молча и узнаете радость». Взял он кинжал у визиря и тихо сказал ему: «Станьте передо мной, ближе подвиньте таз и воду. Когда я сожму ему голову, лейте с журчанием воду в таз». Он поставил визиря перед собой и надрезал кругом кожу на голове [царевича], затем сжал его череп рукой. Царевич застонал, Зав сжал его голову второй раз и третий. Тут управитель царского двора с шумом стал лить воду в таз. Зав вскрыл череп, и в тот же миг жаба выскочила и упала в таз. Зав быстро закрыл череп, приложил [к ране] изумрудную траву со змеиного луга и крепко обвязал голову царевича мягкой тканью. Потом призвал царя с царицей, показал им на жабу и молвил: «Вот он — ваш враг, недуг вашего возлюбленного сына. Отныне господь избавил вас от большого горя, послал вам безмерную благодать, так пребывайте же в радости и отдохновении!»

Увидели царь с царицей тот страшный недуг, склонились перед Завом, обняли его колени и молвили так: «Ты — избавитель наш. Взойди на наш престол, а мы, как рабы, станем прислуживать тебе». Упал тогда Зав к их ногам и ответствовал так: «Кто я такой, что вы подобное говорите?! Я недостоин даже того, чтобы быть вашим рабом. Да не лишит господь вас трона! Пока не увидите вы своего желанного сына на ногах, я не перестану ему служить, а после направлюсь в Индию, там у меня тоже есть одна забота. А ваше царство пусть пребывает в мире». Узнав о том, что Зав уезжает в другую страну, они не стали докучать ему просьбами.

Миновал тот день и следующий, а сын царский ни разу не шевельнулся, не застонал. Стали они беспокоиться: «Если жив он, отчего же лежит так неподвижно?» Зав отвечал: «А оттого, что семь лет не знал он покоя от тяжкого недуга. Теперь избавился он от него, отдыхает и впал в глубокий сон. Не печальтесь, а радуйтесь, он скоро отдохнет, и тогда увидите, жив ли он, есть ли в нем жизнь».

Три дня спал царевич так, что никто не замечал в нем признаков жизни. Увидел Зав, что не просыпается он, и сказал царю: «Велите созвать певцов и музыкантов, поющих сладкими голосами, может быть, их пение разбудит его. Негоже насильно прерывать сон царевича, тревожить его мозг». Послушался царь, велел позвать многих дивных певцов и музыкантов, сладко играющих на кимвалах. Когда раздались звуки музыки и пение, вздрогнул царский сын и проснулся. Провел он рукой по глазам и молвил: «Долго же я спал! Здесь множество прекрасных [гостей], а я только проснулся». Огляделся он и видит, что находится не в своих покоях. Смотрит: царь с царицей сидят с расцарапанными щеками, окровавленные, не на престоле своем. Увидел он, что стоит над ним незнакомый юноша, удивился он всему этому и сказал громким голосом: «Что за видение — сон или явь?» Бросились к сыну царь с царицей, обняли его и рассказали о злоключениях, которые он претерпел: как семь лет он болел, как горевали они и от кого пришло избавление. Выслушал царевич все это, от жалости к родителям пролил слезы, вспомнил свои беды, провел рукой по голове и сказал так: «Как же глубок был мой сон! Горечь семи лет в мгновение ока снял с меня мой спаситель, я даже не помню о ней, все мне кажется сном». Отмахнулся царевич от горьких воспоминаний о недуге, быстрей тигра вскочил на ноги, обнял за шею Зава и обласкал его, как любимого брата. Потом сказал так: «Я ничем тебя больше не смогу отблагодарить, как только тем, что всю жизнь свою буду твоим верным слугой. Ни мать не нужна мне, ни отец, ни престол египетский, хочу только созерцать твой лик. Если пожелаешь стать сыном царя, когда наскучит моим родителям престол, ты будешь правителем Египта, а меня считай твоим младшим братом и рабом. Если не удостоишь меня братства, хоть поручи мне за твоей собакой ухаживать, и то я сочту за великую радость, в жизни своей не потерплю я разлуки с тобой». Отвечал Зав: «Не нужен мне ни престол, ни венец. Я и братом твоим называться недостоин и не допущу, чтобы ты прислуживал мне. Бог сжалился над твоей юностью, внял горючим слезам твоих родителей и исцелил тебя от тяжелого недуга. А мне теперь надо идти в Индию, я не могу не пойти туда. Если выполню свой долг и останусь живым, то вернусь сюда и расскажу вам о себе. Тогда пусть свершится то, что пожелает всевидящий господь, и то, чего пожелают ваши сердца. А теперь я не прошу ни о чем, кроме вашего соизволения дать мне в спутники человека, знающего дорогу, чтобы повел он меня по верному пути».

Долго упрашивал Зава царевич Мисри: «Возьми и меня с собой, негоже тебе бродить по свету, только на свою силу надеясь, ты ведь не без дела ходишь и не пустой ты человек. Отдохни три дня, и пойдем вдвоем, может, и я пригожусь тебе и помогу чем-нибудь». Долго просил Зава и царь, но Зав стоял на своем. «Неужели вы не уверились еще в исцелении вашего сына?» — спросил Зав. Снял он повязку с головы Мисри, рана зажила так, что ничего не было видно, сжал его голову руками, тот даже боли не почувствовал. Тут все увидели, что царевич здоров, и безмерно возрадовались. Громче заиграли тимпаны и барабаны, и все отправились в город, где их ждал престол, разукрашенный драгоценными камнями, и дивно убранный зал.

Нарядились царь и его сын в царские одежды и так же по-царски нарядили Зава в одежды, расшитые жемчугом и драгоценными камнями, венчали главу его короной из чистого рубина и пригласили его воссесть на царский трон. Но Зав объявил себя недостойным такой чести, поклонился им в ноги и сказал, что не позволит себе взойти на трон. Встал тут сам великий царь, спустился с престола, взял Зава за руки, посадил рядом с собой и ласкал и обнимал его, как возлюбленного сына, в ланиты целовал, называл своим спасителем.

Миновало еще три дня в пирах и утехах, на четвертый день снова просили они Зава остаться, но не могли уговорить его. Пошел Мисри провожать его на расстояние одного дня пути. Поклялись они великой клятвой отныне быть братьями и надолго не расставаться. Так и стояли они, не разнимая объятий, и Мисри подарил Заву тяжелую палицу и кольчугу с таким наказом: «Эта палица и кольчуга испытаны в битвах с дэвами и драконами, может, моя, палица послужит тебе вместо меня». С плачем и причитаниями расстались они. Мисри вернулся в свой город, а Зав направился в Индию.

Здесь сказ о том, как Зав пошел в Индию

Пошел с ним один проводник. Шли они пятнадцать дней и подошли к горе, огромной и страшной. И сказал проводник: «Дальше пути я не знаю». Рассердился Зав: «Почему ты раньше не сказал мне об этом, обманщик, глупец безрассудный! Привел меня в непроходимую чащу и говоришь: «Дороги дальше не знаю». Переведи меня сейчас же через эту гору, иначе, богом клянусь, сниму тебе голову с плеч и доставлю ее царевичу Мисри». Испугался проводник, и шли они еще десять дней по той горе. Перевалили через гору. Глядят: внизу расстилается зеленый луг. Обрадовался Зав, только проводник оставался мрачен. Оказывается, у подножия той горы жил огромный дракон. Тот человек знал это и из страха говорил, что не знает дороги, и не хотел идти дальше. Велик был страх перед чудовищем, но и Зава он боялся. Оттого и был мрачен. Как заметил Зав, что проводник его погружен в раздумья, рассмеялся и спросил: «Что стоишь? Почему не идешь вперед?» Тот стал клясться страшной клятвой, что не знает дороги. Разгневался тогда Зав и сказал: «Лучше умереть, чем следовать за дурным человеком». Стегнул он коня и в то же мгновенье спустился в долину. Увидел родник, прохладный и чистый, деревья тенистые, большой луг. Спешился он в тени, коня отпустил попастись, сам поел, воды напился и улегся спать.

Только Зав уснул, как увидел [во сне] некоего старца, который молвил: «Не время теперь спать! Сейчас сюда придет ужасный дракон, изрыгающий пламя». Проснулся Зав, не увидел вокруг никого, встал, приготовил лук и стрелы, оглядел луг и увидел страшного и поганого дракона. Он был похож на сдвинувшуюся с места черную гору. Изрыгал яростное пламя, словно пылающая печь. Смутился Зав: такого чудища он в жизни не видывал. Но сказал он сердцу своему: «Что оробел ты, Зав? На что надеялся, когда ушел из родного Китая, покинув в слезах своих близких? Теперь покажи свою отвагу и силу десницы». Такими словами подбодрил он себя и бесстрашно встал, приготовившись к бою.

Здесь сказ о сражении Зава с драконом и о том, как он одолел его

Как увидел дракон Зава, грозно заревел, изрыгнул великое пламя и с бранью обрушился на Зава: «Кто ты, глупец безрассудный?! Во владениях моих из страха передо мной орлы по воздуху не летают, а по суше дэвы и каджи не ходят. Отчего ты с пути сбился? Пеняй на себя, скоро окрашу я поле твоей кровью». В ответ Зав стал наступать на него и воскликнул: «Я пришел из Китая, чтобы очистить землю от твоей скверны. Изведаешь ты отныне мою силу, рассею я сейчас твои колдовские чары». Крикнул так Зав, пустил стрелу и пронзил дракону хребет. Боль ожгла дракона, скорчился он, и Зав решил, что убил его.

Отбросил Зав лук, схватился за палицу, которую подарил ему Мисри, и подбежал к дракону. Заревел дракон, разинул пасть и приготовился проглотить смельчака. Царевичу ничего не оставалось, как метнуть в дракона палицу — снес он ему пол головы и ухо. Повалился дракон на землю с такой силой, что царевичу показалось, будто небо обрушилось на земную твердь.

Долго он не мог прийти в себя. Наконец вспомнил про свой добрый меч, обнажил его и наскочил на дракона. Схватились они врукопашную. Так сильно сцепились, что небо и земля застыли от удивления, а людям даже слышать о том было страшно, не то что видеть.

Дракон уже не надеялся уцелеть в этой жестокой битве, но все же старался и противнику отомстить. Зав сражался отважно, но так был изранен драконьими когтями, что не мог взмахнуть мечом. Однако и дракон уже не мог двинуться от боли. У Зава больше не оставалось сил, чтобы сбросить со своих плеч драконьи когти. Увидел конь своего хозяина в беде, подскочил и всеми четырьмя копытами стал топтать дракона. Взревел дракон от боли, разжал когти и выпустил Зава, а сам бессильно свесил голову. Взмахнул мечом Зав и снес ему голову с плеч. Хлынуло столько крови, что все поле ею наполнилось и Зав плавал в ней.

Когда переплыл он кровавое море и вышел на сушу, глаза его застилала кровь дракона и ослабел он от его скверного запаха. Прилег Зав и только прикрыл глаза, чтобы немного передохнуть, как опять увидел того старца: «Как можешь ты спать, поганой кровью замаранный? Встань, умойся и тогда отдыхай». Вскочил Зав, попытался снять с себя одежду. Но руки не подчинялись ему, склеенные драконьей кровью. Тогда пошел он к воде, лег и долго лежал там, пока не сошла кровь с рук. Вышел он из воды, снял кольчугу и одежду, выстирал и разложил на солнце. Сам вымылся, отмыл от крови лицо и глаза, оделся, лег и заснул.

Когда занялась заря, вычистил Зав кольчугу и оружие и облачился в доспехи.

А проводник тот, оказывается, с горы за всем следил, но не спускался в долину из страха перед драконом. И как только он убедился, что дракон мертв, оседлал коня, хлестнул его плетью и быстро поскакал к Заву. Зав помолился, сел на коня и видит: скачет к нему всадник. Он подумал, что это гонец из Египта. Остановился, подождал. Окликнул его: «Кто ты и с какой вестью прибыл?» Проводник не отвечал, пока не подъехал близко.

Спешился он, на землю упал, бил челом, потом встал и поздравил Зава с победой. Когда узнал Зав своего проводника, сказал он так: «Как же ты добрался сюда, если дороги не знал?» Устыдился тот и испугался. Снова упал на колени и только тогда посмел вымолвить: «Во имя провидения, что освободило тебя от кровавого дракона и дало тебе силу, во имя твоей отваги пощади меня и не вспоминай о том. Отныне буду служить тебе верой и правдой всю свою жизнь и укажу тебе верную дорогу». Засмеялся Зав и сказал: «Из страха перед драконом ты [покинул меня, а теперь] вернулся. Долгий путь не может быть безопасным, какому путнику не встретится беда? Ты снова в страхе убежишь. Трусливый проводник что за подмога в пути! Мое сердце этого не потерпит. Ступай своей дорогой. Мне же всевышний укажет путь». Стал тогда проводник умолять Зава: «Царь не оставит меня в живых, не прогоняй меня!» И сказал тогда Зав: «Отрежь у дракона ухо и отдай его Мисри, пусть он знает, как разит его палица».

Сел Зав на коня, пришпорил его и исчез, не оставив за собой следа.

А проводник вернулся к царю египетскому, своему повелителю, и доложил обо всем, что приключилось с Завом. Обрадовался царь и молвил: «Я много лет провел в сражениях и убил пятнадцать тысяч дэвов и сотню драконов, но уха такого не видывал. Страшной, должно быть, была их битва».

Шел Зав много дней, терпел жажду и голод. В полном одиночестве брел он, птицы не видя в небе и зверя на земле, не встречал ни одной живой души. Дерева он не находил, чтобы укрыться под его сенью, травы — чтобы коня накормить, ключа — чтобы напиться воды. Закручинился Зав и воскликнул: «О конь мой вороной, надежда в час битвы, отчего ты бредешь так уныло и без того долгий путь удлиняешь! Разве время теперь на месте топтаться!»

Сказал так Зав и что было сил в его ослабевшей руке хлестнул коня плетью. Взвился вороной и одним скачком перемахнул через пустынное поле, вывез седока на луг, пестреющий цветами, поросший вкусной травой. Спешился Зав в одно мгновенье, отпустил коня попастись, а сам отправился на поиски родника.

Здесь сказ о том, как Зав увидел табун диких ослов

Увидел Зав диких ослов, идущих на водопой. Обрадовался он и взялся за лук и стрелы. Пустил одну стрелу, она пронзила насквозь двух ослов и третьего свалила на месте. Подумал Зав: «Всего одну неделю мне быть здесь, этой добычи мне хватит, зачем же весь табун истреблять?» Вымыл он лицо и руки, напился, помолился богу, разжег костер, притащил одного осла, зажарил мясо, поел, привязал к дереву коня и безмятежно заснул в ту ночь.

Когда настало утро, снова взмолился Зав богу: «Избавь меня от напасти и пошли мне мирный путь, не лишай моих родителей сына и страну мою не оставляй без хозяина!» Окончив молитву, зажарил он мясо, поел, вскочил на коня. Долго он ехал и достиг пустынной и мрачной местности. Ни днем, ни ночью не сходил он с коня и наконец прибыл в стольный град Индии. Увидел он город большой, обширный — глазом не охватить. И сказал в сердце своем: «Пойду погляжу, может, это и есть столица Индии!» Остановился Зав у дверей дома, где жил золотых дел мастер, безмерно богатый, сошел с коня, вступил в дом, приветствовал хозяина. Поглядел на него золотых дел мастер, и показался он ему Дивным и прекрасным. Удивился он, встал и спросил: «Кто ты, солнце, землю освещающее, и по какому делу явился?» Зав ответил: «Зачем ты хвалишь меня, отец?

Я безвестный, бедный путник. Жажда и голод привели меня сюда! Напои меня водой, ради бога!» Пригорюнился мастер, но не смог отказать путнику. Как поднес Зав чашу ко рту, от дурного запаха у него закружилась голова, отбросил он сосуд, и вода пролилась. Обиделся хозяин и сказал: «Если бы ты не был моим гостем и не принадлежал бы к царскому роду, выпил бы я твою кровь! Семь тысяч золотых отдал я [за воду], семь лет храню ее и тем поддерживаю свои силы. Что же теперь мне делать? Где я раздобуду воду?»

Увидел Зав огорчение хозяина и спросил со смехом: «Скажи, отчего вы так дорожите водой, я добуду вам свежей воды и не позволю плакать из-за протухшей!» Как увидел золотых дел мастер, что гость смеется, на сердце у него полегчало, и рассказал он, какая беда с ними приключилась.

И молвил тогда Зав: «Ступай проводи меня к вашему царю и спроси, какое вознаграждение я получу, если добуду для вас воду». Обрадовался золотых дел мастер и сказал: «Если ты говоришь правду, клянусь, что я сам подарю тебе караван с золотом и отборным жемчугом. А уж царь и остальные горожане тоже в долгу не останутся «.

Пошли они оба на площадь. Прогуливался там царь в сопровождении десяти визирей, жаловались они на беду, постигшую город, и горько сетовали.

Золотых дел мастер подвел Зава к царю. Сам встал на колени, а Зав приветствовал царя стоя. Взглянул царь на незнакомого прекрасного юношу и приказал визирю: «Горожанин этот похож на просителя, узнайте, чего он хочет, и спросите также, кто этот юноша». Пошел визирь и узнал, в чем дело. Вернулся к царю с радостным лицом и доложил обо всем.

Услышал это царь, вознес благодарение господу, подошел к Заву, обнял его, как любимого сына, расцеловал и поклялся клятвой царской: «Если спасешь от беды меня и мой город, пожалую я тебе свое царство, себе только пятую часть сокровищ оставлю и сам служить тебе буду, как раб. А горожанам велю с каждого двора по каравану верблюдов, груженных сокровищами, тебе привести. Любой клад, какой пожелаешь, будет тебе принадлежать».

Низко поклонился Зав и ответил: «Да не быть без вас Индийской стране! Недостоин я царского престола; бедный странник я, без особой нужды путешествующий, вошел в ваш город и увидел золотых дел мастера, горюющего из-за пролитой мною воды. Теперь я его должник. Пусть царь велит провести меня по городу. Если я найду воду — сами знаете, как вознаградить меня, если не найду — кроме коня да головы моей, нет у меня никого и ничего, делайте со мной что хотите». Приказал царь одному старому визирю: «Ступай вперед и покажи ему город, чтобы даже корни деревьев под землей не укрылись от его глаз».

Повел визирь Зава по городу, и прошло три месяца, пока добрались они до главной городской площади. И увидел Зав так много прекрасного и удивительного, такое богатство, что языком того не выразить и пером не описать. Сказал визирь: «Сын наш возлюбленный, ярче солнца сияющий, вот мы прошли половину нашего города, не видно ли надежды на спасение?» Отвечал Зав: «Отец любезный, мудрый и многоопытный! Есть ли еще гора в вашей стране, кроме этой?» Визирь отвечал: «Нет, клянусь твоей головой и солнцем царя, другой горы в нашем царстве нет!» И тогда молвил Зав: «Отсюда я жду спасения, останемся здесь ночевать, а утром пусть пожалует сюда царь и пришлет три тысячи горожан с заступами. Увидите, что сотворит воля божья!»

В ту ночь многими яствами потчевал Зава старый визирь, а после почивали они безмятежно.

Здесь сказ о том, как китайский царевич Зав пришел в Индию и по воле божьей обнаружил воду

Как только занялось утро и солнце, мир украшающее, подняло голову, пришел визирь к царю и сообщил ему обо всем. Царь сел на коня и в тот же миг очутился у подножия горы. Подошел к нему Зав, поклонился. Поцеловал его царь, тотчас вызвал гонца и велел привести три тысячи человек с заступами. И доложил Зав Царю, что на пути, по которому должна пойти вода, стоят большие караван-сараи и торговые ряды со многими сокровищами и людьми. Пусть велит царь убрать их, дабы не затопило все потоком. Снова вызвал царь гонца и приказал убрать торговые ряды и караван-сараи.

Одни послушались и освободили путь, а другие начали смеяться: «И морю не снести наших караван-сараев, а он откуда такой взялся! Нам горло пересохшее промочить нечем, а он потоком грозит!»

Три дня ждал Зав. Но, увидев, что купцы смеются над ним, сказал: «Я не виновен в вашей крови». Обошел Зав вокруг горы, помянул имя божье, поставил землекопов с четырех сторон. Один Зав делал столько, сколько двадцать человек сделать не могли. Рыли они до вечера, и хлынул из-под земли такой поток, что рокот его услышал весь город. Как понесся поток, заторопились те купцы, которые раньше не верили Заву, но за глупость свою были жестоко наказаны. Двенадцать караван-сараев снесла вода, не успели спастись и люди.

В городе поднялось ликование. Окружили горожане Зава: кто колени ему обнимает, кто землю целует там, где его нога ступила. Такое веселье и шум стояли, что человеку нетрудно было с ума сойти.

Как увидел царь, что смущен Зав, рассердился, подошел к нему, взял за руку и сказал: «Идем, сынок, теперь тебе надо отдохнуть».

Повел он его с почестями да лаской. Всю дорогу до дворца царь не отпускал его руку, а вельможи под ноги ему парчу золотую расстилали и воскуривали мускус и амбру, визири осыпали его жемчугами и драгоценными камнями, певцы и музыканты сопровождали шествие. Вошли они в царские покои.

Царь посадил Зава на свой трон и велел вельможам оказывать ему царские почести и благословлять.

Как увидел Зав, что царь унижает себя, в тот же миг вскочил с трона и склонился, поникнув головой. Поднял его царь, но снова низко склонился Зав и сказал: «Зачем творишь такое, высокий царь, так чтишь недостойного странника? Зачем навлекаешь гнев небес? Даже сын недостоин сидеть на этом троне без вас! Я пришел, чтобы сослужить добрую службу вашему городу. Завтра испрошу я у тебя соизволение и спешно отправлюсь в путь».

Выслушал его царь и сказал: «Для меня ты не странник безвестный, а ангел, с неба сошедший, я гляжу на тебя как на патрона своего. Коли ты унижаешь себя и сыном моим себя зовешь, это великая милость для меня. Так будь же ты царем индийским». Долго молил он подобными словами, но Зав почитал себя недостойным.

Когда потеряли они надежду на то, что он останется в Индии, с уговорами и мольбами царь подвел его к трону и посадил рядом с собой. Десять дней пировали они, и многие луноликие девы и юноши сладкими голосами пели Заву хвалу. После пиршества сказал Зав визирю: «Доложите царю, что я хочу попрощаться с ним». — «Этого я сказать не смогу, — отвечал визирь, — лучше убей меня на месте». Пошел Зав к царю сам и объявил: «Да пребудут в мире царствование ваше и город индийский!» Вскочил царь и вскричал громким голосом: «Почему ввергаешь ты нас во мрак и лишаешь солнца!» Низко поклонился Зав и сказал: «Головой твоей клянусь и благодатью, сотворившей мир, я должен пойти в город Учинмачин. Если будет благосклонна ко мне судьба и сумею я исполнить свой долг, вернусь к вам и расскажу о своих приключениях. Тогда последую я вашей воле».

Как услышал царь, что идет Зав в город Учинмачин, заплакал горько и вскричал: «О сын мой, неужто тяготят тебя твое тело, подобное тополю, и голова твоя прекрасная, почему несет тебя ветер юности в палящий огонь?!» Плакал царь, рвал волосы и бороду свою. Как увидел это Зав, стал на колени перед ним и взмолился: «Не горюй, царь, об уходе моем, не лей горьких слез. Даже смерть моя не стоит того, не то что мой уход. Это мой долг, дни мои проходят в путешествиях. И если будет на то воля судьбы, вернусь я к вам с миром. А не вернусь — пусть царство ваше вовек пребывает в мире и покое. Если есть у вас человек, знающий дорогу, пусть он доведет меня до того города, я буду благодарен вам за это. Так свершится божья воля».

Понял царь, что Зав не уступит, и сказал: «Сын мой Зав, раз решился ты на подвиг, значит, надеешься на свою силу, но послушайся моего совета: отдохни у нас немного. Отсюда до Учинмачина десять дней пути. Когда пойдешь, возьми с собой немного товаров и пищи, чтобы помочь горожанам. Они очень бедны и не имеют одежды, а все оттого, что к ним ведет одна-единственная дорога и поселился там страшный дэв. Он не пропускает в город путников, оттого и обеднели горожане.

Когда подойдешь ты к городу, пусти караван вперед, а сам осторожно ступай следом. Дэв, как увидит караван, выйдет из пещеры, и тогда уповай на свою Десницу. Да падет тот поганый от твоей руки и получат от тебя спасение опечаленные! Я заранее уверен в твоей победе!»

Оставался Зав в Индии еще три дня. Дал ему царь двенадцать кованых сундуков с царскими одеяниями, что для себя сшил, сорок сундуков с дорогими тканями и одеждой. Сорок отборных молодцев отрядил в проводники и дал им такой наказ: «Будьте все время начеку, пока голова у вас на плечах, Зава охраняйте, не пускайте его вперед. Иначе даже в преисподней вам от меня не скрыться!»

Зав поблагодарил царя и сказал: «Не быть тому, чтобы моя голова была на плечах, а ваших витязей я оставил в пасти дэва!»

Отправился Зав в путь, шли они пять дней и увидели скалу, где обитал поганый дэв. Испугались проводники, но из страха перед царем ничего сделать не могли. Доложили они Заву: «Вот здесь живет Белый дэв».

Заметил Зав, что боятся они. Сказал он им: «Братья мои, подождите меня здесь, я пойду и постараюсь провести караван верблюдов. Если пройду благополучно, вернусь за вами. А если не вернусь, значит, нет меня в живых, и вы тотчас возвращайтесь назад с миром».

Заплакали проводники: «Пока мы живы, не пустим тебя вперед. Мы пойдем, а ты ступай за нами». Долго просил их Зав, но из страха перед царем они не соглашались. Как подошли они к пещере, Зав облачился в доспехи и держал палицу наготове, а спутникам своим наказал: «Не робейте, а я останусь здесь. Если появится этот нечистый и я с божьей помощью сумею одолеть его, тогда вскоре вас догоню. Без меня не входите в город, иначе изголодавшиеся жители нападут на вас и убьют из-за товаров. Если не догоню я вас, знайте, что я мертв, и постарайтесь войти в город».

Пошли те люди и благополучно миновали [пещеру], никто не появился. Зав пошел и быстро добрался до города — они шли впереди, а он следовал за ними. Как подошли они к городским воротам, Зав вышел вперед, а остальных оставил позади. Вошел он в город. Увидели его жители, очень удивились и спросили: «Кто ты и откуда пришел?»

Отвечал им Зав: «Будьте спокойны, я не один, многие идут за мной. Я вам друг, а не враг». Как услышали это горожане, обрадовались. Но увидевший их сказал бы, что это не люди, а каджи. Тем временем подошли и верблюды. Горожане бросились и хотели все разграбить, ибо стосковались по пище и одежде. Но тут крикнул им Зав: «Клянусь благодатью всего мира, если вы сейчас же не остановитесь, горько пожалеете об этом! Ступайте и доложите царю, что некий путник, прослышав про вашу нужду, пришел вам помочь. Пусть он примет нас, и мы одарим всех и расскажем, кто мы и откуда».

Испугались горожане, отступили, пошли к царю и доложили обо всем. Обрадовался царь и тут же вышел навстречу гостям. Не узнал Зав царя, ибо в жизни своей даже бедняка не видел в таких лохмотьях. Приветствовал его царь: «Благословен будь твой приход, я рад тебя видеть!» Ответил Зав на приветствие и повел караван, куда царь указал ему, а после спросил: «Знает ли ваш государь о моем приходе?» Заплакал царь: «Я был царем этой богатой и могущественной страны. Все завидовали мне. Но на мою беду объявился ненасытный и неодолимый дэв, и я так обеднел, что не похож и на нищего моего города!»

Рассказал царь о своих злоключениях. Как узнал Зав в нем царя, упал на колени и просил помиловать его: «Я по неразумению своему не узнал тебя, и ты, великий властитель, держался со мной как ровня. Нет на свете невежды, подобного мне!» Увидел царь, как сожалеет Зав о своей ошибке, и сказал: «Не удивляйся, возлюбленный брат мой, и не огорчайся, что не узнал меня». Встал Зав, четыре сундука поставил, как престол, накрыл их богатыми коврами, посадил царя и стал другие сундуки открывать и все, что подобало царю, подносить ему. Потом передал и остальные дары со словами: «Слышал я, в какой нужде ваш город, и потому пришел сюда. Это раздели между вельможами твоими и подданными, кому что подобает. Скромен мой дар, но на два-три дня вам хватит, а я пришел с тем, чтобы или дэва поганого извести, или самому умереть».

Когда [царь] увидел дары и у него появилась надежда на избавление от злейшего врага, возрадовался он великой радостью, стал благодарить Зава, целовать ему лицо и руки. Потом разделили все, оделись в нарядные одежды и возвеселились. Когда все облачились, Зав поглядел на них и сказал: «Великая жалость, что столь прекрасный народ пребывает в нужде! Глаза мои не видели более красивых людей!» Вышли они оттуда и отправились в царский дворец. Увидел Зав покои, убранные так богато, что глаза разбегались. Стены были целиком сложены из драгоценных камней, полы — из серебра, потолки — из золотых плит. Такая красота кругом, что словами не выразишь. Понравилось Заву, как выстроены тот дворец и крепость, и сказал он: «Повелитель такого города не может быть бедным». Отвечал царь: «Видел бы ты дворец и город наш прежде, чем объявился этот поганый дэв. Сколько сокровищ пожертвовали мы ему, чтобы освободил он дорогу! Но и дорогу мы не получили, желаемого не обрели, и много богатств потеряли. Те богатства, что мы своей волей отдали, больше тех, что забрал он силой. Отныне, клянусь небесным творцом, тому, кто спасет меня от него и обрадует меня вестью о его смерти, всю свою жизнь буду верным рабом и ежегодно буду отсылать как подать по тысяче караванов драгоценных камней».

Рассмеялся Зав и ничего не сказал. В тот день он отдохнул, а на другое утро облачился в доспехи и взял в руки свою палицу. Ту стрелу, которой он дракона поразил, заткнул за пояс. Лук перекинул через плечо и пошел прощаться с царем и его вельможами. Те, воздев руки к небу, молили бога, чтоб даровал он ему победу.

Здесь прибытие китайского царевича в Учинмачин и смерть поганого дэва

Пришел Зав к подножию той скалы и взмолился богу: «О творец неба и земли, пред которым все трепещут и который милостиво над всеми господствует и немощным покровительствует, дай мне силу одолеть этого дьявола и освободи многие души от нечисти. Тобой они порождены, и ты же защити их, не губи старых родителей моих смертью моей!»

Такими словами в ту ночь молил бога Зав, обливаясь горючими слезами. Когда наступила полночь, услышал он какой-то стон. Пошел вперед и увидел маленькое оконце, откуда пробивался свет. Прислушался Зав. Из пещеры доносились плач и стоны. Это была дочь дэва, которая стояла у окна и молилась. Окончив молитву на рассвете, она собралась уходить, и тут Зав окликнул ее: «О светоч земли, объясни мне, почему сидишь ты в этой пещере рядом с поганым дэвом?»

Испугалась девушка, решила, что нечистый искушает ее. Но сказал ей Зав: «Не искуситель я, а сын китайского царя, зовут меня Зав. Прослышал я про тебя, стала ночами мне сниться твоя краса. И любовь к тебе зажгла меня таким огнем, что не смог я ни секунды оставаться дома. Три года ищу я тебя, много бед претерпел, много заморских стран прошел и вот нашел тебя, но не смог найти вход в эту пещеру. Если ты в бога веришь и хочешь видеть людей, укажи мне, где дверь, и научи, какого оружия страшится дэв и от чего грозит ему смерть».

Услышав такие речи, дева обрадовалась, подошла ближе и сказала: «Будь проклят и дэв, и потомство его! Я не дочь ему и никогда не видела его лица. Я дочь морского царя. Мать моя была сестрой царя Учинмачина. Как только появился этот поганый дэв и моя мать услышала о беде, постигшей брата, закручинилась она. Увидел ее печаль мой отец, морской царь, врагами неодолимый и могущественный, и сказал: «Не кручинься! Я пойду и устрашу нечестивца, жизни его лишу».

Как услышала это моя мать, пожелала идти с ним. Отправились они в путь с казною и сокровищницей. Мать моя была беременна мною. Пришли они и остановились за этой горой на большом поле. Не было страха в их сердцах, потому что далеко от этой пещеры встали они и дороги к ним не было. Отдохнули мои родители и стали совещаться, как хитрее подобраться к дэву, а дэв в это время был на охоте. Увидел он издалека войско и до полуночи не подходил к людям.

Когда все заснули, подкрался он, спящего отца моего тихонько проглотил, а мать взвалил на плечо и принес сюда. А бесчисленное войско моего отца он перебил до единого человека, доспехи и коней принес сюда. Осталась моя несчастная матушка в лапах дэва, и от страха забыла она и брата своего, и несравненного государя — отца нашего. Когда наступил злосчастный день моего рождения, тот нечестивец был на охоте. Отсутствовал он двадцать дней. Мать моя уж решила, что бог избавил нас от него, что не придет он больше.

По истечении двадцати дней привиделся ей сон, будто сказал ей кто-то: «Спрячь этого младенца в тайном месте, появится тот, кто будет искать ее, некий отважный витязь, и дэва он убьет, и вас вызволит». Поднялась в тот же миг моя мать, стала искать потаенное место.

Не найдя, села, пролила много слез и господа горячо молила. Потом по воле божьей нашла она эту маленькую пещеру и укрыла меня здесь. Вернулся тот поганый, и наши мученья продолжались. Подросла я и узнала, что мы — мать и дочь. Когда дэв уходил на охоту, мать приходила ко мне, без устали плакала и молилась. Всегда следила за этим окном. Часто она уходила и не возвращалась по десять дней. Спросила я однажды у матери, почему она меня прячет. И рассказала она мне все это. Растила она меня, как надлежало, обучала благонравию и добродетели. Но вот разгневался на меня господь, и судьба отвернулась от меня; почувствовала мать приближение кончины, принесла мне одежды, еды и питья столько, чтобы одному человеку на семь лет хватило. Стала обнимать меня, горько причитать и прощаться со мной.

Тогда и я заплакала и сказала, что не стану без нее жить, но отвечала мне она: «Не думай об этом, дочь моя! На тебя вся моя надежда отомстить за брата моего и супруга. Мои дни сочтены, а ты береги себя. На семь лет у тебя есть все, чтобы поддержать силы, не забывай бога и не падай духом. За этим окном следи днем и ночью: вдруг твой брат придет мстить за отца или какой-нибудь другой герой-витязь. Может, минует он встречи с дэвом, как знать, и придет сюда, когда тот будет спать. Тогда скажи ему так: «Спит дэв только раз в году, семь дней беспробудно. В трех шагах от этого окна есть лестница. Пусть витязь пойдет по ней, там увидит черный камень, он должен перевернуть его трижды, и дверь откроется. Кто перевернет этот камень, тот убьет дэва». Вот все, что я знаю о своей матери, а больше не знаю ничего. Известно мне также, что сегодня седьмой день, как дэв спит. Если отворишь дверь, постарайся убить его с порога, порога не переступай, пока не убедишься в его смерти. Уже целый год сижу я здесь одна и ничего не знаю о судьбе родительницы моей. Неужто и она попала во чрево поганого дэва?»

Девушка кончила говорить, а тут и рассвело. Сказала она: «Если надеешься на себя, ступай к дэву, пока он спит, но если нет, уходи теперь же, я не хочу брать греха на душу».

Отвечал ей Зав: «Пока я жив, не покину тебя, если суждена мне смерть, то умру я здесь. И ты убедишься, какой суженый достался тебе!»

С этими словами Зав ступил на лестницу, помянув имя божье, сделал так, как велела ему девушка, остановился на пороге и увидел дэва. [Дэв] тот поганый походил на большую гору. Как выдохнет — пещера дымом наполняется. Долго глядел на него Зав, и стало ему страшно. Потом сказал: «Не время теперь мешкать». Палицу за пояс заткнул и лук со стрелами изготовил. Примерился и пустил стрелу с такой силой, что до самого оперения вонзил ее дэву в сердце. Раздался такой грохот, что можно было подумать, будто гром разразился.

Страшным голосом вскричал дэв, рана была столь тяжела, что встать он не смог. И снова закричал он: «Кто это с пути сбился и явился сюда, кому жизнь надоела! Я тебя сотру с лица земли, и мать твоя оденется в черное». Когда встал он на ноги, вскричал Зав громовым голосом: «Я сын китайского царя и три года шел сюда, чтобы тебя, поганого, извести. Я отплачу тебе за кровь, пролитую в городе Учинмачине, и отомщу за морского царя».

Метнул Зав свою тяжелую палицу дэву в голову, разбил ему лоб. Упал дэв лицом вниз, обливаясь кровью, а за ним обрушилась огромная скала. Зав отскочил назад, иначе скала раздавила бы его.

Дэв лежал неподвижно. Зав не удержался, переступил через порог и сказал: «И трупа этого нечестивца не оставлю здесь».

Взялся Зав за дэва и увидел, что тот еще жив. И силы было в нем еще столько, что взревел он и привстал на колени. Схватились они врукопашную. Уже вся кольчуга у Зава изорвалась, и до живого тела добрался дэв и вымазал юношу своей кровью. Обидно стало Заву, что дэв не сдается, хотя и обессилел. Издал он боевой клич, поднял дэва и сбросил его со скалы так, что все поле сотряслось.

Сразив дэва, Зав немного передохнул и сказал: «Чего я сижу в логове этого нечестивца, лучше пойду навещу суженую свою». Пошел Зав и по пути увидел столько чудес и красот, что язык человеческий не в силах описать увиденных им богатств и сокровищ. Однако той девы нигде не было видно. Не найдя ее, Зав впал в неистовство, как голодный лев в погоне за стадом онагров. Бродил он меж сокровищ, но ему было не до них. Шел он три дня и три ночи, не находя выхода из пещеры.

Все новые и новые сокровища попадались ему на пути. Разгневался Зав и произнес грозную клятву: «Если не отыщу я возлюбленную сердца своего, всю обитель этого колдуна сожгу, ничего не пощажу». Сел Зав и заплакал, обратись к небу: «Творец неба и земли, спаситель всех людей! Вызволи меня из этого колдовского обиталища! Если по воле твоей встретил я ту деву, помоги мне найти ее поскорее. Избавь меня от колдовских чар и всякой нечисти. Ты мне помог одолеть дэва поганого и теперь не оставляй меня, как не оставлял три года, не дай сгинуть имени моему, тобой возвышенному». Такими словами Зав молил господа.

Утомленный Зав прилег там же на землю, сон одолел его, и предстало перед ним странное видение. Пришла некая женщина, облаченная в белые одежды, красы, под солнцем невиданной, ароматом подобная Эдему[13]. Голос ее был похож на сладостный рокот реки, и слушать ее было невыразимо приятно. Встала она у изголовья его и молвила: «Благословенна будь наша встреча, и да не изменит твоя судьба счастливой стезе! Пусть дни твои будут долгими и да не иссякнет сила в деснице твоей! Ты наш спаситель, посланный небом, ты герой, одолевший дэва, да будет победным твой путь! Подними эту плиту и найдешь там золотой замок и ключи. Этими ключами отвори дверь, за которой сидит моя дочь. Я — ее мать, дэвом с белого света изведенная». Она отдала Заву ключи и исчезла.

Здесь Зав встречается с девой

Вздрогнул Зав и проснулся. Смотрит, в руках у него ключи. Возблагодарил он господа, встал и направился в тот угол, куда указала ему во сне женщина. Подошел и увидел там плиту из зеленого камня, гладко отесанную и прекрасную. Не из простого камня была та плита, а из чистого изумруда. Перевернул Зав плиту и увидел замок. Потекли тут у него из глаз слезы радости. Отпер он дверь и видит, сидит красавица, дочь морского царя, и плачет: «Неужто привиделся мне тот витязь? Либо он принял гибель от дэва поганого, либо дэв пал от его руки…» Вошел к ней Зав и сказал: «Не плачь, солнце, вот я пришел к тебе и нашел звезду сверкающую, душу мою осветившую». Взглянула на него дева, такой свет исходил от нее, что не удержался витязь на ногах, упал без чувств. Как увидела дева упавший кипарис, тотчас вскочила, подумала, что от духа дэва поганого свалился юноша, стала обмывать его лик розовой водой и окуривать благовониями. Едва привела его в себя. Очнулся Зав и увидел, что красавица хлопочет вокруг него, вскочил, обнял ее за хрустальную шею и стал целовать в уста, подобные розе, запылал от желания, как от пламени, и не мог побороть его, не в силах он был хоть на миг разомкнуть объятия. Целый день и целую ночь стояли они, обнявшись. Зав пребывал в таком блаженстве, что ему казалось, будто возлежит он на мягком ложе. Но дева, утомившись от стояния на ногах, ослабела и сказала: «Властитель вселенной, покоривший дэва, отчего не отдохнешь ты на ложе хоть мгновение? Ты говоришь, что три года ходил, пока отыскал меня. Теперь ты нашел меня. И пока жива, я не покину тебя. Так отчего же не выпускаешь ты меня из объятий, чтобы я немного отдохнула? От усталости душа моя с телом расстается, клянусь тебе!»

Как услыхал это Зав, сказал так: «Мне кажется, будто всего одно мгновение пролетело, а ты говоришь, что умираешь от усталости. Разве для того я все земли обошел, чтобы тебя убить?» Поднял Зав деву на руки, как дитя малое, и усадил на ложе, расшитое жемчугами и лалами, пропитанное ароматными благовониями. Не размыкали они объятий и предавались сладостной беседе. Потом дева молвила: «Отчего ты так поддался чувству, что не снимаешь доспехов, испачканных в сражении с дэвом, и не даешь отдыха своему стану, подобному кипарису? Отчего не ешь, не пьешь и не спишь? Отчего не сопровождают тебя твои дружинники, отчего не известишь ты их о случившемся? Нехорошо держать их в неведении». Выслушав такие слова, Зав опомнился и сказал: «Истину изволишь молвить, клянусь тобой! Большое войско со мной было, и не знают они обо мне ничего, уже семь дней, как я с ними расстался, должно быть, они и не надеются увидеть меня живым. Нынешней ночью ты поухаживай за мной, дай мне отдохнуть, а завтра я уведомлю горожан Учинмачина о своей победе и поведаю тебе о том, что я свершил и какие беды претерпел, сколько великих царей сделал своими друзьями».

В ту ночь отборными яствами потчевала его дева, богатый пир устроила, отдохнул он на славу. Наутро принесла она мягкие и чистые одежды и нарядила его по-царски. И поднесла ему ключи от сорока комнат с такими словами: «Ключи эти передала мне моя мать и сказала: «Девять комнат я убрала своими руками, там все, что мне нравилось, про эти комнаты даже дэв поганый не знает. Если бог будет к тебе милостив и явится твой избавитель, отдай ему эти ключи, и пусть он увидит твое приданое. Там же лежит письмо, написанное мною. А если никто не освободит тебя, пусть никто туда дороги не отыщет». [И добавила дева]: «Я сама не видела эти комнаты, ключи отдаю тебе — посмотри, что там».

Встали они и открыли первую дверь, которая находилась в той же пещере.

Увидели они много одеяний для царя и царицы из греческой и китайской парчи, тяжелой от драгоценных камней и золотого шитья, такие камни были на тех одеждах, что стоили целого города. И мехов — шитых и не шитых — было множество. Первая комната была набита доверху — и ветру там не пролететь, не то что человеку пройти. Узенький проход оставался посередине, ни стен, ни потолка, ни пола не было видно.

Прошли они первую комнату и отперли дверь во вторую и увидели дивные украшения — не опишешь их словами: ожерелья, браслеты, серьги, венцы и короны из сверкающих камней, красивей и ярче которых не сыскать в целом мире. Поглядели они на все это и вошли в третью комнату, где стояло множество кувшинов для вина и шербета, чаш и всякой посуды, украшенной драгоценными камнями. Четвертая комната была полна жемчугов и самоцветов, каждый такой величины, что в руке не умещался.

В пятой было чистое золото, в шестой — серебро, в седьмой — покрывала и дорогие ковры, в восьмой — шатры и паланкины, расшитые самоцветами, с золотыми столбами и бирюзовыми узорами. В девятой комнате находились заморская парча, атлас, шелка. И там же лежал свиток с перечнем всех богатств, такой длинный, что читающий его утомлялся. Начало гласило: «Кто одолеет поганого дэва и освободит мою дочь, пусть забирает все эти сокровища. Бросать их здесь негоже, да и ей оставаться без них не пристало».

Вышел Зав, взял с собой письмо, и заперли они за собой все двери.

Тут опять настигла их ночь. Остались они ночевать там же.

Когда наступило утро и солнце, излучая свет, поднялось над небесным куполом, сказал Зав своей суженой: «Я пойду проведаю, как там мое войско, и о себе дам знать. Ты оставайся здесь, я скоро вернусь». Спустился Зав с той скалы и вскричал громким голосом: «Кто там ищет меня? Я Зав, сын китайского царя, убивший поганого дэва и освободивший землю от духа его нечистого, от злодеяний его и колдовских чар».

Услышали его люди: оказывается, они находились совсем рядом, но из страха не появлялись. Царь Учинмачина с растерзанными волосами и бородой, с расцарапанными в кровь щеками стоял у подножия той скалы, отчаявшийся, и приговаривал: «Я обреку себя на смерть, если не увижу Зава живым. Не видеть мне светлого дня без него». Как услышал царь голос Зава, подбежал к нему и обвил его колени руками. [Зав] подумал, что царь чем-то другим огорчен, и сказал так: «Отчего ты печален, государь? Нынче время пировать, а не плакать». Царь сказал, что потерял уже надежду увидеть его живым, и поэтому, бросив все, пришел сюда. Тут и войско Зава подоспело, окружили воины Зава, осыпали его драгоценными камнями, возблагодарили бога, что видят его живым, непобедимым врагами, превращающим всякую горечь в сладость.

Разнесся по городу клич победы. Собрались все люди, пребывавшие в радости, стали осыпать Зава драгоценными камнями. Но сказал Зав: «Сначала поглядите на своего врага, а потом начинайте выносить ваши сокровища».

Повел он их в пещеру и показал труп поганого дэва. Удивились и царь, и все вельможи его, и визири величине чудовища, и сказали они так: «Бог послал этого витязя для нашего спасения. Кто другой устоял бы перед ним!»

Повел их Зав в пещеру и показал все, кроме обители своей суженой. Велел царь вынести из пещеры сокровища и отложить их в награду победителю. Но сказал тут Зав: «Я не за тем пришел к вам, сначала украсьте город и царство, чтобы стали они такими, какими были прежде, а потом уж обо мне позаботитесь. Пока я не увижу царя сидящим на богато убранном троне, никуда не уйду».

Пришлись царю по душе эти слова, вызвал он городских мастеров и велел: «Украсьте город и дворец, как прежде бывало». Вынесли из той пещеры множество прекрасных шатров, которые дэв отобрал, поставили их на прежнее место. Двадцать дней и богатые и бедные — все горожане носили из пещеры жемчуга и золото, а сокровищ все не убывало. Если бы вошел в ту пещеру кто-нибудь, сказал бы так: «Здесь богатств нисколько не убыло». И обратился тогда Зав к царю: «Сокровища здесь собраны несметные, носить их не переносить. А у меня есть спешное дело: беспокоюсь я, ибо солнце мое тоскует в одиночестве. А если поведаю вам одну тайну, вы тоже удивитесь».

Заинтересовался царь, и рассказал Зав историю своей любви. Оказывается, царь не знал, какая беда приключилась с его сестрой и зятем — морским царем. Заплакал он громко и стал бить себя по голове, рвать бороду и власы свои, терзать свои одежды и причитать: «О солнце мое безоблачное, заря светлая, благоуханный цветок райский, знатнейшая из женщин, сестра моя, погибшая от руки поганого дэва! Как отныне жить мне без тебя! На что мне жизнь, когда не смог быть тебе полезным!» Потом царь стал оплакивать зятя: «Герой могучий, царь царей! Кто обрушил тебя — скалу неприступную, кто посмел вступить в единоборство с тобой, покоритель дэвов и драконов, сеятель добра! Есть ли еще на свете рыцарь, подобный тебе львиным сердцем! Кому оставлю я престол и венец свой?! Зачем мне этот мир, когда в нем нет тебя!»

Так он причитал, бия себя в грудь, зажигая гневом и жалостью сердца взирающих на него.

Как увидел его отчаяние Зав, горько заплакал, а потом встал и молвил: «Великий и высокий государь! По неразумению своему я причинил тебе такое горе, сообщил о гибели знатнейшей из женщин, твоей сестры — царицы. Но таков этот мир: то радость он приносит человеку, то горе и слезы. Такова обманщица-жизнь. Отныне же, поскольку бог послал нам силы и мы отомстили злодею и освободили от него землю, возблагодарим господа и предадим забвению минувшие беды. Послушайся совета моего — призови сюда сына морского царя, и мы порадуемся, глядя на него. Не время сейчас плакать и горевать, когда бог послал нам радость и отдохновение».

Успокоился царь Учинмачина и поблагодарил Зава: «Тобой да возрадуются престол и венец и все царство! По твоей воле движется земля в день радости! Раз бог пожелал, чтобы такой герой, как ты, стал моим зятем, отныне волосок не упадет с твоей головы. А твоей суженой довольно пребывать в одиночестве. Пока ей лучше не видеть меня, ибо ее, выросшую в одиночестве, может взволновать встреча со мной. Я пойду, а ты отдохни и утешься с любимой. Хочешь — приезжай в город, когда приедет мой племянник, сын морского царя, мы сыграем свадьбу и попируем вволю».

Царь отправился в город, а Зав пошел к своей возлюбленной. Выбежала она ему навстречу, и обрадовались они несказанно, увидев друг друга. Сели они и пировали до вечера. Как только стемнело, выглянули они в окно и увидели возле пещеры множество молодых и красивых девушек, сопровождаемых евнухами. Испугалась красавица — уж не видение ли перед ней. «Не пугайся, утешительница души моей, — сказал ей Зав, — этих женщин прислал дядюшка твой, чтобы они прислуживали тебе. Пойду поговорю с ними».

Вышел Зав, миновал скалы, не нашел там никого, подошел к выходу и увидел толпу прислужниц. Те передали ему привет от царя Учинмачина и его наказ: «Не дождусь дня свадьбы, чтобы встретиться с тобой. Посылаю сорок прекраснейших прислужниц своей племяннице, ибо не подобает ей быть одной. Пусть она отдохнет и развлечется, как угодно ее душе, пока мы к свадьбе приготовимся и пока ее брат, морской царь, приедет. А ты приезжай ко мне, чтобы написать ему письмо». Когда старшая из прислужниц сказала это, Зав обрадовался и велел так: «Я пойду к царевне и доложу ей обо всем, вы оставайтесь здесь, а как услышите мой голос, заходите, иначе спугнете ее, как птицу, не видевшую людей».

Вошел Зав к своей суженой и сказал: «Твой дядя, Царь Настур, прислал тебе прислужниц». Смутилась красавица: «О царевич, я не знаю человеческих законов и царских обычаев. Ты — царский сын и знаешь все порядки, приказывай мне — я подчинюсь». Обнял невесту Зав и расцеловал ее солнечный лик: «О свет очей моих! Ты дочь великого царя и будешь царицей многих великих стран, повелительницей Китая. Не подобает тебе обходиться без свиты. У тебя должно быть много сокровищ, и окружать тебя будут знатные и солнцеликие». Обучил ее Зав и речи царской. А она слушала все и запоминала.

Подошел Зав к дверям и окликнул [прислужниц]. Сам сел рядом с царевной. Вошла старшая из прислужниц, и за ней остальные. Поклонились они до земли и благословили царевича Зава и царевну Маврид: «Бог да поможет вам, властитель солнца и луны, освещающий землю! Пусть избавит он вас и ваше царство от горестей! Благословен будь день, когда мы удостоились чести находиться при вас, и да ничто не помешает нам зреть ваши светлые и счастливые лики». Они поцеловали подножие трона и отошли.

На женщинах были дорогие украшения — серьги, ожерелья, браслеты; если бы кто вошел, сказал бы так: солнце и луна восседают рядом, а вокруг них сияют звезды. Прислужницы поражали своей красотой, речь вели тихую, нрава были скромного. Поцеловали они подножие трона и отошли в сторону, передали царевне Маврид привет от царя Настура и его пожелание. Поблагодарила их царевна, облачила в дорогие одежды и так щедро одарила, что унести все им было трудно. Потом Зав воздал по-царски каждому, кому как подобало, и устроили они пиршество. Услаждали музыканты их слуг игрой на чанги, и пели шаири в честь помолвки и победы Зава. В ту ночь пировали они и сладко утешались.

Когда наступило утро, Зав встал, нарядился по-царски и сказал Маврид: «Я пойду к царю Настуру, мы отправим послание твоему брату. А ты не скучай, отдыхай и веселись. Я скоро вернусь, ибо не вынесу разлуки с тобой». И отвечала Маврид: «Ступай и делай то, что подобает тебе. Не беспокойся обо мне. Я по милости твоей избавилась от беды и не знаю недостатка в утехах и радостях».

Зав отправился к царю Настуру, а Маврид осталась со своими прислужницами. И они развлекали ее, как подобало, и каждый день украшали и наряжали по-новому. А Маврид так освоила нравы и обычаи царские, что все удивлялись, на нее глядя, и говорили: «Это ангел, сошедший с небес, а не птенец сокола, взращенный в скалах. Как умна она и царственна, и с каждым днем красота ее сияет все ярче».

Заслышав о приходе Зава, Настур вышел ему навстречу, поцеловал его, посадил на свой трон, а сам из скромности садиться не стал. Но Зав не позволил этого, и тогда сели они рядом. Царь и его вельможи величали Зава великим царем и спасителем.

Здесь сказ о том, как Зав и Настур написали письмо морскому царю и послали к нему гонца с приглашением на свадьбу

Призвал царь Настур мудрого писаря, и золотыми ароматными чернилами написали они письмо морскому царю Навшадуру, сначала помянули имя божье, восславили покровителя всего живого: к кому он милостив, тот не знает ни в чем нужды. [Затем написали так]: «Да будет он всегда защитником твоим, о мудрейший, исполненный знаний государь, не имеющий себе равных, брат наш высокоименитый Навшадур!

Пусть вечно сияет твой лик и тешится твой разум, пусть твой враг будет повергнут! Извещаем тебя о наших делах. Весть о нашей нужде и о кознях поганого дэва дошла до Китая и достигла слуха героя-витязя, китайского царевича. Из жалости к нам покинул он свои владения, пришел в нашу страну и осветил ее, подобно солнцу, вызволил нас из мрака и одарил нас светлым днем. Сколько тягот перенес царевич, какое сражение выдержал с сильным и кровожадным [дэвом], писать о том долго.

При встрече мы подробно расскажем тебе о его деяниях. А сейчас спешим сообщить тебе, что в пещере дэва находилась дочь царя, подобного солнцу, ныне закатившемуся для нас, сестра твоя Маврид. Без тебя не стали мы выдавать ее замуж за нашего спасителя, не стали справлять свадьбу. Но они так любят друг друга, что долго не вытерпят врозь. Поэтому мы просим тебя, как получишь письмо, тут же собирайся в путь, своим приездом и нас порадуешь, и утешишь сестру твою Маврид, доныне пребывавшую в одиночестве и тоске по родителям своим, а [после] вернешься, обрадованный, в свое царство.

Да не допустит того твое царское величество, чтобы сестру свою не увидел ты оком счастливым. В то время как государь-батюшка твой направился к нам на помощь, светило-матушка твоя не осталась [без него], а была она беременна. После гибели несравненного царя от руки колдуна тот злодей привел сияющее светило сюда, и она тайно произвела на свет младенца. Вот уже год, как солнце наше померкло и царица ушла из этого мира, с любовью назвав дочь своим именем. Мы не стали без тебя тревожить блистательного тела усопшей. Не мешкай, ибо не всю правду мы еще узнали. Как соберемся вместе, все распознаем до последнего, исполним волю ее и завет, как подобает».

Здесь сказ о том, как морской царь отправился в путь, чтобы отомстить за отца, о встрече его с гонцом, о великой радости его и о свидании трех царей

Как кончили они письмо, отдали некоему умному человеку и велели передать устный наказ, приказали так: «Не останавливайся на отдых ни ночью, ни днем, пока не увидишь царя». Поклонился гонец до земли, благословил царя, принял послание и спешно отправился в дорогу. Прошел он пятидневный путь, увидел: впереди пыль столбом. Удивился и стал размышлять, кто бы это мог быть: «Если это едут враги, чтобы сразиться с моим повелителем, мне не следует их избегать. Но если я синими схвачусь, мне все равно такое войско не одолеть». Пока гонец пребывал в раздумье, всадники подъехали ближе. «Кто ты? — закричал один из них. — Почему пустился в путь с такой малой свитой, разве ты не слышал о силе и злобе Белого дэва?!» Когда гонец вгляделся как следует, узнал знамена морского царя и ответил: «Я не боюсь дэвов, а имени Белого дэва и вовсе не слыхал». Стегнул он коня плетью и поскакал прямо к царю.

Соскочил он с коня, склонился перед царем Навшадуром и, припав лицом к земле, долго оставался так. Выпрямившись, он благословил царя: «Пусть гордятся тобой престол, венец и царство твое! Отныне пусть все враги будут так же бессильны, как бессилен Белый дэв. Наша страна теперь избавлена от его злодеяний. Послание это велел вручить тебе твой дядя, царь Настур, и поручил мне обо всем тебе рассказать». И гонец поведал Навшадуру все, что знал.

Как закончил он рассказ, лицо у морского царя расцвело от радости, подобно цветку розы, возблагодарил он небо и со многими дарами и сокровищами направился на свадьбу. Одного скорохода послал вперед, чтобы известить о своем прибытии. Сам он тоже торопился и на третий день пути достиг той долины, где дэв сразился с его отцом и пленил вместе с матушкой. К тому времени скороход уже сообщил царю Учинмачина о прибытии морского царя.

Сели Зав и Настур на коней, за ними с великой радостью последовали вельможи; ударили в барабаны, заиграли в медные трубы. Как увидел их Навшадур, также велел бить в барабаны, и пошли они навстречу друг другу. Спешились вельможи и воины обеих сторон и приветствовали друг друга. Спешился Зав, а вслед за ним и Настур. Увидел это Навшадур и также сошел с коня. И встретились они, и обнялись крепко, и приветствовали друг друга. Затем царь (Навшадур) такими словами благословил Зава: «Да продлит господь, создавший солнце и луну, твои дни, да будет счастливой твоя судьба! Царствование твое пусть будет вечным, путь твой мирным и счастливым, о новоявленный герой-палаван, венец царств, защитник земли, светоч моей души!» Навшадур осыпал [Зава] драгоценными камнями и поцеловал его солнечный лик. Зав поблагодарил Навшадура; поздравляли его с победой все вельможи морского царства и осыпали его червонным золотом. Расположились они в той долине. Красоте Зава удивлялись царь и все его войско. В ту ночь устроили они пир, подобающий таким славным витязям, как они, и насладились взаимным созерцанием.

Когда наступило утро и солнце украсило землю, царь Навшадур не велел музыкантам играть, не позволил воинам веселиться, а послал гонца к своему дяде, царю Настуру, с таким наказом: «Я пришел, чтобы мстить, но узнал в пути, что Зав вместо меня отомстил за кровь моих родителей. Отныне, пока я не оплачу мою мать, мне не до свадьбы. Отведите меня к возлюбленной сестре моей, известите ее о моем прибытии. А потом пусть свершится должное». Услышал это Зав и сказал царю Настуру: «Он распорядился так, как подобает ему. Я пойду предупрежу его сестру, а вы следуйте за мной».

Пошел Зав и обрадовал невесту-солнце вестью о прибытии брата. Выбрали они большой зал, поставили в нем царский трон, посадили на трон царевну Маврид. Потом начали искать тело той лучезарной духом царицы, но не нашли. Отправился Зав и нашел его на том самом месте, где убил он поганого дэва. Стоял там гроб из чистого яхонта, сверху лежала изумрудная плита. Поднял Зав плиту и увидел гроб, полный благовониями. А царица лежала, будто спала, украшенная драгоценными камнями, и сияла, как лампада. Зав стоял, пораженный ее красотой, потом призвал прислужниц и приказал: «Устройте все, как подобает царице, днем прибудет царь Навшадур, и тогда покажите ему».

Вынесли служанки золотую тахту, накрыли ее дорогой парчой и шелками, вокруг стали воскуривать благовония, положили на тахту царицу Маврид, голову ее венчали рубиновым венцом. Так обрядили ее, будто она больная на ложе своем почивала. Окружили ее служанками. Рядом поставили изумрудный трон для ее дочери, царевны Маврид, и посадили ее, одетую в лиловые одежды[14]. Увидев все это, Зав одобрил, спустился и встретил царя Настура: пришли они и рассмотрели труп дэва поганого. Царь и весь народ дивились величине дэва и силе Зава. Подошел Зав и сказал: «Пусть не мешкает царь. Жалко Маврид, меж двух огней находящуюся, потому что сидит она рядом со своей родительницей и кровавыми слезами обливается и еще сгорает от любви к вам».

Как услышал это царь Навшадур, вскричал громко: «Неужто я увижу тебя, мать моя, блистающая, как солнце, лишенной венца и престола? Краса твоя сияющая сровнена нынче с землею. Дети твои и подданные, пятнадцать лет без тебя прожившие, пришли сейчас к тебе, несчастные, с омраченными лицами, испрашивать твое благословение. Отныне пребудешь ты среди ангелов, и увижу я стан твой, кипарису подобный, сверкающим среди звезд. Но как сожалею я о том, что могила моего несравненного отца во чреве поганого дэва. Если бы можно было извлечь его оттуда, чтобы предать земле. Солнце не смело соперничать с моим отцом, и ветер студеный робел дунуть на него». Так причитал Навшадур и рвал власы свои и бороду.

[Воины] в обоих войсках громко причитали, били себя по голове. Стоял вокруг стон и плач великий. Даже мудрейший мог обезуметь.

Пошли они к скале, и тут услышал Зав голос своей любимой. Заболело сердце его, подошел он к ней и сказал: «Отчего изводишь ты все старания мои пятилетние[15]и убиваешь себя? Не делай этого ради памяти твоих родителей!»

Но не мог успокоить ее Зав и потому остался с нею. Тут пришли государи [Настур с Навшадуром], и поднялся великий плач. Потом плач прекратился, и царицу опустили в царскую усыпальницу.

Навшадур обнял свою сестру и сказал: «Благо очам плачущего брата твоего, узревшим тебя, о луна ясная, исполненная красоты! Не горюй, ибо господь послал нам в утешение такого славного государя!»

Сорок дней пребывали они в трауре. Как прошли сороковины, визири предстали пред царями и попросили снять траур. Раздались звуки веселья и радости, вывели царевну Маврид в сверкающем, как солнце, венце. Стелили ей под ноги парчу, осыпали ее жемчугами, окуривали благовониями, вошли они в город, красиво разубранный, и устроили пир.

Целую неделю длились свадебные торжества, такой был пир, что не видело ничего подобного око человеческое и никто не слыхал о подобном.

Прошла- неделя, и Зав послал к обоим царям гонцов с такой просьбой: «Богу известно, как тяжело мне расставаться с вами, но ныне желание сердец ваших исполнилось и судьба ваша повернулась к добру. Тревожусь я о родителях своих, оставшихся в одиночестве. А вдруг не выдержат они чрезмерной печали, и города, оставшиеся без заступника, разорит враг. Я думаю, что и вас такое известие огорчит. Пойду я погляжу на свои владения и порадую старых родителей благой вестью. А после, когда бы вы того ни пожелали, я всегда рад предстать перед вами».

Выслушали гонца Настур с Навшадуром, опечалились, не хотелось им Зава отпускать, но делать было нечего, и начали они готовить приданое Маврид, выносить все на площадь и составлять перечень сокровищ. Велел Навшадур водрузить на спину слона богатый престол из цельного алмаза, накрыть его балдахином из красного яхонта, внутри положить жемчужный венец и венец из желтого яхонта.

Нагрузили триста слонов драгоценностями и украшениями для царицы, такими, что ум мудреца не мог всего постигнуть, а глаза видевших поражались всему.

Двести слонов нагрузили дорогими скатертями, посудой — кувшинами, чашами, блюдами. Пятьсот верблюдов навьючили драгоценными камнями и тканями — парчой, шелком, камкой, атласом; двести слонов — коврами, шатрами, покрывалами, расшитыми золотом и жемчугами.

Отрядили триста прислужниц, родовитых, нарядно одетых, триста рабов, опоясанных золотыми поясами, сто невольниц, тысячу скакунов с золотой уздой, несчетные стада коров, овец. Ко всему этому присовокупили опись приданого.

Оседлали триста жеребцов, объезженных арабами, упитанных, гладких, тех, что ветра быстрее, с золотыми удилами, сто слонов нагрузили боевыми доспехами, триста верблюдов навьючили драгоценностями, дали триста венцов, поясов, а также в изобилии еды и питья на дорогу. Все это подарил зятю Навшадур. Передал ему пятьсот родовитых отроков в услужение и сказал так: «Без тебя не быть престолу моему и казне! Без тебя мне не жить. И пусть не забывает меня твое доброе сердце!»

Как только ушли слуги Навшадура, явились визири царя Настура и доставили три дворца из драгоценных камней, которые трудно описать человеческим языком. Каждый стоял на тысяче слонов — один бирюзовый, другой рубиновый и третий изумрудный, под прекрасными балдахинами, расшитыми золотом и жемчугами. Внутри [каждого из дворцов] поставили престол из драгоценных камней, возложили венец, царям подобающий, но красоты всех этих даров не было видно, ибо прелесть Зава и Маврид затмила солнечный свет. Тысяча слонов была нагружена шатрами и коврами, как следует по царскому закону и обычаю, снаряжением для битвы и охоты. За ними следовали пятьсот верблюдов с золотом и серебром, триста слонов с царскими одеждами, тысяча мулов со сластями, яствами и благовониями, пятьсот скакунов, летящих, подобно птицам, в дорогом уборе, пятьсот юношей в золотых надрагах, опоясанных золотыми поясами, две тысячи коров, пять тысяч овец, а других даров и вовсе не перечесть! Преподнесли все это Заву и доложили: «Царь Настур, жаждущий быть вашим рабом, с великим страхом осмеливается послать эти скромные дары, ибо голова его и душа куплены твоей кровью. Нынешние дары наши недостойны царя. И мы просим ваше царское величество не гневаться, а после одарит тебя царь Настур так, как ты заслужил. Это дары от его бедности, и не могут они соперничать с богатством, добытым твоим мечом!»

Засмеялся Зав и воздал хвалу и благодарение послам: «Не хочу ничего, кроме вашего благоденствия. Не я, а создатель освободил ваш город от злодея. Престол ваш неколебим вашими усилиями, и сердца ваши пусть вечно пребывают в веселье. А мне, кроме вашей радости, ничего не надо».

Потом поднесли дворец царевне Маврид: пол в нем был из чистого золота, стены — из лала и бирюзы, потолок — изумрудный, трон — из красного яхонта под желтым яхонтовым пологом, а венец — из чистого алмаза. Пригнали сотню верблюдов с одеждой и уборами, сотню мулов с парчой и шелком, сто слонов, нагруженных покрывалами, скатертями, утварью и постелью. Отдали Маврид в услужение сорок рабов и тридцать прислужниц, приготовили в дорогу еды и питья в изобилии. А также отправили с караваном искусного мастера, который сумел бы в пути тот дворец-шатер разбить и все приготовить.

Когда визири сказали обо всем этом Заву, просил он их передать Настуру и Навшадуру такие слова: «Пусть снизойдут цари и отведают у нас хлеба-соли. Сегодня Маврид окажет им гостеприимство, и мы отправимся в путь. А теперь поглядите на приданое, которое оставила Маврид царица, матушка ее луноликая, с душой сияющей».

И вынесли из пещеры все приданое, от тяжести и обилия сокровищ содрогались горы, и земли под всеми богатствами не было видно.

Забили тут музыканты в барабаны, загудели в трубы, и все двинулись в путь. Зав пошел вперед и украсил просторные палаты, поставили три бесценных престола и сверху возложили венцы из сверкающих камней. Выставили множество чар и кубков, отягченных драгоценными камнями, кувшинов для вина, золотой и серебряной посуды без числа. Подготовив все к пиршеству, Зав вывел царевну Маврид, усадил ее на престол и сказал ей: «Сегодня тебе надлежит принять царей с царицами». Сели знатные вельможи, и Зав вышел и пригласил царей и усадил каждого на его престол, поднес им множество чудных яств, и начался пир. Заиграли музыканты на чанги и стали петь хвалу царям и складывать шаири в честь победы Зава. Три дня сидели они за трапезой, и приятнее этого не было ничего на свете. И сказал царь Навшадур вельможам: «Зав так встретил нас, будто мы тут путники, а он в своем царстве [нас принимает]». Зав отвечал: «Что говоришь ты, царь? Все, что у меня есть, ваше и приобретено мной благодаря вам. А я буду хозяином, когда удостоюсь принимать вас в Китае».

Потом убрали со столов, и сказал Зав жене: «А теперь надлежит тебе показать твою сокровищницу и одарить царей». Встала прекрасная Маврид и пошла впереди дяди и брата. От двадцати сокровищниц ключи вручила брату, от десяти — дяде и сказала: «Я выросла узницей в пещере и не умею подносить дары царям. Это милость моей матери-царицы, и я не знаю, клянусь вашим царским величеством, что там. Лишь бы оказалось это достойным вашего безоблачного взора. А если нет — не обессудьте!» Обняла она брата и поцеловала его устами, подобными розе. Он стал благодарить ее: «Солнце ясное, свет очей моих! Пусть не знает твое сердце огорчений! Пусть радостным будет твой путь, пока в моем сердце живет любовь к тебе».

Повернулась Маврид и вручила ключи от пяти сокровищниц царице — супруге Настура. Пошли за ней оба царя и царица, и показала она им свое приданое. От себя поднесла она по венцу царям и царице, дорогие уборы, запястья и пояса, разукрашенные камнями.

Увидели они сокровищницы Маврид и удивились обилию и красоте всего. Сверх того, что она им поднесла, еще оставалось в два раза больше. Удивлялись все: откуда столько сокровищ и как они доставлены сюда. Заплакал царь Настур и сказал: «Это не обиталище дэва поганого, тут была крепость — твердыня нашего рода. Когда мой дед построил город и украсил его крепостью, сказал он: «Зачем мне жить здесь, враги ниоткуда не грозят мне, и нет в душе моей страха, зачем мне покидать мой прекрасный город, пусть остается эта крепость, может, среди моих детей найдется кто-нибудь, кому она пригодится». Но никто не вспомнил про эти пещеры. А у меня появился такой грозный враг, что я даже не смог увидеть эту крепость. Сорок лет дэв поганый властвовал над нами и всех путников грабил, и все мои сокровищницы ему принадлежали, некоторые я своей волей отдал, некоторые он отнял силой».

Велели цари казначеям запечатать подаренные сокровищницы и послали за караваном верблюдов и мулов, чтобы увезти несравненные драгоценности. И сказал тогда Зав: «Пусть придут сюда горожане, знатные и незнатные, и заберут в пятикратном размере то, что у них награбил дэв». Пришли горожане, и столько всего пожаловал им Зав, что говорили они: «Мы унести больше не в силах!» Потом вельможам морского царя подарил он столько, что сокровищницы их наполнились до верха. Они тоже сказали: «Зачем нам столько?»

И сказала царевна Маврид: «Я не могу нарушить завет моей матери, и, если милостивы будут ко мне цари, пусть пожалуют мне верблюдов и мулов, чтобы увезти все это». Вызвал царь Настур слуг и велел нагрузить пятьсот слонов, тысячу верблюдов, две тысячи мулов и три тысячи лошадей. Царь Навшадур приказал доставить тысячу слонов, две тысячи верблюдов, три тысячи мулов, пять тысяч лошадей, и нагрузили на них несметные сокровища царевны Маврид.

Когда приданое вывезли и пещера опустела, все засверкало так, будто кругом горели огни. О красоте такой языком не скажешь, и глазом ее не охватишь. Никак не могли понять, как все это устроено. Призвали многих мастеров, искусных и многоопытных, но и они ничего не поняли. Тогда царь Настур сказал: «Есть три старейших мастера, может, они знают». Пошли за ними и привели. От старости были они согнуты, подобно луку. Ввели их и показали [эту красоту]. Они сказали: «Мы трое были юношами, когда великий государь Баател привел мастеров и они сделали это, а мы были при них подмастерьями. Наши мастера изображали нам все на бумаге, а мы выполняли. Прошло уже семьсот лет[16] с тех пор, как мы это построили. Когда мы закончили и царь увидел, сказал так: «Ничего краше я не видел и не слышал, к добру ли это?» Привели многих ученых, звездочетов и приказали: «Узнайте всю правду — добром это закончится или злом?» Гадали они по звездам и сказали такое, чему до нынешнего дня нельзя было верить, а нынче мы [в этом] своими глазами убедились. Явились они к царю и доложили следующее: «Великий государь, достойный трона и венца, знак судьбы вашей высок, день долог и сердце исполнено радости, ибо вы в жизни своей дурного не увидите, потом и сын ваш будет счастливо править, но оставит все вами добытое и обретет другое царство.

Потом дни его исполнятся, и на престол воссядет его сын. Он тоже завершит свою жизнь в мире и довольстве, но вот когда воцарится четвертый государь, у него появится могущественный враг и он не сумеет его одолеть. В горе и нужде окажутся и царь, и весь город, и покинет их надежда, и возмечтают они о смерти. Но тут появится витязь из Китая, который доблестью своей освободит вашу страну. Вашему роду прибавится его рукой славы, а поскольку его звезда возвысится над прочими государями, ваши богатства он увезет в свое царство». Тогда эти речи казались невероятными, но мы слышали от мудрецов, что предсказания звездочетов всегда сбываются, сбылись они и на сей раз. Это крепость города Учинмачин. Но не думайте, что здесь больше ничего нет. Как услышал великий царь, что будет править долго и счастливо, сказал: «Надо устроить для моих потомков такое, чтобы они даже на охоту отсюда не выходили, а не то что с врагами встречались». Приказал он нам прорубить скалы и воздвигнуть еще более прекрасные дворцы. Пойдемте, мы покажем вам дело наших рук».

И повели старцы трех царей, двух цариц и трех визирей, прошли они три фарсанга в глубь скал. Шли по проходу, которым и слон мог смело пройти. Скалы были покрыты резьбой, и дорога так светилась, словно была необозримым полем.

Вышли они в долину, выложенную серебряными и золотыми плитами. Посередине бил ключ, а над ним стояла яхонтовая беседка в тени золотого дерева. Листья на том дереве были из «изумруда, а на ветвях висели плоды яблонь, груш и померанцев. Яблоки были из рубина, груши — из агата, померанцы — из желтого яхонта. В окрестностях этой долины протекали реки, кругом раскинулись фруктовые сады, где было много сладких плодов и благоуханных цветов. По правую сторону от сада стоял дворец для царицы, по левую — для царя. Увидев все это, сказали они: «Только по глупости и невежеству можно выпустить это из рук». Вошли они внутрь и увидели, что невозможно воздать той красе подобающую хвалу и описывать ее придется бесконечно. Стоял там дворец для пиршеств, украшенный, как цветок Эдема, в нем уместилось бы сорок тысяч пирующих. В середине был бассейн с розовой водой, издававшей дивный аромат. И стоял престол, усыпанный драгоценными камнями столь густо, как чистое небо бывает усыпано звездами, и так же ярко сверкал. Престол был таким широким и просторным, что на нем могло усесться четыреста человек, а высотой престол был в сорок шагов.

Покрыт он был множеством прекрасных ковров, расшитых самоцветами. На престоле лежала царская шапка, подобная ясному солнцу, а на ней сиял венец из цельного рубина. Был тот дворец полон всей необходимой утварью — кувшинами, чашами, блюдами. Вверху было написано: «Это устроил я для утех и пиршеств моих потомков, да не одолеет их враг вовеки! Тот, кто разрушит или покинет дворец, да не спасется от возмездия!»

Когда они осматривали дворец, премного дивились и говорили: «Какой же безумец мог оставить этот истинный рай?!» Потом Зав обратился к одному из старцев: «Ты говоришь, что сам возводил дворец. Но подобное не могут сотворить человеческие руки, сам господь не мог бы сделать лучше!» Рассмеялся старик и ответил: «Видел бы ты все это тогда! Уже шестьсот лет сюда по запрету царя не ступала нога человека, тут не осталось и одной десятой прежней красоты. Вот я расчищу здесь и увидите, что все это делал я. Сегодня пусть царицы отдохнут в своих покоях, а вы ступайте к себе. Я уже стар и сегодня ничего боле сделать не могу, а завтра покажу вам свое умение».

Царицы отправились в свой дворец, такой прекрасный и нетронутый, как будто хозяева только что покинули его, оставив накрытый стол. Цари пошли в свои покои. Явились все вельможи того царства и царства Морского, ходили, запрокинув головы, и говорили так: «Да будет вечно блажен Зав, вернувший царю Настуру прежнее великолепие». Затем все сели пировать и славно отдохнули.

Когда наступило утро, Зав приказал привести старого мастера и сказал: «Не успокоится мое сердце, пока не увижу я творение твоих рук и не узнаю, почему покинули цари это место». Тот ответил: «Полностью я вряд ли смогу удовлетворить твое любопытство, но догадаться легко». Позвал он других мастеров. В мгновение ока сняли они одну плиту. Подошел Зав и увидел: изумруд был отполирован, как зеркало, и стена внутри была выложена цветами из драгоценных камней и жемчугов.

Плиту почистили, поставили, и она так засверкала, что весь дворец померк перед ее сиянием.

Зав торопился домой, но царь уговорил его задержаться еще ненадолго. И тогда Зав отправил в Индию дары и сокровища и послал гонца к индийскому царю.

Здесь сказ о том, как Зав написал письмо индийскому царю и сообщил о своих приключениях

Сначала помянул он имя божье, потом воздал государю хвалу: «Высокий царь, защитник венца и престола! Тобой гордится страна Индийская! Когда я расстался с тобой, благодаря тебе судьба стала благосклонна ко мне и исполнилась воля нашего сердца. Желаемое мы свершили и ныне спешим предстать перед вами и узреть ваш радостный лик».

Отправил Зав гонцов с письмом, а сам пять дней пировал, а после молвил так: «Теперь я пойду. Быть может, не удостоюсь я еще узреть лики ваши счастливые. Если любишь меня, не покидай эту крепость, дабы не подвергать себя вновь опасности. Ты великий царь, и все во власти твоей. Что разорено — возобнови, как было при твоих великих предках, негоже их заветы не выполнять и не слушаться отцов и дедов».

Настур возблагодарил его. Заиграли сбор трубы и барабаны, и отправились они с огромной свитой в Индию. Для царевны Маврид воздвигли на слона престол, украшенный дивным и драгоценным пологом. Настур и Навшадур отправились провожать Зава с песнями, играми, метанием стрел, за ними двигалось войско в парадной одежде. Они прошли пятидневный путь, а тут как раз до индийского царя дошла весть о приезде Зава, и он вышел ему навстречу со многими знаменами и богатыми дарами. Вперед же выслал своего сына. Шли они пять дней и пришли на широкое поле, покрытое ароматными цветами. Только собрались спешиться, как услыхали звон бубнов и стук барабанов. Поглядели, видят — пыль на дороге завивается столбом, и молвил Зав: «Это, несомненно, идет мой брат, индийский царевич Горшараб».

Поднялась и в стане Зава великая радость, и загремела музыка. Двинулись [войска] навстречу друг другу.

Как только Горшараб узрел Зава, соскочил с коня и приказал спешиться всей свите. Увидел это Зав, слез с коня, потом и Настур с Навшадуром спешились, а за ними вся свита. Также пошли они навстречу друг другу.

Прежде чем приблизиться к Заву, индийский царевич трижды поклонился ему издалека. А подойдя близко, преклонил он колена, сровнял лик с землей и приветствовал Зава такими речами: «О высокий государь! Тобой тешится престол и венец. Да будет вовеки благосклонна к тебе судьба, меч твой да разит врага в самое сердце! Лик твой сверкает подобно солнцу, сердце радуется, на тебя глядя, о счастливый любимец судьбы!» Встал Горшараб, держа в руках золотой поднос с драгоценными камнями, осыпал ими Зава, а сам обнял его колени. Поднял его Зав со словами: «Не делай так, любимый брат мой, зеница ока моего! Ты желанный сын великого царя, и я недостоин, чтобы ты так унижался». Обнял он его и поцеловал. Потом приветствовали его цари, а индиец и его свита стали осыпать Зава драгоценными камнями и жемчугами и поздравлять с победой. Зав стал расспрашивать царевича о его отце и о старом визире. Встал тот прекрасный юноша и принес Заву великую благодарность: «Не знает он иного горя, кроме разлуки с вами, — завтра они присоединятся к нам».

В ту ночь они пировали и отдыхали. А утром оба царя стали собираться домой: «Нет ничего для нас в жизни краше, чем глядеть на твой лик, о славный Зав! Но вы сами видели, какой беспорядок в нашем городе и какой урон нанесен нам врагом. Теперь мы вернемся домой, а когда прикажешь нам, мы предстанем пред тобой, как твои верные рабы и прислужники твоего трона».

Трудно было Заву расставаться с ними, но другого выхода не было, и отвечал он: «Поступайте, как лучше для вашего царства, не бойтесь меня огорчать. Без вас ни пир не радует меня, ни утехи. Не забывайте меня и поскорей обрадуйте встречей с вами».

Обнялись они и расстались с плачем и стонами. [Настур с Навшадуром] разошлись по своим царствам, а Зав направился в Индию. Шли они с Горшарабом целый день и следующий день до полудня. Донеслись до них звуки труб и барабанов. Сказали все: «Это идет наш царь». Заторопился [Зав], велел бить в барабаны и дуть в трубы. Пошли они навстречу друг другу. Поднялось великое веселье в обоих войсках. Сошлись они, Зав увидел Царя, соскочил с лошади и пошел ему навстречу пешком.

Царь индийский тоже спешился. Обнялись они. Царь поцеловал [Зава] в глаза и ланиты и сказал так: «Благословен будь бог, мир сотворивший, давший тебе силу сокрушить врага и удостоивший меня счастья видеть твой радостный лик». Взял [царь] бирюзовое блюдо, полное лалов, и осыпал Зава с головы до ног. Зав отступил и почтительно поблагодарил его. Повернулись они и направились на стоянку.

Три дня провели они в пиршествах и отдохновении. На четвертый день отправились на охоту с соколами и ястребами. Так, пируя и охотясь, пришли они в празднично украшенную индийскую столицу. Вышли горожане с великой радостью и многими прекрасными дарами, осыпали их драгоценными камнями. Пришли они во дворец, дивно возведенный, посадили Зава на высокий трон, а рядом — светило-[красавицу Маврид]. Выстроились по одну сторону высокородные дамы, по другую — знатные мужи. Стали подносить им на драгоценных блюдах изысканные яства, которым не было числа, под звуки песен и музыки. Пятнадцать дней справляли им подобающую свадьбу. На шестнадцатый день пришел к Заву сам царь и повел его в свою сокровищницу, поделил все сокровища пополам: половину отдал казначею Зава, половину — своему. Доспехи, коней, оружие, соколов и ястребов — всю охотничью птицу, слонов, верблюдов, мулов, табуны породистых скакунов — все поделил поровну. А также крепости и города, рабов и рабынь, певцов и музыкантов тоже разделил так, что, если получалось на одного больше и Зав не хотел брать, тут же дарил его слугам. Потом приказал царь горожанам: «Исполните обещание, данное Заву, несите дары и ведите своих сыновей». Привел каждый горожанин по каравану тяжело груженных верблюдов в сопровождении сына.

Потом индийский царь преподнес Маврид пышно украшенный престол, сверкающий венец, изумрудный паланкин и бесценные наряды. Отправились они в путь, радостные и счастливые. Три дня провожал их царь, а на четвертый день сам вернулся, а сына своего Горшараба отпустил с Завом. Сказал Зав царю: «Я бы не осмелился разлучать вас с сыном, но есть у меня сестра, радующая взор, как весенний цветок, подобная луне. Она достойна вашего сына, и я пришлю их обратно вместе. И пусть ваше сердце не тоскует в разлуке».

Как услышал Горшараб эти слова, лик его вспыхнул, подобно розе, и в сердце загорелось такое пламя любви, что говорил он [в душе своей]: «Только бы удостоиться мне красавицы, сестры доблестного Зава!» [Индийскому] царю по душе пришлась речь Зава, и проводил он сына с подобающим снаряжением.

Пошли они в Египет. Как одолели десятидневный путь, послали в Египет гонца и написали царю письмо.

Здесь Зав пишет письмо царевичу Мисри

Вызвал Зав мудрого писаря и приказал написать почтительное и разумное послание египетскому царевичу Мисри. Сначала помянул он имя творца, а затем написал так: «Радостное послание от меня славному воину, подобно солнцу освещающему землю Египетскую! Исполнен ты мудрости и отваги, тобой тешится земля, брат мой возлюбленный, сын царский Мисри! Я благодарю провидение, которое сделало моим братом такого славного витязя с львиным сердцем. Посылаю свой привет великому государю, возвысившемуся до неба, склоняюсь перед ним до земли. Вы спросите, как мы. По милости божьей дела наши идут хорошо. Вскоре вы будете оповещены о них».

Запечатал Зав письмо, отдал скороходу и добавил к этому устное послание. Помчался гонец. Пришел он в Египет, видит: царь с сыном и визирем вышли за город. Беспокоились они о Заве. Вдруг заметили: скороход идет, и сказал Мисри отцу: «Может, это вестник от Зава, пойду узнаю, что с ним».

Как увидел гонец царевича Мисри, тотчас издали показал ему письмо. От радости царевич подскочил так, что одним прыжком одолел расстояние выстрела, обнял доброго вестника, взял у него письмо и, не выслушав рассказа, поспешил к отцу. Довольные радостной вестью, они наполнили гонцу рот красными яхонтами[17]и осыпали его дорогими камнями и жемчугом. Сел царь за стол, усадил рядом с собой доброго вестника, и три дня пировали они и услаждали свой слух игрой на чанги.

На четвертый день царь велел войску снаряжаться. А Мисри попросил отца: «Я не буду ждать войско, поеду налегке». Царь ласково отвечал ему: «Мир подлунный гордится тобой, светоч души моей, новый богатырь-палаван, любимый судьбою! Ступай к спасителю своему, узри его радостный лик. А я не мешкая последую за тобой».

Мисри поехал с сотней знатных придворных. Двадцать дней скакал он быстрее ветра и приехал ко дворцу в тот момент, когда Зав пировал в покоях царицы. Спешился Мисри и спросил у привратника, где Зав. Тот отвечал, что он у царицы. Велел Мисри передать ему, что приехал его названый брат. Привратник вошел в покои и шепнул что-то на ухо евнуху, Зав заметил это и спросил, в чем дело. Евнух доложил, что пришел некий юноша с малой свитой и назвался его побратимом Мисри.

Как услышал это Зав, тотчас же вскочил и бросился к воротам. Послал человека с наказом: «Пусть Мисри не спешиваясь въезжает сюда». Встретились они. Обнялись, заплакали от радости и долго стояли обнявшись. Потом пошли в уединенный шатер и сели пировать. Зав спросил про царя. Мисри встал, поблагодарил и передал от отца поклон и приветствие. В ту ночь отдыхали они каждый в своем шатре.

Когда наступило утро, Зав велел поставить в пиршественном зале высокий престол и накинуть на него царские ковры и покрывала, усыпанные драгоценными камнями. Сам облачился в царские одежды, надел на голову венец, опоясался золотым поясом, окружил себя придворными и послал гонца за двумя царевичами. Оба пришли вместе, Зав сошел с трона им навстречу, взял за руки и посадил Мисри по правую руку, Горшараба — по левую. Пришли музыканты и певцы, сладкоречивые сказители. Устроили они пир. И три для отдыхали. Как увидел Мисри такое богатство и щедрость Зава, как услышал о подвигах его, поразился и сказал в сердце своем: «Он достоин править всеми странами, и нет на свете государя, равного ему!»

Когда пир окончился и все разошлись по своим покоям, Мисри написал отцу письмо о подвигах Зава. Описал богатство его и щедрость: «Это не тот бедный юноша, которого знали вы раньше, это государь, блистающий, подобно солнцу. Как меня освободил он от тяжкого недуга, так спас он от гибели индийский стольный город и вызволил из беды царя Учинмачина и морского царя, погубив поганого дэва и пленив его.

Дочь морского царя, царевну Маврид, взял он в жены, сын индийского царя сопровождает его, вместе с ним многие вельможи именитые и войска отменные. Вы, отец мой и царь, выходите нам навстречу с большим войском и в парадном облачении, как подобает вашему величеству».

Закончил Мисри это послание, отдал скороходу и велел: «Пока не увидишь государя, отца моего, ни днем, ни ночью не останавливайся на отдых. Пусть и царь не мешкает».

Принял гонец письмо и поспешил к царю. На другой день вручил он послание. Прочел царь о доблестях и богатствах Зава, возрадовался и тотчас двинулся ему навстречу с войском, веля музыкантам играть погромче. Зав не прошел и трехдневного пути, как [египетский] царь одолел десятидневное расстояние и подошел в такое время, когда [войско Зава] остановилось на отдых.

Услышал он бой барабанов и велел играть своим музыкантам, все в его войске начали седлать коней. Сел на коня и Зав и поскакал навстречу царю. Увидел его царь, спешился и поклонился ему до земли. Зав тоже соскочил с коня и приветствовал царя. Обнялись они и расцеловались, как любящие отец с сыном, улыбались и радовались. Пришли в [царские] покои и сели на престол. В ту ночь царь был гостем и всем велел веселиться.

А утром, как только засияло солнце, пошел царь приветствовать Зава, а тот, узнав о его приходе, сразу вышел навстречу, низко поклонился и промолвил: «Великий царь, недостоин я того! По доброте своей меня, раба вашего, вы назвали сыном, а сын должен быть рабом и прислужником отца, и мне следует оказывать вам почести». Отвечал [египетский] царь: «О высокий государь, краса венца и престола! Господь, создатель солнца и луны, творец мира, помогает тебе, сама судьба тебе послушна! Господь пожаловал тебе такую славу и власть над другими царями! Сколько земель осветил ты мудростью своей, мечом своим врагов изничтожил, поверг дэвов и колдунов, многие государи находятся под твоей защитой!

Я — один из рабов твоих, ибо моим ослепшим глазам вернул ты свет и Мисри, сын мой, жив благодаря тебе.

Мы оба — покорные слуги твоего трона. Послушай меня, старика, не сиди с нами рядом ни на пиру, ни в дороге. Когда господь посылает человеку богатство, он должен возблагодарить [небеса] и принять его милости. Как же ты можешь сидеть рядом с Мисри?»

Отвечал Зав: «Негоже сидеть мне отдельно от моих любимых братьев. Отныне, как и подобает тебе, управляй моими делами. Ты отец мой, а я твой младший сын, и никто не посмеет ослушаться тебя».

Царь поставил для Зава тяжелый и высокий престол, прекраснее которого не сыскать, и трон поменьше — для индийского царевича: «Он гость и сын великого государя, а другим не подобает сидеть рядом с ним». Когда Зав пришел, царь встретил его и посадил на большой трон, потом на меньший престол пригласил индийского царевича. Сказал он так: «Сесть следует вам, а я и Мисри будем стоя вам прислуживать». Не позволил этого Зав [и сказал]: «Я сяду рядом с египетским царем, а Мисри пусть сядет с Горшарабом». Некоторое время они спорили. Поскольку Зав не уступал, царь сказал так: «Не обижайся, Зав, я сяду с индийским царевичем, а Мисри пожелал быть твоим рабом, так пусть стоя прислуживает тебе».

В тот день отдохнули они, а назавтра велели трубачам протрубить сбор. Пришел к Заву старый царь и молвил: «О государь солнцеликий! Отчего не сядешь ты на слона, на высокий трон, украшенный балдахином, рядом с солнцем сверкающим? Такое величие даровано тебе господом, а ты столько стран объездил на простом коне и без венца. Не по царскому обычаю это. Ты молод, видел много прекрасного, много дивных сокровищ стяжал и думаешь, что осудят тебя. Или из любви к отцу поступаешь так? Не хочешь вести себя по-царски и называть себя царем. Но что скажут люди, не ведающие о твоем царском роде: если не царь он, то откуда у него столько богатств? До возвращения в свое царство ты — царь, а когда вернешься в Китай, пусть свершится то, что угодно богу или отцу твоему, царю Зостеру, обрадованному встречей с тобой».

Услышав эти речи, Зав тотчас велел привести красиво убранного слона. На слоне установили престол, украшенный драгоценными камнями, похожий на небо, усыпанное звездами, поставили балдахин из алого яхонта, на голову Заву надели венец из желтого яхонта, приставили лестницу, поднялся Зав на шестьдесят ступенек и сел на престол, а царевичи сели на коней и поехали. Потом привели слона для царевны Маврид с престолом и балдахином от морского царя. На голове у нее был его же венец. Из любви к брату не пожелала она больше никакого венца и престола. За ней следовали женщины ее свиты.

К полудню подошли они к тому лугу, где Зав встретил табун. Вспомнил Зав свои приключения и то, как он был измучен голодом и жаждой и как увидел табун диких ослов. Попросил Зав привести ему верного коня. Тотчас привели вороного, сел на него Зав и поскакал вперед и опять увидел табун диких ослов. Последовали за ним царевичи и подогнали животных к войску. Перебили всех, и ни один живым не ушел. Потом сказал Зав египетскому царю: «Я бы тогда же отправил ослов на съедение волкам, но припрятал их на сегодняшний день. Сегодня я никуда больше не пойду, раз господь послал мне готовый ужин».

Услышал это царь, соскочил с коня и велел войску спешиться. В тот день пировали они там. На следующий день отправились в путь. Когда подошли к горе, спешились у родника, где Зав сразил дракона; показал Зав то место и «рассказал, как схватился с драконом. Все безмерно возрадовались, пять дней пировали, а потом собрались и прибыли в столицу Египта. Встретили их горожане с большой радостью и весельем, осыпали драгоценными камнями, золотом и серебром, так что [под самоцветами] земли не было видно. И сказал египетский царь: «Горе всякому, кроме нищих, кто возьмет хоть одну драхму!»

Когда до дворца остался трехдневный путь, царь послал Мисри вперед с наказом: «Пусть вынесут из сокровищницы столько парчи, чтобы постелить на дороге, и множество драгоценных камней, сто лучших певцов и музыкантов пусть выведут нам навстречу, воскурят амбру и мускус. А мы до твоего прихода отсюда не двинемся». Пошел Мисри и полностью выполнил наказ отца.

Когда Мисри вернулся, трубы затрубили сбор, привели белого слона с изумрудным престолом на спине высотой в восемьдесят шагов. Установили паланкин из чистого яхонта. Вынесли два алмазных венца: первый — Для Зава, второй — для Маврид. Посадили их рядом на престол. С одной стороны встал египетский царь, с другой — его сын Мисри. Под ноги стелили златотканую парчу, воскуривали благовония, сыпали жемчуга и лалы. Рядом шествовали певцы и музыканты и пели сладостными голосами.

Они шли так три дня и подошли к нарядно украшенному дворцу, и поднялся глас веселья в Египетской стране, собрался народ посмотреть на несравненную чету. Высыпали горожане на улицы, даже больные и немощные и те не пожелали остаться дома: их выносили на спинах. Дивились [все] на Зава и Маврид и говорили: «Неужто око человеческое когда-нибудь видело смертных, подобных им?!»

Здесь прибытие Зава в Египет и свадьба

Как въехали они в город, вышла им навстречу царица в сопровождении бесчисленной свиты знатных женщин. Узнав о прибытии царицы, царь и его сын встали рядом с Завом. Потом они пошли навстречу друг другу. Подошли старейшины — бокаули — и приветствовали [Зава]. Когда царица приблизилась, Зав узнал ее и тотчас сошел со слона. И сказал он Маврид: «Я подойду, предстану перед царицей, а ты пока спустись с престола и так приветствуй ее. Сидя на слоне, не подобает встречать повелительницу великой страны». Пошел Зав навстречу царице. А прислужницы помогли Маврид спуститься на землю. Потом окружили ее и двинулись, словно плавная река. Подошла царица и поздравила [Зава] с победой, осыпала драгоценными камнями, обняла, поцеловала устами, подобными розе, и сказала так: «Пусть будет благословен господь, сотворивший мир, который родил тебя под счастливой звездой, и дал силу для победы над врагом, и позволил мне узреть нашего спасителя. Зачем спешился ты и не увидела я два светила вместе?»

Низко поклонился Зав и восславил царицу. Тут подошла царевна Маврид, и встретились две красавицы, под солнцем невиданные, обнялись, как мать с дочерью, и поцеловали друг друга в сияющие ланиты. Потом царица подвела Маврид к Заву, постелила им под ноги атлас, шитый золотом, головы их осыпала камнями-самоцветами, ввела их в дарбази — палаты парадные — и посадила на высокий трон. И стали поздравлять молодых жены и дочери знатных вельмож. Столько драгоценных камней рассыпали они, что под ними трона не стало видно. Потом вошли царь с царевичем и их вельможи и тоже поздравили их. Устроили пир, велели музыкантам играть, и было такое пиршество и веселье, какого никогда не видело око человеческое.

Двадцать дней продолжалась свадьба, и с каждым днем все более дорогие одеяния и венцы подносили царю и царице Маврид и все более богатые пиры устраивали. Кувшины, чаши, посуду и скатерти, которыми пользовались сегодня, на другой день не употребляли. Меняли и палаты, и столовую утварь, вызывали новых певцов и музыкантов и яства приносили новые и по-иному, чтобы ничто не походило на вчерашнее. Дарам, поднесенным знатными и незнатными, не было числа, горой лежали самоцветы, жемчуга, атлас, шелк и парча.

Обратился Зав к царю и сказал так: «О государь! Трудно произносить мне эти слова, ибо вы много стараетесь для утешения моего сердца. Бог знает о том, как вы были ласковы и добры ко мне. Я даже на время забыл о своих родителях, но вы вспомните ваши [собственные]» горести и пожалейте их. Вы видели своего любимого [сына], а мои родные пять лет ничего не слышали обо мне, да и не надеюсь уже застать их в живых. А если и живы они, то иссохли, тоскуя обо мне. Теперь прошу я вас отпустить меня с миром».

Отвечал ему царь: «О молодой государь, защитник вселенной! Не быть без тебя ни царству, ни престолу китайскому. Сама судьба не могла бы разлучить нас, но я не смею перечить твоей воле. Хоть ты и знаешь, государь, что разлука с тобой сильно огорчит не только меня, но и всех моих подданных, но поступай, как тебе лучше. Из-за нас не изменяй своего решения. Посмею я дать тебе один совет: не подобает ехать, не сообщив заранее родителям. По молодости лет ты поспешил и покинул родину, не взяв с собой ни одного человека из твоей страны, а возвращаешься в сопровождении чужеземцев. С тобой идет большое войско, и родители твои, прежде чем увидеть тебя, могут подумать, что наступает враг. А если вперед выйдешь ты один — вдруг, не дай господи, не узнают они тебя и встретят, как врага. Поэтому не следует тебе идти одному.

Лучше послать умного человека с письмом, написанным твоей рукой, и предупредить родителей о приезде, о твоих победах, чтобы встретили они тебя достойно, на своем троне. Негоже, чтобы ты пришел, увенчанный славой, и встретил царство свое в беспорядке, а родителей в пыли и прахе».

Выслушал Зав [египетского] царя, внял его совету и поблагодарил [за мудрое наставление]. Попросил он бумаги и чернил, смешанных с мускусом, и написал отцу письмо.

Здесь Зав пишет письмо отцу

Сначала помянул он имя господа и воздал ему хвалу, а потом написал так: «О великий государь Китая, прославленный и могучий царь Зостер! Восседаешь ты на престоле своем, венцом сверкающим увенчанный, могучий и величественный, на весь мир сияющий, милостивый и справедливый! Я славлю создателя, который удостоил меня счастья изведать доброту твоего сердца! Дни твои исполнены праведности. Ныне обращается к тебе сын твой Зав с мольбой отпустить его грехи.

Устыдившийся своего легкомыслия, пребывает он теперь в робости и страхе, просит твоего милосердия. По воле божьей ныне избавлен он от опасностей, грозивших ему на пути в поисках мудрости, и награжден величием и богатством. Много грешил я пред тобой по невежеству и неразумению своему, но теперь я прошу тебя не поминать прошлого, ибо всевышний благосклонно взглянул на мой уход из родительского дома, благословил блуждания мои и одарил меня луной полноликой: послал мне в жены дочь великого морского царя. Еду я к вам с дарами, достойными вас. Со мной прибудут женихи для моих сестер: для старшей — сын египетского царя, а для младшей — сын индийского царя.

Я надеюсь, что вы подготовите встречу, украшающую ваше царское достоинство, ибо сопровождают меня многие иноземные гости. Знаком же, что письмо это написано моей собственной рукой, пусть будут этот перстень и кисет, подаренные мне сестрами».

Запечатал Зав послание, наполнил один кисет такими камнями, которые и во мраке ночном сверкали, как свеча, а другой кисет — жемчугами величиной с куриное яйцо. Шестьдесят жемчужин по счету положил он, сверху привязал перстень и написал так: «Я всю землю обошел и нашел для вас женихов-витязей, исполненных красоты и отваги, сыновей великих царей, и веду их к вам. А вы готовьтесь оказать нам подобающую встречу и выходите к нам с ликом сияющим».

Отдал Зав послание визирю, попросил его не мешкая отправиться в путь и отпустил с таким наказом: «Как приедешь в Китай, если не встретишь царя, повидай старого визиря и расскажи ему обо мне, и он поведет тебя к моему отцу. А если встретишь царя, подойди к нему осторожно, чтобы не испугать его неожиданной, хоть и радостной вестью; заранее покажи ему этот перстень и кисет. Визирю передай, чтобы не медлил, ибо без него не двинусь с места из страха перед царем, пока не получу я от своего отца прощения и позволения предстать перед ним».

Принял визирь письмо, взял с собой пятерых слуг и отправился в путь. Днем и ночью мчался он быстрее ветра и достиг китайской границы. Увидел он многие крепости и города, но все было окрашено в черный цвет — и камни и деревья, в стране той все проливали слезы о Заве. Кого бы ни встретил он, все спрашивали его: «Не слышал ли ты о Заве или, может, видел его самого, отвечай ради нашего царя!» И отвечал он: «Брат мой, я иду из Учинмачина вестником к царю Зостеру. Я и имени не слыхал, о котором вы спрашиваете». Взял он проводника и подошел к царскому дворцу, окрашенному в черный цвет и погруженному в глубокое горе. Спросил он визиря. Ответили ему, что он у себя дома. И сказал он: «Ступай, брат, и доложи так: явился посол из Египта и желает вас видеть». Пошли и доложили визирю. Заплакал тот кровавыми слезами: «Для чего явился посол в Китай, неужели наши враги послали к нам лазутчика под видом посла!» Снова доложили ему: «Явился посол и срочно просит свидания с тобой». При этих словах у визиря настроение изменилось, и подумал он: «А вдруг и в самом деле провидение сжалилось над нами и мрак рассеялся и этот вестник от Зава?» Приказал он своим слугам: «Вы же знаете, что от чрезмерной печали и по своей дряхлости не могу я выйти из дома, приведите сюда того человека». Пошли они быстро и привели его.

Пришел он и увидел старого визиря, который от старости и большой печали не имел боле сил двигаться и сидел в траурных одеждах на земле, удивился и сказал так: «В чем дело, отчего визиря великого царя вижу я в таком состоянии?»

Поднял визирь на него глаза и отвечал так: «Брат, если бы ты знал, какая беда с нами приключилась, удивился бы, что мы еще живы. Я не в силах приветствовать тебя, будь благословен твой приход. Подойди, сядь поближе и говори, что знаешь». Гонец упал на колени и оказал достойные почести [старому визирю]. И сказал так: «Благодарение господу, что вы еще живы, и еще благодарение за то, что я удостоился чести видеть вас и сообщить вам радостную весть». Достал он письмо и передал вместе с приветом от Зава визирю.

Как услыхал визирь, что Зав жив, вскочил на ноги, возблагодарил бога и со слезами воскликнул: «О великий и справедливый судья, явь это или сон?» Поклялся визирь, [прибывший гонцом от Зава], и сказал: «Погляди, вот послание царевича Зава, повелителя моего, и, если не узнаешь его руку, отсеки мне голову с плеч». Успокоилось немного сердце старого визиря, поглядел он на письмо Зава и признал [его руку]. Прочел он и такой великой радостью возрадовался, что, глядя на него, сказали бы вы: стал он молодым.

Принялся расспрашивать визирь про Зава, и гонец рассказал, ничего не упустив, о его славе и величии. Услышав столь приятные вести, визирь тотчас начал смеяться и шутить. Облачился он в нарядные и дорогие одежды, поднялся и молвил: «Брат, ступай за мной, теперь посмотришь, в каком состоянии наш царь».

Пошли они вдвоем и остановились у царского дворца. Визирь вошел в покои, а гонец остался у ворот. Увидел он великого царя и его вельмож, лежащих в пыли и золе, льющих кровавые слезы, пожелтевших от страданий. Вошел старый визирь с ликом веселым и без траурных черных одежд. Удивился царь, но не сказал ему ничего. Доложил визирь: «Благодарение создателю вселенной за то, что он внял твоим слезам и своей волей привел к тебе Зава, снискавшего славу».

Услышав эти слова, царь с царицей упали без чувств и лежали, словно мертвые, и никак не удавалось привести их в себя. Горько рыдали над ними несчастные их дочери — сестры Зава. Разгневался визирь Зава и так сказал старому визирю: «От невежи неразумного я того не ждал, что ты совершил. Повелитель мой Зав велел мне осторожно сообщить царю с царицей эту весть, дабы не испугать их. Отныне не знаю я, как мне быть. Отведи меня к ним, может, я придумаю что-нибудь для их пользы». Тот гонец сам был звездочетом и ученым лекарем. Пощупав их пульс и убедившись, что они живы, он тотчас воскурил одно снадобье. От запаха того снадобья очнулись царь с царицей, и гонец сразу поднес им письмо Зава, кисеты и перстень и доложил: «Высокий царь, благословенна будь земля, породившая плод, подобный Заву, вашему сыну, который вскоре предстанет перед вами возвысившимся и прославленным, как царь над царями всеми, как повелитель четырех стран. Отныне в радости и отдохновении пребудет ваше царствование! Не подобает вам быть в таком состоянии, ибо не только ваш сын увидит вас, а сыновья царей, повелителей четырех держав, и знатные вельможи».

Как услышал царь весть от своего сына и узнал его руку и все знаки, лик его расцвел, подобно розе, и вознес он богу великое благодарение. Тотчас велел он снять траур и украсить город и крепостные стены. Вызвал глашатая и велел ему собрать бедняков и нищих и щедро одарить их жемчугами и драгоценными камнями, чтобы молились они за царевича. А также приказал царь Зостер принести богатые одежды и облачил в них визиря Зава, наполнил ему рот яхонтами, осыпал его камнями-самоцветами, посадил рядом и ласково обо всем расспрашивал.

И [тот] рассказал все и еще сказал: «Я не был с Завом в дни испытаний, испытания мой хозяин претерпел в одиночестве и сам расскажет вам об этом. Я сопровождал его в радости и веселье и об этом могу поведать. Но трепещет от страха перед вами ваш сын, и, пока не получит он от вас фармана о прощении и позволения предстать перед вами, пока не прибудет к нему ваш визирь, не приедет он сюда». Засмеялся царь [Зостер] и сказал: «Брат мой, у Зава голова полна ветра по молодости лет, а я от старости лишился прежней силы и разума. Я не могу поехать к нему. Пока теплится свет в моих очах, пусть поспешит он предстать предо мной, иначе дни мои истекут и останусь я, жаждая встречи с ним. И визирь мой не молод, чтобы мог к нему бежать. Пройдет год, пока доберется он до Египта. Так неужели нe увижу я его до тех пор?» Закручинился тут царь Зостер. А гонец отвечал ему: «Зачем хмуришься, царь! Ты думаешь, Зава не тяготит разлука с вами и не стремится он увидеть вас? Клянусь вашим царством и солнцем вашего нового государя, что велика его печаль от разлуки с вами и не выдержит он долго, чтобы не явиться сюда, но сказал он мне: «Я столько огорчений доставил своим родителям, что не подобает мне бесстыдно являться к ним, не испросив прощения». Пусть царь велит послать к Заву сына какого-нибудь вельможи. Я пойду с ним и поскорей приведу вашего сына, светило всей земли».

Обрадовался царь Зостер и тотчас велел устроить пир, и раздались звуки веселья и радости. Три дня ублажали гонца певцы и музыканты. Потом пожаловал ему царь богатый город, сто рабов и невольниц, сто мулов, нагруженных товаром, сорок коней в золотой сбруе, тех, что быстрее ветра, и сказал: «Сейчас пусть будет так, а когда увижу я своего сына, сделаю тебя старшим в моем дворце и во всем царстве». Гонец поклонился до земли и благословил царя. Поспешил он к Заву, взяв с собой сына старого визиря.

Здесь египетский царь провожает Зава домой

Через три дня после того как Зав послал гонца в Китай, к своему отцу, египетский царь открыл двери древних сокровищниц и велел вынести оттуда престол, венец, драгоценности — все, что подносили Заву на свадьбу, он счел собственностью Зава и дарами не посчитал. А также велел вынести китайскую парчу, шелк и камку, шатры и паланкины, пышные покрывала, престол, осыпанный самоцветами и жемчугами, высотой в сорок шагов, а ширины такой, что четыре тысячи человек могли сесть пировать. Стоял он на восьмидесяти колоннах, над каждой колонной светились драгоценные камни, словно свечи темной ночью.

Если бы поставить этот престол на огромном поле, то в поле стало бы светло как днем от сияния драгоценных камней. Покрывало престола все было усыпано драгоценными жемчужинами, на престоле лежали два венца, сияющие, подобно солнцу, драгоценная корона, фата и свадебный наряд, невиданные оком человеческим, две шубы, платья и пояс, осыпанные драгоценностями. Сто слонов — попона парчовая, бубенцы золотые — нагрузили жемчугом и магрибским золотом[18]. Десять тысяч верблюдов навьючили атласом и шелком, шитым и не шитым, парчой, шубами, усыпанными самоцветами, на собольем и горностаевом меху, которым не было числа.

Пригнали десять тысяч мулов, навьючили на них кувшины для вина и шербета, кубки, чаши, блюда, скатерти, расшитые золотом и самоцветами. Десять тысяч коней нагрузили сокровищами. Собрали тридцать тысяч коров, сто двадцать тысяч овец, заклеймили для него тысячу двести арабских скакунов с золотой уздой и драгоценным седлом, тех, что птиц обгоняли.

Привели сто красивейших девушек в дорогих украшениях, сто юношей, опоясанных золотыми поясами и в золотых надрагах. Доставили множество китайского мускуса, амбры и всяких благовоний, столько, что их обилия не выразишь человеческим языком.

Все это царь египетский послал Заву и велел передать ему: «Сын мой возлюбленный, свет очей моих! Не погнушайся скромности сих даров. Я только затем и живу, чтобы доставлять тебе удовольствие. Если дозволишь прислуживать тебе, то Египет будет верен тебе, как Китай и Мисри будет стоять перед тобой склонившись, словно твой раб».

Как доставили [эти дары] Заву и передали слова египетского царя, поклонился он до земли, выразил великую благодарность царским посланцам и молвил так: «Мне очень стыдно, великий царь, что я так обременил тебя, и знает бог, что совсем не для того явился я в твое царство. Велика была в сердце моем любовь к тебе и твоему сыну, поэтому я не удержался и вернулся в вашу страну. Теперь, чтоб не обижать тебя, принимаю я эти роскошные дары. Отныне не мыслю я своей жизни, престола и венца без вас. Ты — отец мой, а Мисри — мой старший брат. Я — твой младший сын и покорный слуга».

Затем Зав одарил гонцов столькими сокровищами, что унести все было им тяжело и не желали они больше ничего. Они поблагодарили его.

Потом прибыл Мисри и поднес Заву пятьсот белых коршунов, пятьсот соколов и пятьсот ястребов и всех охотничьих птиц по пятьсот штук, таких красивых и богато украшенных, что ничего более прекрасного око человеческое не видело, с золотыми насестами и жемчужными клобучками. И молвил Мисри: «От путника, проводящего свои дни в странствиях, не может быть лучшего дара, а дворца у меня нет».

Засмеялся Зав и ответил: «Ты что, на царя жалуешься? Нет в том вины царя, отца твоего. Господь так порешил твою судьбу! А я сам сведу тебя, лев-витязь, с солнцем безоблачным».

Услышав такие слова, Мисри расцвел, как райский цветок, озарился великой красотой, упал перед ним, сровнял свое лицо с землей и молвил: «Ты — повелитель мой от бога. Вторично вернул ты меня к жизни, развеял печаль души моей и избавил меня от беды. Пусть таким же безбедным будет во веки веков твое царствование, пусть твоей мудростью освещается страна, о безупречный и светлосердый Зав!»

Предстал Мисри перед своим отцом с радостным ликом и доложил ему обо всем. Он тоже остался доволен. Встали они и вместе — отец и сын — пришли и хотели целовать Заву колени. Зав, узнав о прибытии царя, вышел ему навстречу. Царь склонился до земли и хотел обнять колени Зава, но Зав отскочил и не позволил этого, потом наклонился сам, одной рукой поднял царя, другой — царевича, поцеловал в лицо и сказал так: «Не делай этого, о царь! Хотя бог и наградил меня величием, все равно я еще молод и неразумен, брожу по свету, а ты награжден венцом и престолом, и много лет неколебима твоя власть. Отчего же возносишь меня над собой?»

Потом они сели на престол и потребовали угощений. С того дня торжества и пиры продолжались. И пожаловал царь войску Зава множество даров. Зав распрощался, как подобало, с царем и царицей, обнял их, сладко поцеловал, и стали они проливать реки слез, разлучаясь.

Мисри последовал за Завом, шли они двадцать дней и подошли к тому большому лугу, [где Зав встретил трех змеев]. Велел Зав дружине спешиться и приказал привести своего вороного коня. «Кроме меня, здесь никто воды не найдет», — [сказал он]. Сел он [на коня] и никому не позволил следовать за собой. Подъехал он к роднику и спрятался за небольшой горкой, что стояла у родника, где он увидел змеев. Смотрит, опять те три змея, и думает: «Они снова здесь, вестники мои, может, еще что-то они знают». Подкрался и стал слушать. Сказал Белый [змей]: «Что же с тех пор не видели мы ничего, чтоб друг другу рассказать?» Черный отвечал: «Я и в тот раз ошибся, что неосмотрительно рассказал обо всем и подслушал нас тот негодник, сын китайского царя, и весь свет он завоевал. Оказывается, он наделен колдовскими чарами, иначе как он мог забраться в наши владения и уйти отсюда невредимым!» Сказал Белый [змей]: «Клянусь твоей головой, я тоже удивился, когда увидел в Индии воду, но как мог человек проникнуть сюда?» Красный [змей] молвил: «Хоть бы встретиться мне с этим хитрецом, я бы поглядел, на что он годен!» Черный положил голову на Белого и сказал так: «Он теперь здесь поблизости, нападем на него втроем этой ночью и поглядим, что он за молодец!»

Выслушал Зав все обидные слова, разгневанный, схватился за лук и выпустил стрелу, ту самую, которой убил дракона, и пригвоздил Черного змея к Белому. Красный змей огляделся, увидел Зава и молвил: «Вот явился наш враг». Изогнулся змей и, как только Зав направил свой лук, взлетел и хотел проглотить его. Конь Зава, почуяв колдовство, отскочил в сторону на расстояние доброго выстрела. Спас конь Зава от колдовских козней и змеиной скверны, но настиг змей коня и оторвал ему заднюю ногу по самое колено; соскочил с коня разъяренный Зав, метнул палицу, подаренную Мисри. Змей упал и умер на месте.

Расправившись со змеем, Зав увидел, что конь упал, горе обожгло ему сердце, и стал он лить слезы. Сказал он так: «Вот и второй раз я согрешил перед моим отцом, лишил его такого боевого коня. Пять лет заставил я его тосковать в разлуке со мной. Не узреть мне лика моего государя, если конь умрет!»

Сел Зав [возле коня] и заплакал.

Через некоторое время услышал Зав конское ржание.

Смотрит, едут Мисри и индийский царевич со своими визирями, Зава ищут. Заметил их Зав и закричал: «Спешите ко мне!» Услыхали они голос Зава, обрадовались и быстро подскакали. Увидели они плачущего Зава, а рядом его павшего коня, опечалились и обратились к Заву с такими словами: «Зачем убиваешься так, Царь, из-за одного коня. Есть у нас множество еще более прекрасных скакунов!» Но отвечал Зав: «Всех бы променял на своего вороного! Если бы не он, я давно был бы мертв».

Тут увидел старый визирь египетского царя, как огорчен Зав, и сказал: «Не горюй, царевич, с божьей помощью я исцелю твоего коня». Обрадовался Зав и сказал: «Где же ты был до сих пор? Если можешь, развяжи узел моего сердца».

Визирь тотчас достал немного целебного зелья, развел его в родниковой воде и дал коню выпить. Затем сжег Красного змея и пеплом посыпал коню ногу. Прошло время, конь заржал, и полилась из него черная, как деготь, вода. Когда все вытекло, конь живо вскочил, рана его зажила. Но он был без ноги.

Снова заплакал Зав и сказал: «О конь мой славный, вороной! Будь проклят день, до которого ты дожил и стал хромым!» Но тут сказал сын индийского царя: «Заклинаю тебя главой твоей, Зав, не убивайся! С твоим конем никто не сравнится по быстроте, сделаем ему одну ногу из золота, и будет у него по-прежнему четыре здоровых ноги».

Обрадовался Зав и повелел: «Пусть войска не расходятся, нынешнюю ночь мы проведем здесь! Пусть принесут наш престол и паланкин для Маврид».

Тотчас прибыли [дружины], разбили шатры, расположились на отдых.

А Зав в сопровождении двух царевичей и своей красавицы-жены прошелся по той прекрасной долине, показал родник и змеев и сказал: «В этой долине нашел я славу и вас. Однако моему вороному лучше было не возвращаться сюда!» Рассказал им Зав о своих приключениях, и увидели они змеев. Дивились царевичи их величине, и сказал Мисри: «Клянусь главой твоей, Зав, вот уже шестьдесят лет[19], как появился я на свет, и родители мои говорят, что из них пяти лет не провел я дома, все бродил по лесам и лугам и много диковинных зверей перевидал. И на змеев со свинцовым кнутом не раз охотился, но таких, как эти, вижу впервые. Для змеиного обиталища слишком прекрасна эта долина. Пусть пошлет нам господь для пира эту местность, достойную славных витязей».

Попросили царевичи еды и питья и стали пировать. В сладком отдохновении провели они тот день, но Зав все беспокоился о своем коне.

Как только занялось утро, Зав вызвал мастеров и объявил им: «Кто выточит ногу для моего вороного коня, того я возвышу до себя». Сели мастера, и каждый выточил по ноге, но ни одна не пришлась по вкусу Заву. Тогда вызвал он того старого мастера, и принесли его на носилках. И сделал он такую [ногу], что нельзя было отличить ее от настоящей. Привязали эту ногу вороному, вначале заартачился он, но потом сам Зав стал потихоньку его водить. Три дня не отходил он от коня, пока тот не привык к привязанной ноге. Обрадовался Зав и пожелал поиграть в мяч. Сели царевичи на коней, а Зав — на своего вороного, и никто не мог за ним угнаться. А если бы вы видели их троих вместе, сказали бы так: «Три солнца на колеснице небесной мчатся, а не люди то вовсе». Оттого что конь уже не хромал, так возрадовался Зав, будто вся земля ему принадлежала. Спешились царские сыновья и сели пировать.

Тем временем вернулся визирь Зава [из Китая] и привел с собой сына китайского визиря. Поклонились они Заву до земли. Встал китаец, и осыпали его камнями драгоценными и благословили. Встал Зав, спустился с престола, обнял его и расцеловал. Китаец передал Заву поклон от его отца и сказал так: «Судьба наша благосклонна к нам и с миром вернула тебя старому отцу. Отчего же не спешишь ты увидеть несчастных родителей, неужто удостоимся мы встречи с тобой и глаза наши увидят два венценосных светила, освещающие наш трон?» Пригласил Зав вновь прибывших к столу, и сладко пировали они.

Когда же рассвело и солнце взошло над небесным куполом, музыканты ударили в барабаны и заиграли в трубы, сели цари на коней, разделилась рать на части, которые не умещались на земле, и стали соревноваться в стрельбе в цель, скакать наперегонки. Ничего прекраснее того зрелища не видел глаз человеческий. Когда китаец убедился, как богат и обходителен сын его царя, удивился и возблагодарил бога.

Так охотились они, развлекались стрельбой из лука. А тут появилась на дороге какая-то малая дружина. Пришпорил коня сын китайского визиря, подскакал к ним и сказал: «Это войско нашего молодого царя Зава, сойдите с коней, ибо негоже рабам взирать на царя, сидя на конях». Спешились они и, приблизившись к Заву, поцеловали ноги его коня и осыпали золотом его главу. Узнал Зав триста сыновей знатных вельмож, вместе с которыми он вырос.

Обрадовался Зав, расцеловал их и в ту ночь угощал их и тешил за трапезой. На следующий день двинулись они дальше в путь, и повстречалось им еще пятьсот витязей, которые приветствовали Зава, оказывали ему царские почести и радовались благополучному его возвращению. На третий день присоединился к ним отряд зрелых мужей — знатных вельмож. В ту ночь они отдыхали и тешились. Наутро снова пустились в путь, и повстречался им большой отряд седовласых рыцарей. И они также возносили Заву хвалу.

На пятый день, в вечернюю пору, прибыл сам царь [Зостер] с [верным] старым визирем, в сопровождении убеленных сединами старцев. Ни одного юноши не было в том отряде, ни одного зрелого мужа — одни глубокие седовласые старцы. Забили тут в барабаны, задули в трубы, так что ушам было невмоготу. Пошли цари навстречу друг другу. Как узнал Зав отца, соскочил с коня, а вслед за ним царевичи, и все войско спешилось. Повелел Зав сыну визиря поспешить вперед и передать царю Зостеру, чтобы не сходил он с коня и чтобы старый визирь тоже оставался на коне. Но отвечал Заву юноша: «Царь Зостер не послушается меня, ибо, увидев вас, он тоже пожелает спешиться. А если я ему солгу, что сын ваш Зав, мол, на охоте и его здесь нет, если издали он и не узнает тебя, то, приблизившись, узнает и снимет мне голову с плеч». Разгневался на юношу Зав: «Ты лгун и глупец, умом ты не похож на своего отца. Я говорил тебе это для того, чтобы ты вместо меня именем божьим заклинал отца моего: если любит он меня, не сходил бы с коня, а ты обмануть его собираешься?!»

Увидев Зава разгневанным, китаец быстрее ветра помчался [к царю Зостеру] и подоспел как раз в то время, когда передовой отряд уже спешился и царь тоже собирался сойти с коня, а вельможи удерживали его. Подошел китаец и передал просьбу сына.

Выслушал царь, заплакал и молвил: «Я из-за [неразумного] слова чуть было не потерял его, а господь вызволил его из великих испытаний и вернул мне прославленным и богатым. Он же не забыл меня и еще тревожится обо мне». Расстроился из-за этого [царь Зостер] и потерял сознание. Когда он стал падать с коня, удержал его китаец. Бездыханного сняли его с седла. Царь не приходил в себя, и поднялся тогда стон и плач великий, смешались царские дружины, бросился туда и Зав и увидел бесчувственного отца, заплакал и стал молить бога: «Создатель всего сущего, позволь мне увидеть отца моего живым, не убивай его, измученного в разлуке со мной, не обделяй меня милостью своей». И крикнул он [отцу]: «Вот, царь, твой Зав, который пять лет назад покинул тебя по своему невежеству. Ныне он вернулся. Отчего же не взглянешь ты на него, не молвишь сладостного слова?» Не получив ответа, воскликнул Зав отчаянным голосом: «О отец мой, коли не увижу я тебя живым, перед тобой заколюсь своим кинжалом, но не буду без тебя глядеть на свет [божий]».

Услышал [Зостер] вскрик сына, пришел в себя и раскрыл глаза. Огляделся по сторонам, увидел Зава, вскочил и заключил его в объятия. Долго стояли они, обнявшись, и плакал старый царь Зостер. Разошлись они, упал Зав на землю и попросил отца простить ему его вину. Отец подошел, поднял его с земли, обнял, поцеловал в очи и ланиты.

Потом сам встал на колени и нижайше возблагодарил бога: «Благодарю тебя, справедливый судия, что не оставил ты меня без сына и не покарал за грехи мои, а вернул мне Зава, с твоей помощью возвысившегося, повергшего в прах своих врагов». От радости расцвел лик царя Зостера и из глаз его лились слезы. Бросились к Заву вельможи и простолюдины китайские, целовали ему руки и колени и лили слезы счастья и радости. Когда они кончили приветствовать друг друга, подошли оба царевича и поклонились царю Зостеру. Царь расцеловал их, как сыновей, и обласкал. А Зав сказал: «Государь, клянусь тобой, я большой должник этих юношей, благодаря их отцам не распростился я с душой. Я привел их сюда, потому что они — сыновья великих государей, герои-витязи, исполненные красоты и отваги, нет на земле никого лучше, и никто более, чем они, не достоин моих сестер. Какова же будет твоя воля? «И ответил царь: «Сын мой, надежда сердца моего, свет очей моих, дни мои сочтены. Отныне ты — покровитель старых родителей и защитник сестер. Все будет так, как тебе угодно. Я только мечтать мог о таких зятьях. Слава небесному творцу, что я нашел их, обладающих такими совершенствами». Зав сказал: «Государь утомился, здесь же и отдохнем».

Воины тотчас разбили парчовые шатры, и три дня отдыхали они, веселясь и пируя. На четвертый день собрались и отправились в свое царство.

Здесь возвращение Зава домой и свадьба

Когда отправились они оттуда, шли недолго и ступили на дорогу, разукрашенную так красиво, что лучше ее ничего не могло быть [на земле]. Все четыре дня пути она была сплошь устлана атласом и парчой, по обе стороны стояли львы, тигры и слоны, привязанные золотыми цепями. На слонах стояли прекрасные башни, а в тех башнях — по десять певцов и музыкантов. Одни плясали, другие пели, третьи играли. Некоторые танцевали так чудно, что око человеческое не видело ничего подобного.

Вдоль дороги выстроились рабы, красиво наряженные, держали в руках золотые курильницы и жгли мускус и амбру. Также выстроились вдоль дороги старшие над бокаули и сыновья знатных вельмож в золотых поясах и золотых надрагах, с драгоценными кинжалами, в руках у них были блюда с дорогими камнями и жемчугами, которым не было числа. Сначала шли восемьдесят вельмож царя Зостера, каждого сопровождала свита в тысячу человек. А за ними шел сам старый царь Зостер, и рядом с ним его визирь, дворецкий, стольник, казначей и четыреста старцев. Затем шел Мисри с бесчисленной свитой, за ним — индийский царевич с развевающимися знаменами и несметной дружиной, далее войско Зава, шестьсот тысяч знатных воинов, и завершали шествие сам молодой государь Зав и светило суши Маврид, сидящие на слоне под паланкином из чистого яхонта, красота которого была видна за три тысячи шагов, отшлифованного столь гладко, что светила эти казались внутри букетами роз. За слонами шли служанки, столь же многочисленные, как звезды на небе, за ними — пятьсот прислужниц везли несчетные богатства — приданое, не было числа слонам, верблюдам и мулам, вся земля заполнилась ими так, что лес невозможно было отличить от поля.

Шли они по той разукрашенной дороге, и вельможи осыпали их драгоценными камнями. Пройдя четырехдневный путь, вошли они в город, навстречу им вышли нарядно одетые горожане и вынесли множество даров и поздравляли несравненных жениха и невесту. Прошествовали они через город, вышли на площадь и увидели, что она устлана плитами из чистого серебра.

Прослышала царица о прибытии Зава, очень обрадовалась и вышла ему навстречу. Увидела бесчисленные войска, узнала сына и молвила: «Как родительница его до сих пор выносила разлуку с ним?!»

С этими словами царица впала в беспамятство. Никак не могли привести ее в чувство, и поднялся плач и крик. Понял Зав, что эти причитания не сулили добра, соскочил со слона и поспешил к матери. Увидев ее бездыханную, на коленях у прислужниц, сбросил он венец с султаном, бил себя по голове и причитал: «Да не родится от матери сын, подобный мне! Да не доживет он до такой беды! Из-за глупости своей я покинул родину, лучше бы мне погибнуть от руки дэвов и драконов и не видеть горе моей матери, прекрасной, как солнце». Плакал Зав и восклицал: «О мать моя, высочайшее из светил, отчего не взглянешь ты на своего сына, отчего не вымолвишь ни слова! Может, ты гневаешься и не желаешь меня видеть!» Когда царица пришла в себя, узнала сына, возблагодарила господа со слезами, потом обняла Зава, расцеловала его и, исполненная счастья, пошла навстречу невестке.

Как встретились невестка со свекровью, осыпали их [придворные] драгоценными камнями. Преподнесла [царица невестке] паланкин, равного по красоте которому не было на земле; так густо был он усыпан самоцветами и жемчугами, что не было меж ними просвета. Стоял он на мраморных столбах, разукрашенных золотом и лазуритом. А в нем диковинные птицы пели чудными голосами — ухо человеческое не слышало ничего сладостнее. Веревки его были сплетены из золота и серебра, и несли его молодые слуги и прислужницы. Посадили царевну Маврид под парчовый балдахин и понесли во дворец, окуривая мускусом и амброй, стеля под ноги парчу. Так внесли ее в парадные покои. Встретили ее золовки и осыпали драгоценными камнями. Кто увидел бы их, сказал: вот собрались три солнца. Стояли в тех покоях четыре престола; один из них — из красной яшмы. И сели на него Зав и Маврид, и возложили на них венцы, им подобающие. Подошли царица и две ее дочери, жены и дети вельмож, поздравили [молодых].

Царица села на изумрудный трон по правую руку от молодых и рядом усадила своих дочерей. Около них расположилась свита знатных женщин, украшенных серьгами, браслетами, ожерельями. Затем вошел старый визирь и привел с собой царевичей. Поклонились они царице и сели на два трона по левую сторону. Затем пожаловал сам царь Зостер, а за ним китайские, индийские и египетские вельможи.

Столькими драгоценными камнями, золотыми и серебряными монетами осыпали они молодых, что весь пол был покрыт ими и ступить было негде.

Вынесли все самоцветы [из дворца] и раздали нищим и убогим, так что не знали они более недостатка ни в чем. Затем подали жареные, вареные изысканные яства, и начался пир, роскошь которого не выразить человеческим языком. Поднялся тут визирь и прочел список сокровищ Зава, и слушатели поразились и похвалили чтеца, едва успел он прочесть тот список за пять дней.

Сорок дней длилась свадьба. По прошествии сорока дней Зав сказал отцу: «Высокий государь, сыновья великих царей живут в разлуке со своими старыми родителями. Родители их пребывают без чувств оттого, что не видят своих сыновей. Сами они горят любовью к твоим дочерям и тают словно воск. Отчего же ты мешкаешь?» Царь согласился, велел отпереть двери древних сокровищниц и готовиться [к свадьбе].

Здесь свадьба обоих царевичей и царевен и благословение Зава на престол

Сговорились о свадьбе. В самых роскошных покоях поставили пять престолов: один из желтого яхонта, два рубиновых, один изумрудный и один золотой. Накрыли их коврами, расшитыми драгоценными камнями и жемчугами так густо, что под ними ничего не было видно. Пришла царица в сопровождении своих дочерей, с закрытыми лицами, украшенных серьгами и ожерельями, а за ними — свита из знатных женщин. Прошли они перед отцом, и, как взглянули на него, забились у них сердца и полились слезы из глаз: тяжко им было расставаться с отцом; исполненные смущения, тихими голосами и сладкими речами славили они господа. Прошли [красавицы] и сели на рубиновые престолы.

Затем Зав привел женихов, посадил рядом с похитительницами их сердец и возложил им на головы венцы. И сам он осыпал их драгоценными камнями, и все знатные и незнатные также поздравляли их. Вошли и сели индийцы, египтяне и китайцы.

Затем царь [Зостер] усадил Зава на престол из желтого яхонта, венчал его царским венцом, потом отошел, сам оказал ему почести и объявил его царем. Велел он всем китайцам приветствовать нового царя и благословлять его: «Отныне не величайте меня государем, бог послал вам такого царя, который не только вами, но и всем миром может править». Подошли все китайцы и низко кланялись Заву и величали его царем. Затем украсили зал для пиршеств. Велели подавать [мясо] жареное, изысканные яства в золотой и серебряной посуде, осыпанной драгоценными камнями, призвали певцов и рабов, опоясанных золотыми поясами, вынесли чаши, стали пить ароматное вино из яхонтовых, рубиновых и бирюзовых кубков. Явились музыканты и певцы, облаченные в золотые ткани. Сели и ударили по струнам чанги, и от пения и музыки ничего не было слышно.

Пиршество продолжалось, и снова певцы пели сладкими голосами и складывали шаири, славили нового государя Зава и величали его подвиги.

Десять дней так пировали. Затем отпер царь Зостер древние сокровищницы и достал сокровища, достойные царских дочерей. Украсили каждую, словно солнце, волосы, заплетенные в косы, осыпали драгоценными камнями. Одели их в пестрые китайские платья, украшенные жемчугами-самоцветами, опоясали бесценными поясами, и стали они подобны солнечному дню и темной ночи, и удивлялся всякий, узревший их, красоте и сиянию их лика.

Взглянул отец на дочерей и пролил слезы, сказал он визирям: «Как я смогу расстаться с ними? Если потеряю я их, свет очей моих, кончатся для меня радость и утехи. Завидую я тем, у кого нет дочерей. Кто сказал, что иметь дочь — благо? Имеющий дочь обречен на муку. Но теперь остается только уступить их, не оставаться же им без пары. Женихи достойны моих дочерей и будут держать их в холе и любить, как свою душу».

Потом привели двух слонов с золотыми престолами под балдахинами, украшенными дорогими самоцветами, и усадили на них царевен.

И дал царь в приданое каждой по триста рабов в золотых поясах, триста знатных прислужниц, триста скакунов в золотой сбруе, триста мулов с золотыми бубенцами, груженных дорогими украшениями, царскими одеждами, домашней утварью и несметными сокровищами. Отдал [Зав] солнцеликих сестер зятьям и благословил их. Передали также им списки приданого, такие, что [даже] прочитать их было трудно. Вручили подарки и зятьям: ключи от трехсот сокровищниц, тысячу арабских скакунов в золотой сбруе, осыпанной драгоценными камнями, и многими прочими богатствами одарили индийского и египетского царевичей — всего было столько, что никто больше ничего пожелать не мог и устали эти богатства переносить. Пригнали ярых слонов и верблюдов, неутомимых в пути, богато украшенных, крепконогих мулов и навьючили на них несметные драгоценные камни, золото и серебро, казну, сокровищницы, дорогие ковры, так что грузить и увозить их было нелегко. Посадили на коней луноликих царевен, облаченных в золотые одежды, украшенных ожерельями и серьгами.

Как покончили с этим, собрались царь с царицей прощаться с дочерьми, но Зав сказал: «Почему вы прощаетесь с ними, ведь они у меня еще не гостили, пять дней должны мы пировать вместе». Отвечали они ему: «Государь, освещающий землю, чьими же гостями были они до сих пор?» Зав сказал: «Когда мы шли сюда, понравился мне один луг с прекрасным родником, и приказал я моим новым слугам застроить его. Прошло уже сорок дней, как послал я визиря Учинмачина и просил его возвести для меня три дворца. А ныне прибыл гонец с вестью, что у них все готово. Пусть теперь царь увидит мои дворцы для пиршеств и мастерство [моих подданных], пусть узрит добытые мною богатства».

Привели тотчас слонов, поставили богато украшенные паланкины, уселись цари и царицы и отправились с радостью в путь. Увидели они новый город Зава — так он был возведен, словно уже сто лет простоял. Встретили их и поднесли много дивных даров. Пошли впереди визири и вельможи, вся дорога, длиною пять фарсангов, была вымощена золотыми и серебряными кирпичами. Пройдя через город, ступили они на площадь, красоту и убранство которой описать невозможно, казалось, будто открылись врата Эдема.

Здесь Зав прибывает в свой город и принимает родителей и сестер

Как ступил царь на площадь и увидел ее красоту и убранство, сказал про себя: «Рука человека не могла совершить подобного, не замешано ли тут колдовство?» И так колебался он и сомневался, не попал ли сын его в сети дьявола. Потом подумал: «От провидения никуда не уйти. Может, господь оказал моему сыну милость, а я по невежеству своему счел это искушением. Зав может подумать, что отец завидует его богатству и славе. И эти два дела нанесут мне урон», — решил царь, отринул сомнения и взошел на площадь. Визирю же сказал: «Сын мой Шаиэман, если эти ароматные цветы попадут под ноги коню, ты будешь отвечать». Тот отвечал царю так: «Великий государь, пусть вечно пребывает в мире и покое возвышенное до небес царствование ваше и имя вашего сына, поравнявшегося с облаками, ибо с вашей помощью все легко».

И снова царь ничего не разгадал. То он радовался, то сомневался. Здесь подоспел его сын и сказал: «Почему так долго стоит тут царь? Неужто гневается на меня за то, что я пригласил всех в такое неприметное и невзрачное место?» Засмеялся царь: «Отчего бы мне и не гневаться, когда вел ты нас по не украшенной дороге и привел в такое плохое место! Однако скажу, почему я стоял здесь, объявлю и сокрытое, только поклянись, что не обидишься на мои слова». Зав поклялся страшной клятвой: «Раз вы простили мне мои прежние грехи, то как отныне я посмею ослушаться вашего слова, а обижаться на вас мне и вовсе не к лицу». Признался ему царь в своих сомнениях. Засмеялся Зав: «Если бы видели вы город Учинмачин, тогда могли бы сказать такое. Но клянусь создателем и твоей жизнью, нет здесь никакого колдовства и ворожбы. Эти плиты из мрамора, и такие мастера в той стране, что много дивного могут сделать: этот мрамор гладко отполирован, а внутри нарисованы разными красками цветы».

Успокоив царя, повел его Зав далее и сказал: «Пусть сегодня царь отдохнет, а когда пожелает, тогда посмотрит сад».

Поехали они и спешились возле прекрасного дворца, подобного раю. На стенах его были выложенные драгоценными камнями изображения птиц и зверей, а также красивых юношей, сидевших на конях, они охотились — кто с луком, кто с соколом или ястребом. Пол в том дворце был из золота, потолок — из яхонта и бирюзы. Длина зала была два фарсанга, ширина — один, и стояли там четыре трона: один — из красного яхонта, второй — изумрудный, а еще два были усыпаны драгоценными камнями. И стол был накрыт столь богато, что описать это невозможно. Сели они пировать в тот день там.

Здесь Зав устраивает сестрам свадьбу

Посадил Зав на трон из красного яхонта старшую сестру и рядом Мисри, на изумрудный трон — младшую сестру и рядом Горшараба, благословил женихов и невест, достойных друг друга. На третий трон усадил он двух цариц (мать и жену), а на четвертый сели отец с сыном. И начался дивный пир, какого не видело око человеческое.

Первый день провели они там. На второй перешли в другой дворец, еще более обширный и прекрасный. Еще красивее были там троны и венцы, еще богаче столовая утварь, так что, клянусь вам, и дворец и пир так не похожи были на предыдущие, словно те были никуда не годными.

Так прошло пять дней, и каждый дворец был краше предыдущего, венец с престолом пышнее. И, клянусь вам, ни разу не подавали того же, что накануне. И яства меняли, и певцов приводили более искусных. На всех пяти пиршествах Зав щедро одаривал сестер и зятьев, облачал их в египетские и индийские одежды.

Когда истекло пять дней, сказала Маврид мужу: «Ты все себя показать желаешь, а обо мне не думаешь. Если они не переступят мой порог и не увидят богатств, оставленных мне матерью и подаренных дядей и братом, клянусь богом, все брошу в огонь!»

Услышав эти слова от Маврид, Зав сказал: «Не печалься, солнце! Я закончил оказывать свое гостеприимство; если желаешь, пусть они целый месяц гостят у тебя, я буду очень рад, клянусь тебе, и не стану противиться!»

Вышел Зав и велел пригнать бесчисленное множество слонов, верблюдов, мулов и лошадей. Сто слонов навьючили драгоценными камнями и бесценными жемчугами, двести верблюдов — нарядными платьями и одеждами, усыпанными самоцветами, четыреста мулов — шатрами и коврами, расшитыми жемчугом, чашами и сосудами для вина и всякой столовой утварью, столь богато украшенной, что, увидев ее, вы сказали бы: нет ничего на земле прекраснее. Пригнали тысячу лошадей и нагрузили сластями, благовониями, золотыми и серебряными монетами. Привели также сотню прекрасных дев — певиц и танцовщиц, нарядно одетых, еще двести девушек совершенной красоты, сто евнухов и рабов с золотыми поясами. Принесли престол царя Учинмачина с балдахином, венцом и украшениями, и половину той казны, сокровищницы, рабов и прислужниц подарил [Зав] старшей сестре и такой же престол с балдахином, трон, венец и украшения, а также прислужниц и рабов и половину всех богатств — младшей.

Пригнали сто скакунов с богатой сбруей, [доставили] по тысяче голов всевозможной охотничьей птицы, на тысячу верблюдов нагрузили доспехи, самые отборные, принесли изумрудный трон и венец из красного яхонта, пояс и шапку, прекраснее которых не было, одежду Египетской страны, расшитую бесценными камнями, и послал он это Мисри и Горшарабу и велел им передать: «Братья любимые, опора моя великая! Вы — развеиватели моей печали и радость моей жизни. Ради вас готов положить я голову и отдать душу, без вас не нужно мне ни богатств, ни сокровищ! Вы сами знаете, что я совсем недавно вернулся на родину. И не дарил вам китайских сокровищниц, потому что был гостем; вас могли обидеть недостойные вас дары, а ваши же богатства дарить я вам не мог. Ныне же не гнушайтесь сих малых даров, не обрекайте меня на смерть. Жизнью клянусь, что все мои богатства и города-крепости хотел бы я вам подарить, ибо только Эдем хотел бы я видеть больше, чем вас».

Когда пришел гонец и передал это поручение, царевичи скромно поблагодарили, поднялись, оба предстали перед Завом, поклонились до земли и благословили его: «Да не изменит господь, освещающий мир, направляющий солнце и луну, счастливого бега колесницы твоей судьбы, да пребудет неизменным твое царствование. Мы — рабы твои и прах от твоих ног. Отчего же говоришь ты нам такие слова!».

Встал новый государь Зав, поднял обоих, обнял их и сладко расцеловал. Сели все трое на престол. Если бы увидел их кто, сказал бы: трех людей, подобных этим, нет на всей земле. Прекрасный юноша был индийский царевич, но Зав превосходил его, как малую звезду превосходит безоблачная полная луна, но по сравнению с Мисри и Заву недоставало красоты и совершенства. Дивились все люди его достоинствам.

Здесь пиршество Маврид, Мисри и Арзут

Прошло немного времени, и явился старший евнух царицы Маврид с посланием: «Да снизойдут до нас оба царя и погостят сегодня у нас как у своей сестры». Закручинились они, ибо не хотелось им задерживаться. Однако Зав посоветовал им: «Не огорчайте вашу сестру Маврид, не обижайте ее и меня, она меня упрекает за то, что вы не гостили у нее».

Поняли они, что нельзя им уехать, и сказали так: «Мы рабы ваши и ослушаться вашего повеления не смеем. Будет так, как вы пожелаете. Явимся как к повелительнице к светилу всей земли».

В тот день царица Маврид была хозяйкой для Мисри и его жены, и [в ее дворце] стояли девять престолов, полученных ею в приданое от матери, с балдахинами, накрытых так роскошно, что подобного не видело око человеческое. В каждом зале стояли два больших трона: один — из красного яхонта, другой — из изумруда. На яхонтовом троне лежал алмазный венец, на изумрудном — венец из желтого яхонта. Над ними были такие балдахины, что трудно описать. В них (других палатах) стояли золотой и бирюзовый троны. На бирюзовом лежал венец из красного яхонта и жемчуга, на золотом — изумрудный и рубиновый, а внутри горело шесть красных свечей и было еще шесть зеленых, не зажженных.

В том же зале был паланкин поменьше из желтого яхонта, и в нем маленькая тахта из бадахшанского рубина[20] для отдохновения. Покрыта она была коврами, расшитыми жемчугом, и усыпана благовониями. Рядом стояли два прекрасных кувшина, украшенных жемчугом и алмазами. На них изумрудами и яхонтами изображены были липа мужчины и женщины; если бы вы увидели их, сказали бы, что они живые. Так украшены были ее покои, а также велела она дивно разукрасить сад.

Там стояли серебряные и изумрудные деревья, на ветвях которых вместо плодов висели драгоценные камни, клянусь вам, своей зеленью и желтизной так похожие на настоящие, что казалось, будто вы попали летом в сад или райские кущи.

Посреди сада стоял дом, в котором могли пировать четыре тысячи человек и прекраснее которого невозможно было представить. Посередине находился бассейн с розовой водой, а бассейн окружали золотые драконы, из пасти которых лилось вино, наполнявшее сосуды и чаши. Весь путь от дворца Зава до дворца Маврид был устлан греческими и китайскими тканями, и вдоль дороги стояли слуги и рабы, державшие в руках золотые курильницы с алоэ, мускусом и амброй.

Шли царицы, и дорогу им указывала сама царица Маврид. Царицы вошли и воссели на яхонтовый трон, и возложила Маврид на голову Арзут алмазный венец. Вокруг расположились четыре тысячи красавиц. По одну сторону сидела тысяча жен и дочерей вельмож. Маврид осталась стоять.

Затем Зав ввел царей, и сели они на изумрудный трон. Маврид обратилась к своему супругу: «От меня брату моему, царю Мисри, передай, что не смогу я пока оказать ему достойные почести, не вступила я еще в права хозяйки. Пусть он меня извинит, что не посадила я его, льва, рядом с солнцем, и возложи на него венец, как положено, своими руками, ибо робею я и не могу подойти туда».

Подошел Зав, передал все Мисри и возложил венец. Встал Мисри, спустился с трона, поклонился [Маврид] до земли и сказал: «Благословенны те, от кого пошли такие исполненные всех добродетелей и сладости плоды, счастлив тот, кто удостоится служить вам до самой смерти. Мы же недостойны и малой толики твоей скромности. Зачем, о светило, ты оказываешь нам столько милостей, ведь мы и десятой доли того не заслужили и не сможем за всю жизнь отплатить тебе даже за одно слово!»

Все сели на свои места. Принесли дивные яства, которым не было числа, явились многие музыканты и певцы, и начался знатный пир, подобного которому не видело око человеческое, и длился он до вечера. Когда зашло солнце, принесли на золотых блюдах множество драгоценных камней и жемчугов и одарили тысячу египетских вельмож — каждому дали по золотому блюду с самоцветами — и триста незнатных облачили в парчу. Встала сама Маврид и выбрала девять луноликих и искусных певиц и музыкантш и поставила их перед золовкой, сказала она так: «О ярчайшее из всех светил и знатнейшая из знатных, растапливающая мою печаль, освещающая сердце! Прими сей дар, быть может, во время пиров, когда они будут петь и играть, напомнят вам обо мне».

Затем призвала она девять витязей, сыновей знатных вельмож, в золотых поясах и золотых надрагах, искусных в прислуживании морскому царю, ликом приятных, и подарила их Мисри и сказала: «Это дар любимого брата моего, морского царя, прими от меня. Когда они будут прислуживать тебе, вспомни брата моего и меня. Не сердись, что музыкантш[21] подарила я царице, клянусь тобой, юноши не менее искусны в пении и игре, но девушки ей более подобают, так же как юноши — тебе. Теперь же ложитесь почивать, цари и царицы. Завтра я жду в гости царя Горшараба, снова будем пировать вместе».

Встали четыре царя и вельможи, а также царицы и их свита, и сама Маврид отвела гостей в те прекрасные паланкины. Дивились все их красоте и убранству. Маврид тайком достала из кармана двенадцать крупных яхонтов и положила их на подсвечники. Так осветилось все вокруг, словно в солнечный, ясный день. Все думали, что зажгли свечи. Стали они вновь пировать, смотрят, а свечи не догорают, и сказал царь Зостер: «Никогда в жизни не видел я такого чуда, чтобы свеча горела и не догорала». Засмеялся Зав и сказал: «Сейчас я все объясню царю». Подскочил он к подсвечникам, взял в одну руку красный камень, в другую — зеленый и положил перед царем. И увидел царь, что это всего лишь яхонт и изумруд, а сверху светился желтый яхонт. Стало царю приятно, и возблагодарил он бога, что тот утешил его старость, послав сына, который привел в дом дочь столь великого царя.

До полуночи длился пир, затем все разошлись на покой. Мисри не отпустили, уложив той ночью в паланкин, наполненный благовониями. Как только наступило утро, Маврид вновь преподнесла всем драгоценные одежды, расшитые жемчугами и самоцветами. Мисри велела она поднести царское оружие и облачение, прекраснее которого нет, и передала ему: «Дар этот недостоин несравненного государя и солнцеподобной царицы, но я позволила себе это, дабы вы не забывали меня и, когда будете сидеть, два светила, в этих паланкинах, вспоминали меня, горюющую вдали от вас». Явились визири и вельможи и поднесли Мисри все полностью: паланкин, в котором он сидел на пиру, те одежды, венец, султан, саблю, кинжал, пояс и все убранство того пиршества и бесценные украшения и доспехи. Арзут преподнесли паланкин, в котором они были, с троном и венцом, балдахином и постелью, со всем убранством. Они очень обрадовались, благодарили так, будто вся земля им принадлежала. И одарили всех знатных и незнатных.

Здесь пиршество Маврид, Горшараба и Ардух

Устроив их дела, Маврид послала гонца к Горшарабу: «Пусть снизойдет правитель Индии, сияющий, подобно солнцу, и отдохнет сегодня у меня как у младшей из своих сестер». Как услышал это Горшараб, встал и поблагодарил: «Как раб патрону, так и мы покорны тебе». Пришли они. Также были украшены залы венцами и тронами. Встретила их Маврид с сияющим ликом, усадила на престол и молвила: «О царь, глава всех героев! Не суди меня за то, что принимаю я обоих царей одинаково, [вас ждет] такой же пир и такое же убранство трона. Клянусь тобой и желанием морского царя Навшадура, не потому я так поступаю, что не могу сделать другими ваши палаты и пиршество, но [боюсь] огорчить четырех царей и цариц. Если бы пир и убранство были иными, недостойные люди могли начать пересуды: мол, то было лучше, а не это».

Возблагодарили они ее: «Что изволишь молвить, краса вселенной, велика ваша милость к нам». Сели и устроили такой пир, что приятно было смотреть. Как и прежде, стояли там паланкины, в которых гости могли отдохнуть.

На следующий день преподнесли Горшарабу то же, что и Мисри, а Ардух — то же самое, что и Арзут. Также довольных и веселых отправили знатных и незнатных, одарили их прекрасными одеждами и преподнесли Дары. Затем явилась сама царица Маврид и сказала: «Раз торопятся цари, не следует их больше задерживать, но выслушайте еще одно слово и на один миг загляните в мой сад для прощального пира».

Поняли они, что нельзя ей перечить, и согласились Пошли в тот дивный сад, благоухающий ароматом цветов и плодов. Чудесные птицы сидели на деревьях с изумрудными листьями и жемчужными плодами. Сели они и устроили такой пир, что, клянусь вами, предыдущие были так же не похожи на этот, как если бы они были никуда не годными. Опять подарила царица бесчисленные богатства и [каждому] дала по серебряному дереву, листья на нем были изумруды, а плоды — драгоценные камни и бесценные жемчуга.

Затем Зав сказал: «Клянусь, если вы не посмотрите и мой сад и не попируете там, я буду очень огорчен». Они ответили так: «Мы бы всю жизнь с вами не расставались, однако родители наши уже извещены о вашей щедрости, и, если вы не изволите гневаться, не задерживайте нас более».

Пока спорили они об этом, явились два гонца-скорохода. Доложили об этом Заву: «Прибыли два гонца от царей Настура и Навшадура, они очень спешили и утомлены, желают видеть вас». В тот же миг Зав вышел навстречу гонцам. Те вручили ему грамоты и устно передали просьбу [своих повелителей]. Зав тут же вернулся, показал послание Мисри и Горшарабу и сказал: «Царь морской и царь Учинмачина пишут мне, что, прослышав про смерть Белого дэва, явился в ту страну его брат Черный дэв с двенадцатью тысячами дэвов. А на помощь им явилось еще стотысячное войско. Собрались [дэвы] на совет и порешили: сначала пойдем в Китай, отомстим Заву и разрушим Китай. Мисри тоже немало дэвов-палаванов перебил, и мы ему этого не спустим. Сначала от них избавимся, а остальные и так в наших руках! Теперь направились дэвы в Китай, каково будет решение Зава? Мы думаем, что нам следует идти вслед за дэвами, а вы двигайтесь им навстречу, окружим их со всех сторон, и пусть свершится угодное богу. Это наше решение, а вы поступайте так, как подобает вашему царскому достоинству и чести витязя. Отныне выбирайте, что лучше».

Эта весть огорчила Мисри и Горшараба, но сказал Мисри: «Этого дела не уладить ни огорчением, ни промедлением. Теперь позволь нам пойти, а вы начинайте готовиться. Они еще не так близко. И раз бог настолько лишил дэвов рассудка, что идут они сюда, мы с божьей помощью и с твоего согласия расправимся с ними. Было бы трудно, если бы они пошли туда [в Учинмачин], мы бы тогда не смогли им помешать. А теперь мы спешно разойдемся по домам, соберем свои войска и, где ты прикажешь, в назначенный срок встретимся с тобой. Только надо торопиться, ибо, где ни появляются поганые дэвы, они все уничтожают на своем пути». Зав сказал так: «Раз этот бренный мир не дал закончить нам пира и враг опять строит козни, я тоже не стану мешкать, пойду с вами. Как же иначе? Вы пойдете, а я останусь! Кто постигнет намерения этих безбожников? Вдруг встретитесь вы с ними где-нибудь по пути. Не быть тому, чтобы соратников моих избивали враги, а я отдыхал дома». Велел Зав тотчас созывать войско, и собралось сто тысяч воинов. Отперли двери хранилищ и выдали ратникам множество доспехов и оружия и [вывели] коней. Распрощались с отцом и матерью сын и дочери и вышли на площадь.

Здесь Зав отправляется сражаться с дэвами, а Мисри и Горшараб идут домой

Затрубили сбор, забили в литавры и барабаны. Развернули знамена, привели трех богато убранных слонов, поставили на них престолы с прекрасными балдахинами. Подошли три царя, на одного слона взобрался Зав, поднялся на высоту в шестьдесят шагов и сел, за ним Мисри сделал сорок шагов, тоже сел и посадил рядом прекрасную Арзут. За ним Горшараб со своим солнцем, красавицей Ардух, тоже поднялся на сорок шагов. Развернули знамена и пошли.

Шли они двадцать дней, охотясь и пируя. Как прошло двадцать дней, снова прибыл гонец от Навшадура: «Бакбак-дэв обижается, что дэвы пошли войной на людей, а ему не сказали, и грозится на дэвов напасть. Страху нагнал он на всех дэвов, ибо говорят, что тот нечистый и поганый Бакбак-дэв огромен, силен, глава всех дэвов. Теперь Черный дэв и Хазаран-дэв пошли к своему старшему прощение испрашивать, а войску своему наказали: «Будьте здесь эти восемьдесят дней, мы пойдем и мольбами и просьбами успокоим его. Если пойдет он с нами, мы весь мир покорим, кто устоит перед нами! А если нет, мы вернемся и разорим их человеческое племя». Дэвы прознали, что вы на свадьбе гуляете и страху перед ними не испытываете. Потому и они не спешат, идут с остановками. Теперь хорошо бы нам опередить их, уладив это дело».

Выслушали они эту весть, сочли это нарушением договора, и сказал Мисри: «Клянусь главой твоей, Зав, плохо рассудили они (Настур с Навшадуром). Не следует тратить силы на слабого противника, а перед сильным оказаться беспомощным. Если они и одолеют сейчас дэвов, все равно хоть один дэв уцелеет и сообщит предводителям о поражении. Те, разъяренные, нападут на войско, уже утомленное сражением, мы можем не подоспеть на помощь, и они потерпят большой урон. Я думаю иначе: надо ждать возвращения Черного дэва и Хазаран-дэва, тем временем нам соединиться с войсками морского царя и царя Учинмачина и тогда вступить в битву. А пока мы с Горшарабом не мешкая пойдем в свои страны, соберем дружины и вскоре вернемся к тебе». Отправили они скорохода [к Настуру и Навшадуру]: «Без нас не начинайте битвы и сообщите нам заблаговременно о встрече дэвов. Мы поспешим объединиться с вами до их прихода».

С этими словами царевичи разошлись: Мисри направился в Египет, Горшараб — в Индию, а Зав — навстречу дэвам.

Прошло время, и стало светло в Египте и в Индии, встретили их родители с радостью, справили достойную свадьбу на следующий же день, а тем временем войску велели снаряжаться. Как прошло семь дней, с сожалением поспешили прервать свадьбу и на восьмой день отправились на встречу с Завом со столь многочисленным войском, что земля сотрясалась под ним и горы и скалы сровнялись с долинами. Шли они днем и ночью, и на условленном месте встретились три героя — братья возлюбленные и несравненные друзья. В тот день наслаждались они созерцанием друг друга и устроили пир и угощение.

Как наступило утро, собрались три царя и устроили тайный совет: «Так дальше не годится. Много боевых дэвов идет на нас войной, а мы не знаем, где они, и стража у нас не выставлена, и нам о них не ведомо ничего. А вдруг нагрянут они и застанут нас врасплох, разобьют наше войско. Теперь следует нам выслать вперед человека, чтобы разузнать всю правду про дэвов».

Во время того совета прибыл гонец и доложил: идут цари Настур и Навшадур. Не завтра, так послезавтра они будут здесь.

Обрадовались царевичи, велели музыкантам играть громче и наутро двинулись втроем им навстречу. В тот день не встретились они с ними. На второе утро, на заре, донеслись до них барабанный бой, ржание коней и свист плетей. Сошлись два несметных войска. Пришли львы, тигры и боевые слоны, такие, что земля сотрясалась под ними, и не было ничего слышно от гула и грохота.

Как узнали цари об их прибытии, поспешили навстречу, оставили позади войско и, увидев Зава, спешились и поклонились до земли. Увидев, что они сошли с коней, спешились и царевичи, обнялись, расцеловались и сели за пир, обрадованные встречей, рассказали о дэвах: «Они должны быть уже близко». И сказал Навшадур: «Прибыли мои дозоры и сообщили мне: «Собралось великое множество дэвов, и Бакбак-дэв идет со своими сорока тысячами отборных дэвов. Оттуда они пошли им навстречу, а отсюда я пойду — так он решил». Мы же собрались и пошли к вам, а других дозорных послали туда». А Настур сказал: «Мои лазутчики подслушали совет дэвов. Они говорят, что Бакбак-дэв один может всю землю завоевать. Он так высок, что головой подпирает тучи, и толще черной горы. Глаза его подобны кровавым озерам, а на лбу рога — по двадцать локтей в длину. С выдохом он изрыгает пену, как разлившаяся река выплескивает песок. Ничего диковиннее его не видело око человеческое. По сравнению с ним другие дэвы такого удивления не вызывают, а вообще-то Черный дэв и Хазаран-дэв тоже очень страшные. Я видел их веселыми — и то они ужас нагоняют, а когда разъярятся и в бой пойдут, никто перед ними не устоит. Белый дэв рядом с ними что маленький холм перед большой горой».

Эти речи обидели Мисри и всех царей, но не стали они огорчать вновь прибывших. Потом Навшадур сказал так: «Что это за речи, которые ты произнес! Может, твой трусливый лазутчик и убоялся дэвов, но кто может испугать таких доблестных и львиносердых рыцарей, как мы, напрасно стращаешь ты своих воинов».

Увидели гнев Навшадура Мисри и Горшараб и сказали: «Не гневайся, царь! Врага лучше видеть самому. Разве этим наши войска напугаешь? Дэвы обычно поражают всех величиной и скверной. Но раз вы, три государя, идете вместе с вашими воинами, одолеть дэвов будет легко». Засмеялся Зав и сказал: «Такое бедствие терпела целая страна от одного дэва, что такого множества немудрено испугаться». Начали они шутить, веселиться и радоваться.

Три дня утешались они и неспешно пировали. На четвертый день сказали так: «Мы идем туда, дэвы — сюда. Они ничего не знают о нас, а мы — о них. Или гонца послать надо, или выставить караул». Сказал Мисри: «Не подобает нам посылать гонца, ибо нам с ними воевать незачем. Они против нас идут, и им следует не подкрадываться тайком, а предупредить нас. Теперь мы сделаем так: выставим караульных. Потом, если будет на то ваша воля, я пойду вперед. Если они объявят [о своем приходе] — хорошо. А нет — и придут тайно, я постараюсь пораньше известить вас и встречу их как подобает. После же поступайте, как повелит вам господь».

Отвечал на это Зав: «О брат мой Мисри, ты говоришь так, как подобает твоему мужеству и твоей отваге. Но кровным врагом дэвов являюсь я, и не бывать тому, чтобы ты пошел, а я тут остался. Дэвы поганые пустят в ход все свое грязное колдовство и коварство, и ты один попадешься в их сети. Я и дэвы — враги, вы же — мои помощники. Я один выйду вперед, а как придет срок, призову на помощь любимых моих братьев».

Сказал тут Навшадур: «О государь, благороднейший из всех, львиносердый и крепкорукий! Ты надеешься их победить, и господь выполнит твое желание, врагов своих ты повергнешь к своим стопам. Но негоже тебе покидать трон и идти вперед. Ты должен недвижно на престоле своем сидеть, а мы должны прислуживать тебе, как рабы. Если эти поганые дэвы желают отомстить за своего брата, то что должен сказать я, у которого они погубили несравненных, украшавших землю родителей! Не твой это долг и не остальных героев-царей. Я должен пойти вперед, встретить их и с позволения вашего главенствовать в битве».

Не соглашался Зав, но не уступал и Навшадур, и

тогда решили они, что назавтра Навшадур пойдет вперед, а они — вслед за ним. В это время явились караульные и доложили: «Среди наших войск имеются вражеские лазутчики, и дэвы знают все о ваших намерениях и о том, сколько у нас воинов. Теперь они совсем уже близко, на расстоянии десяти дней пути. Сорок дэвов отрядили послами, и они уже идут сюда».

Как услышали они это, приготовили пять царских престолов, накрыли их пышными накидками и сели на них, возложив себе на голову венцы.

Расположились герои и предводители, как кому подобало, пригнали боевых слонов, впереди воздвигли знамена пятерых царей. И выстроились воины по обеим сторонам дороги — на расстоянии пяти дней пути, и походили дружины на синее море, а множество копий — на частый лес. Человеку трудно описать красоту их коней и доспехов, а если послушаете, рассудок откажется верить и вы обвините рассказчика во лжи.

Явились послы от дэвов и доложили царю: «Пришли послы от Бакбак-дэва». Велел [Зав] впустить их в тот же миг. Вышел [визирь] Шаиэман и ввел их. Как вошли они, поклонились одному Заву, другим — нет. Доложили: «Бакбак, повелитель дэвов и великий государь, велел передать так: «Черный дэв очень огорчен смертью своего брата, Белого дэва, и вам надлежит это дело разрешить. Ныне, поскольку ты наших дел не знаешь и по молодости ошибся, я пришел для того, чтобы примирить вас и восстановить между вами мир. Тебе надо поступить так: город Учинмачин, принадлежавший Белому дэву, теперь должен перейти к его брату, а ослушника, царя Настура, передай ему же, связанного, чтобы ответил он за кровь Белого дэва. Ты же сам за свой грех будешь ежегодно платить дань — сто слонов, нагруженных драгоценными камнями и жемчугом, и тысячу верблюдов с китайской и индийской парчой. Мисри отдашь мне, чтобы я отомстил ему за кровь моих воинов, им пролитую, и больше ничего я с тебя не требую и отпущу с миром. А ежели не поступишь так, иду я на тебя со своим войском великим и ни за что не поверну назад. Страны ваши сровняю с землей, жилье человеческое так разгромлю, что камня на камне не останется, и горы и скалы разрушу все, никого в живых не оставлю».

Как услышал Зав эти горькие слова, вскричал гневно, и голос его походил на небесный гром, бросил оземь свой царский венец и воскликнул: «Как смеете вы говорить такое, погань, нечисть, каджи и бесы! Да сгинет с лица земли само ваше имя! Клянусь повелителем солнца и луны, вы все и одного волоска с их головы не стоите, а посмели потребовать крови Мисри и Настура!»

Увидев гнев Зава, сказал Мисри: «Не гневайся так, царь! Заклинаю тебя главой твоей, а Бакбак-дэв не опечалится, если не вернутся его послы к нему живыми и невредимыми. Он требует меня взамен тех поганых дэвов. Прошу тебя, не препятствуй им, пусть схватят они меня и поведут».

Как услышали дэвы голос Мисри, подобный грому, увидели его, словно гора железная на троне восседающим, и сияние лика его, лампаде подобное, обуял их страх, и сказали они: «Он — дэв, а не мы». Одного дэва обидели речи Мисри, и сказал он: «Если бы не пришли сюда остальные дэвы, я и один смог бы тебя одолеть!»

Подошел он ближе, хотел столкнуть Мисри с трона, схватил его, но Мисри даже с места не сдвинулся. Сидя, взял он того дэва, как младенца, поднял повыше и швырнул в остальных. Пятеро дэвов на месте испустили дух, а четверо получили тяжкие раны: у кого руки переломаны, у кого — ноги. А остальных такой ужас обуял, что свет померк в их очах и память отшибло.

Собрал Мисри мертвых и раненых, взвалил их на живых и отправил назад с наказом: «Для вас лучше было даже не вспоминать обо мне в вашей стране, а не то что сюда являться. Сие свершил я только для острастки, а когда соберетесь вы вместе, тогда изведаете, на что способен Мисри и кто сумеет его полонить!»

Пошли дэвы [к повелителю своему] такие перепуганные, что назад оглянуться боялись. Те же, кто видел подвиг Мисри, восхваляли его и говорили: «Нет на земле витязя, подобного Мисри». Цари тоже похвалили Мисри и благословили его десницу. Мисри отвечал: «Так и наши враги уйдут ни с чем, как ушли те, кто пришел меня пленить».

Когда пришли перепуганные дэвы, с переломанными руками и ногами, полумертвые, опозоренные, спросили их: «Кто так разделался с вами?» Отвечали они: «Если вы разум потеряли и на богатырей тех войной пошли, то отчего мы тогда же или в море не утонули, или в воздухе не рассеялись? Не думайте, что люди не могут с нами сражаться. Вы себя считаете дэвами, а у них есть пятеро таких богатырей, что они одним глотком море осушат, одним ударом гурзи гору Бустен[22] снесут. Теперь ступайте-ка лучше отсюда подобру-поздорову, если хотите уцелеть, иначе пожалеете о содеянном».

Услышал такие речи Черный дэв, вспыхнул как огонь, и глаза его налились кровью, вскочил он и всыпал послу тысячу палок со словами: «Своей трусостью не внушай уныния моим воинам!»

Собрались дэвы и отправились в путь, разъяренные, с криками и ревом. Под ними содрогалась земля. Пришли они и встали напротив [войска царей]. Отрядили гонца с таким посланием: «Над слабыми вы потешались, не к лицу это героям-палаванам… Теперь, коли хотите называться отважными, кто хороший боец-палаван, выходите завтра и сразимся!»

Отвечали они: «Мы готовы. Только выбирайте — поодиночке сражаться будем или целыми ратями». Дэвы решили так: «Сначала сами сразимся, проверим их ловкость и силу, а после, если не одолеем их, призовем на подмогу рати». Назначили битву на завтра.

Здесь первая схватка Мисри с дэвом и победа Мисри

Когда занялось утро и мир озарился разноцветными красками, в обоих станах заиграли в трубы, забили в барабаны, и пошли войска навстречу друг другу. С одной стороны — пять венценосных государей, восседавших на слонах, а с другой стороны — пять дэвов: Бакбак, Хазаран, Черный дэв, Дораз и Разим. И стоял крик дэвов и великий рев. Вышел вперед один дэв — сто локтей в высоту, с головой, похожей на большую гору. Выставил клыки, словно кабан, из пасти его изверглась пена. В руках он держал толстый ствол чинары. Так он шел и изрыгал угрозы: «Кто истребил стольких дэвов и таких побитых прислал к нам? Пусть сейчас же выходит и сразится со мной, пролью я в отместку его кровь и мать его одену в траур!»

Как услышал эти угрозы Мисри, в тот же миг отпросился у Зава и пошел [навстречу дэву]. В руке он держал свою палицу весом двадцать тысяч литра, вышел он на середину площади и крикнул дэву: «Это я, Мисри — истребитель дэвов, позаботься о своем спасении, вместо того чтобы мстить за других».

Удивился дэв такой смелости и, не раздумывая, набросился на Мисри. Занес свою дубину, хотел ударить его по голове. Но отскочил Мисри, схватился за дубину, поднял ее вместе с дэвом, размахнулся и так швырнул его оземь, что тот растянулся бездыханный, вроде и живым никогда не был. Увидели это дэвы, затужили и вызвали еще пятерых дэвов. Увидел Мисри приближающихся дэвов и сказал: «Видите, я их, как людей, палицей поражаю!» Метнул Мисри свою палицу и поразил сразу двух дэвов. А остальные трое подскочили к нему: один за одну руку уцепился, второй — за другую, третий — за ноги. Как увидел Мисри, что они хотят его повалить, разгневался, взмахнул обеими руками, стряхнул с себя дэвов. Те грохнулись оземь, да так, что костей не соберешь. А того, который за ногу его держал, Мисри поднял и разорвал пополам и бросил дэвам с криком: «Так-то вы собирались схватить Мисри!»

Как увидели это дэвы, обуял их страх, пошли они на противника всем скопом. Поднялся стон и крик. Казалось, что небо на землю упало. Двинулись и воины им навстречу, подвели Мисри коня, Навшадур с Горшарабом тоже оседлали своих скакунов, а Заву сказали: «Тебе не следует покидать трон».

Здесь великая битва дэвов и пятерых государей

Пошли одни отсюда, другие — оттуда. Раздались боевые крики и кличи, засверкали мечи и сабли, заржали жеребцы, затрубили слоны. Сошлись они и схватились. И, клянусь, страшно было на ту битву глядеть. Куда ни ступят Мисри и Навшадур, там гора дэвов вырастает. Поле, овраг и ручей полны были убитых дэвов и воинов, все дороги были перекрыты, и кровавые реки текли по полю. Много и царских воинов погибло, но потери дэвов были неисчислимы.

Славно сражались Навшадур с Горшарабом, а Мисри, словно изголодавшийся лев в стаде онагров, разил направо и налево. Кому голову снесет, кому руку отсечет, кого поднимет и метнет в другого. Так он воевал.

До полуночи длилась сеча. В полночь устали и те и Другие, и темнота заставила их разойтись. Отошли они к своим станам. Как прекратилась битва, вышел Зав навстречу героям, вознес хвалу всем троим, осыпал их драгоценными камнями, поцеловал в очи и уста, поздравил их и сказал так: «Благословенна будь десница ваша и тот день, когда бог создал вас и сделал моей защитой, о великая надежда моя, радость моего сердца! Не желаю я без вас ни венца, ни престола, ни самой жизни. Герои из героев не делали никогда того, что совершили вы сегодня!»

Сели они на свои престолы и справили пир, и молвил Зав: «Завтра мы с Настуром выйдем на поле битвы и схватимся с ними именем божьим. Они, злодеи, хитрецы, стараются продлить сражение, чтобы нас утомить, а потом напасть на нас со свежими силами и одолеть. Им нипочем, если будут истреблять слабых дэвов. Если мы не поспешим, они только обрадуются». Отвечали они Заву: «Нет, о государь, ты оставайся на престоле, не подобает тебе ввязываться в битвы». Зав сказал: «Нет, братья мои возлюбленные! Трусостью будет, если вы каждый день будете сражаться с моими врагами, а я останусь на троне сидеть. И не следует говорить сладких слов во время войны. Завтра вы будете отдыхать, а мы с Настуром пойдем воевать. Проверьте и нашу отвагу. Или вы не верите нам и потому не пускаете нас в бой?» Над этим шутили они. Потом Мисри сказал: «Раз вы не уступаете, пойдем завтра все впятером. Пойдем и вызовем на бой тех, кто нам угрожал. Если они выйдут — хорошо, а не выйдут — мы сами подступим к ним, и пусть тогда свершится угодное богу». На этом сошлись все и порешили на другой день вести ярую битву, и в ту ночь обе стороны готовились к бою.

Здесь великая битва Зава, Мисри, Навшадура, Горшараба и Настура с Бакбак-дэвом, Хазаран-дэвом, Черным дэвом, Дораз-дэвом и Разим-дэвом и их войском

Когда наступило утро и солнце разостлало красные покрывала, высвободилось из клешней Рака и вознеслось над небесным куполом, в царском стане забили в барабаны, заиграли в медные трубы, бубны и литавры. Снарядились пятеро витязей, сели на коней и выехали на поле битвы, и если бы кто взглянул на них, то сказал бы так: «Нет на земле пятерых витязей, им подобных, и не было никогда. Око человеческое не видело никого лучше их». Только Настур немолод уже был, а так отвагу их, красу и силу даже мудрец затруднился бы описать.

Быстро прибыли они на поле битвы и остановились. Стали они дэвам грозить и на бой их вызывать. Как увидели их дэвы, потеряли рассудок от страха, стояли они, устрашенные, и шагу ступить не могли. Когда никто не вышел, Зав крикнул им: «Разве время стоять, вы же воевать пришли! Как раз подоспело время воинов и палаванов испытать. Это я, Зав, царь китайский, истребивший поганого Белого дэва! Если вы пришли кровь за него взять, выходите и сразитесь со мной. Ни у вас нет обиды на воинов наших, ни у нас — на ваших [дэвов]. Вы пришли мстить, и мы здесь — кровные враги, выходите, и решим [дело], при чем тут они?»

Услышали дэвы эти речи, разгневались и взревели так, будто сейчас всю землю проглотят и небо на землю обрушат. Пошли все пятеро [витязей] с боевым кличем. Стали дэвов теснить.

Завязалась жестокая схватка, от крика и рева дэвов у трусов сердца разрывались от страха и птицы падали с небес. Стоял такой шум, грохот и крик, будто гнев божий разразился. Ринулись витязи на дэвов, словно разъяренные львы на стадо коз, и рассеяли их. Столько дэвов было убито, что приходилось ступать по грудам трупов, и кровь лилась, словно река Джеон[23].

Не выстояли дэвы, побежали. Пустились цари, обрадованные и осмелевшие, в погоню, убивали и разили их беспощадно, отшвыривая убитых в сторону.

Пять дней и ночей шел непрерывный бой, и око человеческое не видывало подобной сечи. Все яростнее и яростнее сражались цари, и усталости в них не чувствовалось, будто они сидели за пиром. Но не кончался бой, дэвы все еще были сильными и многочисленными. Тогда взялись за дело Зав и Мисри, схватили по одному дэву, Мисри швырнул своего в Бакбак-дэва, а Зав — в Черного дэва, и закричали они: «Эй вы, богом проклятые, в чем они виноваты? Перед нами они ни в чем не провинились, а может, перед вами они согрешили, если вы хотите отомстить и если вы добрые воины, отчего с нами не схватитесь?»

Рассердились Бакбак и Черный дэв и собрались было вступить в бой, но сказал им Хазаран-дэв: «Пять дней и ночей сражаетесь вы, уже руки и плечи ваши окрашены кровью. На сегодня хватит, отступите, а завтра сразитесь с ними один на один, без своих дружин». И крикнул Черный дэв Заву: «Брата моего предательски убил ты спящего и теперь со мной так же расправиться хочешь! Сейчас не время сражаться, вокруг такое смятение, из-за гор мертвецов мы друг к другу близко подойти не можем. Теперь давай разойдемся, а завтра, коли ты добрый молодец, приходи испытаем друг друга».

Отвечал ему Зав: «Я давно раскусил ваши колдовские чары! Вы хотели утомить нас. Мы уже шесть дней сражаемся, и спросите ваших воинов, в какой сече мы не участвовали, а вы все на престолах отсиживались. Ладно, пусть и теперь будет по-вашему и, кто завтра первым выйдет на площадь, пусть бог тому пошлет победу!»

На этом они разошлись, посчитали убитых: в тот день погибло двадцать тысяч дэвов и десять тысяч царских воинов. В ту ночь обе стороны готовились к сражению, и, как только занялась заря, пять государей обратились к богу с просьбой даровать им победу: «О владыка неба и земли, солнца и луны, который даровал нам, недостойным, достоинство, сделал нас царями. Ты же дай нам силы одолеть этих неверных, не развеивай их чарами нашу славу и не дай нечистым завладеть землей. Взгляни на нас милостиво, пошли мечам нашим остроту, дабы очистить землю от колдунов-дэвов, да славится имя твое во веки веков».

Как окончили они молитву, вышли на поле и, не увидев там никого, обрадовались и послали гонца к дэвам: «Мы, пятеро, готовы к бою, выходите и вы впятером, и сразимся, как было нами положено. Если бог пошлет нам силу и избавим мы землю от скверны, пусть ваши дэвы не надеются живыми возвратиться домой, иначе они снова вздумают воевать с нами. А если вы нас одолеете, значит, опостылела господу земля — заполнится она скверной и нечистью!»

Обидели дэвов такие речи, сказали они друг другу: «Это уже не называется жизнью. Зачем мы пришли сюда, если не хотим воевать! Если даже крепки они, как железные горы, и тогда не устоять им перед нашим натиском».

Пошли разъяренные дэвы, изрыгая пламя, бранясь и грозясь. От их тяжести содрогалась земля и темнел воздух. Поглядели на них цари, удивились их величине и сказали друг другу: «Кто с кем из этих поганых сражаться будет?» Мисри ответил: «Вы прикажите, кому на кого идти». — «На Черного дэва меня пустите, — сказал Навшадур, — я хочу рассчитаться с ним за все!» А Зав молвил: «Черный дэв мне угрожал, я сам с ним и разделаюсь. А вот трудно придется тому, кому достанется Бакбак-дэв». Сказал Мисри: «Клянусь тобой, я возьму его на себя, а остальных пусть выбирает кто хочет. Я или уничтожу его, или сам сложу голову». Поблагодарил Зав его за это и сказал: «Не подобает мне торопить вас ввязываться в битву, ибо сражаетесь вы отважно, но не стоит мешкать в спорах, кому с кем единоборствовать. Скажу вам, что Разим-дэв от старости, похоже, обессилел, с ним пусть Настур сразится, ибо и он уже простился с молодостью, а с Хазаран-дэвом и Дораз-дэвом сразитесь вы с Горшарабом».

Здесь битва Зава с Черным дэвом, Мисри — с Бакбак-дэвом, Навшадура — с Хазаран-дэвом, Горшараба — с Дораз-дэвом, Настура — с Разим-дэвом и победа их божьей милостью и гибель дэвов

Помянули они имя божье и пошли и схватились с дэвами. Едва подойдя, Зав метнул палицу — подарок Мисри, поранил Черному дэву правое плечо. Вскричал дэв громко от страшной боли, изрыгнул пламя изо рта, подступил к Заву и взревел: «Ах ты злодей, семя злодейское! Ты недостоин даже имени брата моего, Белого дэва, называть! Вот теперь пришла твоя смерть». Но отвечал ему Зав: «Неужели моя палица принесла тебе какую-то весть? Тебе не удастся собраться с силами, сегодня тебе не уйти от моих когтей».

Схватились они врукопашную, и казалось, что сошлись друг с другом две горы. Прошло время, и крикнул Зав: «Братья, поглядите теперь на деяния Зава!» Издал он боевой клич, поднял над головой Черного дэва и так швырнул его оземь, что переломил ему хребет. В тот же миг дэв поганый испустил дух.

И тогда обратился Бакбак-дэв к Мисри: «Ты таких богатырей-дэвов истребил, что и того не стоил, чтобы волосок у них вырвать, а не то чтобы убивать их! Теперь не избежать тебе тяжелой булавы моей, кости твои я истолку». Громко засмеялся Мисри и ответил: «Не волнуйся о них, несчастный, ты скоро последуешь за ними. Как они одолели меня, так и ты одолеешь! Не хвастай, я никуда не убегаю, вот я перед тобой, делай со мной что хочешь».

Подскочил дэв, занес палицу и собирался ударить, но Мисри увернулся, и удар пришелся мимо. Тогда издал Мисри боевой клич, схватил дэва за оба рога и так сильно пригнул к земле, что дэв упал. Прикончил его Мисри и крикнул Горшарабу: «Не медли, брат, Дораза ждут его дружки!»

Как услышали это Горшараб и Навшадур, рассердились на себя за промедление и крикнули Мисри: «Мы за вами следили и потому замешкались. А теперь поглядите на деяния ваших младших братьев». В то же мгновение двинулись они на противника с кличем, который походил на небесный гром. Дэвы и палиц поднять не успели, как Навшадур ударил одного мечом по голове и рассек его до пояса, а Горшараб отсек дэву правую руку и плечо. Упал дэв, но вновь вскочил, еще раз ударил его Горшараб палицей и прикончил.

Крикнул Навшадур Настуру: «Отчего ты так мягко с ним обращаешься? Неужто жалеешь за то, что его дни молодые прошли!» Застыдился Настур и ответил: «Сейчас увидишь, брат, на что способен старик!» Быстрее молнии налетел он на дэва и занес палицу над его головой. Дэв увернулся от удара и метнул в Настура свою палицу. Но промахнулся, и снова Настур взмахнул палицей, ударил дэва в спину, сломал ему плечо. Дэв был обессилен старостью и не мог как следует замахнуться, ударил он его [Настура], но не причинил ему вреда. Еще смелее стал Настур и проклял его десницу, достал меч и вонзил его дэву в сердце. Как увидели это остальные дэвы, тотчас бросились бежать. Своих слонов, престолы и сокровища — все им оставили. Витязи пустились в погоню за ними и били их и наводили страх, так что многих истребили криком. Изничтожили их так, что они лишь с помощью колдовства могли исчезнуть, а из тех, кого видно было, мало кто уцелел, да и те стонали.

Вернулись витязи с поля брани, радостные и разбогатевшие, осмотрели сокровища и несметную добычу. Разделил [Зав] все на четыре части и отдал все царям и их воинам, пятую часть пожаловал своим дружинам, а себе не взял ничего.

Потом морской царь Навшадур пригласил Зава и его побратимов к себе в столицу, долго умолял их согласиться. Много дней провели они в пирах и состязаниях. Затем Навшадур одарил четырех государей несметными сокровищами, пожаловал дары и богатые одежды их вельможам и воинам, знатным и незнатным. Тогда встал на колени царь Настур и просил всех посетить его. Пришли они в его страну, убранную столь красиво, что языком человеческим убранства того не опишешь. И Зав говорил, что не похож был нынешний стольный град Настура на прежний, так же как солнечный день не похож на пасмурный. Семь дней отдыхали там цари. Все семь дней одаривал Настур четырех царей несчетно, облачал в царские одежды — китайские, египетские, индийские и Морского царства. На восьмой день цари уже не могли счесть даров, а нам, приближенным, столько досталось, что всего унести мы были не в силах и больше не желали ничего.

Как пошли мы из Учинмачина, пригласил нас к себе Горшараб. Отвечал ему Зав: «Меня и Мисри ты не приглашай, пригласи Навшадура и Настура». Но как ни отказывались они, Горшараб не отступал, ему хотелось показать свое царство и свой дом дяде и брату своей жены.

Пошли мы в Индию. Привечали и ласкали нас там сверх меры, а поднесенных даров не описать и не счесть. Пробыли мы там неделю, а потом собрались в путь.

Сказал тогда Мисри [Заву]: «Клянусь тобой, я ни тебя не приглашаю, ни этих царей. Но я не поленился обойти три царства, чтобы не обидеть всех троих, и надеюсь, что друзья мои не поленятся посетить и мою страну. Я приглашаю вас ради вашей сестры, чтобы порадовалась она, на вас глядя, и я с ней заодно, освещенный сиянием ее красы».

Пришлись эти слова по душе нашему государю, и сказал он: «Ты сказал так, как подобало тебе. Что может быть лучше для меня, чем видеть обеих моих сестер!» Огорчило это Горшараба, и не хотел он идти, но Зава ослушаться не посмел. Не отступил Мисри и повел Горшараба с его солнцем. Долго шли они с весельем и радостью великой и пришли в Египет.

Как подошли они к границе, вышли им навстречу вельможи и простолюдины, осыпали драгоценными камнями и ликовали, их видя, и радостно говорили друг другу: «Вот спаситель наш и покровитель осветил сиянием нашу землю».

Вошли они в город. Сообщили Арзут: «Явился в Египет царь царей, брат ваш Зав, и с ним четыре государя, а также сестру вашу Ардух несут в паланкине».

Узнав об их прибытии, обрадовалась она так, что ни стоять не могла, ни сидеть. Благого вестника облачила в парчу и рот ему наполнила алыми яхонтами. А других даров и вовсе было не счесть.

На пятый день подошли они [Зав со свитой] к царскому дворцу. Вышла им навстречу царица Арзут, и встретились несравненные, возлюбленные брат и сестра, обнялись они, стройные, словно кипарисы, и целовали друг друга устами, розе подобными, и лили слезы радости.

Вошли гости в прекрасно разубранный зал и сели за трапезу. Царица Арзут вышла встречать сестру. Принесли паланкин, Ардух сошла, и обнялись сестры, и долго стояли они, не разнимая объятий. И сказали бы вы при виде их: «Если не два солнца это, то что же такое?» Вошли они в покои царицы и в ту ночь отдохнули, как подобает утомленным путникам. […]

Кто выразит словом или письменами обилие даров, которые Мисри на другой день подносил своим гостям!

Покинули Египет четыре государя и сестры Зава, и все направились в Китай, славные и богатые. И в Китае много дней прошло в веселье и радости. […] С тех пор много лет провели друзья и побратимы в дружбе и тесном союзе, и друг без друга не могли они жить. Навещали друг друга, звали в гости. А если у кого-нибудь появлялись враги, спешили на помощь и развеивали противника в прах. Послал им бог сыновей и дочерей, их достойных, исполненных красоты и отваги. Возмужал и сын Зава Манучар и помогал своему отцу в управлении государством и в ратных делах. А после свершилось то, чего перо описать не в силах, и слезы застилают глаза пишущему эти строки.

Почувствовал великий царь Зав приближение смерти, призвал мудрых книжников, велел написать завещание для сына своего Манучара, а после приказал прочитать его вслух.

Здесь завещание царя Зава. Поглядите на коварство мира!

«Сын мой возлюбленный, всех прочих государей превосходящий и прекраснейший из всех, радость моего сердца, росток юности моей, посох старости моей, свет очей моих! Ты тот, кто должен хоронить негодное, одряхлевшее, отягченное грехами тело мое! Обрати ко мне слух свой и выслушай слова мои!

Во дни моей юности вел я себя легкомысленно и часто огорчал своих родителей, ибо голова моя была полна ветра молодости, а они не хотели обижать меня и не поучали. Но по милости создателя, как только набрался я ума, испытывал себя до тех пор, пока не добился дружбы этих славных царей, и не приобрел много других почестей, и не заставил родителей своих сказать: «Сын наш достоин нас». Пока они были живы, я, как мог, радовал их, а когда заплатили они дань этому миру, я оплакал их, как подобает. Ныне, сын мой желанный, и меня не помиловал мир, и пришел день моей смерти. Отныне не радоваться мне боле, с тобой пребывая, не пировать с братьями и с друзьями желанными, ни вельможам своим, ни придворным не принесу я ничего, ничем не обижу и ничем не обрадую. Я с тобой не так обращался, как со мной мои родители. Я много взыскивал с тебя и многому тебя обучал: нежил тебя, как дитя, а спрашивал, как с мудреца; любил, как сына, но наказывал, как врага; одаривал по-княжески, а раздавать учил по-царски; заставлял трудиться, как сына азнаура, и тешил, как царского сына; служил тебе, как раб, и заставлял тебя трудиться, как крестьянина; играл с тобой, как с юношей, и, как старца, сажал за философию; давал бороться тебе, как герою, и отдыхать, как младенцу; всему, что я знал или видел, обучил я тебя без остатка. А тому, чего я не видел или не знал, велел я обучить тебя мудрецам и философам, знатокам всяких обычаев. Созвал я их со всего света и положил щедрую плату, чтобы обучился ты у них всему.

Теперь суди сам, есть ли что-нибудь, чего ты не знаешь: или нравов и обычаев какого-нибудь народа или страны, или дела божьего, или мудрости, из книг вычитанной или из чужих уст услышанной, — что под солнцем неведомо тебе?

Это и есть друзья и родня царя, придворные и вельможи, царство и города с крепостями, казна и сокровищницы бесчисленные. Все это богатство я создал для тебя. Все это для тебя, ничего не возьму я с собой из славы и богатства этого мира. Много раз я огорчал и гневил тебя, но все это тебе на пользу. Теперь ты и твои добродетели подскажут тебе, как быть дальше: не унижайся перед врагом и не заносись перед другом, не превышай власти и не торопи течения жизни. Не увлекайся жизнью мирской и не забывай о боге, не завидуй другу и благоволи к нему, с товарищами будь ласков, с вассалами — умерен, в [ратном] деле будь грозным и могучим, государем будь милостивым и скромным. Не жалей сокровищ. Ты будешь раздавать щедро, и господь воздаст тебе щедрее. Не уставай оделять нищих, сирот и вдов, протягивай руку павшему, поддерживай слабого. Не уподобляйся безжалостным [властителям], наоборот, подражай справедливым государям. Не бойся испытаний, ибо иной раз господь посылает опасность, чтобы испытать человека, а иногда и беса подошлет, чтоб соблазнить. За строгость не взыщи и моей души забвению не предавай. Как я оплакивал родителей своих, так и ты оплачь меня. А больше ничего не скажу я тебе, кроме одного: кухню мою не разрушай. Как готовилась при мне [пища], вели так и продолжать, чтобы пять тысяч нищих кормились при ней, и каждый понедельник собирай бедняков и давай каждому по драхкану».

Потом обратился Зав к родне и побратимам своим: «Братья и родня, защита моя и опора, сжигающие огнем моих врагов, верные и глубоко мною почитаемые! Как до сих пор наше братство было незыблемо, так и после смерти не забывайте меня, заботьтесь о моей душе и руководите моим сыном. Если чего-нибудь не поймет он по молодости своей, вы его вразумите. Как мне вы помогали и были самоотверженны, так и моего Манучара не покидайте. Не дозволяйте врагу нашему сказать так: «Зав умер, и не любят его больше, и о сыне его не пекутся»«. А после обратился Зав к своим вассалам и сказал так: «О подданные мои, высокородные и незнатные, воспитатели мои и воспитанники, верные и доверенные, оплот моего престола, исполнители желаний моих! Верность ваша подскажет вам, как поступить с моим завещанием, обещания своего вы не нарушите и будете верой и правдой служить моим детям, ибо добровольное [подчинение] вассала патрону слаще всякой любви. Манучар достаточно обучен и умен, он умеет воздавать за добро милостью, а за ослушание — гневом. Не будьте и вы ослушниками и его не вынуждайте быть безжалостным. Помните о стыде и о страхе перед господом, любите государя по-сыновнему, берегите братскую дружбу. Не щадите себя ради вашего царя, а он не будет жалеть для вас владений, сокровищ и почестей. А также не забывайте о душе моей, поминайте добром».

Как кончили читать завещание, [Зав] велел казначею раздать несчетное: царей одарил всем, что необходимо для пира, для ратного дела, или состязания, или игры в мяч. И сказал им: «Пусть будет это у вас от меня, чтобы помнили и никогда не расставались бы с оружием, мною подаренным». Потом царь Зав раздал вельможам бесчисленные крепости, земли и богатства, столько, что и царю было бы достаточно, и сказал так: «Не прекращайте пиршеств. Кто любил пировать со мной, пусть сегодня устроит такой пир, чтобы вечно потом вспоминать».

И еще обратился Зав к сыну: «Я затем заставил возвести этот дворец, чтобы горе мое и радость, благодеяние и злодеяние, свершенные в юности или в старости, — все сохранилось в нем. Сделал я это для того, чтобы имя мое не сгинуло и добытое мною не пропало даром, пригодилось бы тебе. Если наступит пора испытаний, вспомнишь пережитое мною и скажешь тогда: «Что удивительного, ведь и отец мой тоже видел много бед и радостей». А если бог пошлет тебе удачу, тоже вспомни, как я пировал и утешался. А если будет и горя и радости в меру, и тогда не забывай меня и года не пропускай, чтобы не устроить трапезы в память обо мне. А если встретишь ты чужеземца, который меня не знает и обо мне не слышал, расскажи ему о моей жизни. Таково правило этого мира: ни великого не щадит, ни малого. Ни юношей не гнушается, ни старцем, и сильного не боится, и бедным не пренебрегает.

Сегодня исполнились дни мои, и ложусь я на вечный одр и не встану до судного дня».

Кончилось пиршество самое пышное, и каждый пошел к себе.

Здесь кончина царя Зава и царицы Маврид. Смерть, будь проклята!

Когда рассвело и я вышел из дому, поглядел: крепость и город, сад и дворец, престол и венец, придворные и знать были похожи на море дегтя. Повсюду стояли толпы мужчин и женщин, видевший это сказал бы: «Где они [только] помещаются!» Было горе большое и плач. Люди гремели, как гром небесный, и клокотали, как кипящий котел. Причитали и говорили: «О горе тебе, государь, светоч земли, царь, царями повелевающий! Где глава твоя, та, что вознеслась выше кипариса, где стройный твой стан! Куда исчезла длань твоя, белая и длинная? Где скрылось тело твое богатырское? Как заставила умолкнуть проклятая смерть твой голос, громом гремевший для врагов и сладко звучавший для друзей, голос, пред которым дэвы в страхе трепетали, и львы, как кошки, прятались в тростники, и крокодилы головы из моря высунуть не смели. А ныне глава твоя, достигавшая туч, сровнялась с землей. Престол твой и венец обращены в пыль, знамена твои и трубы долу клонятся, нигде не слышно звуков празднеств и торжеств; по площадям городским не скачет твой конь. Мяч, тобой орошенный, не взлетает в небо, и валяются переломанные чоганы; умолк голос соловьиный; заброшены золоченые и эмалевые чаши, блюда, кувшины и графины; парча и ковры выцвели; доспехи твои, много раз побеждавшие, заржавели, алмазный клинок застрял в ножнах, нет никого, кто мог бы тетиву лука твоего натянуть, палицу твою поднять, и рать твоя строя не держит; львы и тигры силы набрались, в отсутствие твое дэвы осмелели, звери размножились, замолчали Магриб и Машрик[24], ошеломлен Китай. О горе, где отыскать сына земли, тебе подобного, когда удостоятся престол и венец царя, равного тебе!»

Говорили они такие слова, что зажигали огнем всех, кто слушал и видел, но плач визиря и голос его достигали неба, и горе его потрясало людей. Прошли мы город с великим трудом и добрались туда, где сидел царевич Манучар, погруженный в горе, без венца и престола, простоволосый, бил себя по голове, посыпая власы пеплом. Вокруг него толпились придворные, плачущие кровавыми слезами, с расцарапанными щеками. Повели меня в один огромный зал, сидели там близкие усопших, и лежали на одре том царь с царицей, над ними реяли ангелы и возносили в небеса их блистающие души. Между ними сидел сын их Манучар, с разорванным воротом, залитый кровью, с разбитой главой. Одной рукой он держал руку своего отца, а другой — руку матери и обе руки прижимал к своему лицу. Рядом с царицей сидел также любимый брат ее Навшадур и рвал на себе власы и бороду, в изорванной одежде, лил он кровавые слезы и прижимался к груди своей сестры. У ног царя сидели три государя, залитые кровью, не видны были их сияющие лики, а вырванные власы лежали горой.

За ними возвышался до небес купол из драгоценных камней. Под тем куполом стояла усыпальница царя, выложенная из золотых плит, на ней возвышался изумрудный престол, вокруг обведенный барьером из алого яхонта. Внутри лежала постель, расшитая драгоценными камнями и жемчугами, подобающая царям. Венцы сиянием своим затмевали солнечный свет. По правую сторону лежали одежды царицы и украшения, стояли знатные женщины с распущенными волосами, сжигаемые огнем горя; по левую — драгоценные доспехи царя, безжалостно поломанные, стояли расседланные кони, осиротевшие слуги. Вокруг гробницы сидели приближенные царя, бия себя по голове, кровью залитые. Плач и причитания каждого написаны были рядом. Во главе сидел царь Манучар.

Здесь плач и причитания по отцу царя Манучара

Написано было так: «В печаль погруженный, с жизнью-бытием распрощавшийся, радости ниоткуда не ожидающий, огнем нестерпимым опаленный, гневом божьим развеянный в прах, за грехи мои несчетные справедливо покаранный, до смерти низринутый в ад, готовый сгореть в геенне огненной, черным вихрем подхваченный и безжалостно на землю повергнутый, со всех четырех концов небесного свода в бездну сорвавшийся и в слезах вечных пребывающий, с престолом и венцом павшими, со скипетром и порфирой сгинувшими, с городами и крепостями разоренными, с пиршеством, в трапезу поминальную превращенным, с благодатью исчерпанной, с горем горьким неиссякаемым, с тоской-печалью не развеянной, мечом обоюдоострым в самое сердце раненный, не ожидающий впредь ни веселья, ни утех, сиротой оставшийся, имя свое утерявший, недостойный даже рабом их называться, оплакивает сын их Манучар.

Оплакивает тех, кого неумолчно оплакивать следует, и скорбит о том, о чем скорбеть следует бесконечно; о том, кто был милостив ко мне, как господь, а ныне покинул меня безжалостно; о том, кто направлял десницу мою, а ныне превратил в жаждущего утешения; о том, кто взрастил меня в благородстве и внушил мне отвагу, а ныне лишил своей поддержки; о том, кто выделял меня среди моих сверстников и достойнейших друзей, а теперь с землей сровнял; о том, кто ранее весельем и радостью наполнял меня, а ныне обволок горем и печалью.

Оплакиваю я того, кем гордился и на кого уповал, того, кто защищал вдов и сирот, ночи напролет бдел в молитвах и жертвовал собой ради христианской веры. О горе мне!

Того оплакиваю я, кто был всех рыцарей доблестнее и славнее, знатнее и блистательнее; того, кто в дни своей зрелости один со многими ратями справлялся, не имел себе равных среди игроков в мяч и не знал поражений на ристалище; того, кто в стрельбе из лука и скачках был первым; рыцаря, не имевшего себе равных, ловкого, как канатоходец, широкоплечего и крепкорукого, станом кипарису и льву подобного, сильных и могущественных врагов разившего и к ногам своим их повергавшего; самоотверженного в дружбе, не терпевшего разлуки с побратимом; неутомимого в пиру, радости и щедрости; подданных своих, как детей родных, взрастившего и по-братски их любившего; того, кто почести оказывал верным и гнев обрушивал на изменников; кто дарил добро и истреблял в мире зло; того, кто украшал престол и корону и являлся венцом всех государей; душу мою и жизнь до неба вознесшего. О я несчастный! Отца моего оплакиваю и царицу, ярче солнца сиявшую, полную, как луна, прекрасную, как заря, блиставшую ярче семи звезд, знатнейшую из знатных; такую, что и живописцам афинским[25] изобразить не под силу и никаким красноречивым риторам хвалу ей воспеть не по плечу; взрастившую меня в холе и неге, исполненную благодати, милостивую матушку мою, столь безжалостно меня покинувшую!

Любила она роскошные наряды, а ныне облачила меня в траурные лохмотья и ввергла во мрак; любила она мое пение и веселье, а ныне наполнила меня печалью и стоном; ежечасно желала она созерцать меня, а ныне заставила меня тщетно жаждать встречи с ней; та, которая должна была оплакать меня, покинула меня не оплаканного.

Что мне теперь делать, ими оставленному, своим горем разжалобившему врагов!»

С ним сидела старшая сестра Зава, и написано было так:

Здесь плач и причитания Арзут, царицы египетской

То лежала она, словно мертвец бездыханный, то металась, как безумная, прислужницы держали ее и не могли удержать.

Сидела Арзут на месте, отведенном для скорбящей родни, страшно исхудавшая, в изорванной одежде, с растерзанными волосами, обагренная кровью: из трех источников извергались кровавые потоки — два из глаз и один из груди, словно быстро несущийся багряный поток, и возглашала она: «О муж, льву подобный и непобедимый, кипарис, выросший в Эдеме, райская роза, пышная и ароматная, негасимый свет моих очей, неистощимая радость моего сердца! О ты, оказывавший мне почести, которых я была недостойна, а ныне безжалостно огнем палящий, брат мой! Не только брат, но бог мой, до небес возвысившийся государь, повелитель суши, славный и доблестный, гордость царей Зав! Где теперь стройный твой стан, волосы твои черные, ровно сложенные над хрустальным столпом [шеи твоей], где крепость и мощь твоих дланей и свет, подобный солнцу? Как смогла земля укрыть твою главу, облаков достигающую, как стерла всеми признанное славное имя твое? Что делать отныне мне, если солнце померкло для меня? [Что делать] мне — небу, громом расколотому, ладье, бурным морем поглощенной, сердцу, безжалостным мечом рассеченному, неизлечимым недугом пораженной, лишившейся бальзама целительного, за грехи мои справедливо покаранной, родителями брошенной, близкими не оплаканной; не только брата славного и невестку потеряла я и с обоими в этом мире распростилась, но и сама жизнь мне опостылела! Если бы кто смилостивился надо мной, камнями бы закидал меня, мертвую, в землю не опущенную, отданную воронью на поживу, псам на съедение! Недостойная прислуживать брату своему, но отмеченная его любовью, развеянная в прах — от лика до имени — как сестра его Арзут отныне будет взирать на солнце или на престол китайский без царя Зава? Как услышит она имя государево? Зачем мне тогда очи мои?» Обе руки погрузила она в глаза и так вынула их. Ослепленная, то сидела во мраке, то кидалась в огонь. Удивительные поступки совершала эта сестра, которые языком не опишешь и сердцем не придумаешь. Все это было изображено в картинах.

Рядом сидела Ардух, индийская царица, младшая сестра Зава, и написано было так:

Здесь плач и причитания младшей сестры Ардух

«О горе мне, познавшей вкус горечи, ибо донесся до меня свыше грозный глас и явился мне ангел карающий, чтобы истребить меня и разрушить мой дом, поразил он меня мечом безжалостным, ослепил мои глаза, отнял радость в этом мире, оставил меня незрячей, лишенной воспитателя и наставника моего, возвысившего и возвеличившего меня, не имевшего себе подобных, несравненного, прославившегося от горизонта до горизонта, победившего во многих сражениях могучих воителей. Лишился мир всадника, Ахиллесу[26]подобного, лучника меткого, Мосимаху[27] равного, зверя без промаха бьющего, подобно Тариелу[28] по свету скитавшегося, словно Автандил[29] на помощь другу приходящего и в братстве верного. Брат мой Зав был крепче алмаза, дэвов истреблял, как Ростом[30], всю землю покорил, подобно Александру Македонскому, мудростью своей сравнялся он с Соломоном[31], справедлив был, как царь Нушреван[32], красотой превосходил Иосифа[33], оставил он меня бедную, без надежды и помощи.

Лишились мы его благородной и царской милости, ушел он от нас, прославленный, над врагом вознесшийся, потеряли мы того, кто правил страной и рассеивал врагов и непокорных его повелению, померкли для нас очи его соколиные, умолк голос его соловьиный, повергнут стан его, кипарису подобный, ноги и руки его, по мощи равные тигриным, заключены в оковы нерасторжимые. Оружие его, испокон веков не посрамленное, отныне праздно лежит, и войска его победоносные, и друзья, братьями им нареченные, повергнуты в пучину горя.

Ныне тешится он среди ангелов в сонме небожителей, а нас оставил, жестоко раненных в самое сердце, обожженных негасимым огнем от его завещания и прощания перед вечной разлукой, плачущих и стенающих, увядших от злой тоски, подобно тому как цветок вянет от жара, и, как тает свеча от пламени, истаявших от тоски, как ниневийцы, в три дня[34]. Я же всю жизнь свою просижу в золе, одетая в траур, подобно Адаму, изгнанному из рая. Горем убитая Ардух должна вызывать жалость к себе, и, кто познал любовь между сестрой и братом, не оставит меня в живых. Отсеките мне голову и повсюду, где ступала нога моего брата, пролейте каплю моей крови. Разрежьте меня на куски и разбросайте повсюду, где я и жизнь моя, повелитель — брат Зав, либо играли в младенчестве, либо шутили по-дружески, либо верно, как патрон и вассал, служили друг другу, либо тешились сладостной беседой. Чтобы сказал каждый: «Горе судьбе твоей, Ардух, такого сокровища лишилась ты, с которым трудно расстаться, и вот за то принимаешь ты муку». Дальше сидел Мисри, египетский царь, его (Зава) побратим.

Здесь плач Мисри, славного царя египетского

«Горе мне, богом не пощаженному и смертью позабытому! Горе мне, узревшему — но какой страшный день узревшему! Внемлющему — но каким ужасным словам внемлющему! Разлученному — но с кем разлученному? Отторгнутому и распрощавшемуся — но с какими милостями божьими распрощавшемуся? Лишившемуся — но чего, какой благодати, господом посланной, — исцелителя моего, лекаря несравненного, вернувшего меня к жизни после того, как я семь лет бездыханен был; сладкого утешителя родителей моих, излившего на них свою милость, а после, в день смерти, с честью предавшего их земле; того, кто посадил меня на трон и возвысил мой престол, а отныне смешал меня с прахом; возвеличившегося надо всеми царями государя Зава, братство которого мне даровано было по милости судьбы, а не по заслугам моим.

Как я мог братом его называться, когда он всякого превосходил добродетелями и скромностью, когда с юных лет возлюбил он добро и презрел зло, стал служить правде и справедливости и сравнялся с мужами почтенными и славными по отваге и доблести; все казались перед ним малодушными, а все всадники и искусные охотники были перед ним словно неученые юнцы. Не отказывался от охоты он из-за любви к книгам, но и в ущерб мудрости не охотился. Отправляясь на охоту, брал он с собой книгу малую и доставал ее из-за пазухи и читал, пока не было зверя. В знаниях не имел себе равных не только среди наших мудрецов, но и среди греческих, арабских и иудейских, а в постижении наук ни с кем его сравнить нельзя, ибо днем и ночью вникал он в мудрость! Кто принимал так чужеземцев, как он? Кто так бедняков одаривал, как он?! Кто был так статен, как он?! У кого был лик, источавший светлую радость?! Кто умел говорить так красноречиво?

И вот он, украшавший этот мир, покинул его и устремился к всевышнему, которого жаждал и которого искал с отроческих лет. Взалкала душа его повелителя своего, а нас, не терпящих разлуки с ним, покинула в тоске и горе неутешном. Сколько бдений ночных и молитв остаюсь тщетными! Сколько просил я господа забрать меня вместо него, чтобы он остался заботником о моей душе.

Но не внял мне господь. Что же делать мне теперь, несчастному, день и ночь не умолкающему! О горе мне, дни свои безрадостно влачащему!»

Рядом сидел Горшараб, царь индийский, прекраснейший государь.

Здесь плач и причитания Горшараба

Сидел Горшараб, пораженный несчастьем, и не было видно ни глаз его, ни лица, в трех местах разбита была его венценосная голова, и багряный поток стекал с него, и сидел он в луже крови, с расцарапанным лицом, и переломанные охотничьи доспехи лежали перед ним. И было написано так: «Горе мне, ибо опостылел я богу и дожил до страшного дня! Горе мне, о государь, повелитель суши, стремительный, подобно колеснице, смелый, подобно тигру, сильный, подобно слону, сеть знаний и мудрости, море щедрости, сокровищница ловкости, неиссякаемая река милостей, весы справедливости, наводивший порядок своей мудростью и разумом, негасимый свет очей моих, до неба вознесшийся, царь Зав, дарующий венцы царям! Отчего покинул ты меня и отдал на избиение врагам? Отчего погубил ты возрожденную тобой прежде Индию? Ты сам вдохнул в меня душу, так отчего же взял ее теперь назад! Не быть без тебя ни престолу, ни венцу моему, ни жизни моей, ни зеницы очей, кинусь я [грудью] на твою саблю и без тебя не буду взирать на солнце!»

С ним сидел морской царь Навшадур, великий властитель, брат царицы Маврид.

Здесь плач и причитания морского царя Навшадура

Сидел Навшадур, горем пораженный, не видно было ни глаз, ни лица его, скрытого потоком крови, и плакал он и говорил: «Благовонный, подобно райскому цветку, молодой побег, высотой превосходящий кипарис, полноликий, с ланитами, подобными розе, с гишеровыми бровями и глазами, с широкими плечами, с крепкой грудью и богатырской силой! Кто найдется подобный тебе и кто в силах воздать тебе хвалу! Ты стальные доспехи из Басры[35] мог сломать одной рукой, оплот венца и престола, неприступная твердыня, гордость ратей, щедрый, доблестный, милостивый, сердечный и справедливый, исполненный мудрости и покоя, вызволивший из ада родителей моих и спасший из пасти вешапа сестру мою, осветивший мою душу, омраченную горем, райский первоцвет […], скромный, смиренный, исполненный разума, царь царей Зав!

Отчего ты покинул меня, отчего не послал меня к родителям твоим вестником, чтобы я сказал: «Вот идет Зав, и украсит он рай», если достоин я как гонец войти в Эдем и не останусь за его вратами. Что нынче делать мне, от двух миров отрешенному, зачем мне жить в этом мире? На кого глядючи радоваться? Перед кем покрасуюсь я на коне в доспехах, тобою подаренных? С кем вместо тебя пировать сяду? С кем на ристалище выйду, с кем в мяч играть стану? Да не увидит света белого без тебя Навшадур, не возьмется его рука ни за саблю, ни за колчан со стрелами, ни за другое оружие».

Рядом с Навшадуром лежали кони с остриженными гривами, были брошены и оружие, и охотничье снаряжение, и посуда пиршественная — все было поломано и предано огню.

Здесь Навшадур оплакивает царицу Маврид

«О горе мне, ибо никогда не щадил меня господь и с рождения обрек меня на муки и не кончаются беды и несчастья мои, с младенчества померк свет в моих очах и исчезла радость моего сердца: призвал бог к себе родителей моих и оставил меня трех лет во власти сиротства. Но смилостивилась надо мной судьба и осветила мрак, в котором я пребывал, и был мне послан тот, кто высвободил меня из оков сиротства, обрадовал раненое сердце мое. Царь Зав, внезапно подаривший избавление и одним взглядом от бесчисленных бедствий душу мою спасший, осветивший землю, освободил из рук дэва поганого сестру мою Маврид.

Но ныне возобновились страдания мои, и опять брошен я в огненную пещь, которую невозможно погасить даже творцу нашему; покинул он меня, скорбящего, и отнял у меня драгоценный карбункул, подобно молнии блиставший, вместо солнца землю освещавший, цветок ароматный, реку мудрости и сокровищницу знаний, заступницу мою перед богом, молящую о душе моей, снисходительно взиравшую на меня, недостойного; покинула Маврид меня, голосом ее соловьиным не оплаканного, руками ее жемчужными землей не засыпанного, изведенного страданиями, раздавленного горем, сиротливее всякого сироты, самого жалкого из всех горемык, не надеющегося сохранить свою жизнь, жаждущего смерти. Я недостоин не то что братом — слугой твоим быть, о сестра! Жалости заслуживает Навшадур!»

Рядом с Навшадуром сидел государь Учинмачина.

Здесь плач сына царя Настура, прозванного царевичем Джани

«Горе мне! Как обратиться мне к высокому государю, защитнику всех угнетенных и слабых, какими ело вами вознести ему хвалу, как воздать ему за скромность его и милость! Где взять такое обилие слов и находчивость, чтобы выразить его великодушное снисхождение к нам и к иным правителям, его помощь в годину испытаний? Только одно могу я возгласить: «Где мудрый предводитель Китайского царства, где справедливый судья китайских подданных, где миролюбивое единогласие? Где тот щедрый дождь благодеяний? Кто отныне вызволит нас из бед и горьких несчастий, на кого должны мы надеяться в борьбе с врагом, как перенесем мы разлуку с ним, как свыкнемся с тем, что вовек не узрим его смеющегося лика! Лучше бы не растила меня моя мать и лучше бы не было у меня рассудка человеческого, чтобы не видеть замутненным взором столь славных венценосцев и патронов моих, поверженных в прах.

Я передаю то малое, что сберег в своем сердце. Других я уже слушать не мог, но назову еще Мисри, о муках его я не могу умолчать.

Над усыпальницей Зава он сам возвел надгробие, сам таскал на спине воду и камни и горько стенал при этом. И у ног усопших возвел склеп не царский, но рабский — для себя и своей жены. И на камне могильном было написано так:

Завещание Мисри

«По внушению божьему пожелал я того сам, ибо мир погиб для меня и не жду я утех и радости и не надеюсь, что придет конец моим стонам и жалобам, ибо горе мое неизбывно, сжигает оно меня огнем негасимым, в пыль и прах обращенного, сына великого и славного государя египетского, несчастного Мисри! Когда господь обратил на нас свой гневный взор, когда разверзлись карающие небеса и поразил нас гром и покинул землю мой великий брат, хвалы достойный царь Зав (о горе мне!), услышал он голос создателя и покорился ему, ибо человек есть прах земной и в землю возвращается, и никто от этого не спасся, и никто изменить того не в силах. Так чем же я, недостойный, мог помочь Заву! Но привык я при жизни служить ему, и стал я возводить усыпальницу для него. Днем я трудился, а ночью молил господа, чтобы позволил он мне по свершении трудов моих последовать той же дорогой. По воле божьей возвел я сие надгробие, триста мостов, пятьсот деревень и тысячу садов раздал я беднякам, чтобы поминали они царя Зава. Всех одаривал я щедро, как велел Зав. И в годовщину смерти я и его сестра, под солнцем невиданная, взялись за руки, пришли сюда, чтоб проститься с ним и попросить отпущения грехов. Сие пишу я своей рукой, а затем покидаю этот мир и отправляюсь в путь, из которого никто не возвращался. И кто бы он ни был, сын или друг, брат или раб, с любовью или враждой, кто посмеет похоронить меня по-царски и не положит у ног Зава и Маврид, в судный день станет держать за то ответ перед господом, ибо сам господь бог подтверждает мою волю и мои слова».

Когда я увидел все и прошел тот день, отправились в путь визирь и я. Про себя я сказал так: «Не быть тому, чтоб я могилы Мисри не видел». Но как только рассвело, пришли иаманские купцы и сообщили страшную весть, поразившую меня пуще грома небесного. Услышав о твоем горе, сестра моя, не только о могиле забыл я, но и о самом Эдеме. Не прощаясь с царем, не сообщив визирю, только оставив им письмо с просьбой о фармане, я отправился в путь. Шел ночью и днем и прибыл сюда.

Вот я и рассказал о горе и радости чужеземных владык, а ты обдумай свое положение, [сестра], и тебе следует немного подождать избавления от испытаний.

Как закончил старший брат свой рассказ, молвил второй: «А теперь послушайте меня, что слыхал я и что видел своими глазами». Начал Паремуз и сказал:

ГЛАВА 2. ЗДЕСЬ СКАЗ О КАТАЙСКОМ ЦАРЕ ТОМЕРАНЕ И СЫНЕ ЕГО ДЖИМШЕДЕ

В давнюю пору сказал мне повелитель-батюшка мой: «Отчего не посетишь ты страну Хатайскую?[36] Прекрасное место, там ты услышишь и увидишь много чудесного, это полезно для молодого человека. Много добра видел я от государя той страны: любил он меня, как отец, и привечал. Давно я уже не имею от него вестей. Грустно мне, что разлучился я с ним и с юношеской поры ничего о нем не знаю». Запали мне в сердце эти слова, и захотелось мне пойти туда. Отвечал я отцу: «Если прикажешь, я немедленно отправлюсь в путь». Обрадовался он и снарядил меня в путь. Что нашлось в нашей земле достойного царей и мудрецов, он отправил со мной в подарок. Двинулся я в путь. По воле божьей дошел я быстро и благополучно и в дороге не видел ничего, кроме пиров. Кого бы ни встречал я в пути, все оказывали мне почести, приглашали и угощали, щедро одаривали меня, давали мне возможность отдохнуть и потом провожали. Таких почестей и даров я удостаивался, каких заслуживают лишь цари.

Долго шел я и наконец увидел обширную и хорошую страну, дивное и прекрасное место. Я мало что знал, но меня сопровождали ученые мужи. Они пошли и сообщили визирю [о моем прибытии]. Обрадовался визирь и послал за мной знатного вельможу. Проводили меня в богато украшенный дворец, тешивший взор [своим убранством]. И в ту ночь насладился я отдыхом.

С наступлением утра я послал визирю дары, переданные моим повелителем-батюшкой, присовокупив к ним и свои подношения, и выразил радость по поводу пребывания их в мире. Пришли туда мои люди, приняли от них подарки, выразили благодарность и передали мне слова визиря: «Я не видел тебя, но от своего отца много похвал слышал о твоем отце, и ныне мы, сыновья их, должны так же любить и понимать друг друга, как они любили и доверяли один другому».

Пошел я повидать его (визиря), и, когда пришел, встретил меня старец, дряхлый и немощный, согбенный под тяжестью годов, обласкал он меня и полюбил слаще, чем сына, и больше, чем вассала, принял меня и приветил сверх всякой меры. Передал я ему поклон и привет от моего отца. Поблагодарил он и каждый день стал одаривать меня дорогими, редкостными вещами и сокровищами. И сказал я ему: «Мой отец невеликие дары послал царю в память о себе». Отвечал он: «Сын мой, царь наш не помнит теперь даже меня, а не только твоего отца, но, раз пришел ты из чужой страны и если есть у тебя что-то достойное царя, поднеси ему, он будет благодарен». Я пошел к своей стоянке. Отдельно сложил то, что передал мой отец, отдельно — свои подношения и показал все визирю. Удивился он обилию и красоте сокровищ и велел своему сыну: «Ступай вперед и сообщи всем о заслугах и мудрости его отца, он достоин почестей и хвалы».

Пошел он и доложил и передал все без остатка. Как увидели они, удивились и выразили великую благодарность. Привели меня в царский дворец, дивно возведенный, вызывающий восхищение, но увидел я, что царь вел себя не так, как подобает. Встретили меня приветливо. Царь обласкал меня. В тот же день я вернулся и не расставался со старым визирем, обращался он со мной, как с сыном. Провел я там целый месяц, и ни разу старого визиря не призывали ко двору, и меня не впускали [туда] более трех раз. Стал я [в душе] упрекать отца за то, что он хвалил царя той страны.

Однажды сидел я за дружеской беседой с сыном визиря, и в шутку вырвалось у меня: «Тебе не следует веселиться, когда твой отец так печален! Я здесь уже целый месяц, а он не видел лика своего повелителя, а я — улыбки на его губах». Визирь чуть заметно улыбнулся и сказал мне: «Сынок, если бы ты знал мою историю, ты бы тоже, я думаю, не улыбался». Обрадовался я этой улыбке и стал заклинать его именем божьим ответить мне: «Почему столь почтенный человек, как ты, не предстает перед царем, почему ты безразличен ко всему — ни на что не гневаешься, ничему не радуешься? Неужели за целый месяц ничего не рассердило и не развеселило тебя?» Отвечал он мне: «Тебе не следовало доискиваться причины, но, раз это тебя тревожит, послушай меня, и я расскажу тебе все подробно».

[Рассказ визиря]

Твой отец хорошо знал историю нашего прежнего царя и его верного слуги, моего отца. От него и ты мог многое слышать, но еще безусым юношей был государь наш, царь Томеран, когда твой батюшка был здесь, а на престоле сидел его отец, царь Ошанг. И я от своего отца все это слышал, а сам я ни царя Ошанга, ни юного царя Томерана не помню. Я застал его уже достигшим старости и потерявшим надежду обрести дитя. Он очень горевал и, когда шел молиться, так плакал, что купался в своих слезах. Молил он бога даровать ему сына.

Много времени миновало, а все оставалось по-прежнему. Однажды зашел Томеран в молельню и так плакал, что вокруг него образовалось озеро слез. Упал он замертво и некоторое время лежал без чувств. Потом там же одолел его сон. И привиделся ему некий человек. И возвестил ему о великой радости: «Внял господь твоим мольбам и сжалился над твоими слезами. Посылает он тебе сына, наделенного всяческими добродетелями. Отвори двери твоих сокровищниц и одели бедных от щедрого» сердца. А знака тебе достаточно такого: придет старуха с двумя посохами, едва ковыляя. Как она скажет тебе, так ты и будешь растить того младенца».

Вздрогнул царь и проснулся. Огляделся — никого, возблагодарил он бога. Тотчас вышел, велел отпереть двери сокровищниц, вынес несчетные богатства, созвал бедных и сирых. Когда наступило утро, сел государь на своего коня, объехал окрестности и раздал столько, что унести не могли. Одни уходили, другие приходили. А царь все высматривал ту женщину, но она не появлялась. С утра до сумерек раздавал царь, не сходя с коня. Когда силы его иссякли, а ее все не было, погасла в его сердце надежда, вернулся он [во дворец] и, только собрался спешиться, глядит — бредет старуха с двумя посохами, едва ковыляет. Возрадовался государь и издали окликнул ее: «Благословен будь приход твой, матушка, ступай сюда быстрее!» Женщине приятна была такая встреча, благословила она царя и воздала ему хвалу. Ввел ее Томеран во дворец, и вышла ей навстречу царица и также обласкала ее. И была в тот день она там.

На другое утро объявила она царю: «Знаю я, царь, родится у тебя сын, добродетелью тебе подобный, достойный твоего царства. Только ни в коем случае нельзя при нем говорить о яйце. Если ты желаешь ему добра, пусть никто вовек не показывает ему яйцо. А если не удастся это скрывать от него до старости, — она достала некую вещь, похожую на яйцо, и продолжала, — если у кого-нибудь вырвется [запретное слово] и царевич даст волю любопытству, покажите ему это и скажите: вот то, о чем допытывался ты, и ничего больше. А до тех пор спрячьте это в таком месте, чтобы никто не знал о нем и не видел его». Распростилась [старуха] с царем. Тот щедро одарил ее, и она ушла.

Яйцо то доверили наставнику. Царь наказал ему быть осторожным. Спрятал яйцо наставник в потайном месте так, что никто о том не знал, и там же спрятал пяток других яиц: мол, погляжу, правда ли все это.

Прошло время, и объявили о том, что царица беременна. Вышел гонец и всех в том царстве обрадовал. Поднялось великое веселье, и все потянулись со всех сторон ко двору — поздравлять царя.

Здесь рождение царевича Джимшеда

Как свершилась воля божья, прошло девять месяцев, и родился мальчик — светлее утренней зари, крепкий, словно лев, рожденный быть палаваном, око человеческое не видело ему подобного. Затрубили тут в трубы, задули в свирели, умножились звуки радости и веселья. Справили они рождение сына, как подобало, и начали достойно его растить, и издал царь приказ: кто посмеет употребить яйцо во всей стране Хатайской или скажет, как оно называется, понесет страшную кару, с лица земли будет стерта даже память о нем.

Разнесся запрет Томерана по его владениям, и никто не мог ни съесть яйца, ни вспомнить названия, ни видеть его. Рос младенец в холе и неге, и с ним росли мы — двести юных отроков. Я был чуть старше остальных, сын влиятельного, отличившегося на царской службе визиря, о добродетелях и достоинствах которого ты, наверное, сам слыхал от твоего отца. Был я старше и смелее всех. Забавляли и тешили мы его, как то было ему приятно. И так он рос, что прекраснее его не видело око человеческое. Когда исполнился ему год, походил он на трехлетнего, а в три года не было такой пешей игры, в которой бы он не участвовал. Пяти лет он уже загонял коня, играл в мяч и без промаха поражал цель на кабахи. Он смело преследовал зверя, и ни одна птица не спасалась от него. Радовались царь с царицей, и доброжелатели их радовались, и благодарили бога верные их вассалы. Он охотился, пировал, играл в мяч, состязался на ристалище. Мы были с ним и служили ему, как подобало.

Миновало десять лет такой жизни, и не слыхал царевич даже названия яйца. Но на беду мою, разгневался господь, и однажды во время игры в нарды заспорили мы с царевичем. Заупрямился он, заупрямился и я. Я был прав, но он не уступал. Обиделся я, вскочил и крикнул: «Ну и лопни, как яйцо!» Вскочил и царевич: «Это как же — как яйцо?» Побежал он за мной: «Что такое «яйцо», брат, скажи мне правду!» Стал я клясться: «Не знаю, я просто так сказал». Но он не поверил моей клятве. И никто, кого бы он ни спрашивал, не сказал ему правды. Тогда он с плачем пошел к своей матушке: «Скажи мне, что называют яйцом?» Она начала его спрашивать: «Что это ты такое говоришь, сынок, не понимаю». Еще сильнее заплакал царевич, и не могли никак утешить его.

Вышел тут царь. Как увидел, что сын его плачет и гневается, раздосадовался он: «Кто обидел царевича?» Сел он рядом, обнял его, поцеловал: «Отчего ты плачешь, жизнь отца твоего, кто обидел тебя, разве тебе пристало плакать? Что ты можешь хотеть такого, чего бы не мог сделать, и почему плачешь?» Отвечал Джимшед: «Как же мне не плакать! Неужели есть на свете что-то, название чего я не знаю, чтобы кто-то знал, а я нет!»

Как услышал царь Томеран упоминание о яйце, так разгневался, что с каждым словом уста его пламя извергали: «Кто перерезал мне горло, кто сказал ему или кто вспомнил о яйце, скажите мне!» Но царевич не назвал имени моего из страха, ибо любил меня и знал, что его отец сурово меня накажет, а остальные тоже не сказали. Увидев гнев царя, Джимшед разгневался еще больше и совсем вышел из себя. Он думал, что яйцо — это какое-то чудо. И поклялся он отцу: «Если не скажете вы мне, что такое яйцо, я убью себя!» Закручинились царь с царицей: как тут быть?

А наставник сказал: «Отчего не покажем мы ему то, что та женщина оставила?» Обрадовался царь и приказал: «Принесите!» Пошел наставник, смотрит: все яйца испортились, только одно, которое женщина дала, целое лежит. Взял он его и принес [царевичу]: «Вот что называется яйцом. Почему ты гневаешься?» Развеселился царевич и сказал: «И верно, зачем оно мне, но отчего вы скрывали от меня?» Встал он и вышел из дворца, чтобы показать мне: «Разве стоило из-за такой ничтожной вещи так обманывать и огорчать меня?»

Перекатывал он яйцо на ладони, как вдруг оно упало У него из рук и стало подобным жемчужине. Настиг его царевич, а оно еще дальше покатилось и стало еще прекраснее. Яйцо катится, юноша гонится за ним что есть мочи. Настигнет, протянет за ним руку, а оно еще дальше откатится. Как увидел он, что не догнать ему [яйцо], вернулся сердитый, вошел в конюшню, велел оседлать коня — Несчастливым[37] звали того коня, — сел на него [царевич] и пустился вдогонку.

Здесь Джимшед исчез из-за волшебного яйца

Закручинился я и отправился к своему отцу. Был он к тому времени уже слеп, но государь не отлучал его от себя. Вошел я к нему с плачем и пожаловался: «Так, дескать, обернулось дело». Отвечал он мне: «Много раз говорил я тебе и просил, чтобы в спешке не угодил ты в огонь. Чем я могу теперь тебе помочь? Отчего ты мне раньше не сказал? Знал я, что от прихода той женщины и от ее дара, что бы ни принесла она, проку не будет. Если не колдунья она и не колдовство все это, отчего надо было прятать и скрывать яйцо? Почему нельзя было показывать царевичу настоящее яйцо? Но потому она это сказала, что к скрытому человек всегда тянется больше. Знаю я, сему отроку много испытаний и колдовства выпадет на долю, но ничего не поделаешь. Возьми там железный лук и стрелу, а также забери это». И он достал из кармана драгоценный камень. «Царевич Несчастливого коня взнуздал, а ты на Невезучего[38] садись и следуй за ним. И пусть бог не разлучает вас! Он пропадет — и тебе пропасть, воротится он — и ты возвращайся. Следуй за ним, торопись, чтобы поспеть, пока он в море не вошел. Если туго тебе придется, положи в рот этот камень и направь лук со стрелой». Простился я с отцом, сел на Невезучего и пустился в путь.

Скакал я, не отличая дня от ночи. Ехал он, а я за ним. Видел я, как то яйцо все дальше катилось, Джимшед мчался следом, а я за ним. Но не поспел я: скатилось яйцо в море, и он за ним. Как увидел я, что он в море вошел, соскочил с коня и стал бить себя по голове. Плакал я до тех пор, пока мой рассудок не помутился и не упал я без чувств. Бог знает, сколько времени я так лежал. Придя в себя, я закручинился и сказал: «Что мне делать? Домой возвращаться нельзя, ведь я не знаю, переплыл царевич море или утонул». Потом я сказал так: «Если он погиб, то по моей вине, тогда мне тоже нужно войти в море, и будь что будет». Взмолился я господу: «Если он жив — соедини меня с ним, если мертв — убей и меня заодно!» Сел я на Невезучего, вошел в море и поехал по воде, словно по суше. Так и ехал, пока не выбрался на берег.

Вышел я на берег. Слышу: Несчастливый ржет. Удивился я. Тут и Невезучий заржал. Услышав его голос, тот заржал еще громче. Огляделся я, смотрю, большой луг расстилается, посередине стоит одинокое дерево, такое могучее, что арканом не обхватишь, и конь Джимшеда пасется на том лугу, потом он ушел и встал под тем деревом. Обрадовался я, увидев Несчастливого, подошел ближе — и что же вижу: лежит раненый царевич навзничь, кровью истекает, и ланиты его розовые стали цвета шафрана, а стан его богатырский и руки-ноги, кипарису подобные, лежат без движения. А конь бьет копытами оземь, и ржет, и плачет, но хозяин не слышит его.

Как увидел я царевича в такой беде, сказал себе: «Вот что сотворил с ним твой язык! Зачем мне жить после этого дня? Если найду я другого повелителя, то как в глаза ему стану глядеть, недостоин я по земле ходить». Достал я меч, рукоятью уперся царевичу в грудь, а на острие хотел налечь сам, чтобы убить себя. Но тут я подумал: «Что пользы в том, если я убью себя, загублю свою душу, разве в этом состоит верная служба и как я отвечу за то, что он ушел из дома? Может, не умер Джимшед, а просто ослабел от потери крови. Может, бог пожелает и возвращу я его к жизни, и пусть он сам спросит с меня за мой грех; если же он умрет, то я всегда успею последовать за ним и искупить свою вину».

Отец дал мне в дорогу целебное снадобье для ран. Принес я воды, промыл раны, оторвал подол своей одежды, смазал тем снадобьем раны и перевязал их, а сверху своим поясом туго обвязал, дал ему понюхать благовоний, старался я и так и этак. До тех пор трудился, пока не пришел он в себя. Раскрыл глаза и пролил слезы: «О горе мне, как глупо я умираю». Заплакал и я и стал бить себя по голове. Сознание еще не настолько вернулось к нему, чтоб он заметил мое присутствие. Прошло немного времени, и он сказал: «Хоть бы кто-нибудь дал мне напиться!» Я быстро сбегал за водой; утолив жажду, он сказал: «Кто ты, брат, что помог мне в такое трудное время?» Я не отвечал. «Узнает он меня или нет?» — думаю. Царевич сел и огляделся. Увидел он меня, узнал, засмеялся: «Слава богу, хоть умираю я не в одиночестве!» Джимшед хотел подняться на ноги, но не смог. Как увидел я, что он меня узнал, а я тоже был весь в крови, запыленный и истомленный, пал перед ним на землю и протянул ему меч: «Виновен я, и ничто, кроме смерти, не поможет мне!» Заплакал он и молвил:

«Встань, брат! Пусть бог не убивает тебя до тех пор, пока я не убью! Не твоя это вина и не моя. Это был знак моей гибели, и теперь он у меня перед глазами, ведет за собой. То яйцо — мой предводитель, я следую за ним».

Не было у меня сил подняться на ноги, и лежал я на земле. И еще сказал он мне: «Я не могу встать и поднять тебя с земли; отчего ты не встаешь? Господь свидетель, я не виню тебя и рад встрече с тобой. Как увидел тебя, так словно я и не пропадал. Жаль мне слепого визиря, у которого нет никого, кроме тебя». Поднялся я на ноги, снова поклонился ему до земли и сказал так: «Если бог простит мне грех перед царем Томераном, над которым небо от семи громов раскололось, свод небесный вспять повернулся, солнце Хатая в пропасть сгинуло, и не ждут они боле его восхода, то не стоит вспоминать о слепоте и разлуке с сыном, постигшей моего отца. Он вздохнуть мне не дал, вслед за тобой выгнал и велел молить тебя об одном: «Не втягивайся в дело нечистое, сатанинское». Я, конечно, не имею права указывать тебе, но, раз уже ты не спросил ответа за мой грех и не убил, я осмелюсь просить тебя вернуться вместе со мной».

Отвечал он мне: «Такое говорить негоже, я не вернусь, а ты, если хочешь, возвращайся». Я сказал: «Не дай господь без тебя предстать перед государем, я не расстанусь с тобой. Да если б я и захотел поступить так, к кому бы я ни пришел, каждый скажет мне: «Если бы ты был добрым молодцем, не покинул бы царского сына, повелителя своего». Чем же я их порадую, если ты порадовать не смог?»

Пришлись ему мои слова по душе. Потом он спросил: «Что сделали они или что сказали?» Я ответил: «Ничего не знаю о том, ибо, как только ты ушел, я поспешил к отцу, и он велел мне, не мешкая ни мига, отправляться следом за тобой. Скажи мне теперь, что за враг повстречался тебе, который так жестоко расправился с тобой?» Отвечал он мне: «Лучше бы враг повстречался мне, чем тот, кто сотворил со мной такое. Как вышел я из моря, захотел отдохнуть, отпустил коня попастись, а сам прилег в тени. Несчастливый подошел к самому берегу. И увидел он, оказывается, что поднялось из моря нечто, словно черное облако, и направилось к лугу, — ведь никого нет умнее коня, — почуял он, что это был вешап. Заржал конь, забил копытами, а я думал, что он зацепился за что-то и потому ржет. Испугался я: вдруг утонет он, пропадет. Опоясался мечом поверх архалука, взял лук и стрелы, поспешил к нему. Смотрю: огромный черный вешап разлегся на берегу моря. Глаза его — величиной с озеро — метали пламя, смотрел он на коня, собирался на него накинуться. Огромным и страшным показался он мне, оттого что не видел я его раньше и не знал о его делах. Но видел я вешала на рисунке и сразу признал. Помянул и господа, и моих родителей, у которых нет больше сыновей, прицелился и выпустил березовую стрелу дракону прямо в мозг. Взревел он так, что сказал я: «Гром гремит, и земля содрогается!» Перевернулся и затих. Но не выждал я по своему неведению, отбросил лук, вытащил меч, подскочил к нему, одним ударом снес голову. Распрямился он, а я был поблизости, ударил меня лапой, и стал я таким, как ты видишь. Испустил он дух, но и у меня не было сил, я едва дополз сюда, волоча ногу. Здесь я упал и потерял сознание. А ты ступай погляди на того вешапа, который со мной такое сотворил».

Встал я и пошел, [к берегу] тянулся кровавый след, и я шел по нему. До берега было три тысячи шагов. Кровь высохла, и капли, словно красные камни, лежали на дороге. Увидел я вешапа и даже мертвого его испугался, а как живого было не убояться! Столь диковинного и огромного вешапа не видывал я с тех пор, а прежде и подавно не видел!

Голова его была что у слона, грива покрывала тушу, а туловище было с черную гору, щетина на нем была с добрую пядь длиной. Отсек я у него лапу, взял с собой, принес царевичу со словами: «Ну и отвагу ты проявил, одолеть такое чудище человеку не под силу!» Отвечал он: «Разве не видно по мне, я чуть ноги из-за него не лишился, во мне жизнь едва теплится!» Сказал я ему: «С божьей помощью ты скоро оправишься, ничего твоей жизни не угрожает».

Стемнело, и уснули мы под тем деревом. В полночь вдруг все так осветилось — и луг и дерево, что сказал я себе: где-то зажгли огонь. И спустилась с дерева прекрасная женщина, встала надо мной и сказала: «По твоей вине пропадает этот юноша, вот-вот погибнет, что же ты не заботишься о нем?» Испугался я и задрожал. И тогда молвила она: «Не бойся! Разлука с вами принесла горе вашим родителям, мне же принесла благо. Я была пленницей этого вешапа. Раз вы освободили меня, я не могу вас не отблагодарить. Вырой землю под этим деревом, хорошенько просей и засыпь ею рану до краев, крепко перевяжи и три дня не трогай. А после идите куда угодно». Отвечал я на это: «Он столько времени не ел и, если еще три дня будет голодать, то как исцелится он?» Сказала она: «На эти три дня оставлю я вам хлеба и вина, а дальше — сами добывайте». Хотел я спросить ее, кто она, но не спросил — и не из-за страха и удивления, а оттого, что я совсем потерял разум и не разбирал, что было и чего не было. Вздрогнул я и проснулся.

Уже рассвело. Из раны царевича вытекло столько крови, что повязка не удерживала ее и под ним образовалось целое озеро, и он, ослабевший, едва подавал голос. Огляделся я — никакого света и никакой женщины, а царевич вот-вот дух испустит. Тотчас накопал я земли, просеял через уголок платка, промыл рану, засыпал ее и перевязал. Сказал я ему: «К вечеру ты непременно поправишься». Отвечал царевич мне: «Не рана убьет меня, а голод». Ответил я: «Господь пошлет тебе и еду».

Стал я по сторонам озираться, надеясь на свой сон. Поглядел вниз — ничего, поглядел вверх, смотрю, на ветке хлеб висит — вовек не видел я хлеба такой белизны и пышности — и еще заметил меж ветвей маленький сосуд с вином. Обрадовался я, возблагодарил господа, снял с дерева хлеб и подал царевичу. Как увидел он его, удивился и сказал: «Оказывается, не забыл нас господь, пришел нам на помощь». Разломил он хлеб и половину дал мне, а половину взял себе. Когда попробовали мы его, удивительно было то, что ничего подобного я не едал и не видывал. Только съели мы по куску, как показалось нам, что сидим мы за пиром. Испив по капле вина, мы тотчас уснули. И отдохнули, словно покоились на мягких постелях.

Когда рассвело, возблагодарили мы господа, и царевич выглядел так, будто и не страдал от раны. Сказал я ему: «Сегодня не двигайся, и завтра останемся здесь, а после пусть бог решит, что нам делать». Он ответил: «Не так мне плохо, чтоб не двигаться». Я сказал: «Бог дал мне надежду, что тебе не так плохо, но лучше не тревожить рану».

Пробыли мы там три дня. Того одного хлеба и одной чаши вина нам хватило. Прошло три дня, и кончились тот хлеб и вино.

На четвертое утро, как рассвело, оседлали мы коней и поехали к востоку. И ехали мы пятнадцать дней и ночей, и не встретились нам ни человек, ни зверь, ни птица. На пятнадцатый день прибыли мы на луг, которого не охватишь взглядом и где не видно было ни скалы, ни дерева, ни стебелька травки. Мы очень огорчились, но что делать — надо было двигаться дальше. Ехали мы, как могли, еще три дня, но от жажды обессилели вконец. Что нам оставалось делать, как не молить господа? Со слезами мы славили бога. Прошли мы еще немного и увидели дремучий лес, который был больше, чем море. Первым его увидел царевич и спросил меня: «Ты не видишь, Кераг, что это такое? Несомненно, бог избавил нас от большой напасти». Когда я увидел, подивился и сказал себе: «Если это доброе дело, отчего оно в таком негодном месте?», а вслух произнес: «Как бы не угодить нам в беду, давай обойдем этот лес стороной!» Но царевич сказал: «Я должен его поглядеть, если даже умру в тот же миг». Мы тотчас же поскакали. Ехали, пока хватило сил.

Когда приблизились, то увидели, что это не лес, а прекрасный сад величиной с целое царство. Ограда возведена из зеленых и красных камней, сложенных так, что прекраснее не могло быть ничего. И все, что есть на свете: люди или животные, птицы или звери, деревья или травы, двигающееся или недвижное — все было выложено из драгоценных камней. Ворота сделаны из черного дерева, украшены золотом и лазурью. Ограда была невысокой, так что фруктовые деревья и убранство того сада виднелись снаружи. И на земле не было ничего прекраснее тех ровных аллей, деревья клонились под тяжестью плодов, а земля была покрыта густой травой. Посреди сада находилось большое озеро, в него вливались журчащие родники, на озере стояла золотая беседка. Поглядел я на нее издали, а она под солнцем, как огонь, горит. Обрадовался царевич и сказал мне: «Разве не жалко было бы уйти, не увидев этого? Уж не говоря о другом, таких плодов мы бы нигде не встретили». Я ничего не мог сказать ему, кроме: «Если нам откроют ворота, поешь немного фруктов и выходи, не оставайся там долго».

Когда мы приблизились к воротам, то увидели, что они открыты и по обе стороны за ними стояли прекрасные хрустальные престолы[39], украшенные эмалью, и там сидел некий старец. Увидел он нас, вскочил, сошел с престола, приветствовал и пригласил в сад: «Заходите!» С тех пор как себя помню, не встречал я человека столь сладкоречивого и обходительного.

Спешились мы. Взял я у царевича коня. Старец сказал: «Не сходите с коней, въезжайте верхом, кони попасутся в саду, а вы тем временем отдохнете в беседке. Если вам понравится, хоть целый месяц оставайтесь. Это мой сад. Я старый человек и сделал все это для того, чтобы [путники], утомленные дальней дорогой, отдыхали здесь и благословляли меня». Я ответил ему: «Коней я за ограду не пущу, чтоб они не затоптали сада, я здесь за конями присмотрю, а царевич пусть войдет». Упорствовал он: «Входи!» Ноя не стал входить, и повел он тогда царевича, стал его водить по саду, диковинные плоды показывать и ими потчевать. Были там и садовники, старец шел впереди них и что-то говорил им на незнакомом языке.

Одного человека он незаметно отделил от остальных и куда-то послал. Вышел этот человек за ворота и превратился в тигра. Как увидел я это, сердце подсказало мне, что добром тут не пахнет. Накинул я на него аркан, подтащил, крепко связал и свалил перед собой. Достал кинжал и приставил ему к горлу. Сказал: «Говори, кто вы такие? Почему так колдуете — то в людей обращаетесь, то в зверей? Отвечай, иначе никуда тебе от меня не уйти — заколю на месте». Отвечал он мне: «Не убивай меня, моя смерть только повредит вам». — «Скажи мне правду, и я не убью тебя», — обещал я ему.

Сказал он мне: «Мы слуги Алмазного змея. Это его сад, а мы садовники. Этот сад для того, чтобы заманивать путников, соблазнять их прекрасными плодами. Если попадется такой человек, с которым мы сами справляемся, мы убиваем его, если же нет, предупреждаем своего повелителя. Если бы наш старший мог справиться с вами, вы даже в сад бы не успели войти, но, поскольку вы крепкие молодцы, он понял, что повредить вам не сможет, и пригласил вас в сад. Наверное, бог вам покровительствует, иначе вы бы соблазнились этими плодами, ведь вокруг на расстоянии пятнадцати дней пути нет ни пищи, ни воды. Но ты большую услугу оказал себе и своему царю тем, [что не вошел в сад], иначе вы бы и не заметили, что пришел ваш конец. Меня послали, чтобы я сообщил Алмазному змею, пока царевич наслаждается в саду. Если ваш царевич захочет уйти, старец попытается удержать его сладкими речами, если это не получится, вступит с ним в битву; к тому времени и змей подоспеет и сделает так, что этот сад окаменеет, превратится в такую скалу, что нигде не будет двери, и войти нельзя будет и выйти». Спросил я его: «А откуда сила у этого змея, что он на такое способен?» Отвечал он: «Не змей он, а обладатель огромных богатств и сокровищ, домов и земель. Если ты увидишь его владения, скажешь: «Какое же царство может быть лучше этого!'«Жена его — дочь могучего царя. Но воспитан он колдунами и владеет такими чарами, что все ему под силу, одолеть его нельзя, ибо искусен он в колдовстве. За то и прозвали его Алмазным змеем, а так он вовсе и не змей».

Спросил я: «А тот старик какую битву может начать?» Отвечал он: «Он может только свистеть, и тогда из-под каждого дерева выползет тысяча змей, и, сколько их ни убиваешь, они не переводятся, их становится все больше и больше».

Как рассказал он мне все, связал я его еще крепче и уложил там же, а сам окликнул царевича: «Что ты стоишь там? Почему не выходишь? Стемнело уже, выходи!» А старик так сладко начал говорить с ним, что не выпустил его. Рассердился я и вошел [в сад]: «Ты хочешь погибнуть от руки этих колдунов и обезглавить свое царство?»

Как увидел тот старик, что я очень разгневан и никакими словами меня не успокоить, засвистел так, словно из ружья выстрелили у меня над ухом. Весь сад содрогнулся, и из-под деревьев стали выползать змеи, окружили они нас, взялись мы за мечи, стали их разить, но старик продолжал свистеть, и все новые и новые змеи выползали, и не было у нас сил, чтобы истребить их всех. И разъярился я, подскочил к нему и крикнул: «Тебя я убью, а там будь со мной что будет!» Разрубил я его своим мечом пополам, и сразу исчезли даже убитые змеи, а уж новые и вовсе не появлялись. И обратился я тогда к царевичу: «Сказал же я тебе, что добром здесь не пахнет. Идем скорее, чтоб не подвергаться еще большей опасности».

Вышли мы оттуда. Снова спросил я того человека:

«Если ты желаешь себе добра, скажи мне правду, каким образом явится Алмазный змей, чем он сражается и как одолеть его?» Отвечал он так: «Человек не в силах одолеть его, оружие его не берет, поэтому не пытайтесь справиться с ним. Если покровительствует вам господь, то одолеете вы его так же, как с этим садом покончили, ничто другое вас не спасет. А появится он так: какой бы ни был ясный день, загремит гром, заблещет молния, посыплется такой град и [начнется такой] дождь, что разум человеческий [со страха] помутится; как придет он, покажется сначала огненным, а после подобным алмазу, многоцветно переливающимся».

Тем временем загремел гром и пошел небольшой дождь. Сказал тот человек: «Это знак его появления, поступайте как хотите». Что нам было делать? Вручили мы свою судьбу господу и со слезами молили о победе. Надел я кольчугу на царевича, дал ему железный лук и стрелу, положил в рот тот камень, что дал мне мой отец, и стал умолять его: «Не спеши и будь осторожен, чтобы не подавиться [этим камнем] или не выронить его изо рта».

Дождь полил сильнее, и громче загремел гром. Сели мы на коней и выехали из сада. Того колдуна взяли с собой связанным и никого не оставили в саду, очистили дорогу. Тут загремел удивительный гром и пошел такой дождь, что потоки воды текли повсюду. Когда змей приблизился, стало казаться, что вспыхнул огонь, а потом появилось нечто, подобное алмазу, небывало большое и длинное. Увидел змей, что никто его не встречает, разгневался на своих слуг: «Как могло случиться, что не заметили моего прихода! Если кто-то пришел, почему мне не сообщили!»

Здесь битва Джимшеда с Алмазным змеем и победа Джимшеда с божьей помощью

Когда [змей] пришел и увидел, что его закон и порядок нарушены, огляделся он, увидел нас, рассердился и от великой досады не смог никакой хитрости измыслить, и отвернулась от него удача, изменили ему колдовские чары, и не мог он ничего поделать. Заскрежетал он, будто гром небесный, и стал браниться: «Кто ты и откуда пришел? Ты не смел даже издали глядеть на мое царство, а не то что являться сюда! Отныне же, глупец, невежа худородный, знай, что сию секунду я тебя уничтожу и имя твое сотру с лица земли!»

Отвечал ему [Джимшед]: «Худородный и неверный ты, и ты полон колдовских козней, но покинули тебя волшебные чары, погляди теперь, как я сражаюсь и геройски владею оружием!»

Направил [Джимшед] лук, но я сказал ему: «Еще не пришел черед той стрелы, возьми другую». Положил он ее в колчан, и обрушили они друг на друга дождь стрел. Тела обоих от обилия стрел уподобились лесу, но кольчуги ни одному пробить не удалось. У змея и его коня была медная кольчуга, такая, что никакое оружие ее не брало. И Джимшед был так защищен богом, что колдовство было бессильно против него. Бились они безжалостно мечами, саблями, палицами, под копытами их коней земля содрогалась, и от пыли воздуха не было видно, и солнце затмилось. Не на жизнь, а на смерть бились они, но крови ни один не пролил: змея хранила кольчуга, а царевича — милость божья. Потом, не сходя с коней, схватились они врукопашную, и схватка их походила на столкновение гор и скал. От чрезмерной натуги разорвали они друг на друге пояса на кольчугах. Потом сошли с коней и сражались пешими. Джимшед все больше и больше распалялся, и от чрезмерного удивления змей не мог пустить в ход свое искусство, и стала его сила иссякать. Между тем бог пожелал рассеять его чары, треснули конские доспехи, исчез конь, и, когда змей нигде не увидел лошади, понял он, что судьба изменила ему, колдовство оказалось бесполезным, пал он духом, и силы покинули его.

Как увидел Джимшед, что змей слабеет, возблагодарил бога, попросил у него помощи, распалился, вскричал, схватил врага, поднял его высоко над головой, размахнулся и ударил оземь, коленями стал ему на грудь, снял с него шлем и хотел отсечь голову. Увидел змей, что неоткуда ждать помощи, лишился он надежды и взмолился в страхе: «Не убивай меня, жизнь моя еще пригодится тебе. Я дам тебе эту кольчугу и доспехи моего коня. Хоть всю жизнь проводи в битвах, никакое оружие тебе не повредит». Засмеялся Джимшед и отвечал: «Когда я убью тебя, кто у меня это отнимет! Не только кольчугу, но, если ключи от рая отдашь ты мне, и тогда живым не отпущу тебя. Смогу ли я спокойно жить, зная о твоем колдовстве. Сначала я избавлю мир от твоих козней, а после достанется мне и твоя кольчуга, если она не исполнена, подобно тебе, колдовства, а если она заколдована, пусть последует за тобой, ко мне ей путь заказан». Взмахнул Джимшед мечом и снес ему голову с плеч, испустил он дух. Не будь он колдуном, следовало бы сожалеть о его гибели.

Когда мы избавились от него, вернулись к тому человеку. Я сказал: «Я ему многим обязан, не будем его убивать». Молвил на это царевич: «На что годится слуга, обученный им колдовству! Бога он не признает и людей не пощадит. Колдун не распростится с колдовством, а поскольку никого вокруг нет, он опять же против нас направит свои козни». Как только мы подошли к нему, Джимшед, не спрашивая ни о чем и не дав ему слова сказать, взмахнул мечом и рассек его пополам.

Вошли мы снова в сад. В том удивительном саду не видно было даже щели, в которую мог бы пролезть хоть один муравей. Пригляделся я, и странным мне показалось: столько змей там было, а нигде не осталось и следа. Деревья клонились под тяжестью плодов, земля была покрыта густой муравой и всевозможными цветами, и никто не скажет, что видывал такой сад где-нибудь, кроме Эдема. А озеро, беседка и престол с венцом были такой неописуемой красоты, что языком не выразить той красоты и не придумать никогда такого. Мы отпустили коней попастись, не жалея того сада. Сами собрали плоды, которые нам приглянулись, вошли в беседку, сели. И обратился я к Джимшеду: «Бог для тебя сотворил этот престол и венец, иначе не очистил бы ты этого обиталища колдунов; бог, несомненно, готовит тебя к славе и величию и посылает тебе добрый знак».

В ту ночь мы славно отдохнули. И кони наши чувствовали себя привольно. С наступлением утра светило, мир озаряющее, подняло голову, разорвало черный покров и рассыпало вокруг алые розы. Джимшед поднялся, вымыл руки и лицо и встал на молитву. Долго он молился, со слезами взывая к господу: «Будь моим заступником, не дай умереть старым родителям моим без меня, избавь меня от всякого колдовства и любовь к тебе посей в моем сердце». Облачился Джимшед в кольчугу змея, взял оружие и коня в те доспехи облачил, опоясался мечом, а меч змея приторочил к седлу. Собрали мы немного фруктов и поехали. Ехали мы двадцать дней и кормились теми плодами, а также случайной дичью, если птица или зверь попадались, и опасности никакой не встретили. Но когда Джимшед засыпал, я не отходил от него, глаз не смыкал. Боялся я колдовства: как бы чего не случилось.

Однажды на заре царевич еще спал. С одной стороны Несчастливый стоял, с другой — Невезучий. А я взад-вперед ходил, сторожил. Смотрю, косит глазом Несчастливый и бьет копытами. А Невезучий, как услышал, тоже стал с привязи рваться. Я пока ничего не видел, но удивился поведению коней. «Недобрый это знак», — думаю.

Разбудил я царевича и говорю ему: «Наши кони что-то видят, я же ничего не замечаю. Приготовься, кто знает, что нас ждет». Встал Джимшед и вознес молитву господу: «Тебе доверяюсь я, защити меня, спаси от опасности и колдовских чар!» Сел он на коня, перекинул через плечо лук, взял в руки стрелу. Сел и я на коня, и тут рассвело. Оказывается, шел на нас дэв, безмерно грозный, а мы не видели его. А он, как подошел на расстояние трех агаджи, увидел нас, и кони почуяли его и стали ржать и бить копытами оземь.

Как увидел нас [дэв], заревел так, будто небо раскололось, и бросился к нам. Я решил, что это гремит гром, поглядел в ту сторону, откуда донесся рев, вижу, надвигается нечто огромное и ужасное. Красная как кровь голова его походила на большую гору, а два рога он нес, словно два высоких платана. Глаза его были подобны большим озерам, а зубы — каменным глыбам. Он бранился и изрыгал угрозы. Гром, оказывается, был его голосом, а зубами он скрипел, словно рушились скалы. Руки дэва и плечи были невиданными и удивительными.

И глядеть на него было страшно, а уж о том, чтобы одолеть его в бою, я и помыслить не мог. Я сильно испугался и крикнул царевичу: «Ничего не получится, ты видишь, каков он!» Поглядел он тоже и отвернулся, чтобы больше не видеть дэва, ведь дело царское особое: не терять рассудка, не робеть перед врагом и не бояться угроз. «Кераг, — отвечал мне царевич, — я вижу, ты испугался!» — «А что это?» — «Что-то отвратительное и ужасное. Вот, оказывается, что такое дэв». И сказал я ему: «С тобой я ни дэвов, ни каджей не боюсь, а без тебя господь пусть и солнца мне не показывает!» Еще сказал он: «Тогда следи за мной, и я укажу тебе, как действовать».

Тем временем дэв подступил совсем близко.

Здесь битва с дэвом и гибель дэва от руки Джимшеда

Пришпорил царевич коня, запустил железную стрелу дэву в левый глаз, и вышла стрела через правый глаз. Вскричал дэв и стал на него наступать. Ослепший, он ничего не видел, но в ярости то деревья вырывал с корнями, то камни швырял, то упирался рогом в землю и выворачивал пласт величиной с гору и толкал на нас. Бегали мы вокруг него, а подступиться не могли никак. Тогда сказал мне царевич: «В этой беготне мы утомились, а с этим поганым не справились. Если метну я в него палицу, вдруг промахнусь, а чтоб копьем сразиться — подобраться не могу». Отвечал я ему: «Слава создателю, что не видит он ничего, иначе не спастись бы нам от его когтей. Давай оставим его в покое, он так разъярен, что сам себя убьет». Сказал он: «Что это за страх такой, что ты советуешь: подождем, пусть он сам себя убьет. Нет, я его так не оставлю». Помянул он господа, метнул палицу Алмазного змея и попал дэву меж двух рогов, один вовсе снес, а второй сломал пополам. Вскричал [дэв] так, что земля содрогнулась, и упал лицом вниз. Соскочил Джимшед с коня и схватился за саблю. Но опередил его дэв. Тут закричал я царевичу: «Что ты делаешь? Все одно, сабля его не возьмет». Отбросил Джимшед саблю и взялся за копье, ударил дэва в грудь, но сломалось копье, и острие застряло в груди дэва, и все же тот не отступил и так налетел на царевича, что мне показалось, будто небо обрушилось на землю. Но и Джимшед нагрянул на него, как удар грома, взмахнул мечом змея; как молния, сверкнул меч над правым плечом дэва и рассек его по самую грудь. И тогда не оставил [дэв] поля битвы. Долго бились они. И Джимшед не мог дэва сразить, и во взмахе дэва недостаточно уже было силы, чтобы одолеть царевича.

Затянулась их битва, ни один не взял верх. Ничего другого не мог я придумать, подскочил, ударил дэва мечом по голове, тут и Несчастливый подскочил, вцепился в него и потащил назад. Понял дэв, что не на что ему надеяться, и сказал нам так: «Я свое получил сполна, но, если вы хотите себе добра, не входите в мой город, иначе даже отвага ваша не поможет вам, ничто вас не спасет». Тут подскочил [к дэву] и Невезучий, он схватил его за одну ногу, Несчастливый за другую, и до тех пор волокли они его по полю, пока не разорвали пополам и не заставили его поганую душу расстаться с телом. Так покончили мы с этой нечистью. В тот день отдохнули.

На другое утро, как только солнце выпустило свои светлые лучи, сели мы на коней и поехали. Ехали по дороге и развлекались. И молвил я Джимшеду: «Грехов моих в нынешнем году мне достаточно, но все же хочу я одно слово тебе в упрек сказать: «Вот едем мы, а куда и зачем едем, не знаем. Или ищем чего, или преследуем кого? ««Засмеялся [Джимшед] и ответил: «Ты меня спрашиваешь? Ты же сам зачинщик всего». Я вздохнул и не сумел ничего ответить. И снова сказал [Джимшед]: «Отчего ты опечалился? Меня самого удивляет наше путешествие. Не раз гневался я на себя, но, как решу домой возвращаться, опять яйцо мне мерещится, катится по дороге, и никуда от него не деться. Вот оно опять, погляди, разве не видишь? Пока не узнаю все о нем, не остановлюсь, даже если в этих блужданиях исполнятся мои дни».

Шли мы так еще сорок дней; если встречали зверя или птицу, убивали и ели, а людей не видели. Еще много раз казалось ему, что мы догоняем яйцо. Катилось оно, и мы шли за ним. И пришли в один большой город, со многими домами, прекрасно построенными, но не встретили там ни одной живой души. Брели мы по улицам, а яйцо закатилось в какой-то дом, вошли и мы за ним. Смотрим, сидит дряхлая старуха и, кроме нее, никого нет. Оказывается, это была та самая старуха, что дала царю Томерану волшебное яйцо, колдовством своим она вернула к себе то яйцо и заполучила нас. Как увидела нас старуха, взяла два посоха и пошла нам навстречу. Мы успели первыми поприветствовать ее: «Благословенна наша встреча, матушка!» — «Мир вашему приходу», — ответила она и усадила нас.

Обратился я к ней с вопросом: «Сюда яйцо закатилось, где же оно?» А старуха в ответ: «Откуда вы идете и как давно в пути?» Я ответил: «Идем мы из Хатая, вот уже семь месяцев в пути». — «А яйцо оттуда у вас или здесь дал кто-нибудь?» — спрашивает. «Оттуда», — говорю. «А чего вы оттуда сюда яйцо несли? Если есть собирались, отчего не съели; если для забавы, то как же не разбилось оно? Зачем прикатили его сюда?» Я объяснил ей все про то яйцо. А она и говорит: «Юношей нетрудно на яйце провести. Не яйцо это, а ваша судьба и доля, иначе бы не бегали вы за ним! Сначала отдохните, поешьте, вы устали с дороги, а после поищете потерянное яйцо». Накрыла она стол, попотчевала нас добрым ужином, уложила на мягкую постель.

Наутро вышел я, гляжу — в городе тишина. А напротив дома старухи стоит высокая хрустальная башня, и окружает ее что-то черное, словно деготь. Удивился я, вернулся в дом и спросил: «Матушка, отчего в этом огромном городе, кроме тебя, нет никого и не слышно живого голоса?» Отвечала старуха: «Не спрашивай меня ни о чем!» А после, усмехаясь, продолжала: «Вы — добрые молодцы и ступайте своей дорогой, иначе вас ждет та же беда, что постигла и этот город». И сказал тут царевич: «С тех пор как я себя помню, никто надо мной не смеялся, меня и страшная война не заставит отступить, не то что твои слова. Что это перед домом твоим стоит, на башню похожее, верхушкой облаков достигает, а само утопает в чем-то черном, подобном морю [дегтя]? Пока не узнаю я про то, не уйду отсюда, и нам, гостям, придется с хозяйкой разбраниться». Шепнул я Джимшеду: «Хозяйка нас приняла хорошо, и не к лицу нам сердиться, но лучше, чтобы она сказала правду. Я знал, что это яйцо старуха дала царю Томерану и запрет сама наложила. А после этим же яйцом заманила нас в этот город. Теперь она должна сказать нам всю правду, кто она, зачем принесла яйцо нашему царю и что знала о яйце, заставившем нас обойти море и сушу. Пусть сначала она это расскажет, а после спросим, что здесь происходит». Но старуха поглядела на меня сердито и отвечала: «Какой же ты невежа! Откуда тебе знать меня! И кто такой твой царь? Я даже имени его не слыхала!» Я сказал: «Беда в том, что мы поддались твоему колдовству, молод я был и неразумен. Но ты не думай, что твое колдовство принесет тебе пользу или царевичу нашему повредит. Многих колдунов встречали мы в пути, и только себя они погубили, а с нами ничего не случилось».

Сломил я ее словом, припугнул делом, но не ответила она мне ничего, кроме: «Не спеши, спешить не годится.

Раз известно тебе, что по моей воле пришли вы сюда, придется меня же и подождать. Дело у меня есть небольшое, а после раскрою я вам все». Но я сказал ей: «Пока не скажешь, не пущу тебя никуда». Она сказала: «Раз ты упорствуешь, скажу я тебе. В этой хрустальной башне сидит царская дочь, и ее прекрасный лик источает сияние, а то черное, что ее окружает, — это дракон».

Как услышал Джимшед о девушке, пронзила ему сердце любовь к ней, как алмазная стрела. И спросил он: «Если она царская дочь, как же завладел ею дракон? Где родители ее и в чем провинилась красавица?»

Ответила старуха: «В чем могла она провиниться? Как родилась она, няньки и мамки глаз с нее не спускали и не видел ее никто, кроме отца с матерью. Но появился в нашей стране этот дракон и начал разорять город. Силой не образумили его, а языка человеческого он не понимает, чтоб можно было унять его. В день приводили ему по одному жителю города. И опустел наш город. И сказал царь, чтобы все бежали из города. Сначала сам решил уйти, чтобы погоню на себя принять, а после обещал и дочь забрать. Как только царь покинул дворец, все, кто оставался еще в городе, сбежали. Я уйти никуда не могла, и сил хватило только на то, чтобы поставить на пороге большой котел с едой. Когда наступило утро, стал ждать дракон своей доли от царя. Но к нему никого не привели. Рассерженный, обошел он город, увидел у моих дверей еду, поел, я вышла и поклонилась ему и пообещала ежедневно его кормить. Вот почему я спаслась.

Пошел дракон на царя разгневанный. Не застал его, окружил башню. И девушка осталась в ней. Никто не может добраться до нее, нет туда дороги. А [дракон] лижет подножие башни. Утром и вечером я ношу ему пищу. А он все гложет камень. И стали стены очень тонкие, толщиной с ладонь, и того не будет. Вот рассказала я вам все, а теперь отпусти меня, я отнесу ему еду, иначе девушке придется туго».

Велел царевич: «Ступай отнеси, погляди и сообщи нам, что та девушка делает». Пошла старуха, а я удивился: если не бесовским колдовством, то как же иначе могла она поднять огромный котел. Ходила она, опираясь на два посоха, глаза — я таких ни у кого не видел — косые, страшные, а котел тот, даже пустой, трем или четырем дюжим молодцам впору было тащить. Сама она его несла или черти ей помогали, того не ведаю, мы никого, кроме одной старухи, не видали.

Стали мы следить за старухой: как подошла она к дракону, поднял он голову, от хвоста будто черная гора вознеслась. Разговаривая с нами, старуха запоздала, на это и рассердился дракон. Так плюнул он на старуху, что прибил ее к стене башни, словно ударом руки. Повернулась к нему старуха и сказала сердито: «Ты предо мной не кичись! Если можешь что — вот хорошие гости к тебе пришли, им и покажи!» Повернулась она, рассерженная, и пошла к себе. Царевич вышел ей навстречу и спросил о той девушке. Старуха была сердита и сказала так: «Не спрашивай меня о ней, жалость к ней жжет мое сердце. Так обглодал дракон стены башни, что стали они подобны стеклу. И дракон девушку видит, и она — дракона. Все ее служанки умерли от страха, всего две-три при ней осталось. А сама красавица, солнцу безоблачному подобная, так истаяла от страха, так пожелтела, что не сегодня завтра с жизнью распростится. А если даже выдержит она, то не выдержит башня, до вечера обрушится, и красавица будет в руках дракона».

Как услышал это Джимшед, вспыхнул, словно огонь, заскрипел зубами, засверкал глазами, так разгневался он на дракона: «Как же угнетал людей этот поганый, что всю страну разорил и еще красавицу, мир украшающую, хочет заполучить! Сколько юношей — героев и доблестных мужей в своих царствах тоскуют и по свету бродят, мечтая получить руку царевны, а отец ее, позорящий царское имя, бросил ее на съедение поганому дракону! Позор мужу, который врагу, попавшему в такую беду, не попытался помочь, а этот родную дочь бросил! Теперь погляди, как с божьей помощью я расправлюсь с этим дьявольским отродьем!»

Как услышала эти горькие слова старуха, сморщилась, словно опаленный лист, и забыла про свою ворожбу. Джимшед тотчас взялся за оружие, вышел и стал молиться. Со слезами горючими молил он господа, чтобы не сжигал он родителей его смертью и не позволил ему умереть от колдовских козней. Мне он наказал, не спускать со старухи глаз: «Добрая женщина не станет дракона кормить!» — «Я и раньше тебе говорил, что это ее козни привели нас сюда», — ответил я.

Вошел я в дом и посадил старуху на цепь. Сели мы на коней и направились к дракону.

Здесь Джимшед убивает черного дракона и освобождает безоблачное солнце — деву Бепари

Вокруг той башни обвился [дракон], словно море черного дегтя, изо рта его выходил черный дым и смешивался с облаками, и дыхание его поганое крылья орла в небе опаляло, из рек крокодилов заставляло выползать, слона и единорога смахивало, как мошку. Смертному перед ним было и вовсе не устоять. Кто издали слышал имя того дракона, тотчас от страха испускал дух, при его приближении люди покидали города и царства; можно было ехать пять дней и не услышать голоса человеческого. А поганый дух дракона доносился до людей на расстоянии дня пути.

Как увидели мы его, удивились и испугались, но Джимшед был таков, что никогда страха не выказывал. Когда мы подошли ближе, соскочил он с коня, чтобы как следует разглядеть дракона, пал ниц и молил со слезами господа даровать ему победу, изгнать страх из его души. Облачился он в кольчугу, опоясался саблей Алмазного змея, наточил острую стрелу, вложил ее в колчан, к луку привязал львиную шкуру, перекинул через плечо, в руки взял тяжелую палицу, сел на коня и, словно крокодил, пошел на дракона. А мне велел: «Погляди, как я с ним расправлюсь с божьей помощью». Я плакал: что мне оставалось делать?

Когда [Джимшед] приблизился, дракон испускал страшный дым, грива его покрывала все поле, был он в длину девятьсот саженей, и тремя арканами его нельзя было обхватить. При виде дракона конь заржал что было мочи. Услышал дракон конское ржание, раскрыл глаза, подобные кровавым озерам, высунул язык с платан величиной и такое изрыгнул пламя, что если бы увидели вы, то сказали бы: сожжет всю землю, и с разверстой пастью двинулся вперед. Подумал я: «Конец света пришел!» А Джимшед неторопливо засунул за пояс палицу, направил лук со стрелой, угодил ему в лоб, а другую стрелу всадил в нижнюю челюсть. Потом взялся за саблю и отсек ему губу. Такой поток крови полился, что все поле окрасилось в алый цвет. И такой дух распространился, хуже, чем в аду, и человек не мог его вынести, но Джимшеду, оказывается, покровительствовал господь, потому он уцелел. Потом достал он из-за пояса палицу, издал клич и метнул [дракону] в голову так, что у того мозг вышел носом, и испустил он дух. И дух его поганый затмил солнечный свет.

Как покончили мы с этой нечистью и снова удостоились солнечного света, крикнул Джимшед девушке: «Эгей, за труды свои неплохую награду я получил!» Тотчас он взломал стены башни и замка искать не стал, и вывели мы деву. Вернулись, но к той старухе не пошли.

Как наступило утро, сказал я царевичу: «Ступайте, царицу посадите на Несчастливого, а сами седлайте Невезучего, а я пойду погляжу на старуху, отпущу ее. Мне она ничем повредить не сумеет, а я, может, раздобуду коня и еды на дорогу. Если же она замыслит такое, что не смогу я от нее уйти, то вы все равно спасетесь, а я ваше горе приму на себя». Отвечал мне Джимшед: «Не быть тому, чтобы я оставил тебя в руках этой колдуньи, она давно на тебя сердита». Сказала ему Бепари: «Нет, клянусь тобой, ничего она с ним не сделает, хоть и любит драки и кровь, но коня она, конечно, не даст! Негоже оставлять ее связанной, ведь вы вкусили ее хлеба-соли. Пусть Кераг пойдет, а мы подождем его здесь». И тогда сказал царевич: «Ты оставайся здесь, а я пойду и скажу ей, будто ты умер, а сам оправдаюсь перед ней и отпущу ее. Если что-нибудь выманю я у нее — только так, а тебе она ничего не даст да еще заколдует тебя». Понравились царевне эти слова: «Если между Керагом и старухой вражда, не отпускай его!»

Сел царевич на коня, грустный, приехал к старухе с опечаленным ликом и грозным сердцем и сказал громким голосом: «Этот невежда и глупец и себя погубил, и меня разлучил с женщиной, которая мне ближе матери была, посадил ее на цепь и бросил одну. Как теперь я приду и в глаза ей взгляну, а если не приду, то как освобожу ее!» Как услышала старуха его голос и узнала о моей гибели, обрадовалась и окликнула [Джимшеда]: «Иди сюда, сынок, ты ни в чем не виноват! Если не погубило тебя его коварство, благодарение господу».

Вошел он в дом, отвязал старуху, отпустил ее и попросил прощения. [Старуха] спросила про смерть дракона. Сказал он ей: «Он провинился перед тобой, и я не горюю о нем, но Кераг до сих пор заменял мне целый свет, и видеть его мне было дороже, чем владеть всей землей. И его убил тот поганый, и коня его, а я за то убил дракона и освободил девушку. Теперь у меня только один конь, вот и кручинюсь я: как нам двоим на одном коне ускакать. И без пищи тяжко придется. Если повстречаюсь со зверем, не справлюсь с ним». Молвила старуха: «Коня у меня нет, и взять его неоткуда, а тебе лучше сообщить тестю о том, что ты освободил город от дракона. За спасение Бепари он будет так благодарен, что отдаст тебе все свое царство. Если ты его не дождешься, дам тебе столько еды, что хватит, пока ты не доберешься до своего дома».

Поблагодарил ее Джимшед и сказал: «Дай мне пока немного еды, чтобы я мог привести в чувство Бепари, она истаяла от страха и исхудала от голода. С трудом довел я ее, обессиленную, и оставил у городских ворот. Ты приготовь мне пищу, а я уеду через три дня. Если до тех пор прослышит про то царь — хорошо, нет — больше я ждать не смогу». Дала старуха Джимшеду две лепешки и сама пошла за ним: «Где ты остановился, покажи мне», — просит. Отвечал он ей: «Матушка, ты лучше моего этот город знаешь, я едва донес царевну до того дома? что близ башни стоит. Сейчас мы расположились там. Пока Бепари не поправится, никуда мы оттуда не двинемся! Ступай, поскорей приготовь нам еды и приходи туда, может, увидев тебя, царевна развеселится». Обманом вернул он старуху в дом, а сам стегнул коня и поскакал к нам. Мы ждали его внизу, у дороги. Немного поели. Сел царевич на моего коня, я сзади примостился, на свою лошадь усадил он Бепари, и поехали мы, не дожидаясь ни старухи, ни пищи.

А старуха, приготовив еду, пришла на условленное место и, не встретив нас, обошла весь город, но никого не обнаружила. Села и написала обо всем подробно царю. Был у нее, оказывается, в помощниках один колдун, который уходил и приходил невидимкой. Пока мы находились у нее дома, она не могла его вызвать, а когда мы сражались с драконом, не до того ей было и времени не могла выбрать, чтобы обо всем сообщить царю, а теперь написала она так: «По повелению вашему на самом царе хатайском испробовала я свои чары, и не по моей воле случилось все то. На мою беду, появился в вашем царстве дракон, который заставил вас бросить свой славный престол и дочь, подобную солнцу. Ты при казал мне, и я не посмела ослушаться — осталась затем, чтобы служить твоей дочери и избавить ее сердце от страха перед драконом, а дракона ублажить сладкими речами и обилием еды. И устроила бы я все как нельзя лучше, но ныне пришел сын хатайского царя, еще безбородый юноша, но головой достигающий облаков, с голосом, подобным небесному грому. Лик его светлее солнца, зубы — жемчуг, уста — коралл, стан его — движущийся кипарис. Человек не в силах воздать ему должную хвалу. Горячностью подобен он сидящему на колеснице Зуалу[40]. Много палаванов довелось мне видеть при твоем дворе, а также без счета в чужих странах, одних сама видела, о других слышала, но подобного всадника — закованного в панцирь, держащего поводья, заносящего саблю, разящего мечом, пускающего дождь стрел и мечущего палицу — не видала нигде, да и не слыхивала о таком. Так испытан он во всяких делах, что моря не боится, дэвов и драконов, так же как и людей, не пугается. Если увидишь его сидящим верхом, скажешь: «Как может прийти в голову кому-то покорить его, тому, кто ополчился против него, не помогут сила и прочность щита».

Явился Джимшед и, увидев пустым твой престол, стал куражиться и все разорять. Когда он пришел ко мне, я спала, застал он меня врасплох. С царевичем был его слуга — ростом еще выше его, с гневным и злобным ликом. Налетел он на меня, как разъяренный волк, посадил на цепь, а сами они пошли биться с драконом. Прошло два часа, и царевич вернулся. Убил он дракона и вызволил вашу дочь. Меня отпустил и рассказал о смерти своего слуги, но обманул меня: Бепари не показал и сам исчез. Но знай, царь, что спаситель подоспел вовремя, иначе через два дня царевна или дракону досталась бы, или умерла от страха. От великой опасности избавил витязь царевну, но посрамил тебя, славного царя, и твое войско: два молодца разгромили твой престол, словно не было у него вовек хозяина. Твою красавицу-дочь увезли, как пленницу безродную, со связанными руками. Теперь самое время твоим вельможам доказать свою преданность, а твоим многочисленным воинам проявить отвагу и мужество».

В тот же миг это известие достигло царя. Как узнал он о похищении дочери, потемнел пуще адского дыма и вспыхнул, как огонь. Велел он войску снаряжаться.

Мгновенно собрался: сели они на коней и отправились в погоню за нами. Мы же ничего этого не знали и ехали себе беспечно по дороге. Но Бепари все назад оглядывалась и вовсе не веселилась. Я же и тогда, когда мы выехали из Хатая, по ночам не спал, сторожил. Сейчас ехали мы уже целую неделю. И подумал я про себя так: «Если бы что-нибудь случилось, то уже случилось, но раз ничего нет, значит, бог на нашей стороне и эту ночь я могу отдохнуть». Расположились мы на ночь, поужинали. Рядом был небольшой лесок, уложил я их на опушке, коней на лугу привязал и сам около них держался. Хотел было я кольчугу снять, но передумал и решил: «Дай уж сегодня так лягу». Только прилег, дурной сон мне приснился. Я поспешно вскочил, огляделся: кони мирно паслись. Подошел к царевичу. Он спал спокойно. Опять обошел все вокруг — нигде ничего. Поглядел я на дорогу, по которой мы приехали. Ночь была светлая, и увидел я пыль на дороге. Догадался, что это приближается войско. Забилось у меня сердце, закипел рассудок. Ничего не сказал я царевичу, сел на Невезучего, приготовился к бою, навострил меч, обнажил саблю и так закричал, что и лев бы испугался. Врезался я в рать, и над кем занесу руку — живым не остается. Кто уцелеет под ударом моей сабли и палицы! Пройти нельзя было из-за груд мною убитых, кровь текла потоками, и все поле стал алым от крови. Прошелся я по войску, словно разъяренный лев по стаду диких мулов, но мешали мне горы убитых, и надоело мне мечом и палицей размахивать. Взял я копье и так поддевал им воинов, как ветер подхватывает лист. Разбрасывал я их туда и сюда. Удивлялись люди моей отваге и восклицали: «Этот человек — камень, высеченный из алмаза, человеку из плоти [и крови] такое не под силу».

Те, что уцелели, не устояли передо мной, бросились наутек, отчаявшиеся, лишенные надежды, истаяв от страха, пожаловались своему царю на то, как я разделался с ними. Как он услышал, рассудка лишился от досады, рассердился на них: «Не болтайте, убирайтесь вон, не оставайтесь в моих владениях! Один всадник — не ярый слон, чтобы стольких воинов перепугать. Как вы смели прийти опозоренными?!» А я вернулся на свое место как ни в чем не бывало.

Наступило утро, и царевич проснулся. А я около него другую лошадь привязал. Он, как увидел ее, спросил: «Кто тебе этого коня дал?» — «Оденься, — отвечаю. — Садись на коня и увидишь много других таких же, и тогда я тебе все объясню». Сказал он: «Что ты шутишь, скажи мне правду!» Сказал я ему: «Прибыло войско вашего тестя. Вы спали, и я не стал вас будить и встретил их, на мой взгляд, как подобало. Разве это поступок справедливого человека и благородного государя: на спасителя дочери, берущего ее в царицы Хатайской страны, наслать войско с наказом убить его!»

Как услышал царевич, удивился и, как был в одном архалуке, сел на коня и объехал поле брани. Сначала он рассердился на меня: «Почему не сказал мне? Если бы одолело тебя такое огромное войско, что за отвага это была бы!» Потом поблагодарил он меня и удивился, что я стольких сразил. Вернулись мы, и он усердно хвалил меня перед Бепари. Сели мы и радостно вкусили хлеба. Обнял [Джимшед] Бепари, поцеловал ее солнечный лик и сказал: «На сей раз Кераг дал отпор твоему отцу, я бы не поднял на него меч и впредь не готовлюсь к битве с ним, если только он не станет преследовать меня. Но если он не оставит меня в покое, обещай не обижаться на меня, я постараюсь не быть в долгу».

Сели мы на коней и поехали. Ехали до самого вечера. К вечеру попали в одну долину с хорошей водой и пастбищем. Спешились мы, поужинали. Царевич лег, не испытывая страха. Я тоже был утомлен и уснул, но Бепари знала коварство своего отца, боялась и бодрствовала. Когда наступила полночь, поднялась такая пыль, что ничего не стало видно. Испугалась Бепари, разбудила мужа: «Вставай, что же ты спишь! Я знала злонравие и жестокость моего отца. Если он не пожалел меня и отдал на съедение дракону, то и теперь не пощадит. Я от рождения обречена богом, а вы ради меня себя не губите, оставьте меня здесь, пусть мой отец делает со мной что хочет, а вы уходите, иначе, не одолев вас в бою, не даст он вам покоя своим колдовством».

Как услышал от нее Джимшед такие речи, вскипело его сердце, полились из глаз горючие слезы, и сказал он: «Для того ли я столько испытаний прошел, чтобы здесь тебя бросить, а самому спасаться? Для кого мне жить, кому на радость видеть солнце!»

У меня от таких речей голова закружилась и сердце разъярилось, воскликнул я громко: «Пусть ни его (отца царевны) не будет на свете, ни того, кто от него убежит! И со мной одним не справится его негодная рать, не то что перед моим царем устоит! Его колдовство ему самому навредит, а нам никакого урона не нанесет. Разное колдовство встречали мы на своем пути, но с божьей помощью все обрушивалось [на самих колдунов], а нам все нипочем. И сейчас его козни на него же и обрушатся. Вы из-за этого не тужите, только разрешите мне рассчитаться с ее отцом за то, что он преследует моего повелителя и смерти ему желает, я заставлю его ответить за его деяния!»

Оседлали мы коней, приготовили боевые доспехи и встали в ожидании боя. Тут и они подошли. Раздались крики и бой барабанов. Пришли они и стали браниться: «На что надеясь, пришли вы сюда, а уж если пришли, то отчего на увечных и убогих нашего царства, подобных вам, не испытали свою силу! Как вы смели войти во дворец великого царя и забрать его дочь? Вы думали, она сирота? Что станете вы делать, когда на каждого нападет по тысяче воинов? Как наше войско окружит вас, кольчуга растает на вас и сила ваша вам не пригодится. Как говорил лев: «Если исполнится срок дикого мула, передо мной он умрет». Сегодня вы на себе испытаете эти слова. Отсюда вы живыми не уйдете. Если бы знали о том ваши родители, им следовало бы готовиться к оплакиванию».

А я крикнул им: «Пустое хвастовство вы считаете отвагой! Мы никуда от вас не убегаем, увидим, как вы справитесь с нами. Если я настоящий мужчина, вы все ляжете под моей саблей, если же нет, можете не считать меня человеком».

Здесь битва Джимшеда с тестем и победа Джимшеда

Как услышали они от меня такие дерзкие речи, вскипели гневом их сердца, забили они в барабаны, затрубили в трубы, издали боевой клич и двинулись на нас. И мы обнажили сабли и налетели на врага. Порубили мы их и истребили, обрушились на них, словно божья кара. Кого нагоняли — не выпускали. В тот день я сражался яростно, а царевич так рассеял то войско, что и за оружие не брался: у кого руку оторвет, у кого ногу — и так сражался. Скоро от убитых проходу не стало. Допоздна сражались мы так, и только темнота развела нас. Отступили они в великом горе: отец оплакивал сына, и у брата сердце болело за брата. Из сотни один [в живых] оставался, и тот тяжело раненный, пораженный в самое сердце. Пошли они к государю и сказали ему в гневе: «Кто совершил то, что ты совершил? Была у тебя одна дочь. Сначала ты отдал ее дракону на съедение; когда же господь ей помог и ей на помощь пришел чужеземный царевич, который спас твою обреченную дочь, очистил от драконьего яда твой престол и венец, тебе следовало бога благодарить и сладкими речами вернуть спасителя, щедро одарить его; если бы не вернулся он, надо было целовать его следы, послать за ним слуг и преподнести многие дары. А вместо этого ты преследуешь его и хочешь убить. Как же позволит тебе бог его победить! Ты перед двумя витязями осрамился и войско свое загубил».

Он отвечал так: «Победа всегда была вашим уделом. Откуда я мог знать, что теперь вы так струсите. Ведь они такие же люди! Если бы я знал, что вы не устоите перед двумя, не посылал бы вас. Я один расправился бы с ними так, что и следа их на земле не осталось бы». Они отвечали: «Если у тебя что-нибудь получится, действуй сам, а мы вмешиваться больше не станем».

Мы вернулись в свой стан с победой и радостью. Праздновали и веселились. А они от досады даже есть не могли. Когда наступила полночь, встал сам царь Саул, колдовством вызвал с облака дракона и велел ему нас троих окружить так, чтобы наши кони остались внутри. Дракон незаметно окружил нас, держа свой хвост в пасти. Тот неправедный царь хотел, чтобы мы набросились на дракона и чтобы он нас проглотил. Но Джимшед был так надежно защищен господом, что никакие чары на него не действовали.

Когда рассвело и солнце, краса земли, раскинуло свои лучи, мы встали, не спеша умыли лицо и руки и вознесли хвалу господу. Поглядели мы — видим, окружает нас море черного дегтя. Огорчился я: куда от него уйдешь, думаю. А потом сказал: «Дай-ка посмотрю сначала, что это такое». Вышел я вперед и поглядел. Убедился, что это был дракон. Вернулся я и доложил Джимшеду: «Другой смерти не доверил тебя твой тесть и теперь призвал колдовство на помощь: страшный дракон окружил нас. Мы напрасно старались: царь тот, оказывается, повелитель драконов и поведет их куда захочет». Встал Джимшед и ответил мне: «Тебе-то что? Пусть вершат они свои козни, нам они ничего дурного не сделают, нет на то воли божьей, чтоб нам от них смерть принять. Им же будет хуже».

Оделся царевич, лук и стрелу взял в руки, палицу заткнул за пояс и направился к дракону. Увидел, что хвост у него прижат к голове, выпустил стрелу и хвост пригвоздил к черепу. Не смог дракон шевельнуть ни хвостом, ни головой. Тут не стал мешкать мой конь Невезучий, подлетел к дракону, словно на крыльях, и вскочил на него. Занесли мы с царевичем сабли и оба ударили дракона по шее — едва одолели толщину его шеи — и отсекли голову. Поглядели мы, нигде не видно трупа дракона. Как исчадие колдовское, все исчезло бесследно.

Заметили проклятые, что дракон нам ничем не повредил, и приказал царь воинам: «Честь и отвагу никто не продавал. Опозоренные двумя мужами, куда мы пойдем?» Как услышали они это от царя, зашумели и, разъяренные, пошли на нас, обнажив сабли.

Увидела Бепари, что ярость ее отца не утихает, повязала на шею свой мандили и стала умолять мужа[41]: «Не вступай в битву с ним! Иди своей дорогой. Я знаю, пока не убьет он тебя или сам не погибнет, не успокоится, ради чего ты жертвуешь собой? Ты надеешься на свою силу и доблесть, но я говорила и опять скажу тебе: человеку не справиться с его кознями».

Засмеялся Джимшед: «Не тревожься, солнце мое! Я не хотел, чтобы между мной и твоим отцом была вражда или чтобы мы поссорились с тобой из-за того, что я принес какой-нибудь вред твоему отцу. А меня ни от его чар, ни от его битв не убудет. Позволь мне сразиться с ним, ибо больше я не могу ему уступать».

Не выдержало тут мое сердце, и закричал я: «А почему ее отец не спрашивал позволения, когда покинул острова, [которыми он правит], и стал до самого Хатая преследовать вас обоих? Если я встречу его в бою или попадется он мне под руку, не пощажу. А после делайте со мной что хотите. Если уцелеете, хоть голову мне с плеч сносите, не боюсь». И молвила Бепари: «Если бы я могла, сама бы своими руками схватила отца».

Пока они не напали на нас, мы не спешили. Подошел тут царь Саул; скрежетал он зубами, уста извергали пену, бранился он и проклинал свою дочь: «Эта блудница, распутница своими колдовскими чарами двух каджей приворожила — и меня осрамила, и себя ославила. Куда теперь она от меня уйдет, обоих я в огне сожгу или на куски разорву и брошу воронью на съедение. Не надейтесь выскользнуть из моих рук».

Как услышал Джимшед от своего недостойного тестя эти речи — они были подобны острому клинку, — загорелся в его душе огонь и глаза налились кровью. Надел он шлем, взял у меня копье, натянул поводья, поднялся на стременах и пошел на них; голос его был подобен небесному грому: «Ты сам хотел, чтобы я сжег твою душу, вот я и пришел. Славы мне не принесет война с тобой, но больше терпеть невозможно».

Как только Джимшед подошел, острием копья, как мяч, подхватил [Саула], швырнул его в гущу войска и тут же убил. Как увидели воины Саула мертвым, дружно налетели на нас, и такое завязалось, словно небо обрушилось на землю. Лился кровавый поток, и нес он [отрубленные] руки и ноги. Не справились воины с нами: кто убежал, кто помилования стал просить. Бегущих мы не преследовали, ибо остались они без царя, да и какая польза преследовать трусов, а лучшие оставались у нас в руках, порубленным же не было числа. Их доспехи и шатры, сокровища и утварь, престол и венец — все валялось без присмотра.

Был на той стоянке один безоружный знатный человек. Когда я обходил лагерь, заметил этого палавана — он стоял с опущенной головой, в разорванной кольчуге, отбросив саблю и кинжал. Я видел: когда царь был убит, он бросил оружие и порвал на себе кольчугу. Тогда, во время битвы, мне было не до него, теперь же я узнал его и спросил: «Ты был там, чего же пришел сюда? Если хотел бежать, надо было уходить подальше; если сдавался на нашу милость, надо было там же молить о пощаде». Он отвечал мне: «Я не беглец и не пленник. Если бы бог не прогневался на меня, я должен был бы проявить отвагу, когда мой царь было еще жив, убить на его глазах либо его врага, либо себя самого. Но из-за множества моих грехов и несправедливости моего царя не удостоился я этого и стал свидетелем его смерти. Теперь зачем мне оружие, кому мне служить? Если бы я взял подаренное им оружие и бежал, если бы в нашем царстве встретил бы меня его сын или брат, я мог бы служить им. Но я здесь, и вы поступите по совести, если убьете меня, и вам даже надлежит это сделать. Я был предводителем этого войска и был и братом и сыном моего царя. Если ему я не помог, кто другой может ждать от меня верной службы? Пока я жив, не позволю моему языку вымолвить это!»

Пока мы вели эти речи, подошел и Джимшед, спросил: «О чем говоришь ты?» Я доложил, в чем дело. Тот человек снова, преклонив колени, стал молить о смерти. Затем он стал оскорблять нас, дабы мы разозлились и сгоряча убили его. Но Джимшед сказал: «За эти слова я убивать тебя не стану. И смерти ты недостоин, иначе она настигла бы тебя в эти пять дней, когда здесь текли потоки крови. Значит, ты хороший человек и бог не обрек тебя на смерть. А верность твоя царю такова, что в тебе незаметно даже страха смерти и привязанности к жизни. Я не только не убью тебя, но буду почитать, как отца».

На эти слова тот человек не только не ответил благодарностью, но стал лить слезы и браниться. Я разозлился и готов был разделаться с ним. Но Джимшед остановил меня: «Пусть говорит, что хочет, у него сердце болит. Зачем тебе спешить, живым он все равно от нас не уйдет. И если кто-то может убить меня, убьет и его!»

Понял тот муж, что ничего у него не получается, и больше ничего не говорил. То, что нам нужно было для отдыха, мы заставили принести пленников. Я поставил для Джимшеда небольшой престол, сели мы и хорошо отдохнули. Тот человек, жаждавший смерти, пришел и встал у нашего шатра. На следующее утро Джимшед приказал: «Отыщи всех, кто скрылся в лесу или спрятался среди мертвых, приведи сюда, я их приставлю к делу».

Обошел [тот человек] лес и поле и собрал пятьсот человек. У нас еще было около шестидесяти пленников. Старший определил, кто какую службу может нести. Потом приказали мне царь с царицей: «Велика эта страна и исполнена колдовских чар. Тамошних жителей и одного дня нельзя оставлять без надзора. Ступай и управляй ими, иначе та страна потеряна для нас». Отвечал я им: «Хоть и должен вассал подчиняться слову патрона, но как я могу оставить вас в этой стране колдунов и каджей, а сам отправиться в страну островов. Ежели вы желаете мне добра, то знайте — такая милость для меня хуже гнева. Богом клянусь, пока не встретитесь вы с вашими родителями и не увижу я вас в венце на престоле, не нужно мне ничего, кроме этого коня и оружия, не хочу никакого богатства. Делайте со мной что хотите, но вас я не покину. Милости я достоин — милуйте, казни — казните!»

Рассмеялся Джимшед и сказал: «Казнить тебя следует сейчас же! Чего мешкать!» А Бепари добавила: «Хорошо он тебе ответил и достоин милости; мне тоже трудно будет с ним расстаться, ведь у тебя нет более верного, выросшего вместе сдобой вассала. Вы подумайте, а я вот что скажу: этот Кундрав был предводителем войск моего злосчастного отца. Он на вас обиды не таит, человек он умный и дельный. Пока вы свои дела делаете, пусть он правит нашей страной. Страна та недобрая, негоже оставлять ее без правителя».

Понравился нам этот совет. Мне приказали привести Кундрава. Сначала он поклонился царевне, а потом сказал: «Недостоин я зреть твой лик, почему не прикажешь, чтобы стерли мое имя с лица земли?!» Бепари стыдливо прикрыла лицо, не нашлась, что ответить. Джимшед сказал: «Плохие ты слова произнес! Бог не пожелал, чтобы мы подружились с твоим повелителем, и не выдержала земля его колдовских чар. Пока я не освобожусь, чтобы заняться делами вашей страны, ты ею управляй, как управлял прежде».

Для Кундрава эти слова были как алмазный кинжал в сердце. Сказал он так: «Ох, не думаю, чтобы этим словам нашлось место на земле или бог потерпел их на небесах. Как вы могли подумать, что стану я править вместо моего господина?! Такое и в голову не должно прийти, а если и пришло, то как вы позволили вашим устам это произнести?! Если бы бог прогневался на меня и я бы подружился с дьяволом и пожелал служить другому, меня следовало бы живьем разорвать на куски, не удостаивая праведной смерти. Как вы могли предложить мне управлять его владениями!» Он все не соглашался, и тогда Джимшед сказал: «Плохого ты не делаешь, и люди не осудят тебя. Если ты предашь своего государя, как я смогу доверять тебе? Но ведь я ради любви к этому человеку и дружбы с ним расстался с родителями и покинул мою страну. Он же преследовал меня, чтобы убить, и не успокоился, пока сам не нашел свою смерть. И ты невиновен, и я. Если ты послушаешь меня, [то поймешь]: здесь нет ни измены твоему государю, ни твоей неверности. Я отблагодарю тебя, как подобает; верность дочери твоего господина то же, что верность твоему господину». Потом сама Бепари приказала Кундраву, с ее помощью нам легче было уговорить его. Что нам требовалось — престол и венец, шатры и паланкины, а также люди — мы отобрали, остальное отправили с Кундравом. Проводили его, а сами пошли в город дэва.

Здесь прибытие Джимшеда в город дэва

Шли мы благополучно и весело, как было нам по душе, пока не прибыли в город дэва. Когда мы приблизились к городу, я сказал: «Тот злодей говорил нам: в мой город не ходите, там ждет вас опасность; может, он был прав, и лучше не попадаться в ловушку». И царевна стала умолять [Джимшеда]: «Довольно ты видел бедствий от вещунов, не попадайся в дьявольские сети!» Но не послушался Джимшед. «Я не верю словам дэва», — говорит.

Подошли мы к площади, окружили нас люди и взмолились: «Не. входите сюда, город заколдован дэвом. Кто позволит нам найти настоящего правителя?» Но не уступил Джимшед, пришпорил коня. Я последовал за ним и сказал: «Что бы ни случилось, клянусь, я обгоню тебя». Опередил я его на один шаг. Как ступили мы на площадь, сами того не замечая, свалились с коней и превратились в камни. А кони наши встали над нами и заплакали.

Как увидела это Бепари, вскрикнула, соскочила с коня, сбросила с себя венец с султаном, села рядом с Джимшедом и стала жалобно плакать и причитать. На ее плач вышла жена дэва, женщина прекрасная и честная, с плачем подошла она к Бепари и поклялась ей: «Если бы я знала что-нибудь или была замешана в происходящем, если бы владела колдовскими чарами, сама не попалась бы в руки тому колдуну!»

Поняла Бепари, что от нее нечего ждать помощи, стала оплакивать свою несчастную судьбу, взывать к господу: «С твоей помощью я только что освободилась из дьявольских сетей, не губи же меня, тобой спасенную, паси еще раз от колдовских козней. А если его нельзя спасти, тогда и меня вместе с ним преврати в камень, чтоб не видела я солнечного света и близких людей».

Три дня и три ночи стояла Бепари на коленях и так плакала, что, омываясь ее слезами, очищались наши тела, превращенные в камень. И жена дэва не покидала ее и плакала вместе с ней. На четвертый день, на заре, проявил господь милосердие, не оставил нас, скованных колдовскими чарами. Бепари задремала, положив голову на колени окаменевшему Джимшеду. И показалось ей, будто Джимшед сказал: «Не плачь, вели заколоть Невезучего, его внутренностями оберни нас обоих, и мы будем спасены». Отвечала Бепари: «Если я убью коня, что скажу сыну визиря?» — «Не тревожься, — успокоил ее Джимшед, — Невезучий мне большую службу сослужил, чем сыну визиря, и его мне будет недоставать больше, но иного выхода нет. Если Невезучий падет — это знак нашего избавления, если же нет — отступись от него».

Вздрогнула тут Бепари, огляделась и увидела, что Невезучий в самом деле свалился, лежит, обреченный на смерть, и плачет. Она тотчас встала, привела человека, подошла к Невезучему, заплакала и сказала ему: «Горе тому, достойнейший из коней, скакун несравненный, кто скорбит о гибели твоей, горе свидетелю твоей кончины! Ты не раз выручал своих хозяев, и теперь от тебя я жду их спасения, окажи мне милость».

Конь вздохнул, как человек, и полились у него из глаз потоки слез, откинул он голову и вытянул ноги. Делать было нечего, и убили этого славного коня. Разрезали брюхо, вытащили кишки. Удивительно было то, что ни у кого никогда не видел я таких длинных кишок. Обернули нас ими. Прошло некоторое время, и чары рассеялись, освободились мы из каменного плена. Оглянулся Джимшед по сторонам, увидел Бепари, растерзанную, в неподобающем ей виде; чужие знатные женщины окружали ее, удивился он и воскликнул: «Что со мной случилось и что делать мне после того, как я увидел тебя такую?» Она возблагодарила бога: «Если вы избавились от волшебных чар, то можете считать, что я проводила время в радости и забавах, но я такое дело совершила, что вы и глядеть на меня не должны». Поведала она нам о смерти Невезучего. Джимшед опечалился и пролил много слез. А я, когда оглянулся и увидел рассеченного пополам коня, лишился памяти и упал лицом вниз и лежал так, пока не обратился ко мне Джимшед с такими словами: «Никто не сделал этого из вражды или предательства, у меня больше твоего болит сердце, но так надо было для нашего спасения, утешься». Отвечал я: «Человек не может вынести и чрезмерной радости, а не то что горя, трудно удержаться от слез, а так, разумеется, пусть и конь послужит твоему спасению, и моя голова в придачу».

Заговорила тут жена дэва: «Отныне ничего не бойтесь, ступайте за мной, я покажу вам дворец». Повела она нас, и увидели мы чертог, лучше которого ни у каких государей не бывало. Сама хозяйка отправилась в свои покои. Надела она прекрасные украшения и украсила своих прислужниц. Пригласила она Бепари в свои покои. Пошли и мы туда. И было там еще красивее, все разубрано золотом и бирюзой, потолок был сделан из чистого хрусталя.

Остановились мы во дворце дэва, а Бепари — в покоях его жены. Отдыхали неделю. Приходили [вельможи], приносили диковинные, драгоценные дары. Собрали мы придворных и одарили их по царскому обычаю.

Пили мы и тешились от души и дивились тому, какой порядок был у того дэва, и тому, кто дал ему в жены такую красавицу и как могла она глядеть на него. Расспросила Бепари женщину обо всем. Заплакала та и отвечала так: «Я не какого-нибудь пропащего человека дочь, чтоб не знать надлежащего закона и порядка, я дочь греческого царя. У отца и матушки моей не было детей, кроме меня. Царем и царицей они назывались, а на самом деле я превосходила их во всем. В отцовских владениях я распоряжалась как хотела. И, к несчастью своему, не оставалась я на одном месте. Прослышав про красивую местность или ароматные цветы, направлялась я туда, и так из года в год: где было хорошо летом — ехала я туда, где лучше зимой — туда. Вот так развлекалась и наслаждалась я, пока не прогневила господа. И когда увяли в саду весенние розы и распустились в полях осенние, велела я разбить в долине разноцветные шатры. Никого я не боялась и не опасалась, все Греческое царство было покорно моему слову. Где понравится мне цветок, там останавливалась и наслаждалась.

Однажды ночью все разошлись кто куда, а я со своими подружками играла на цветущем лугу. Опустилось вдруг на нас что-то вроде черного облака. Мы решили, что это лунное затмение, и испугались. Я не заметила, что это надвигался на нас дэв. Схватил он меня, посадил к себе на плечо и со мной одну мою подругу, двух других сунул под мышку, еще двух — с другой стороны и так вшестером доставил нас сюда — хозяйку с прислужницами. Как пришла я в себя, увидела, что нахожусь в чужом дворце, дворец полон был, как вы сейчас видите, царскими украшениями, вещами для забав и утех. Дэв спрятался, и со мной были только пять моих прислужниц. Я решила умереть и пыталась учинить над собой плохое, но много утешительных слов говорили они мне, и хвалили того колдуна, называя его царем, и сулили несчетные богатства, и обещали, что я скоро встречусь со своими родителями, этим успокоили они меня. И до тех пор не видел меня тот проклятый, пока я не привыкла ко всему, и мне не оставалось ничего другого, как радоваться общению с подругами. Однажды явился он ко мне в царской одежде и короне. Прибыл ко мне евнух и доложил: «Сейчас сюда придет царь». Как взглянула я и увидела это чудище, огромное, как море, потемнело у меня в глазах и упала я без чувств. Три дня и три ночи лежала я, как мертвая. После того я его ни разу не видела, а площадь ту он заколдовал, для того чтобы я не могла убежать и чтобы никто до меня не мог добраться. Три года, как я здесь. Ныне я счастлива, что вашей рукой колдун повержен, и его богатство принадлежит вам, а я буду бога молить за вас, если вы поможете мне встретиться с моими родителями».

Выслушали мы ее рассказ и поразились ему, и сказал мне Джимшед: «Не найдешь в ней изъяна, красавица солнцу подобна, и владения достойны ее». Я отвечал: «Мое время еще не подошло». Сказал Джимшед красавице: «Ты мне сестра отныне, а я тебе брат. Располагай мною. Сейчас я занят, по своим делам отправлюсь, и ты исполни свое желание, повидайся со своими родителями, я скоро вернусь и, кого ты пожелаешь, приведу тебе в мужья. Хочешь — в твоих владениях свадьбу сыграем, хочешь — у родителей твоих. А этот город и сокровища все равно принадлежат тебе». Поблагодарила она его: «Достойнейший из царей, благословен будь отец, родивший тебя, исполнен ты мудрости и скромности, ты лучший из государей, не имеющий равных в доблести. Пусть не пресытится судьба любовью к тебе, юный годами, но зрелый делами государь! Я не стою даже того, чтобы прислуживать вам, а вы обращаетесь со мной так почтительно. Я несчастная пленница, спасенная вашей победоносной саблей, прах и пыль от ваших ног».

После этих слов сели они пировать, и подобного пиршества не видело око человеческое. И благословляли горожане их в тот день, и восхваляли молодого царя Джимшеда.

Целый месяц провели мы, тешась и пируя. Пили мы и наслаждались, играли на площади в мяч, и каждый день подводили нам все лучших коней, потчевали все лучше и щедрее.

В один из дней пожелал Джимшед поохотиться. Мы долго его отговаривали, но он упорствовал. С того дня, как пришли мы в город дэва, не садился он на Несчастливого, а ездил на конях из конюшни дэва. В тот день привели ему высокого каурого жеребца, а я сидел на гнедом. Когда отговаривали его ехать на охоту, обернулся он, рассерженный, пришпорил коня, тот помчался быстрее ветра, и царевич исчез из глаз.

Здесь сказ о том, как Джимшед пропал и увидел царицу каджей

Ждали мы его оттуда и отсюда. Но не появился он ниоткуда. Закручинились мы. А тут конь Несчастливый сорвался и поскакал. Как увидел я это, сказал так: «Наверное, в тяжелую переделку попал Джимшед, и надо ему помочь». Последовал я за конем; скакал Несчастливый, и я за ним, сколько сил хватило у меня и у моего коня. Попали мы в страну, где следа человека и человеческого жилища не было видно. Скалистая и каменистая была местность. Поглядел я: на камне сидит женщина. Увидела она нас, вскочила и засмеялась. Я ничего не сказал, только от всей души возблагодарил господа и подумал: этой женщине известно что-то хорошее. Но оказалось, что она была лазутчицей своей хозяйки — царицы каджей. Повернулась она к нам спиной и побежала, чтобы обо всем доложить своей повелительнице, но настиг ее Несчастливый, затоптал передними ногами, поднял зубами и хотел разорвать. А тут я подоспел и рассек ее пополам саблей. Тотчас исчезло созданное чарами прекрасное лицо, оказалось, это был черный, сморщенный бес.

Поскакал Несчастливый дальше, и я за ним. Прошли мы по трудной, скалистой дороге, и открылся перед нами красивый луг, покрытый цветами. На том лугу сидел Джимшед, а рядом с ним — женщина, облаченная в царские одежды, царица в венце, красоту ее выразить было невозможно. Перед ними стояли кувшин с вином и изумрудная чаша. Джимшед, одурманенный колдовскими чарами и любовью, сидел, не произнося ни слова. Царица шутила с ним и рассказывала ему много удивительного, то за руку его брала, то вином угощала.

Когда я подошел ближе и увидел это, сначала громко восславил господа, а потом крикнул ему: «Разве назовешь свой поступок царской мудростью? Ты покинул царство и сидишь здесь у каджей! Отчего не встанешь, разве твое место тут? Вставай, иначе, клянусь, терпение мое иссякнет!»

Услышал Джимшед мой голос, пришел немного в себя, взглянул на меня и резво вскочил. Крикнул мне: «Иди сюда!» А я в ответ: «Ты ступай сюда, я туда не приду, а если приду — плохо придется этой твоей царице. Иди сюда, сядем на коней».

Когда Джимшед двинулся ко мне, колдунья схватила его за полу. «Куда, — говорит, — идешь?» А Джимшеду помог господь, вдруг на него нашло просветление, и отвечал он так: «О Господи, не сидеть же мне век с тобой, что ж, я и слугу своего повидать не могу?» Как услышала царица от него такие слова, поняла, что он образумился, вскочила и она, лицо ее преобразилось и сделалось ужасным. Начала она кричать грозным голосом, и стали стекаться к ней рати. Столько воинов собралось, будто весь мир сюда пожаловал. Сказал я Джимшеду: «Все это но твоей вине, ты и давай им ответ!» Что было делать? Стали мы биться, а ведьма та все кричала, войска все прибывали, и не было им конца. Устали мы размахивать саблями и палицами, сколько мы убивали, в два раза больше того растаптывал копытами Несчастливый, но не становилось меньше воинов-каджей. Разгневался я и сказал: «Если б была она настоящей царицей, и тогда не уступил бы я ей, а ведьме не уступлю и подавно». Погнал я на нее коня, ударил саблей по голове и рассек ее пополам. Как убил я царицу, тотчас исчезли и войска: ни мертвых не осталось, ни живых. Джимшед, сказать по правде, пожалел было о гибели колдуньи, но я не дал ему опомниться, посадил на Несчастливого и повез против его воли, иначе не получилось бы ничего путного.

Ехал я и вез его. С божьей помощью добрались мы до города дэва. Вышли нам навстречу плачущие горожане с разорванными воротами, при виде нас радостно вскричали в один голос и возблагодарили бога. Как увидел царевич, в каком они горе, услышал о том, как Бепари тоскует и убивается, пришел он в себя и удивился своему поступку. Пока мы не вошли к ней, никому не верила Бепари. Увидел ее Джимшед и стал плакать и жаловаться на свою несчастную долю: «Что за судьба у меня, мои дни едва не исполнились в той колдовской стране, и Бепари я едва не убил!» Отвечал я ему: «Еще успеешь набраться опыта, пока же ты очень неопытен. Отчего увлекся ты недобрым делом? Разве не знаешь, что дэвами и драконами полна земля? Где это слыхано, чтобы царь горячился из-за пустяков и подражал дурным делам?!»

Джимшед сожалел о своем поступке и хвалил меня при всех и удивлялся, что я не поддался чарам каджей, а сразился с ними. «Как он решился, — [говорил Джимшед],— рядом со мной убить мою подругу и обойтись со мной так дерзко?» Отвечали Джимшеду старшие мужи: «Добрую дерзость он себе позволил: если в таком случае человек не проявит упорства и предоставит друга его воле, это будет [не дружба], а вражда. Многие вельможи и цари погибали из-за этого, и, если бы не было с тобой Керага, мы бы остались снова обездоленными». Посчитали мы, и оказалось, что семь дней пропадали мы оба — повелитель и слуга. Один день — это когда мы вернулись, и пять дней мы сражались в Каджети.

Еще два дня пробыли мы там. На третий день мы распрощались с дочерью греческого царя и оставили ее в том городе. Она поднесла царю и царице несметные дивные дары с такими словами: «Ты не думай, царь, что твои сокровищницы оскудеют и твои богатства уменьшатся. Если я удостоюсь встречи со своими родителями, многого не прибавлю, но сделаю одно: пока Джимшед будет отсутствовать, я сохраню его имущество, а когда вернется, пусть сам управляет своими владениями, а меня отпустит на родину».

Джимшед еще раз любезно простился с ней и сказал много приятных слов. Отправились мы в путь и ехали, охотясь и стреляя из лука, и прибыли в город Алмазного змея, так красиво выстроенный и богато разубранный, что око человеческое не видело ничего подобного.

Здесь приход Джимшеда в Алмазный город

Как увидели [в городе] нашу дружину, прислали гонца все разузнать; расспросил он обо всем у наших передовых отрядов, быстро вернулся и доложил. Как узнали они, затрубили в трубы, забили в барабаны и вышли навстречу с таким многочисленным войском, что заполнили всю землю. Все приветствовали Джимшеда, благословляли его и осыпали драгоценными камнями. И все восклицали, подняв лица к небу: «Благословен будь приход царя Джимшеда, благословенны будьте нынешний день и земля, взрастившая его, будьте благословенны чрево родительницы его и грудь, его вскормившая».

Принесли они много заморской парчи, постелили на землю, чтобы Джимшед и Бепари прошли по ней. Так шли мы по городу. Я сказал: «Как бы и здесь не подстерегало нас колдовство!» Те люди сказали так: «Не дай Господи, здесь колдовства не осталось, не было у нас знатоков колдовства, был только один, и тот повержен волей божьей и силой десницы царя Джимшеда».

Когда мы прошли по городу и приблизились к городской площади, глядим: идет навстречу свита высокородных женщин. Удивились мы: «Зачем они сюда идут?» Когда они подошли, оказалось, что это жена Алмазного змея, блещущая красотой, в бесценных украшениях и ее прислужницы. Если бы вы увидели ее, сказали бы так: «Если это не светило небесное, то что же?» Подошла она, поцеловала ногу коня Джимшеда и сказала: «Я несчастная пленница, погибшая душой и телом, спасенная вашей саблей, я прах и пыль от ваших ног. И как ты освободил меня от чар страшного колдуна, так пусть творец солнца и луны спасет тебя от врагов и соперников твоих, пусть те, кто не покорен твоей воле, так же рассеются, как рассеялись козни Алмазного змея. Пусть твоя славная сабля всегда разит неверных тебе, пусть твое имя возвышается и прославляется на весь мир и царствование твое пребудет неизменным. Недостойна я возносить тебе хвалу, мудрецам и философам не под силу выразить твою отвагу и доблесть, благородный твой нрав и твою красоту». Высыпала она на Джимшеда блюдо жемчугов, затем повернулась к Бепари и хотела поцеловать ей колени. Но не позволила того Бепари, поцеловала ее в прекрасный лик, а жена змея поцеловала ей руку и благословила сладкозвучными словами: «Солнце безоблачное, взошедшее нам на радость! Пусть мирно течет ваша жизнь и вечно длится ваша любовь!» Осыпала она и Бепари драгоценными камнями и рассыпала их по всей площади. Провела она нас через площадь и пригласила во дворец. Я взрослый человек, объездил много стран, но такой красоты не видел. Сначала обошли мы вокруг дворца, стены его были выложены из янтаря и яхонта, все было причудливо вырезано, а перила были золотые и гишеровые с цветной эмалью, и подумал я: «Что прекраснее может узреть око человеческое!»

Ту ночь мы провели во дворце. С наступлением утра, когда Джимшед еще спал, прислала дочь деламского царя[42] человека: «Вчерашнее пиршество недостойно было хатайского царя. Я и сама знала, что одной несчастной, всеми покинутой женщине не под силу встречать царя, но ведь и отведать хлеб бедняка — тоже благо. Теперь благодаря господу и царю Джимшеду у меня больше возможностей, а потому пошлите своих помощников в мои кладовые, и пусть приготовят они яства, достойные царя».

Сказал я про себя: «Пойду погляжу, что это за кладовые». Пошел я за тем человеком. Пришли мы в просторные палаты, возведенные из мрамора, походившие на тронный зал царя, а не на пекарню. Посередине зала находился прекрасный бассейн, в который стекал холодный ключ, усталый человек мог бы здесь прекрасно отдохнуть. В стене имелась ниша с аркой. Тот человек потянул за веревку, поднял купол, и под ним оказалось великое множество всяких хлебов. Все, что называется хлебом, или все хорошее, что может язык человеческий сказать о хлебе, было там. Белизной походили те хлеба на снег, а о вкусе и говорить не приходилось. Скажу я: «Такого [хлеба] не вкушали уста человеческие, разве только ангелы едали его». Понравилось мне устройство [пекарни]. А про себя я подумал: «Это все сделано напоказ, кто станет в таких палатах держать хлебопеков?!» Находились там нарядно одетые люди, и, как оказалось, были они старшими пекарями. Внутри была одна дверь, заглянул я в нее — там пекли хлеб: кто муку просеивал, кто тесто замешивал, кто лепешки выпекал. Я обратил внимание, что в этом помещении не было дверей, кроме этой одной. И не было там ничего, только выпеченный хлеб, и внутри не было никаких вещей. И было там еще чище, чем в наружном помещении. И текла там вода, и в воду бросали отруби и, что нужно было, ею промывали.

Пошел я дальше, смотрю: на серебряных крюках висит убоина. А пол весь выложен из каменных плит, омываемых потоком воды. И мясо мыли той водой, и, когда забивали скот, кровь, шкуры и ноги уносило потоком. Поэтому плиты оставались чистыми и никаких следов и запаха не было. Следующее помещение было из черного камня, поглядишь и скажешь, что это палаты из черного янтаря. Вдоль стен тоже тянулась скамья. Два свода соединялись друг с другом, и в нишах были камины, и мясо жарилось там, и хозяйственная утварь лежала там же. Поток чистой воды, выливавшийся из водоема, уносил все, что оставалось после разделки мяса и очистки зелени. Немыслимо перечесть, сколько изысканных блюд там готовилось. А аромат стоял такой, будто от мускуса и амбры. Не только для кухни годилось это, но и судьям почетно было бы там заседать!

Когда я вышел оттуда, меня проводили в зал, где варили шербет. Все было из сандалового дерева, украшенного резьбой, посередине также находился бассейн и вдоль стен стояли скамьи, и было там множество продуктов для шербета — и фрукты, и сахар, и кислое, и сладкое — и утварь для изготовления, вся фарфоровая. Было там много народу, но каждый сидел на своем месте, соблюдая порядок. Кто шербет готовил, кто сладости варил, кто — варенья, кто — засахаренные фрукты. Такого не придумаешь, чего бы там не делали, но все так было устроено, что, сколько бы ни готовилось, сколько бы ни входило и ни выходило, ни одного [грязного] пятнышка, даже величиной с ячменное зерно, не было там видно, казалось, что все это только что возвели и устроили.

Вышел я оттуда, и проводили меня в винохранилище. Снаружи находилось помещение для виноделов. Посередине была высокая стальная дверь, украшенная золотой чеканкой. Отворили ту дверь и завели меня внутрь. Вошел я и огляделся — ни длины глазом не охватишь, ни ширины. Колонны были из агата и своды — из бирюзы. Стены вокруг были из желтого камня, который по красоте превосходил янтарь и был похож на яхонт. Вдоль стены стояла скамья, покрытая златотканой парчой. Ниши у скамьи были заполнены винодельческим инструментом. Посередине этого марани журчал источник — такой холодный, что едва он выливался из трубы, как тут же замерзал.

Водоем этот был заполнен льдом, его окружала скамья, на которой могло уместиться двадцать человек, и на ней стояли драгоценные чаши, кувшины и всякая пиршественная утварь для царского стола. Вокруг бассейна стояли большие фарфоровые квеври с вином для царя, настоянным на мускусе и амбре. По всей длине марани рядами тянулись квеври, и между рядами протекала вода. Повсюду были квеври с вином, и каждый омывался водой. Крышки [на кувшинах] были из чистого хрусталя и так плотно пригнаны, что если не нальешь воды нарочно, то ни росинки в кувшины не попадет.

Над ними возвышался балдахин, перила его были из красного сандала, украшенного золотом, бирюзой и разноцветными стеклами. Язык человеческий воистину не в силах передать порядка и красоты этого хранилища. Мне там очень понравилось, и сказал я в душе: «Когда увидит это Джимшед, наверное, пожалеет, что обещал мне все это отдать!» Мне и так приглянулась дочь деламского царя, а когда я увидел порядок и красоту, и вовсе желание во мне разгорелось.

Вышел я оттуда и попал в людскую, где жили слуги. Все было тщательно убрано, а там, где жил старший, было лучше всего и убранство было наряднее. Повели меня в комнату, и была она так велика, что, если в одном конце поставить мать, а в другом — ребенка, они бы не узнали друг друга. И от пола до потолка так полон был тот дом, что не было видно, роскошен он или беден. Снизу доверху были уложены разноцветные ковры: в одной стоике — белые, а в другой — красные, в третьей — зеленые. Словом, столько рядов, сколько есть на свете цветов. Лежали подстилки, покрывала, дорогие накидки.

Оттуда дверь вела в другую комнату, которая была еще больше, и там в строгом порядке лежали золотом шитые шатры, ширмы, сукна, пологи, атласные и парчовые паланкины. В комнате рядом стояли золотые и серебряные чаши и подсвечники, блюда, кувшины, котлы.

Вышел я оттуда, и провели меня в помещение, где разливали вино и хранили столовую утварь. Ничего прекраснее не видел я доселе. Стены были сложены из зеленого камня, который ничем не отличался от изумруда, камень был богато украшен резьбой, посередине находился бассейн из красного камня, который так сиял, что освещал все вокруг. Около бассейна возвышалась каменная красная скамья, украшенная золотом, такая прекрасная, что поглядеть на нее — и того достаточно. А в стенах были устроены ниши, где была сложена вся посуда для пиршества, столь диковинная и роскошная, и так красиво она лежала, будто и не употребляли ее никогда.

Вышел я оттуда и уже собирался вернуться к царю (Джимшеду), как сказал мне тот человек: «Кто знает, вдруг царь заинтересуется охотничьей птицей или пожелает выйти на охоту, поглядите соколятню и конюшни и наставьте нас, какую птицу предпочитает государь и каких коней». Последовал я опять за ним, думаю: «Ничего не пропущу, все погляжу, может, царю не станут всего показывать».

Привели меня в конюшню, не конюшня то была, а целая страна. У дверей протекал такой поток, что без лодки не переплыть. Дверь в конюшне была из басрской стали[43], высотой — с добрую пику, а шириной — двадцать саженей. По обе стороны от двери стояли две тахты из красного камня с серебряными перилами. Но я не обратил на них внимания и вошел внутрь. Когда я заглянул в конюшню, нигде не увидел я стен, были только бесчисленные колонны, расписанные чудесными узорами; глядел бы все на них — ни есть бы не стал, ни пить. Стояли рядами скакуны, и ничего прекраснее их я не видел. В одном ряду я увидел таких пестрых коней, что можно было подумать, что они нарочно разрисованы. Во втором ряду были вороные, в третьем — гнедые, в четвертом — серые, в следующем — золотой масти. Какие только масти или породы коней существовали на свете, все были здесь, и больше, чем во всех царствах, вместе взятых. Пятнадцать рядов коней было, по шестьдесят коней в каждом. Я увлекся, разглядывая коней, каждый следующий был лучше предыдущего. На каждом коне парчовая попона, и привязаны они были шелковой веревкой.

Стены и пол [в конюшне] были из чистого мрамора, такой же и потолок. Но удивляло не столько убранство конюшни, сколько чистота: не заметил я ничего, к чему можно было бы придраться. И чистота такая была благодаря проточной воде. У головы каждого коня были устроены ясли, такие высокие, что человек под ними легко проходил. А там, где кони соприкасались друг с другом крупами, были сделаны мраморные протоки, по которым пускали воду и в мгновение ока все вычищали бесследно. Под потолком конюшни тянулся выступ; поднялся я туда и обошел его, это было прекрасное место! На высоте поднятой руки начиналась каменная стена, украшенная резьбой. В резьбу добавлена была краска, так что узоры переливались, как драгоценные. Изображены там были охота, скачки, кабахи, игра в мяч, битвы, походы. Этот выступ имел пять саженей в ширину, и так он был разубран, что походил на цветущий луг. Поглядел я оттуда на коней и убедился, что взору открывается прекрасное зрелище; для того хозяин сделал это все, чтобы сверху созерцать свои богатства.

Дверь оттуда вела в зал, где хранилась конская сбруя. Изобилие и добротность доспехов удивили меня. Если во всем мире наберется столько драгоценного оружия — хорошо, а у одного или двух царей такого богатства не было никогда, да и не слыхали они о таком. Для каждого коня имелась сбруя, усыпанная жемчугами и самоцветами, ни золота, ни серебра не было видно, одни доспехи были из чистого яхонта, другие — из рубина, иные — дивно расцвечены разными камнями. Все, что может выйти прекрасного из рук человеческих, оставило свой след на этих конских доспехах. Четыре большие комнаты были заполнены ими.

Вышел я оттуда, не обращая внимания на то, что было вокруг. Дороги я не разбирал, шел за своим проводником. Привели меня в соколятню, где держали охотничью птицу. Убранство ее так поразило меня, что я все забыл, будто и не видел ничего прежде. Так она была выстроена и такой искусной резьбой украшена, что второй такой, думаю, не найти. Кроме того, там стоял большой дом, возведенный из зеленого и красного камня. Когда солнце вставало над ним, его сияние распространялось на расстояние одного дня пути. Внутри и снаружи отделан он был одинаково. Посередине находился золотой бассейн с тремя фонтанами: из одного била струя вина, из другого — воды и из третьего — струя розовой воды. Украшения их радовали глаз.

В изящных стенных нишах на золотых жердочках сидели разные птицы — тысяча боевых соколов — в колпачках, надвинутых на глаза. Перед каждой стояла драгоценная чаша, в которой размачивали мясо, около каждой висел жемчужный клобучок. Все было так распределено, что убора одной птицы для другой никогда не брали, и никто, кроме царя, не мог посадить птицу на руку.

Вышел я оттуда и отправился к Джимшеду, который этот день отвел отдыху и потому еще не вставал. Придворные окружили меня и стали расспрашивать: «Что такое случилось, что ты скрылся от нас? Царь еще не выходил, уж не сердится ли он?» Я отвечал им: «Не дай бог, чтобы гневался царь! Давно не предавался он отдыху, а претерпел множество бед. Он еще не отдохнул от них и потому не выходит. Меня же отвлекла прогулка, прятаться от вас у меня и в мыслях нет». Пошел я в покои Джимшеда и послал к нему евнуха: «Спит царевич или, может, занемог?» Вернулся тот с известием: не почивает и не недужит, но велел передать так: «Сегодня я не встану, покои располагают к отдыху, и времени у меня достаточно. А то я, как расстался со своими родителями, так с тех пор не отдыхал».

Подошел я ближе к дверям и нарочно стал громко разговаривать с евнухом. Джимшед услышал и спрашивает: «Это ты, Кераг?» — «Готов предстать перед тобой!» — отвечаю. «Я очень припозднился, — сказал он, — но сегодня я решил отдохнуть». — «Отдых твой не предосудителен, — говорю, — но отдых не способствует знакомству с чужой страной, с новыми владениями. Горожане напуганы злым правителем-колдуном, а тебя еще пуще страшатся — уж не гневаешься ли ты на них? Сегодня хватит отдыхать, ты еще найдешь время для отдыха». Встал Джимшед, вышел ко мне, сказал: «Настоял ты на своем, Кераг, и мне ничего другого делать не оставалось, как встать». Тут как раз явился старший евнух дочери деламского царя и шепнул мне на ухо: «Быть может, царь пожелает посетить баню? Недостойна она царя, но усталому с дороги как-нибудь сгодится.

Пусть пожалует царь в баню». Я бани не видел, думал, что она в самом деле нехороша, и не осмотрел ее. Я сказал Джимшеду: «Ты утомлен и измучен битвами, баня помогает отдыху, ступай». Отвечал Джимшед: «Сегодня уже поздно, а завтра будет хорошо».

В тот день велел он собраться на площади всем придворным и горожанам. Как узнала о том дочь деламского царя, прислала слугу с наказом: «Вчера царевич прибыл, утомленный дальней дорогой, и мы отвели ему дворец вблизи от городских ворот, потому я позволила ему остаться в нем, а так он недостоин царя, и свита его там не помещается. Теперь же пусть явится царевич в царский дворец, ему подобающий, и там устроит пир, и царица Бепари пусть снизойдет до нас и осчастливит мое пристанище своим присутствием. Как злодеяния исчезли под светлой рукой царевича, так сгинет и имя того нечистого, отныне не городом Алмазного змея мы будем называться, а прахом и пылью от ног Джимшеда». Подумал я про себя: «Неужели есть дворец лучше и великолепнее того, который я видел? Не иначе как колдовством они эти дворцы возводят. А то кому на свете под силу сотворить такую красоту!» Обиделся я в глубине души, но виду не подал. Повелел Джимшед: «Если далеко дворец, оседлайте коней». Поцеловал ему колено гонец и удалился.

Через некоторое время явилась и дочь деламского царя. Следом прибыл трон для Джимшеда, воздвигнутый на слоне. А слон был не живой, а из чистого золота, престол на нем — из алого яхонта и жемчуга, венец — из цельного рубина, сияющего ярче солнца. Поднесла она все это царевичу со словами: «Путь предстоит дальний, и царь пусть отправится в паланкине, а остальные поедут верхом».

Встал Джимшед, а за ним Бепари, и сели вдвоем на престол, надели им на головы венцы. Вышли мы не из тех ворот, куда вошли, а перед нами открыли огромные ворота, такие, про которые сказал бы человек: раскрылись врата Эдема! У золотого слона в животе что-то повернули, и начал он переступать ногами, вышел из тех ворот.

Поглядели мы на дворец, и так он был прекрасен, что позабыли мы прежний, будто был он простой лачугой! Дорога к нему вела между двумя рядами платанов. Так ровно они стояли, что ни один не выступал ни вперед, ни назад; так густо они росли, что между стволами ни одна живая душа пройти не могла. Дорога была так затенена ветвями тех платанов, что по ней всегда можно было ходить: ни дождь, ни солнечные лучи не проникали сквозь них. Вся дорога была устлана коврами. Аромат, исходивший от платанов, мог исцелить недужного и воскресить мертвого. За деревьями, по обе стороны дороги, текли ручьи такой ширины, что через них было не перейти!

Как прошли мы пять агаджи, кончились эта дорога и платаны и ручьи больше не текли, и подошли мы к дворцу, подобному раю. Глянул я — все, что я видел прежде, вместе взятое, не стоило того дворца. И тогда я потерял надежду владеть всем этим. Заболело мое сердце, и от великой досады не увидел я даже всей красоты. Не заметил я и того, как Бепари отвели в покои царицы и свита Джимшеда вошла во дворец. Я все стоял, растерянный, у платана; Джимшед справился обо мне. «Он на дворе, под деревом, стоит», — доложили ему. Встал он и вышел сам ко мне. «Кераг! — окликнул он меня. — Или ты обиделся на что, или чрезмерно поражен? О чем ты задумался?» Как услышал я его голос, пришел в себя и сказал сам себе: «Что с тобой, зачем творишь такое, что сам голову теряешь?» А Джимшеду я ответил: «Ни о чем я не думаю, государь, и ничего меня не тревожит, просто любуюсь платанами и фонтаном». — «Иди сюда, поешь, все это ты еще не раз увидишь». Полегчало у меня на сердце: может, для меня он всего этого добивается, думаю. Как взошел я на балкон, поднял взор: вверх вздымались золотые колонны, украшенные эмалью, а балконные перила были из бирюзы и агата. Изнутри стены были выложены такими камнями, что весь дворец казался ярко освещенным, и этот свет ночь равнял с днем. Не всякий искусный художник может так разукрасить палаты, как был украшен этот дворец. А уста не в силах описать его убранство целиком.

Всех, кто достоин был сидеть за царским столом, пригласил Джимшед к трапезе. Все расселись, но там могло поместиться вдвое больше народу. И начался такой пир, равного которому не видело око человеческое. Обратился ко мне царевич: «Кераг, что-то ты не веселишься, как обычно». Я отвечал ему: «Какое время, так я и веселюсь — время для лучшего веселья еще настанет!» Я имел в виду возвращение домой и встречу с родителями, а он подумал, что я расстроен и обижен, и сказал так: «Клянусь богом, и теперь недурное для тебя время! Если ты всей душой предан мне, то и я, в свою очередь, опекаю тебя пуще родного отца, люблю нежнее, чем брат, балую больше, чем родимое дитя, привечаю больше, чем товарищ, и служу в беде, как раб. Если ты грустишь оттого, что не нашел себе ровню, то все готово, выбирай какую захочешь. Неплохой парой была дочь греческого царя, но ты не пожелал ее. Ныне, если хочешь, вот тебе дочь деламского царя, возьми в жены, кого пожелаешь».

Встал я, низко поклонился ему. Не стал на пиру докучать длинной речью, поцеловал его колено и сел. Но не верил я, что исполнит он свое обещание. Начали мы пить из рубиновых и яхонтовых чаш вино, которое подносили нам в изумрудных кувшинах. И такого обилия яств не видел я никогда. Все, что мы ели, было одно вкуснее другого. Весь день и всю ночь просидели мы за столом. Наслаждались пением и музыкой. Время от времени приносили новые блюда в новой посуде, так что одно блюдо не походило на другое. Так менялось все время убранство стола, приборы и посуда, что можно было подумать, будто мы гостим у разных племен с разными обычаями. И только дворец был тот же, и поэтому можно было узнать, что мы находимся там же, а гости тоже менялись — одни уходили, другие прибывали, подносили разные дары и много таких диковинок, о которых мы и слыхом не слыхивали.

Утомило нас питье вина, и велели мы убрать со стола. Джимшед пожелал пойти на половину царицы. Призвал он старшего над прислужницами и сказал, что хочет поглядеть, как развлекаются женщины. Явился старший над слугами деламской царевны, открыли другую дверь и проводили нас туда. Прошли мы через прекрасный сад, в котором росли ароматные цветы и пели дивные птицы. Увидели мы в покоях царицы множество красавиц, слух которых услаждали певцы и музыканты. Вошел Джимшед и мне повелел войти. Вошел я и увидел, что тот дворец превосходил все прочие, и дом и балкон были украшены всевозможными камнями и жемчугами. Как женщина превосходит мужчину в украшениях, так и тот дворец был лучше украшен, а одна комнатка для отдыха была из красного яхонта, покрывала были шиты жемчугами, постель усыпана бесценными камнями.

В ту ночь мы отдохнули там. Наутро Джимшед решил посетить баню и сказал об этом Бепари. Мы думали, что и ее в ту же баню приглашают, и потому Бепари ответила: «Я не хочу сегодня мешать царю». На это заметила деламская царевна: «А вы друг другу мешать не будете, вы к себе отправитесь, а царь — к себе». Обратился тогда Джимшед ко мне: «Поглядим сначала одну баню. Если она нам не понравится, то вторая лучше не будет, и я не стану терять времени даром».

Отправились мы осматривать баню. Там были мраморные палаты, при виде которых вы бы сказали так: «Что другое может быть лучше их!» На стенах были вырезаны всякие дивные картины, на возвышении стоял хрустальный паланкин, украшенный золотом, покрытый драгоценными тканями, окуренный благовониями. Посередине был устроен золотой бассейн. Столб высотой в человеческий рост разделялся на четыре фонтана: из одного вытекало вино, из второго — шербет, из третьего — розовая вода, а из четвертого — родниковая вода. И каждый фонтан наполнял отдельный бассейн. Все [напитки] были такие вкусные и холодные, что любого обеспамятевшего человека могли привести в сознание. Двери в паланкин мы потому не открывали, что был он хрустальный и за его стенами все было видно.

Когда же мы вошли в баню и поглядели, то увидели две двери. Открыли мы первую дверь и поразились: красоты такой земной я не видал, а небесная есть ли, не знаю. Благовония там курились непрерывно, но курильниц не было видно. То стоял в бане аромат свежий, как небесная роса, то словно винный запах, а то будто запах заморских духов. Не удивился я убранству, ибо видел подобное и у менее знатных людей, но удивляло меня то, что все происходило без чьего-либо вмешательства. Понравилось все увиденное Джимшеду несказанно, и пожалел он в душе, что отдает это другому.

Там было множество царских одежд и украшений, таких, что цены им не положишь и сколько их — не сосчитаешь. Каждый мог подобрать себе и банный халат — по вкусу и по достоинству.

Вошли мы в баню, и такой там стоял аромат, что, думаю, и мертвого он бы оживил. Стены там были хрустальные, а на них — изображения женщин с непокрытыми головами, завернутых в покрывала. Каждая держала в руке разные принадлежности, необходимые при купании. С первого взгляда могло показаться, что они живые. Бассейн царицы был выложен яшмой, и в него по трубам стекала розовая вода. Над ним был устроен балдахин из алого яхонта, и думалось, что солнце в зените освещает всю баню. И свет этот был одинаков и днем и ночью, и в свечах не было нужды. Молвил Джимшед: «Лучше этой бани они нам ничего показать не сумеют, потому давай выкупаемся здесь». Я на это ответил ему: «Это не для вас, оставьте здесь Бепари».

Провели нас через сад, столь прекрасный, что не думаю, чтобы Эдем был прекраснее. И пришли мы в баню, отведенную для царевича.

Сын мой, я, наверное, наскучил тебе долгой болтовней, поэтому не буду удлинять речей, баня царя была столь же прекрасна, как баня, где мы оставили Бепари. Царили там роскошь и порядок. Царские одеяния лежали без счету, венцы, обручи, пояса с кинжалами и всякое бесценное оружие. Искупался Джимшед, а после стал раздавать прислужникам дары, удивляя всех своей щедростью.

В тот день он устроил пиршество в саду, а также провел смотр войскам. Прекрасное они являли собой зрелище! Быстры и ловки были воины — и юные и зрелые. За трапезой Джимшед изъявил желание поохотиться: «От сна и вина во мне накопились силы, если есть у вас где-нибудь хорошая охота, поохотимся завтра». Отвечали ему: «Как же нет, и на птиц можем поохотиться, и на крупного зверя», — «Сначала на птиц, — сказал Джимшед, — посмотрим, что у вас за птицы».

В тот день распустил он придворных, чтобы отдохнуть перед охотой. На рассвете все [придворные и слуги] были готовы — вели они на золотых цепях гончих собак, на руках несли ястребов, соколов, кречетов, коршунов. Да что долго тянуть — счету не было всяческой охотничьей птице! Когда Джимшед вышел, такой ему колчан со стрелами подали, что даже он удивился, что у злодея, Алмазного змея, имелись такие сокровища. Вскричал он, обрадованный: «Подайте мне коня!» Но прежде чем успел это сказать, явился главный конюший, а за ним стремянные. Пригнали они два десятка коней в подобающей им сбруе, глаза их светились, как огонь. Разглядывал их царь — один был лучше другого. Одного коня, породистого и дивного, пожаловал он мне с такими словами: «Породой и статью подобен он Невезучему. Если и ноги его так же быстры, я буду рад, что сыскал ему замену». Я поклонился и облобызал царю ноги.

Сел царь на коня, а за ним мы и жители того города. За каждым следовали сокольничие и псари. Стали сгонять отовсюду птицу, началась охота, царь так увлекся, что все поле было усеяно битой дичью. Вкушали мы радость от обилия птицы, охотились так до вечера и не могли оторваться. Сказал царь: «Не будем прекращать охоты, остановимся здесь, поручим оцепить эти места и завтра постреляем». Только успел он распорядиться, как все было сделано: царские парчовые шатры разбили на чудесном лугу, полном ручьев. Поглядели мы: все поле покрылось пестрыми шатрами и палатками из парчи, шелка и атласа. Много живой и мертвой дичи поднесли царю в тот день тамошние вельможи. В ту ночь пировали мы так, как никогда прежде.

Наутро явился другой главный конюший и привел четыре десятка таких коней, перед которыми вчерашние кони и сбруя показались негодными. Прибыл главный егерь в сопровождении сотни егерей. Каждый держал в руке колчан со стрелами, украшенный жемчугом и драгоценными камнями, но пять колчанов из всех выделялись, и камни в них горели огнем, а некоторые [колчаны] были шиты золотой нитью. Я шепнул на ухо Джимшеду: «Тебе и одного колчана хватит, зачем эти пять?» Но таков был, оказывается, обычай, чтобы во время охоты царь раздавал коней и колчаны, для этого и принесли столько. «Прежде чем они скажут, ты сам вели их разделить». Поблагодарил меня Джимшед и сказал: «Хорошо, что ты предупредил меня». Приказал он главному егерю и конюшему: «Сами распределите коней и оружие, что кому подобает». Егерь отложил те пять колчанов для царя и спросил визиря: «Вы поднесете или нам самим надлежит сделать это?» Джимшед ответил: «Об этом не тревожься, займись пока остальным». Стали егеря раздавать вельможам оружие, а конюший тех коней не отдал, а пригнал сотню скакунов и их раздал. После этого предстали все перед царем, преклонили колена, благословили его и сели на коней. Царь из пяти колчанов один поднес мне и из сорока коней — одного вороного. Сели мы на коней и поехали.

Глядим: оцепили загонщики огромное поле, которого взглядом не охватишь, и зверья согнали несчетное множество. Стали мы стрелять и истребили очень много животных. И сказал тогда Джимшед: «Что за геройство стрелять по оцепленным зверям?» — «Таков был приказ царя, — ответил ему дворецкий, — но здесь столько добычи, что загонщики не нужны». Сняли тогда оцепление, и преследовали мы зверей, которым не было числа, стреляли и убивали. Так охотились мы всю неделю и каждый день убивали все больше и больше, а зверей не убывало, а прибывало. И сказал я тогда [Джимшеду]: «Воистину прекрасная это утеха, и витязи не должны ее упускать, но я вижу, что и за год не иссякнут в этих краях звери и птицы, а тем временем мы родителей своих позабудем. Ты что, навечно здесь собираешься остаться и, если даже уходить не хочешь, отчего царицу позабыл?» Засмеялся Джимшед и ответил: «Сегодня я никуда не пойду, а как рассветет, не задержусь здесь больше. Из-за меня ты спешишь или из-за себя?» Я ответил: «Мне спешить некуда, дома я никого не оставил, кроме старика-отца, а он вряд ли жив сейчас. И еще раз скажу тебе: пока не увижу тебя в твоем царстве, не хочу ничего, даже если дашь мне всю землю». Спросил меня [Джимшед]: «А если дам я тебе город [Алмазного] змея и дочь деламского царя, удовлетворишься ты этим?» Отвечал я на это: «Царевну деламскую тебе уступить легко, а про город Алмазный не изволь говорить. Если ты мне его отдашь, чем себя вознаградишь?» Улыбнулся Джимшед: «А если тебе его отдам, разве не будет он моим? Ты, оказывается, подозреваешь, будто я для тебя добро жалею». Я ответил: «Не дай господь, государь, я так не считаю, но тебе пока не до меня». Пошутили мы над тем и посмеялись.

Когда наступило утро, сели мы на коней и отправились домой [в Алмазный город]. Когда мы прибыли, в городе поднялось веселье. Вышли нам навстречу все жители города, поздравляли с благополучным прибытием.

Мы везли множество дивных живых птиц и зверей, а уж об убитых и говорить нечего, одарили горожан и сели пировать и наслаждаться отдыхом. Велела передать Джимшеду дочь деламского царя: «Недостойны великого царя моя казна и сокровищницы, но пусть не пренебрегает он тем, что завоевал своим мечом, пусть не отдает все это в руки дурных людей и не оставляет нас на произвол судьбы. Пусть поставит на сокровищницы свои печати, чтобы все знали, что у них есть хозяин. Всего там понемногу: и коней, и оружия, и доспехов».

Отвечал царь: «Я твой гость и сделаю так, как ты скажешь. Не в моих привычках спорить с тобой». Она поклонилась до земли и сказала мне: «Я покорная рабыня ваша и недостойна таких речей. Если будет на то твоя воля, завтра же покажу я царю царево, царице — царицыно». — «Пусть будет так, — сказал Джимшед, — я посмотрю».

Ту ночь мы только отдыхали, а на заре явились ко двору все служители, каждый с вверенными ему ключами. Сначала пришел дворецкий, а за ним шестьдесят прислужников, и у каждого — свои ключи, чтоб один от другого не зависел. Затем прибыл хранитель казны с сотней помощников, и каждый держал по такому запечатанному кисету, что с трудом нес. Потом шли по очереди, группами, все чиновники, подносили запечатанные кисеты: одна печать — старейшины, другая — Алмазного змея. Удивились мы: «Откуда же брали они на расходы, если печати остались нетронутыми?» Печать Алмазного змея, когда мы убили его, взяли с собой. Приказал Джимшед сокровищницы раскрыть, и мы пошли туда, а деламская царевна отправила к царице Бепари всех своих чиновников. У нее, оказывается, все должности исправляли женщины: казначеи, дворецкие, кравчие, конюшие, стольники, стремянные, хлебопеки, повара, корзинщики — все были женщины. Замок царицы уступал по роскоши и богатству дворцу царя, но все службы украшены были лучше и убраны с большим тщанием.

Джимшед обошел свой дворец, а Бепари — свой. И щедро одарила она женщин, а он — мужчин, но не убывала казна и не иссякали сокровища, ибо жемчугов-самоцветов было там что песку морского, а прочих богатств и вовсе было не счесть. Как увидел Джимшед, что ценнее этих кладовых и служб не было во всей Хатайской стране, задумался, и стало ему жалко дарить это другому. Затаил он злобу против меня и стал искать повода. Начал он такой разговор: «Я пойду, а ты оставайся здесь и управляй Алмазным городом». Я не знал, что говорит он так с умыслом, чтобы испытать меня, ведь я, любя его, не хотел с ним расставаться, а хотел одного — увидеть, как Джимшед встретится с родителями, воцарится в своей стране, позаботится о своих делах, а после пусть пошлет меня в Алмазный город и даст в супруги деламскую царевну. Увидел тут Джимшед, что мне ничего не нужно, кроме как служить ему, и больше не говорил со мной.

Однажды сказал мне царь: «Давай покажем мы им свою ловкость да сноровку, а они пусть покажут нам свою. Кони здесь хороши, мячей и чоганов много, отчего не поиграть нам в мяч? Если они не искусны в игре, пусть подивятся, на нас глядя. Если же сами умеют, пусть покажут свое искусство». — «Это было бы хорошо», — сказал я, и Джимшед пошел к Бепари: «Завтра хочу я в мяч поиграть, а потом пошли сына визиря, пусть предупредит родителей о моем прибытии, а я последую за ним». Царица ответила: «Это хорошо». А царевна деламская сказала: «Если повелитель прикажет, мы созовем здешних игроков в мяч; их столько у нас, что на этой площади они не уместятся. Весь город, услышав, что сам царь изволит играть в мяч, соберется на это поглядеть, а царице не подобает находиться там. За городом есть другое поле для игры в мяч, там же есть кабахи и небольшой сад, где можно потом отдохнуть, пусть царь прикажет сделать так». Бепари не хотела, чтобы играли в мяч далеко, она хотела смотреть [на игру]. Но в ту ночь не сказала она ничего.

На другое утро царь вышел, а к царице пришла деламская царевна испрашивать прощение: «Я заметила вчера, что слова мои вас обидели. Но я не для того предложила это царю, чтобы вы не могли наблюдать за играми. Я помещу вас в такое место, что вы все будете видеть, а вас никто не заметит, пока вы сами того не пожелаете». Сказала Бепари: «Вчера меня очень обидел твой совет. Но если ты обещаешь мне показать все, мне будет приятно».

Дорога к ристалищу была так разукрашена, что ее невозможно ни с чем сравнить. У края поля возвышался мраморный грот, откуда через узкое отверстие можно было наблюдать за игрой, оставаясь незамеченным. От этого грота до края поля тянулся сад, прекраснее которого не было, ничего на земле. Сели мы на коней и поехали.

Велел Джимшед привести ему доброго, выносливого коня и принести мяч с чоганом. Пригнали множество снаряженных скакунов, а также двадцать запасных [коней] для царя и других придворных. Принесли сотню чоганов, разукрашенных драгоценными камнями, поделили их между игроками, и вышли мы на площадь. Поле было выложено разноцветными плитами и вымощено серебром. Возведено было высокое кабахи, и так сверкала золотая чаша, водруженная на верхушку столба, что казалось, будто пылает пламя.

Начали мы игру в мяч. С Джимшедом никто сравниться не мог, но тамошние игроки были очень искусны, я никогда прежде не видел, чтобы лучше владели конем и мячом. Когда мы утомились и не могли больше продолжать игру, спешились и отправились в сад, краше которого не видело око человеческое. Всем он был полон — не знаю я ничего, чего бы там не было, всего было в избытке: и плодов, и цветов, и деревьев, и земли. В середине сада находился бассейн, такой большой, что стрела, пущенная с одного берега, другого не достигала. В бассейне были воздвигнуты четыре колонны. А на четырех колоннах стояла беседка, в которой могла уместиться тысяча человек, и столбы в той беседке были из чистого золота, а перила — из желтой яшмы.

Сели мы пировать и веселиться, говоря при этом: «Много развлечений было у злодея!» Смотрели мы на этот грот в скале, но различить ничего больше не могли. Оттуда вытекала вода, и мы думали, что там исток реки. Наверху было огорожено место, где мог сидеть или лежать один человек. Окаймляла то место рама из чистого золота. Спросил царь: «Для чего он это сделал?» А визирь и дворецкий отвечали: «Для того, чтобы он мог отдохнуть там, когда бывал не в духе или уставал, а мы сидели здесь и пировали. Для других он был опасен, а своим придворным был полезен и помогал им. Колдунов негоже хвалить, но, клянусь государем, если бы кто увидел его отвагу, сказал бы: «Есть ли на свете кто лучше!» Но был он грозен и за малейшую провинность мог стереть человека с лица земли. Сто лет я ему служил и ни разу не посмел без его приказания подойти к этому окну. А если подходил, то лишь для того, чтобы выслушать его волю. Столько уже времени он мертв, а вся наша страна еще трепещет в страхе и никто не смеет пройти у подножия той белой скалы, и мы не знаем, что там внутри».

Закончился пир, все разошлись. И подали царю маленький кисет, запечатанный печатью змея, и доложили, что здесь ключ от той маленькой беседки. Евнух пошел с нами. Кроме меня, с царем никого не было. «Стоит ли идти смотреть, не оказалось бы там колдовства», — сказал царь. Я же отвечал ему: «Нигде колдовства не было, отчего же там ему быть? Я открою сам, но, раз такой запрет на том лежал, что и после его смерти никто не смеет туда идти, может, мне всего не покажут, а лишь тебе, поскольку ты более великий царь, чем тот колдун». Сказал он мне: «От тебя не укроется ничего, посмотри, что там есть!» Он сам взломал печать и дал мне ключ. Я пошел, открыл [дверь] и вошел. Вещей там не было никаких, только роскошные, шитые жемчугом ковры.

Пока мы не открыли двери, снаружи ничего не было видно, а как вошли, изнутри были видны и сад, и та беседка. Сказал я царю: «Глазом я ничего опасного не вижу и ухом не слышу. Думается, что сделал он себе просто место отдыха, и ничего больше». Царь вошел, огляделся, не было там ничего, кроме постели. Заставил меня вынести одеяла, вытряхнуть и снова постелить. Я раздел его и уложил, а сам вышел. Он спросил: «Почему ты здесь не ложишься?» Я отвечал: «Да не допустит этого господь! Если этот нечистый никого в грот не допускал, то твой покой тем более не следует нарушать. Я буду спать за дверью и сторожить, кто знает, что может случиться!»

Оказалось, царица и дочь деламского царя тоже были внутри этой скалы со своими верными служанками и наблюдали. Когда царь остался один и больше никого не было, они подошли к двери — ключ был там с той стороны, и изнутри ничего не было видно. Когда они вошли, Джимшед лежал лицом к стене. Дверь открылась, он обернулся и, увидев царицу, воскликнул: «Уж не видение ли это, как могла здесь оказаться Бепари?!» Бепари отвечала: «Да не допустит этого господь, не видение я и не дурной дорогой пришла». — «А как же ты пришла сюда? — спросил Джимшед. — Покажи мне!» Царица показала ему на дверь: «Вот отсюда я пришла». Я же ничего этого не видел, только голоса слышал, но сам молчал. Понял я, что был там тайный ход, иначе зачем было накладывать запрет на эту беседку, когда в городе много домов еще прекраснее и никто не запрещает их осматривать. Притворился я спящим. Царица пробыла там до утра.

Когда занялась заря, Джимшед пожелал выйти через ту дверь, но Бепари сказала ему: «Не надо! Деламская царевна наказала мне: «Кто знает, может, царь захочет пройти через эту дверь, не позволяй ему, иначе слух об этом разнесется, и, когда все это будут знать, какая в ней польза!» Я пойду тем же путем, а вы заприте дверь, ключ возьмите с собой и ступайте во дворец. Я тоже приду туда. Я думаю, что эта пещера лучше всего, что есть в этом городе!»

Царица ушла, и, когда она закрыла за собой дверь, в стене даже не было ничего заметно, не видно было, что там была дверь. Окликнул меня Джимшед: «Кераг! Ты спишь? Сторож должен быть более бдительным». Я отвечал: «Когда было нужно, я был бдительным стражем, а теперь было время спать, потому я спал». Засмеялся он: «Открой дверь!» Открыл я дверь, и повелел он: «Пойдем во дворец, сегодня займемся домашними делами, мне сегодня некогда, и я никого принимать не буду. Придворным скажи, пусть отдыхают. Завтра я провожу тебя, а сам еще два дня буду их гостем, все здесь улажу, а более мешкать не могу, пойду за тобой следом». Передал я придворным приказ царя, но отвечали они так: «Негоже царю без свиты входить в город. Когда царь пожалует, мы будем чествовать его и сопровождать до города. Но если он не хочет этого, то выйдем мы только завтра — не сегодня».

Царь оделся, сел на коня, и мы поехали. Джимшед приказал мне: «Ты никуда не уходи!» И я был с ним. Вошел он во дворец и увидел царицу, стало ему обидно. «В чем дело, — сказал он, — ты оказываешься там, где я не жду тебя». Царица засмеялась: «Сколько стран увидит человек, стольким уловкам и обучится». Джимшед отвечал: «Никак, ты унаследовала колдовство отца, больше негде было этому обучиться». Рассердилась Бепари и молвила: «Колдовство моего отца не тебе, а ему самому повредило. И я себе во вред поступлю, не только не покажу, а разрушу тот путь, по которому пришла сюда». Хотела она вскочить, но Джимшед схватил ее за руку и не отпустил. Сказал так: «Почему ты обиделась, солнце мое, при упоминании о твоем отце? Успокойся и скажи всю правду. Я своих дел от Керага не скрываю. А всем жителям я велел сегодня сидеть дома и не выходить на улицу».

Услышав приказ царя, Бепари сообщила деламской царевне, что царь вызывает ее. Она пришла, и сказал ей царь: «Есть у вас какой-то ход, отчего не покажешь нам его?» Встала она, тотчас же провела нас через потайную дверь, и какое-то время мы шли вниз, прошли по лестнице, потом по ровному месту, дорога была хорошая, спокойная, светлая. Спустя некоторое время мы очутились в просторном и красивом доме, потом снова поднялись по лестнице и попали в другой дом. Там не было резьбы и украшений, но это была надежная крепость, большие башни, и все устроено, как подобало хорошей крепости. Поднялись мы на самый верх и увидели оттуда и площадь, и сад, и беседку, как если бы они были совсем близко. И не только это, весь город был так виден, что ничего не могло укрыться.

Показав нам это, отвели нас в грот, и Бепари сказала: «Вот какому колдовству я научилась. Можете и вы научиться». Пошли мы по тому ходу обратно и опять очутились во дворце.

И спросил Джимшед деламскую царевну: «Это все Алмазному змею досталось готовым или он все создал сам?» — «Все это сделано им, — отвечала царевна, — здесь ни одного камня не было». Удивился Джимшед: «Как же такой колдун столь искусен был в добрых делах?» — «Истину изволит молвить царь, — отозвалась деламская царевна, — колдун ничего хорошего совершить не может. Но Алмазный змей не был колдуном от рождения, он прибегал к чарам, чтобы обрести независимость и богатство. На самом деле он был сыном короля франков[44] и прибыл сюда в сопровождении своих соотечественников, людей искусных и знающих. Все, что вы здесь видите, сделано их руками и руками тех, кого они обучали мастерству и ремеслу. Когда шли они из страны франков, через много земель проходили, но нигде им не понравилось. Прибыли они сюда, где была безлюдная местность, никому она не принадлежала. Леса, воды, поля — вот все, что застали они здесь. Остановились и принялись возводить дома. Построили немало, и сказал [Алмазный змей]: «Я одинокий изгнанник, и не быть тому, чтобы не нашел я себе ровни». Посоветовали ему старшие и воспитатели его: «Не бери в жены дочерей соседних государей. Позарятся они на твои владения и начнут отбирать их, а у нас не столь сильное войско, чтобы сражаться с великими царями, и, если мы отступим, будет стыдно. Попроси в жены дочь дальнего деламского царя».

Прибыли сваты и стали просить у отца моей руки для сына франкского короля. Отец мой подумал, что речь идет о настоящем франкском царевиче, и сказал так: «Я благоволю великому королю франков. Пусть прибудет жених, и, если он понравится мне, я отдам за него старшую и лучшую из своих дочерей».

Как получил он такой ответ, тотчас собрался в путь. «Чем это я могу не приглянуться царю!» — [подумал] он, облачился, как подобало, и прибыл по-королевски, с пышной свитой. Как увидел его мой отец, мне на горе, так понравился он ему — и лицом, и осанкой, и нравом, что сказал он так: «Лучшего зятя мне не найти, хоть весь мир обойду!» Все свои богатства — и казну, и сокровища, и придворных, и слуг — батюшка мой поделил пополам так, что себе ни на одну драхму не взял больше. Проводил он меня на расстояние трехдневного пути и сказал: «Дочь моя, ты не должна на меня обижаться. И мужа я добыл тебе неплохого, и свое богатство пополам разделил». Он вернулся в свою страну, а меня привезли сюда. Всякий день тешили меня игрой в мяч и развлекали. Это мне нравилось. Откуда мне было знать, что он колдун. Как заполучил он меня и стал владельцем большого богатства, все эти красивые дома построил при мне, а после сказал: «Теперь пойдет повсюду слава о моем городе, в котором сидит царская дочь, начнут мне другие государи завидовать». И стал он тогда в змея обращаться, и чары изучил колдовские, и построил эту башню: «Кто знает, как дело обернется, не я, так ты спрячешься здесь и так просто в руки никому не дашься».

Так я и жила, как вы видите. Бог невзлюбил его за колдовские козни и все у него отобрал, а меня он ничем не обижал, только тешил да развлекал. А теперь, когда я, прах от ваших ног, стала вашей рабыней, я и вовсе ни в чем нужды не знаю.

Закончили мы тамошние дела, отобрали подобающую свиту, богатства и сокровища, собрались с таким почетом и такими дарами, что на земле все не умещалось и земле было тяжко. Вынесли мы груз и поклажу в иоле, и стал Джимшед просить прощения у деламской царевны за то, что так долго пользовался ее гостеприимством, доставил много беспокойства и ввел ее в большой расход: «Я отблагодарю тебя! Отныне считай меня, хочешь — сыном своим, хочешь — братом!» А мне [Джимшед] велел: «Ты отправляйся утром, здесь не задерживайся, а я за тобой последую». Я сказал: «Без письма никуда не пойду, ибо [государь] убьет меня, а если не убьет, то не поверит».

Размешал Джимшед чернила с мускусом и благовониями и велел: «Приведите ко мне мудрого писаря, пусть напишет письмо получше, царю оно предназначено».

Здесь Джимшед пишет письмо отцу

«Прежде всего помянем имя господа, который держит в руках небо и землю, и мы, уповая на него, покорны ему. В небесах он бессмертен, а на земле от лица его наводит страх на неверных неодолимый врагами батюшка мой, государь. Все в руках господа — и море, и суша, и звезды вращаются по его воле. И все, что приключается с человеком, все от него. А теперь я прошу визирей испросить у государя для меня фарман со словами прощения. Не по своей воли покинул я отчий кров и не ради богатства лишился его покровительства, не один я колдовству поддался, многие люди, старше и разумнее меня, стали жертвой дьявольских козней. С божьей помощью спасся я от колдовства, много опасностей я повстречал на суше и на море, но ныне испытаниям моим пришел конец — об этом поведает вам Кераг, и я сам вскоре прибуду, предстану перед вами со славой и почестями».

Отправил меня царевич, шел я днем и ночью, не зная отдыха, и прибыл на сороковой день в родной город. Как увидели меня горожане, признали. Обступили меня, обняли. Не меня увидев, они обрадовались, а про царевича разузнать жаждали. Думаю, не принеси я им добрых вестей о нем, они бы меня живьем проглотили. Услышав, что он жив, побежали они, опережая друг друга, к царю [с вестью]: «Джимшед пришел!»

Выбежали из дворца царь с царицей, босые, с непокрытыми головами. Поднялась тут радость великая, с горючими слезами благодарили они господа. Передал я царю письмо, а сам отошел в сторонку. Признал царь печатку Джимшеда, возблагодарил господа. Нашли меня и привели к нему. Сначала расспросил он меня обо всем. После велел облачить в царские одежды, возложил мне на голову венец, осыпал драгоценными камнями столь щедро, что гора самоцветов покрыла меня с головой. Потом приказал [царьТомеран] снять траур и облачиться в парадные одежды. Все оделись в пурпур, раздались звуки музыки, состоялось великое празднество и пиршество. Рассказал я всю правду, и он то плакал, то принимался благодарить господа.

Наутро царь и все его вельможи сели на коней и отправились навстречу царевичу. Я ехал впереди. Царь был уже стар и так ослабел от чрезмерной печали, что и часа на коне не мог выдержать и в день больше одного агаджи не проезжал. Шли мы пятнадцать дней, и государь вовсе изнемог. Тогда я сказал ему: «Вы неверно поступили, пускаясь в столь дальний путь. Негоже вам продвигаться еще дальше. Джимшед идет навстречу, нагруженный богатством, лучше подождать его здесь». Остались они там, а я поехал. Два дня ехал я, как мог [быстро]. Джимшед, оказывается, шел мне навстречу и остановился на берегу моря, где он убил дракона. Молвил Джимшед: «Здесь место моей первой битвы, где я показал силу свою и отвагу. Остановимся тут и дождемся Керага».

А царица увидела сон, что надо трижды обойти вокруг одного дерева, трижды поклониться, [тогда] откроется дверь, выйдет дева необычайной красоты и принесет много пользы. Встала на заре и поступила так, как ей было велено во сне; вышла к ней дева, которую я видел прежде, подобная луне, сиявшая ярче солнца. Бепари сначала испугалась, думала, что это привидение. Но красавица взяла ее за руку и привела к своему пристанищу. Весь тот день были они там. Узнали историю девы: была она дочерью знатного вельможи, владения которого разорил дракон, а сама она по милости божьей пять лет скрывалась в том дереве.

На следующий день Джимшед велел снарядить корабли, взять деву и тронуться в плавание, чтоб пересечь море. Три дня они плыли, на пятый день я повстречался с ними. Рассказал я ему о родителях. Обрадовался Джимшед прежде тому, что они живы, а потом встрече со мной. Царица сказала: «Кераг принес добрую весть, и награда — за тобой». Джимшед ответил: «Бог свидетель, я вознагражу его, но и ты должна его одарить». Царица сказала: «Ты обещаешь и не даешь, а я дам сейчас же. У меня такой дар для него, какого тебе вовек не сделать!» Поблагодарил я обоих: «Милостей ваших никогда я не был лишен!» Возразила Бепари: «Не думай, что я шучу. Царь прочил тебе красивую женщину, дочь славного царя, но та, что у меня, лучше той». Подумал я про себя: «Наверное, это та дева, из-за которой сердце мое томится», а вслух я произнес: «Когда царь оказал мне милость, он мне много раз показал свой дар, а вы отчего [ее] скрываете, если она на самом деле так прекрасна!» Засмеялась Бепари: «А если я покажу ее тебе и ты скажешь, что в жизни не видел равной ей, что тогда?»

Так шутили мы и смеялись, а вечером сели за трапезу. И молвил я Джимшеду: «Время ли нам тут задерживаться? Отец ваш давно покинул свои владения, вышел вам навстречу; государыня, матушка ваша, умрет от ожидания. Бепари, супруга ваша, беременна. Мы должны спешить днем и ночью, чтоб поскорее встретиться с ними и их обрадовать, справить вместе свадьбу и рождение наследника». Отвечал Джимшед с улыбкой: «Я тебя ждал, иначе давно бы уже был на месте». Царица сказала: «Не бывать тому, чтобы и ему свадьбы не справили. Если мы приведем его одного, все нас попрекать станут: весь мир обошли, а для него не могли одну девушку отыскать! Завтра я покажу ему свою сестру, посланную мне богом, поглядим, что он решит!» Я встал и снова ей поклонился. Джимшед еще сам ее не видел и очень удивился: «Кто она? Почему мне не показали?» Царица отвечала: «Сегодня ничего не выйдет, а завтра я ее наряжу и приведу, а ты приготовь своего визиря, и сыграем свадьбу». Так шутили они и веселились.

Наутро заиграли музыканты, и разнеслась весть: «Сегодня свадьба нашего визиря, и все знайте о том, приходите на торжество». Вся свита собралась, и такое царило веселье, что было похоже, будто сам царь свадьбу играет. Облачил меня Джимшед в царские одежды, возложил своей рукой на голову венец и сам провел меня к царице. Я же не радовался, ибо сомневался в душе: «А вдруг это не та девушка и по милости царя потеряю я и ее, и деламскую царевну!»

Царице сообщили, что прибыл царь за невестой и привел с собой визиря.

Вывела она деву в венце и свадебном платье, послала Дворецкого к Джимшеду: «Сначала сам погляди и, если недостойна она твоего визиря, отправь ее». Но Джимшед решил, что Бепари не могла сделать дурного выбора, и пошел вместе со мной. Взглянул он на деву и долго стоял пораженный. Потом сказал так: «Око человеческое ничего подобного не видело. Не земное это существо — небесное!» А я только кинул взор на деву, сразу узнал ее, почувствовал, что одну ее желаю и люблю в целом мире. Позабыл я тотчас и царевну деламскую, и ее город. Мне казалось, весь мир принадлежит мне.

Посадили невесту на золотой престол в шатре, разбитом для свадебных торжеств, посадила и меня Бепари рядом с ней, стали все нас поздравлять. Когда мы расположились, вошел Джимшед со своей свитой и поздравил нас, и начался пир. Три дня и три ночи длилось веселье. После я встал, поблагодарил их обоих низким поклоном и сказал: «Не только я, но и сын и брат не стоил бы того, чтобы вы так заботились о нем! Но теперь лучше, чем длить веселье, порадовать престарелых ваших родителей. Не мешкайте, царь ждет вас, и в разлуке гнетет его печаль».

Поблагодарил меня Джимшед, но в тот день пира не прервал. Когда все насладились весельем, убрали столы, еще один день отдохнули от питья вина и наутро двинулись в путь. Шли мы три дня, охотясь и пируя. Не выдержало сердце царя Томерана, и он тоже три дня шел нам навстречу. Сошлись мы так близко, что придворные уже могли видеть друг друга. Заиграли тут трубы, загремели барабаны, застучали литавры и бубны. Поняли мы, что прибыл наш царь. Заспешил Джимшед, пошел к отцу, а тот направился к нему. Бросились ему навстречу знатные хатайские вельможи. На поклоны и приветствия одних, которые были постарше и познатнее, Джимшед отвечал, других вовсе не замечал, торопясь встретиться с отцом. Спешился он и, не дав никому предупредить царя о своем приходе, предстал перед ним.

Здесь встреча царя Томерана с сыном его Джимшедом

Джимшед поклонился отцу до земли и потом сказал: «О государь, не признал ты сына своего желанного, разорившего царство твое, отвергнувшего престол и венец!» Как услышал царь имя сына и узнал его голос, обезумел, растерянно стал водить глазами и плача говорил: «Кто скажет мне, сон это или явь? Где Джимшед, дающий жизнь родителям и радующий свою страну? Где Джимшед, солнце и свет земли?» Тут от радости остановилось у царя сердце, закружилась голова. Он бы упал, если бы Джимшед не подоспел на помощь, не спустил бы его с коня и не усадил на землю. Он долго просил и уговаривал отца, но не мог привести его в чувство и стал плакать и бить себя по голове. Так расцарапал он лицо, что кровь омыла его и оросила лицо и грудь Томерана, тот вздрогнул и открыл глаза. Увидев, что отец пришел в себя, Джимшед воскликнул: «Разве недостаточно я грешил до сих пор, что теперь чуть снова не убил тебя своей рукой? Но что делать, кто простит дурного сына, как не отец с матерью? Каким бы плохим сыном я ни был, ты должен радоваться тому, что я пришел. Не с таким уж никудышным даром я пришел, чтобы ты не простил мне недолгой разлуки. Клянусь творцом, если ты не отзовешься, я кинусь на свой кинжал!»

Как услышал [царь] слова сына, пришел в себя, приподнялся и обнял его. Увидел он, что лицо его окровавлено, голова разбита, удивился, снова обнял его и воскликнул: «Сын, жизнь отца твоего, безжалостно мучивший меня, опаливший меня огнем в пору благоденствия и покоя! Наконец-то удостоился я встречи с тобой — и вижу тебя таким! Что приключилось с тобой?» Отвечали царю: «Это из-за вас с ним такое случилось. Если бы вы не раскрыли глаз, он бы убил себя». Заплакал царь, еще раз обнял [сына], расцеловал и сказал: «Прости меня, сын, что я так досадил тебе». Ответил царевич: «Я должен просить у тебя прощения, а не ты, за то, что по невежеству своему доставил тебе столько горя».

Встал старый царь, сам принес розовой воды, своими руками обмыл сыну лицо и голову, снял окровавленную одежду и облачил его в царские одеяния, усыпанные дорогими камнями. Возрадовались они встрече друг с Другом. Сели все на коней и до самого города ехали с пением и музыкой, охотясь и состязаясь в стрельбе из лука. У въезда в город дорога была богато разукрашена, по обеим сторонам стояли певцы и плясуны, они пели и танцевали. Стояли также придворные и бросали золотые и серебряные монеты.

Пока мы добрались до главной площади, принесли и паланкин Бепари. Вышла ей навстречу старая царица, и Джимшед заторопился к матери. Я опередил его и обратился к царице: «Укрепи свое сердце, чтобы от чрезмерной радости не стало тебе худо. А то при встрече с отцом Джимшед едва не убил себя. А если и тебя увидит бесчувственной, вовсе лишит себя жизни». Обрадовалась царица, издали глядя на сына и невестку, приучила свое сердце и встретила их радостная и бодрая, не теряя сознания. Сначала обняла она Джимшеда и осыпала его поцелуями с головы до ног, а потом хотела было обойти вокруг него на коленях, но сын не допустил, поднял ее и поклонился ей до земли: «Разве достоин я называться вашим сыном! Ты должна была велеть рабам избить меня за то, что я доставил тебе столько огорчений!»

Потом царица подошла к невестке и, увидев сияние ее лика, поразилась и сказала: «Если из-за этого сбежал из дому Джимшед, то поступил он не так уж плохо!» Осыпала ее царица драгоценными камнями и жемчугами и повела обоих — сына и невестку — к царским чертогам, сопровождаемая певцами и музыкантами. Привела она их во дворец и усадила на царский престол.

Здесь сказ о свадьбе Джимшеда и о том, как отец благословил его на престол

Вошел во дворец сам царь Томеран, и предстали перед ним оба — муж с женой. Снял царь свой царский венец и венчал им сына, царица же возложила свой венец на голову Бепари. Отступили они оба и поздравляли молодых со свадьбой, а после — с воцарением. Вслед за ними вошли визири и вельможи и стали поздравлять Джимшеда и Бепари со свадьбой и воцарением.

Затем все сели пировать, и двенадцать дней никто не вставал из-за столов. Как прошло двенадцать дней, закончилось свадебное пиршество, и начали готовиться к рождению сына. Во всем Хатае поднялось великое ликование, повсюду пировали, пели, плясали, смеялись и радовались. Прошло сорок дней, и Бепари родила сына, прекрасного лицом и безупречного телом. Все жители Хатая праздновали рождение царского наследника, и повсюду началось торжество, но именно тогда-то и пропали мои труды и служба верная, миновала пора служения моего господину.

Заплакал горючими слезами визирь и сказал мне: «Вот, сынок, с того дня, как родился наследник, не улыбался я никогда, не веселился и не пировал со своими повелителями и не предавался радости с друзьями». Я удивился: «Как же так? Отчего ты, верный и преданный слуга Джимшеда, огорчился из-за того, что у него родился сын?»

Визирь продолжал рассказ: Я-то не огорчался, но царевич еще в городе того змея затаил против меня досаду. Там он не нашел причины сорвать на мне гнев, а ныне, когда родился у него сын, подумал в душе так: «Теперь я должен придумать что-нибудь, чтобы Кераг забыл про тот город. Я своими устами обещал ему подарить его, и, если не отдам, получится ложь. Но что скажу я сыну, отчего столь прекрасный город я отдал другому, не сохранил для него!» Из-за этого начал он со мной переговоры: «Ты вместе со мной вырос и до сих пор неотлучно и самоотверженно служил мне, ты лучше всех знаешь, как надлежит воспитать моего сына, кроме тебя, я никому не доверяю. Возьми его и воспитай, как подобает».

Я долго отказывался и умолял освободить меня. «Откуда мне уметь воспитывать детей? — говорил я. — Своих у меня не было, и родители мои, кроме меня, детей не имели, а других детей я и вовсе не видывал. Отдай своего сына тем, кто тебя самого вырастил. А когда моя служба понадобится тебе, если к тому времени буду жив, постараюсь тебе еще послужить». Но не отступался Джимшед. Тогда я встал, попрощался с родней и друзьями, коня и доспехи, принадлежавшие царю, отдал царским прислужникам, грамоту доверенную и знак визиря также отдал ими сказал: «Пока не поставлю сына твоего на ноги, ничего мне не надо. Но если ты не освободишь меня, когда он встанет на ноги, тогда, если хочешь, сними мне голову с плеч».

Оделся я в платье [простого] раба и явился к царице Бепари. «Господь и повелитель каждому воздает по заслугам, — сказал я. — Ныне царь Джимшед карает меня не по грехам моим жестоко, подвергает строгому испытанию. Если справлюсь — хорошо, нет — конец мне. Вели кормилице и няньке поставить [колыбель] поблизости. Я от колыбели ни на шаг не отойду, буду за младенцем ухаживать». Бепари заплакала и от стыда ничего мне сказать не могла. Приказала няньке и кормилице: «Ступайте [за Керагом] и делайте то, что он велит». Поместил я младенца в такие покои, что Джимшед, если он был дома, мог днем и ночью его видеть, а если входил или выходил, проходил бы мимо.

Три года я прослужил так, подстилки подо мной не было, голову некуда было преклонить, и ни одного часа не знал я настоящего сна, пока не исполнилось младенцу три года, пока он не начал ходить и не покинул колыбели. Мы и не выводили его и не показывали никому, кроме родителей. Три года сидел я в изножье колыбели. Если младенец не спал — я укачивал его, если спал — сторожил его покой. Когда сон одолевал меня и не мог я больше не спать, я опускал голову на край колыбели и дремал. Но тотчас вскакивал, как безумный. Царь Джимшед и царица дивились мне, но не искоренил Джимшед зла против меня из своего сердца. Часто он сам приходил, а то и гонцов присылал за мной, чтоб уговорили меня выйти, но я, если б даже клятвы не принес, и тогда бы не отошел от колыбели.

Соблаговолил господь, и прошло три года, и [наследник] начал ходить и стал собой хорош, не нуждался он больше в няньке. Однажды царь сидел за пиршественной трапезой, сидели перед ним хатайские визири и вельможи и жаловались, что до сих пор не видели ребенка. Джимшед отвечал: «Он не у такого человека на воспитании, чтобы мог я по своей воле поступать. Что поделаешь!»

Тем временем облачил я царевича по-царски, украсил венцом, опоясал кинжалом и привел к отцу. «Вот, государь, — доложил я, — перед лицом этих придворных отдаю я тебе твоего сына. Пусть бог сделает его покорным твоей воле, а мне, человеку немолодому, позволь теперь уйти». Ответил царь: «Ладно, ступай, но возвращайся скорее!» Я опять стал просить: «Не могу я больше ничего, зачем мне возвращаться, отпусти меня, ничего мне не нужно, кроме одной молельни, где я мог бы замаливать свои грехи, которые совершил перед богом или перед тобой». Молвил Джимшед: «Ступай, отдохни немного и поскорее возвращайся, тогда все и решим».

Распрощался я с ним и пошел, твердо решив живым сюда не возвращаться. Одарил меня [царь] бесчисленными сокровищами, но чувствовал я, что не от души все это, в сердце таил он гнев.

Дома я пробыл целый год, и ни разу государь не справился обо мне. Я и часа не мог провести в разлуке с ним, но не шел ко двору, все надеясь, что не забудет он мою верную службу и призовет к себе. Поскольку не вспоминал он меня, я понял, что кончилась наша дружба и мое верное служение ему.

Сердце мое замирало, и плакал я кровавыми слезами. От других узнавал я о царе и юном царевиче. Когда миновал год, царевича, оказывается, начали выводить из дворца. Находился он на попечении у новых визирей, взявшихся за его обучение и воспитание. Водили они его на берег моря охотиться и развлекаться. Пожелал царь Джимшед, чтобы во время его царствования не вспоминали бы старых и пожилых людей, окружил он себя молодыми льстецами, прислушивался к их советам, им доверил себя и своего сына. Смешалось все при дворе и в его царстве, не соблюдались больше закон и порядок. Царя Томерана не было уже в живых, а мой батюшка еще раньше преставился. Сверстников своего отца Джимшед даже не вспоминал, не то что к себе призывал и совета спрашивал! Развлекался он со своими ровесниками и с теми, кого сам взрастил. Между тем юный царевич также привык забавляться со своими друзьями. Однажды играл он на берегу моря с отроками-сверстниками, а отец его, царь Джимшед, тем временем пировал с придворными, захмелели они и забыли о царевиче. Утомленные игрой, мальчики заснули. Заснули и вельможи и все придворные.

Вышла из воды морская колдунья, приглянулся ей царевич, она и утащила его. Когда проснулись приближенные, спохватились — а царевича нет! Одни бросились искать, другие отправились к царю, думая, что мальчик у отца. Находился там один разумный старец. Он, оказывается, сказал: «Здесь неподалеку дом визиря [Керага]. Может, он пожелал видеть своего воспитанника, не выдержал столь долгой разлуки и похитил его?» Прибыл он ко мне и, не найдя [пропавшего], побоялся докладывать государю до следующего утра. Ко мне он прибыл в ту же ночь и все сообщил. Я столько бил себя по голове, что окрасился своею кровью. После сел на коня и быстрее ветра поскакал во дворец. Приехал я как раз в то время, когда Джимшеду сообщили о пропаже сына и стоял там великий плач и крик. Предстал я перед царем с расцарапанным ликом, разорванным воротом, измазанный кровью, облитый слезами и только хотел упрекнуть его за то, что он меня от службы отстранил и потерял сына, как он вскочил и, не дав мне вымолвить ни слова, стал уличать меня в дьявольских кознях и в колдовстве: «Сначала ты ко мне пристал и оторвал меня от материнской груди, после вовлек в дьявольские сети и навлек на меня множество бед! Когда же ты не справился со мной и господь спас меня от твоего колдовства, за сына моего принялся. Я знаю, почему ты это сделал: хотел получить Алмазный город и, когда не достался он тебе, со зла ты дитя мое загубил!»

Застыл я на месте, пораженный, не мог собраться с мыслями. Царю отвечать не след даже смелому и заслуженному слуге, а я — какой я был слуга и что я мог сказать! Некоторое время я стоял ошеломленный. Когда же я немного пришел в себя и он тоже немного успокоился, я сказал ему так: «О том, как я предавал тебя и сколько вреда принес, ты знать не мог и другие судить не могут. Пусть рассудит нас бог, когда на страшном суде вместе предстанут перед ним государи и нищие. Тогда узнаешь, вредил ли я тебе и твоему сыну, хотел ли я без твоего согласия вкушать хлеб, желал ли я в ущерб тебе и себе на пользу получить город Алмазного змея. Теперь же я пойду, обойду и моря и сушу, буду до тех пор молить бога, пока он не услышит меня и не приведу к тебе твоего сына, как когда-то привел тебя к твоим родителям. Отныне пусть добром не поминают мое имя на земле, пусть свершится твоя воля, если ты увидишь меня среди твоих приближенных. Не нужны мне подаренный тобой город и твои сокровища! Если не разыщу царевича, пропаду, как и он, и тогда поступай как знаешь».

Отправился я в путь и взял с собой человека, который помнил, где это случилось. Показал он мне, где царевич уснул. Встал я на берегу моря и заплакал горючими слезами: «О бог всевидящий, ты знаешь все — и тайное и явное, рассуди нас с царем Джимшедом, не во вред ему, а в мое оправдание, чтоб не сгинули труды мои и служба моя, помоги мне найти того отрока. Ты сам знаешь, что, кроме тебя, нет у меня судьи и заступника, опровергни молву о моем колдовстве, помоги узнать, от чего пострадал царевич — от дэвов или каджей, человека или зверя. Помоги доставить сына к отцу и тем самым завершить мою верную службу вассала. Не надо мне патрона, кроме тебя, пока я жив, буду служить тебе и тебя славить».

Так я молился до полуночи и, утомленный слезами, упал без чувств, сморила меня дремота. Привиделось мне во сне, что стал надо мною мой конь Невезучий и говорит: «Не о себе я печалился, а о тебе, ибо знал, какие испытания тебе предстоят. Ведь я сказал тебе тогда же, чтобы ты сохранил мои внутренности, что они еще пригодятся тебе. Отчего не сохранил ты их?» Я отвечал: «Как справился я тогда с тем колдовством, с тех пор хожу ими опоясанный. Как я мог их потерять?!» Он сказал: «Тогда чего же ты печалишься! Когда вы ушли из города дэва и встретились с царицей каджей, вы не понесли урона. Все лесные, водяные и полевые каджи там собрались, а вы спаслись от них. Теперь, раз все мое при тебе, ни о чем не думай! Тогда же оттуда сюда переселилась одна колдунья. Живет она у моря, она-то и украла спящего царевича. Когда на берегу никого нет, она выводит его, играет с ним, растит как своего мужа, надеется оставить у себя навсегда. Вот уже пять дней скрывает она царевича. Как услышит человеческий голос, уводит царевича в море, держит его там. Встань, забрось в море, как сеть, мои кишки, и, где бы ни таилась та колдунья с царевичем, ты их вытащишь».

Как сказал он мне это будто наяву, я тотчас вскочил, проснулся. Огляделся по сторонам — вокруг ни коня, ни кого другого. Снял я с себя кишки Невезучего, крепко привязал к ним другой аркан, оба конца прикрепил к поясу, помянул господа и забросил в море, как забрасывают сеть. Пошла веревка ко дну и потянула меня за собой. Когда аркан стал короткий и тяжелый, потянул я с силой и вытащил на берег ту колдунью. Была она так крепко опутана, что высвободиться не могла, а на руках держала царевича. Увидев меня, он обрадовался и засмеялся, но от колдовства был он не в себе. Сначала я хотел его развязать, но потом решил, что если до сих пор он терпел, то и сегодня вытерпит, сел на коня и поспешил доставить их к царю.

На глазах у Джимшеда высвободил я царевича, а колдунью сжег в огне. Распрощался я с царем, сказав ему: «Меня ты счел неверным, а тех, кто сына твоего едва не погубил, благодарил за преданность. Ныне я ухожу и до судного дня не увижу твоего лица!»

После того Джимшед весьма сожалел о том, что зря потерял меня. Сам приходил ко мне, присылал многих посредников. Я же стоял на своем, не встречался с ним и ко двору не являлся. С того дня так и живу. Не оправился и царевич от колдовских чар. Исполнилось ему двадцать лет, но не было у него царского разума. Горюя о сыне, до времени постарел и ослабел Джимшед. Когда сын умер, он ненадолго пережил его. А нынешний царь много раз призывал меня к себе, но, горько проученный одним государем, чего я мог ожидать, служа другому! Сделал тогда он визирем моего сына и доверил ему воспитание своего.

Обрушились на меня все семь небес, прахом пошли все мои труды. Погибли все те, ради кого я живота своего не щадил, — и царь и царевич. Остался я один, скажи, сынок, пережившему все это к лицу ли радость?!

Эту историю поведал мне старый визирь. Тогда я тоже огорчился и, когда вернулся, даже отцу моему ничего не сказал, ибо расстроило бы его разорение того рода и то, что сгинули их труды. Вручил я ему множество прекрасных даров, привезенных оттуда, и рассказал о смене царей и знакомого ему визиря. Больше ничего не сказал я тогда. А теперь я вспомнил [все это], увидев ваше горе. Если не умерла мать Джимшеда и дождалась избавления его от колдовства, отчего ты убиваешься и не дождешься того, что уготовано тебе господом?!

Как закончил он, сказал третий брат Гурзи: «Вы повелители мои и патроны. Вы рассказали то, чему от других были наслышаны, а ныне внемлите и мне: поведаю я о том, что своими глазами видел и своими ушами слышал. Здесь присутствуют мои родители, спросите их, что делали они пятнадцать лет в разлуке со мной. А я расскажу о том, как терпели разлуку с сыном своим Хосро царь с царицей, лишь в старости дождавшиеся наследника, что делали они, пока он сражался с бесчисленными дэвами и колдунами. А ты, Русудан, слушай и старайся уподобиться нашим родителям. Если ты скажешь, что сын твой лучше меня и потому ты не можешь утешиться, то утверждать, что он лучше царевича Хосро, ты не станешь, потому поступай так, как поступали его родители». Отвечала Русудан: «О брат мой, огня моего ничем не затушить, блажен тот, кто, пережив бедствия, дождался радости! У меня же беда следует за бедой, и радости я не припомню! Расскажи хоть, как другие радовались, может, и я порадуюсь».

Начал Гурзи словами сладостными:

ГЛАВА 3. ЗДЕСЬ СКАЗ О ЖЕЛТОМ ГОРОДЕ, О ЦАРЕ НУШРЕВАНЕ И СЫНЕ ЕГО ХОСРО

Когда справили вашу свадьбу, родители ваши пребывали в печали, и мы, скрашивая им разлуку с вами, находились при них неотлучно. Мы по своей воле не пожелали никуда уйти, и господин, батюшка наш, ничего нам не приказывал. Тем временем из страны франков[45] было получено известие и письмо от короля: «Давно, мол, не имею вестей от тебя и весьма тревожусь, может, беда какая стряслась или мы чем не угодили тебе. Отчего покинул ты наш двор и ничего о себе не сообщаешь? Ныне же есть у меня одно дело к греческому царю, и, если ты сам не в силах пускаться в дальний путь, пришли ко мне одного из своих сыновей. Пусть он станет свидетелем моих деяний, будь они добрые или злые, и пусть расскажет тебе о них».

Приказал мне мой отец, и я пошел. Когда я пришел, доложили королю: «Прибыл Гурзи». Он знал меня и прежде, и встреча со мной была ему приятна. Тут же прислали за мной человека. Король принял меня с большим почетом, какого я не был достоин, оказал мне всяческие почести и не стал идти походом против греческого царя, я их примирил сладким словом и добрым посредничеством.

Пробыл я там два месяца, и не было такого дня, чтобы король не пригласил меня и многим не одарил. Наконец я простился с ним и он позволил мне уйти, на прощание пожаловал мне столько, что не мог я всего увезти. Оставил я сокровища тамошним знакомым и отбыл.

На следующий день я встретил в пути большой караван, и караван-баши оказался почтенным человеком. Приятно было видеть мне его, а ему — меня. Нам не хотелось расставаться, столь сердечной была наша встреча. Мы спешились и остановились на отдых. Привечал я его, а он — меня. Любовно, по-дружески обходился он со мной. Он спрашивал меня о той стране, откуда я шел, а я его выспрашивал о той, откуда он ехал. Он сказал: «Я прибыл из такой страны, лучше которой не увидишь, хоть весь свет обойди! Это христианская страна, и человеческий разум не в состоянии постичь милосердия тамошнего государя. Столица его именуется Желтым городом, а имя царя — Нушреван. Увидев его, скажешь: «Это существо не земное, он подобен небожителю». Положил он за правило и из месяца в месяц обычая своего не нарушает: всякий понедельник сзывает он всех нищих, какие есть в его владениях, и своей рукой оделяет их. Дает им столько, сколько в силах они унести. Во вторник собирает он вдов и сирот, опрашивает, не притесняет ли их кто, не вершит ли несправедливости. Распоряжается он так, чтобы каждому досталась его доля, чтобы никто не знал нужды — и сам от нее не страдал, и других не обижал.

Находятся при его дворе и пользуются его покровительством бесчисленные неимущие из других стран, бездомные и бесприютные, беззащитные сироты, прокаженные, слепые и увечные. Воистину несть им числа, но по средам, опять-таки своими руками, царь их обмывает и одевает, кормит и поит, дает по драхкану.

Каждый четверг облачается он в одежду раба, дабы никто не узнал в нем государя, и обходит свой город пешком. Осматривает, как отмеряют и вешают на весах купцы, ибо издан приказ в той стране: как купил, так и продай. И проверяет царь, не пересилила ли в его подданных алчность и не преступили ли они закон. Но кто позволит себе нарушить его волю! По пятницам собирает Нушреван всех высших и низших советников и вершит правый суд, чтобы в его владениях не было несправедливости, чтобы не было раздоров между друзьями и тяжб между родными и чтобы богатые не притесняли бедных.

В субботний день царь приказывает отправлять церковную службу и никого из служителей бога не отпускает с пустыми руками и дает им все, в чем они нуждаются. До девяти часов занимается он этим. В девять часов входит государь в церковь и с девяти до трех вместе с царицей молит господа со слезами горючими даровать им наследника. Как настанет три часа дня, приглашает царь своих приближенных к трапезе и пирует с ними — прилично и умеренно, выслушивает их речи и веселится с ними, каждому дарит то, что ему подобает.

Одну неделю проводит так. Вторую неделю, начиная с понедельника, открывает он двери сокровищниц и сзывает великих и малых, не забывает никого, и, что человеку потребно, кто чего достоин, раздает всем и всю ту неделю проводит в щедром одаривании. Так проходит месяц, и, как настает другой, вновь начинает царь свои благодеяния».

Услышав такой рассказ [от караван-баши], сказал я себе: «Если слова его правдивы, то что я могу увидеть лучше этого или чем я могу доставить удовольствие моим родителям, как не рассказом о милосердии христианского царя, увиденном моими собственными глазами!»

Задумал я отправиться в ту страну. Заклинал того караван-баши: «Если правду ты говоришь, то я хочу повидать царя Нушревана, дай мне проводника». Он клятвенно заверил меня, что тот царь имел еще больше достоинств, о которых он не смог сказать: «О стране же скажу, что на земле другого такого города нет и не будет. Не внове царям править им, и не внове стоять ему на земле. Испокон веков существует он, и никто не смог нанести ему урон. Царь вечно и непоколебимо сидит на престоле. Я много раз прежде бывал в той стране, но подобных порядков не видел, и вельможи Желтого города сами дивятся: «Такой, мол, царь никогда не восседал в нашей стране. Не знаем, бог его нам с небес ниспослал или из земли взрастил».

Отправил я слуг домой, велел передать, что прибуду позднее, человек десять взял с собой и кое-что из вещей и постели. Караван-баши отправил со мной человека, знающего дорогу. Ехал я пять месяцев и прибыл в страну, приятную и прекрасную, в город, богатый и густо застроенный, полный всякого добра, расположенный близ моря. Остановился я у некоего человека, разумного и любезного с путниками. Ознакомился я с жизнью той страны: благодать и преданность вере царили в Желтом городе. Было там пять тысяч монастырей и церквей. Служителям божьим не было числа, хотя увидеть их вне обители было невозможно — они или на молитве, или в воскресный день у царя или царицы, в дела мирские не вмешиваются никогда, избегают утех и наслаждений.

Все законы и порядки, о которых я слышал от караван-баши, я увидел, и многие были даже лучше тех, о которых он рассказывал. Он говорил, что царь с царицей раз в месяц бдят на молитве, а я своими глазами видел, что они раз в неделю стоят на молитве, не двигаясь, не подавая голоса, не оглядываясь по сторонам, и не прекращается поток слез, изливающийся из их глаз, пока служба не закончится по всем правилам. Я приспособился к нраву жителей, к их обычаям. Не захотелось мне покидать Желтый город. Познакомился я и с царем и с вельможами, развлекался и тешился с ними. Ежедневно представал я перед царем. И он жаловал меня за христианскую веру, и оказывали мне почести все богачи и вельможи.

Был у царя один старый визирь весьма преклонных лет. Он тоже был бездетным и называл меня сыном и любил меня. Однажды царь восседал на площади, и старый визирь находился при нем. Шутили они, веселились и говорили о делах мирских. Царь молвил: «Я состарился, а ты еще старше меня. У этого мира мы ничего не взяли ни добром, ни силой. Теперь давай потребуем своей доли!» Визирь почтительно отвечал: «Не говори так, государь! Никто из смертных столько в жизни не получал, сколько мы с тобой. Я и теперь надеюсь, что ты обретешь желаемое». Засмеялся царь и сказал: «Если ты еще лелеешь надежду, то я тем более должен надеяться!» Визирь отвечал на это: «Не о себе я говорю, не сегодня завтра я умру, но я верю, что бог не оставит тебя ропщущим на судьбу!»

Тут приказал царь принести нарды. Затеяли игру. Визирь обратился ко мне: «Иди, сынок, помоги мне!» Царь на это заметил: «Хорошего ты обрел сына и потому уже не сетуешь на мир!» Начали играть, и старый визирь дважды выиграл. Когда стали играть в третий раз, прибыл гонец и обрадовал визиря вестью о рождении сына. Царь ударил в ладоши и воскликнул: «Ты меня превзошел! Один сын рядом с тобой, о втором доложил тебе вестник радости». Визирь оцепенел от изумления. Показалось ему, что царь подшутил над ним. Заметив это, Нушреван спросил его: «Почему ты умолк? Огорчился или удивился?» Визирь отвечал: «Клянусь тобой, царь, я готов перерезать себе горло! Если это правда, то я недостоин такой милости, но это неправда. Разве время потешаться надо мной, стариком!» Но гонец поклялся, что молвит истину. Тогда визирь отпросился у царя: «Разреши мне уйти, удостоверюсь во всем и тотчас вернусь».

Визирь отправился домой, а царь задумался и сказал себе так: «Какова же моя доля! О старце-визире бог позаботился, а ведь он старше моего деда, а я обойден милостями господа». Опечаленный Нушреван отправился в покои царицы. Царице доложили, что царь чем-то огорчен и идет к ней. Встревожилась она: «Уж не случилось ли чего, ведь никогда не приходит он сюда печальный». Встала она и пошла ему навстречу со скорбным лицом. Отсюда идет царь, тая в сердце досаду, оттуда — царица, побледневшая от тревоги. Увидел царь, что царица расстроена, позабыл свою печаль и подумал, что и она узнала, оттого и пребывает в тоске. Улыбнулся он и воскликнул: «Человек до самой смерти не должен терять надежду, вот у нашего старца-визиря родился сын». Как услышала это царица, поняла, отчего царь огорчился, и, смеясь, сказала: «Благословен господь, который знает все — и тайное и явное — и спасает рожденного им от проклятия. Нам не следует терять надежду. Если у старца-визиря родился сын, то и нас господь не обойдет своей милостью». Такими словами развеяли они свое горе и решили: пошлем к визирю кормилицу. Если известие правдиво, то она, как верная прислужница и почтенная женщина, поздравит его от нашего имени и все нам доложит, а если нет, то она сделает вид, будто прибыла по своему делу, и прознает, что это за уловка: над визирем или над нами надсмеялись.

Отправили прислужницу с наказом разузнать обо всем. А ко мне тем временем прибыл человек от старого визиря. «Великой милости я удостоился, — сообщал визирь, — родился сын у меня, но с тех пор как я тебя узнал, назвал тебя своим сыном, и мне это не повредило. Все равно не будет у меня сына лучше тебя, ты — мой старший сын. Так отчего не придешь в отчий дом и не порадуешься моей радости?»

Когда получил я это известие (а я был весьма близок к царю, ибо всем были они хороши, но не знали, как в доспехи облачаться и как в мяч играть, я же знал немало ратных забав, утех и развлечений; с ним я развлекался, как мог, тешил царя, и он хорошо со мной обращался: все, что хотел, я мог сказать ему в лицо, как своему родителю), явился к царю, спросил: «Отец мой прислал за мной человека, позволь мне навестить его!» Он засмеялся и ответил: «Недостойным ты был сыном, и приглашать тебя не следовало! Отправляйся бога ради и доставь нам достоверные сведения». Я сказал на это: «Много добрых наездников и стрелков увижу я там и изучу много новых игр и вести о том для вас добуду».

Явился я в дом старого визиря, прекрасный, на диво возведенный. Стоял он на такой просторной площади и был так благоустроен, что я отдал ему предпочтение перед царским дворцом. Царило там такое веселье, что лучших развлечений не знавал я и в нашей стране. Визирь вышел мне навстречу, обнял меня и тотчас повел в дом: «Повидай свою мать и новую милость божью — твоего брата». Мы вошли. Жена визиря возлежала в таких палатах, что взором не окинешь. Языком не высказать, как роскошно было их убранство. Его и видно не было, хорошее оно или дурное, под слоем драгоценных камней, жемчугов, злата и серебра.

Жена визиря возлежала на ложе. Какой бы высокий человек ни был, дотянуться до ложа он бы не смог: в ширину и длину было оно десять саженей. Ложе было все золотое, усыпанное драгоценными камнями. Постель и покрывало были затканы самоцветами и жемчугами и так сверкали, что слепили глаза и казались освещенными изнутри.

Вокруг стоял такой аромат, что, если бы принесли сюда лишившегося чувств человека, он бы немедленно пришел в себя, хотя не думаю, чтобы в тех чертогах человек мог соскучиться или лишиться чувств. Звучали пение и музыка, приятнее которых для человеческого уха и сыскать трудно.

Я вошел, поздравил жену визиря, высыпал поднос золотых монет. Повернулся и тысячу монет отсчитал кормилице: покажи мне младенца! Поставили передо мной колыбель, но какую! Она была покрыта пологом, вышитым жемчужинами, так, что ее не было под ним видно. Когда сняли покрывало, открылась колыбель, изукрашенная эмалью, но каждый бы сказал, что она сделана из алого яхонта.

Открыли лицо младенца, и от красоты его тотчас поблек блеск камней. Ничего не замечал я вокруг, ибо никогда прежде не видел такого сына адамова. Ясное лицо его было подобно полной луне. И сам младенец мне понравился, и мне было приятно, что у визиря такой сын. Началось такое веселье, какого никогда не видывали в той стране. Прибыла туда и кормилица, передала поздравления от царя и царицы. Увидела она ликование и почет, каким окружена была жена визиря: каждое утро визирь велел вносить столько драгоценностей, сколько могли поднять два человека, осыпал он ими жену и младенца; затем всех своих гостей и приближенных, послушных его слову, он просил поздравлять [роженицу], и так с утра до вечера не кончались поздравления, а с вечера до рассвета гости пировали, наутро снова выносили сокровища и раздавали неимущим. И как то свойственно завистливому сердцу, неприятно стало кормилице, ничто не радовало ее, и не смогла она смотреть на них более трех дней. Как ни просил визирь, не мог уговорить ее. Тогда приготовил он для гостьи дары: все, что создано богом для человека, — доспехи ли, утварь ли столовая, одежда, парча, конь или оружие — все, что потребно человеку, всего преподнес он ей по девять, но ничем ее сердца не успокоил. Такой вид был у кормилицы и такое настроение, будто заподозрила она визиря в измене царю. С тем она и отбыла. Я оставался там еще пятнадцать дней, тешась все лучшими забавами. Младенец рос необычайно быстро: месячный походил на годовалого.

Когда кормилица предстала перед царем с мрачным ликом, он спросил, что случилось, и она доложила следующее: «Что сказать тебе более того, что царь у нас — визирь, а царица — его жена, вы же — ничто». Услышали царь с царицей такие речи, огорчились, но царице не хотелось огорчать царя, а царю — царицу. Царь произнес, нахмурив брови: «Моя вина, зачем послал я за вестями глупую женщину?» Царица рассмеялась и сказала: «Недурные это вести, клянусь тобой, сила и мощь твоего правления в том, что твои подданные живут в достатке. Так что же удивительного, если твой визирь благоденствует».

Увидев царицу смеющейся, царь тоже развеселился и сказал: «Я найду лучшего вестника!» Написал он письмо и отрядил ко мне скорохода с наказом: «Коли сидишь — встань, стоишь — тотчас выезжай, завтра к утру жду тебя здесь».

Получил я царское послание. Визирь не стал меня больше задерживать. «Я сам и мой дом к твоим услугам, но приказу царя не прекословь». Отправился я в тот же миг, и, прежде чем царь проснулся, я поспел к двору. Когда он выходил, я встретил его у двери, почтительно его приветствовал и доложил: «Да умножатся у вас такие подданные, как сын визиря. Да последуют за ним подобные ему, чтобы бессмертный, неувядаемый цветок вашего владычества давал достойные ростки. Одно мне кажется печальным, что такой младенец родился в стране, где он не получит достойного воспитания, и зря пропадет его доблесть».

Улыбнулся царь: «Почему ты подвергаешь сомнению нашу доблесть?» Я отвечал: «Как я могу что-то здесь порицать, когда сам пришел из чужой страны, чтобы чему-то немного научиться, но скажу еще раз, что в юношах следует воспитывать меткую десницу и быстрые ноги».

После этого поручил мне царь молодых юношей, и научились они от меня кое-чему, пригодному на пиршествах: говорить стихи, уместные на торжествах, складывать шаири, шутить и веселиться.

Тут обратился к Гурзи его отец с такими словами: «Сын мой, я больше твоего стран обошел, но такой страны не видел, какую ты описываешь. Неужто так невежественны там люди, что есть и пить умеют, а нравам молодецким не обучены и, как на пиру веселиться, не знают».

Гурзи ответил: Как же не знают? Все они знают прекрасно, но, как воссел на престол царь Нушреван, враги их ниоткуда не беспокоили, потому забросили они ратное дело и не имели нужды обучать ему юношей. Только царь, дабы не нарушать царских обычаев, ходил на охоту и играл в мяч, но настоящему охотнику и игроку в мяч смешно на это глядеть. Садились они на коней и вместо чоганов держали в руках серебряные или золотые плоские блюдца с длинными рукоятками, а у одного игрока, старшего из них, вместо мяча на блюдце лежало золотое яблоко. Он пускал коня вскачь, за ним гнались остальные, он подбрасывал яблоко вверх, и, кто его перехватывал, тот и считался победителем. По окончании состязаний царь награждал победителя и устраивал пиршество. На охоте там не преследуют и не оцепляют зверей, не употребляют оружия и не выпускают из лука стрел. Каждый берет по палке и надевает на нее острый наконечник. Как покажется зверь, срывают наконечник и мечут в него. Того, кто попадет в уязвимое место и убьет зверя, восхваляют и признают знаменитым охотником. Над этим я от души смеялся.

Повелел мне царь: «Кроме тебя, никому не дам сына визиря на воспитание, и посмотрим, чему ты его научишь». Отвечал я на это: «Если бы у тебя был сын, я бы и его воспитал, а быть дядькой сына визиря — наука немудреная». Молвил царь: «Знает бог, как я полюбил тебя, и, если у меня будет сын, не думаю, чтобы я предпочел его тебе, а любишь ли ты меня, того не ведаю». Я встал и поцеловал землю перед царем, поклонился ему и сказал: «Разве я достоин слышать от вас такие речи? Но царь должен быть милостив и человеколюбив, подобно самому господу. Поистине, кроме господа, никого не люблю я больше вас. Скажу даже, что вас я люблю больше, чем его». Поблагодарил меня царь и сказал: «Если ты любишь господа и меня, воспитай его по своему обычаю». Я ответил на это: «Сначала ты был ко мне не по заслугам милостив, а теперь сверх меры суров. Пока тот младенец будет обучен всем рыцарским нравам, неужто мне здесь оставаться? Если даже я останусь, то нельзя же привести во дворец не обученного отрока! И мне туда ехать нельзя, ибо и в родной стране мне не выдержать разлуки с вами, а жить в Желтом городе и день провести, вас не видя, мне и вовсе не под силу».

Засмеялся царь и молвил: «Об отъезде не помышляй, ибо я тоже не хочу с тобой расставаться. Либо ты того младенца при себе держи, либо отправляйся туда на одну-две недели, а после возвращайся сюда». На это я сказал: «Если ты не хочешь моего отъезда, впрямь посели меня здесь, чтобы я не считался чужаком, а стал бы здешним, ибо невозможно, чтобы пришелец из дальних краев оставался в чужой стране до тех пор, пока сын визиря не вырастет». Отвечал мне царь: «Земли и имущества дам я тебе столько, что сам скажешь: больше этого мне не надо. Если навсегда останешься у меня, разве только своего престола я тебе не предложу, а так — нет ничего, чего бы я не отдал!»

Что мне было делать? Встал я, благословил царя и откланялся. «Разве я велел тебе тотчас же отправляться?! — воскликнул царь. — Младенец пока твоих премудростей не уразумеет, мы лучше оценим твой разум. Не будешь ни в чем знать недостатка!» Так щедро одарил меня царь, что нельзя было сосчитать всего. Остался я при дворе, и ни о чем не говорил царь, кроме как о том отроке, все время расспрашивал о нем, заставлял меня рассказывать и радовался.

Так прошло шесть месяцев. Прибыл ко мне опять гонец от визиря. «Я не удостоился лицезреть царя, — сетовал визирь, — и ты меня не посетил». Оказывается, младенец подрос, и визирь хотел, чтобы я начал обучать его. Как получил я это известие, тотчас доложил царю. Приказал он: «Ступай, но возвращайся поскорее; приведи с собой и визиря, хватит ему столько времени дома отсиживаться».

Я отправился в путь. В трех агаджи от своего дворца встретил меня визирь, обласкал, как сына, справился о царе. Я доложил, что он благоденствует и желает его видеть. Направились мы ко дворцу. Вышли на площадь, вижу: идет навстречу нарядно одетый отрок, и никто его не сопровождает — видно для того, чтобы проверить, узнаю я его или нет. Когда он подошел ближе, я взглянул на него: лицо его цвело, как роза, грудь и плечи были подобны львиным, ростом он был со зрелого мужа, прыгал, как онагр. Сначала я удивился и не понял, кто он такой. Затем догадался, что это сын визиря. Я ничего не спросил, спешился, подошел к юноше и обнял его. Засмеялся визирь: «Что ты с коня соскочил? Чем тебе этот парень приглянулся?» Я ответил ему: «Я считаю, что брату следует приветствовать брата. А если это не он и так мне полюбился, придется тебе подарить его мне, не сыскать мне для царя лучшего дара». Визирю приятна была такая хвала из моих уст. Как вошли мы во дворец, велел он накрыть стол и усадил нас за пир.

В тот день мы предавались отдыху и веселью. С наступлением утра привел визирь своего сына, вложил его руку в мою и сказал так: «Сам знаешь, как знает мое родительское сердце, как обойдешься ты с ним». Я отвечал: «Всякое добро, какое в моих силах, я для него сделаю, чтобы было ему хорошо». — «Не делай только того, что приятно ему, — сказал визирь, — воспитывай и вразумляй его, как надлежит, именем его сам нареки».

Научил я его тому, что знал сам, и тому, что подобало ему тогда; лучше любого мудреца и разумного мужа усваивал он учение. Когда исполнился ему год, умел он петь, играть, шутить, складывать стихи. Семилетний или восьмилетний отрок не имел такой силы в руках и в коленях, как он.

В это время разнесся слух о беременности царицы. Поднялось великое веселье в Желтом городе и во всем царстве. Я предложил визирю: «Поедем, повидаем царя в его радости». Поблагодарил меня визирь за совет, мы отправились, а мальчика оставили дома. Как узнал царь о нашем прибытии, обрадовался и вышел на площадь встречать нас. Визирь сначала челобитием почтил царя, затем снял шапку и вознес богу хвалу за то, что дожил до этого дня и услышал радостное известие: «Не дай бог умереть до того, как увижу, царь, твоего сына». А я сказал так: «В добрый час я пришел сюда. Я твердо знаю, что родится у тебя такой сын, какого весь твой род и потомки и во сне не увидят». Мои речи и прежде были приятны царю, а нынешние — тем более. Взял он меня за руку и там же, на площади, усадил рядом с собой. Тотчас же велел накрыть стол и такой устроил пир, какого никогда прежде не устраивал. Расспрашивал царь о сыне визиря, я рассказывал, и он радовался его достоинствам.

Так мы провели тот день до самой ночи. Как настало утро, царю сообщили: «Прибыл посол от морского царя». Удивились все: «Зачем он пришел? Ведь нам с ними делить нечего. […] Может, прознали они, что царь ждет наследника, и хотят породниться?» Сел царь на престол, возложил венец на голову, велел привести посла. Вошел старый визирь и подвел посла к царю.

Здесь повелитель Желтого города Нушреван принимает посла морского царя

Посол сначала поклонился государю, потом подошел ближе и встал, опустив руки. Нушреван велел ему сесть, и посла усадили. Царь справился о здравии повелителя его, тот поблагодарил. И тогда приказал царь: «Изложи поручение твоего повелителя». Посол встал и доложил следующее. «Между мной и тобой есть Желтая скала, — так велел передать Нушревану царь Зорасп, — до сего дня ни тебе нет от нее пользы, ни мне, ни ты ею не владел, ни я. Ни крепость она и ни город, толку в ней нет, чтобы я воспользовался ею или ты, одна никчемная скала, и нет в ней никакого проку, и не стал бы я даже разговаривать с тобой о ней. Но ты и я — мы оба состарились и никогда ничем друг друга не обижали: ты не проходил у подножия этой скалы, и я также.

Теперь подрос мой сын Барзин, славный палаван. Мощью телесной он подобен слону, широкоплечий, высокогрудый, светлоликий. В гневе уподобляется он льву, мечом в бою не пользуется, и с булавой его не увидишь, зато не расстается он с луком и стрелой. Ловкостью своей он способен удивить мир, поглядишь на него и скажешь: «Такой облако с неба рукой снимет». Не думаю, чтобы крокодил в море мог сравниться с ним в силе. Кто осмелится с ним воевать, заранее должен себя оплакать. Как бурное море, так и его не удержать на месте, и не утолит его жажды поток звериной крови. Теперь я хочу, чтобы между нами не было никаких распрей. Если наш сын вдруг у Желтой скалы обнаружит зверя, хотя я не слыхал, чтобы там водился зверь, и пожелает поохотиться, не гневайтесь на него, не говорите, что это ваше, ибо из-за этого вспыхнет большая ссора между вами. И от этого желаю я предостеречь тебя».

Рассмеялся Нушреван, ударил в ладоши и велел передать морскому царю следующее: «Мне очень приятно, что у тебя вырос такой сын. Но ведь не нынче же это случилось. Я давно знал, что сын морского царя силен и отважен, но никогда не слышал, чтобы морской царь оспаривал у нас Желтую скалу. Если она ваша, отчего же до сей поры вы о ней не вспоминали и мои стада паслись там зимой и летом. Никогда я не слышал, чтобы в тех краях появлялись ваши люди. Если эта скала не наша, почему же наш город именуется Желтым городом? Хорошая ли плохая — та скала моя. Об этом нечего говорить и спорить, и ты, почтенный, напрасно побеспокоился».

Спросил я тогда царя Нушревана: «Обрадовать или запугать хочет нас морской царь силой Барзина? Если восхваляют они его, желая породниться с нами, то невесты у нас нет, чтобы за него выдать и Желтую скалу дать в приданое; а если их намерения враждебны, то силой своего сына им нас не запугать! Клянусь тобой, царь, сыну твоего визиря еще нет двух лет, но уже сегодня, я думаю, он превосходит Барзина. Может быть, в Морском царстве богатыри в диковинку и потому они дивятся Барзину, а в твоих владениях двух-трехлетние младенцы льва за хвост утащат. Что за негодное должно быть войско, чтобы не могло противостоять одному человеку! Сегодня зададим послам пир, а завтра пошлем ответ».

В тот день стало больше не о чем говорить, и сели пировать. А на другое утро вот какой ответ передал царь Нушреван: «До сего времени не знал я, что на ту скалу кто-то другой, кроме меня, имел право. Теперь, раз ты заговорил о ней, я тебе отвечаю: из-за этой скалы ни дружить с тобой, ни враждовать я не намерен. Скала — и скала. Россыпь на ней алмазная или пристанище дэвов и каджей — тебе и сыну твоему до нее нет дела! Если нет у меня сына и я добрый человек, это не значит, что я поступлюсь своими землями».

Отбыл тот человек и вскоре явился с дерзким наказом от самого Барзина: «С любезными речами обратился к тебе мой отец. Я о том не знал и сам не намерен вести с тобой дружелюбные беседы. Как приду в твои владения, будет видно — уступишь или нет. Я не стану тайно подбираться, подожду, сколько тебе угодно. Подготовься как следует, и, когда луна обновится единожды или дважды, жди моего прихода».

Как услышал такие дерзкие речи Нушреван, раздосадовался, но что он мог сказать! Он тоже передал ему вызов. Начали обе стороны готовиться. Жаловались воины царя Нушревана: «У нас нет богатыря, равного Барзину, как же нам быть?» Я говорил им: «Негоже вести себя так. Лучше каждый пусть позаботится о том, чтобы враг не видел вашей трусости. Ибо воин, однажды побитый врагом, ни на что больше не годен, я это по себе знаю».

Начали все искать оружие и весьма тревожились о том, где и как раздобыть его. Многие жители даже незнакомы были с боевым оружием, а не то что имели его! А у тех, кто сохранил его, оно давно заржавело и ни на что не годилось. Я доложил царю: «Вооружение ваших воинов и доблесть их таковы, что я предпочитаю не быть свидетелем предстоящей битвы, позвольте мне удалиться». Засмеялся царь: «Нас ты хочешь осрамить или сам трусишь?» Я отвечал: «Клянусь твоим солнцем, лучше вам не вступать в бой, иначе не уцелеет даже тот, кто потом расскажет о случившемся, ибо оружия у вас нет, а у кого есть, ни на что не годится». Тут царь воскликнул: «Разве у наших отцов и дедов не было оружия?» Приказал Нушреван открыть старые хранилища и вынести оружие. Оттуда вынесли столько превосходных доспехов, что глаза мои не видели больше и лучше. Спросил меня царь: «Нужно ли больше этого воину в битве?» Я сказал: «Более этого не надобно, но досадно, что воины не умеют им пользоваться». Велел мне царь снаряжать войско, а визирю приказал распределить оружие. Разделив оружие и коней, воины начали вооружаться и облачаться в доспехи. Мне приходилось учить самого царя и всех его людей, как надевать доспехи. Визирь и те, кто был постарше, были обучены ратному делу, но за долгие годы мира и покоя забыли его и они.

Обучив царя и все его войско, я стал проситься домой: «Поведай, какую службу я еще могу сослужить тебе, два года я нахожусь здесь и много дней не видел своих родителей и ничего о них не знаю. Отпусти меня теперь, а когда прикажешь, я вновь явлюсь».

Царь не позволил мне уйти, а тайный уход подобает лишь трусам. Как прошел еще один месяц, я доложил Нушревану: «Раз уж не отпустил ты меня, вымолвлю одно слово, а ты рассуди сам, как будет лучше, так и поступай». Велел мне царь: «Говори!» И сказал я: «По всему видно, что враги наши весьма искусны в бесовских кознях, и они изберут для себя то, что им выгодней. Вы же надеетесь на господа, и думаю, что вам до их прихода нужно подоспеть к Желтой скале, иначе, если они придут туда первыми, не покинут того места и живыми вас туда не пустят». Одобрили мой совет визири и вельможи, поблагодарил меня и царь. Приказал он войскам выходить в поле. Назавтра мы снялись с места и двинулись так, что барабанный бой возносился до небес. Как только отправился царь в поход, царица тотчас же вошла в церковь, днем и ночью просила у господа победы над врагом и возвращения царя с миром. Добрыми делами просила она успокоить сердца обоих, чтобы на старости лет царь Нушреван был избавлен от убийства людей и пролития крови невинных.

Подошли мы к подножию той скалы и остановились у большой реки, там протекавшей. Они (враги) еще не приходили. Оказывается, послали они дары дэвам-палаванам с просьбой о помощи. Пятнадцать опытных дэвов-военачальников пришли на помощь Барзину. Мы были спокойны, а они уверены в себе и воинственно настроены. Стали мы друг против друга по обеим сторонам реки. Они угрожали нам и бранились. Барзин прислал к царю послов: «До сих пор я не тревожился ни о чем, ибо знал, что ты бездетен, и решил то недолгое время, что тебе осталось, не притеснять тебя, ибо был уверен, что все твои владения достанутся потом мне. Теперь же, поскольку ты помышляешь о наследнике, знай, что в свои владения я тебя не допущу. Что тебе здесь понадобилось, зачем ты явился сюда, советую тебе искать мира, иначе тяжбу нашу разрешит меч, и тогда будет видно, что ты отнимешь у меня!» Некоторое время шли такие переговоры. [Царь] не уступал, а Барзин настаивал, надеясь на свою силу, хотя спорить было не о чем, прав у него не было никаких, просто он хотел заполучить ту скалу, так как знал, что там было, а владелец о том не ведал.

Дело осложнилось и могло разрешиться только мечом. Назначили битву на завтра. В обоих войсках начались приготовления к бою. Но тут как раз пришло срочное известие о тяжелой болезни царицы. И молвил царь: «Не только эту скалу, а если все мое царство отнимут у меня, и тогда не останусь». Велел он передать [Барзину] следующее: «Из-за того что случилось, не могу я не возвратиться, а ты сорок дней меня жди. Ежели господь смилостивится и царица выздоровеет, я вернусь, а если случится то, чего я, грешный, достоин, и царица скончается, тогда и жизнь мне не нужна, делай что хочешь».

Согласился Барзин и отложил битву до условленного срока. Мы вернулись [в Желтый город], и они ушли, а дэвов, оказывается, там оставили и пообещали им, что все богатство, скрытое в скале, достанется им, если они будут охранять скалу до дня битвы и не допустят, чтобы в ней укрепился противник. Окружили дэвы ту скалу, узнав обо всем, обосновались там. Барзин надеялся, что они помогут ему, а они (дэвы) решили, что сначала подождут, а потом поддержат того, кто возьмет верх. Остались дэвы там, возле скалы, а цари разошлись в разные стороны. Барзин надеялся на дьявола, а Нушреван — на бога. Посмотрим, кому бог дарует победу.

Когда мы прибыли домой, узнали, что у царицы болит живот, а в городе такое горе, о котором говорят: от пролитых слез образуется море. Увидев в таких мучениях свое солнце, царь отбросил венец и велел созвать всех божьих людей. Собрались все — от мала до велика — в храме божьем, царь и служители господа и провели ночь в горячих молитвах. Смилостивился человеколюбивый господь, и разродилась царица младенцем.

Здесь рождение царевича Хосро

Родился мальчик, ликом подобный солнцу и станом — льву. Человеческий глаз не видел еще такого младенца, и никто прежде, равный ему, на свет не являлся. Началось при дворе великое веселье, всякий день одаряли бедных и сирых. А уж об убранстве дворца и о том, как были украшены колыбель младенца и трон, и говорить нечего! Если прежде визирь проявил такую щедрость, что же могло помешать царю! А младенец рос столь быстро, что месячный походил на годовалого, двухмесячный — на двухлетнего. Царя Нушревана так увлекли достоинства наследника, что он ни о чем другом не думал: ни о своих владениях, ни о борьбе с врагами. Но Барзин о сроке помнил. Как подошло время, прислал к дэвам гонца узнать: прибыли уже желтые или нет? Мы-де готовы сразиться. Отвечали на это дэвы: «Если ты не нам предназначал эту скалу, зачем привел нас сюда? А раз уж мы пришли сюда и обрели эту обитель для нашего отдыха и развлечения, почему думаешь, что мы уступим ее тебе или желтым?»

Отец спросил у Гурзи: «Сын мой, объясни мне: те люди сами желтые или в желтое одевались?» Гурзи ответил: «Не желтые и не в желтое одетые. Когда всходило солнце, оно освещало Желтую скалу, и от нее падал такой свет на весь город, что он становился желтым и потому назывался Желтым городом».

Получил Барзин это известие, и рассудок его объяло пламенем, а голова наполнилась ветром; рассерженный, двинулся он на дэвов. Они не стали выходить ему навстречу, а через посредников велели передать: «Сначала разреши тяжбу с тем, с кем тягался. Чего тебе от нас надо? Ты сам нас здесь поставил, мы здесь и находимся. Если ты справишься с желтыми, дашь нам обещанное, а эту скалу мы оставим тебе». Барзин подумал: «Легко им говорить, а мне каково? Если одолею желтых, вдруг дэвы укрепят эту скалу, истребят мое войско, сами размножатся и род людской уничтожат. Для меня недоброе и проклятое дело свершится!» Опечалился Барзин, пожалел о своих деяниях, да поздно! Решил он тогда так: «Пока подожду, может, обману я дэвов ласковыми речами и заставлю освободить эту скалу».

Все это время и Барзину было не до нас, да и мы о нем даже не вспоминали. У нас каждый день были веселье и пир, и благодарили мы господа. И с каждым днем и с каждой ночью все лучше и лучше становилось [дитя]. Если бы видели вы его, сказали бы так: «В роду человеческом подобный ему не появлялся никогда, и ныне [такого] нет, и впредь не будет». Лицо его напоминало полную луну, глаза — озера, наполненные чернилами, уста и зубы были прекраснее кораллов и жемчуга, а его плечи и грудь вызывали удивление. Если даже искусный художник постарается изобразить его облик — не сможет, и никакому мудрецу и ритору не воздать ему хвалы. Когда мальчику исполнился год, роста его не достигали даже десятилетние, и нельзя было найти таких широких плеч, как у него, и нельзя было уподобить ему по силе ничьих рук. Если он наносил удар отроку десяти-двенадцати лет, тот, как цыпленок, распластывался на земле. Все, что подобало знать в его годы, он выучил: умел играть в бабки, в снежки, обучили его всем отроческим забавам.

Однажды царь Нушреван сидел на площади, глядел на своего сына и радовался. Рассердили чем-то царевича его сверстники, подошел он к отцу, бросил перед ним бабки и воскликнул: «Ты что, не признаешь меня за сына или как? До каких же пор мне играть с мальчишками в бабки? У меня должен быть добрый конь и хорошее оружие. Мое дело или преследовать зверя, или состязаться в игре в мяч. А ты дал мне четыре бабки и хочешь, чтобы я в этом с мальчишками соревновался!» Удивились все приближенные царя, а Нушреван рассмеялся: «Не спеши! Когда придет время для коня и оружия, все будет твоим». Отрок, рассерженный, ушел, а царь возблагодарил господа, что тот послал ему такого сына. Потом он сказал: «Что делать, он прав, ему все это нужно, но у меня нет человека, который мог бы его достойно воспитать. Дурному человеку его не поручу, и потому никого к нему не могу приставить». Я сказал: «Пока он мал, не нуждается в обучении. Раз бог даровал тебе такого сына, что уже сегодня он подобен героям и голиафам[46], позаботится он и о воспитателе для него».

Сыну визиря в то время было четыре года, и был он столь доблестен и исполнен таких совершенств, что никакого изъяна не имел. Когда родился Хосро, я из страха не смел отпроситься у царя: боялся, что он прикажет мне покинуть моего воспитанника, чтобы заняться царевичем. Я ссылался то на болезнь, то на необходимость отлучиться по делу и отправлялся на три-четыре дня к нему и обучал его. Разум его был необычен, он все схватывал на лету, с одного слова понимал меня. Беседовать с ним было очень приятно.

В ту ночь я написал ему письмо: «Мне некогда, а ты приезжай сюда ночью, чтобы никто тебя не видел и не узнал». Он выехал. Была полночь, когда он постучался ко мне в дверь. Тихо, никого не разбудив, я встал, открыл дверь — прибыл сын визиря Завар. Я обрадовался и сказал так: «Теперь ты уже не должен быть домоседом, и не следует тебе пребывать вдали от царя. Завтра Нушреван будет восседать на площади, а ты стань в конце площади, будто только что приехал. Как узнают тебя, посмотри, какой тебе окажут почет».

Здесь первое прибытие Завара к царю

Как только утром солнце рассыпало алые розы и рассеяло тьму, царь вышел на площадь и повелел собрать всех вельмож — от мала до велика: «Посмотрю-ка я на своих вельмож вместе; кто знает, может, найдется среди них такой человек, который будет подходящим воспитателем для моего сына и возьмет на себя заботу и попечение о нем».

Стали вельможи собираться, постепенно, один за другим, царь оглядывал каждого, но никого выбрать не мог. В это время прибыл сын визиря Завар. Сидел он на крупном вороном коне, был опоясан мечом, в руке держал палицу и щит, лук был за спиной, колчан, полный стрел, висел на поясе. Увидев его, вы сказали бы так: «Вот это богатырь!» Спешился Завар в конце площади и стал, укрывшись за конем. Но как он мог укрыться? Царь, заметив его, удивился: «Кто таков? Без сомнения, если кто и пригодится мне, так только он, другому не доверю я воспитание моего сына Хосро». Приказал [Нушреван] подвести его поближе. Только я и старый визирь знали, что это его сын, больше никто. Многие из видевших его прежде находились здесь, но никто его не узнал.

Когда услышал Завар волю царя, отстегнул ножны, снял щит и повесил на коня, палицу бросил там же и так пошел. Спросил его царский посланец: «Почему снимаешь оружие?» Тот ответил: «Я не в поход собираюсь, а не положено являться к царю вооруженным — я ведь никогда не видел его. Мое правило такое: я должен явиться безоружным, поцеловать перед ним землю, а когда узнаю здешний закон и порядок, буду поступать так, как другие». Вышел Завар на площадь и, сделав три шага, пал ниц перед троном и поцеловал землю. Дивились царь и весь народ росту и мощи его тела и его скромности: «Кто он, что так робеет перед царем? Похоже, что он не из нашей страны, а о чем чужестранцу просить нашего государя?»

Приблизился Завар к трону, пал ниц и не поднимал лица, пока царь не велел ему встать. Тогда он поднялся и приложился к подножию царского престола, а царевичу Хосро поцеловал ногу. Хосро улыбнулся в ответ и так обрадовался ему, будто увидел того, кто всегда был с ним и к кому он привык. Нушреван обратился ко мне: «Гурзи, я не встречал более мудрого человека, чем ты. Все предсказанное тобой сбывается. Не сказал ли ты мне, что, если бог даровал мне сына, он же пошлет и подобающего воспитателя!» Я отвечал на это: «Он сам еще нуждается в воспитании, не знаю, какой из него воспитатель, но одним верным вассалом у тебя стало больше».

Спросил меня [Нушреван]: «Кто он?» — «Откуда мне знать», — отвечал я. Визирь улыбался, и царь обратился к нему: «Чему ты смеешься? Наверно, знаешь, кто он». Визирь сказал: «Мне полагается знать, но ты неподходящего воспитателя выбрал сыну». Царь удивился. «Неужели это твой сын?» — «Да, это он, прах у подножия престола твоего», — подтвердил визирь. Стоял Завар перед троном и слушал их речи. Когда царь узнал, что Завар — сын визиря, снял шапку и восславил бога, который ниспослал ему такую удачу, даровал сына Хосро и прибавил такого нового вассала. Сошел [Нушреван] с престола, поцеловал Завара, благословил его и молвил: «Да будет счастливым твой путь и сердце преданным сначала богу, а затем царю, да сопутствует тебе милостивая судьба, да будут долгими дни твои, пусть длится твоя служба Хосро, пусть будет он тебе добрым патроном!»

Тотчас же царь повелел начать пиршество. Накрыли столы. Много раз приказывал царь Завару сесть, но он бросался на землю, благословляя царя, и не садился. После долгих уговоров сел он позади царского престола. Тогда встал Хосро и сел рядом с ним. Завар поцеловал ему руки и ноги и молвил: «Разве я достоин сидеть рядом с тобой, ты садись на свое место!» Но царевич не пожелал уйти, и царь велел подойти им обоим, и уже нельзя было ослушаться. Хосро сел по правую руку от царя, а Завар — у подножия трона. Тот день прошел в ликовании и невиданном веселье.

На рассвете обратился царь к визирю с просьбой: «Оставь своего сына при Хосро, пусть он обучит его всему». Визирь отвечал с почтением: «Что изволишь говорить, государь! Как Завар может воспитывать твоего сына, когда он старше его не более чем на два года! Разве он настолько разумен, чтобы должным образом служить вашему сыну!» Но Нушреван упорствовал: «Даже если ангел спустится с неба, и ему не доверю своего сына: как я воспитан тобой, так пусть твой сын воспитает моего».

Понял визирь, что ничего поделать нельзя, сказал так: «Мой сын в твоих руках — хочешь убей, хочешь оставь в живых. Я говорю так потому, что боюсь, как бы по своей неопытности он вам не навредил». Когда прослышал Завар о согласии отца, тотчас явился к царю и преклонил перед ним колена: «Не верши, государь, неподобающих дел! Если гневаешься на меня, сейчас же отсеки мне голову. Зачем делать то, о чем позже будешь сожалеть? Как я, раб и прах от ног сына твоего, могу его поучать? Если он пожелает, я псарем к нему пойду и ни для какой службы себя не пожалею». Разгневался тут царь: «Если я доверяю тебе, как смеешь ты отказываться!» Отвечал Завар: «Сонмы небесных и те не смеют тебе перечить, не то что я, но хочу доложить тебе, что сын твой от меня ничему не научится, ибо моему слову не станет следовать, и я буду неповинен в том. Если что неладное свершит он, не гневайтесь на меня, ибо недостоин я был такой милости». Завар приложился к царскому колену и стал возле Хосро.

С того дня он обучал царевича игре в мяч, охоте, разным играм. Обучил он его всем молодецким повадкам, так что никто не мог сравняться с ним в ловкости и никто не мог заметить в нем изъяна. Все, что выходило из-под рук человеческих — при дворе ли царском или в княжеском поместье, в доме ли дворянском или в крестьянской хижине, — все он познал и изучил, а в верховой езде, в стрельбе из лука и в игре в мяч стал знаменит. Глаза мои не видели подобного ему игрока в мяч и охотника. Он летал между игроками в мяч, как сокол в воздухе. Управлял конем без поводьев и удил, как Тариел[47] своим вороным. Схватывал мяч, как буйный ветер подхватывает цветок розы. В мгновение ока убивал тигра, как кошку, льва — как мышь. Слон и единорог были так же ничтожны для него, как воробей, а уж о других зверях и птицах и говорить нечего!

Потом Хосро обучился ратному делу, научился владеть оружием. Кольчуга и шлем так шли ему, как царям виссон и порфира. Поднимал он палицу или железную дубину, как былинку. Мечом взмахивал молниеносно, под его ударом никто устоять не мог, его дротик пробивал камень, а арканом он уволакивал вооруженного противника так ловко, будто малую птичку, и воина в доспехах он мог держать на вытянутой руке.

Пока царевич не овладел всеми этими премудростями, ничего не делал, не спросясь Завара. А как всего достиг, уже ни в чем воспитателя не слушался и не подчинялся ему. Налетал на встречных молнией, не боялся ни конных, ни пеших. Завар пожаловался царю: «Ведь я же тебе говорил, что он меня не будет слушаться, а ты мне не поверил! Теперь береги своего сына, чтобы он не горячился, иначе угодит он беде в сети и ты ему не поможешь!»

Дивились все люди такой мудрости и учености Завара. За такое дело взялся, пятилетним начал воспитывать царевича и к десяти годам сделал его таким, что в мире не было ему подобного[48].

Как исполнилось Хосро десять лет, он никого не слушался, ходил смело повсюду. Добирался он до берега моря, но недруга и противника не встречал. Завар знал от отца, что не следует отпускать царевича к Желтой скале, и сбивал его с пути, ведущего туда, водил в обход.

Однажды я сопровождал Хосро на охоту вместе с другими приближенными. Когда мы уже повернули домой, вдруг заметил он Желтую скалу, которая была с целое царство. У подошвы скалы расстилалось необозримое поле, и на том поле в семь рядов стояли табуны отменных коней. Хосро спросил: «Чьи это табуны?» Сын визиря находился далеко от него, и потому доложили ему другие: «Это царские табуны». Сказал тогда царевич: «Почему же я до сих пор их не видел? Может, как раз там найдется конь мне по душе, пойду погляжу». Тут как раз подоспел сын визиря. Сначала он отговаривал Хосро: «Если и водится там добрый конь, для чего тебе ходить туда, разве другие не могут привести его? Столько времени царствует твой отец, и, как я слышал, он здесь не бывал, и тебе тут делать нечего. Если это место пригодно для царей, то почему же царь Нушреван здесь не бывал?»

Рассмеялся Хосро: «Что с того, коли царь здесь не бывал, может, он опасался дальних поездок. В поле пасутся лошади. Разве трудно к ним подойти?» Когда убедился Завар, что не отступится Хосро, сказал: «Если мы теперь отправимся туда, не дойдем до конца: у нас ничего с собой нет, это большая дорога, по ней проходит много чужеземцев, и ни к чему идти туда налегке. Ты ведь царский сын, тебя еще и твои подданные как следует не видели, а не то что чужестранцы. И потому не подобает тебе ходить без свиты, ночевать где попало. Теперь пойдем домой и, если пожелаешь, снарядимся по-царски и отправимся в путь, как положено».

Послушался царевич. Отправились мы домой. В ту ночь Завар пожаловался отцу: «Царевич заупрямился, хочет посмотреть табун у Желтой скалы. Вы говорили о том, что в табуне есть один конь, которого никто не заарканит. Если он увидит того коня, тогда он и вовсе не отступится — или поймает его, или убьет себя. Узнает про то сын морского царя, прибудет и затеет с нами войну, как мне поступить тогда?» Визирь ответил: «Что узнавать Барзину, когда он ежедневно навещает табун и старается поймать того пегого коня. Если он поймает его, мы пропали. Но ты постарайся и Хосро не показывать ту лошадь. Покажи ему шесть табунов. Седьмой, тот, что у самой скалы, не показывай, иначе плохо тебе придется. Поймать ту пегую лошадь человеку не под силу, в погоне за ней Барзин много могучих аргамаков убил. Хосро молод, как увидит он коня, вспыхнет, и мозг его разгорячится, не сможет он удержаться, станет сердиться и грозить; если Барзин там неподалеку, он тоже прятаться не станет, а вам пока не следует спешить сразиться с ним, ибо он горячее льва и даже слон не выдержит его натиска. В битве он яростнее тигра и сожжет твоих воинов быстрее огня. Когда он в кольчуге сидит на коне, то подобен черной горе, а когда выпрямится во весь рост, головой достигает облаков. Слона он поднимает одной рукой, как ястреб подхватывает птичку. Лев и крокодил перед ним ничто. Борющийся с ним и без удара умрет». Отвечал Завар: «Что делать, я тоже пока не хочу войны с ним, но если дело дойдет до боя, то Хосро ни в чем не уступит Барзину. До сих пор Барзин не имел равного себе, а ныне, как увидит Хосро, думаю, что похваляться больше не будет».

Ту ночь они провели в такой беседе. Наутро от Хосро прибыл человек: «Отчего мы запаздываем с выездом?» Завар прикинулся больным. Тогда Хосро сам явился к нему. Увидел, что он здоров и просто не хочет ехать. Царевич стоял на своем: «Все равно я не отступлюсь, если не хочешь, не езжай». Выслушал от него эти обидные речи Завар и отвечал так: «Раз ты ждал столько, позволь мне снарядить войско как следует, а там, если даже в синее море ринешься, какое право я имею не последовать за тобой!»

Пошел Завар, доложил царю Нушревану: «Не гневайся, царь, твой сын все равно не послушался бы ме ня, и дело приняло бы дурной оборот. Собирается он к Желтой скале, в тот самый табун, что в логове врага. Как же мне быть, если дело повернется к войне? Божьей милостью ничего дурного не произойдет, но знаю, что обвинишь меня в том, что сына мне поручил, а он ввязался в такое дело. Постарайся запретить ему, может, он послушает тебя».

Как услышал это царь, закручинился и сам пошел к сыну, молвил так: «Сын мой, солнце страны и жизнь престарелых родителей твоих, зачем творишь то, чего не делал никто из нашего рода? К лицу ли тебе по табунам ходить?! Ты только не езди туда, а я, если хочешь, велю всех коней сюда пригнать».

Хосро засмеялся и ответил: «Оказывается, ты подозреваешь меня в трусости и потому не отпускаешь туда! Иначе что зазорного в том, чтобы осмотреть табун и выбрать доброго коня? Может, какой-нибудь враг лишил тебя власти над скалой, и потому ты опасаешься? Но, клянусь тобой, если только отсечешь мне голову, а живой все равно поеду туда, а если там — обиталище врага, неужто я не в силах рассчитаться с ним?!» То колени отцу Хосро обнимал, то руки ему целовал: «Не случится со мной ничего, кроме хорошего, отпусти меня!»

Увидел царь, что Хосро не отступает, не стал более запрещать и разрешил отъезд. А Завару приказал: «Посмотрите, если какой-либо годный для него будет конь, поймайте его, но будьте осторожны, чтобы царевич не повредил себе ничего, и возвращайтесь скорее». Нушреван велел приготовить все необходимое для похода, отрядил около трехсот человек молодых богатырей-палаванов, сыновей вельмож, и [Хосро] отправился в путь.

Прибыл царевич [к Желтой скале], осмотрел табуны, шесть табунов ему не понравились, он ни на чем взора не остановил и не говорил ни дурного, ни хорошего. Хлестнул он коня и, как стрела, пущенная из лука сильным стрелком, помчался туда, где стоял седьмой табун. Как увидел сын визиря такую стремительность, понял, что назад пути не будет. Обеими руками ударил он себя по голове и воскликнул: «Горе мне, плохо кончилось мое неразумное служение царевичу, и прахом пошел сегодня мой труд!» Погнался он за ним. Царевич настиг тот табун, где был лучший конь, и тотчас узнал его, ибо подобного ему не было никогда. Если всеми красками разрисуешь и распишешь его, то поймешь, каков он был, вправду как нарисованный, и от кончика уха до копыт не было в нем изъяна! Всеми достоинствами скакуна обладал он — с его горячностью и быстротой не мог сравниться даже ветер.

Возрадовался Хосро, будто вся вселенная ему принадлежала. Начал за конем гоняться, но не тут-то было: человек не мог настигнуть его, даже сидя верхом на ветре. В погоне за конем царевич обратил внимание на множество павших скакунов из того табуна. Тут и там валялись они — то десять, то пять, а то и все двадцать. Тут как раз подоспел Завар, и царевич спросил его: «Кто истребил столько аргамаков?» Сын визиря доложил: «Хищный зверь повадился в табун и истребляет коней». Но царевич заметил, что на конях нет следов ранений, как же их мог убить зверь? Увлеченный погоней, он вскоре позабыл об этом. Конь никак не давался Хосро, и Завар обратился к нему: «Что ты мечешься и преследуешь его? Это ведь не конь, а каджи! Если бы это был добрый конь, разве царь Нушреван не велел бы его поймать?»

Царевич отвечал на это: «Каджи он или дьявол — либо поймаю его, либо убью себя!» До вечера преследовал он коня. А вечером снова обратился к нему Завар: «Теперь передохни, ночью трудно будет его поймать. Попытаемся лучше днем». Этому совету Хосро внял, остановился на красивой лужайке у берега моря.

Как только рассвело, царевич приказал: «Достаньте крепкие и длинные арканы, я снова пойду в табун». И понял сын визиря, что он не откажется от своего намерения, послал гонца к царю: «Какая-то лошадь приглянулась царевичу, и не может он от нее отстать. Говорит, если не поймает ее, пусть сто лет пройдет, отсюда никуда не уйдет. Теперь он здесь налегке и с малой свитой, а тот злодей, рожденный от дэва, сын морского Царя, все время находится на берегу моря. Как узнает он, что Хосро бродит поблизости, не отпустит нас без боя, поэтому пришли нам на подмогу большое войско и снаряжение; ты не тревожься, все обойдется как нельзя лучше».

Как получил царь это известие, помрачился его разум от гнева, задрожал он и молвил: «Если я сам отправлюсь, не допущу, чтоб царевич сразился с Барзином, и только могу делу повредить». Я сказал: «Лучше тебе оставаться здесь». Попросил он тогда меня: «Если обо мне и о моем сыне беспокоишься, отбери лучших воинов и отправляйся с ними. На что мне мои войска и моя жизнь, когда Хосро попал в лапы врага!» Я ответил Нушревану: «Твое слово — закон, я немедленно пойду к царевичу, но [и вы помните], что страх и отчаяние вам не к лицу».

Вывезли мы в поле оружие и доспехи, нужные для большого войска, снарядили многочисленные дружины и пошли к царю. Попрощались с ним и отправились к Хосро. А царь с царицей собрали весь народ, оделись в одежды для молитвы, призвали всех священнослужителей той страны и велели им молить бога за царевича Хосро. Сами они также вошли в храм божий и дали зарок: «Пока не увидим мы Хосро, ни дворца своего не желаем, ни царствования. Сорок дней пробудем мы здесь и не хотим видеть ничего мирского». Стали они с того дня проводить ночи в бдениях и молитвах, стоя на ногах и обливаясь горючими слезами.

Прибыли мы к Хосро. Как увидел он меня, очень обрадовался. Пошел нам навстречу, удивился множеству воинов: «Зачем это царь сделал, зачем мне здесь войско?» Я сказал: «Царевичу не подобает быть без войска. Царь с царицей весьма сожалеют о твоем столь долгом здесь пребывании. Сердце вашего родителя более не выдержало, потому он прислал войско». Сказал мне [Хосро]: «Чудесная лошадь есть в этом табуне, вот уже пять дней я за ней гоняюсь и не могу поймать». Я отвечал: «Против тебя не устоят и слон с единорогом, какая же должна быть лошадь, чтобы ушла от твоего аркана? Не иначе как здесь замешана нечистая сила, чего же ради ты гоняешься за тем конем?» Сказал на это царевич: «Когда ты увидишь его, так говорить не станешь». Я попросил: «Эти два дня позволь мне радоваться, глядя на тебя, а после поступлю, как ты прикажешь».

Ту ночь провели мы за пиршеством, наутро царевич опять пожелал отправиться в табун. Я сказал ему: «Ты сильно устал, а то давно поймал бы того коня, дня два отдохни, затем отбери арканщиков, остальным прикажи окружить скалу так, чтобы конь не мог проскочить, и он будет в твоих руках». Послушался Хосро моего совета и сказал: «Ладно, а теперь пойдем объедем этот морской берег, здесь местность очень красивая». Мы сели на коней, поехали. Незаметно приблизились к подножию Желтой скалы. Ни человека там не было видно, ни звука единого не было слышно, и никаких признаков жизни заметно не было. Солнце уже взошло, и скала так сияла в его лучах, что казалось, будто все вокруг горит, все отсвечивало желтым, и яркий отблеск падал на поле и на море. Дивились мы все красоте той скалы и про себя думали: конечно, Барзин не уступит столь прекрасное место. Но кто посмел бы сказать об этом Хосро?!

Прошло немного времени, как вдруг послышалось странное тявканье, похожее на собачье, на которое скала отзывалась звонким эхом. Мы оглядывались по сторонам, но нигде ничего не было видно. Удивлялись все — и господа и слуги. И только один Завар что-то увидел и, никому ничего не сказав, помчался следом. Он хотел раздавить это конем, но у него не получалось. То туда он направлял коня, то сюда. Мы оцепенели от удивления, а царевич пришпорил коня и догнал его: «Что с тобой случилось, чего ты мечешься?» Завар отвечал сердито: «Что ты за мной гонишься, меня просто лошадь понесла».

В это время и мы подъехали, и тут все увидели нечто размером с померанец, оранжевого цвета, катившееся необычайно быстро и ловко ускользавшее от сына визиря.

Как увидел это царевич, тоже за ним погнался: «Что это может быть? Если это померанец, то почему он так быстро катится? Если же нет, то что это такое?» Потянулся царевич и схватил [зверька]. Увидели все, что это крошечная собачонка. Ничего более диковинного я не видывал — она была очень привлекательна. Обрадовался Хосро, будто всей вселенной овладел, и молвил Завару: «Из-за этого ты на меня рассердился, не хотел, чтобы я это видел? Какую радость больше этой ты мог мне доставить?» Завар отвечал: «Дай бог, чтобы она оказалась тебе полезной, раз уж она у тебя в руках. Я знаю одно, что погоня за столь диковинными существами вовлечет тебя в трудные дела, но воля твоя, делай что хочешь!»

Рассматривал царевич собачонку и радовался и вдруг заметил, что на шее у нее висит письмо.

Здесь появление собачки, доставившей письмо Кетеван

Вскрыл Хосро письмо и прочел его, вот что было написано в нем: «Пишу я, родившаяся на свою беду и обреченная на сожжение дьяволом; живущая на позор всего рода, недостойная не то что быть наследницей моих родителей, но даже прислуживать им; дочь когда-то великих и славных царей, ныне всеми позабытая, чье имя развеяно по ветру; собственными устами себя опорочившая; под несчастливой звездой рожденная и недостойной именуемая, внучка Гошташаба, государя Желтого города, Кетеван. Знает бог всевидящий, что стыжусь я не столько людей, сколько самой себя, потому и скрываюсь от мира. Боюсь я творца, пред которым опозорен мой лик, стыжусь чужих людей. Но не из любви к этой жизни я так поступила, и немного времени провела я таким образом. Печалит меня то, что никому не могу доверить заветные ключи из страха, как бы, спасая себя, люди не покинули меня в логове дэвов.

Многим добрым людям угрожает от дэвов великое разорение, бесчисленные города-крепости станут пристанищем нечистой силы. Если эта скала превратится в обитель дэвов, власть рода адамова ослабеет на всей земле, а не только в нашем царстве. Потому и пожертвовала я собой, чтобы спасти честных людей. Поскольку вы владеете престолом ваших предков, дай вам бог силы, чтобы поразить дэвов и колдунов. Ежели кто-либо скажет, что я чародейка и околдовываю вас, чтобы вы сочли меня наследницей царя Гошташаба, не верьте, ибо я воистину его внучка. За свои грехи он был наказан, и бог не дал ему сына. Лишь в старости у него родился сын, не достойный ни царства, ни престола. Государь держал его взаперти до десяти лет и никому не показывал, все надеялся, что он выправится, приставил к нему лекарей, и, пока они лечили его, он их тоже не выпускал. Когда они оказались бессильны ему помочь, их отпустили, но, оказывается, следом послали людей, которые предали их смерти, дабы не распространился слух, что у царя недужный сын. Тогда задумал царь женить его на какой-нибудь ладной деве, чтобы родился у них добрый наследник и род царский не искоренился и враги не потешались бы над ними.

Так как царь с царицей никакого добра не ждали от грядущего, порешили они так: «Всякому в нашем царстве ведомо, что у нас есть сын. Какую же причину придумать, [чтобы объяснить], что он столько времени не показывается при дворе? Высечем в Желтой скале город, поселим там нашего сына, в жены ему подыщем дочь какого-нибудь славного царя и оставим здесь. А в нашем городе найдем дитя, которое бы никто не знал, будем растить его как наследника и всем показывать. Если бог сжалится над немощью нашего сына и дарует ему наследника, никто во всем царстве не осмелится оспаривать его права; если же нет и за грехи наши мы опять будем наказаны и не родится у него дитя, пусть лучше престол достанется нашему подданному, нежели врагу».

Послали царь с царицей за младенцем визиря; можете спросить у него, он и теперь жив. Три дня и три ночи бродил он по городу и искал, но никого не нашел [подходящего]. Пал он духом, как вдруг на четвертую ночь, в полуночное время, очутился на городской окраине. Вошел он в какой-то дом и увидел там умирающего старца, в колыбели лежал ребенок — год ему от роду, не больше. А кроме них, ни мужчины, ни женщины, ни соседей — никого. Забрал визирь младенца из колыбели и в ту же ночь доставил к царице. Посмотрели царь с царицей: ребенок, оказывается, был очень хорош собой. Поблагодарили визиря: «Лучше этого мы никогда бы не обрели!» Начали растить дитя по-царски. И ребенок рос не по дням, а по часам, словно господь тогда же предвидел добрые его деяния и желал его воцарения, а за злые дела задумал низложить моих отцов и дедов. Видя, как быстро растет младенец, молвил царь вельможам: «Оттого не показываю я своего сына, что хочу, прежде чем познакомить его с вами, женить его и удовлетворить этим свою душу; если же он выйдет из-под моей воли и получит свободу либо пожелает отправиться в другую страну или по своей прихоти изберет невесту, а это нам ни к чему, — вот о чем я печалюсь. Посоветуйте, чью дочь мне для него сосватать». Посовещались вельможи и выбрали дочку короля франков.

А все это время визирь находился у Желтой скалы и строил там город. Завершив дворец, он привел сюда моего отца, сына Гошташаба, ночью, так, чтобы никто об этом не узнал. Дочь короля франков, госпожа моя матушка, прибыла сюда в сопровождении знатных вельмож. Спросите визиря, есть ли в моих словах хоть капля лжи, ведь он сам вез мою мать. Привез он ее, минуя Желтый город, и объяснил это так: «Мы окружены врагами и потому теперь направляемся к крепости». В путь он пускался с ней ночью и так доставил ее сюда.

Тем временем выбрали еще одну красавицу, дочь знатного вельможи, отрядили с ней половину приданого моей матери и отправили в Желтый город как дочь короля франков.

А с истинной царевны, моей матери, визирь взял клятву, что она никогда суженого своего не покинет, сердце свое от него не отвратит. Потом посадили моего отца на престол, а рядом с ним царевну и стали оказывать им почести. Отец мой показался всем прекрасным, ибо видели его подданные сидящим, а на ногах не видели. Прошла целая неделя, а молодая жена все еще не догадывалась о его недуге. И только позже она узнала, что от болезни не имел он силы в коленях и не мог стоять на ногах и сидеть на лошади. Воскликнула тогда моя мать: «Слава господу! Такова, значит, моя судьба. Я голову за него положу, будь со мной что будет!» Остались они здесь.

А визирь привез ту девушку [в Желтый город] как дочь короля франков, со всеми почестями и по царскому обычаю. К той поре и тот отрок, [усыновленный царской четой], возмужал и был исполнен достоинств и совершенств. Явился к нему от визиря гонец с благой вестью о прибытии невесты. Вывели царь с царицей сына того старика как своего сына и отпраздновали свадьбу. Все жители Желтого города приняли его за настоящего царевича. Дед мой, царь Гошташаб, думал так: «У сына моего родится сын; пока я жив, возведу внука на престол, а до того буду держать народ в неведении». Но надеждам моего деда не суждено было свершиться. Не забеременела моя матушка, и скончался мой дед, и на престол взошел сын того старика, ныне величайший из всех царей, любимый богом царь Нушреван, ваш отец. Сам ваш батюшка ничего не знал о моем отце и считал себя подлинным царевичем. И никто, кроме визиря, не знал истины, а он никому не доверил тайны. Законным наследником престола был мой отец, и, узнав об этом, ваш отец, царь Нушреван, захотел бы его изгнать. И визирь ничего не сказал ему ни о скале, ни о моем отце, хотя и город, и владения эти, так я слышала, в два раза лучше Желтого города. Но и тогда судьба была на стороне Нушревана. Бог даровал ему разум и осмотрительность, и не сразился он с Барзином, рожденным от дэва, потомком колдунов, полным злобных козней. Царь-то поступил разумно, но нас вверг в большую беду. Тогда, в час вашего рождения, царь вернулся [в Желтый город], а Барзин предложил моей матери: «Не подобает тебе, дочери великого короля, столько времени быть заключенной в скале. Выходи за меня замуж, и мое царство достанется тебе, и твои законные владения».

Как услышала это моя мать, вылила на голову посланцу Барзина грязь, связала ему руки, рот ему наполнила непотребным и так отправила обратно. Никакого другого ответа, кроме следующего, послу не дала: «Если он [Барзин] помешался, то как ты смеешь предлагать мне такое! Даже если бы богом посланный мой супруг умер сто лет назад, я бы его могилы не покинула, а живого я его не оставлю, даже если ангел с небес спустится, чтобы жениться на мне. Какой же ответ тогда дам я богу в судный день?»

Как вернулся к Барзину его опозоренный посланец, потемнел он, как адский дым, вознамерился даже напасть на нас, но отец ваш и он заключили договор, и он не осмелился его нарушить. Охваченный злобой, пригнал он пятнадцать могучих дэвов с войском, чтобы охраняли они все дороги, пока тот договор действует, и не дали нам ускользнуть.

В ту пору разгневался на нас господь, и отец мой преставился. Матушка осталась беременной. Горожане надеялись: может быть, родится мальчик. Когда наступил несчастный день моего рождения и я появилась на свет, мое рождение огорчило всех более, нежели смерть моего отца. Испугалась моя мать: «Как бы не отняли у меня ключи и не сдали крепость врагу». Приказала она принести ключи и сама их спрятала. После этого жила она в вечном страхе, и росла я, как мне не подобало, до прошлого года.

Еще раз гневно взглянул на нас господь, мало ему показалось моего сиротства. Почувствовала матушка свою кончину, призвала меня к себе и сказала: «Дочь моя! Хотела я, чтобы не пропали мои материнские заботы о тебе и чтобы смертью отца твоего закончились бы мои злосчастия, мечтала я сделать тебя царицей, как тебе и подобает, но коварная судьба не удостоила меня этого, и отныне ты сама позаботься о себе, чтобы не стать добычей дэвов и колдунов; ключи пусть хранятся у тебя. Один конь был у меня на тот случай, чтобы если станет невмоготу, сесть на него — и тогда не угнаться за мной ни дэву, ни человеку, ускакала бы я в свою страну. Теперь я отпустила того коня в поле, а его недоуздок спрячь так, чтобы никто не сумел у тебя его выкрасть. Пока не увидит этот конь свой недоуздок, ни один человек не сможет его поймать. Когда появится твой избавитель, или властелин Желтого города, этот недоуздок отдай ему, не стыдись и не стесняйся. Знай, что того, кто сядет на этого коня, никакой воин не одолеет, и он отомстит за меня прислужнику дьявола — Барзину!»

Ныне на Барзина, идущего по следам сатаны, разгневался господь, и Желтую скалу заняли пятнадцать могучих дэвов, обосновались они здесь, осмелели и не желают ему подчиняться. Божьи люди в страхе перед ними исчезли, и прекратилось богослужение. Вместо их пения и молитв слышны крики и вопли дэвов. Я день и ночь пребываю в страхе перед дэвами, боюсь, что похитят они меня и я стану утехой для нечистой силы. Не только о себе я тревожусь, но и о том, что не выполнила я завещания моей государыни-матушки. Если не послушаюсь я ее, грех за многие погубленные души падет на меня. Теперь выслушай меня. Если хочешь овладеть этим городом и крепостью и возьмешься изгнать поганых дэвов, я отдам тебе недоуздок от моего коня. И если ты победишь — не думай, что неволю я тебя. Для себя я найду пристанище, и ничего мне не надо иного, как только избавления от вечного страха. Если же нет, не подвергай себя опасности из-за моих слов, поберегись! Барзин всякий день навещает табун и старается изловить того коня, чтобы расправиться со мной».

Как прочел Хосро это письмо, так преобразился, что, если бы вы увидели его, сказали бы, что это уже не он. Расцвел он какой-то особенной красой, лик его заалел, как сад роз, глаза засверкали. Поцеловал он письмо [Кетеван] и положил за пазуху. Завар заметил: «Если с письмом, принесенным собачонкой, ты так поступил, то что бы ты сделал, если бы его принесла красивая девушка?» Хосро ответил: «Я удовлетворен этим письмом, а красивая девушка пусть тебе принесет письмо». Пока собачонка сидела на луке седла, царевич написал ответное послание: «Солнце безоблачное и луна, освещающая тьму, богом ниспосланная для просветления моей души, явившаяся благовестницей для моего сердца! Я только для того и прибыл сюда, чтобы узнать о тебе. С тех пор как на мое сердце, пылающее любовью к тебе, ты пролила целительный бальзам и устами, дающими бессмертие, даровала мне целебное снадобье, не опасайся более ни дэвов, ни этого драконова отродья, Барзина. Мне некогда писать длинно. Поскорее избавь меня от забот об этом коне, он пять дней и ночей заставляет меня скакать по полям, пришли мне тот недоуздок, и, когда я истреблю дэвов, омою руки в крови Барзина и явлюсь к тебе поправшим врагов, тогда и отвергнешь меня, а сейчас не стоит зря тревожиться».

Сложил [Хосро] письмо, привязал к той же собачонке и сказал так: «Ступай и поскорей принеси ответ». Как сказал он это, спрыгнула собачонка с седла и умчалась быстрее ветра, мы только и услыхали что ее лай. Прибыли мы в свой стан, спешились, Хосро сел пировать. Стали мы расспрашивать его о письме. Рассказал он нам и о нем, и о своем ответном послании. Огорчились мы в душе, но поделать ничего не могли. Начали мы веселиться и шутить. Тут явился один черный раб, и, пока он не подошел к Хосро и не поднес ему недоуздок, мы ни о чем не догадывались. Доложил [негр Хосро]: «Дэвы гневаются из-за вашего пребывания здесь и стерегут все проходы — не впускают и не выпускают никого, выжидают: сначала пусть с Барзином рассчитаются пришельцы, а после мы примемся за них». Хосро спросил его: «Как же ты выбрался оттуда, если они никого не выпускают?» Тот ответил: «Я воспитан в стране франков и владею таким искусством, что повсюду могу войти и выйти так, что, если я того не захочу, никто за мной не уследит, кроме моей повелительницы. Много раз я бывал в Желтом городе и в городе царя морей, а знает ли меня хоть один человек?»

Нам приход этого негра еще меньше понравился: какого добра можно ждать от чародея? Но мы молчали из страха перед Хосро. А он так возрадовался, будто всем миром завладел, и обратился к рабу с такими словами: «Хоть бы на сегодня мне твоим искусством овладеть!» Тот на это отвечал: «Мое искусство тебе призвано служить, а царю оно не к лицу, зачем ты его желаешь? Если хочешь получить сведения, принесу тебе такие, как будто ты все сам видел, где бы что ни случилось. Если же хочешь увидеть Кетеван, то боюсь, не приглянешься ты ей и в своем обличье, а если явишься под моей личиной, она и навстречу тебе не выйдет!» Рассмеялся Хосро, и мы вынуждены были если не в сердцах, то на лицах изобразить веселье и сказали Хосро: «Если этому рабу ты не понравился, то как же она сама к тебе отнесется?» Отправил Хосро негра и приказал так: «Воинам, охраняющим крепость, и горожанам передай, пусть будут стойки и бесстрашны, с божьей помощью я завтра вызволю их, а ты сам возвращайся сюда. Будешь при мне до тех пор, пока не увидишь моего сражения с дэвами».

В ту ночь раб отбыл, а мы веселились до утра. Как только разгорелась заря, черный раб возвратился и доложил: «Когда я сообщил горожанам о скором освобождении, они возблагодарили господа, что объявился их покровитель и защитник. А я направился к Барзину, проник к нему. Он увидел ваше войско и вернулся, теперь в великом гневе собирает войско, чтобы идти на вас походом, и завтра утром непременно будет здесь».

Эти вести только придали бодрости Хосро. Начали и мы готовиться к завтрашнему бою. А тому рабу царевич велел: «Ступай скорей и добудь мне сведения о Барзине: какой он воин и каким оружием лучше владеет, с левой или правой стороны ждать его?» Отвечал негр: «О чем ты говоришь, царь, благословенный богом! Зачем мне идти за такими вестями, я много раз видел Барзина: равного ему воина на всем свете нет. С чем его сравнить?! Ростом он выше кипариса, широкоплечий, восседает на коне величиной с гору. Панцирь его — львиный, среди войска он сияет, как солнце, размером он — с гору Бустен[49]. Если кто увидит его в гневе, разум потеряет. В руке он постоянно держит булаву, на суше от него прячутся тигры, а в море — крокодилы. Его удара никто не выдерживает, а если возьмется за аркан, то слона подхватит, как птичку. Что с ним может сделать борющийся против него?! Если ты утомишься, сражаясь с дэвами, то как же потом с ним справишься?»

Как услышал Хосро такую хвалу и заметил, что мы огорчились, а лица наши цветом уподобились сандалу, разгневался он на того раба и сказал: «Ты не человек, а каджи, ты настоящих богатырей не знаешь, потому и восхваляешь Барзина. Ты мне только сведения о нем добудь, а каков он герой — я сам тебе покажу!»

Тем временем рассвело, и солнце, мир украшающее, расстелило желтые покровы. Хосро умыл лицо и руки, вознес молитву господу, сел на коня, и мы двинулись. Прибыли к табуну. Хосро поднял руку вверх и показал коню недоуздок. Пробежал конь мимо него и, как тот недоуздок увидел, остановился. Тогда Хосро соскочил с седла и поймал коня, надел недоуздок и велел черному рабу: «Принеси его сбрую!» То, что Хосро поймал коня, такую надежду вселило в нас, как будто никакие испытания нам больше не предстояли. Было у нас большое веселье.

Но тут мы увидели, как подошло такое большое войско, что нельзя было счесть знамен и стягов. Звуки труб и барабанов достигали неба. Стали по ту сторону они, а по эту сторону — мы. Барзин и в ту ночь выслеживал волшебного коня. Не найдя его на месте и увидев его потом у Хосро, поутру прислал он посредников: «Если хочешь мира и спокойствия, верни мне этого коня, и разойдемся, иначе никто, кроме смерти, нас не рассудит». Хосро послал ему такой ответ: «Если бы я пришел в твои владения и взял твою лошадь, бог свидетель, я должен был бы или вернуть ее, или держать перед тобой ответ, но я прибыл в мои наследственные владения, увидел свой собственный табун, поймал одну лошадь, тебе-то что за дело?! Это тебе следует с миром отправиться отсюда, я же — на своей земле». Снова отрядил послов Барзин: «Если этот конь твой, почему твой отец до сих пор не забрал его? Дурные речи ты ведешь, а ведь ты единственный сын у матери, не дай мне пролить кровь, оставь мои владения!» Хосро опять ответил: «Если ты не сильнее, то и не слабее моего отца. Если тебе принадлежит тот конь, отчего же ты сам, такой храбрец, не изловил его? Отринь мысли о том, что живой я от тебя отступлюсь и обрадую тебя тем, что позволю сесть на этого коня. Я за свои земли и богатства пойду на смерть, но ты зачем утруждаешь себя, зачем зря хлопочешь? Или, может, надеешься, что тебе никто не сможет дать отпор?»

Чего тянуть рассказ, долго они пререкались — с той и с другой стороны, но дело их не могло решиться без кровопролития. Порешили назавтра повстречаться в бою. Началась подготовка в обоих войсках. Пришел черный раб Кетеван и принес сбрую для того несравненного коня, достоинств которого языком не выразить. Более того ничего не могу сказать: каков был конь, таково же было его снаряжение. Радовался Хосро, а с ним и все войско. Обратился я к Хосро с такой речью: «Как знака победы уже достаточно и того, что во вражеском стане нет равного тебе богатыря и коня, подобного твоему коню. Думаю, что и оружие твое не подведет тебя и воинам твоим не занимать отваги, чтоб охватить огнем твоих недругов!» Поблагодарил меня царевич: «Ты являешься хребтом и опорой моего войска, от тебя зависит исход битвы, что знали бы без тебя о ратном деле я или мои воины!»

Здесь сказ о том, как царевич Хосро убил Улхуза

Как только небо скинуло черное покрывало и солнце вознеслось над небесным куполом, войска поспешили навстречу друг другу. Я своими собственными руками снарядил и благословил царевича: «Как я участвовал во многих войнах и возвращался невредимым к своим родителям, так же да будет счастливой моя служба тебе и да сопутствует тебе счастливая звезда, чтобы, победив всех противников, явился ты к царю Нушревану!»

Затем снарядил я Завара, сына визиря. Приказал обоим построить дружины, направил одних направо, других налево; внимательно смотрел царевич, ранее не видел он построения войск, теперь же вникал во все и многому научился. Завар тоже раньше войсками не командовал, но я не успевал дать приказ, как он сам каждому воину указывал его место.

Когда и на той стороне построилось войско, Барзин выслал вперед Улхуза, сына своего визиря: «Ступай ты первым, тебя не узнают, примут за меня. Хосро выступит против тебя, но, думаю, не устоит под твоими ударами — и тебе честь, если он падет от твоей руки, и я увижу, в чем его сила, какой он воин. Если он будет сопротивляться, я помогу тебе, сомневаюсь, чтобы он ушел от нас целым!» Черный раб Кетеван тотчас доложил Хосро: «Это не Барзин, а Улхуз, сын визиря, ты не выходи на поединок с ним, вышли к нему другого». Выступил Улхуз. Был он ростом с гору, сидел на могучем вороном коне. Всадник и лошадь были облачены в железный панцирь, так что были видны лишь налитые кровью глаза, а лица нельзя было разглядеть. Тяжелая булава была заткнута за пояс, копье он держал на плече. Он приближался с бранью и угрозами, брызжа пеной. Заторопился Завар и повернул коня в его сторону. У меня сердце заболело за старого визиря, и крикнул я Завару: «Не горячись, боец должен быть осторожным».

Сошлись они и схватились. Сначала скрестили копья и сломали их друг о друга. Затем обнажили мечи и в ярости их искрошили, но ничем друг другу не повредили; взялись тогда за булавы и бились неистово, но Улхуз был опытным бойцом, а Завар — юноша, не имел пока такой силы. Ударил Улхуз Завара по голове и сбросил с коня. Увидев противника на земле, Улхуз спрыгнул с коня, достал кинжал и хотел отсечь ему голову.

При виде поверженного друга Хосро не удержался и бросился к нему на помощь. Увидев, что не успевает, вскричал Хосро таким грозным голосом, что Улхуза объял ужас, забилось у него сердце, кинжал выпал из рук и поджилки затряслись. Показалось ему, будто гром грянул и молния в него ударила. За это время подоспел царевич Хосро, тяжелой булавой ударил его по голове, выбил ему оба глаза и прикончил его, подсадил Завара на лошадь и передал мне: уведи его, а сам, как разъяренный лев, бросился в гущу врагов. Кого ударит — в мгновение ока с коня сбросит; кто преградит ему путь — тому одним ударом раскрошит кости и смешает мозги с волосами. Со страху к нему никто не приближался. Куда ни направлял он коня, все уступали ему дорогу. Сверкание его меча нагоняло ужас, и удар палицы все принимали за небесный гром. «Если не небо обрушилось на землю, то что же это такое?»

Здесь первый бой Хосро с Барзином

Как увидел Барзин смерть Улхуза и избиение своих войск, взревел, словно небесный гром, в ярости подскочил к Хосро и обругал его. Как всмотрелся Хосро, узнал Барзина и воскликнул: «Слава творцу! Нашел я, кого искал!»

Крепко схватились они, но Хосро был уставшим, а Барзин — отдохнувшим. Когда Барзин замахивался на Хосро мечом или булавой, конь Хосро отскакивал и отводил удар, а когда замахивался Хосро, так на врага налетал, что тот уже рукой не мог двинуть и Хосро успевал нанести удар. Долго бились они, все доспехи друг на друге разбили, но ни один не одержал верх. Ночь их развела. Они отошли, а Хосро со своим войском остался здесь же.

В ту ночь у нас царило веселье, а у них — печаль. Хосро спросил Завара: «Почему ты так скоро упал?» Завар отвечал: «Не от робости это случилось. Видно, бог хотел показать всему войску твою заботу обо мне». Мы сидели за веселой трапезой, когда пришел черный раб и сообщил, что Барзин печалится о смерти Улхуза и сам себя укоряет. А к своему войску он обратился с такими словами: «Я многих бойцов видел и внутренности дэвов и драконов кромсал кинжалом, но по сравнению с этим боем все прежние мне кажутся забавой. Этого богатыря я и мечом разил, и палицей, но мое оружие его не берет. Боюсь, как бы не померкла моя луна, вдруг в моем войске не окажется равного ему героя. Сегодня нанес он мне урон — убил Улхуза и войско мое истребил, так огорчил меня, что никак не могу собраться с силами. До сих пор горы и скалы не могли меня остановить и в бою от страха предо мной булыжник плавился. Никогда прежде не задумывался я о своей смерти и сердце мое не теряло надежды!»

Как услышали мы это, еще больше расхрабрились и сильнее возрадовались. В ту ночь веселились мы, но боевое оружие держали наготове.

Здесь второй бой Хосро с Барзином и смерть Барзина от руки Хосро

Как только рассвело и солнце распахнуло алый полог и украсило мир, в тот же миг царевич Хосро облачился в ратные доспехи, водрузил на голову греческий шлем, опоясался мечом, навесил колчан со стрелами, перекинул лук через плечо, взял в руки палицу и, как разъяренный лев, вышел в поле. Навстречу ему вышел разгневанный Барзин. Брови он нахмурил, слово скажет — изо рта пламень пышет, но заметно было, что в душе он робеет, хотя уста его извергают бранные речи. Он крикнул Хосро: «Ты герой и льва запросто можешь убить, но не ищи боя со мной, а то в этом поле твои доспехи превратятся в саван и этой моей палицей я сломаю тебе шею».

Как услышал Хосро угрозы Барзина, засмеялся и ответил так: «Ты хороший палаван, умный и искусный в битвах. Удивляюсь, отчего ты разъярился и, рассчитывая на силу своей груди и плеч, дурные слова говоришь?! Ты же не огонь, а я не высохший стебель травы, чтобы ты меня спалил. Ты не орел, а я не муха, чтобы наравне с тобой не летать. Ведь молодые у тебя учиться должны, а ты бахвалишься перед боем, это обычай глупцов и невежд, а умный подождет: когда победит, тогда его другие восхвалят».

Сказали они это и стали посылать друг в друга стрелы, подобные грому, и кольчуги их окрасились кровью. Оба войска, пораженные, следили за поединком. Опорожнив колчаны, схватились они за палицы и, подобно кузнецам, бьющим молотом по наковальне, стали бить друг друга по голове. Вскоре крепкие палицы превратились в плети. Тогда отбросили они их и схватились врукопашную. От чрезмерного напряжения у обоих из-под ногтей пошла кровь, и друг на друге оборвали они пояса. С обеих сторон глядели на этот бой воины, пожелтевшие от страха. Немного передохнув, Хосро и Барзин взяли по новой палице и опять ринулись друг на друга. Хосро поднял свою палицу и, как рассвирепевший дэв, бросился на Барзина. Барзин испугался и прикрыл голову щитом. Ударил Хосро Барзина, но попал не в голову, а в плечо. Стало больно Барзину, и вскрикнул он: «Эх ты, судьба моя, за что так жестоко обошлась со мной! Моя сила мне уже не помогла».

Хосро, заметив, что перебил ему руку, еще более осмелел, отбросил палицу, забрал за пояс подол кольчуги, подскочил и, подняв его высоко над собой, бросил наземь и убил на месте.

Когда вражеские войска увидели его гибель, дружно ринулись на нас. Началась такая сеча, какой никогда не было, и никто такого не помнил. Перебили мы всех, истребили их так, что лишь немногие унесли ноги. Мы не стали за ними гнаться и повернули назад. Победителями, возвеличившимися и разбогатевшими, вернулись мы в свой стан и предались отдыху.

В ту ночь черный раб отправился к Кетеван, обрадовал ее вестью о победе Хосро, разузнал о дэвах и принес нам известия о них.

Здесь бой Хосро с Арджанг-дэвом и гибель дэва

Как взошло светило-солнце и украсило мир, дэвы вышли из-за [Желтой] скалы. Хосро встал, надел шлем, палицу продел за пояс и взял в руку копье, пошел им навстречу с таким грозным кличем, который мог расколоть твердую скалу. Выскочил Арджанг-дэв. Взглянул на Хосро, от страха лишился рассудка и начал прятаться. Ринулись друг на друга дэвы и люди, и завязалась жестокая битва. Хосро давил дэвов копытами своего коня, как солому. Приблизившись к Арджангу, он снова издал грозный клич, схватил его, оторвал ему голову, словно птице, метнул ее в дэвов и пятерых уложил на месте его головой.

Как увидели это дэвы, очень удивились и поразились, будто пламенем их охватило. Выскочил Гулад-дэв. Хосро выхватил палицу, повернул к нему коня, ударил его палицей и рассек ему голову пополам. Гулад свалился с коня, и земля содрогнулась под его тяжестью. Дэвы подняли вопль, от которого человек мог обезуметь, окружили нас, разъяренные. Хосро помолился богу, взялся за меч и обрушился на врага, словно божья кара. Хосро разил мечом, а его конь давил копытами, и наполнилось поле трупами дэвов, так что не оставалось прохода между убитыми. Отступили дэвы к скале, а мы вернулись на свою стоянку. Воздали хвалу царевичу, возблагодарили господа, сняли доспехи, собираясь отдохнуть и попировать.

Мы думали, что у дэвов больше не осталось добрых воинов, а если какие трусливые и спрятались в скале, расправиться с ними нам будет нетрудно. Мы шутили, похваливали друг друга, некоторых порицали.

Но тут явился тот черный раб и сказал: «Что это вы по-домашнему расположились? Думаете, вас ничего больше не ждет впереди?» Отвечал ему Хосро: «Недобрый и нехороший ты человек! Мы сражаемся, а ты все время дрожишь от страха. Чего ты нас запугиваешь? Какими бы ни были те дэвы, победят они так же, как сегодня победили». Сказал он: «Пусть бог всегда дарует вам победу, но те дэвы на этих совсем не похожи. По ярости они подобны львам, по быстроте — молнии. Они так стремительны в бою, что летают по воздуху, как огненные искры, не угнаться за ними даже прекрасно объезженному арабскому жеребцу. Когда нагрянут они, от них уже не уйти. От их множества потемнеет белый свет, и, увидев их вместе, вы скажете: где они только помещаются! Триста тысяч вооруженных дэвов-каджей у них. Одного из предводителей зовут Какут-дэв, и с ним сонм колдунов, рожденных погаными каджами, посеянных самим сатаной, состоящих в родстве с драконами и вешапами. Его войска за его спиной чувствуют себя в безопасности. Как увидишь ты ширину его груди и плеч, устрашишься. Мощью превосходит он слона, крепостью подобен несокрушимой скале, глаза у него словно выкрашены красной хной, облачен он в доспехи из басрской стали[50]. Оттого он бодр и весел, что не знает в мире равного себе воина. Увидишь его оружие — удивишься. С одного боку висит у него меч необыкновенной ширины, в руке острое копье, толще которого не бывает, тяжелее его палицы нет на земле».

Как рассказал нам все это тот человек, мы испугались, наши лица от страха уподобились шафрану. Хосро же засмеялся, сказал нам так: «Слова дурного человека вас напугали. Отчего же не вспомните вы, как он нам Барзина хвалил? Откуда ему знать, кого называют мужчиной!»

В ту ночь мы отдохнули. На рассвете Хосро встал, умыл лицо и руки, со слезами горючими вручил себя и свое войско господу, просил у него победы и встречи с престарелыми родителями. Потом оседлал своего пегого коня, приказал всему войску сесть на коней, построил отряды, поставил воинов справа и слева, вынес вперед стяг, и двинулись мы на тех колдунов.

Как увидели дэвы и каджи наше приближение, поспешили нам навстречу и подняли страшный вопль. От их множества земле было тяжко, от их колдовства в небесах гремели громы и молнии. Разделились они на многие отряды и дружно и яростно сражались. Царевич отдал приказ, и сначала мы обрушили на них град стрел, да так, что вокруг поднялась черная пыль. Они выпустили такой темный дым и туман, что не стало видно солнца. Разгневался Хосро, помянул имя божье, пришпорил коня, взмахнул саблей и ринулся в гущу врагов. Стольких истребил, что счесть их было невозможно. Множество тел валялось без голов, кровавый поток мчался по полю битвы и уносил трупы людей. Без лодки нельзя было его переплыть, и скалы и поле окрасились в пурпурный цвет. Но милость божья оставалась на нашей стороне, и поле наполнилось их трупами, и груды тел мешали проходу. Но Хосро продолжал все так же яростно сражаться, конь его скакал по мертвым телам, и он отважно снимал головы [с плеч]. Не устояли дэвы под таким натиском, и, кто уцелел, едва укрылись в скале. Да и те, израненные, изувеченные, стонали, словно недужные. Хосро в тот день сражался так, что можно было назвать это геройским подвигом. Посчитали мы убитых. В тот день семь тысяч только царевич убил, три тысячи — сын визиря, пять тысяч — все войско. Всего истребили пятнадцать тысяч колдунов!

Ту ночь мы провели на поле битвы. Поганое отродье Какут-дэв снова собрал войско, обещал им много благ, воскуривал фимиам и говорил: «Что теперь будут желтые делать?! От нас и слон на суше не скроется, и крокодил в море, а не то что человек. Разделаемся с ними так, что ни женщин в живых не оставим, ни мужчин. Заставим их пожалеть, что они схватились с нами. Земля эта наша, и нет им до нее дела!»

Об этом снова доложил нам тот черный раб. Но мы больше не слушали его, ибо победа внушила нам бодрость и уверенность. Отдохнули мы в ту ночь, а на рассвете надвинулось на нас нечто, подобное морю из дегтя, словно туман, укрыло скалу. И крикнул тот черный раб: «Без сомнения, предали тебя, [царевич]!»

Здесь великий бой с дэвами и победа Хосро

Мы тотчас приготовились, сели на коней, подняли подобные алмазу сабли и двинулись. Они пошли нам навстречу под такой гром труб и барабанов, что от них содрогалась земля. У нас поднялся сильный ветер, и солнце показалось черным. Когда наши воины увидели, как их много, лица у них пожелтели [от страха]. Увидев свое войско таким напуганным, Хосро сказал: «Не пугайтесь, что их так много, и не бледнейте, как трусы. Разве вы не знаете, что бог покровительствует христианам и не позволит колдунам одержать над нами верх. Вы получше охраняйте меня с тыла и следите за мной, а я один с божьей помощью так схвачусь с ними, что не будет им спасенья, пролью потоки их крови». Сел он на коня, повесил на грудь щит, вложил в колчан березовые стрелы, привязал к седлу аркан, взял в руки тяжелую палицу. Врезался он в самую гущу и бил противника без пощады; не нашлось никого, кто мог бы хоть один миг противостоять ему. Нападал он на них, как онагр, и косил их, словно солому. Все изломал — и копье, и палицу, и саблю.

Увидел. одного дэва-тавада, грозного и страшного, и сказал: «Вот с этим я должен был непременно сразиться, но теперь я очень устал». Потом добавил: «Но и бежать негоже. Помяну господа и брошу в него свое копье». Восславил он создателя, метнул копье и поразил дэва в самое сердце. Копье пронзило дэва насквозь, вышло наружу и упало перед вторым дэвом-тавадом. У дэвов больше не оставалось войска; обессиленные, они жаловались друг другу: «Что это с нами, не помогли нам ни сила, ни ловкость, войско наше истребили». Тут увидели они копье, удивились его толщине и тяжести, стали и так и этак разглядывать: чье, мол, оно? Смотрят, а их предводитель бездыханный на земле валяется. Рассердились они и пошли на нас.

Видит Хосро: пять черных дэвов с гору величиной идут на него. Испугался и подумал: «Наверное, здесь и исполнятся дни мои. С ними я и отдохнувший не справлюсь, а теперь я уже пять дней и ночей сражаюсь». Потом сказал он своему сердцу: «Если ты впустишь в себя страх, я своей рукой тебя вытащу и брошу собакам на съедение!» Помянул он господа, достал березовую стрелу и выбил одному дэву оба глаза. Упал дэв лицом вниз и испустил дух. Потом выпустил он вторую стрелу, поразил второго дэва в самое сердце, третьей — сломал руку третьему. Тут подоспел на помощь сын визиря, держал он копье и палицу. Взял Хосро у него коня и сказал: «Ты позаботься о том раненом дэве, не бойся, у него рука сломана». Тот (Завар) ответил: «Сегодня ты превосходишь меня лишь своим царским происхождением. Клянусь тобой, я пятерых тавадов-дэвов убил». Обидело царевича его хвастовство. В гневе ударил он четвертого дэва копьем и пронзил его насквозь. Пятого поднял на острие копья и бросил оземь. Колесница их судьбы повернулась, и показал им Марих[51]свой гневный лик. Обрушил на них Хосро смертельный дождь стрел и сабельные удары.

Снова стемнело, и сражаться дальше было нельзя. Дэвы отошли к скале. Мы опять остались на поле брани. Кони наши были наготове, рука лежала на рукояти сабли, доспехов мы не снимали. С божьей помощью наше войско потерь не понесло, а их мы истребили больше половины.

Наше войско пребывало в веселье, и лик Хосро цвел, подобно розе. Он хвалил воинов и подбадривал их: «Вы хорошо и мужественно сражаетесь, не умеряйте пыла! Завтра покончим или с ними, или с собой». Они (воины) благословляли его и отвечали так: «Наши сердца и головы мы готовы отдать за тебя. Мы их щадить не будем, покажем нашу отвагу».

Как только рассвело и солнце взошло над облаками, в обоих станах раздались звуки труб и барабанов, затрубили слоны, заржали кони. Встали два войска друг против друга. Как взглянули мы на них, сначала показалось нам, что очень их много. Стало нам не по себе, и говорили мы: «Сколько мы их ни убиваем, их все больше становится, и сражения наши бесполезны». Но Хосро уповал на господа и надеялся на победу, и сошлись мы на поле брани. Наши воины сражались геройски. Пыль вздымалась до облаков, и дэвы вопили так, что человек мог лишиться рассудка. Стоял звон сабель, мечей и копий. [Наши] бились, как львы. Удары их походили на небесный гром. Пыль клубилась так, что солнце потемнело; казалось, наступила непроглядная ночь, а земля окрасилась в цвет лала. Столько дэвов полегло, что овраги, поля и скалы содрогнулись, повсюду текли потоки крови и прохода не было нигде.

В тот день кольчуга и броня не спасали дэвов и каджей, обрушился на них божий гнев. Отчаянно бился Хосро, рассерженный упреком Завара: кого настигнет, кому голову оторвет, кому руку, кому ногу, так и отбивался от нападающих. Оружия в тот день он не брал в руки.

Здесь битва Хосро с Какут-дэвом, победа Хосро и смерть дэва

Поглядел Какут, как Хосро расправляется с его войском, разгневался, потемнел, подобно адскому дыму, и спешно двинулся на Хосро. Как только приблизился, поднял копье, обошел вкруг царевича, восклицая: «Сейчас вздену тебя на копье и разобью о землю. Зря ты похваляешься избиением слабых, меня с ними не путай! Сейчас испытаю я твою силу, опозорю тебя перед войском!» Отвечал Хосро: «Отчего ты спешишь? Сначала вздень меня на копье, а потом похваляйся!» Ринулись они друг на друга, сначала поломали копья, потом схватились за сабли, перебили и сабли, вытащили палицы. Бились так, что искры сыпались, разбили друг на друге шлемы и кольчуги, от их доспехов летели снопы огня. Удар дэва был похож на ружейный выстрел, удар царевича — на гром. Вешап сражался, как неприступная скала, не двигался с места, а царевич бился смело и проворно, как тигр. С лица его стекала пена, словно у разъяренного слона, и пот тек рекой. Когда они схватились в первый раз, не прошла еще первая треть дня.

Воины дэвов смотрели с удивлением и говорили: «Как этот человек сопротивляется ему столько времени?! Уже пора Какут-дэву одолеть его. Сегодня они все непременно падут от нашей руки».

На некоторое время разошлись они, чтобы передохнуть, но тот колдун все поглядывал на царевича, как ястреб, и, уверенный в своей силе, говорил: «Убью тебя одним ударом». Снова сошлись они, словно горы столкнулись. Царевич так сжал руку дэва, что тот выронил кинжал, заправил за пояс полы кольчуги, поднял над головой это бесовское отродье, будто малое дитя, взвалил себе на плечи и пошел с ним к своему войску, господом возвеличенный над всеми. Подойдя к нашим воинам, царевич размахнулся и так ударил дэва об землю, что сломал ему хребет, и дэв испустил Дух.

Поразились мы все его силе, тому, что он смог огромного дэва тащить на плечах и убил его одним махом. Все мы возблагодарили бога и восславили Хосро. Оставшиеся в живых дэвы бежали от нас без оглядки. Мы были очень утомлены и догонять их не стали. «Ничего они нам не сделают, — говорили мы, — мы дня два здесь отдохнем, а потом обыщем скалу и овраг и перебьем тех, кто там укрылся». Пришли мы на нашу стоянку. Врагов мы больше не ждали, поэтому скинули кольчуги, решили отдохнуть.

Вновь явился тот черный раб и сказал: «Пока вам лучше сохранять бдительность, враг моего царя, который хотел завладеть Кетеван, пока еще невредим, боев в глаза не видел, он заправляет всеми колдовскими делами, радуется истреблению дэвов, ибо избавляется от соперников, и не сомневается, что возьмет над вами верх. В открытый бой с вами он вступать не собирается. Явится ночью, как черное облако, заслонит небо, окутает всех и сразу задушит своим колдовством».

Закручинились мы: «Как же справиться с ним?» Сказал Хосро: «О том не печальтесь, господь не даст меня колдунам в обиду!» Велел он тотчас принести большие столбы, врыл их в землю, словно подпорки для шатров, перевязал крепкими веревками, воткнул в них алмазные клинки острием наружу с такой частотой, что не только дэв, но и человек между ними никак пройти не мог. Велел все раскрасить в разные цвета, так что издали казалось, будто это флаги. А клинки сияли, как солнечные лучи, — рай, да и только! Мы смотрели на все это с удивлением и страхом: «Что это значит?» Но царевич очень надеялся на свою выдумку. Приказал он негру: «Ступай повидай дэва и сообщи нам, что скажет тот колдун, когда раскинет свои колдовские сети». Ушел негр. Весь день провел он там. Вернулся к вечеру и доложил: «Дэв осмотрел ваше войско и сказал: «Расцветили они свои шатры знаменами и стягами, победой своей кичатся, но я приду и всех истреблю, никто не разберет, где у кого тело, а где голова!»

Испугали воинов эти слова. А Хосро велел тотчас накрыть столы и сесть пировать» Я сказал ему: «Ты что, беса того на пир зовешь? Разве время нынче пировать?»

Отвечал он мне: «Что поделаешь? Воевать он не придет, а в колдовстве я с ним тягаться не буду! Хоть разок еще попирую, а там — слава господу!» Посмеялся он и сказал с улыбкой: «Вы повеселитесь, а потом сами убедитесь, что бог предпочитает человека бесу. А коли нет, так ничего не поделаешь!» Сели мы и начали пить рубиновое вино из изумрудных чаш. Одни играли и пели, другие плясали, и похоже было, что сидим мы на свадебном пиру, а не в ожидании дэвов и каджей. Так сидели мы до полуночи.

Как только наступила полночь, опустилось на лагерь что-то вроде тумана, погасли свечи. Помянул каждый из нас господа, и приказал Хосро: «Будьте спокойны, не прекращайте пира!» Сам он быстро, в мгновение ока, обежал войска, очертил саблей круг, повелел зажечь огромные свечи, такие, что двумя руками не обхватишь, и поставил их вокруг часто-часто. Двенадцать копий воткнул в свой трон остриями наружу, сам сел меж ними, одну руку мне протянул, другую — Завару и сказал: «Лучшего времени для пира не сыскать, отчего же вы притихли?» Я отвечал: «Нет, просто мы за тобой следили». Тем временем опустилось на нас черное облако. Оглядевшись, мы подумали, что нас окружило море дегтя. Но через круг, очерченный царевичем, — так, оказывается, пожелал господь — тот колдун переступить не мог, иначе участь наша была бы решена. Мы не уставали дивиться, Хосро же был спокоен. Увидел тот колдун, что не может к нам подступиться, поднялся в воздух и медленно уплыл, он решил, что оттуда быстрее нас одолеет.

Когда облако поднялось, мы решили, что спасены, и стали потешаться над ним: «Если ни на что больше ты не способен, для чего явился сюда!» Но Хосро молчал и лишь незаметно улыбался. Вдруг затряслись поставленные им столбы и копья, наплыло на нас черное облако. Испустило оно рев и исторгло из недр своих пламя. Но слава господу милосердному! Подул ветер и унес тот огонь на стоянку дэвов, а в наш лагерь не упало ни искорки! А ведь это было заколдованное пламя, и мы сгорели бы все до одного. Сгорели его же дэвы. Тот дьявол напоролся на двенадцать копий, копья не выдержали, и упал он на землю, разбился, и разнесся такой поганый дух, что если бы мы там остались хотя бы на час, то задохнулись бы и умерли. Покинули мы то место и пошли, не оглядываясь, назад. Добрались до подножия скалы. Она больше не была опасной. Покончили мы с нечистой силой. Три дня отдыхали там.

Потом опять явился негр, слуга Кетеван, и сказал нам: «Господь дал вам силу, и ныне, когда ты одолел всех нечистых, ждет тебя царевна и престол царства не худого. Снаряди войско как подобает и явись в таком облачении, чтобы понравиться царевне». На третий день приказал Хосро дружинам снарядиться. Оделись мы в кольчуги и панцири, оседлали коней. Увидев наших воинов, сказали бы вы так: «Что может быть на свете прекраснее их!» Когда подошли мы к городским воротам, вышло нам навстречу столько горожан, что мы удивились: где они только помещались? Все благословляли Хосро и осыпали его множеством драгоценных камней и жемчугами. Под музыку и барабанный бой, возносившийся к небесам, вошли мы в город.

Русудан спросила Гурзи: «Брат, неужели Хосро не сообщил родителям о своей победе и избавлении от стольких бедствий?»

Гурзи ответил: «Как же не сообщил! Ежедневно многочисленные гонцы уходили и приходили, но царь с царицей дали зарок, пока Хосро не явится сам во дворец, радости не выказывать и молитвы не прекращать».

Поглядели мы на город: ограда, стены, дома — все было выложено из желтого камня, столь гладко отесанного, что был он прекраснее желтого яхонта. Много я видел стран, но ничего не видывал более чудесного, чем тамошние дома и жилища простых людей, а уж царский дворец и двор и вовсе были прекраснее Эдема.

Хоть не было там ни злата, ни серебра, ни драгоценных камней и жемчугов, а был один желтый камень от той скалы, но так он был отесан и сложен, что только рай мог быть краше. Посреди города располагалась площадь необъятной длины и ширины. За площадью возвышалась башня из яшмы, выше в том городе не было ничего, и прекрасная Кетеван сидела там. Из той башни лился такой свет, что затмевал свет самого солнца.

Как только мы вошли в город, Хосро не стал мешкать и озираться по сторонам, а устремился к той башне. Подошел к основанию, обошел кругом, но нигде не обнаружил дверей. Обратился он тогда к Завару: «Что это может быть? Наверное, тоже какое-нибудь колдовство, иначе как ее туда подняли?» Завар повернулся к горожанам. «Вельможи! — сказал он. — Я не знаю, кто из вас глава этого города и этих владений. Но мой государь приказывает: как вы подняли наверх царевну, так же поднимите нас или ее сюда спустите!» Вышли вперед двое почтенных старцев и доложили: «Когда нас одолели дэвы, мы постарались укрепить город. Кетеван была нам и за царя и за царицу, и мы не могли поместить ее в таком месте, где бы она нас не видела и мы ее не видели. Поэтому мы подняли ее туда, откуда весь город на виду, все, что творится, злое иль доброе, ведомо ей, мы обо всем ей докладывали. В башню вела свинцовая лестница; пока вы не истребили дэвов, она была здесь, но эти три дня мы не можем найти лестницу, кормилица царевны не выходит и самой Кетеван не видно».

Огорчились мы, а [Хосро] поручил негру разузнать обо всем. Через некоторое время тот вернулся и сказал мне: «Я узнал, что места, где спрятана лестница, никто не знает, кроме кормилицы, а она поклялась тому дэву, которого вы убили, что она не отдаст Кетеван никому, кроме него. Ныне, когда вы его убили, она обозлилась и решила: «Раз ничем больше навредить не смогу, убью царевну!» Она разрушила лестницу, и Кетеван не может спуститься, и отсюда никому не подняться. Три дня она ничего не пила и не ела.

Завар сказал: «Покажи мне, где кормилица, я заставлю ее сказать правду». Повел негр его к кормилице.

А Хосро остался у подножия башни в великом гневе: «Если ничего не узнаю, весь город предам огню, не пощажу ни женщин, ни мужчин!»

Завар вошел к кормилице. Сперва низко ей поклонился, потом сказал: «Мы думали, что ты встретишь нашего царевича за стенами города и вместо сиятельных Царя и царицы примешь нас и поблагодаришь за освобождение Кетеван от дэвов и колдунов и в награду за это поможешь Хосро поскорей встретиться с царевной. Почему же ты прячешься дома и радости не видно на твоем лице?» Она ничего не ответила и даже головы не подняла, сидела с налитыми кровью глазами, нахмурив брови, с озлобленным сердцем. Вновь обратился к ней Завар: «О кормилица небесного светила! Отчего не изволишь отвечать? Правда, женщинам следует стесняться мужчин, но я всего-навсего воспитанный тобой раб, нас тебе нечего стесняться». Но и тогда она не издала ни звука. Не добившись лаской ответа, Завар сказал так: «Тебе, видно, не нравится почтительное обращение, ты продалась дьяволу и для дьявола стараешься! Встань, покажи нам, где лестница, а не то, клянусь несравненным Хосро, схвачу тебя и поволоку к тому месту, где мы убили подобного тебе колдуна-дэва, там тебя посажу на кол, и утешайте тогда друг друга!» Но и этой угрозой Завар не смог заставить заговорить колдунью, рожденную дэвом; в ответ на его угрозы она посмотрела на него взглядом, наводящим ужас. Встал Завар и сказал ей: «Я еще царевну не видел, и Хосро мне ничего не приказывал. Негоже мне без их ведома наказывать тебя. Сначала я пойду доложу Хосро, и, если до тех пор ты лестницу не покажешь, пеняй на себя! Тебя даже бог тогда не спасет, а о других и говорить нечего».

За это время негр обежал весь город и сообщил всем божьим людям о прибытии Хосро и об истреблении дэвов. Не все поверили, а пять старцев вышли навстречу Хосро и благословили его. Увидели они Завара, который гневался и бранился, и один из них спросил, почему он сердится. Мы объяснили, и он промолвил: «Об этом не тужите! Если господь ниспослал столько побед и помог одолеть стольких дэвов и колдунов, то и лестницу он поможет вам добыть». Стал премудрый старец увещевать кормилицу: «Почему прячешь лестницу? Почему следуешь дьявольской воле, а не ищешь божьей благодати?» Множество нравоучительных слов сказал он ей, но она не внимала ему. Встал тот божий человек и сказал ей так: «Не следовало тебе так поступать, тебе, а не им это во вред». Вышел он оттуда и пошел к подножию башни. Увидел там разгневанного Хосро и сказал ему: «Не гневайся, успокойся, избавитель наш! Предвижу я, что скоро ты встретишься с прекрасной Кетеван согласно воле божьей».

Здесь сказ о том, как была обнаружена лестница и как Хосро встретился с Кетеван

Услышав от него такие речи, Хосро возрадовался. Как солнце рассеивает туман, так эти слова согнали облако печали с его лица, расцветшего розой, сказал он так: «Нельзя мне больше ждать!» Обошел он эту башню, заливаясь горючими слезами, воздевая к небу руки и взывая к господу, останавливался у каждого из четырех углов. Прошел час, и там, где стоял тот старец, разверзлась земля так, словно кто-то топором рассек дерево, и показалась лестница. Как увидели мы лестницу, несказанно обрадовались, особенно Хосро. Стали мы копать в том месте, пока не показалась вся лестница целиком. Приказал Хосро: «Поднимите ее». Сначала тянули наши воины, но даже с места не сдвинули. Тогда Хосро обратился за помощью к горожанам: они скорее справятся, потому что привыкли делать это. Те отвечали: «Мы никогда за нее не брались, но теперь попытаемся». Очень старались они, но ничего сделать не смогли. Рассердился Хосро и вскричал: «Это, оказывается, страна каджей, а не честных людей». Испугались горожане, лица их сделались желтее шафрана, думали они, что Хосро их всех убьет. Хосро засучил рукава, подоткнул полы за пояс, в душе сомневался: а вдруг и сам не сумею поднять, попросил силы у творца, помянул имя господа, решительно подошел и поднял лестницу одной рукой, будто ветер перышко. Приставил ее к башне и быстро, как молния, взбежал наверх. Оттуда крикнул он нам: «Гурзи, Завар и почтенные старцы, следуйте за мной!» Мы поднялись.

Увидел Хосро деву, солнцеподобную, луноликую, стан ее был, словно кипарис, политый райской водой, глаза — чернильные озера, ресницы — стрелы черного дерева, а брови подобны дугообразному луку, лицо — утренней заре, уста — райской розе и зубы — жемчугу, уложенному между кораллом и рубином, лоб — хрусталю и волосы — аркану; ее краса была ярче солнца, на хрустальную шею ниспадали черные волосы; как Зуал и Отарид[52] на чистом небе, сверкала она, освещая башню. Красу ее не сумели бы передать древние художники. Не думаю, чтобы кто-нибудь хотя бы слыхал о такой красоте, а не то что видел своими глазами. Хосро не выдержал и от избытка желания и ее красоты упал без чувств у подножия ее престола. Кетеван сидела на престоле недвижно, словно стыдясь, отворачивала лицо. Некоторые ее прислужницы стояли подле нее, другие спешили за ароматными снадобьями, несли сосуды с розовой водой.

Когда мы вошли, увидев нас, они все это поставили там, отошли и стали за своей госпожой. Мы остановились, пораженные: «Что произошло с Хосро?» Стали окликать его, приводить в чувство, окропили розовой водой, поднесли ему нюхательных солей. Я воскликнул: «Недостойное вершишь, царевич! Столько сражений с дэвами и каджами не могли тебя поколебать, а когда достиг желаемого и увидел ее, неужели страсть так одолела тебя?»

Как услышал он мой голос, вскочил, словно тигр, протер глаза, огляделся, увидел красавицу, поразившую его, поднялся на престол и сказал мне: «Не думай, будто я стыжусь того, что из-за Кетеван лишился чувств». Он хотел поцеловать лик ее солнечный, но дева опускала голову и стыдливо закрывала лицо, пылала, словно светильник, и не покорялась, не позволяла себя целовать. Тогда я обратился к царевичу: «Что ты спешишь, теперь уже никто не может тебе помешать. Надо скорее сообщить царю о случившемся». Хосро отвечал: «Тебя я не отпущу, а кто желает, пусть отправляется [в Желтый город]». Посоветовал я ему: «Сейчас пойдем отдохнем, выберем место для пиршества».

Спустились мы с башни, и сказали нам горожане: «Ступайте поглядите. Если достоин царя наш дворец, отдохните там, если же нет, то что нам делать?!» Вошли мы в царские чертоги, ослепившие нас своим сиянием. Столь высоки и просторны были они, что не видно было ни потолка, ни стен. Удивился я: «Кто создал такие обширные палаты?!» О роскоши такой я не слыхивал никогда, а видеть — и подавно не видывал! Ни подобных ковров, ни таких драгоценных камней не встречал я в покоях других государей. Престол был усыпан самоцветами — от подножия до кровли, стены выложены из желтого тесаного камня и украшены резьбой. Все, что есть доброго на этом свете или дурного на том свете, все без исключения было изображено на стенах.

Вышел я из дворца, но в башню подниматься не стал, окликнул Хосро снизу: «Теперь не время уединяться, спустись сюда, чтобы твои подданные — старые и новые — возрадовались такому проявлению милости божьей и насладились пребыванием с тобой». Засмеялся Хосро и встал. Кетеван не была еще облачена в нарядное и праздничное платье, была она одета в платье лилового цвета[53], и не было на ней украшений. Хосро сказал ей: «Не траурный у нас час, облачись как подобает, как тебе к лицу и меня достойно, а если у тебя нет чего — я велю доставить». При этих словах Кетеван улыбнулась, но тотчас пролила слезы. Тогда Хосро взял ее за руку и молвил: «Идем, солнце мое! Тебя создал господь как украшение, и изделия рук человеческих тебе ни к чему!» Молчала Кетеван и не двигалась с места, словно не слыхала речей Хосро. Тогда разгневался Хосро: «Отчего ты смотришь на меня свысока? Если бы даже простой нищий совершил то, что я, то и тогда не следовало бы тебе отвергать его, ибо ради тебя претерпел я великие беды! Почему отвергаешь меня, чем не угодил я тебе?» Поднял Хосро ее, как малое дитя, и, когда донес до двери, почтенные старцы обратились к нему с увещеваниями: «Не поступай, государь, подобно юнцу! Все — от мала до велика — жаждут видеть вас вместе, все горожане высыпали на крыши домов и во дворы, и так предстать перед ними недостойно ни тебя, ни Кетеван». Посадил [Хосро царевну] и сказал: «Ты хоть старых людей послушай и поступай должным образом!»

Ничего не оставалось делать! Впереди выступали мудрые старцы, за ними Хосро с Кетеван — рука об руку, позади следовали прислужницы. Казалось, будто солнце и луна соединились и сонм звезд следует за ними. Спустились они по лестнице, вельможи встретили их у подножия башни. Под ноги им стелили они златотканую парчу, а в руках держали подносы с самоцветами и жемчугами. Благословили они [нареченных] и осыпали их драгоценными камнями и молвили: «Звездочеты давно предсказывали твое прибытие. Ты достоин великой славы: кто, подобно тебе, опоясан доспехами, кто рассекал вражеские груди, кто истребил дружины Дэвов, стер с лица земли каджей и богатырей, кто без труда овладел престолом великих государей и кто как не ты достоин престола и венца? Когда ты истребил наших врагов и заставил плакать их родичей, твое имя тогда на облаках было начертано. Одетые тобой кандалы, верим мы, никому не разбить, и человека, раненного твоей палицей, никому не исцелить. Но позволь нам сказать тебе: «Столько лет мы были беззащитны и разорены дэвами и колдунами, в страхе перед ними мы утратили надежду, наконец удостоились счастья увидеть такого славного царя, как ты. Теперь не покидай нас, не справив свадьбы, не оставляй пустым трон и венец наших царей. Неплохой это престол, и венец, и город с крепостью».

Хосро отвечал: «Не могу я, не повидав моих родителей, справлять свадьбу! Не бывать тому, чтобы они там плакали и горевали, а я здесь на свадьбе веселился!» Я посоветовал ему: «Нужно сказать правду, эти каменные дома лучше ваших, украшенных драгоценными камнями. Но если мы здесь будем ждать свадьбу, боюсь, что слезы царя и царицы превратятся в море и снесут Желтый город, а их колени уже не согнутся от долгого стояния на ногах: ведь они столько времени стоят и со слезами молят господа. Пошлем Завара с вестями, пусть он утешит их, а после этого, желаешь — сыграй свадьбу здесь, желаешь — там. До того же отдыхай с нами и пируй!»

Поблагодарили меня за совет. Завара отправили в Желтый город с благими вестями, мы же остались там. Кетеван удалилась в свои покои, а Хосро остался в том прекрасном дворце. В тот день устроили нам такой пир, какого никто не помнил. Мы думали, что раз они были заключены в скале, то ничего, достойного царя, у них не будет, но, когда сели за стол, увидели, скатерть, усыпанную самоцветами и жемчугами, драгоценные чаши и кувшины. Певцы и музыканты услаждали наш слух. В тот день Хосро пировал и наслаждался весельем, но тосковал без Кетеван. Часто он вставал и уходил навестить ее. Кетеван сомкнула коралловые уста и скрыла жемчужные зубы, от чрезмерной стыдливости клонила голову, словно лилия, и тихо вздыхала. Хосро радовался, глядя на ее светлый лик, но не мог добиться от нее ни слова. Хосро возвращался и вновь принимался за пиршество. Прискучило ему питье, велел он убрать со стола и решил отдохнуть, однако этот отдых был больше похож на безумие: то вставал он, то ложился, глаз сомкнуть не мог и маялся так до возвращения Завара. Новые подданные старались его развлечь, тешили разными зрелищами.

На другой день, прежде чем Хосро вышел из своих покоев, собрались старцы, облачились в белое, взяли в руки книги и встали отдельной группой. Седовласые мужи тоже собрались, и каждый держал знак своего ремесла и должности. Зрелые мужи — ни старцы и ни юнцы — встали отдельно, держа по птице на руке. А отроки с пробивающейся бородой стояли с чоганами в руках. Эти группы состояли из знатных вельмож, не было среди них ни одного незнатного человека. Если бы видели их, то сказали бы: нет ничего прекраснее их облачения — каждая группа была в одежде одного цвета. В тот день они встретили Хосро в таком порядке. Когда Хосро вышел на площадь, сначала подошли старцы в белом, приветствовали его, благословили и осыпали самоцветами, прочли молитвенные книги. Затем подошли седовласые мужи в лиловых одеяниях, и каждый преподнес Хосро по одному кольцу-печатке. Какие они занимали [при дворе] должности, такие кольца преподносили. Затем подошли зрелые мужи, облаченные в одежды цвета померанца, и поднесли царевичу птиц: мы, мол, слышали, что царь — любитель охоты. Неужели он думает, что у нас нет птиц? Затем подошла группа юношей в черном, в одеждах, расшитых жемчугами, и преподнесли они осыпанные дорогими камнями чоганы: «Неужели царю неизвестно, как играют в мяч наши юноши?» После подошли люди в красном, восхвалили они Хосро — каждый преподнес по луку и стреле — и молвили: «Неужели царь думает, что наши витязи не владеют луком и стрелой? Вот какие у нас луки!» Лук был очень большой, а стрелы такие толстые, что в нашем войске никто, кроме Хосро, [ведь Завара не было], не мог натянуть тетиву и никто не мог рукой дотянуться до конца стрелы. Хосро это было приятно, и он поблагодарил [за дары и почести].

[…]К тому времени подоспел Завар. Возрадовались мы. Встал сам Хосро, пошел ему навстречу, спросил об отце. Тот доложил: «После того как вы уехали, Царь не выходил из церкви, не знал передышки от слез и молитв, покинул свой трон и вельмож. Как я пришел, возвестил о многочисленных ваших победах и благоденствии, он обнажил голову и возблагодарил господа, еще три дня и ночи стоял на ногах и благодарил бога со слезами, ни на что не глядя и ни с кем не заговаривая. Затем призвал он слуг, приказал им открыть двери старых сокровищниц, щедро одарил нищих многое пожертвовал церквам и монастырям. Затем спросил у меня о сыне, и я сообщил ему все без утайки. Царь обрадовался и велел визирям и дидебулам готовиться к свадьбе.

Зазвучали трубы и литавры; от радости трудно было устоять на ногах, подаркам и милостям, которых я был удостоен, не было счета. Царь, исполняя свой зарок, не прекращал молитвы, но велел вельможам с музыкой встречать [молодых]: «Не сегодня завтра, сказал он, они прибудут сюда».

Хосро обрадовался и молвил следующее: «Этой ночью мы попируем и отдохнем, а слуги пусть уложат вещи и снаряжение, для Кетеван пусть приготовят паланкин; как рассветет, отправимся им навстречу». В ту ночь мы пировали. Раньше обычного приказал Хосро убрать столы и молвил: «Как рассветет, вещи выносите в поле, все, что надо забрать с собой, держите наготове; когда я проснусь, чтобы паланкин был подан». С тем и улегся он почивать. Рано утром Хосро вышел. Все его повеления были выполнены. Это было ему приятно, и он похвалил паланкин Кетеван. Сам пошел за ней. Она не украсила себя драгоценностями и не надела на голову венец. Была облачена в лиловое [платье] и волосы покрыла белой накидкой. Вывел Хосро Кетеван, и за ней вышел бесчисленный сонм светил. Для Кетеван воздвигли изумрудный престол на слоне и над ним — балдахин из цельного рубина. В паланкин посадил ее сам Хосро. Прислужниц всех усадил на отменных коней в драгоценной сбруе. Сам Хосро оседлал своего пегого коня. Вслед за ним и мы сели на коней, и все тамошние вельможи. Так громко заиграли трубы, что их звук достигал небес. Выступили мы из города, растянулись в поле, начали испытывать лошадей, играть в мяч, пускать стрелы, играть, гоняться за птицами. Шли мы со смехом и шутками, как подобает победителям, возвысившимся над врагами и готовящимся к свадьбе. Царило большое веселье, и путешествие наше было приятным.

Прошли мы немного. Вскоре донеслись до нас звуки труб и барабанов, столь громкие, что рядом с ними наших труб уже не было слышно. Мы подумали, что едет царь Нушреван. Заторопились и мы. Сошлись идущие и с той и с другой стороны, слились звуки труб, литавр и барабанов. Войска Хосро не умещались на земле, поднятая конницей пыль затмевала солнце. Дивились все снаряжению воинов и прекрасному убранству. Спешились они и, как подобает, поздравили Хосро с победой, осыпали его самоцветами и молвили так: «Судьба да не насытится любовью к тебе, солнцеподобный государь, герой среди героев! Всеблагой да исполнит твои желания и пошлет многие лета царствования! Ты избавил нас от кровожадного Барзина, искоренил в нашем сердце страх перед ним и обновил древний трон наших царей, освободил от дэвов и чародеев царевну Кетеван, украшающую мир, источающую свет, ликом подобную солнцу и устами _ розе, изъял из ее светлого сердца печаль. Подобного подвига никто прежде не совершал и впредь никто не совершит». Хосро поблагодарил гонцов, спросил о царе. Они поведали о большом веселье, но сказали, что, покуда своими глазами Нушреван не увидит сына, до того и во двор не выйдет, и слезных молений не оставит. Сказал Хосро: «Какая же это радость, если они не выйдут мне навстречу, пока я не войду в дом!»

Продолжали мы путь с весельем и играми. Прошло немного времени, и сказал Хосро мне и Завару: «Хочу одну шутку устроить, но не знаю, что вы на это скажете». Мы. спросили: «Какую же?» Молвил: «Хочу этой ночью в такое время пробраться к родителям моим, чтобы никто об этом не знал, пусть подготовятся они к свадьбе. Иначе эти люди могут подумать, что отец не любит меня и потому ни о чем не заботится, а ведь он из-за молитвы не делает ничего. И потом я не хочу, чтобы гостям показалось, что их встретили неподобающе». Завар рассмеялся: «Как бы шутка не вышла дурной». Я же добавил: «Это дело опасное, как бы вместо радости не вышло горе». Хосро засмеялся и сказал: «Как же вы не поняли, что опасность нам не грозит».

Как стемнело, оседлал Хосро коня. Взял с собой меня и Завара, а больше никого. Прибыли мы в тот город. Городские ворота никогда не закрывались, и теперь они были открыты. Проехали мы город, не производя шума, явились туда, где царь молился и лил горючие слезы. Когда мы подошли к двери, все слуги спали: с одной стороны — государевы, с другой — государыни. Мы прошли между ними. Лошадей мы оставили во дворе, никого не разбудив. Сначала Хосро вошел к царю. Мы следили за ним снаружи.

Здесь Хосро тайком проникает к отцу и матери

Услышав шаги Хосро, царь не оглянулся и даже не обратил на него внимания: думал, что это священник. Хосро бросился в ноги к отцу. Взглянул на него царь, но не прикоснулся к сыну, снова пролил горючие слезы и воздел руки, вопрошая господа: это видение было явью или мечтой? Тогда сказал Хосро: «Государь! Не такой я негодный сын, чтобы ты не замечал меня». Тут и мы заговорили с ним. Я сказал так: «Царь не заметил прихода Хосро, иначе перестал бы молиться». Тут он словно очнулся ото сна и вскричал: «О, неужели я удостоился этого!» Обнял он сына, и мы долго не могли оторвать их друг от друга.

Пока мы разговаривали, проснулись и слуги, радостно повторяли они имя Хосро. Царица, услышав этот шум, выбежала босая и подошла к сыну. Мы сообщили Хосро о приходе матери, но он никак не мог высвободиться из объятий отца. Мы поздравили царицу с возвращением сына, и она кинулась ему в ноги, обняла их, тогда как отец обнимал его за шею. Хосро сказал отцу и матери: «Отчего вы так поступаете, отчего навлекаете на меня божий гнев? Если вы меня жалеете, то не оставляйте тщетными ваши молитвы. Я не должен был теперь являться сюда, но очень много чужеземцев прибудет со мной, я же множество добрых обычаев и порядков у них видел и не хотел, чтобы вы их встретили, не приготовившись. Теперь ты увидел меня и зарок свой сдержал, выходи и устрой все так, чтобы они сказали: вот это царство и порядок! Если же осудят они наш уклад, то что мне тогда делать!» Царь отвечал: «Сын мой, до сих пор и я знал все, что подобает знать царю, но если их уклад и порядок известен Гурзи, то оставь его здесь, пусть он скажет, у нас лучше или у них». Хосро сказал на это: «Мне надо вернуться обратно, потому что никто не знает о нашем уходе, вечером я прибуду туда, если прикажешь, утром я пришлю его (Гурзи), а сам явлюсь через три дня». Царь не согласился: «Вы отправляйтесь, а он (Гурзи) пусть останется здесь».

Хосро уехал. Я остался при царе. Мы начали готовиться к приему гостей. Призвал царь всех мастеров, бывших в его владениях, и от своей двери до городских ворот в два ряда приказал поставить серебряные деревья с золотыми и изумрудными листьями. На каждое дерево посадили по одному музыканту так, что их никто не видел, а слышна была только музыка. Дорогу вымостили золотыми кирпичами, с обеих сторон поставили слуг, в руки им дали кадильницы с мускусом и амброй, и они воскуривали благовония. На протяжении трех агаджи посадили разукрашенных тигров и львов, посередине постелили парчу и разбили шатры, шитые чистым золотом. Дорогу на протяжении трех дней пути устлали коврами. Город был так освещен факелами, что издали можно было подумать, что все пылает.

Во всех приготовлениях участвовал сам царь Нушреван. Повелел он мне: «Ты видел тамошнее убранство, так постарайся, чтобы мы превзошли их десятикратно». На площади поставили мы трон, равного которому не было на земле. Сам этот трон был сделан из алого яхонта и жемчуга; со всех четырех сторон окружали его четыре больших дерева с цветами дивной раскраски, а между деревьев ходили павлины с распущенными хвостами, а на ветвях сидели огромные птицы-паскунджи, которые затеняли не только трон, но и многое другое. Они держали в клювах по драгоценному камню, и блеск самоцветов освещал всю площадь. У подножия трона сидело триста нищих, а от трона и до самых городских ворот стояли божьи люди и, воздев руки к небу, возносили хвалу и славу господу за освобождение Хосро. Что могло быть слаще их голосов! Пятнадцать дворцов, самых красивых и самых больших, убрали и разукрасили к свадьбе.

Окончив приготовления, царь созвал своих визирей и дидебулов и выехал встречать сына. Двинулись они навстречу друг другу: с одной стороны Хосро со свитой, с другой — царь Нушреван со своими приближенными. С обеих сторон раздавались звуки труб и барабанов. Сошлись оба войска, и было такое множество народу, что цари не смогли спешиться и приветствовали друг друга, не слезая с коней. Царь обратился к Хосро с такими словами: «Негоже тебе одному быть! Иди сядь с твоим солнцем, и я доставлю вас в паланкине». Хосро ответил: «Я не допущу, чтобы меня несли в паланкине, а вы сидели на лошади». Но царь настаивал. Остановились они, дожидаясь, когда принесут паланкин.

Когда показался паланкин в сопровождении святых отцов и отшельников, которые молились, пели и славили господа, царь тотчас же спешился. Как увидели они царя пешим, скромно идущим, удивились и заторопились ему навстречу, пали перед ним ниц и почтили, благословили его сладкими словами. Царь хотел почтить их первым, и ему было неприятно, что они упредили его, но уже ничего нельзя было поделать. Он направился к ним, пал ниц, облобызал им ноги. Они же вознесли молитву господу во здравие царя. Обласкав всех, царь пешком подошел к невестке, поклонился ей и приложился к паланкину. Сказал так: «Недостоин я от бога такой милости, чтобы дочь моего царя стала моей невесткой!» Столь многими самоцветами и жемчугами обсыпал он ее, что образовался холм величиной со слона. Затем приказал [Нушреван] сыну: «Теперь и ты взойди, и сядьте рядом, украсьте друг друга, порадуйте меня, старика, помолодею я, увидев вас вместе».

Сели они рядом, благословил их царь и велел идти дальше. Он водил их по разукрашенным дорогам, и все осыпали их самоцветами и жемчугами и золотыми и серебряными монетами, так что слон Кетеван ступал по драгоценным камням и жемчугам. Был отдан приказ: эти камни и золото могли брать только убогие, вдовы и сироты, а остальным воспрещалось взять хотя бы драхму. Все должно было оставаться так. По пути к городу их встречали знатные дидебулы и придворные и осыпали их драгоценными камнями. Когда подошли к городским воротам, вышли им навстречу священнослужители и монахи, а к ним заспешили те святые отцы и отшельники, которые сопровождали паланкин Кетеван. Клянусь вам, этот день можно сравнить лишь с пением ангелов и с пребыванием в Эдеме, на земную жизнь это вовсе не походило. Можно сказать, что их встреча уподобила город раю. Облобызали они друг друга, затем отверзли уста и благословили жениха и невесту.

Вошли мы в город, вышла навстречу царица, чью радость язык выразить не в силах, и щедро одарила их, поднесла столько даров, что песка морского.

Здесь свадьба Хосро и Кетеван, веселье великое и пиршество

Сказали почтенные монахи: «Поведем их сначала в дом господень». И благословили их, и венчали алмазным венцом. Потом усадили на престол, который стоял на площади. Выстроилась свита женщин и мужчин, коим не было числа, и начался такой пир, о котором никто никогда и не слыхивал. На следующий день вошли они в роскошные палаты, воссели на еще более драгоценный престол, венчали главу венцом из желтого яхонта и еще слаще пировали. Так пятнадцать дней справляли они свадьбу, переходя в более прекрасные дворцы, меняя венцы и престолы, расточая все больше даров.

На шестнадцатый день Хосро поднес отцу перечень богатств, которые своим мечом завоевал у Желтой скалы и во владениях морского царя. Затем велел визирям и придворным чинам — кому какие печати и ключи были сданы на хранение — все преподнести царю [Нушревану]. Сын сказал так: «Не моя в том заслуга, благодаря вашим молениям покорил я врагов, самому господу неугодно было отторгнуть эти владения от вашего царства. Отправь туда верных и послушных людей, пусть они правят новыми землями и вразумляют жителей, как следует угождать тебе. У разных народов различные нравы, а эти воспитаны другим господином, их обычаи покажутся вам негодными».

Царь в ответ благословил сына: «Творец и создатель вселенной да не умалит вовеки мощи твоей длани! Врагов и противников твоих пусть всегда повергает к твоим ногам, так же как ныне даровал он тебе силу совершить то, чего ни один человек не совершал! Тебе следует теперь царствовать, а я состарился и должен печься о своей душе и молить бога о том, чтобы ты благоденствовал. Жизнь отца твоего, свет очей моих, Хосро! Пусть дарует тебе господь спокойное царствование! Как господь подчинил твоему мечу многие страны, так и ты подчиняйся его воле. Не забывай о любви к господу и будь милостив к нищим и убогим! Разве я был достоин венца и престола и такой славы, но господь потому сжалился надо мной, что двери моего Дворца были открыты для всех, стол всегда накрыт казна щедра. Ты превосходишь меня доблестями и мудростью, также превзойди меня милостью ко всем и скромностью. Я не говорю тебе, чтобы ты был чересчур снисходителен. Когда правители проявляют мягкость, невежественные люди выходят из повиновения, и множество злых дел сеется в стране, и бог будет раздосадован, и люди встревожены. Ликом будь грозен, чтобы внушать подданным страх, а сердцем милостив! Избегай убиения людей и кровопролития. Будь высок делами и скромен сердцем! Не жалей богатства, и пусть сердце твое не стремится к стяжательству! Трать свое имущество на добрые деяния, и господь умножит твои богатства. Не одаряй близких и друзей своих чужими владениями и имуществом. И насилием и несправедливостью не наживай богатства, не грабь слабых и беззащитных, обогащай преданных тебе и близких, но жалуй больше всех неимущих и немощных. Уважай старцев, отвергай мздоимство, добивайся правды — все это есть деяния добра».

Вот чему учил отец Хосро, а он покорно внимал ему и радовался. Затем поднялся и сказал так: «О государь, богом любимый, величайший из всех царей! Зачем ты велишь мне быть царем! Не только неприятно мне это слушать, но от горчайшей печали не желаю я дожить до тех дней, когда вы, как обычно, не будете восседать на вашем троне, а я по-рабски не буду стоять перед вами и подчиняться вашим повелениям! Пока ты жив, как я могу противиться твоей воле! Если по глупости или жадности не сделаю того, что прикажешь, не называй меня впредь человеком и не дозволяй ходить по твоей земле».

Царь благословил его, поцеловал в очи и уста и многократно повторил просьбу сесть царем в Желтом городе, но Хосро не пожелал и не позволил своему отцу покинуть престол.

Прошло еще двадцать дней, и истек срок, положенный [Нушреваном] для моего пребывания в Желтом городе. Прошло пятнадцать лет, и я стал собираться на родину. Сказал мне царь: «Понимаю, соскучился ты по своим родителям, много тревог пережито тобою из-за нас, много лишений тебе довелось претерпеть, но благодаря тебе мы многое приобрели, и ты будешь вознагражден. Если бы ты остался здесь, всю жизнь мы посвятили бы тебе. И находясь здесь, ты бы мог быть полезен своим родителям».

Я засмеялся и ответил: «По милости господней и на ваше счастье, у меня не такие бедные родители, чтобы ради богатств я остался здесь, но желание вам служить и радость общения с вами заставили меня покинуть и дом и родителей. По вашей милости я ни в чем не знаю недостатка, каждый день провожу время в пирах и отдохновении, но родители мои льют слезы и печалятся, владению всей страной они предпочитают свидание со мной». Сказал тогда царь: «Немного еще повремени, осмотрим завоеванные моим сыном города и страны. А после я постараюсь не остаться перед тобой в долгу». Что было делать? Задержался я там, еще, но поторопил их: «Лучше пораньше нам ехать, не то новые подданные без господина скоро становятся легкомысленными».

Не откладывая, на следующий же день все поднялись, взяли с собой цариц, отправились с весельем и музыкой. Сперва отправились в Морское царство. Увидели красивый и богатый город, нарядно украшенный. Возрадовался царь Нушреван, установил там свой порядок, приставил управителей, поручил им, чтобы не чинили они никакого насилия и несправедливости над неимущими и немощными и не давали возгордиться богатым. Ничего не отменил он из тамошних законов, только одну казну подарил мне и раздал многое богатым и бедным. Все три войска так обогатились, что увезти все им было трудно. Уехали мы оттуда, и, как подъехали к берегу моря, поглядели на Желтую скалу, отражалось в ней все, что было в том городе. Сияла она подобно райской лампаде.

Вступил царь в город. Восхищался и дивился он тамошним порядкам, нраву и убранству. Обошел все горы, скалы и ущелья, отыскал святых людей, облобызал их и получил от них благословение. Раздал и там сокровищ без счета, а мне столько подарил, что если всю жизнь мою горстями буду рассыпать подаренное, и то всего не исчерпаю!

Там пировали мы девять дней, и повелел Нушреван вельможам и старейшинам города: «Я ставлю над вами Завара; чтоб никто не смел прекословить его воле, он знает, как лучше услужить нам!» Я сказал на это: «Завар не должен владеть этим городом, а то понесет Ущерб. Когда у царевича Хосро подрастут достойные его сыновья, старшему отдайте этот город, а младшему — Морское царство». Молвил царь: «Счастливый будет город, если сын Хосро будет владеть им». С того дня именовался этот город Счастливым, и никто больше не называл его Желтой скалой.

Покинул царь те владения, но прежде приказал Завару: «Со стороны моря воздвигни стену, чтобы никто к этой скале не мог подступиться. И проруби дорогу к нам, чтобы объединить Желтый город со Счастливым» Стал Завар трудиться. Царевич не выдерживал разлуки с ним и часто приходил его повидать.

Прошло еще три месяца. Была построена такая стена, что за ней ничего не было видно со стороны моря. И дороги не было видно, и даже знающий человек не заметил бы, где была та скала и город, в ней построенный. А дорогу найти и местность узнать не смог бы никто, так все изменилось: была проложена дивная дорога, а вдоль дороги выстроены такие прекрасные караван-сараи, что сам царь Нушреван и умные, многоопытные вельможи всех трех царств удивлялись: «Как это он умеет делать такие дела и у кого он этому научился?» Кроме того, он проложил много тайных ходов, а возведенным им домам не было числа.

Когда царь все обошел и увидел, что до завершения осталось немного, похвалил он Завара и оказал ему множество милостей. Потом он ушел и пировал и веселился в своем городе. Каждый день тешились они и развлекались.

Здесь сказ о том, как Завар убил дракона и как дракон смертельно ранил Завара и как царевич Хосро исцелил его пером паскунджи

Так прошла еще неделя. Сидели все, пировали, как вдруг примчался гонец на коне и доложил: «Завара тяжело ранил дракон, и пусть царь поможет ему!» Вскочил Хосро, сел на коня, и я поспешил за ним. Старый визирь подступил к царю: «Что ты со мной сделал, зачем убил его?» Горевали они и плакали. Прискакали мы и увидели, что Завар все завершил, только оставалось приладить ворота. Но когда-то, оказывается, в том месте сделал себе пещеру дракон. Как начали рубить скалу, выскочил он и убил двенадцать человек, Завар разделался с ним, однако тот успел тяжело его ранить, и он находился на краю гибели. Удивила нас величина дракона, опечалила участь Завара. Стали мы бить себя по голове и плакать. Потом перевернули Завара лицом вверх, перенесли в другое место, но, как ни старались, не могли привести его в себя. Царевич Хосро готов был умереть вместе с ним.

Сел он у его изголовья, положил голову к себе на колени и стал плакать и причитать. Никакими уговорами не мог я его успокоить. Но тут пожелал господь, и вспомнил я, что при рождении Хосро прилетела птица паскунджи и дала царю свое перо: «Если плохо тебе придется, подпали перо, и я помогу тебе!» То перо было у Хосро. Как напомнил я ему об этом, тотчас достал он его, и мы подожгли перо. Через некоторое время все вокруг потемнело — и скала и поле. Явилась паскунджи. Хосро с почтением приветствовал ее, поцеловал крыло и когти, взмолился, повел за собой и указал на Завара. Отвечала паскунджи: «Из-за него я бы не явилась, но, раз вы обманом заманили меня, помогу, вижу, что нужен этот юноша тебе, не убью его». Стала птица клювом высасывать [яд из раны] и высасывала до тех пор, пока не привела Завара в чувство. Придя в себя, Завар вздохнул, а птица еще сильнее стала высасывать отравленную кровь, пока не очистила рану. Затем улетела, нарвала когтями траву, принесла нам. «Высушите, — сказала, — приложите к ранам». Улетела птица паскунджи и унесла в когтях того дракона — огромного, как гора, — склевала его. Мы же принесли много той травы, высушили ее, натолкли и насыпали на рану. Через неделю Завар был целехонек и ничего у него не болело.

Когда все было закончено и налажено, отправился я на родину. Сюда я прибыл совсем недавно и вот рассказываю вам обо всем. А тебе, Русудан, следует вести себя так, как вели себя наши родители в разлуке со мной. Зачем ты убиваешься? Терпеливо дожидайся божьей милости.

Сказал четвертый брат, которого звали Барам: «Я глазами своими не видел, но от сарацинов на их языке слышал одну необычайную и прекрасную для слуха повесть, с их языка я переложил ее на грузинскую речь и доложу ее вам. Послушай сначала об их бедах, а потом о неизбывной радости».

ГЛАВА 4. ЗДЕСЬ СКАЗ ОБ УРУМСКОМ ЦАРЕ КАРАМАНЕ И СЫНЕ ЕГО КАИСАРЕ ДЛЯ СЛУХА ПРИЯТНЫЙ И СЛАДОСТНЫЙ, НАЗЫВАЕМЫЙ КАИСАРИАНИ

Жил на свете великий и могущественный царь, властитель Урума[54] и многих стран, звали его Караман. Был он ликом прекрасен, телом могуч, исполнен мудрости, доблести и мощи. Не знал он от века поражений, ему покорялись многие цари и властители.

Владел он городом дивным и прекрасным. Обойти этот город можно было за семь дней, обнесен он был высокой оградой. И в этом городе, в семи местах, построил он дворцы сказочной красоты, ничего прекраснее не видело око человеческое! Царь Караман завел у себя такой обычай: прежде всего в воскресный день он шел в церковь и там молился, после службы отправлялся в первый дворец, посылал глашатаев во все семь концов города и собирал многочисленных нищих. Сам царь облачался в рубище, усаживал перед собой каждого нищего, мыл ему руки и подносил еду. Если были среди них калеки, царь их собственноручно кормил, а голых одевал и приказывал принести серебряные и золотые монеты и раздавал бесчисленное множество, так что бедные могли разбогатеть. Затем шел во дворец, снимал рубище, одевался в царские одежды, садился за пир и пребывал в отдохновении.

В понедельник он отправлялся во второй дворец, где ждали его все жалобщики. Царь садился, усаживал рядом визирей и судил больших и малых без мзды, так что жалобщики не смели подносить даже даров! Если жалобщик приносил что-нибудь, то его били и изгоняли из судилища. Так творил он суд правый до девяти часов. А когда после девяти все жалобщики отправлялись по- домам, царь садился и пировал.

Во вторник шел [царь Караман] в третий дворец, призывал своих приближенных и щедро одаривал каждого: кого землей, кого городом, кого селами, так что никто не оставался обделенным.

В среду приходил он в четвертый дворец, приказывал открыть многочисленные сокровищницы и делил драгоценности между великими и малыми, каждый получал столько, что не мог всего унести. Все вельможи в Уруме стали равными царям, а простолюдины уподобились вельможам.

В четверг Караман приезжал в пятый дворец, приказывал пригнать породистых скакунов и принести конскую сбрую и боевые доспехи — кольчуги, панцири, мечи, палицы, шлемы, щиты и прочее. Дарил он каждому — простому и знатному — по коню в драгоценной сбруе и всякое оружие; одаривал всем, необходимым в бою.

В пятницу приходил он в шестой дворец и играл со своими вельможами в мяч. А когда кончалась игра в мяч, приказывал принести охотничьих птиц — соколов, ястребов, кречетов — и делил их между придворными.

В день субботний входил он в дивные чертоги со своей супругой-царицей, приглашал жен и детей всех своих вельмож и справлял в седьмом дворце такой пир, что человеческое око не видело ничего приятнее. Тешили приглашенных дивные зрелища, каких человеческое око прежде не видывало и о каких человеческое ухо не слыхивало, а языку не под силу было выразить им хвалу. Усаживались по одну сторону стола красавицы-женщины, а по другую — мужчины, и было веселье, и танцы, и пение. И приказывал царь в тот день вынести множество украшений из драгоценных камней и жемчуга, а также много бесценного оружия и одаривал украшениями женщин, а всяким оружием — вельмож, никого не отпускал без даров. Так в пирах и утехах проводили они тот день.

В следующее воскресенье царь выходил в поле и приказывал разбить палатки и шатры, собирал воинов и отправлялся охотиться, и всю неделю они охотились и веселились. Ровно через неделю возвращался Караман домой и вновь справлял прежний порядок.

Все свои дни он проводил по этому обычаю, и не было другой заботы в его сердце.

Но случилось так, что дожил он до седых волос и не имел ни сына, ни дочери и ежедневно молил бога даровать ему наследника. Прошло время, и внял ему господь и обратил к нему милостивый свой лик.

Здесь сказ о том, как царица забеременела и воцарилось великое веселье

Когда узнали о беременности царицы, началось во всем государстве великое веселье и раздали нищим несчетные богатства. Девять месяцев, установленных господом, весь народ ликовал, пел и веселился, царь велел щедро одаривать бедняков. На девятый месяц, согласно своему обычаю, царь отправился на охоту. Когда он утешался и развлекался на охоте, вдали показался гонец на быстро скачущем коне. Соскочил он у царского шатра.

Здесь рождение царского сына Каисара

Гонец вошел и поздравил царя с рождением сына. Узнав о появлении на свет наследника, царь вскочил, сложив молитвенно руки, возблагодарил господа, вестнику радости наполнил рот алыми яхонтами и облачил его в свои одеяния. Подарил ему большой город и множество богатств. Призвал Караман всех вассалов и вельмож и своими устами поведал им радостное известие: «Вельможи мои! Знаю, что вы разделяете мою радость. Осчастливил меня господь, отпустил мои несчетные грехи и даровал мне сына. Господу ведомо, что в душе моей гнездилась печаль: не о бездетности своей я сожалел и страдал, а о своих вассалах, взращенных мною, подобно родным детям. Кто знает, кто занял бы мое место и кто соблюдал бы установленный мной порядок? Теперь же даровал мне бог сына, и потому я радуюсь, и вы радуйтесь и веселитесь вместе со мной, ибо мы удостоились великой милости господней».

Возрадовались дидебулы и старейшины и воскликнули так: «О государь! Радуемся мы твоему счастью! Не скроем, печалились мы доныне, ибо ты уже сед, а все мы, дети Адама, рождены для смерти, и, если бы с тобой что приключилось, все царство было бы разорено. Мы этого боялись. Теперь же даровал нам господь такую милость, как же нам не радоваться!» С этими словами каждый щедро одарил доброго вестника.

Возрадовался царь и в тот день там же, на охоте, устроил пир. Назавтра он повелел визирям и звездочетам: «Посмотрите по планетам, какая судьба ждет моего сына». Пришли мудрецы и философы и предсказали царевичу многие подвиги, но не все они могли предугадать.

Доложил первый звездочет: «Родился мальчик, подобного которому человеческое око никогда прежде не видывало. На диво прекрасный, нравом безупречный, исполненный всяческих добродетелей, много стран присоединит он к твоим владениям».

Второй доложил: «Такой будет из него богатырь-палаван, что подобный ему нигде на свете не рождался, он выиграет много битв, и многие львы-герои будут повержены его рукой».

И сказал третий старец, звездочет по имени Джимаз: «Знай, государь, что такой умный правитель еще не являлся на свет божий и никогда не явится. Ликом светлее он самого яркого светила, так что даже солнце не может сравниться с ним блеском, а мощью и силой превосходит он всех героев и голиафов[55], станет он победителем дэвов и драконов, истребителем богатырей. За свою жизнь он проведет много сражений, никто не сравнится с ним в битве, много стран он покорит. Но осмелюсь доложить еще об одном, если не прогневаешься, а так я говорить более не в силах». Повелел царь: «Скажи все, что прочел ты по звездам». Джимаз сказал почтительно: «Большую печаль и горе причинит вам царевич, так что всякий скажет: вымер дом Карамана! По некоей причине он исчезнет на некоторое время, и мы ничего не будем о нем знать. В конце концов все обернется хорошо для тех, кто доживет до того времени».

Огорчился царь, но виду не подал. Вернулся домой, поздравил царицу и осыпал ее драгоценными камнями и жемчугами, раздал много сокровищ нищим и много пожертвований принес господу.

Показали царю младенца в колыбели. Открыли лицо. Такой излучал он свет, что затмил само солнце. Прекрасен он был и безупречен. С самого рождения сопровождало его это дивное сияние, и однодневный походил он на месячного, а месячный — на годовалого, так быстро он рос. Дивился царь, благодарил господа и решил вновь призвать звездочета Джимаза, велел снова предсказать судьбу наследника. Доложил старец: «О царь, я уже сказал тогда тебе: сперва он разрушит твой очаг, а впоследствии всех сделает твоими рабами».

Царь сказал: «Если сначала он такое горе нам причинит, то кто же доживет до счастливых времен? Неужто господь за грехи мои даровал мне сына, который ввергнет нас в такую беду? Постараемся, чтобы бог не вспоминал о моих прежних грехах и избавил от новых напастей. Стану я растить сына в таком месте, чтобы он ничего не знал об этом мире, пока не станет зрел разумом. Тридцать лет я буду содержать его там, а после поглядим, что сделает с ним господь».

Повелел Караман построить под землей небольшой город, зажечь там свечи и поселить младенца и с ним нянек и мамок, а также детей знатных вельмож. Царь нарек сына Каисаром[56]. Когда исполнился ему год, какого ребенка трех-четырех лет он ни схватит, ударит с такой силой, что одному руку сломает, другому ногу. Запрещала ему кормилица такое творить, но он не слушался.

Когда царевичу исполнилось два года, умел он стрелять из лука, играть в мяч, веселился и тешился ежедневно. Если же прерывал игры и стрельбу из лука, то усаживался и пировал со своими приближенными и сыновьями знатных вельмож.

Ему исполнилось всего четыре года, а ростом он превосходил всех и красой был подобен солнцу. Держал всегда при себе музыкантов, заставлял их играть и петь. Слушая их, он наслаждался. А когда читали они нараспев стихи, восхваляя небо и вселенную, или складывали божественные или любовные стихи, он внимательно слушал, уносился мыслями вдаль и пребывал в задумчивости.

Однажды сказал он своей кормилице: «Ах, кормилица моя! Певцы все время восхваляют в стихах небо и землю, отца и мать, а у меня нет ни отца, ни матери, не знаю, как я очутился здесь, не знаю, что такое небо или земля, откуда наша пища и питье, как мы живем?» Отвечала кормилица: «Так нас создал бог». Снова спросил он: «Как это он нас создал? Ведь глаза мне даны для того, чтобы видеть, и уши — для того, чтобы слышать, ум дарован мне, и рассудком я обладаю и знаю, что пища здесь не произрастает и есть иной свет, кроме света свечей. Скажи мне правду, иначе я убью себя». Не открыла кормилица истины царевичу, и никто другой не смел сказать ему правду из страха перед царем. Не заставив их говорить, Каис рассердился, рычал, как лев, метался, ходил взад и вперед и старался что-либо узнать. Так набрел он на железную дверь, которая вела наверх. Подумал он: «Что это может быть?» Взял большую палицу, ударил в сердцах по двери и сокрушил ее. Когда дверь была выбита, в подземелье хлынул [дневной] свет. Пошел Каис на этот свет и вышел наружу. Никто не посмел ему, разгневанному, сказать что-либо.

Здесь сказ о том, как Каис вышел из подземного города

Воскликнул Каис: «Если вы меня не обманывали, то что же это такое?!» Как увидели горожане, что Каис вышел из подземелья, одни растерялись, другие удивились, а некоторые убежали со страху, умные же люди вышли ему навстречу и приветствовали его.

Доложил кто-то царю Караману: «Эх, государь, вышел твой сын из подземелья и явился в город». Эта весть поразила царя, от огорчения он лишился рассудка, вскочил, босоногий, с непокрытой головой, и вскричал: «Визирь, вот он знак, вот час моей погибели! Сейчас же вели убить его, пока он меня не погубил». Отвечал визирь: «Остановись, государь! Каис не такой сын, чтобы ты его убил; помни, что сначала причинит он тебе горе, но зато после сделает покорными тебе все царства».

Собрался царь и пришел туда, куда явился его сын. Как посмотрел на него Караман, изумился красоте и стройности его тела. В четыре года был он сильнее и краше всех богатырей. Когда увидел его царь таким, сказал: «О визирь мой! Если даже сегодня я погибну, то все равно я не в силах ни убить, ни заточить своего сына. Если не любоваться мне им, то чем же еще любоваться?» Обнял Караман сына и заплакал. Долго плакал он. Обратился Каис к отцу: «Пусть [вечно] благоденствует государь, о чем тебе плакать? Бог сделал тебя моим отцом, а меня — твоим сыном, так о чем же ты плачешь? Мне следовало плакать, что, будучи сыном столь великого государя, я рос в подземелье. Не знаю, чем я пред тобой провинился, иначе сам бы себя наказал! Отныне, поскольку мы встретились, ты не плачь, а плакать будет с сего дня всякий неверный вам и непокорный вашей власти. Вы же постоянно будете благоденствовать, никогда не омрачится ваше царствование»

Как услышал царь от сына такие слова, ничего более не сказал, ибо слезы мешали ему говорить, обнял его и повел к царице.

Здесь сказ о том, как царица увидела своего желанного сына Каиса

Как только царица увидела идущего к ней сына, от радости лишилась чувств и долго лежала бездыханная. Привели ее в себя при помощи ароматных снадобий. Посмотрела она на сына, обняла его и поцеловала в очи, подобные чернильному озеру, и уста — источник бессмертия. Усадили его царь и царица между собой и устроили пир. Велели призвать певиц и танцовщиц, музыканты тешили их слух сладкими звуками и говорили стихи, восхваляя Каиса. И явились дидебулы и знатные сановники и преподносили дары все более драгоценные, осыпали его самоцветами и жемчугом. И явились жены и дети вельмож, и они также одаривали его, восхваляли и осыпали драгоценностями. Еду подавали в драгоценной посуде, но никто не притронулся к яствам, никто не мог оторвать взор от Каиса, всякий дивился его красоте. Пир длился во дворце семь дней, и все горожане — мужчины и женщины — пребывали в чрезвычайном веселье и радости.

После того на седьмой день вышел на площадь царь и объявил: «Пусть явится все мое царство и приветствует моего сына». Явились все и оказали [царевичу] почести. Повелел царь Караман: «Пусть выйдут на площадь лучшие молодцы, играют в мяч и стреляют в кабахи, чтобы Каис смотрел и тешился».

Воздвигли высокий столб для кабахи и поставили на него золотую чашу, начали по ней стрелять. После затеяли такую игру в мяч, прекраснее которой не видело око человеческое. Сам царь Караман превосходно играл в мяч, а Каиса не приглашали принять участие в играх.

Долго глядел на это Каис, призвал старого визиря и сказал: «Визирь, печаль гнетет меня, и не знаю, как мне поступить». Отвечал визирь: «Почему говоришь такое, сын моего патрона! Не дай тебе бог никаких забот, пребывай вечно в веселье! Что тебя тяготит? Все наше царство покорно тебе, а также многие страны; свита, и придворные, и все богатства, и великолепие — какие видишь — твои. Старый отец и все вельможи его, чтоб потешить тебя, играют в мяч. Что же узрел ты такого, чтобы печалиться?»

Отвечал Каис визирю: «Я оттого и печалюсь, что все придворные и вельможи играют в мяч, а мне мой отец не велел с ними играть. Значит, он не считает меня достойным сыном и недоволен мной!» Увещевал визирь царевича: «Не говори так! Кроме тебя, у царя никого нет, а такого сына, как ты, не имеет ни один государь на свете. Не потому царь поступил так. Просто ты еще молод, и твой батюшка пока не уверен в тебе, боится, как бы не упала под тобой лошадь или кто-либо другой не задавил тебя конем, и потому не приглашает тебя играть». Но Каис твердил свое: «Пусть разрешит мне играть, если признает меня и считает своим сыном!»

Подошел визирь к Караману и обратился к нему: «Почему ты рассердил Каиса, почему не пригласил его играть в мяч?» Удивился царь и ответил: «Он еще юн, боюсь, как бы не принес себе вреда». Визирь молвил: «Этого больше не говори, твой сын очень обижен и, кроме игры в мяч, ни о чем слышать не хочет». Тогда царь повелел принести мяч и чоган и пригласил Каиса поиграть.

Здесь первая игра Каиса в мяч

Обрадовался Каис, взял чоган и вступил в игру. Узнав, что Каис играет в мяч, вышла царица-матушка, а за нею все горожане, мужчины и женщины, так что никто не остался дома, и стали смотреть на Каиса. Каждый дивился сноровке и ловкости царевича. Изумился и царь и только молил бога, чтобы остался Каис невредимым. Каждый говорил: «Он послан нам богом! Кто и когда видел подобного ему сына адамова, еще никто не знает о его рождении, а он уже столь искусен в играх!»

Затем поставили на столб золотую чашу, и царевич начал стрелять по ней. Сколько бы раз ни выстрелил — ни разу не промахнулся. Этому еще больше дивились горожане и хором восхваляли его и молили господа о его долголетии. В тот день Каис сбил двенадцать золотых чаш. Затем все отправились в покои царицы, и начался такой пир, приятнее которого око человеческое нигде и никогда увидеть не могло. После пира насладились они в ту ночь отдыхом.

Наутро царь сказал: «Сын мой Каис, ты еще не видел охоты, знаю, она тебе понравится; если желаешь, поедем и поохотимся, охота — добрая утеха». Каис обрадовался, ибо ничего для него не было приятнее этого предложения, и отвечал царю: «Это будет большая милость для меня». Но тут заплакала царица: «Вот уже седьмой год, как у меня есть сын Каис, а я и двух раз не видела его. Для чего мне моя жизнь! Вы теперь уедете, и я долго его не увижу».

Каис сказал матери: «Матушка, что это значит?! Зачем тебе такой сын, который не отличится на охоте или в походе? Неужто мне все время сидеть дома? Не плачь, я не могу не пойти и скоро вернусь».

Что могла поделать царица! Караман приказал вывезти в поле охотничье снаряжение. Рано утром прибыли воины на добрых скакунах и с таким оружием, что человек ничего лучше увидеть не мог. Чтобы приглянуться Каису, они особенно нарядились.

Царь с царевичем выехали ранним утром, заиграли трубы, загремели барабаны, помянули они господа и отправились на охоту. Прибыли в заповедные угодья и стали охотиться. Один Каисар убил больше, чем вся свита. Царь смотрел на сына и следил за тем, как он стреляет, и сам уже не мог стрелять и не мог оторвать от него глаз.

Поохотясь три дня, вернулись они домой, и убитую Каисаром дичь сложили горой на площади. Дивились все горожане и восхваляли царевича. Затем вошли они в царские чертоги и устроили пир, какого никогда не устраивали, и царь щедро одарил каждого.

Однажды царь призвал к себе старого визиря и сказал ему: «Мой [верный] визирь! Такого сына, какого мне даровал господь, не было ни у одного смертного. Разве я достоин такой милости? Боюсь потерять его». Отвечал ему визирь: «Зачем говоришь такое, царь! Столько времени страдал ты без наследника, и теперь в возмещение мук послал господь тебе славного сына. Благодари господа и неустанно восхваляй его за такую милость!»

Приятны были речи визиря царю, и повелел он: «Разошли повсюду грамоты, чтобы прибыла наша свита, поеду в заповедные угодья, пусть Каисар насытит свое сердце охотой».

Сел визирь и написал обращение ко всем подданным — простым и знатным: «Пишу я, царь Караман, владыка Урума, обращаюсь ко всем покорным моему слову! Ныне ниспослана нам господом благодать, и дал он нам в сыновья Каисара, столь совершенного юношу, что подобного ему на свете нет и никогда не было. В этих окрестностях нет таких угодий, чтобы он мог охотиться на просторе, и потому мы отправляемся туда, где дичь водится в изобилии, где нет числа львам и тиграм. Как только получите мой приказ, не мешкая присоединяйтесь к нам, ибо Каисар очень спешит на эту охоту».

Разослал визирь приказ, и приближенные начали прибывать. Когда все прибыли, царь приказал вынести шатры и разбить их на площади. Он вышел сам и устроил пир. После велел пригнать множество породистых коней в драгоценной сбруе и принести охотничье снаряжение и птиц. И повелел царь Каису: «Сын мой, все это распредели между придворными, чтобы никто не остался обделенным!» И сделал Каис так, как приказал отец, и никого не оставил безоружным, ни великого, ни малого — оделил каждого.

Когда рассвело и солнце, краса вселенной, подняло голову, заиграли трубы, забили барабаны, сели на коней царь и сын его Каис и отправились на охоту. Те охотничьи угодья были поистине необычайны, царь [Караман] охотился там однажды в молодые годы, когда ему было двадцать лет, и после того никто в том заповеднике не охотился. Прибыли они туда и заночевали. Утром встали и отправили загонщиков. Целый день и целую ночь трудились загонщики и на другое утро пригнали множество зверей и птиц. Царь Караман метко разил дичь, а от Каиса и вовсе ни один зверь спастись не мог! Начали пригонять столько зверей, что даже стадами их сосчитать было невозможно. Пригнали много львов и тигров. Каис, где бы ни настигал льва, убивал его, как кошку. Много раз, когда под руку ему попадалась пара львов, он убивал обоих, ударяя друг о друга головами. Увидели это воины и, заметив льва или тигра, начинали кричать: «Каисар, помоги нам!» Царевич поспевал всюду и всех убивал. Придворные убили столько, что сосчитать было трудно, царь тоже сразил несчетное множество, но Каис только львов и тигров, не считая других зверей, убил столько же, сколько все остальные, вместе взятые.

Закончив в тот день охоту, расположились они на берегу ручья и устроили пир. Пировали три дня и три ночи, а дичь, побитую Каисом, отправили матери во дворец. По повелению отца Каис раздал придворным подарки за то, что они славно его потешили. На третий день царь велел окружить высокую гору. Загонщики оцепили гору и стали громко кричать. Оказывается, на той горе жил огромный дракон. Как услышал он крики охотников, вышел из ущелья и проглотил сорок человек, остальные едва унесли ноги. Бежали они и кричали: «Спасайтесь, идет огромный дракон, бегите!» Когда поднялись крики, царь Караман сказал Каису: «Сын мой, ты побудь здесь, а я пойду погляжу, что случилось».

Пошел царь, поднялся на ту гору, посмотрел на дракона — ужасен был дракон: глаза были подобны кровавым озерам, зубы острые, в три ряда, грива его была похожа на густой лес, сам он был необычайно грозен. Испугался царь и повернул обратно, подошел к сыну и сказал: «Сын мой, уйдем отсюда, оставаться здесь не стоит; столь огромен и страшен этот дракон, что человеку не под силу схватиться с ним; сейчас же уйдем, пока мы целы и невредимы, а то он со всеми нами расправится!»

Когда Каисар услышал от отца такие речи, он очень огорчился и сказал: «Государь, разве это дело — со столь большим войском от одного змея убегать! Что мы скажем [потом] людям? Я пойду один и схвачусь с ним!»

Как услышал это царь Караман, заплакал, обнял сына и сказал: «Не ходи на бой с ним; победить его невозможно; если ты еще раз это скажешь, я убью себя». Каис отвечал отцу: «Клянусь всевышним и твоим царством, я не откажусь от боя с ним, если даже ты сейчас меня убьешь. Я рожден богом для того, чтобы вступать в единоборство с дэвами и драконами, чтобы настигла их смерть от моей руки. Подумай, что ты говоришь? Советуешь мне бежать? Убежав отсюда, кому я покажусь?!»

Стал Каис облачаться в доспехи, заткнул булаву за пояс, опоясался мечом, взял копье и лук с тремя стрелами, помянул имя божье и пошел. Как увидели царь и все тавады, что Каиса не удержать, начали рвать на себе бороды и усы. Плакали все и молили господа о победе Каиса.

Поднялся Каис на гору и увидел дракона. Тот был так страшен, что царевич ужаснулся. Потом сказал себе: «Где я и где страх!» Помянул господа и пошел на дракона. Крикнул ему: «Эй ты, бес нечистый, как смел истреблять мое войско! Ну, гляди, я отомщу тебе за их кровь!» Как услышал дракон человеческий голос, медленно открыл большие, как озера, глаза и увидел Каиса.

Здесь битва Каиса с драконом и победа Каиса

Поднялся [дракон] и двинулся на Каиса. Не мешкая, помянул царевич имя божье и выпустил стрелу, которая попала [дракону] в раскрытую пасть, пробила ему хребет и вонзилась в землю. Второй стрелой он поразил оба его глаза. Как только царевич выбил дракону глаза, обессилел тот и упал. Подскочил к нему Каис с мечом и убил его. Закричали тут те, кто наблюдал за поединком: «Выходите, люди, Каис победил, он убил дракона!» Услышав это, прибежали все, пришел и царь, обнял Каиса, поцеловал его, воздал ему хвалу и возблагодарил господа за то, что тот даровал ему такого сына. Явились все вельможи, великие и малые, целовали победителю руки и ноги, восхваляли его: «Не родился на свет человек, подобный Каису!»

Подошли и осмотрели дракона, и дивились царь и весь народ его величине. А особенно дивился старец-визирь и говорил так: «Я обошел все страны, но о таком огромном драконе даже не слыхал никогда. Вот государь, разве не говорил я тебе, что царевич родился под такой звездой, что совершит много геройств и покорит своим мечом множество царств!»

Каисару, когда он убил дракона, было семь лет. Послали к царице гонца с доброй вестью, что Каисар убил дракона и перебил множество львов и тигров. Как услышала это царица, впала в забытье, занемогла и чуть не умерла [со страху]: «Зачем Каис вступил в бой с драконом!» Послали человека к царю, сообщили о ее болезни. До прибытия царя ни один лекарь ничем не мог ей помочь.

Вскоре прибыли Караман с Каисаром и вошли к царице, справились о ее здоровье. Как только услышала мать голос Каиса, тотчас же отступила от нее болезнь, и развеселился царь. Пришли горожане, и поднесли драгоценные подарки, и поздравили царевича с победой, и воздали ему хвалу. Молвил царь: «Сын мой Каис, прикажи открыть мои сокровищницы и одари всех без счета и числа, не забывай ни больших, ни малых!»

Приказал Каисар открыть двери сокровищниц и одарил всех камнями и жемчугами без числа, мечами и кинжалами, серебряными и золотыми монетами, так что никого не оставил обделенным и всех отблагодарил: «Добрую охоту вы мне устроили!» Сели они пировать, и такое у них царило веселье, какого никогда не было прежде.

Однажды обратился царь к своему визирю: «О визирь! В увеселениях у нас нет недостатка, но давно уже не знаем мы передышки от охоты и пиров, и не успеваю я справлять свой порядок. Теперь восстановим наш обычай, дабы Каисар запомнил все и подражал нам в делах».

На другое утро, в воскресенье, взял отец сына за руку и повел его на молитву, помолились они, как следовало, и пошли в первый дворец, где одаривали нищих. Во втором дворце в понедельник показал он ему судилище. Во вторник царевич присутствовал при одаривании вельмож. Так всю неделю знакомил царь Караман царевича Каисара с порядком, установленным при дворе. Понравилось все это царевичу, сказал он: «Как подобает нашему царству, все устроено так».

Кроме названных семи дворцов был у царя Карамана дворец, которого никто из смертных не видел, кроме самого царя. Тот дворец стоял на высокой и неприступной скале.

Все дворцы показал Караман сыну, а этот дворец не стал показывать. Призвал тогда Каис старца-визиря, молвил: «Отец мой столько хорошего мне показал, а тот дворец, который кажется мне прекрасным, почему-то скрывает!» Визирь доложил об этом царю. Царь огорчился и сказал: «Если Каис хочет, чтобы я был ему хорошим отцом, пусть об этом дворце не вспоминает, а то не будет между нами согласия». Каис молвил: «Раз царь так обиделся, более не упомяну о том дворце, но в душу мою запала горечь. Пока не увижу его, жить не хочу». Взял отец Каиса за руку и повел домой. Устроили пиршество, но в ту ночь не веселился Каис, все думал о том дворце. Он рано поднялся и пошел в свою опочивальню. Отец и мать слезно его просили, но он не остался. Когда пришел он в свои покои, разделся и лег в постель. До полуночи слуги бодрствовали, а в полночь их объял сон. И когда все уснули, Каис встал и написал завещание.

Здесь завещание Каисара

«О родители мои и вассалы, как братья со мной выросшие! Я ухожу, чтобы поглядеть на тот дворец. Наверное, ждет меня там беда, иначе почему не стал показывать мне его повелитель — отец мой? Пусть никто не ищет меня, я сам вернусь, а если не вернусь, то поступайте тогда, как сочтете нужным!»

Оставил Каисар это завещание на постели, а сам, босоногий, в одном архалуке, опоясался мечом и вышел крадучись, так, что слуги ничего не услышали.

Подошел Каис к тому дворцу, обошел его кругом, но ворот нигде не обнаружил. Огорченный и рассерженный, вскочил он на ограду и спрыгнул внутрь. За высокой стеной стоял дворец сказочной красоты. Царевич обошел его кругом и никак не мог найти двери, чтобы войти. Утомленный и безмерно опечаленный, Каис заснул. И явился ему во сне старец, прекрасный ликом, и сказал так: «Каис, о чем ты печалишься? Тот зеленый камень, что виден, — это изумрудная дверь. Отодвинь камень, и дверь откроется».

Вскочил Каис и отодвинул тот камень, отворил дверь и вошел. Ушей его коснулись звуки, приятнее коих человек услышать не мог. Царевич огляделся. Палаты были красиво и богато разубраны, каждая стена из отшлифованного камня — яхонта, рубина, изумруда. Все вокруг в драгоценных тканях и коврах, шитых золотом. Ни одной живой души не было во дворце, но сладостные звуки все лились, и ничего другого царевич не слыхал. Постепенно его одолел сон, и он уснул.

Опять явился ему тот старец и сказал: «Что ты лежишь? Встань, подними ту коралловую плиту и узнаешь тайну этих звуков». Вскочил Каис, как ветер, поднял эту плиту, и вырвались ему навстречу звуки чанги и лютни и самых разных музыкальных инструментов. Казалось Каису, что играют где-то совсем рядом, и пошел он по узкому и темному ходу, надеясь увидеть самих музыкантов. Так влекли его нежные звуки, что он не мог остановиться.

Тем временем рассвело, и слуги увидели, что постель Каиса пуста и его самого нигде нет. На подушке лежало завещание. Как увидели его слуги, стали рвать волосы и бороды, бить себя по лицу и по голове. С плачем предстали они перед визирем и передали ему письмо. Увидев завещание, визирь сказал: «Я знал, что Каисар так поступит с нами и погубит род царя Карамана». Встал он и, омытый кровавыми слезами, явился к царю, доложил о побеге Каисара и прочел ему завещание. Когда выслушали царь с царицей это известие, потеряли сознание и ничему больше не внимали. Посыпая голову пеплом, рвали они зубами свою плоть, сидели во мраке, предаваясь скорби.

А за это время Каисар прошел по подземелью недельный путь. Наслаждаясь звуками музыки, он не замечал времени. Когда он миновал узкий проход, вышел на широкое поле, конца-краю которому не было видно. Росли на том поле диковинные деревья и травы, не похожие на здешние [земные] деревья, цветы и травы. Чем дальше он шел, тем яснее слышались звуки, и он говорил: вот-вот дойду, но пока не видел ничего.

Шел Каис семь дней и семь ночей, голодный и босой, но ничего не узнал, тогда воскликнул он: «Увы мне, какое большое зло и горе причинил я себе; такое величие и царство утратил и старых родителей вверг в отчаяние, своих приближенных и верных слуг, выросших со мной, как братья, я покинул, а сам попал в дьявольские сети и брожу, ничего не достигнув. Что мне делать? Если вернусь назад, с каким лицом встречу я моих родителей и придворных: ведь не послушался я их увещеваний и столько времени испытываю трудности. Кто знает, в каком горе и отчаянии пребывают мои бедные родители. Батюшка мой потому не хотел показывать мне этот дворец, что он дьявольский!» Вознамерился Каис вернуться назад, взглянул наверх и увидел небольшой холм. Дай, думает, поднимусь на холм, может, увижу что, а если нет ничего, вернусь назад и не дам себя завлечь в сети дьявола.

Взошел Каис на вершину холма и огляделся вокруг. Увидел большое поле и посередине его дивное сияние и блеск. Сказал Каис: «Долго я терпел лишения и теперь не уйду, не узнав, что там». Пошел и, приблизившись к тому сиянию, увидел, что это был чудесный сад, окруженный серебряной оградой, и ограда эта сверкала. Обошел Каис вокруг, но не смог найти ворота. Утомленный, прислонился он к стене и уснул. Явился ему тот же старец и сказал: «Почему кручинишься? Встань и найди в верхнем углу маленькую дверь, толкни ее рукой, и она отворится».

Вскочил Каис, подошел к двери, толкнул ее рукой, отворил и вошел в сад невиданной красоты. Там было много плодов и цветов, и такой от них исходил аромат, что ничего приятнее человек вдыхать не мог. В середине сада стояла драгоценная беседка, окруженная большим бассейном, а в той беседке был накрыт стол, полный самых различных яств, радующих взор: одни блюда были горячие, другие холодные, одни нетронутые, другие уже отведали. В сосудах стояло вино — одни сосуды были полные, другие наполовину выпитые. Каис давно ничего не ел. Он стал есть и пить.

Подошел к нему старец и воздал ему почести. Спросил Каисар: «Отец, долго шел я на эти звуки, покинул ради этого родину, но пока ничего не сумел разузнать. Бога ради, скажи, если знаешь что-нибудь». Старик клятвенно заверил его: «Мне сто двадцать лет, и в этом саду я провел все свои дни, но ничего не видел, так же как и ты». Обиделся Каис и ушел через ту же дверь.

Прошел он через поле, поднялся на холм и увидел еще одно огромное поле, и посреди того поля что-то горело и сверкало. Пошел он туда — там был сад, окруженный оградой из золота, чудесней которой не сыскать. Обошел он вокруг и увидел, что ворота на запоре. Сел он у входа. Вышел некий старец, поклонился ему и пригласил войти. Приятно стало Каису, прогулялся он по саду, который был еще краше первого — и цветы и плоды были прекраснее тех. И там тоже стояла драгоценная беседка, еще красивее той, и стол был накрыт в два или в три раза лучше.

Пригласил его тот человек откушать, и сел Каис, поел и выпил вина и сказал потом старцу: «Давно я покинул свое царство и иду на эти звуки, они все слышнее и слышнее, но никак не дойду я до них и ничего не могу узнать. Ныне же господом богом тебя заклинаю, скажи мне, что знаешь об этом». Поклялся тот человек: «Я уже состарился, но видел только то, что здесь, и не знаю даже, чей это сад». Обиделся Каис и сказал: «Знаю, брат, что обманываете вы меня, но что делать, так сложилась моя судьба, поглядим, что бог пожелает сделать со мной». Потом сказал: «Брат, может, есть у тебя во что обуться, я босой иду столько времени! Дай мне обувь, бога ради!» Но поклялся старик: «Зачем мне обувь, я ведь из этого сада не выхожу, если бы у меня была обувь, дал бы тебе!»

Вышел Каис из сада, опечаленный тем, что так и остался босым, и пошел еще дальше, поднялся на холм и увидел посреди поля дивное и чудное зрелище. Направился он туда и подошел близко. Там тоже был сад, окруженный драгоценной оградой, и дверь была усыпана самоцветами, а возле дверей сидел старик и держал в руке драгоценный посох. Поклонился он Каису и сказал: «Благословен господь, приславший нам того, кого мы ждали!» Он пригласил Каиса в сад, столь прекрасный, что не походил он ни на первый, ни на второй, и те по сравнению с ним казались дикими дебрями. Здесь все деревья и цветы были и крупнее и красивее. Посреди сада стояла изумрудная беседка, и стол был еще обильнее прежнего.

И сказал тот старик: «Ты утомлен, откушай и отдохни». Сел Каис, откушал яства, выпил вина и, как окончил еду, встал и сказал старику: «Заклинаю тебя господом, скажи мне всю правду, где я и что это за страна?» Отвечал старик: «Прикажи, господин мой, что спросишь, я все разъясню». Сказал Каис: «Я сын великого царя Урума Карамана; услышал я эти звуки, покинул свое царство и оставил родителей без наследника. Следую за этими звуками и до сих пор ничего не сумел узнать. Встречал я садовников, но они мне ничего не сказали. Давно иду я босой и страждущий от голода и жажды. Расскажи, бога ради, что знаешь ты об этом». Отвечал тот старик: «Садись и слушай! Те садовники, которых ты видел, мои подчиненные, я старший над ними, и без меня они не могли ничего рассказать тебе, я же расскажу тебе все.

Царство наше велико и прекрасно. Эти сады, которые ты видел, и эта земля принадлежат царскому управителю, и те звуки, что ты слышишь, исторгают музыканты, играющие на чанги. Таков наш повелитель, что днем и ночью пирует и веселится. Владыкой этого царства является царь Шерук, могущественный и славный, исполненный всяких добродетелей. Но нет у него сына, а только солнцеподобная дочь. Когда она родилась, звездочеты предсказали: «Явится Каис, сын урумского царя, и женится на этой деве, никто другой не может на ней жениться». Пришли четыре царевича просить руки царевны, но ничего не обрели в нашей стране, кроме погибели. Теперь явился ты, и ждут тебя все великие и малые, не сводят с дороги глаз. Когда пойдешь дальше, все больше увидишь чудес. Кто только ни встретится тебе, все будут приветствовать тебя и восхвалять, ибо ты являешься их будущим владыкой».

Молвил Каис: «Прекрасно ты меня принял и добрые вести сообщил, господь да воздаст тебе за это! Меня изнурило, что очень долго я хожу босым, может, найдется у тебя, что мне надеть?» Отвечал садовник: «Изволь, господин. Ничего для тебя не пожалею». Преподнес он ему царские одежды и сказал: «Не обессудь, не имею я коня, иначе отдал бы его тебе!» Поблагодарил Каис старика и вышел из сада пешим, однако одетым и обутым.

Шел он недолго, встретились ему два человека. Сказал один другому: «Это тот самый царевич, о котором говорили наши звездочеты». Каис им не ответил, пошел дальше, вскоре повстречались ему трое других; они также низко поклонились царевичу и сказали: «Благодарение богу, ты еще прекраснее, чем мы ожидали!» Каис сказал им так: «Слушайте, вы люди или каджи? Что вы со мной делаете? Сколько времени я слышу странные звуки и иду на них, а ничего не могу узнать!» Отвечал один из встречных: «Пройди еще немного, и твое ожидание будет вознаграждено!»

Приободрился Каис, шел еще долго и увидел: едет некий человек на красном коне, ведет за собой двух джейранов и держит в руке лук с двумя стрелами. Подъехал он ближе, спешился, привязал коня, лук и стрелы положил возле царевича, а сам погнал джейранов дальше. Удивился Каис, подошел, взял лук и стрелы и сел на коня. Крикнул ему тот человек: «Царевич, стреляй в них!» Одного джейрана Каис убил, а второй убежал. Огорчился Каис, что упустил добычу. Тут подскочил тот человек, выхватил меч и отсек коню голову, после чего бесследно исчез. Оцепенел Каис и воскликнул: «Господь послал мне это испытание, да свершится его воля!»

Пошел Каис дальше, видит: скачет ему навстречу человек на синем коне, держит в руке лук и три стрелы и ведет трех джейранов. Подъехав ближе, соскочил он с седла, привязал коня, положил рядом лук и три стрелы, низко поклонился Каису, затем повернул обратно и увел всех трех джейранов за собой. Подошел Каис, взял лук и стрелы и сел на коня. Как только Каис сел на коня, тот человек отпустил джейранов и крикнул: «Стреляй в них, царевич!» Стегнул Каис коня плетью и пустился вдогонку, двух джейранов убил, а третьего упустил. Огорчился Каис, что один джейран убежал. Подъехал он на коне к тому человеку. А тот выхватил меч, отсек голову синему коню и исчез. Еще сильнее удивился Каис: «Куда я попал? Если это люди, то зачем убивают они своих коней; если колдуны, да хранит господь меня от их козней».

Идет Каис дальше и видит: скачет человек на черном коне в драгоценной сбруе, держит лук с четырьмя стрелами и ведет за собой четырех джейранов. Подъехал он ближе, соскочил с коня, поклонился, воздал Каисару хвалу и доложил: «Ты еще прекраснее, царевич, чем предсказывали наши звездочеты!»

Поднес он ему лошадь и оружие, приложился к его колену и сказал: «Кто тебя разгневал? Садись на черного коня и пусти стрелы в этих джейранов, гнев твой остынет». Эта сладкая речь пришлась Каису по душе, он сел на коня, взялся за лук и стрелы. Отпустил тот человек джейранов и крикнул: «Ну, бей их, царевич!» Пустился Каис в погоню, догнал, трех убил, а четвертый убежал. Повернул Каис обратно, а когда подъехал, выхватил тот человек меч и убил лошадь. Каис очень огорчился, ибо никак не ожидал этого, и сказал тому человеку: «Теперь тебе не уйти от меня, клянусь всевышним, я тебя убью. На что это похоже: три человека привели мне коней и всех трех убили!» Отвечал тот человек: «Любезный мой господин, за что грозишь мне смертью? Я развлек тебя и дал поохотиться. Ведь я убил своего собственного коня, а не твоего!» С этими словами человек исчез.

Пошел Каис дальше. Смотрит: едет навстречу еще один человек — на золотистом коне, стройном и породистом. Седло и сбруя на нем из чистого алмаза. Держит всадник лук и шесть стрел и ведет за собой шесть джейранов. Спешился он, низко поклонился и поцеловал Каису колено; подвел коня и поднес лук со стрелами. Не выдержал тут Каис: «Что здесь происходит? Вы являетесь и преподносите мне коней, а после коня убиваете! Бог свидетель, если и ты так поступишь, клянусь, и тебя убью, и себя!» Сказал тот человек: «Клянусь тобой, этому коню не грозит гибель. Дочь нашего царя и этот конь родились в тот же день и час, когда ты появился на свет! «звездочеты предназначили их для тебя. Кто же посмеет убить этого коня? С ним ты совершишь много славных подвигов, покоришь многих дэвов, колдунов и царей. Садись на коня и, пока я не скажу, до тех пор не пускай его вскачь». Сел Каис, и тот человек отошел так далеко, что едва был виден; пустил оттуда джейранов и крикнул: «Ну, бей их, царь!» Пришпорил Каис коня, понесся быстрее ветра и убил всех шестерых. Так он был весел, словно находился в своем отечестве.

Ехал он недолго и увидел, что идут три женщины. Одна сказала: «Вот тот, кого мы ждали; он таков и есть, как восхваляли его». Вторая молвила: «Он достоин большей хвалы». А третья отвернулась. Сказал Каис: «Вы две свое сказали, а почему отвернулась третья?» Ответили женщины: «Не говори ей ничего, будь добр, может, ты ей не понравился?»

Ушли они, а Каис направился дальше. Встретил он человека, который сидел на пятнистом муле и на спине вез мешок. Подъехал он ближе, спешился, поклонился и преподнес Каису царские одежды, поцеловал ему колено и сказал: «Сойди с коня и облачись в царские одежды, ибо ты повелитель этой земли». Сошел Каис с коня, облачился в дорогие и нарядные одеяния, снова сел на коня и спросил того человека: «Брат, неужели в этой стране нет больше людей, отчего, кроме тебя, никто не выехал мне навстречу?» Отвечал тот: «Благоденствуй вовеки, государь! Вот проедем мы путь до обеда, и столько мужей и отважных юношей выйдет встречать тебя и оказывать тебе почести, что ты скажешь: «Вот это люди!» — и будешь радоваться, взирая на них».

Вскоре увидели они идущих к ним двенадцать мужей. Как приблизились они, спешились, поклонились ему и воздали хвалу и возблагодарили господа за то, что послал он им витязя лучшего, чем ожидали они и господин их, царь Шерук. Очень красивые были люди, хорошо снаряженные и пышно разодетые. Они были еще молоды и сидели на добрых скакунах. Приятно было Каису видеть их, и обрадовался он безмерно и обласкал их, как братьев, и поехали они с ним.

Прибыли они в красивое и отрадное место. Протекал там родник, и спешились они, и через некоторое время подошли к ним еще двенадцать человек и поклонились Каису и преподнесли ему драгоценные шатры, поставили их и подали изысканные яства и напитки. Поели они, сели на коней и ехали так до вечера. В вечернюю пору подъехали к ним отлично снаряженные двадцать всадников на добрых конях. Приблизившись, сошли они с коней и воздали Каису хвалу: «Благословен тот, кто удостоил наше царство вашего прибытия и послал в старости царю Шеруку достойного сына и зятя; ты оказался еще прекраснее, чем ждали мы и слышали хвалу о тебе». Удивлялся Каис: дескать, откуда знают меня эти люди, но не говорил ничего. Остановились они там на ночлег, расставили дивные и драгоценные шатры и сели пировать, были при них многие достойные люди, и, глядя на них, радовался Каис.

Отдохнули они в ту ночь, а как рассвело, собрались и ехали до восхода солнца. Увидели сорок человек, убеленных сединами, едущих им навстречу. Как приблизились те, спешились, поклонились, воздали хвалу и благословили: «Хвала господу за то, что прибыли вы с миром и с вашим приходом возрадовались наши сердца и сердце нашего повелителя».

Среди них был некий муж, самый старший по возрасту, занимавший пост гостеприимца при управителе царского двора. Был он умен, премудр и ликом прекрасен, и звали его Абраам. И беседовал Абраам с Каисом, и прошли они долгий путь до самого вечера. И увидели, что идет бесчисленный караван верблюдов и мулов. Спросил Каис Абраама: «Что это, куда направляется караван?» Отвечал Абраам: «Это не караван — это управитель двора, мой господин Фарух посылает для вас все, чтобы вы могли заночевать здесь». Поставили на берегу реки дивные шатры, такие, что глаз человеческий не видел ничего краше. Подъехал Каис и спешился у царского шатра. Начали готовить редкостные яства и устроили такое пиршество, прекраснее которого око человеческое не видывало. Сказал Каис в сердце своем: «Эти люди обманывают меня, не может быть, чтобы все это принадлежало управителю царского двора, все это намного лучше того, что имеет мой отец».

Три дня они пировали и развлекались, тешились играми и веселились. На третий день прибыл всадник на коне и доложил гостеприимцу Абрааму, что управитель царского двора Фарух выслал передовой отряд и не сегодня завтра пожалует сюда сам, а вы, сказал он, должны сейчас же подниматься и идти ему навстречу. И они приказали седлать коней и уже собирались в путь, как прибыли отряд, посланный царским управителем Фарухом, и бесчисленная свита, которую невозможно было охватить взглядом. Спешились вельможи и стали по очереди подходить к Каису на поклон, воздавали ему хвалу и целовали колено. Потом подходили и другие, оказывали почести и осыпали хвалой. И преподнесли ему знамя, рога и трубы, и все восклицали: «Слава и благодарность господу, который не разорил наше царство, а послал в старости царю Шеруку такого сына и зятя. Он лучше, чем мы ждали, чем слышали о нем хвалу».

Возрадовался безмерно царь царей Каис, и лик его расцвел, подобно розе. Воссел Каис, и свита заиграла в трубы, и забили барабаны, и выкликали гонцы добрую весть, и строились в ряды дружины и шли на большое поле с весельем и играми. Одни играли в мяч, другие состязались в скачках, третьи стреляли из лука в цель. Так они шли, развлекаясь. Увидели, что навстречу им скачет небольшая группа всадников. Это был главный конюший управителя царского двора. Он спешился, поклонился, воздал Каису хвалу и преподнес ему двенадцать породистых коней в драгоценной сбруе, посланных в дар от Фаруха. Каис поблагодарил его. Сели они на коней и поехали дальше. Их встречало все больше знатных придворных, и все воздавали Каису почести.

Спросил Каис Абраама: «Сколько придворных уже явилось, а где же сам управитель двора?» Отвечает Абраам-гостеприимец: «Пока не пришлет он вам навстречу больше половины свиты с дарами, сам не явится». Понравилось это Каису, и продолжали идти им навстречу все более и более знатные придворные. Сказал Каису Абраам: «Мне не следует вас учить, но прибудет еще много знатных людей, и вы[57] не должны робеть. Держитесь так, будто все они — ваши воспитанники, обратитесь к ним с ласковой речью. Тебе[57] принадлежит все это и еще многое другое. То, что ты видишь, кроме тех садов, что ты уже обошел, и другие обширные земли, и необъятные города, и крепости, и села — всем этим повелевает, мой патрон — управитель царского двора, и свита его бесчисленна».

Сказал Каис в сердце своем: «Я же говорил, что обманывают они меня, эта страна, эти крепости и села и бесчисленные придворные едва уместятся на площади в три дня пути, а люди все прибывают и прибывают. Этот Абраам, наверное, управитель двора, а тот, кто должен прийти, видимо, царь этой страны, ибо страна Урум тоже велика, но таких порядков и обилия придворных, щедрости и любезности не видел я и у батюшки моего — царя Карамана. Они либо чародеи, либо по молодости моей хотят меня обмануть. Если все это принадлежит управителю двора, то у царя должно быть в сто раз больше земель, богатств и придворных. Мне следует быть начеку, чтобы не осрамиться перед государем. Как узнаю я царя? По венцу, скипетру и порфире, которые всегда должны быть при нем. Если не увижу я этого, тогда поверю, что он управитель двора, и буду вести себя с царским достоинством. Вельмож и придворных буду приветствовать кивком головы и ласковой речью».

Приходили и приходили люди, коих невозможно было сосчитать, красиво и богато наряженные, пригожие и любезные, на добрых конях, в полном снаряжении. Нравились Каису красота и доблесть свиты. Тут увидели они, что скачет гонец на быстром коне и докладывает Абрааму: «Совсем уже близко управитель двора Фарух». И сказал Абраам Каису: «Как прибудет он и увидит тебя, сойдет с коня и обнажит голову. Ты же с коня не сходи, не подобает тебе это как сыну великого царя и повелителю этих мест, он же — твой вассал. Когда он спешится, ты оставайся на коне. Он подойдет ближе, поклонится и захочет поцеловать твое колено, этого не дозволяй, пусть поцелует тебе руку».

Тем временем показалась большая свита, растянулись прибывшие со своими конями на расстояние трех агаджи. Били в барабаны, дули в трубы и волынки, играли на свирелях и литаврах. Начались состязания в скачках, в стрельбе из лука — ничего прекраснее не видело око человеческое. Смотрел на это Каис и всему дивился. Как приблизился царский управитель Фарух на расстояние одного агаджи, сошел с коня, снял шапку и пешком направился к Каису, сидевшему на коне. Подошел он, поклонился и хотел поцеловать колено. Здесь наклонился царь Каис, подложил ему под щеку свою руку и не дозволил целовать колено. Поцеловал Фарух ему руку, а Каис поцеловал его в лицо. Сели придворные на коней, но не сел управитель двора.

Здесь управитель двора восхваляет Каиса

Воздал Фарух хвалу Каису: «Благословен господь, создавший такого юношу, и да здравствует многие лета тот отец, который тебя сотворил! И благословенна пусть будет та мать, которая тебя родила! И благословенна да будет та грудь, которая вскормила тебя молоком и взрастила! Благословенна будь та земля, на которой ты возрос и возвысился, подобно кипарису!

А еще благословен будь господь, который оказал нам такую милость и ниспослал нам тебя патроном и даровал нашему господину достойного зятя и сына. Отныне мы будем радоваться этому. Приказывай, повелитель мой, и изволь пожаловать в дом раба твоего!»

Управитель двора пешком пошел впереди, но Каис не позволил ему этого и посадил его на коня. Поехали они и прибыли в город, большой, просторный и красивый, разукрашенный без меры, где стоял дворец управителя двора. Как приблизились они к городу, вышли им навстречу все горожане — мужчины и женщины, и славили они Каиса и осыпали его золотыми монетами. Спешился тут Фарух и вместе со своей свитой стал стелить под ноги Каису парчу, атлас, шелк, и так он шел, а горожане осыпали его самоцветами и жемчугами и стелили под ноги коню драгоценные ткани.

И привели его в чудесный и красивейший дворец, сошел Каис с коня и вошел во дворец, дивно построенный и разукрашенный. Посреди стоял престол, осыпанный драгоценными камнями. Фарух посадил Каиса на престол, а перед этим благословил его сам и осыпал самоцветами и жемчугами. Потом призвал вельмож и велел им поклониться Каису, и они тоже осыпали его множеством дорогих камней. Молвил Каис: «Брат мой Фарух, мне не подобало пока еще восседать на престоле, почему посадил ты меня на него?» Отвечал Фарух: «Я твой раб, и все это принадлежит тебе, так мне велел мой повелитель. Ты великий и высокий государь, сын великого царя Урума Карамана. Если ты не воссядешь на престоле, то кого же мне посадить?!» Приятно стало Каису, и началось пиршество, какого око человеческое никогда прежде не, видывало.

Девять дней пировали они, и ежедневно подносили Каису чудесные дары, которым не было цены: царский венец, корону, оружие, драгоценные камни — все невиданное и неоценимое. И с каждым днем пиры становились все роскошнее и все больше сокровищ ему преподносили. И играли те дивные музыканты на чанги и пели сладостными голосами, прекраснее которых никогда не слыхивало ухо человеческое. Это были те самые музыканты, ради которых Каис пустился в путь.

Однажды во время пиршества призвал к себе Каис Абраама-гостеприимца и молвил ему: «Ради этих звуков и этих музыкантов я прибыл сюда и покинул мою отчизну. Коли любезен я Фаруху, пусть отдаст мне их, другие же богатства мне не нужны». Отвечал Абраам: «Об этом не печальтесь, не только их, но все, что пожелаете, он преподнесет вам. Только не спешите, побудьте здесь подольше, а перед тем как вы отбудете, он сам явится к вам и подарит музыкантов». Развеселился Каис и остался там еще на некоторое время.

Тем временем прибыл гонец от царя Шерука и сообщил: «Государь узнал о прибытии Каиса и возрадовался, глаз не сводит с дороги и велел передать: если любишь меня — не мешкай!»

«Приведите его скорей», — сказал царь и сам направился им навстречу. Приказал Фарух отпереть двери сокровищниц. Все, что имел, разделил пополам, и вельмож и придворных — всех поделил поровну и отдал Каису. И подарил ему девять таких музыкантов, лучше которых не было у него. Обрадовался Каис и поблагодарил Фаруха. Отвечал Фарух: «Я стыжусь, что не смог встретить тебя, как подобает, а теперь провожаю тебя из своего дома. Но царь прислал гонца и велел передать: «Я иду вам навстречу, и вы не мешкайте». Он уже в пути, и вам нужно выезжать, а мы последуем за вами».

Безмерно возрадовался Каис, воздел руки к небу и воскликнул: «Слава царствию твоему, Господи! Ради этих музыкантов я покинул дом, босой и с непокрытой головой, а ты такую милость оказал мне, что не ведаю, удостоюсь ли подобной милости еще когда-нибудь впредь!»

В тот день остались они пировать, а утром вышел царь Каис и села на коней их свита. Музыканты забили в литавры и барабаны. Сел Каис на коня и поехал навстречу царю. Ехали они целый день и прибыли в одно красивое место. Поставили шатры и сели пировать. Утром опять собрались и поехали. Увидели, что скачут к ним два человека. Спешились те, поклонились и доложили: «Царь выехал вам навстречу!» Обрадовался Каис и продолжал путь. Проехали они немного и увидели, что едет им навстречу хранитель царской сокровищницы. Приблизившись, он сошел с коня, поклонился Каису и преподнес ему множество роскошных царских одеяний, пайс поблагодарил его, и поехали они дальше.

Увидели, что едет к ним один человек. Спросили, кто он, но он не ответил ничего — поклонился Каису и поднес ему царский венец с султаном, посланный Шеруком Надел Каис корону, вставил султан, и засверкала она подобно солнцу. Пошли они дальше и увидели, что на встречу им едет главный конюший. Спешился он, поклонился, поздравил Каиса с благополучным прибытием и преподнес ему сорок отборных скакунов в драгоценной сбруе. Поблагодарил его Каис, и они отправились дальше.

Встретили их по пути начальники царской охраны и царские телохранители, восхваляли они Каиса, приветствовали его прибытие и подарили ему пятьдесят воинов в драгоценных доспехах. Потом встретил его главный царский егерь со своей свитой, поклонился он Каису, приложился устами к его колену, поздравил с благополучным прибытием и подарил ему пятьдесят соколов, сотню ястребов и сотню кречетов с теми, кто их обслуживает. Поблагодарил всех Каис. Придворные продолжали прибывать и приветствовать Каиса и оказывали ему почести.

Девять визирей было у царя, и все девять вышли встречать Каиса. Спешились они, поклонились ему, поздравили его с благополучным прибытием, осыпали бесчисленными самоцветами и жемчугами и сказали: «Благословен господь, создавший такого юношу, и благословенны те наставники, которые научили нас оценить ваши достоинства и восславить вас. Но ты превзошел всякую хвалу и оказался лучше, чем написано было в наших книгах».

Сели они на коней и поехали. Через некоторое время показалась такая пышная и многочисленная свита, что взглядом охватить ее было невозможно. И доспехи их сверкали, подобно солнцу. И доложил тогда гостеприимец Абраам Каису: «Царь царей! Вот идет государе наш Шерук. Как подойдет он, вы ему почестей не оказывайте, он сам вам поклонится. Он спешится, и вы поприветствуете друг друга. Правда, он великий царь, но вы еще выше, ибо господь покорил вам такое царство». Заиграли с обеих сторон трубы, застучали барабаны, поднялось веселье, начались скачки и стрельба из лука, смех, радость. Подъехал царь Шерук и сошел с коня. Спешился и Каис, исполненный доблести и красы, и сияние лика его оставляло за собой тень.

Здесь встреча и свидание царя Шерука с Каисом

И подъехал царь Шерук, и приветствовал он гостя первым, а затем приветствовал его Каис, обнялись они и поцеловали друг другу руку и лицо. Заплакал царь и после долгих слез сказал: «Благословенна милость господня, которой я удостоился в старости. Я не имел сына, у меня только дочь, и послан мне такой зять и сын. Отныне, сын мой Каис, это царство — твое, и все, что ты видишь, принадлежит тебе. Мои звездочеты сулили мне тебя, славного витязя, и слова их оправдались. Теперь, раз ты благополучно прибыл сюда, будь весел и не грусти!» Поблагодарил его Каис.

И повелел царь расстелить парчу и золотые ткани на расстоянии одного дня пути и по ней повел Каиса, и осыпали его драгоценными камнями и золотыми монетами, и шли они так, с весельем и играми, под звуки труб и барабанов. Вышли навстречу все горожане и тоже сыпали на голову Каиса неоценимые и драгоценные камни и золотые монеты и поздравляли и восхваляли его.

Так шествуя, подошли они к городу. Город был необычайно велик, двенадцать дней понадобилось бы, чтобы обойти его. И был он обнесен тремя стенами: снаружи — серебряной, внутри ее — золотой, а внутри золотой — стеной из камней-самоцветов. И они прошли через все три. И выходили все жены и невестки горожан поглядеть на них, даже дряхлые старцы и те не остались дома. И осыпали Каиса множеством самоцветов и раздавали нищим драгоценные камни, и мужчины и женщины благодарили бога, который даровал им такого повелителя, и стелили под ноги бесценную парчу, и трубили в трубы, и били в барабаны. Царило веселье и ликование, радостнее которых око человеческое не видело никогда. И плясали многие искусные плясуны, и взбирались мужчины на [плечи] мужчин, а женщины — на [плечи] женщин, чтобы получше разглядеть Каиса. А Каис так выделялся из толпы, будто восседал в паланкине, поставленном на слоне: был он выше всех.

Подъехали к царскому дворцу. Он был огорожен необычной и удивительной стеной: вместо кирпича была она возведена из драгоценных камней. А дворец был построен еще лучше, нельзя было на него налюбоваться. Вошли они в покои, воссели на престолы. Семь дней и семь ночей был такой пир, какого человек не видывал отроду не только в этом городе, но и на целом свете. Во дворце царило такое веселье, о каком никто никогда не слыхал. Зрелые мужи от радости помолодели, младенцы сорокадневные прыгали в колыбельках, а старцы и те плясали. Через семь дней царь приказал открыть двери двенадцати сокровищниц и раздал золото нищим и убогим, чтобы они благословляли Каиса. Каждый славил его воцарение.

И прислала царица своих придворных приветствовать зятя и поздравить его с прибытием. И прислала девятью девять царских одеяний, девять венцов, девять украшенных самоцветами султанов, девять драгоценных поясов и всего другого по девяти раз девять и наказала передать: «Сын мой Каис, блажен твой родитель, что имеет тебя сыном, а ныне еще более блаженна я, ибо узнала о твоем благополучном прибытии, радуюсь я, что в старости увидела свою дочь счастливой. Ныне ты мой сын и зять, благословен господь, который явил тебя на свет и удостоил нас милости называть тебя сыном. Отныне ты мой сын и повелитель моего царства». Прислала царица семь ключей от семи сокровищниц: «Сын мой, прикажи открыть эти сокровищницы и раздай все неимущим». Поблагодарил Каис со свойственной ему учтивостью и велел присланными царицей ключами отпереть кладовые и раздать все неимущим.

Царь Шерук созвал всех вельмож и приказал устроить игру в мяч и стрельбу на кабахи. Началась игра в мяч и стрельба. Обратился к царю Шеруку управитель двора Фарух: «Отчего не предложите вы Каису поиграть в мяч, когда все играют, считаете его недостойным быть вашим зятем или в чем ином дело?» Отвечал Шерук: «Не смею тревожить его, а если ты предложишь ему поиграть, будет хорошо». Подошел тогда Фарух к Каису и доложил: «Очень я робею перед тобой, о царь, но Шерук желал бы видеть тебя среди игроков в мяч». Обрадовался Каис, приказал привести породистого коня, а сам облачился в одежду для игры в мяч. Так прекрасен был он, восседающий на коне, что взиравшие на него удивлялись и видевшие его изумлялись. Приказал Каис: «Принесите мне мяч!» Принесли три мяча, и начал он играть всеми тремя. Ударял по первому, затем по второму, потом бил по третьему, и, когда третий взлетал вверх, первый падал на землю, и он успевал его отбить, тут падал второй, и его он отбивал; так ловко он бил, что ни разу не промахнулся. Иногда один мяч уступал он другим игрокам, и тогда сам играл двумя. Когда он забрасывал мяч, те все застывали в изумлении, и мячи и чоганы падали из их рук.

Царь и царица наблюдали сверху, дивились красоте и ловкости Каиса и благодарили господа. Когда лошадь уставала, царевичу тотчас подводили другую, он перескакивал с уставшей лошади на отдохнувшую, не касаясь ногами земли. Это очень всех удивляло. И так играл Каис в мяч с раннего утра до полуденного зноя.

Вскочил тогда царь и окликнул Каиса: «Хватит, царь царей, сын мой и жизнь моя!» Спешился Каис, и вошли они в царские палаты и устроили пир. Началось веселье такое, подобного которому человеческий глаз никогда не видывал. Сидели музыканты и певцы и пели сладостными голосами, вознося хвалу Каису. Три дня и три ночи продолжалось пиршество и веселье. Когда возлияния утомили пирующих, они разошлись.

Третий день отвел Каис отдыху, а когда отдохнул, встал ото сна и облачился в прекрасные одежды.

Вызвал царь к себе управителя двора и сказал ему: «Я не смею, а ты попроси Каиса показать нам, сколь искусен он в стрельбе на кабахи». Пришел визирь и сказал Каисару: «Боюсь, что много себе позволяю, государь, но царь желает посмотреть стрельбу на кабахи, и, если ты изволишь принять участие в состязаниях, будет хорошо». Обрадовался Каис и приказал привести коня. Привели коня и вынесли украшенную драгоценностями золотую чашу, поставили ее на высокий столб. Вышел царь в сопровождении вельмож, а для царицы на высокой кровле поставили изумрудный престол. Вышла она со знатной свитой. Высыпали все горожане — мужчины и женщины, дома не остались даже двухлетние дети, все пришли поглядеть на Каиса.

Пустил Каисар стрелу, пробил чашу. И так девять раз без промаха стрелял Каис. Дивились царь, царица и все жители и благодарили судьбу, даровавшую их царству такого владыку.

И сказал тогда управитель двора: «Хватит, государь!» И, соскочив с коня, Каис подошел к царю. Пошел ему навстречу царь, взял за руку и сказал так: «Сын мой и повелитель моего царства! Теперь прикажи, и навестим царицу, твою тещу!» Приятно было Каису, и вошли они в чертоги необычайной красоты, краше которых не было на свете. Обняла царица Каиса, поцеловала его и сказала: «Благословен творец, который создал такого молодца и даровал нам в сыновья и патроны! Ныне, сын мой, ты видишь царя Шерука, дожившего до старости. Я также состарилась, и сына у нас нет, есть только дочь, хвалить которую не стану, сам посмотри и оцени ее красу. Теперь, сын мой, она принадлежит тебе, как и все наше царство, ты владыка над всеми царями и повелитель над государями. Отныне не скучай, веселись и пируй, охоться и одаряй великих, малых и неимущих. Да не омрачится никогда царствование твое и сердце твое да будет всегда веселым! Здравствуй в веках! Да будут все государи и цари покорны твоим повелениям!»

Когда царица завершила свое обращение к Каису, ответил он ей: «О знатнейшая из знатных, высочайшая из государынь, светило всего мира! Благословенно царствование ваше и царя царей Шерука! Отчего ты говоришь о скуке? Я сын великого государя Урума, могущественного и непобедимого врагами царя царей Карамана. Нет у него ни сына, ни дочери, кроме меня. Когда я родился, предсказал старый звездочет Джимаз: «Сын твой Каисар вырастет таким молодцем, какого не бывало на всем белом свете, и не родится никогда другой, подобный ему. И он либо принесет стране твоей погибель, либо покорит тебе все царства». Приказал мой отец построить под землей дворец. Поместил меня там и наружу не выпускал. Исполнилось мне четыре года, и сказал я в сердце своем: «Что за жизнь у меня, не вижу я ни неба, ни земли, неужто нет у меня ни отца, ни матери?» Спросил я кормилицу, но она не сказала мне правды. Я рассердился, выломал дверь и вышел из подземелья. Огорчился мой отец, но ничего не смог сказать. Я охотился и пировал, и все мое царство радовалось.

У моего отца было множество прекрасных дворцов. Все дворцы он мне показал, но один дворец, тот, что стоял у самой границы с вашей страной, он мне не показывал. Захотелось мне увидеть его, но не показали мне его и ничего о нем не рассказали.

Однажды ночью я лежал один в своей опочивальне, я встал, опоясался поверх архалука саблей и вышел, оставив завещание: «Никто пусть не отправляется искать меня, пока я сам не вернусь!» Подошел к тому дворцу, обошел его вокруг и не нашел дверей. Огорчился я, и от огорчения одолел меня сон. Явился мне во сне человек, указал дорогу, и я пошел. Услышал нежные и прекрасные звуки, пошел за ними и в пути встретил много злоключений, столько, что перечесть их я не в силах, знаю, что это огорчит и вас. Судьба привела меня сюда. Раз уж я достиг желаемого, постараюсь, служа вам, не щадить головы и ничем не досаждать!»

Выслушав речь Каиса, царь Шерук приказал расстелить скатерти, принести множество драгоценной столовой утвари. Все скатерти были парчовые, блюда и чаши — бирюзовые, кубки — из красного яхонта, кувшины — изумрудные. Сели музыканты, играющие на чанги, и певцы, заиграли лютни, тамбурины, каманчи, и запели певцы такими сладкими голосами, что со всех сторон стали слетаться диковинные птицы и подпевали им. Три дня и три ночи продолжался пир.

Когда пиршество завершилось, обратился царь Шерук к своей супруге: «Ступай и доложи обо всем моей дочери. Все видят, что нет на земле юноши, равного Каису, и дарован он нам господом в сыновья и зятья. Теперь пусть изъявит она свою волю, и отпразднуем свадьбу!»

Вошла царица к своей дочери, [царевне Хорашан], и сказала ей: «Ты светило мира, высочайшее из семи небесных светил! Давно уже прибыл сын великого государя, владетеля Урума, Каисар. На всей земле нет юноши, подобного ему. Лицом он прекрасен, разумом безупречен, силой не превзойден, доблестью знаменит, могуч и непобедим, наездник и стрелок он несравненный, быстр и ловок, как тигр, силен и громогласен, как лев. Гроза он для драконов и крокодилов. Велика милость господа, который послал тебе такую пару. Прикажи только, и отпразднуем свадьбу, дабы при жизни стали мы свидетелями твоего счастья. О том, что ты соединишься с ним, говорили еще раньше наши звездочеты, и на родине Каиса ему то же предсказал старый звездочет Джимаз».

Выслушала дева сказанное матерью и ответила соловьиным голосом: «О государыня, меня не удивляют доблести Каисара, я ни во что их не ставлю. И не хочу никакого мужа, и в жизни ни с кем не соединюсь». Как услышала мать от дочери такие слова, от досады чуть ни лишилась рассудка. Немедля послала человека к царю, призвала его и обо всем доложила.

Огорчился царь, вошел к дочери и сказал: «О жизнь отца твоего и свет очей моих! Нет у меня наследников, кроме тебя, ты — моя наследница и повелительница моего царства. Ныне ты сама знаешь, что наше царство — величайшее из всех и все цари — наши враги. Я состарился и приблизился к кончине. Кроме тебя, у меня никого нет, а женщине нельзя без супруга править страной. Ныне прибыл сын великого государя, достойный тебя. Нет на свете юноши, подобного ему, так почему же ты говоришь, что не желаешь [его в мужья]? Дай свое согласие, и пусть будет он владыкой нашего царства, а ты царицей».

Выслушав речь отца, снова дерзко отвечала дочь: «Не неволь меня, государь! Не выйду я замуж! Если бы я хотела замуж, то сочеталась бы с каким-нибудь из царей, которые приезжали с востока, запада и севера, и не допустила, чтобы твои палаваны убили их. Чем же Каис лучше их, чтобы я соединилась с ним?» Огорченный царь сказал ей: «Не говори так» — и стал уговаривать дочь ласковыми словами, но она отвечала: «Пока царевич не сразится с твоими палаванами, я ни за что за него не выйду». Услышав это, разгневался царь и хотел за такие речи убить то солнце солнц. Вскричал он громко: «Как могу я свести моих недостойных палаванов с бесподобным Каисом и позволить им убить его! Если увижу Каиса мертвым, на что мне ты или царство мое? Не говори мне этого, а то убью тебя!» На это дева молвила: «Уж не потому ли ты хочешь сочетать меня с Каисом, что твои негодные палаваны сильнее его?! Если я буду думать, что есть на свете кто-либо сильнее моего жениха, я не возьму его в мужья!»

Закручинился царь, вышел из покоев и сказал управителю двора Фаруху: «Раз уж такая у меня судьба, что нет у меня сына, лучше бы и дочери мне не иметь. Она говорит: «Пока Каис не схватится с палаванами, я не выйду за него». Теперь бой неминуем, и, если Каис погибнет от их рук, на что мне тогда мое царство?!» Сказал Фарух: «Звездочеты наши говорят: «Это и есть жених нашей царевны!» А потому не тревожься, государь!»

Отправился управитель двора к Каису: «Знаю, что много позволяю себе, государь, но знает бог, то, что сейчас скажу, это не воля царя или царицы, а угодно то вашей невесте. Три богатыря-палавана есть у царя [Шерука]. Пока не померяешься с ними силой, свадьбе не бывать!» Развеселился Каис: «Если у вас были такие богатыри, почему прятали их от меня до сих пор? Я очень рад, что могу показать себя перед царевной. Теперь, если все трое не выйдут против меня вместе и не схватятся со мной, я не успокоюсь».

Пошел визирь и доложил обо всем царю. Царь и царица впали в глубокую печаль. Сказал царь: «Глаза мои не хотят глядеть на их бой, делайте что хотите!» Плакали царь и царица, думали, что пришел Каису конец.

И сказал тем палаванам управитель двора: «Прибыл Каис, сын урумского царя, бросает вам вызов: «Если все трое вместе не вступят со мной в бой, с одним я сражаться не буду!»

Как услышали это палаваны, от обиды разгневались: «Разве достойны нас такие [дерзкие] речи?! Трех славных богатырей один безвестный пришелец вызывает на бой?! Да ему и с одним из нас не справиться, не то что с тремя!»

Вскочил старший богатырь: «Я сейчас же выйду и разорву его на куски!» Фарух сказал на это: «Не хвались! Если вы не отправитесь втроем, он против одного на площадь не выйдет». Услышав такие слова от Фаруха, они пригрозили ему смертью. Увидев богатырей рассерженными, Фарух сказал: «Зачем гневаетесь? Втроем вы в мгновение ока его убьете, разве так не лучше?!» Так он их успокоил.

Начали богатыри облачаться в доспехи. Пока они снаряжались, Каисар уже стоял наготове на середине площади. Так он был весел, точно сидел за пиром. Вышли все три великана. От их тяжкой поступи содрогалась земля, головы их были похожи на большие горы, а их палицы были тяжелее мельничных жерновов, их вид внушал ужас. Выступили трубачи и барабанщики, затрубили в трубы, забили в барабаны. Собрались все горожане — и мужчины и женщины — и оплакивали гибель Каиса. Царь и царица во дворце стенали и убивались по Каису.

Когда богатыри вышли на середину площади, Каис, не зная страха, уже стоял там. Старший из богатырей обругал Каиса непристойными словами и сказал: «Эй ты, несчастный! Чего ты шел сюда за смертью, почему дома не перерезал себе глотку, чтобы твои родители могли оплакать тебя? Что бы тебе бросить вызов одному из нас?! Однако ты осмелился вызвать всех троих!» Услышал Каис их заносчивые речи, засмеялся и сказал так: «Брань — дело женское, а мужам не к лицу. Теперь, если вы сильны, подойдите, схватитесь со мной, я покажу вам мою отвагу!»

Великаны грозно вскричали в ответ и пошли на царевича. От их клича и натиска затрясся весь город, а Каис стоял на месте, не шелохнувшись. Первым подскочил к нему старший богатырь и замахнулся палицей, но Каис схватил его, отнял палицу, отшвырнул ее, снял великана с седла, поднял над головой и бросил его в другого богатыря. Ударившись друг о друга, оба испустили дух. От их столкновения город затрясся, но Каис неподвижно стоял на месте. Третий богатырь оцепенел, глядя на это, и не мог двинуться с места. Сказал ему Каис, смеясь: «Ступай, брат, домой, не оставляй жилища без хозяина!» Устыдился тот и пошел к своему жилищу. От страха лицо его стало шафранным, он дрожал с головы до ног и не помнил, куда идет.

Помчался гонец, обрадовал царя с царицей вестью о победе Каиса, о том, как шутя справился он с тремя палаванами. Выбежали царь и царица, обняли Каиса, осыпали его камнями и жемчугом, воздали хвалу. Пришли вельможи и горожане и восхваляли победителя. Открыл царь Шерук семь сокровищниц и раздал все неимущим.

Сообщили и царевне радостную весть, но она не поверила. Выглянула сама и увидела на площади убитых богатырей. Тогда дева безмерно возрадовалась и дала согласие на свадьбу.

Отправил царь гонцов во все концы своих владений с посланиями: «Пишу вам я, высочайший из всех царей, царь Шерук, пишу братьям, со мной выросшим, воспитателям и воспитанникам моим! Отцы и братья мои! Ныне настало для моего царства время радости, ликования и свадьбы, даровал господь нам, прежде не имевшим сына, славного наследника и повелителя. Явился к нам сын великого государя урумского, царя царей Карамана, Каис, о котором издавна твердили наши звездочеты, что нет на всей земле героя, подобного ему. Вы знали моих прославленных богатырей, всех троих он победил без труда, как если бы они были кошками, а Каисар — львом. Не стану его хвалить, приезжайте, поглядите своими глазами. Теперь радуемся мы его прибытию и предлагаем вам разделить нашу радость. Я отдал ему мою дочь, солнцеликую деву Хорашан, в жены и без вас не могу отпраздновать свадьбу. Соизвольте прибыть к нам, отпразднуем, как подобает, и увидите того, кто будет вашим царем, и возблагодарите господа за то, что послал он нам такого сына и сделал его вашим патроном».

Как только написали и разослали эти послания, приказали всем придворным готовить к свадьбе утварь, а горожанам — украшать и освещать город. Все мужчины и женщины начали свадебные приготовления. Приступили к украшению города. Все стены украсили самоцветами, дороги покрыли парчой и коврами, все крыши осыпали драгоценными камнями и жемчугами, деревья в садах покрыли дивными цветами. Простые люди ни во что не рядились, кроме парчи, а знатные наряжались, как им подобало.

Начали украшать царские палаты; там, где находились женщины, всегда было разубрано, но теперь убирали еще наряднее. Сад был в три дня пути шириной и в три дня длиной, ограда вокруг была дивная и чудесная, вся из [китайского] фарфора, усыпана драгоценными камнями и золотом. Деревья тоже были из золота, а листья — из изумруда, вместо плодов висели яхонты и рубины, а вместо винограда — жемчужины. По саду протекали четыре реки — вода сладкая, словно шербет, и ароматная, розовая вода и вино, вкуснее, чем мед. А посреди того сада стоял дворец, описать который человеческому языку не под силу. Стены снаружи были покрыты золотом и эмалью, а изнутри украшены изображениями всего сущего. И сделано это было все не красками, а обточенными алыми, желтыми, синими яхонтами, лица мужчин были выложены рубинами и изумрудами. И посреди дворца стоял трон, выточенный из алого яхонта, а в яхонт были вкраплены выложенные из алмаза женские лики. Так украшен был тот дворец.

И сошлись отовсюду цари и вельможи. Столько народу собралось, что на свете других людей уже не оставалось — все собрались тут. И пришли отовсюду приглашенные музыканты — забили в бубны и барабаны, задули в трубы, заулистанские[58] волынки. Начались пляски, веселье и игры, каких не видело никогда око человеческое и восхвалить которые человек не в силах.

Рано утром вывели то несравненное солнце солнц.

Наряжена она была, как ей подобало. При ее появлении солнце поблекло, как блекнет при солнце луна. Она осветила все вокруг. Впереди шла ее матушка-царица, а следом — жены царей, а окружали их супруги дидебулов в сопровождении приближенных. Перед царицами шли женщины, которые играли на всевозможных инструментах и пели прекрасными и нежными голосами, лучше которых не услышать уху человеческому, и воздавали подобающую им хвалу.

Вошли они в палаты, где стояли царские престолы, и села царевна на трон из алого яхонта, а матушка ее — на изумрудный трон, а жены прочих царей сели на подобающие им престолы[59]. Сидели напротив них певицы и музыкантши и пели дивными и сладостными голосами. А дворец тот был так велик и просторен, что и конь бы устал, проехав от одного конца до другого. Как только расположились знатные женщины, вышел царь Шерук и велел вынести царские одеяния, редкостные и драгоценные. Облачили Каиса по-царски, и ввел его Шерук в палаты, где сидели женщины. Жениха встретила царица, благословила и воздала ему хвалу. Взяла она его за руку и возвела на престол, где сидело солнце солнц, и посадила с ней рядом.

Здесь свадьба Каиса и дочери царя Шерука Хорашан

И принесли редкостные и драгоценные венцы из цельного алмаза с граненым яхонтом. Один взял царь Шерук, один — царица. Царь возложил венец на голову Каиса, а царица увенчала свою дочь. Царь и царица благословили обоих на царство: царем — Каиса, царицей — деву Хорашан. Когда люди увидели их, сидящих рядом на троне, сказали так: «С небес спустились светила и источают сияние». Когда новобрачные глядели друг на друга, лица у обоих так расцветали, что люди не могли смотреть на это сияние. И сияли эти несравненные светила, и радовались царь и царица и все люди, на них глядя. И играли музыканты на чанги и лютне, на каманче, на тамбуринах и кимвалах и восхваляли Каиса и его супругу. И были у музыкантов обученные соловьи, которые вторили им сладостными голосами. И в том саду было множество прекрасных птиц, и они тоже так дивно пели, что ничего прекраснее не знал слух человеческий.

Поднялись жены царей, поздравили Каиса и его жену и осыпали их бесчисленными жемчугами. Подошли жены вельмож-дидебулов и тоже осыпали их самоцветами. Когда женщины кончили поздравлять и сели на свои места, пожаловали цари. Вошли они и благословили молодых и осыпали их множеством яхонтов и рубинов и сказали: «Благословенно царствование ваше во веки веков». Они сели на свои места, и вошли вельможи и осыпали новобрачных множеством изумрудов и жемчугов, воздали им хвалу и возвратились на свои места. Поочередно приходили поздравлять и все остальные и осыпали их золотыми монетами и садились на свои места. И длилась свадьба светил, и стояла радость великая среди больших и малых.

Когда накрыли стол, все скатерти были парчовые, расшитые драгоценными камнями, блюда и чаши — из яхонта, изумруда и бирюзы, кувшины — из разноцветных рубинов и яхонтов.

Начали пить и веселиться. Играли музыканты, пели певцы, плясали танцовщицы. Встали царь с царицей и сказали Каису: «Сынок, это все твое, что ты видишь, а еще больше — еще не видел. Ты царь царей этой страны, а наша дочь — царица. Благословенно будь ваше царствование, здравствуйте во веки веков. Пусть все цари будут покорны вашей воле, а непокорные пусть сгинут! Я уже состарился, и царица приближается к поре старости, ты отныне покровитель наш и повелитель. Делай что хочешь, мы вверяем тебе нашу жизнь».

Встал Каисар, почтительно поблагодарил и сказал: «Я — раб вашей воли, да будет благословенно ваше царствование; раз уж случилось так, буду молить бога, чтобы не отвратили вы от меня вашего сердца!» Сели они на свой престолы, и повелел царь Шерук приближенным своим: «Подойдите и поклонитесь сыну моему Каисару». Встали цари и дидебулы и воздали почести Каисару, благословили на царствование, славили и благодарили бога, который послал стране такого патрона.

Целый год длились свадебные торжества и пиры. Открыли двери сокровищниц, раздали неимущим дары без числа, так что не осталось в той стране нищих, и благословляли все воцарение Каисара. Ежедневно устраивались пиры и игрища, и не было места для грусти и печали. Забеременела царица Хорашан, солнце солнц, супруга Каисара, и поднялась еще большая радость в их царстве.

Однажды прискакал на быстром коне некий человек и доложил царю Шеруку: «Время ли пировать? Пришел царь Севера и разорил твое царство». Отвечал царь Шерук: «Я не прерву веселья из-за того, что он разорил часть моего царства, пусть делает что хочет». Через некоторое время вновь прибыл гонец и воскликнул: «Что ты сидишь, государь, твою страну разоряют, разве время веселиться и пить!» Огорчился царь Шерук, вошел туда, где сидел Каис, и сказал так: «Сын мой! До тебя являлись ко мне сыновья восточного, западного и северного царей и просили руки моей дочери. Но я помнил предсказания наших звездочетов, и потому всех других женихов посылал на бой с моими палаванами, которых ты убил, но те трое погибли от их руки. Ныне подступил к нашей стране северный царь с большим войском и разоряет мое царство, мстит за кровь своего сына. Я отправляюсь с моим войском, сражусь с ним, а ты будь здесь, в своем доме, и продолжай пировать».

Услышав от тестя такие слова, Каис безмерно обиделся и ответил так: «Если ты считаешь меня трусом, то скажи прямо! Как это ты пойдешь воевать, а меня оставишь здесь?! Вы достигли преклонного возраста. Не следует вам покидать престол, я пойду воевать с ними. Даже если пойду один, и тогда дам должный отпор лиходеям!»

Выслушал Шерук от Каиса такой ответ и сказал: «Да разве я мог так о тебе подумать, просто я не хотел нарушать ваше веселье, ибо и в пути ты перенес много злоключений, и здесь выдержал тяжелый бой, поэтому я так сказал. Но раз ты хочешь пойти, я буду сопровождать тебя, отправимся вместе». Так и порешили.

Разослал царь приказы о созыве войск. Отовсюду начали стекаться бесчисленные рати, за одну неделю столько собралось воинов, что нельзя было их счесть! Разместились все у ворот города. Утром, когда взошло украшающее вселенную солнце и осветило мир, оба царя сели на коней, заиграли трубачи и барабанщики, и все направились туда, где находился враг. Шли с песнями и играми, пока не увидели противника.

Под тяжестью двух войск содрогалась земля, и за блеском копий не было видно солнца. Началась в ту ночь в обоих войсках подготовка к битве.

Утром, как рассвело, призвали Шерук и Каисар одного знатного тавада, отрядили к северному царю с письмом: «Ты, царь царей Севера, пришел и разорил мое царство на протяжении трех месяцев пути. Не к лицу доблестным воинам предательски нападать на соседей и разорять их владения. Если между нами была кровь, почему не сообщил, мы бы за нее ответили, а об убийстве стольких невинных людей мы заставим тебя пожалеть! Если мы тебя обидели, то они были ни в чем не повинны. Утром состоится наш бой с вами, будьте наготове!»

Узнав о прибытии посла, царь Севера тотчас призвал его к себе, повелел сесть рядом, попотчевал, а после сказал: «Изложи, посол, поручение твоего господина!» Поднялся тот и доложил. Ответил царь: «Явился к вам мой сын просить руки дочери вашего царя, а вы, вместо того чтобы отдать деву и отпраздновать свадьбу, убили его. Если не хотели отдавать невесту, то чем же виноват мой наследник? Ныне я пришел отплатить за его кровь, а какой крови ищет твой господин?»

Посол вновь встал и ответил так: «Осмелюсь передать тебе, государь, слова сына великого царя царей Карамана, владетеля Урума, Каисара. Прежде всего он низко кланяется тебе, а затем просит передать следующее: «Мне сообщили, государь, что явился сюда твой сын, юноша несравненный, просить руки светлоликой, как солнце, и подобной полной луне. Пожелал он силой своей длани ее завоевать и сам по своей воле вступил в бой с богатырями и погиб от их руки. Такова, видимо, была воля божья, иначе как могли бы те палаваны его убить! Так заведено у добрых молодцев добиваться руки красавицы — либо заполучить ее мощью своей длани, либо умереть. Ныне хотя он умер, но в этой жизни все-таки осталось его славное имя. Я также явился просить руки той девы, сразился с палаванами, и даровал мне бог победу. Если бы убили меня, кто бы мстил за мою кровь? Нет такого правила — мстить за тех, кто погиб из-за красавицы. Если б он был убит предательски, тогда правда твоя, но в равном бою победа достается одному, разве ты хотел бы, чтобы сын твой вернулся, потерпев поражение? Неужто славная смерть не лучше позора! Поверни обратно с миром, царь, иначе с помощью создателя и тебя отправлю вслед за твоим сыном».

Выслушав посла, обезумел царь Севера от обиды.

Вскочил он и гневно вскричал: «Так вот каково поручение повелителя твоего?! Сына моего вы убили и мне еще смертью грозите? За такую дерзость убил бы тебя на месте, но послов не убивают. Иди и скажи твоему господину: завтра быть битве — или убью его и все царство его разорю, или же погибну сам!»

Передал посол слова северного царя, и начали Каис и Шерук готовиться к бою. Как только рассвело и показалось украшающее вселенную солнце, ударили с обеих сторон в барабаны, затрубили в трубы и воины сели на коней.

Здесь бой Каисара с царем Севера

Целый день и ночь выстраивались войска: с одной стороны — те, с другой — эти. Здесь отряды Шерука выстраивал Каис, а там — сам северный царь под звуки труб и барабанов. Окончив построение, перед рядами воинов проехал Каис на своем буланом коне величиной с доброго слона. При виде Каиса всех северян пробирала дрожь, сердце разрывалось от страха, и говорили они про себя: «Кто видал такого богатыря? Против него дэвы и драконы не устоят, как же нам с ним справиться?» Воины трепетали, но из страха перед царем ничего не смели сказать.

Помянув имя божье, двинулись войска навстречу друг другу, сошлись. Раздались крики, звон, стон, шум и гомон. Воины бились мечами, палицами, копьями и другим оружием. Каис был настолько выше всех, что головой достигал знамени. Выждал Каис некоторое время и увидел, что сила воинов Шерука начала ослабевать, войска уже собирались повернуть назад. Тут взревел Каис, как лев, и бросился в атаку. Схватил одного из северян, снял с седла, кинул туда, где стоял северный царь, и крикнул: «Эй, царь, спроси у этого человека, каков я молодец!» Затем Каис выхватил свою тяжелую палицу и, кого ударит — лошадь или человека, обоих сокрушит. Так дрался Каис, и буланый конь от него не отставал: если противник нападал сзади, он его так лягал, что всадник с лошадью падали замертво, а тем, кто спереди подойти осмеливался, доставалось и от его зубов и от копыт. Начался такой бой, какого не видело око человеческое. И продолжался он три дня и три ночи, и столько было побито людей с обеих сторон, что на лошади нельзя было проехать, но во сто крат больше побито было северян, не выдержали они и на третий день пустились в бегство. Каис и его воины преследовали их по пятам и стольких уничтожили и убили, что думали они, будто обрушился на них гнев божий.

Отступил в смятении царь Севера и укрепился в одном из своих городов. Подошли Шерук и Каис со своими войсками и обложили тот город. Обошел Каис вокруг, увидел, что стены высоки и прочны и крепость приступом не возьмешь, и повелел воинам: «Разобьем лагерь, будем веселиться, пировать и набегами разорять страну, а северный царь пусть сидит в крепости».

Прошло некоторое время, и прискакал гонец, соскочил с коня у входа в шатер Каиса и сообщил радостную весть: «Даровал тебе бог сына-первенца, и царица Хорашан, солнце солнц, пребывает в здравии». Возрадовался Каис, наполнил гонцу рот красными яхонтами, облачил в богатые одежды и подарил ему целый город. И так же одарил его царь Шерук, и все щедро одаривали гонца. Возрадовались цари и все их подданные, возблагодарили господа. Сели пировать. Пели и играли для них певцы и музыканты. И приказал Каис дружинам: «Не убивайте больше людей и не берите их в полон, я не хочу, чтобы проливалась кровь».

Ежедневно устраивали Шерук и Каис веселье и игрища, а северный царь пребывал в большом горе и глубокой печали и никак не мог выйти из крепости. Прошел целый год, а он ничего не мог придумать: ни прорвать осаду, ни тайно бежать. И царь, и его приближенные были очень этим озабочены.

Однажды призвал северный владыка своих визирей и всех оставшихся вельмож и молвил: «Слуги мои! Слуга нужен господину в годину бедствий, а ныне мы нуждаемся в помощи. Враги заняли все наши владения. Теперь скажите, какое есть у нас средство, чтобы освободиться от них?» Стали визири предлагать: кто тайный побег, кто внезапное нападение, кто открытый бой, а там пусть хоть гибель, ибо нам их все равно не одолеть. Лучше, чем томиться в осаде, выйдем, сразимся в открытую и погибнем от вражьей руки, на что нам такая жизнь? Выслушав эти слова, царь склонил голову и заплакал, молвил он своим слугам: «Лучше бы не родили меня мои родители, если мне суждено своими глазами увидеть царство разоренным. На что мне жизнь? Но живу я надеждой, что не будет стерто с лица земли мое царство. Ныне придумал я один способ. Может быть, он нас спасет. К царю Каису в прошлом году прибыл гонец и сообщил о рождении сына. Теперь мы оденем человека, знающего их язык, так, как одеваются у них. Пусть он явится и вновь обрадует царя — рождением второго сына. Каис сердцем вспыльчив и горд. Он обязательно разгневается, тотчас снимет осаду и поспешит домой, ибо два года не был дома. Так чей же этот второй ребенок, скажет он, кого другого, может, полюбила царица? Уйдет он, чтобы все разузнать. Войска последуют за ним, и мы сможем выйти из крепости. Если даже кто из его воинов останется здесь, воевать с ними без него будет легко, и мы перебьем их».

Одобрили визири уловку, придуманную царем, привели некоего лукавого человека и снабдили его многим, растолковали поручение. Он явился к Каису и поздравил его с рождением второго сына: «Солнце солнц, [царица Хорашан], увидела тебя во сне, и у тебя родился второй сын!»

Огорчился Каис, от досады чуть не лишился рассудка. Долго сидел с поникшей головой. За это время вражий гонец вышел из шатра и исчез. Когда Каис очнулся, сказал сам себе: «Что за беда со мной приключилась! Два года, как отбыл я из дому, в прошлом году явился гонец и ныне прибыл опять. Что за дьявольская страна, где женщины от сновидения беременеют! Где это слыхано? Ради кого я здесь умираю?! Тотчас отправлюсь и узнаю истину, что за беда со мной приключилась».

Явился Каис к Шеруку и доложил: «Здравствуй, государь, вовек! Давно не был я дома и ныне отправлюсь туда и скоро вернусь, а вы оставайтесь здесь, веселитесь и пируйте до моего возвращения». Шерук ответил: «Воля твоя. Поступай, как знаешь».

Сел [Каисар] на коня, взял с собой нескольких человек и понесся быстрее ветра. В дороге он говорил себе: «Если это правда, приеду и их перебью, и себя убью». Прибыв во дворец, Каис тотчас вошел к царице. Бросились мать с дочерью навстречу герою, поздравили его с победой. Сел на свой трон Каис, задумался, а после сказал: «Приведите моего сына!» Привели царю его сына, нежного и прекрасного, рожденного богатырем. Взял его на руки Каис и приласкал, затем повелел:

«И того, младшего, тоже приведите!» Изумилась царица и ничего не ответила. Вновь приказал Каис: «Почему не приводите второго?» Удивилась Хорашан: «Шутить изволишь, государь. Что значит второго?» Отвечал Каис: «Как это шучу, когда вы прислали в лагерь гонца с вестью, что у меня родился второй сын!»

Когда царица поняла, что супруг ее не шутит, разгневалась, вскочила и воскликнула: «Воистину я опозорила моих родителей и самой себе стала кровным врагом, когда взяла тебя в мужья! Как мог ты обвинить меня в измене? Сколько царевичей сваталось ко мне, я никого не пожелала и лишь с тобой сочеталась. За мою беду ответят мои родители, которые не отступились, пока я не согласилась выйти за тебя замуж. Знаешь ли ты, что тобой только и живу, как же распутничать мне с другими! Достойно ли царя говорить такое?! Ты два года как уехал, от кого же я могла родить второго [младенца]? Почему не убьешь меня, зачем оставляешь живой, зачем мне жить опозоренной?! Если не убьешь меня, я своей рукой себя убью. Зачем опозорил моих родителей и запятнал мою чистоту!»

Как услышал это Каис, склонил голову и подумал: «Не иначе как это все происки северян, они меня своей хитростью лишили рассудка. Куда делся человек, который принес ту весть?» Царь загасил в своем сердце пламя гнева, вскочил, обнял свою супругу Хорашан и сказал: «Не гневайся, солнце солнц! Растолкую тебе, отчего все произошло. Хитрую уловку подстроил северный царь, но я заставлю его пожалеть о том. Теперь успокойся, прошу тебя!»

Завела и царица-мать ласковую беседу, успокоила дочку и зятя. И устроили пир, и вывели певцов и музыкантов, и исполняли приятные песни, и воздавали Каису хвалу за победу, и воспевали красоту его супруги. Отпраздновали такой пир, какого человеческий глаз не видывал. Оставался Каис три дня и три ночи с царицей, а на четвертый день отправился к Шеруку.

Но опоздал Каис: царь Севера вышел из-за крепостных стен, напал ночью на Шерука и истребил его войско. Преследовал северный царь отступавших на пути в три недели длиной. Отступивший царь Шерук и его войско повстречались с Каисом. Когда Каис увидел войско царя бегущим, весьма огорчился и спросил: «Что случилось, государь?!» Доложил Шерук: «Ночью напали на нас, сонных, и перебили. Дай бог, чтобы с твоими злейшими врагами случилось то, что случилось с нами без тебя. Они преследуют нас по пятам».

Здесь полонение Каисаром царя Севера

Как услышал это Каис, вскричал так, что земля содрогнулась и у многих трусливых людей от страха разорвались сердца. Услышали крик Каиса преследователи-северяне, сказали, стеная: «Пришел нам конец!» Возопили в один голос и повернули вспять. Бросился Каис в погоню за ними, догнал, поднял одного коня вместе с седоком, кинул их в царя Севера и воскликнул: «Вот тебе, царь! Ныне куда уйдешь ты от меня!» Схватил он двух неприятельских воинов, швырнул их в царя и крикнул ему: «А ну, царь, и ты сделай так же, если смеешь сражаться со мной!» Обернулся царь и, увидев Каиса, быстрее погнал коня. Крикнул ему Каис: «Тщетны твои старания, царь, как ты не можешь со мной сравняться, так и твой конь не уйдет от моего буланого!» Догнал Каис царя, без труда снял его с седла, одной рукой поднял вверх и сказал: «Клянусь всевышним, если бы ты не был государем и старцем, я бы тебя тотчас же убил. Не помогли тебе, несчастный, дьявольские козни!» Перекинул Каис царя через седло и привез его к царю Шеруку: «Государь Шерук! Всех изменников и непокорных твоей воле ждет такая же участь!»

Поблагодарил Каиса царь Шерук и воздал ему хвалу: «Благословен тот, кто создал тебя таким могущественным и неодолимым врагами, укротителем дэвов, истребителем крокодилов. Драконов ты разишь легко, как мелких зверушек, побеждаешь героев и голиафов, врагов сжигаешь без огня. Да возрадуются тобой престол и венец твой, все государи пусть тебе будут покорны, а непокорные твоим гневом будут одолены, о ты, краса царств, гордость царей, глава героев, сокрушитель мощи богатырей! Да пребудет вовеки незыблемым твое царствование, да будет вечной твоя молодость, высокий кипарис, бесподобный царь царей, поработитель всех государей, сын мой и владыка моего царства! Не подоспей ты ко времени, царство мое было бы разорено».

Выслушав эти речи царя, Каис низко поклонился ему и сказал: «За все это благодари свою судьбу, моих заслуг в том нет. Теперь прикажи отпраздновать победу». Велел царь остановиться и устроить роскошное пиршество. Три дня и три ночи длилось веселье. Войска Каиса преследовали бежавших врагов два дня и две ночи, на третий день возвратились и привели множество вельмож со связанными руками, принесли знатную добычу. Добытые богатства Каис раздал воинам.

На четвертый день задули в трубы, забили в барабаны, поднялись всем станом и отправились домой, забрали с собой закованного в цепи царя Севера и всех его вельмож, также закованных. Во владениях царя Севера Каис оставил верного вельможу и поручил ему править царством.

Шли они много дней и прибыли в свое царство. Встретили Каиса и Шерука горожане, мужчины и женщины, поздравляли с победой, воздавали им хвалу и осыпали драгоценными камнями и жемчугами, стелили под ноги коням парчу и шитые золотом ткани. Танцевали искусные танцовщицы, музыканты наигрывали прекрасные мелодии, трубили в трубы и били в барабаны, громко звучали фанфары. Победители спешились и вошли в царские палаты. Войско остановилось за городом. Веселье царило в празднично освещенном городе. И направились цари в покои цариц, и царицы вышли им навстречу и сыпали из красных яхонтовых чаш желтые яхонты и поздравляли с победой. И поднялась старая царица, обняла своего зятя, поцеловала, воздала ему хвалу выше всяких похвал, повела его в прекрасные чертоги, усадила на престол.

Три дня и три ночи длилось пиршество. На четвертый день вышли все из дворца и пригласили на празднество всех — великих и малых. Привели музыкантов и танцовщиц, те танцевали, играли и пели сладкими голосами. Царило повсюду веселье великое. Когда пиршество утомило их, они отправились на отдых в свои опочивальни.

Наутро вышли оба царя, приказали открыть двери сокровищниц и раздали всему войску, великим и малым, множество богатств, перечесть которые невозможно. И отпустили всех воинов по домам, щедро одарив, а сами продолжали веселиться. Прошло много дней, развлекались цари, охотились, пировали, играли в мяч, наслаждались отдыхом. И подарил господь Каису еще одного сына, и возросло ликование, и участились игрища и забавы. Раздал Каис неимущим и убогим множество сокровищ.

Тем временем прибыл к Каису гонец и доложил: «О государь, поднялся царь Китая и опоясался вражеским мечом против вашего царства, ополчился на тебя». Как услышал это Каис, тотчас вошел к Шеруку и сообщил полученные вести. Шерук сказал Каису: «Наше царство, как и мы сами, принадлежит тебе. Что сочтешь нужным, то и делай!» Повелел Каис разослать письма во все концы, и на север тоже. Начали прибывать рати, и останавливались они за городом. Повелел Каис сосчитать воинов. Прошел месяц, но не смогли сосчитать всех. Узнали только, что прославленных богатырей было десять тысяч раз по тысяче, остальных же было без счета.

Вынесли на площадь парчовые златотканые шатры для царя и его военачальников, пригласили всех на пиршество, устроенное в честь начала большого похода.

Окончился пир, и разошлись все по своим шатрам на отдых. Утром трубы затрубили сбор, и двинулись войска Каиса на китайского царя. Навстречу им вышли вражеские дружины, сошлись они на границе, где протекала широкая река. А на берегу той реки возвышалась большая скала. Войско Каиса расположилось на ночь по одну сторону реки, а китайское войско — по другую.

Утром прибыл посол от царя Китая с письмом: «Царь Шерук! Я пришел мстить за кровь моего сына. Ныне ты и зять твой Каис ополчились на меня. Я-то знаю, за что мщу, а вот тебе чего от меня надобно? Не стыдишься ты перед творцом, что поднимаешь меч на меня?! Несравненный мой сын явился в вашу страну просить руки твоей дочери и вместо невесты и свадьбы нашел свою погибель. А теперь ты намереваешься и меня самого убить?! Какой же ответ ты будешь держать перед всевышним?!»

Когда доложили Шеруку о прибытии посла, созвал он вельмож, сел с Каисаром на царский престол, визирей усадил на золотые скамьи и велел привести посла. Как увидел посол царей, издали поклонился им, лицо сровнял с землей и встал скромно и почтительно. Позволил государь послу сесть. Тот сел, продолжая хранить молчание. Молвил Каис: «Брат мой, ты ведь посол, отчего же молчишь?» Тот поднялся, достал послание китайского царя, поцеловал его и поднес Шеруку, а также изложил на словах то, что ему поручили.

Выслушав это послание, Каис долго ничего не говорил, думал, что царь Шерук даст ответ. Но Шерук обратился к нему: «Дай им ответ!» Сказал Каис: «Брат мой! Если бы твой царь не опоясался мечом вражды, мы бы не стали с ним воевать, и если бы, находясь в своих владениях, он потребовал извинений, мы бы извинились. Но ныне он приступил к нашим границам и угрожает нам. Это не к лицу царям. Если бы сын вашего царя был убит предательски или иным образом, тогда следовало бы мстить за его кровь, но у тех, кто добивается руки красавицы, правило такое: либо сложить голову, либо силой десницы добиться невесты. Царевич сам вызвал на площадь палавана, сразился с ним и погиб. Ныне, если ведомо вам, я отомстил за него и убил тех палаванов. Если бы я был труслив, подобно им, меня бы тоже убили. Кто бы платил за мою кровь? Теперь пусть послушается меня китайский царь и повернет обратно с миром, а не то найдет он здесь свой конец, как и северный царь. Если не внемлет он моему совету, пусть поступает, как ему угодно. Пожелает — пусть с миром вернется обратно, не пожелает — меч нас рассудит. Его воля — ни того, ни другого я ему не возбраню. Ступай, посол, и так доложи своему господину». Накормили посла и отправили во вражеский стан.

Прибыв к своему государю, посол все передал ему, как было сказано. От обиды царь потерял рассудок и приказал войскам готовиться к сражению. Три дня и три ночи шли в обоих станах приготовления.

С китайским царем прибыл дэв Мазмур, прославленный палаван, и многие другие прославленные дэвы. Поднялся один из дэвов на ту высокую скалу, что стояла у реки, схватил камень размером со слона и сбросил его в лагерь Каиса, много воинов убил. За два дня он извел так множество людей. Опечалились воины и доложили царю Шеруку. И приказал Шерук: «Никто пусть не говорит об этом Каису, не то он обязательно сразится с тем дэвом, и тот убьет его камнем». На третий день опять дэв сбросил вниз камень и убил много бойцов. Пришли огорченные слуги и доложили Каису. Разгневался тот: «Почему до сих пор не сообщили мне об этом?» Вскочил он, пошел пешком к стану китайского царя. Доложили Шеруку: Каис идет сразиться с дэвом. Вскочил Шерук, погнался за зятем, крикнул: «Не ходи!» Но тот не внял ему, пошел.

Когда подошел Каис к берегу реки, дэв как раз стоял там. Взял он два камня размером с доброго слона и кинул в Каиса. Каис протянул руку и легко поймал их. Тут же метнул обратно в дэва. Тот упал замертво.

Как узнали о смерти дэва китайский царь и его воинство, впали в великое смятение и горе. Мазмур-дэв, узнав о смерти своего палавана, закипел от гнева: вскочил и послал к Каису гонца: «Каис, ты моего палавана убил, у меня еще есть двое палаванов-дэвов, ныне, если ты мужчина, сразись с одним из них!»

Выслушав это, Каис ответил так: «Не знаю, как насчет одного, но, если не пришлешь обоих, с одним я сражаться не стану».

Когда рассвело и показалось украшающее вселенную солнце, вооружился Каис для боя и сел на своего буланого коня, копья он не взял, выехал и стал посреди площади. Вскричал грозно, подобно льву: «Мазмур-дэв, куда ты девал своих героев? Пришли их и, если хочешь, сам приходи с ними». Как увидел дэв вооруженного Каисара, ужаснулся и сказал про себя: «Вот это дэв, а не то что мы!» Но виду не подал и приказал выйти тем двум дэвам, и вышли они во всеоружии. Были они высоки и могучи, но, как вышли на середину площади, стало заметно, что они испуганы. Вскричал Каис так грозно, что дэвы от страха растерялись и не могли решиться пойти в наступление. Пришпорил Каис коня и наскочил на одного из дэвов. Лошадь и всадника — обоих убил. Направил он коня на второго дэва, вздыбился конь Каиса и копытами ударил дэва по голове. Дэв был убит, а Каис к нему и рукой не прикоснулся.

Как увидели это китайцы и Мазмур-дэв, очень испугались и сказали: «С ним ни человеку, ни дэву нельзя сражаться!» Особенно дивились все коню Каисара. Крикнул Каис Мазмур-дэву: «Что собираешься делать, дэв?! Или пришли своих палаванов, или выходи сам и обрати меня в бегство!»

Как услышал это дэв, устыдился, не было у него иного выхода, как принять вызов. Подошел он и доложил китайскому царю: «Этот человек убил моих дэвов, а других дэвов, которые могли бы с ним сразиться, у меня нет. И у тебя нет богатыря, способного сравняться с ним. Придется выйти мне самому. Но конь Каиса грозен и страшен в битве. Может быть, я сначала с конем справлюсь, и тогда будет легче одолеть седока». Конь Каиса был закован в броню так, что, кроме глаз и копыт, ничего не было видно. Облачился Мазмур-дэв в ратные доспехи, сел на коня и выехал на середину площади.

Здесь бой Мазмур-дэва с Каисаром

Вышел дэв, грозный на вид, огромный и ужасный. Как увидел его царь Шерук, послал человека к Каису: «Ты утомлен, и сегодня не следует сражаться с этим дэвом, отложи битву на завтра!» Обиделся Каис и ответил так: «Не в обычае богатырей показывать противнику спину, когда тот вышел на площадь! Не учи меня такому, государь!»

Противники обошли друг друга по кругу, издали боевой клич и схватились. От этого грозного клича содрогнулись оба войска и та большая скала раскололась и обвалилась в реку. Река вышла из берегов и залила большое поле. Много трусливых воинов от страха отдали богу душу. С утра до самых сумерек длился жестокий бой, и в обоих войсках не прекращались вопли, крики, стоны. И молил бога царь Шерук даровать победу Каисару, но один никак не мог одолеть другого. Взялись противники за мечи, и Каис в сердцах ударил коня Мазмур-дэва мечом по голове и отсек ему голову, но седок успел соскочить с павшего коня и продолжал сражаться пешим. Сражались они недолго, ибо наступил вечер, и они разошлись.

Вернулся дэв в свой стан, а Каис в свой шатер. Призадумался он над стойкостью дэва и над тем, что он вырвался из его рук невредимым. Утешали его: «О государь! Вы устали от боев, а дэв был отдохнувшим, и все же вы его пересилили, убили под ним коня, и он бежал пешим. К чему же печалиться?»

Ту ночь отвели они отдыху, и в обоих станах царило большое смятение. Воины Каиса опасались, не победит ли дэв, но многие говорили: «Не родился еще богатырь, который мог бы победить нашего царя!» А войска китайского царя боялись еще больше, и сам царь говорил: «Знаю, что найдем мы здесь конец от его руки. Не явился еще на свет человек или дэв, могущий его одолеть, но Другого пути у нас нет». Дэв пребывал в большом смятении и страхе, но, поскольку был прославленным бойцом, не мог показать врагу спину.

Как только рассвело и украшающее мир солнце показалось на небосклоне, ударили с обеих сторон в барабаны, заиграли в трубы и вышли цари, вынесли богато украшенные самоцветами и жемчугами престолы и сели на них. Первым вышел на площадь Каис и начал бряцать копьем. Те, кто взирал на него, не замечали в нем ни страха, ни усталости, был он бодр, словно сидел на пиру.

Крикнул Каис: «Что замешкался ты, дэв, почему не выходишь? Может, обиделся, что я вчера заставил тебя спешиться!» Тут появился дэв и ответил: «Несчастный! Радуешься, убив одного коня! Вот я тебе сейчас покажу, как сражаются истинные палаваны! Вчера это была только шутка!» Рассмеялся Каис и сказал: «Что ж, поглядим, каков ты молодец!»

Опять описали противники круг, попытались поддеть друг друга копьями, но ни один не смог сдвинуть другого с места. Затем оба схватились за палицы и начали колотить друг друга. Так жестоко бились они, что вчерашний бой походил на простую забаву. Кони их сталкивались, словно огромные горы. Подскочил Мазмур-дэв, ударил мечом и ранил под Каисом коня. Как увидел это Каис, разгневался, налетел на дэва, размахнулся мечом, рассек железную кольчугу и сильно повредил ему руку. Второй удар Каис нанес по крупу лошади, рассек ее надвое, сбросив дэва с седла. Увидев дэва повергнутым, сказал ему Каис: «Ты повержен, ничего тебе не остается иного, как только возвратиться пешим к китайскому царю, а завтра выходи на бой снова». Ушел дэв пешком, но не прекратил борьбы. Что сказ тянуть — семь дней продолжалась их схватка. Сколько раз Каис убивал лошадь под Мазмур-дэвом и скидывал его с седла! Но не считал он достойным витязя убивать поверженного противника или полонить его, а дэв говорил: «Не вернусь я побежденным в свое отечество, лучше пусть он убьет меня!»

Здесь смерть дэва от руки Каисара

На седьмой день завязалась битва более жестокая, чем во все предыдущие дни. Дэв еще более горячился. Каис же был спокоен, ибо ежедневно одерживал над ним победу. Обломали они друг о друга свои копья, разбили палицы, схватили мечи и вновь описали круг. Подскочил дэв к Каису, ударил его мечом по голове, пробил шлем. Размахнулся и Каис в гневе. Дэв прикрыл голову щитом, но Каис щит разрубил, рассек ему шлем и с силой ударил его по голове. Но выстоял дэв, налетел на коня Каиса, пробил броню, укрывавшую его, и сильно поранил. Конь покачнулся, и глаза его налились кровью, не смог он двинуться с места. Как увидел Каис, что приключилось с его конем, рассвирепел, издал грозный клич и соскочил с седла. Дэв испугался и припустился бежать. Каис догнал его и рассек мечом пополам со словами: «Ты думал, я так немощен, что прощу тебе кровь моего коня!» Каис поспешил на помощь своему буланому, но конь был цел и невредим.

Увидев, что Мазмур-дэв мертв, убежали китайский царь и все его войско. Погнались за ними воины Каиса и начали истреблять. Три дня и три ночи преследовали врагов. Догнал китайского царя Каисар и крикнул ему: «Куда ты уйдешь от меня, царь! Предлагал я тебе вернуться с миром — ты не пожелал. Теперь же пеняй на себя!» Ударил он его мечом и убил.

Рати Каисара вступили в Китай, круша все на своем пути. Явились тамошние жители, поднесли победителям много сокровищ и просили их помиловать. Уплатили они великую дань, чтоб их более не притесняли.

Целый год оставался в том царстве Каис, навел порядок во всем Китае и поручил власть некоему вельможе, одарил его многими чудными подарками, и повернули они назад, веселые, победоносные, в свое царство. Шли много дней и прибыли в престольный город. Каис щедро одарил воинов, и разошлись все по своим домам.

В игрищах и пирах шло время. Ежедневно одаривали цари неимущих, пировали и тешились. Еще одного сына даровал господь Каисару, возрадовался он, сорок дней и ночей пировали и веселились при дворе, подобного веселья никогда прежде не бывало. На радостях царь так обогатил всех бедняков, что нищие той страны превосходили вельмож иных стран!

Прошло время. Сказал Каис сам себе: «Я весел и беззаботен, а родители мои пребывают в печали и горести, ибо ничего они обо мне не ведают. Ныне знаю, добра мне ждать нечего, так я виновен перед ними. Как бы мне сделать, чтобы оправдать слова старца-визиря». Перестал Каисар ездить на охоту и посещать пиршества. Дивились все его поведению и печалились.

Однажды собрались вместе оба государя и обе царицы. Обратилась к Каисару его теща с плачем: «О владыка всей страны, царь всех царей! Почему задумчив, свет моих очей и владетель всех стран?! Все царства десницей и мечом твоим повержены. Все цари покорны твоим велениям, и никто не смеет ослушаться твоего приказа. От страха пред тобой дэвы хоронятся на горе Каф[60], а крокодилы прячутся в море. Кто же непокорен твоим повелениям, что ты так печален?! Мы, двое стариков, радуемся, на тебя глядя. Царь Шерук достиг старости, и я тоже состарилась. Кроме тебя и супруги твоей, у нас никого нет, и мы оба на тебя взираем. Если тебя не видим веселым, на что нам наши глаза, мы своими руками их выколем, на что нам свет в очах? Жена твоя равна солнцу, и детей у тебя пятеро, прекрасных, достойных тебя. Если обиду таишь на супругу или на нас, пусть поразит господь твоих обидчиков! Кто смеет огорчать тебя! Скажи нам, почему ты печален?»

Стал Каис на колени, так выслушал высказанное царицей и доложил: «Зачем говоришь это? Нет, ведает бог, я ни на кого не обижен и никто меня не огорчал. Благодаря вам я покорил все эти царства, всех врагов подчинил своей власти. Как же могу я таить на вас обиду? Но вспомнил я своих родителей и по этой причине закручинился. Давно я покинул отчий кров, и бедные мои родители ничего не знают обо мне. Когда я родился, звездочеты предсказали моему отцу: либо от руки наследника сгинет твое царство, либо покорит он все государства. Ныне я, покоривший много царств, пребываю в веселье и утехах, а они, знаю, плачут и печалятся. Кроме меня, у них никого нет. Горе мне, если они умрут, не увидев меня, а я умру, не удостоясь лицезреть их. С тех пор как я ушел от них, не знают они, мертв я или жив. Ныне о том молю я вас, чтобы вы согласились и разрешили мне поехать проведать их, показать им моего старшего сына, сообщить о своих делах. Останусь я там неделю, оставлю у них Карамана, а сам скоро вернусь!»

Заплакали тут все так, как если бы Каис умер. Обнимали Каиса за ноги царь и царица и прекрасная Хорашан, умоляли его не уезжать. Заверял их Каис клятвенно: «Я не уеду навечно, как вы думаете. Если даже вы меня гнать станете, и тогда не уеду! Но позвольте мне ненадолго отправиться на родину. У меня двое стариков-родителей, один я у них на всем свете. Может, они уже умерли от горя. Ныне поеду, сына моего Карамана там поставлю владетелем, а сам вскоре возвращусь».

Поверив клятве, разрешили Каису отправиться в путь, хотя и тяжело было всем с ним расставаться. Как узнал Каис, что дозволено ему ехать, начал снаряжаться в дорогу. Велел он приготовиться и старшему сыну Караману. Взял с собой искусных музыкантов управителя Фаруха.

Когда явился Каис попрощаться, начались плач и стенания такие, горше которых никогда не раздавалось в том царстве. И плакал Каис, клялся, что скоро вернется, утешал и успокаивал их. Наконец простился и ушел в сопровождении управителя царского двора. Пришли они в его дом. Пировали там три дня, как подобало. Щедро одарил его Каис и пошел дальше. Пришли они туда, где были те три сада, и пировали во всех трех. Взял Каис оттуда украшения и семена плодов и цветов. Шли они долго и дошли до того узкого и темного хода, который вел в родной город Каиса. Каис шел в сопровождении многих мастеров и многочисленной свиты. Приказал он срыть ту скалу и выпрямить тот темный путь. Подошли они к дворцу, и Каис послал одного вельможу вестником к своим родителям. Наказал: «Сразу ничего не говори! Войди в город и спроси старого визиря, расскажи ему о моем прибытии, он поведет тебя к царю и сам ему обо всем доложит».

Поехал тот человек, прибыл в город и спросил старого визиря. Указали ему дом визиря. Подошел к воротам гонец и послал слугу с поручением: «Я принес добрые вести, но, пока не увижу самого визиря, никому своих вестей не доложу». Слуга предстал перед своим господином и передал ему слова гонца. Визирь был так обессилен разлукой с Каисаром и чрезмерной печалью царя Карамана, что без помощи не мог встать, так ослабел он от горя, но тут вскочил на ноги, словно двадцатилетний, и воскликнул: «Наконец-то настал день радости для нашего скорбящего сердца!» Выбежал он к воротам с непокрытой головой. Увидел того человека, поцеловал его и попросил: «Расскажи все, что знаешь!» Тот доложил: «Я принес добрую весть. Прибыл сын твоего владыки Каисар, могущественный и возвеличившийся, покоривший все царства».

Как услышал это старый визирь, обнял вестника за ноги, начал их целовать. Рука об руку пошли они к царю. И вошли туда, где сидели царь с царицей, облаченные в траур, посыпая голову золой, и доложил визирь: «Слава творцу, горечь наконец сменилась радостью, в старости господь даровал нам большое утешение и отраду, оправдались мои предсказания, о царь! Явился сын твой Каис, победоносный и могучий. Вот гонец от него, которого привел я к тебе, государь!»

Как выслушали это царь Караман и царица, замерли, не веря своим ушам. Затем вестник сам подтвердил: «Воистину это так — прибыл сын ваш Каис». Вскочили царь с царицей, бросились обнимать его: царь одну ногу обвил руками, царица — другую. Убежал тот в смущении: «Не навлекайте на меня гнев божий!»

Выбежали царь с царицей из дворца, босоногие, с непокрытыми головами, сами не знали, куда шли. Ко всем встречным бросались с мольбой: «Может, видели вы нашего сына Каиса, где он — укажите!»

Явился вестник к Каису, доложил ему, плача: «Каис, царь царей! Босоногие, с непокрытыми головами, идут сюда родители твои. Что же ты сидишь? Я от жалости к ним не мог остаться там». Вскочил Каис и побежал навстречу старикам, за ним следовал его сын Караман. Увидев сына своего Каиса, царица упала без чувств. Царь обнял его за шею и долго плакал.

Здесь встреча Каисара с родителями

Приветствовав царя, Каис огляделся и увидел лежавшую без сознания мать. Обнял он ее за шею и поцеловал в грудь. И начал Каис плакать и стенать: «Родительница моя! Я знал, что печалишься ты, и потому отправился сюда и оставил дом мой, что жалел тебя. Ныне, если ты умрешь, на что мне моя жизнь, мои владения или царство?! Я прибыл сюда с сыном своим, чтобы развеять твою печаль, иначе зачем мне было приезжать!»

Как услышала царица эти слова, открыла глаза и немного пришла в себя, обняла сына за шею, поцеловала и вновь надолго потеряла сознание. Давали ей нюхать различные благовония и с трудом привели в себя. Ошеломленно посмотрела вокруг царица и, как увидела сына, стала обнимать его ноги, целовать и казалась лишившейся рассудка. Увидели придворные царицу в таком состоянии, горько все плакали и не чаяли, что останется она живой. Но царица постепенно очнулась и посмотрела на Каиса, а Каис от слез не мог вымолвить ни слова. Приободрившись, сказал он матери: «Почему плачешь ты, мать?! Я ушел от вас один, а вернулся с сыном, который намного лучше меня. Теперь отринь печаль, и будем пировать, чтобы горечь, которую мы до сих пор видели, сполна возместилась весельем!» Тут только заметила царица внука, обняла его, поцеловала, и долго стояли они, не разнимая объятий.

[Юный] Караман облобызал ей ноги и промолвил: «О царица цариц! Неужто огорчает тебя, что такую славу снискал себе ваш сын и привел тебе внука? Или что иное тебя печалит?» Отвечала царица: «Свет очей моих! Кто знает, сколько горя я перенесла, пока вырастила Каиса. Ныне благословляю я судьбу, что при жизни увидела я Каиса и вижу тебя, его сына. Теперь мне и смерть не страшна!» С этими словами она ввела их во дворец.

По городу разнеслась весть о возвращении Каиса. Все, кого она достигла, хлынули на площадь — мужчины и женщины. Осыпали Каиса драгоценными камнями и жемчугом, расстилали перед ним парчу и обнимали его колени, раздавали нищим золото.

Вошли в царские палаты и поднялись на престол. Царица села между сыном и внуком и обнимала то Каиса, то Карамана, сына его, и целовала их.

Начались в городе пиры и игрища, гремели трубы и барабаны. Приказал царь открыть двери семи сокровищниц, все раздал неимущим. И дошло известие о прибытии Каиса во все концы их владений, и начали прибывать отовсюду воины и горожане. Приходили, поздравляли с благополучным возвращением и подносили неисчислимые дары. Радовались прибытию Каиса и великие и малые. Сорок дней и сорок ночей непрерывно длилось ликование. На сороковой день спросил Каис о том, что делалось в покинутом им царстве. Доложили ему, что плакали и печалились его подданные и сановники, оттого что он исчез, а от врагов они ущерба не имели. Каис рассказал обо всех своих приключениях, о том, какую снискал славу и сколько покорил царств.

Дивились все, а старый визирь возблагодарил господа и сказал царю Караману: «Ведь я предсказывал вам, что Каис покорит все государства!» Благодарили господа царь с царицей за то, что он даровал им такого сына.

Попросил Каис своего отца: «Сын мой Караман вырос в чужом государстве и здешних порядков не знает. Чтобы он не попал впросак, обучите его вашим обычаям и нравам, пусть все увидит и узнает». Приказал царь Караман показать внуку весь дворцовый уклад.

И одобрил тот все царские порядки. Так, в пиршествах и веселье, миновало два года. Ближние государи приезжали на торжества, дальние присылали дорогие подношения. Мать и отец Каиса так помолодели, будто никогда горя не знали.

Как прошло два года и ознакомился царевич со всеми делами государства, призвал к себе Каис старого визиря и сказал: «Есть у меня к тебе одно дело, и ты знаешь сам, как справишься с ним». Отвечал ему визирь: «Приказывай, господин мой!» Сказал ему Каис: «Знаю, как трудно будет решиться на это родителям моим, но молчать больше не могу. Я перенес немало злоключений, ушел из отчего дома один, долго скитался, попадал в сети колдовства, из которых ни один смертный не высвобождался. Но справился я с трудностями. Много палаванов-дэвов убил и много царств покорил, надеясь на свою десницу и на господа. Теперь у меня есть солнцеподобная супруга, дочь царя Шерука, которому покорен весь мир, и ты видишь моего старшего сына, каков он, а кроме него у меня еще четыре молодца. Они лучше старшего, так же как он сам лучше прочих худородных людей, но привести их сюда нельзя и нельзя мне оставлять столько царств без присмотра. Под моей властью не одна страна, а несколько — владения царя Шерука, царей Севера и Китая. Их всех я сам покорил. Теперь я привез сына своего Карамана и оставляю здесь, мне же пусть мои родители позволят уехать — много врагов у царя Шерука, а к вам я скоро приду вновь».

Выслушал визирь эти речи и очень огорчился, но не смел перечить, ибо понимал, что нельзя покидать столько государств. Задумался визирь; заметил Каис, что визирь огорчен, и спросил: «Визирь, отчего ты грустишь?» Отвечал ему визирь: «Как же мне не грустить? Только на старости лет удостоился я счастья узреть тебя живым, а теперь ты вновь собираешься исчезнуть! Такой огонь проник в мое сердце, сильнее геенны огненной, а как узнают о том твои родители, увидишь, что с ними будет! Клянусь тобой, не останутся они жить. Но знаю, что делать нечего, нельзя тебе оставлять такое царство, только скажи мне, за какой срок можно туда доехать?» Каис ответил: «За шесть месяцев». И посоветовал визирь: «Остается тебе одно: родителей своих взять с собой, чтобы они своими глазами увидели твое царство и солнцеподобную невестку, тогда они ни о чем не будут скорбеть, в ином случае — непременно покончат с собой».

Очень был благодарен Каис визирю за совет, обнял его и поцеловал в бороду. «Хороший выход ты придумал, — сказал он. — Теперь ступай и доложи обо всем царю с царицей, как это достойно твоего ума». Пошел визирь и доложил царю и царице о том, что Каис передал следующее: «Много горя я вам доставил и много сам пережил. Ныне, поскольку судьба подчинила мне столько царств, вы непременно должны увидеть их и вашу невестку. Прикажите и пойдем туда. Это близко, и никаких трудностей у вас не будет. Вы увидите вашу невестку и моих детей. Потом, если скажете, вернемся сюда, если пожелаете, останемся там. Сына моего оставим здесь, поручим ему все дела. Не такой он человек, чтобы до нашего возвращения не справиться с нашими владениями и позволить врагам притеснять нас».

Сначала старые царь с царицей очень огорчились. Но когда рассудили, что Каис не может остаться, смирились. Посадили на престол сына Каиса, благословили, венчали царским венцом и поручили его старому визирю. Из тех семян, что привез Каис, взрастили три таких сада, какие Каис видел там, посадили тех музыкантов, играющих на чанги, ради которых Каис покинул дом, и стали готовиться в путь. Военачальникам и вельможам наказали, чтобы все соблюдали порядок, установленный царем Караманом, и ничего не изменяли. Открыли двери сокровищниц и одарили свиту Каиса так щедро, что все забыли щедрость царя Шерука и хвалили щедрость, Дела и обычаи Карамана. С тем и отправились в дорогу. Шли они с весельем и играми и пришли в те сады. Остановились и пировали там три дня, и рассказывал Каис матери и отцу о своих приключениях, о том, где и что с ним случилось. Шли они, веселясь и радуясь, и послал Каис вперед человека к первому визирю Фаруху и сообщил: «Знаю, что тебе будет приятно мое возвращение, о не один я еду, а со мной высокий государь, повелитель-батюшка мой и государыня-матушка. Из любви ко мне покинули они свое царство и последовали за мной, чтобы поглядеть, в какое царство я попал, и надеюсь я, что ты встретишь нас, как подобает».

Когда явился гонец Каиса к Фаруху, тот очень обрадовался и стал готовиться к встрече, предупредил и свою жену, созвал рати, разослал письма во все концы владений. И собралось бесчисленное множество мужчин и женщин, вышли они встречать Каиса с дарами и подношениями. Фарух послал благовестника к царю Шеруку: «Прибыл избавитель наш, потому не тревожьтесь более».

После отъезда Каиса управитель царского двора от тоски заболел и не выходил из дому, а государство царя Шерука страдало от вражеских набегов. Как услышал Фарух о прибытии Каиса, все болезни его оставили, и он поехал ему навстречу.

Шли одни с одной стороны, другие — с другой и встретились через десять дней пути. Как увидел Каис, что приближается управитель двора, пришпорил коня и поспешил вперед. А управитель двора, увидев устремившегося вперед Каиса, соскочил с коня и, обнажив голову, побежал ему навстречу. Подойдя, он обнял ноги Каиса, поцеловал стремена, осыпал его алыми яхонтами и возблагодарил господа за то, что своими глазами узрел своего патрона. Каис велел ему сесть на коня, но отвечал он так: «Как же можно мне садиться на коня, когда я еще не видел царя, вашего отца и повелителя!» И пошел он пешком, с непокрытой головой, и вместе со свитой своей предстали они перед царем Караманом, поклонились издали. Спросил царь своего сына: «Кто это?» Отвечал тот: «Это управитель двора царя Шерука». Удивились царь Караман и его придворные роскоши управителя двора и многочисленности его свиты. Сказал царь: «Подойди, брат, и приветствуй меня!» Снова низко поклонился управитель двора, подошел, облобызал ноги коня, а царь поцеловал его лик, обласкал и спросил, как поживает царь Шерук. Отвечал Фарух: «Благодаря вам мой государь пребывает в добром здравии». Не стал говорить, что враги его притесняют. Велел ему царь сесть на коня, но долго еще Фарух не садился, а шел пешком впереди. Снова приказал ему царь сесть на коня, сел он на коня и поехал.

Поехали они радостные и подъехали к большой реке, на берегу которой росли прекрасные деревья. И сказал Каису управитель двора: «Остановимся сегодня здесь, ибо должны прибыть ваши слуги повидать царицу цариц, вашу матушку». Приятно стало Каису, и объявил он своему отцу: «Прибудет семейство управителя двора повидать мою матушку. Встретят они нас на расстоянии десяти дней пути, и негоже встречаться на конях. Сегодня отдохнем здесь, пусть повидаются они друг с другом, а утром отправимся в путь». Понравилось это царю, и остановились они в том прекрасном месте, разбили шатры и палатки, и расположились там все. Прибыла супруга управителя двора, сопровождала ее большая свита знатных и красивых жен, им отдельно поставили шатры, и расположились они там.

Как только наступил вечер, пришла супруга управителя повидать царицу, и, когда подошла она к порогу, царице доложили о ее прибытии. Вышла царица ей навстречу, приветствовали они друг друга, поцеловала ее царица и обласкала, как сестру и дочь. Вошли они и сели. Пригласила царица ее сесть рядом, но не согласилась она — мол, недостойна я того, — села у подножия трона. Царица одарила гостью бессчетными дарами и поднесла ей свои одеяния, усеянные жемчугами и драгоценными камнями. Почтительно поблагодарила ее супруга управителя и пошла в свой стан.

На следующее утро она пришла и сказала: «Снизойдите, государыня, и пожалуйте в мой шатер!» Дала царица согласие и отправилась к ней. О том же просил царя Карамана управитель двора, и он тоже отправился в его стан. Стелили им под ноги парчу и ковры, осыпали алыми яхонтами. Прибыли они туда, где стояли три драгоценных престола: один — для царицы, другой — для царя и третий — для Каиса. Воссели они на престолы и устроили пир, какого никто прежде не видывал.

Вынес Фарух три яхонтовых венца и преподнес их трем царским особам; сам же, сровняв лик с землей, молвил: «Раз уж господь оказал нам такую милость и вы, государи великие, пожаловали к нам, снизойдите еще раз и извольте попировать с нами». Поблагодарили они его, и начались пиршество и веселье, никем прежде не виданные. Наполнил царь Караман чашу и сказал [шутя] визирю Фаруху: «Это я выпью ради тебя, но мне не подобает здесь пировать, ибо, вижу я, сын мой с неимущими и худородными людьми связался и на дочери бедняка безродного женился. А коли господин твой имеет такого вассала, как ты, то сам, должно быть, и вовсе никуда не годен». Отвечал Фарух: «Разумеется, я не мог приглянуться вашему царскому величеству, но, когда с божьей помощью встретитесь вы с моим патроном, думаю, не отвергнете вы его и Каис не погнушается таким родством». Снял Фарух сундуки с сотни верблюдов и стал раздавать сокровища царской свите: «Здесь мы не смогли встретить вас, как положено, весть о прибытии государя заставила меня поспешить, за нынешнюю недостойную встречу не обессудьте и пожалуйте ко мне, там я буду прислуживать вам». Воздали ему великую благодарность царь и его придворные, но многие думали про себя, что Каис обманул их: дескать, не может быть, чтобы это был вассал царя Шерука, это и есть, наверное, сам царь Шерук, иначе каков же должен быть его патрон! В ту ночь справили они пир, а наутро отправились в путь и каждый день устраивали пиршества одно другого лучше.

Шли они и прибыли во владения управителя двора. До его города оставалось расстояние в один день пути. Послал он человека вперед, и наутро, как рассвело, весь путь до города был устлан драгоценной парчой, и по обе стороны стояли мужчины и женщины и били в барабаны и дули в трубы. Лошади царей и свиты ступали по дорогим тканям, а горожане осыпали их золотыми и серебряными монетами. И стояла радость великая, и все восхваляли Каиса.

Когда подошли они к вратам города, стали горожане громко восклицать: «Благословенно прибытие царя царей Карамана и его сына Каисара!» Вошли они в палаты управителя двора. Поставили престол еще краше первого, посадила царица жену Фаруха рядом, и сели они пировать. Пришли музыканты и певцы, пели сладостными голосами и восхваляли Каиса и его родителей. И радовался царь, что его сын владеет такой страной. Чего тянуть [мой сказ] — провели они там неделю, и каждый день устраивали все более пышные пиры и подносили все больше даров царю и царице, Каису и их вассалам — великим и малым. Фарух мог бы не один месяц держать гостей у себя, но царю Шеруку угрожали враги, и Каисару надо было спешить, поэтому Фарух его не задерживал.

Тем временем к царю Шеруку прибыл гонец и доложил о прибытии царя Каисара и его родителей. Возрадовался Шерук, как ему подобало, и пожаловал доброму вестнику небольшое царство, венчал своей рукой венцом и облачил в богатые одежды. Щедро одарили гонца все его подданные. Жена и дочь царя пожаловали ему по сокровищнице, и началась великая радость.

Разнесся слух: «Идет Каис». Враг был охвачен страхом, и срочно послали гонца к Фаруху: «Не тяните время, приходите быстрее!» Прибыл гонец и доложил визирю и Каису: «Царь Шерук ждет вас, и нет у него больше терпения!» В тот день там же справили они пир. Наутро Фарух подарил всем троим три бесценных престола, три венца с султаном, по три коня в драгоценной сбруе, царице — слона с троном и балдахином и три непочатые сокровищницы и щедро одарил свиту. Дивились все богатству и щедрости управителя двора. Пошли с ними и визирь Фарух, и его супруга с большой свитой.

Им навстречу направились царь Шерук, его жена и дочь. И радовался царь Шерук предстоящей встрече со своим избавителем, которого любил больше, чем любил бы родного сына, а уж кто знает, как радовались его жена и дочь. И сыновья Каиса ликовали, предвкушая встречу с отцом. И Караман, и его супруга гордились, что овладели такой страной, и ждали встречи с царем Шеруком, с его женой и дочерью. Кто скажет, как цвели, подобно розе, сердце Каиса и его лик при встрече с женой и детьми.

Шли они, и на расстоянии одного агаджи пути выслал вперед царь Шерук тысячу начальников над бокаули и их жен. Завидя столько мужчин и женщин, спросил царь Караман: «Кто эти люди, что идут сюда?» Отвечал Каис: «Это старейшины и их жены, которых выслал нам навстречу царь Шерук». Возрадовался царь Караман. И спешились старейшины, и поклонились царю, благословили его, воздали хвалу и осыпали его драгоценными камнями. Царь обласкал вельмож, поблагодарил их и велел сесть на коней. Сели они.

За ними подошли их жены и поклонились царице, благословили ее, восславили, осыпали несчетными самоцветами и жемчугами. Царица также поблагодарила их и велела сесть на коней. И они сели. Поехали дальше. Аут вышли им навстречу царские есаулы с женами — их была тысяча, и они тоже величали царя, царицу и его вельмож. Далее встретил их главный конюший со своей супругой и своими подручными, они тоже воздавали гостям хвалу. Затем пожаловали главный казначей с женой и подручными и главный егерь, и все они осыпали гостей яхонтами и рубинами. И обласкал всех царь Караман, а их жен принимала царица.

Прошли они еще немного, и появилась несметная толпа жен и мужей. Спросил царь Караман: «Это и есть царь?» — «Нет, государь, — отвечали ему. — Царь еще далеко». Спросил он: «Так кто же это тогда?» Отвечали ему: «Это начальник царской охраны со своей свитой». Приблизясь к царю, спешился он, пал ниц и поцеловал ноги Каиса. Обласкал его царь и велел сесть в седло.

Также спешились их супруги и кланялись царице и осыпали ее драгоценными камнями. Возблагодарили их тоже и велели сесть.

Проехали они еще немного, и вновь подъехала тысяча всадников и столько же женщин. Спросил царь своего сына: «Кто это такие?» Отвечал Каис: «Это визири и звездочеты царя Шерука. Раз появились они, значит, и царь недалеко». Как подошли они ближе, выслали вперед сотню почтенных старцев в белых одеждах, пали они ниц и воздали хвалу высочайшему царю Караману, супруге его и сыну их Каису и осыпали их алмазами. Подошли также их жены, поклонились царице, и оба они возблагодарили их, обласкали, как братьев и сестер.

А когда проехали они небольшое расстояние, показалась такая многочисленная свита, что невозможно было объять ее взором. Спросил Караман: «Кто это такие?» Доложил ему Каис: «Это свита самого царя Шерука». Доспехи и облачение свиты сверкали, как огонь. Посередине войска шел слон, на спине его возвышался престол царя Шерука, а за ним — еще два слона, на одном — трон из зеленого изумруда, на другом — из красного яхонта. На зеленом престоле сидела жена Шерука, а на красном — дочь. Столь многочисленна была свита, следовавшая за ними, что взиравший на нее сказал бы: «Не осталось в мире ни женщины, ни мужчины, которые не пришли бы сюда!» Свита заполнила площадь, по которой можно было бы идти три дня. Когда подошли ближе, первым спешился царь Шерук. Увидев Шерука спешившимся, спешился и царь Караман. И спешились все воины и той и другой стороны, и прежде всех Каис, поспешил он приветствовать царя Шерука. Обнял его царь и поцеловал. Справились они друг о друге. Каис не вытерпел, послал Шерука к отцу, а сам пошел туда, где находились царица и ее дочь.

Как увидели Каиса слуги, доложили царице: «Пришел Каис». Спешилась теща Каиса и пошла ему навстречу пешком. Как увидел Каис царицу, соскочил с коня, подошел и низко ей поклонился. Обняла царица Каиса, поцеловала и промолвила: «Сын и зять мой, повелитель моего царства! Здравствуй вовек и пусть радуется вся страна твоему долголетию! Да не согнется никогда твой бесподобный крепкий стан! Да послужит все наше царство и жизнь моя и царя Шерука защитой тебе от бед, а ты вовеки будь здоров и беззаботно восседай на престоле. Пусть в блаженстве вовеки пребудут твои родители, ибо позволили они нам и нашим подданным вновь лицезреть тебя! Раз сладчайшие родители твои снизошли до того, что посещением своим обрадовали нас и сами пожаловали в нашу страну, отныне считайте, что я служанка ваших родителей, а ваш тесть — младший из слуг вашего отца».

Каис пал перед нею ниц и молвил: «Зачем навлекаешь на меня гнев божий? И я сам ваш раб, и мои родители тоже». Подошел он, обнял свою супругу, и поцеловали они друг друга и долго стояли, не разнимая объятий. И сказал Каис: «Вот любимые родители мои, из-за которых я четвертый год без тебя тоскую, но не должна ты думать, что у тебя недостойный муж и что он сын недостойного отца. Ныне я привел их сюда, и сама посмотри, какие у меня родители». Хорашан [шутя] отвечала Каису: «Я и раньше знала, что ты и сам негодный, и родители твои такие же». Рассмеялся Каис и молвил: «Оказывается, нравлюсь я тебе [не на шутку]!» Велел Каис царице войти в паланкин, а сам пошел к царям.

Караман и Шерук поклонились издали друг другу, а подойдя, обнялись и поцеловались. И принесли главные казначеи обоих царей бесчисленное множество камней и жемчугов, и главный казначей Карамана осыпал ими царя Шерука, а главный казначей Шерука — Карамана. Осыпали их так щедро, что оба стояли по колено самоцветах. Затем справились они друг о друге ласково и любовно и воздали друг другу хвалу и благословляли счастливый исход дальнего пути. Затем по лестницам оба поднялись на слонов и уселись на престолы под балдахинами. Подойдя к прекрасной местности на берегу реки, все спешились, разбили роскошные шатры и предались веселью и ликованию.

Как только расположились они, пошел Каис к своей матушке. С ним отправились супруга и дочь царя Шерука. Каис шел впереди. Подошли они ближе, сначала выступили прислужницы и старшие над прислужницами и поклонились царице. Потом спешились те и другие, и расстелили много дорогих ковров и парчи. И пошли по ним с обеих сторон, навстречу друг другу. Сошлись обе царицы, приветствовали и расцеловали друг друга.

Как закончили приветствие сватьи, мать Каиса обняла невестку и поцеловала ее очи, подобные чернилам, и ланиты ее, более яркие, чем лал, и, плача, обвила руками ее шею, подобную кипарису. Слезы мешали ей говорить, и сказала она, рыдая: «О, слава великая тебе, Господи, творец неба и земли, пославший нам, недостойным, такую милость, и пожаловавший нам, созданным из глины, царский титул, и подаривший нам, грешным, в старости сына, которого мы лишились и по которому горевали вместе с целым царством. Но милость божья такова, что пожаловал господь ему в супруги светило, и ныне я молю его продлить их дни и укрепить их царствование».

Потом обласкала она свою сватью и сказала: «О царица цариц, лучшая из всех цариц! Да не прекратит господь царствование царя Шерука и царицы цариц! Пусть веселье царит на вашем престоле! Пусть в спокойствии вечно пребывает ваша душа, ибо, взирая на вас и на вашу дочь, вкушаем и мы превеликую радость». Царица тоже воздала ей хвалу выше всех похвал. Пели певцы и музыканты и восхваляли Каиса и его жену, Карамана и Шерука и обеих государынь.

Потом привели слонов, сели в паланкины, поехали и спешились возле своих шатров. И когда прошло немного времени, теща и жена Каиса пришли навестить ее, поскольку матушка Каиса была утомлена, и доложили ей о приходе цариц. Велела она стелить им под ноги драгоценные ткани и воскуривать благовония. Вышла им навстречу, и они обнялись. Повелела царица поставить три престола: один зеленый, второй желтый и третий багряный — все из яхонтов и изумрудов. Желтый предназначался для жены Шерука, багряный — для его дочери, а зеленый — для самой царицы. Сели каждая на свой престол, и устроили пир — отдельно цари и отдельно царицы. В ту ночь отдохнули они там, отведали легкого угощения, ибо царица была немолода и утомлена дальней дорогой. Разошлись все по своим покоям.

Как наступило утро, велела супруга царя Карамана открыть сокровищницы и одарила сватью несчетными дарами: девять раз по девять ковров, девять раз по девять парчи и шелков без числа, один изумрудный престол и бессчетные сокровища, девять блюд жемчугов — в их стране жемчуг ценился дороже всего.

Все это она преподнесла царице, а своей невестке тоже послала бесчисленное множество даров. Венец ей преподнесла — алый, весь из яхонта и посередине алмаз в образе птицы, ничего прекраснее око человеческое не видывало. Темной ночью он сверкал, словно солнце. А престол она преподнесла ей еще более дивный. Был он весь из золота, украшенный изображениями женщин и мужчин, зверей и птиц, а подножие было в виде львов, и над каждым львом возвышалась колонна из желтого яхонта. И так сверкали те четыре колонны, что темной ночью могли светить вместо свечей и светильников. А подножие то было сделано с особым приспособлением: как повернешь талисман, львы начинали вертеть головами и негромко рычать и от престола шли приятные для слуха звуки, подобные пению соловья, канарейки и сирены. Престол был устроен таким образом, что можно было повернуть талисман — и львы уносили человека, куда он пожелает. Этот престол и венец царица поднесла невестке, а жен вельмож также щедро одарила.

Как преподнесли все это царице и ее дочери, понравилось им это, и дивились они красоте венца и устройству престола. В тот день они не снимались с места, там же стали готовиться к пиру. И слышал Караман хвалу невестке и хотел видеть ее, но не подобало устраивать встречу в пути. И три дня оставались они на том же месте и веселились и пировали. Трубили в трубы, били в барабаны и тимпаны, играли на лирах и свирелях. Одни играли в мяч, другие упражнялись на кабахи. И предавались отдыху и веселью. И цариц развлекало множество искусных музыкантов, и сладкоголосые певцы пели им хвалу, но Каиса и его супругу восхваляли они особо.

Прошло три дня, собрались они все и поехали дальше с большой пышностью. В пути одни пели, а другие охотились, некоторые стреляли в цель, иные играли в мяч.

Как приблизились к городу на расстояние четырех дней пути, навстречу царю Шеруку вышли главный казначей и хранители сокровищниц, вынесли множество драгоценных ковров и разостлали их на дороге в два ряда: один — для царя Карамана, другой — для царицы, его жены. Осыпали царя с царицей золотыми и серебряными монетами и воскуривали благовония.

В тот день хозяином был царь Шерук. На второй день пришли хранители сокровищ супруги царя Шерука; и подносили множество даров — богатых и драгоценных. В тот день все расходы несла царица.

На третий день рассвело и показалось украшающее вселенную солнце, но разве одно лишь солнце появилось для царя Карамана и его супруги?! Взошли для них четыре солнца. Ехала навстречу огромная свита, прекраснее которой никто никогда не видел. Три тысячи молодцов ехали под предводительством трех сыновей Каиса. Как приблизились на тысячу шагов, спешились три брата и пошли пешком навстречу деду.

Как увидел их царь Караман, подивился их красоте и стати и спросил: «Кто это такие?» Сказали ему: «Такого вопроса мы никак не ждали, разве так уж заурядны эти молодцы, чтобы вы не могли их узнать?!» Тут понял Караман, что перед ним сыновья его любимого сына Каисара. Сначала растерялся он от чрезмерной радости и удивления, а как пришел в себя, соскочил с седла и, пав ниц, вознес хвалу господу: «Будь благословен господь, творец всего сущего, который так уважил мою старость и взрастил для меня, недостойного, такие плоды. На малое время отвратил он от меня лик свой, а ныне снова: щедро обратил милость свою на меня, и отпрысков моего сына размножил в чужой стране, и осчастливил очи мои их лицезрением!»

Тем временем юноши подошли совсем близко. Заторопился к ним и Караман. Как увидели они деда, направлявшегося к ним, все трое пали ниц и намеревались поцеловать его ноги. Царь Караман не допустил этого, поднял их и расцеловал в очи и в уста. Трое рабов держали в руках золотые подносы с алыми яхонтами. Юноши осыпали деда самоцветами и пошли на поклон к царице — супруге Карамана, приветствовали ее и осыпали драгоценными камнями.

Когда приветствия закончились, появились бесчисленные придворные, в одной руке все держали по большой свече, а в другой — золотые и серебряные монеты, жемчуга и драгоценные камни, снова пришли казначеи и стелили под ноги царю Караману и его жене златотканую парчу, осыпали их самоцветами, воскуривали благовония, благословляли и хвалили Каиса и его родителей. Радуясь и веселясь, направились они в город. Как подошли они все к городским воротам, вышли им навстречу стражники и воздали им хвалу, а за ними вышли все горожане, от мала до велика, и осыпали гостей золотыми и серебряными монетами.

Не стану удлинять речь — об убранстве того города и царском укладе я уже рассказывал прежде, когда речь шла о прибытии Каисара, но так как царь Караман прибыл с еще большим войском и с более многочисленной свитой, нежели Каисар, также и прием ему оказали еще более пышный. Наряды горожан и убранство царских палат поразили самого Каисара. Доехав до дворца, цари остановились, спешились и направились в отведенные им покои.

Загодя так распорядился царь Шерук, чтобы дворец, казну, придворных и прислугу и все его имущество разделить поровну: половину оставил себе, половина предназначалась для царя Карамана и его жены. Так же разделила все и царица. В ту ночь цари, царицы и все подданные пировали и веселились. Целую неделю провели они так. Потом принимал их один день царь Шерук, а другой день — Караман, третий — Каисар, и всякий раз все больше было даров и угощений. Также приглашали друг друга царицы и веселились так, что никто ничего прекраснее не видывал и слаще ничего не слыхивал.

Когда царь Караман увидел невестку, для него это было все равно как если бы он вознесся в небеса и увидел рай. Не мог он отвести глаз от ее блистающего лика и молвил: «Солжет тот, кто скажет, что на земле есть красота, подобная этой. Конечно, ради нее Каисар мог забыть своих старых родителей!»

Прошел целый год в веселье и утехах. И не оставалось в целом царстве ни одного места, пригодного для развлечения, ни одной игры или забавы, которых не показали бы Караману. Когда все исчерпали, обратился Царь Караман к сыну с такими речами: «Сын мой любимый, утешение старых родителей! Воистину мощью своей десницы завоевал ты великую славу, подвластно тебе могущественное царство, но дороже всего — морей и суши — светило небесное Хорашан, невестка моя, и прекрасные сыновья твои. Но и себя не должен терять человек. Разве ты не знаешь, что птицу узнают по ее гнезду, а человека — по его владениям. Хотя ты доблестный и отважный витязь, здесь все-таки думают, что у тебя на родине нет владений и богатств, соответствующих твоим доблестям. И наш приезд еще не показывает всего, ибо ты могущественный и славный государь и все, что имеем мы здесь, — от тебя, а обычаи, какие царят в моем царстве, мое богатство и величие так и неведомы твоей родне». Каис отвечал на это: «Да не допустит того господь! Кто посмеет сказать, что я не сын великого царя?!» Вновь молвил Караман: «Нет, сын мой! Ты молод, я же опытен. Не видевши своими глазами, трудно поверить на слово. Теперь, если ты хочешь удостоиться почестей и показать достоинства своего царства, пригласи тестя и тещу и самой царевне — небесному светилу — покажи нашу страну, дабы сказала она: «Не бедняком был мой муж, а из одной любви ко мне покинул он такое богатство и величие!» Каис отвечал отцу: «Трудно, государь, им оставить эту страну, ибо у них — многочисленные враги и, узнав об их отъезде, те ополчатся и разорят царство, и это принесет и мне и им немалый урон. Если послушаешься меня, лучше не отрывать их от трона; если же нет, вы сами пригласите царя и царицу, и, если они примут приглашение, кто же посмеет противиться вашей воле!»

Спустя некоторое время наступил день, когда восседали все цари и царицы в тронном зале. Большое было веселье, и восхваляли все Каисара. Сказал тогда царь Караман: «Напрасно хвалите вы моего сына, ведь не знаете вы его отечества и царства, так за что же хвалите? Лишь бродяге безродному свойственно хвалить самого себя, но не к лицу это царскому сыну. Виноват Каисар: подобно скитальцу, сбежал он из родного дома с непокрытой головой, босой, и теперь вы славите его доблесть, ибо не знаете за ним других достоинств. Ныне он сжалился над своими старыми родителями, беспомощными от дряхлости, навестил нас, но не остался в своем царстве, а привез нас сюда, как бедных странников. Вы можете подумать, что, если бы у него были обширные владения и подобающий дворец, не поступил бы он так, а сначала показал свое царство несравненным царям.

Ныне не боюсь вашего упрека, ибо сын мой воистину не имеет себе равных, и слава его велика, и сегодня он также и ваш сын, и вы не станете судить меня строго, беден я или богат. Другое меня огорчает: то, что ярчайшее среди небесных светил Хорашан, дочь великого государя, если вслух не выскажет, то про себя непременно подумает: «Недостоин меня супруг мой, бедняк он бездомный!» Отчего же не предлагает вам мой сын и его владения посетить! Хоть вы и владыки великих царств, но и малыми пренебрегать не следует, да пребудут и они под вашей властью!»

Шерук промолвил в ответ: «Не дай бог, государь, чтобы я посмел сказать такое! Вы могучий повелитель, старший над всеми нами, и мы недостойны даже равняться с вами. Но не подобало Каису приглашать нас в ваши владения. Он верно поступил, моля вас, чтобы вы прибытием своим осчастливили царство, дарованное ему богом. Ныне мы готовы исполнить вашу волю!» Что сказ тянуть! Пригласил их царь Караман в свое царство, и стал Шерук готовиться к отъезду. А царь Караман послал срочно визирей и вельмож на родину с наказом: «Здешние порядки и обычаи вы сами видели, отныне ничего не жалейте — ни старых, ни вновь обретенных богатств и сокровищ; старайтесь, чтобы в нашем царстве в десять раз лучше были убраны дороги, дома и дворы, крепости и города; покажите знатным гостям и охоту, и игру в мяч, всякие развлечения и забавы!» В тот же миг отправились визири, день равняя с ночью, и, как было приказано царем, еще более украсили царство, так что, когда прибыли гости и увидели все это, сам царь Шерук, супруга и дочь его сказали так: «Вот это царство, и порядки царствования здесь знают, напрасно мы хвалили свои!»

В первый день царь Караман принимал в своем дворце царей и цариц и всю их свиту и преподносил им дары без числа, во второй день собрались все в покоях, отведенных царю Шеруку, сам Караман был там гостеприимцем и дарителем. На третий день сын Каисара, юный Караман, пригласил всех к себе и такой устроил пир и так щедро одарил гостей, что нельзя того описать! На четвертый день прибыли все во дворец Каисара. На пятый день старая царица пригласила царей и цариц и устроила пир в своих чертогах; изысканны и драгоценны были дары, которые она им подносила. На шестой день пришли все к царице, супруге Шерука, там пировали и тешились. На седьмой день принимала гостей в своих палатах Хорашан и одарила всех без числа и счета. Так прошла неделя. Затем хозяева развлекали гостей игрой в мяч и кабахи, скачками и стрельбой в цель. Затем все выехали на охоту. Так провели цари много дней. И взяли с тех пор в обычай пребывать то во владениях Шерука, то во владениях Карамана.

Все это я слышал от знающих людей, а ныне скажите мне: «Если родители Каисара не умерли после такого странного исчезновения единственного сына и претерпели столько испытаний, отчего же ты, [сестра моя Русудан], зная, что сын твой вернется со славой и богатством, терпеливо его не ждешь?»

Сказал пятый брат Гив: «Вы рассказываете то, что слышали от других. Теперь выслушайте меня, доложу вам то, что видел своими глазами и слышал своими ушами».

ГЛАВА 5. ЗДЕСЬ СКАЗ О ЦАРЕ БЕДНЯКОВ НОДАРЕ И СЫНЕ ЕГО ГВАРДЖАСПЕ

Я был еще безбородым отроком, когда мой отец поручил меня ученым мужам нашего царства: «Возьмите его, и, пока не вразумите его по воле своей, пока не обойдете с ним все страны и не обучите его всем языкам, до тех пор я не стану о нем справляться и вы не приводите его ко мне».

Повели меня и принялись обучать многому. Я же боялся, что, пока не вразумят меня по своей воле мои наставники, не увижу я своих родителей, и потому днем и ночью молил господа: «Отверзни мои уши и очи, исполни разум мой премудростью и добродетелью, дабы выполнил я твою волю и не кончил своих дней безутешным вдали от родителей».

Внял владыка мольбе неразумного, милостиво снизошел к моей просьбе, и с его помощью за один год изучил я множество наук, так что воспитатели мои удивлялись. Повели они меня тогда по разным странам, обучили всем языкам, изучил я всякие книги, кроме гадания по звездам и песку. Но, тайно наблюдая за звездами, я так наловчился, что ни одна из них не ускользала незамеченной. Но я робел и не признавался в своих знаниях. Когда учителя мои садились считать звезды и предсказывать судьбу, я не оставался среди них, чтобы не проговориться.

Прошли мы множество чужих земель. Не видевший их не поверит тому, что познал я на суше и на море. Наконец решили они возвращаться домой и сказали: «Давайте-ка попытаем судьбу — придем ли мы домой невредимыми и встретят ли нас родные и близкие в здравии и благоденствии?» Потом обратились они ко мне: «Отчего ты не слушаешь и не наблюдаешь, чтобы быстрей научиться всему?» Я засмеялся и ответил: «Вы ничего еще не сказали, чему же мне учиться?» Усадили они меня рядом с собой и молвили: «Читать ты умеешь, язык знаешь, смотри и разумей! То, что сейчас увидишь и услышишь, — это и есть лучшее и испытанное гадание!»

Сели они и заглянули в астролябию. Они молчал] а я, по неразумению и юношескому легкомыслию, не удержался и воскликнул: «О горе! Мы собьемся с пуп и заблудимся!» Поняли они, что овладел я наукой угадывать судьбу, и спросили меня: «Ты сейчас это узнал или прежде наблюдал за нами?» Я отвечал: «До сегодняшнего дня не занимался я этим». Обидно им стало, но они не подали виду, только дали мне гадательную книгу и сказали: «А теперь скажи, что с нами приключится после того, как мы собьемся с пути?» Поглядел я и сказал так: «Больше не будет у нас бед, кроме той, что мы заблудимся и попадем в неведомые места. Немного потрудимся в поисках верной дороги, а после заслужим много радости».

Оказывается, и они угадали то же самое, но мне сказали: «Не знаешь ты ничего и неведомо что говоришь! Как можем мы потерять дорогу домой!» Я отвечал на это: «Если предсказание мое не оправдается, делайте со мной что хотите! А если я окажусь прав, то из вас каждый даст мне по сотне золотых». Старцев, воспитателей моих, было шестеро, я же был один — их ученик.

Двинулись мы в путь и десять дней путешествовали мирно и безмятежно. На одиннадцатый день поднялся страшный ветер и такая пыль, что мы не могли разглядеть друг друга и едва различали голоса, двигаясь друг за другом, не разбирая дороги. Только об одном молили мы бога, чтобы оставил он нас в живых. Три дня не отличали мы света от мрака и не знали, на небе мы или на земле. Мы едва держались на ногах.

Когда господь сжалился над нами, буря утихла и чуточку прояснилось, мы увидели, что стоим среди бескрайнего поля. Не было видно ни звериных, ни птичьих, а не то что человеческих следов. Огорчились мы безмерно и, не имея сил двигаться дальше, остановились. Два дня отвели отдыху. Отыскали друг друга, благодарение богу, все было на месте — и люди, и кони, и груз. Благодарили мы создателя, что вышли невредимыми из великого испытания.

Сказали мне мои учителя: «Сбылись твои слова. Теперь еще раз проверим твою ученость». Я отвечал им: «Вы владеете всеми премудростями, и вы старшие надо мной; отчего же вы спрашиваете меня и доверяете моему слову?» Они сказали: «Давайте каждый вопрошать судьбу». Сели мы, и каждый пытал свою судьбу. Увидели мы, что находимся теперь под счастливой звездой. Собрались мы все вместе и обнаружили, что предсказания наши сходятся. Возрадовались все и спросили меня: «Куда идти?» Ничего мне не оставалось, как ответить: «Путь наш лежит на восток. Если выберемся на верную дорогу, то только там, другого выхода нет». За эти слова один из наставников стал попрекать меня: «Что за такой звездочет выискался среди нас, получается, один он дорогу знает, а мы не знаем!» Я ничего не ответил, ибо негоже пререкаться со старшими. Остальные стали совещаться: «Эти два проводника ввели нас в сомнение, куда же нам пойти?» Держали они совет, и сказал самый старший из всех: «Остается нам одно — выслать вперед человека, который разведает местность, а нам ждать здесь его возвращения». Обратился я тогда к тому старцу: «Как выдержим мы без воды и пищи в этой пустыне, пока они набредут на дорогу или след человеческий? Лучше двинемся на восток!»

Послушались они меня, погрузили поклажу и собрались в путь. Только тот мой противник заупрямился и сказал: «Я никогда не слушался невежд и не следовал их глупым словам. Отчего же теперь лезть мне в западню, следуя за недостойным человеком!» Но старший из нас стал выговаривать ему: «Из моего опыта я знаю одно: нет такого невежды, чьи слова — одно или два — не сбываются, а если же кто-то предскажет тебе истину и вразумит тебя дважды, надлежит того слушать как своего наставника. Ныне воспитанник наш говорит не столько из-за своей учености, сколько по внушению свыше, а тобой руководит злое сердце. Потому доверяем мы ему больше, чем тебе». Разобиделся на нас тот ученый муж и пошел на север.

Мы же доверились творцу и пошли на восток. За два дня миновали мы ту пустыню. Глядим, возвышается перед нами такая гора, дремучим лесом покрытая, что можно было про нее сказать: тянется она от одного края неба до другого и вершиной достигает облаков. Стали все упрекать меня: «Как нам эту гору обойти? Не может быть, чтоб в таком дремучем лесу не поджидала нас опасность!» Я же на господа уповал и видел во сне, что эта дорога не таит угрозы, а, напротив, принесет нам удачу. Потому отвечал я своим наставникам: «Нам надлежит благодарить судьбу, что выбрались мы из пустыни и спаслись от зноя. Войдем в тень и лесную прохладу, отыщем источник, а там будет видно, куда идти дальше». К вечеру мы добрались до луга, покрытого цветами. По лугу протекал холодный и чистый родник. Посреди луга был устроен мраморный водоем, вокруг стояли стеклянные сосуды с красным вином. Из центра бассейна било восемь фонтанов, они омывали сосуды, охлаждая вино. У бассейна стояла беседка, прекраснее которой глаз человеческий не видывал. Видел я много дивных дворцов, украшенных драгоценными камнями, но они не нравились мне так, как та беседка. На стенах ее разными красками были изображены люди, животные, птицы, деревья и цветы. Дивились мы фантазии и мастерству создателя этих чудес. По четырем углам возвышались колонны, внутри были вделаны ящички и дверцы, и хранилось там все, чего может пожелать душа человеческая: яства и плоды, столовая утварь в таком порядке и количестве, что, прибудь сюда царь с большой свитой, и ему всего бы хватило для пиршества, а не то что простым путникам!

Мы были измучены трудной дорогой, голодом и жаждой и очень обрадовались, увидев эту беседку. Но после удивились: «Откуда в столь пустынной и безлюдной

местности такая роскошь?» Огляделись мы и увидели по правую сторону от двери большой камень, на котором были выведены письмена на всех языках, какие только существуют на земле.

Здесь завещание царя Арджаспа

На всех языках написано было следующее: «Я был тем, кто покорил все страны своим мечом, все цари трепетали предо мной, целовали землю, по которой я ступал, платили мне дань и подать, которой не исчислить. Прожил я пятьсот лет в богатстве и довольстве, но умножились грехи мои, и не даровал мне господь дитя. И потерял я надежду, что смогу возвеличить себя и отечество, ибо состарился я и не было у меня ни сына, ни брата, ни другой родни, кого бы я смог вместо себя посадить на престол. Болело сердце мое оттого, что я одряхлел, и оттого, что был бездетен. Но был я заносчив и горд и виду не подавал, чтобы не радовать своих врагов. Втайне же я плакал и молил господа о помощи.

Прошел год, и собрались все, покорные моей воле. Поглядел я на мощь и славу свою, и пламя, горше и сильнее адского, охватило мой разум при мысли о том, что все это сгинет или достанется другому. Едва владел я собой. Еле терпел, пока приближенные мои разойдутся. Они тоже заметили, что я был грустен, и, расходясь, радовались: «Никак недуг старости царя одолел!» — передавали они друг другу радостную весть. Предо мной же старались казаться огорченными и говорили: «Все непокорные царю должны быть наказаны!» Не мог я больше глядеть на это, встал и направился к себе во дворец, уединился, запер двери и так сильно плакал, что образовались озера слез и сам я весь омылся слезами. Упал я там же без чувств. И посетило меня странное видение: встал надо мной некий человек, величественный и блистательный. Я испугался безмерно, а он сказал мне: «Не бойся! Бог внял твоим молитвам, дарует он тебе младенца-сына, но дни твои истекают, и жить осталось тебе не больше года, позаботься об этом!»

Вздрогнул я и проснулся. Огляделся, вокруг не было никого. Возблагодарил я судьбу и вышел с радостным ликом. Пригласил гостивших у меня царей и устроил пиршество, превосходящее все предыдущие. Но ничто не могло изгнать из моей души горьких размышлений. Думал я в сердце своем: «Если бог пошлет мне сына, я не доживу до той поры, когда он повзрослеет. Неизвестно даже, увижу ли я новорожденного. Что бы мне такое придумать, дабы не оставить младенца в руках стольких недругов и завистников?!»

Наутро велел я вельможам собираться на охоту. Чужеземные властители распрощались со мной, и я отправил их со многими дарами. Объехал я свои наследственные владения, обошел все горы и долы, овраги и ущелья, скалы и хребты. Днем я бродил, не зная усталости, искал, а ночью молился о том, чтобы продлилась моя жизнь и успел я найти убежище для наследника. Набрел я на эту безлюдную гору, которую никогда прежде не видел и от отцов и дедов не слыхал о ней. Не было человека, который раньше бывал бы здесь. Удивился я столь пустынной местности и подумал: построю-ка я на этой горе убежище для моего сына. […]

Прошли мы еще немного и увидели цветущий луг и родник. Сказал я своим спутникам: «Вот что искал я!» И рассказал о своем видении. Подтвердили они: «Раз ангел явился тебе с небес и указал дорогу, исполни желание твоего сердца». Велел я возвести эту беседку, где собрал все необходимое, а на камне написал это завещание, ибо жизни мне было отпущено богом совсем немного и я ждал появления на свет наследника. Если сын мой окажется достойным престола и сумеет управлять царством, сам он решит свои дела; если же нет и из-за грехов моих окажется он недостойным власти — будь он безногий или слепой, пока он роду моего, да пребудет здесь. Кто случайно на эту гору забредет — пусты тут будет и город, и царство, Эдем или райские кущи, — если он знает, что такое честь и меч, любит справедливость и власть — пусть ни ради богатства, ни ради дружбы и товарищества, ни ради похода и измены, — пусты не проходит мимо этой беседки, дабы не нарушать моего завета! Если усталый путник увидит эту обитель, пусть отдохнет в ней, поминая меня добром, и продолжит свой путь. Отныне, великие и возвысившиеся государи, друзья мои — высочайшие и нижайшие — доброжелатели и недруги! Кто исполнит это завещание, да претворятся, в жизнь все его желания и усилится его царство! Но если кто по гордыне или по злобе не исполнит моей последней воли, да сгинет его царство и да порадует он своих врагов! Да спросится с него на страшном суде! Я больше ничего не скажу, кроме того, что, ежели кто желает себе добра, пусть выполнит мой завет, иначе не избежать ему больших опасностей».

Засим стояла тысяча печатей разных царей и владетелей, побывавших здесь. […]

Подсчитали мы: тому, как беседку эту возвели, миновало семьсот лет. Удивились мы нерушимости этого завета. Как удалось это владельцу горы? А может, сыновья царя так же могущественны? Сказали тут мои наставники: «Если пойдем мы дальше, вдруг беду на себя накличем, но как уйти отсюда, ничего не узнав?» Я, правда, был при них учеником, но благодаря моему отцу они так почитали меня, что я мог всегда высказать, что желал. И я молвил: «Кому бы мы ни рассказали о том, всяк нас осудит, скажет: как вы могли, придя в такие диковинные края, ни начала [истории] не узнать, ни конца!» А они мне в ответ: «Из-за тебя попали мы сюда, возьмешь ли на себя нашу кровь, если мы погибнем?» Я же сказал: «Не дай господи, чтоб на мне лежала вина за вашу гибель! Если бог не хотел, чтоб мы увидели эту страну, зачем же он привел нас сюда?»

Ту ночь мы провели в беседке, а наутро, когда рассвело и солнце украсило мир, сели на коней и двинулись в путь, направились к той горе. […]

Тропа вывела нас в дремучий лес, такой густой, что птица там не пролетала. Два дня шли мы по лесу и вышли в долину, где увидели прекрасный сад и множество красивых домов, украшенных, подобно раю. Три дня путешествовали мы, счастливые и довольные, принимали нас ласково, и мы радовались встрече с добрыми людьми. Но спешили разузнать обо всем и мечтали повидать их повелителя. На третий день обратились мы с вопросом к одному разумному человеку: «Отчего отделились вы от целого мира и кто ваш государь?» Он ответил нам так: «Если вы не видели богатства и мощи наших царей и не слышали о них, то по дороге должны были прочесть завещание нашего царя (Арджаспа). После того как ангел предсказал ему рождение сына и скорую смерть, набрел он на эту гору, отобрал лучших мастеров, самых верных слуг и рабов, и под предводительством визиря — своего воспитателя — послал нас сюда. Восемь тысяч человек с семьями и пропитанием поселились здесь. Построили мы целый город и царский дворец. Через год прибыл сюда царь Арджасп и одобрил наши труды.

Тем временем свершилась воля божья, и родила государыня сына. Начались по всей стране торжества, подобающие такому событию. Прибывали многие иноземные владетели с дарами и поздравляли нашего царя. Через пять месяцев государь почувствовал, что расстается с жизнью. Жалел он сына своего малого и царицу. Призвал он их к себе и объявил о своей скорой кончине. А также собрал верных визирей и вельмож и взял с них клятву, что доставят они его сына сюда и здесь будут воспитывать и растить. «Ежели пропадет он — и вы с ним, себя не щадите, достойным вырастет — за все вам заплатит!» С этими словами покинул государь этот мир. Царицу с младенцем привезли сюда, пригнали, множество скота, доставили имущество и сокровища, собрали все лучшее, что было в царстве.

Закатилось солнце, умер государь, равный небесам. Остались мы здесь. На беду нашу, царевич не походил на своего отца, и осмелели наши враги, завладели нашими землями и городами. Ничего не осталось у нас, кроме этой горы, и то потому, что, кто бы ни доходил до беседки с завещанием, из уважения к памяти царя Арджаспа дальше не двигался, поставит под завещанием свою печать и молвит: «Да пребудет нерушимым его завет, пусть никто не посягает на владения царя бедняков». С тех пор мы живем так, как вы видите. Четыреста лет процарствовал сын Арджаспа. Теперь взошел на престол сын его Нодар, щедрый, доблестный, ратному делу преданный, исполненный добродетелей. Но пока он был юношей, визири и вельможи не позволяли ему мечом защищать свое отечество, а теперь он сам говорит: «Детей у меня нет, а мне и этих владений достаточно, зачем же мне других убивать и себя подвергать опасности!»

Поблагодарили мы того человека, а назавтра повел он нас по городу, и ничего не было лучше красоты и убранства того города. Всего там было в изобилии — чего только душа пожелает и язык произнесет. Бродили мы с утра до самого вечера и очутились подле царского дворца. Между нами и площадью оставалось еще три агаджи пути. Ночь мы провели там, а наутро послали человека с подобающими дарами известить царя Нодара о нашем прибытии. Царь обрадовался приходу гостей и велел нам явиться. Он сидел на площади с визирями и вельможами. Такой порядок соблюдался во всем, что всякий бы сказал: «Кто из великих государей может сравниться с ним!» В тот день мы пировали на площади.

Здесь пир царя в саду

На следующий день государь отправился в свой сад, и нас также пригласили на пиршество. Ничего прекраснее того сада я прежде не видывал. Царский престол стоял под чинарой, густая крона ее не пропускала ни дождя, ни солнца. Листва деревьев была столь густа, что их кроны образовали зеленую беседку. И сад был обширен, как целое царство, и нельзя было охватить его взором.

Царь сидел под той чинарой, и с ним восседали триста вельмож. Усадили и нас за трапезу. Прошло немного времени, и, взглянув вверх, царь увидел на дереве птичьи следы. Тотчас обратился он к рабу: «Погляди, что там такое, никогда здесь не бывало птиц, отчего же теперь встречают меня столь непочтительно!» Рассердился он на садовников. Когда слуга полез на дерево, с ветки слетел соловей. Доложили царю вельможи: «Ты прав, государь, мы тоже здесь никогда не видывали птиц, но садовник не виноват, птица, где хочет, там и садится. Следует удивляться, что на это дерево до сих пор не садились птицы, ведь ими полон ваш сад. Кажется нам, что это добрый знак».

Ничего не ответил царь. Сидели мы в том саду, пили, угощались, охотились. Утомленные, с удовольствием предавались отдыху, и еще хотелось нам узнать всю правду о царе и его царстве.

Через некоторое время получили мы весть о том, что царица забеременела. Поднялась тут великая радость в целом городе. Мы решили было уходить, но государь не отпустил нас, говоря, что приход наш оказался счастливым для него и, пока не получит он какую-либо весть, хорошую или дурную, нас не отпустит. Остались мы там.

Здесь рождение царевича Гварджаспа

Истекло девять месяцев. Родился мальчик, телосложением подобный льву, ликом — солнцу. Сорок дней праздновали рождение наследника. По прошествии же сорока дней государь загрустил.

Во время торжеств царь издал приказ: всем — гостям и местным жителям — находиться на площади и по домам не расходиться. Когда нас призывали, мы шли пировать во дворец, если же нет — веселились на площади. Такой стоял шум и гам, что можно было оглохнуть.

На сороковой день царь вышел хмурый, молчаливый, сел на престол, поникнув головой. Никто не смел расспрашивать его. Наконец не выдержало сердце визиря, подошел он к государю и обратился к нему, преклонив колена: «О царь, служил я отцу и деду твоему, давно уже при тебе нахожусь, но не видел я ни тебя, ни отцов и дедов твоих столь мрачными. Что тяготит тебя? Разве теперь время грустить, когда родился у тебя сын, равного которому ни у одного правителя не бывало. Если мы провинились в чем, спрашивай с нас построже, отчего не откроешь нам причину своей печали?»

Взглянул царь на визиря и промолвил: «Позови всех мудрых и ученых мужей нашего города и пришлых чужестранцев. Может быть, разрешат они мои сомнения. Я расскажу о том, что тревожит меня». Собрались мудрецы и философы, позвали и нас. И повел государь такой рассказ: «Этот сад я получил в наследство от своих предков. Любил я пировать там, и, когда входил под его сень, птицы своим дивным пением развеивали мою кручину. И только к моей чинаре никогда птицы не подлетали и на ней не гнездились. Недавно вы сами видели, что на ее ветвях сидел соловей. После того прошла неделя, и мы узнали о том, что царица беременна. Я счел появление птицы добрым знаком и три месяца не подходил к чинаре, чтоб не потревожить соловья. Когда сердце мое не выдержало, я пошел в сад и увидел, что соловей свил на моей чинаре гнездо. Я сказал царице: «Мой добрый вестник соловей свил гнездо». Она улыбнулась и ничего не ответила. Прошло еще немного времени. Когда во чреве ее зашевелилось дитя, я возрадовался и пошел в сад, чтобы поглядеть на соловья. Соловей меня не боялся. Я увидел, что птица откладывает яйца. После того забыл я и про сад и про соловья, тревожился об одной царице. Но исполнился срок, государыня родила сына, и только тогда я вспомнил о соловье, подосадовал на себя, что не навещал его так долго. Отправился я в сад и увидел в гнезде птенца, и тут мне доложили, что ожеребилась моя вороная кобыла. Велел я принести жеребенка и отправил его царевичу. А птенца завернул в платок и велел кормилице: «Появились они на свет в один день с моим сыном, следует их растить вместе». Отвечала она мне: «Пусть птенец остается в гнезде, пока не оперится и не окрепнут у него крылья». Я так и поступил, время от времени приходил поглядеть на гнездо, боялся, чтоб соловей не улетел. До сего дня птенец не покидал гнезда и голоса его я не слыхал. А сегодня, когда я вошел в сад, он сидел на краю гнезда. Трижды вскричал он, забил крыльями и обратился на север. Я не понимаю, что бы это могло значить, и хочу услышать ваше мнение».

Визирь сказал: «С самого начала тот соловей явился вестником добра — послал тебе господь сына. Громкий его крик — знак того, что вернет он вашему роду величие времен твоего деда». Все говорили разное: одни одно, другие другое, то, что было им приятно. И наконец, выступил наш предводитель и молвил: «Следует о том спросить у звездочетов, испытать судьбу!» — и указал на меня: «Вот добрый звездочет». Обиделся визирь: «Не шути надо мной, брат, я видел на своем веку много знаменитых звездочетов».

Тут в спор вмешался царь: «Кто разберется в этом деле и излечит печаль моего сердца, перед тем я в долгу не останусь, не так уж я беден!» Мой наставник поклялся царю: «Я не шучу, а правду говорю. Я учитель этого юноши, но он превзошел меня и знает больше моего».

Повинуясь государю, мы сели и стали по звездам читать судьбу царевича. Все узнали о нем и о том соловье. Много тяжких испытаний было ему написано на роду, и мы боялись о том докладывать его отцу. А царь думал, что мы еще не выполнили задания и потому к нему не являемся.

Прошла неделя. Визирь сказал: «Почему мы не приводим их и не спрашиваем, что сулит судьба нашему Царевичу?» Позвали нас, и мы пришли. Наставник мой был уже стар и из боязни не посмел ничего сказать. Я же сказал так: «Раз мы взялись за пророчество, лгать не следует, ибо не сегодня завтра ложь эта всплывет наружу. Я скажу все, что узнал, а государь, если пожелает, пусть снесет мою голову с плеч». На это царь ответил: «Братья, чего вы страшитесь? Добрая доля или злая ждет моего сына — вы мне только откройте правду, ведь не ваша в том вина, каждый получает по заслугам!» Я встал и доложил: «Государь, дурного ничего нет, бог послал тебе такого сына, какого никогда не было в вашем роду. Всем он хорош — и ликом, и станом, и сердцем. Вырастет он истребителем дэвов, искоренителем зла, сеятелем добра, но суждено ему вынести множество испытаний».

Понравились царю мои слова, и он сказал: «Сынок, не скрывай от меня ничего, говори все, как есть». Я отвечал: «Скрывать негоже, не один он для этого дела родился. В одну ночь с ним появились еще шестеро: соловей, жеребец Черная птица, Зеленый змей, Белый змей, Красный дэв и дочь царя Севера. Все четверо — суженые той девы: соловей и конь будут служить царевичу, а змеи и дэв — с ним враждовать. Птица будет приносить наследнику вести из дальних краев, а конь, боевой и быстрый, спасет его от многих опасностей. У соперников царевича таких помощников нет — они уповают на свои колдовские чары».

Спросил меня царь: «Какую пользу принесет моему сыну соловей? Как он сумеет предупредить его?» Я доложил: «По воле божьей царевичу ведом птичий язык. Когда соловей вскричал и обратился на север, это означало, что сын ваш, которому исполнится пятнадцать лет, отправится в те края, куда указал соловей. Столько битв и войн ждет его впереди, что и сам он потеряет надежду, а вы и вовсе сочтете его мертвым. Но вернется он к вам с такой славой и добычей, что обновит ваш трон и присоединит множество владений».

Спросил царь: «Назови мне все беды, какие его ждут, все битвы и сражения!» Я доложил: «Четырежды придется ему в бою так туго, что живым его никто не сочтет. Один раз, выпив зелье, потеряет он сознание на три дня, но господь спасет его».

Огорчился царь, долго сидел он, опустив голову. Но потом промолвил: «Что печалюсь я теперь понапрасну, через пятнадцать лет, может, и в живых меня не будет!» Но сказал я ему: «Ты проживешь сто лет, государь! Помни, как только сын твой начнет ездить верхом, не сажай его ни на какого жеребца, кроме как на Черную птицу! Не надевай ему сапог без тех четырех гвоздей, какими были подкованы сапоги твоего деда; с мизинца его не снимай дедовского кольца; когда пойдет он на дальнюю охоту, пусть не расстается с оружием своего деда. И если при нем всегда будет подвеска серьги государыни, никто ему не страшен — ни дэв, ни змеи».

Встал я и откланялся. Пожаловал мне царь неисчислимое множество драгоценных камней, золота и серебра, мулов, верблюдов и коней в полном снаряжении. Полученное мною в двадцать раз превышало наши убытки и дорожные расходы. Стали благодарить меня мои спутники: «Если бы не ты, нам сюда не попасть и не видеть этих даров!» Мы тревожились о том нашем строптивом спутнике, который ушел на север, и спешили разузнать, что с ним приключилось.

Распрощались мы с царем и, щедро вознагражденные, отправились в путь. Целый месяц шли мы не по той дороге, по которой направлялись сюда, шли на восток и пришли в большой город. Отдохнули два дня и стали расспрашивать всех встречных о нашем товарище. Куда ни приходили, повсюду расспрашивали, но ничего не могли разузнать. Дело было в том, что он раньше нашего прибыл в тот город и прятался от нас. Он, оказывается, видел нас и узнал, но мы его не узнали, он был поваром у того же человека, который нас приютил. Когда мы расспросили своего хозяина, он ответил нам следующее: «Кто бы ни пришел в наш город — путник ли, чужестранец, бедняк или богач, прежде всего его приводят ко мне. Если это бедный скиталец, я спрашиваю, что с ним случилось: или корабль потерпел крушение, или разбойники ограбили; возмещаю сторицей ущерб, понесенный пришельцем, и отпускаю его с миром. Если же человек пострадал по своей злобе или потому, что с друзьями не поладил, то оставляю такого у себя в батраках или же отдаю другим горожанам в работники.

Год назад появился у нас некий человек — его не назовешь ни юношей, ни старцем. Был он худ и истощен, наготу его едва прикрывал клочок чохи. Все тело его было истерзано и изранено. Едва-едва держалась в нем душа. Нашли мы его на берегу моря, и я, сочтя его мертвым, велел своим слугам: «Предайте его земле!» Но ответили они мне: «Как же хоронить его, когда он еще дышит!» Тогда дал я ему целебного зелья, накормил хлебом, привел в себя. Осторожно усадил на своего коня и привез в город. Целую неделю пробыл он у меня, не в силах вымолвить ни слова. Наконец, когда он немного пришел в себя, я спросил его: «Кто ты, несчастный?» Он ответил мне: «Не был я ни несчастным, ни бедным, а был знатным вельможей. Повздорил со своими товарищами, они пошли по одной дороге, я — по другой. Все, что имел, потерял, остался ни с чем».

И тогда я молвил ему: «Раз сбился ты с пути, потому что не послушался своих спутников, сколько бы товару я ни дал тебе, опять все потеряешь, потому оставайся у меня на кухне, пока не заработаешь на дорогу». Человек этот и ныне у меня».

Рассказ хозяина все нам открыл, но мы ничего не сказали в тот вечер. Отправился наутро наш предводитель на кухню, застал там беглеца и спросил его: «Как могло случиться, что ты потерял столько слуг и груза?» Он отвечал ему: «Счастье отвернулось от меня. Расставшись с вами, мы заблудились, то вверх шли, то вниз, блуждая в поисках дороги. Не набрели мы ни на человеческое жилье, ни на живую душу. Некоторые из спутников моих погибли, другие пропали. Иного выхода не было — принялись мы есть падаль. Пока были у нас лошади, верблюды и мулы, мы еще кое-как питались. Но вышел весь скот, погибли люди, и я остался один. Забрел я в глубокий овраг, такой, что глазом не охватишь. Шел, пока в ногах была сила. После сорока дней полз на четвереньках, как животное. Кормился травой и кореньями, росой смачивал губы, ничего иного во рту не держал. Бог смилостивился надо мной, и я добрался сюда. Когда вы прибыли, я сразу узнал вас, но стыдился показываться вам».

Выслушав его рассказ, я подошел к нему и упал ему в ноги, попросил прощения у него за то, что он перенес из-за меня столько испытаний. «Ведь если бы не мои слова, не повздорил бы ты с товарищами, — сказал я ему, — не пришлось бы тебе столько страдать».

Отвечал он мне: «Не твоя в том вина, а пострадал я из-за своего упрямства, если бы я тебя послушался, не приключилось бы со мной всего этого».

Поднялся я с рассветом, пошел к нашему хозяину, дал ему тысячу плури тайно от остальных и попросил отпустить повара: «Хочу доставить его на родину живым». Тот обрадовался и дал свое согласие. Передал я нашему предводителю коня, оружие и подобающую одежду с такими словами: «До сего дня по моему неразумению ваш товарищ считался пропавшим, ныне, раз господь оказал такую милость и я повстречал его живым, поднеси ему этого коня, оружие и одежду, чтобы с миром добрался он до дому».

Порадовал я наставника своего скромностью и добротой. Велел он мне: «Сынок, ты сам ступай и приведи его». Пошел я, отвел его в баню, обрядил, как ему подобало, посадил на коня и привел к товарищам. Вернулись мы благополучно на родину, разошлись по своим домам. Меня доставили к моему отцу искушенным в науках. Пребывал я в своем царстве, но не покидала меня тревога о юном царевиче.

Как сосчитал я, что миновало четырнадцать лет, упросил отца отпустить меня: «Негоже мне так долго дома сидеть, пойду я к наставнику своему». Снарядил меня батюшка, как подобает, и с почетом отправил в путь. А я не к наставнику своему направился, а к городу царя бедняков Нодара. Шел я долго и наконец прибыл туда. Узнав о моем приходе, царь обрадовался и тотчас призвал меня к себе.

Здесь сказ о том, как Гив увидел Гварджаспа

Когда я пришел, государь восседал на престоле и по правую руку от него сидел безбородый отрок, чья красота поразила меня. Походил он на венценосный кипарис. Глаза его [быстротой и проницательностью взгляда] могу я уподобить только бегущему джейрану или боевому соколу, готовому к нападению. Шея и грудь его походили на высокую гладкую скалу. Плечи и руки мощью были подобны платану, а ловкостью — льву. Сидящий, походил он на высокую башню, обнесенную оградой, на ногах стоящий — головой достигал облаков и доблестью был равен тигру, изготовившемуся к прыжку.

Удивился я и поразился таким достоинствам юноши, склонившись царю, подошел я к царевичу, но он опередил меня, сбежал с престола и обнял меня. Я приложен к его руке, он же назвал меня своим братом. При виде меня царь немедля сообщил мне: «Это мой сын, и он таков, как ты предсказывал, но что дальше с ним будет, не знаю». Благословил я царя и молвил: «Да не коснется его дурной глаз и сердце завистника! Такому богатырю, охраняемому господом, не повредят ни колдовские чары, ни кровные враги».

Царевич так полюбил меня, что ни на миг не расставался со мной: ни на охоте, ни на пиру, даже отдыхая, он не отпускал меня от себя. Расспрашивал меня о разных странах, о том, что случалось с путниками в дороге. Не отлучался от царевича и соловей: то на одно плечо сядет, то на другое, щебечет, ни есть ему не дает, ни пить, ни в мяч играть, ни охотиться. Все торопил он его, оказывается, пускаться в путь, но царевич не хотел расставаться с родителями и не слушал соловья.

Смотрел я на это и замечал, что соловей ведет себя так, как я предсказывал, поэтому не удивлялся, а дивился достоинствам юного царевича, тому, как сидел он в седле и стрелял из лука. Если расскажу я, как благороден и быстр был его конь, вы не поверите, был он могуч и высок, но Гварджасп в мгновение ока, как молния, взлетал в седло. Конь его мчался, копытами не касаясь земли и не оставляя за собой следов. Столь искусно играл в мяч царевич Гварджасп, что любой другой игрок рядом с ним казался неискусным. Стрелы, подобной его стреле, не было даже у Ростома[61], а дротика такой длины и вовсе никто не видывал! Для острия его все одно — пробивать мясо или кость. Плетью истреблял царевич львов и тигров, а о другом зверье и говорить нечего. Любил меня Гварджасп, да и я привязался к нему и думал: «Останусь ли я жив, если расстанусь с ним!»

Целый месяц пробыл я при нем неотлучно, не расставаясь с ним ни днем, ни ночью. Но соловей все громче щелкал и призывал царевича в дорогу. Я знал, в чем дело, но, не желая разлуки с юношей, ничего ему не говорил.

Однажды вечером сидели мы наедине во дворце и рассуждали о мирских делах. Подлетел к Гварджаспу соловей и, словно во гневе, то в одно ухо ему что-то щебечет, то в другое. Я спросил его: «Отчего ты так приручил этого соловья, что он не дает тебе покоя?»

Заплакал царевич и отвечал: «Пусть на того падет мой грех, кто наслал его на меня! Будь я рожден под счастливой звездой, разве имел бы я визирем птицу? Случалось ли такое с кем-нибудь из детей адамовых?»

Я сказал с улыбкой: «А разве ты понимаешь птичий язык, чтоб соловей мог давать тебе советы?» Ответил царевич: «Лучше бы не понимать! Но, к несчастью, понимаю». Я-то знал заранее судьбу Гварджаспа, но нарочно расспрашивал его. А он продолжал: «Хвалит он мне дочь царя Севера. Много женихов у нее, говорит он, если успеешь — тебе достанется, опоздаешь — много испытаний перенесешь и не добьешься красавицы! А как мне дом покинуть? Ведь родители еще не насытились любовью ко мне. Если же огорчу их, что хорошего сделает для меня господь?» Я молвил на это: «Господь одобрит твою любовь к родителям, но, когда такой юноша, как ты, с отважным сердцем пускается на поиски своей суженой, он должен забыть обо всем! Поскольку нет другого выхода, как только отправляться на Север, лучше поспешить. Родители твои снесут недолгую разлуку, и ты немного потерпи ради красавицы-солнца». Отвечал мне царевич с грустью: «Если я возьму тебя с собой, царь заметит это и вовсе не отпустит меня, а один я не пойду».

Я тоже был опечален, ибо знал, что впереди его ожидает много бед, но знал я и то, что та дева на роду ему была написана и, если не отправится он за ней, будет еще хуже. Потому сказал я ему: «Клянусь тобой, я и мгновения не могу без тебя вынести, но судьбу твою я еще прежде предсказал царю, и, если я сейчас пойду с тобой, он разгневается на меня. Ты-то вернешься победителем, но меня вовек не допустят к тебе и моя нога не ступит в твои владения. Ты отправляйся в путь; когда же наступит срок, я распрощаюсь с государем, будто собрался домой, а сам последую за тобой». — «А откуда ты знаешь, куда я пойду?» — удивился царевич. Я отвечал: «Дорога в Северное царство мне хорошо известна, и страну эту я видел, богата она и прекрасна. Может, теперь прибавилось или убавилось там чего, этого я уже не знаю».

Я знал, что исполнено то царство колдовских чар, но Гварджаспу говорить о том не стал: молод он еще, духом надет. На том сговорились мы и сговор скрепили клятвой.

Наутро Гварджасп повел меня к царю и стал за меня просить: «Отпусти его домой, отец. Но прежде я хочу испытать себя, состязаясь с ним». Царь удивился: «Как намерен ты испытать себя?» Ответил царевич: «Он говорит, что не по мне те подвиги, что он предсказывал, ибо не видел он меня облаченным в доспехи, вы ведь тоже меня в доспехах не видели. Может, не гожусь я никуда в этом деле, в остальном же я не плох. Ему же разрешите уйти, когда он захочет».

Молвил царь: «Сегодня пусть останется Гив, насладимся пиршеством, а завтра может идти».

Сели мы пировать. Болело у меня сердце за Гварджаспа, тревожился я о нем, а свою жизнь ценил я не больше соломы, и не жаль мне было погибнуть вместе с ним!

И еще глядел я на любовь отца и сына и, предчувствуя их скорую разлуку, дрожал как осиновый лист, и государь то и дело вопрошал меня: «Отчего не весел ты? Я сегодня же отпущу тебя, если царевич, источник жизни моей, согласен, чтобы ты ушел».

Щедро одарил меня государь, облачил в подобающие одежды, остальное передал свите и моим слугам. Привели мне коня в царской сбруе. Поднесли два блюда с драгоценными камнями, и молвил царь: «Два сына у меня — Гварджасп и ты. Мои владения и богатства принадлежат как ему, так и тебе. Не запаздывай с возвращением». Я поблагодарил царя с низким поклоном и покинул дворец. Гварджасп крикнул мне вслед: «До завтра не уходи, побудь со мной!» Всю ночь, до утра, пробыл я в покоях царевича. Спросил он меня: «Я поступлю так, как велит мне мой визирь-соловей, а ты что намерен делать?» Поклялся я Гварджаспу: «Никогда не подведу я тебя. Пока я не увижу тебя на родине, восседающим на троне, не желаю видеть даже своих родителей! Но в том беда, что конь твой в один день двадцатидневный путь одолевает, а мой за ним никак не поспеет». Пообещал мне царевич доставить такого же быстрого коня, но я отказался: «Все равно я с тобой не поеду, боюсь я царя, а также движение наших планет не совпадает, и как бы не принес я тебе вреда. Я последую за тобой, буду наблюдать за всем, что произойдет в пути».

На том и порешили. Оделся царевич и пошел к своей матушке. Ласкался он к ней, как малое дитя, то за шею обнимал, то к груди прижимался. Удивилась царица: «О свет очей моих, давно ты не был со мной так нежен, как дитя малое!» Отвечал Гварджасп: «Что тут удивительного, разве я больше не малое твое дитя?» Сказала на это обрадованная государыня: «Не для того я сказала так, чтобы тебя обидеть. Будь тебе хоть сто лет, пока я жива, ты для меня младенец! А ныне, когда тебе всего лишь пятнадцать, и подавно!»

Пока царевич прощался с матерью, прилетел соловей и стал его торопить. Вскочил Гварджасп и пошел к дверям, но птица заставила его вернуться. Серьга царицы лежала в нише на полке, юноша снял с нее подвеску, положил в карман и вышел.

Вошел он в сокровищницу. Облачился в дедовские доспехи, которые никто не видел после его смерти, ибо не появлялся человек, которому были бы они впору. Взял Гварджасп меч, вложил его в ножны, надел на голову шлем, взял в руки булаву, срезал с дедовских сапог каблуки, спрятал их в карман, пошел к отцу и сказал со смехом: «Погляди, как подошли мне доспехи моего деда, оказывается, недурной я молодец!»

Поглядел царь на сына и изумился его красе и мощи. Прослезился он, благословляя царевича: «Да отведет от тебя всевышний дурной глаз, да возьмет тебя под свою защиту, да пошлет тебе силу одолеть недругов и с честью выйти из жестоких испытаний! Разве достоин я такого счастья, что дожил до того дня, когда вижу тебя таким героем! Теперь же сними все это, не утруждай себя». На это молвил Гварджасп: «Нет, государь! Клянусь, не тяжко мне носить доспехи, вели коня Черную птицу облачить в дедовскую сбрую. Хочу я поглядеть, впору ли она ему!»

Принесли конскую сбрую, так пришлась она коню впору, будто для него была сделана. Снова велел царь сыну переодеться, но тот стал просить его, целуя ему руки: «Вели взнуздать коня, хочу я сесть в седло, проверить, справлюсь ли я с ним!» Позволил ему царь и это, снял с пальца кольцо и передал сыну: «Пусть и оно будет твоим. Оседлал Гварджасп коня, играючи взмахнул булавой, заткнул ее за пояс и взялся за копье.

Дивились царь и его приближенные, как ловко он владел оружием и управлял скакуном. Вдруг царевич стегнул коня плетью — и был таков.

Здесь побег Гварджаспа

Пока было время вернуться — ждали его, но, поскольку он не появлялся, сели на коней и стали его искать. нигде не нашли. Тогда разнеслась по городу весть, что царевич пропал и оправдалось предсказание звездочета. Выбежала царица с плачем и горестными криками. А я облачился в доспехи, сел на коня, подаренного Гварджаспом, и отправился по его следам. Так ехали мы друг за другом пятнадцать дней. Царевич, мучимый голодом, потерял уже надежду на встречу со мной. Спешился он в пустынной и безлюдной местности и стал ругать соловья и проклинать себя: «Отчего я поверил тебе и пошел за тобой!»

Тут как раз я и подоспел. Взглянул на меня царевич, радостно улыбнулся и кинулся мне навстречу, обнял меня и молвил: «Ты хозяин своего слова и истинный мой брат!» Рассказал мне Гварджасп, что, кроме голода, ни на что он не жалуется. У меня был с собой один хлеб и немного вина. Поев и попив, царевич развеселился и стал расспрашивать, что было в городе после его побега. Я сказал, что меня там уже не было — не хотел я его огорчать.

Тот день и ту ночь мы провели вместе. Наутро царевич обратился ко мне: «Я думал, что мне предстоит более трудный путь. Пятнадцать дней я иду, а ни одного зверя не встречал и никакой опасности. Для чего же я облачился в эти боевые доспехи?» — «Так полагается путнику», — отвечал я. «Все можно вынести, — сказал Гварджасп, — но как стерпеть голод, когда вокруг нет ни зверя, ни птицы?!» Сказал я ему: «Сегодня ты прибудешь в город, прекрасней которого нет на земле, называется он Зеленым. Там найдешь много дворцов и зданий, приют и пищу». Я давно не был в Зеленом городе, но помнил, что был он богат и славен. Не знал я, что поселился в нем Зеленый змей, разорил и покорил его.

Обрадованный моими словами, царевич пустился в путь, и я вслед за ним. Поднялся я на невысокий холм, смотрю: внизу расстилается зеленый луг и по нему протекает ручей; а царевич коня пустил попастись, сам снял доспехи — шлем и кольчугу — и с непокрытой головой привольно раскинулся на солнышке. Соловья не было видно. Я подумал: «Если я спущусь, он и сегодня задержится, а это для путника негоже». Остался я на месте и стал наблюдать за ним. Подлетел к царевичу соловей, вскочил ему на плечо и стал что-то говорить. А Гварджасп стал громко его попрекать: «Что ты привязался ко мне, для чего привел меня сюда? Где я и где битва! И что за чудище такое — змей Зеленый? Ты предо мной виновен и пред моими родителями, ибо втянул меня недоброе дело!» Но соловей не оставлял царевича в покое: то отсюда подлетит, то оттуда, то клювом за одежду уцепится, то громко закричит. Заставил он все же Гварджаспа подняться и сесть на коня.

Только облачился тот в доспехи, как надвинулась на него такая черная туча, что ничего не стало видно. А соловей кружит вокруг и щебечет: «Бей его! Не бойся, будь тверд! Здесь молодость тебе не поможет, уповай на свою силу и смекалку. Не думай, что это туча, это змей-колдун. Пришпорь коня и нацель свой лук, иначе свалится он тебе на голову». Рассердился царевич: «Куда мне стрелять, если я ничего не вижу!» Соловей отвечал: «Не время теперь гневаться, не мешкай, пускай стрелу в эту тучу!»

Здесь гибель Зеленого змея от руки Гварджаспа

Взялся царевич за лук, натянул тетиву и выпустил стрелу с такой силой, что и до меня донесся звук. Потом он пришпорил коня и быстрее стрелы проскочил под тучей. Зарычал змей, словно гром, и свалился наземь. Туман рассеялся, и я увидел змея с разбитой головой. Был он пятнист, словно радуга, стрела торчала в его груди, вонзившись до самых лопаток; оскалив пасть, преследовал он царевича, изрыгал брань вместе с пламенем. Вскричал соловей: «Метни в него булаву назад, через плечо!» Помянул господа Гварджасп, метнул булаву — и, попав змею прямо в лоб, размозжил ему череп. Опрокинулся тот навзничь с таким грохотом, словно обрушилась огромная скала. Выхватил царевич меч, хотел ему отсечь голову, но тот жалобно взмолился: «Я свое получил, сжалься надо мной! Ступай своей дорогой, один я у матери».

Смилостивился Гварджасп и отпустил его. Соловей тотчас налетел на него: «Ты еще не знаешь его коварства! Он сейчас же исцелится и пустится за тобой в погоню; если тут тебе не смог навредить, там за все отплатит». — «Тогда ты ответишь за его гибель!» — сказал царевич.

Змей молвил: «Будь проклято твое рождение и рождение этой птицы! От меня ты спасся, но она вовлечет тебя в еще более опасные дела!»

Подскочил к змею рассерженный Гварджасп и отсек мечом ему одну руку от самого плеча. Молвил ему Зеленый змей: «Не заносись, я тоже был неплохим молодцем, но слишком понадеялся на свою силу и смекалку — и вот что со мной случилось! Выслушай меня, раз не дожил я до исполнения желания моего сердца, лучше тебе доверю, чем открою своим соперникам. Знай, что Белый змей превосходит меня десятикратно и в силе и в хитрости. Ни он, ни я на самом деле никакие не змеи. Оба мы — добрые молодцы, но взяли за правило: с врагом сражаться в змеином облике. Белый змей ныне поджидает меня в своем городе, глаз не спускает с дороги. Если подоспеешь ты туда в такое время, когда он спит и змеиная кожа на дворе висит, еще сумеешь с ним справиться, а если не завладеешь ты кожей, не думай, что силой руки либо оружием ты повредишь ему!»

Молвил царевич: «На все воля божья, а так я не думал тебя убивать! Теперь уже ничего тебе не поможет, потому скажи мне всю правду: где висит змеиная кожа и какая она из себя. А о том, одолею я Белого змея или нет, не спрашивай! Тот, кто помог мне с тобой справиться, его и подавно покорит».

Отвечал Зеленый змей: «В городе тебе опасаться некого. Все мечтают от него избавиться, но боятся его. Ты выйдешь на площадь, никто не заговорит с тобой. У входа во дворец привязаны два дракона. Меж ними стоит тахта, и на ней лежит шкура, похожая на белую снежную гору. Если убьешь драконов, сумеешь похитить шкуру. Если помилуешь меня — не враг я тебе, если же нет — постарайся, чтоб Белый змей не торжествовал над моей бедой».

Молвил Гварджасп: «Твоя болтовня тебе не поможет, и в живых я тебя не оставлю!» Взмахнув мечом, он отсек змею голову. Тут рассеялись чары, и увидел царевич: лежит перед ним такой богатырь, что сердце сжималось при мысли о его гибели. Спустился я с холма, поздравил Гварджаспа с победой и возблагодарил небо за то, что неопытный юнец справился с таким богатырем, да еще исполненным колдовских чар!

Прибыли мы в город Зеленого змея, был он богат и прекрасно разубран, но жителей нигде не было видно, все прятались от поганого чудовища. Вскричал царевич: «Эй, горожане, выходите, присмотрите за своими домами, погиб ваш угнетатель, вы свободны!» Вышли из тайного укрытия человек десять, увидев нас, возблагодарили они господа и благословляли меня и Гварджаспа.

Спросил тут у Гива его отец: «За что же горожане благодарили тебя, если ты никакой помощи не оказал своему побратиму?» Отвечал Гив: «Не помог я ему не потому, что робел или не имел сил, но знал я, что мое вмешательство только повредит ему — такая у него была судьба. А жители Зеленого города еще раньше знали меня, обрадовались они моему прибытию и стали жаловаться на свою долю».

В ту ночь мы отдохнули и получили от горожан богатые дары. Наутро собрался вокруг нас весь городской люд, благословляли все царевича и восхваляли его: «По милости твоей избавлены мы от беды; давно уже мы своих домов не видели, десять лет прячемся в ямах и подземельях. Только тогда выходили оттуда, когда змей покидал город, и то, боясь, как бы не застал он нас врасплох, выставляли мы сторожей. Ныне свободна наша земля от его колдовских козней. Мы твои покорные слуги, приказывай — повинуемся!» Царевич отвечал на это: «Ничего мне от вас не надо, идите занимайтесь своими делами и к моему возвращению приведите город в порядок. Я скоро вернусь!» Они благословили его, воздали ему хвалу.

Пожелали счастливого пути: «Пусть все враги ваши будут повержены, так же как был повержен угнетатель и разоритель наш Зеленый змей!»

Утром отправился царевич в путь, а вечером и я двинулся вслед за ним. На второй день нагнал я его. Шли мы дальше вместе, тешились веселой беседой. Победивший и одолевший врага царевич ликовал и спешил встретиться со своей суженой.

К вечеру подошли мы к Белому городу. Был он обширен и прекрасен, дома были высоки и прочны, дворцы роскошны и искусно построены. Я и прежде бывал в этом городе и помнил много добра от его жителей, и потому теперь мои глаза наполнились слезами.

Как наступил рассвет, вымыл царевич руки и лицо, вознес господу мольбу о победе. Взял две стрелы и поехал в город. В мгновение ока достиг он площади, где увидели нас драконы — лазутчики змея. «Неужто господь прислал его нам на помощь», — со смехом говорили они. Быстрее молнии пустил царевич обе стрелы — остались драконы с разверстыми пастями, не могли даже лапой пошевелить, так что вреда они никакого принести не могли. Конь Черная птица подскочил к змеиной шкуре, схватил ее зубами и, изорвав в клочья, пустил по ветру. Тут проснулся Белый змей и говорит своему рабу: «Дурной сон мне привиделся; выйди погляди: никак Зеленый змей пришел и похитил мою кожу!»

Раб вернулся и доложил господину: «Драконы убиты, шкуры нет на месте. Змея Зеленого не видно, но стоит некто на площади, похоже, что это человек на коне. Но ни людей таких, ни коней я никогда не видывал. Седок достигает головой облаков, а конь подобен черной горе». Горько вздохнул [колдун] и сказал: «Знаю я, кто это. Богатырь этот убил Зеленого змея, а тот, без сомнения, раскрыл мою тайну и научил его, как похитить змеиную кожу и меня одолеть! Иначе он этого узнать не мог».

Другого выхода не было — облачился он во все белое, оседлал белого коня, повесил на плечо белый лук, взял в руки белое копье. Выехал на площадь и стал браниться, поигрывая копьем: «Какому дураку и невежде жизнь надоела, зачем он явился во владения мои и убил моих драконов? Чего тебе надо от меня? Думаешь, если убил одного неразумного змея, то и меня так легко одолеешь? Ежели не желаешь себе зла, ступай туда, откуда пришел! Если же нет — позаботься о гонце, чтоб известил он родителей о твоей смерти!»

Гварджасп стоял молча и наблюдал за противником. Он не спешил. Чувствовал, что, не надеясь на колдовскую силу, змей старается запугать его угрозами. Крикнул он тогда ему: «К чему пустая болтовня! Дни твои сочтены, падешь ты от моей руки! Ибо хочу я избавить людей от твоих колдовских козней!»

Здесь сказ о том, как Гварджасп схватился с Белым змеем и убил его

Услышав такие дерзкие речи, колдун разъярился, отложил копье, взялся за лук и обрушил на Гварджаспа дождь стрел. Заспешил и Гварджасп, пришпорил коня Черную птицу, увернулся от стрелы, подъехал к змею со спины. Тот увидел, что царевич неуязвим для стрел, и метнул в него копье. Тем временем Гварджасп сбоку наскочил на него и замахнулся мечом. Выхватил меч и змей, и бились они безжалостно. Кольчугу царевича никакое оружие пробить не могло. Добрый панцирь и на колдуне был, но меч Гварджаспа пронзил его и сильно поранил плечо. Выронил змей меч, отбросил тогда и царевич оружие, схватились они врукопашную. Змей надеялся на свое колдовство, а Гварджасп — на свою силу. Схватка их походила на столкновение гор. Долго сражались они, а потом прибег змей к волшебным чарам и внезапно исчез вместе с конем.

С удивлением глядел я на это. Подлетел к царевичу соловей: «Ты думаешь, этот колдун исчез? Разве ты не видишь — туманом стелется он над землей. Перебьет он ноги твоему коню, сбросит тебя с седла и придавит. Ты нацелься своим копьем, авось попадешь и не только колдовство из него выбьешь, но и поганый дух!» Подобрался туман к Гварджаспу, но не успел он обволочь ноги коня, как царевич нацелился копьем и пронзил нечистому грудь. Вскочил на него конь Черная птица и стал топтать его четырьмя копытами. Враг только сумел схватить его своими могучими руками и так сжал, что у коня затрещали ребра. Добрался он и до ноги Гварджаспа, но, хотя и не сломал ее, причинил ему сильную боль. Тут соловей подсказал царевичу: «Не сдавайся из-за пустячной боли! Стукни булавой колдуна по голове, а коня огрей плетью, чтоб забыл он о помятых боках и прибавил скорости!»

Достал Гварджасп свою тяжелую булаву, размахнулся, но в голову змею не попал, зато угодил в плечо, так что тот сразу разжал руки и выпустил Черную птицу. Конь едва держался на ногах. Огрел его царевич плетью, и тот, собрав последние силы, отскочил в сторону. Затем задрожал он и стал валиться наземь. Едва Гварджасп успел соскочить с седла, как конь его пал замертво. Заплакал тут царевич горючими слезами и стал попрекать соловья: «Будь ты проклят, негодный! Для того покоя ты мне не давал! Если погибнет мой конь, я и тебя убью, и сам в живых не останусь!» Тут обратился я к Гварджаспу: «Не гневайся, гнев приносит только вред, а не пользу. Пойдем поглядим, если колдун еще жив, может, научит он нас чему, как змей Зеленый научил». Подошли мы к Белому змею. Лежал он навзничь, не в силах шевельнуть ни ногой, ни рукой, и походил на поверженный платан с поникшими ветвями. Грудь и плечи его были подобны снежной горе. Видимо, господь невзлюбил его за колдовские чары, иначе смертному с таким богатырем ни за что бы не справиться. Раскрыл он глаза, увидел Гварджаспа и заговорил: «Я получил по заслугам, а теперь постарайся, заклинаю тебя, чтобы светило земли, утренняя заря, моя погубительница — дева Тумиан не досталась бы злому, поганому дэву». Отвечал на это царевич: «Нечистый! Если ты так пекся обо мне и не хотел, чтобы красавица досталась дэву, зачем убил моего коня?» Усмехнулся колдун: «Пока была у меня сила, не скрою, и тебе гибели желал, и твоему коню, но ныне я умираю, а никто, кроме тебя, той девы недостоин! Садись на моего коня — зачем тебе Черная птица!» Конь Белого змея был, подобно хозяину, исполнен колдовства, и змей надеялся, что, раз он сам не сумел справиться с Гварджаспом, так хоть конь отомстит ему. Но не тут-то было! Отвечал ему царевич: «Будь проклят и ты и тот, кто сядет на твоего коня! Он, как и ты, колдун, ибо на глазах моих стал невидимым!»

Застонал тогда Белый змей: «Бог отвернулся от меня. Пришла погибель моя, тщетны все мои старания, не сумел я и конем соблазнить его! К чему теперь пустая болтовня! Слушай: есть у меня одно снадобье, достань его, дай выпить Черной птице. Сдери с меня кожу, оберни коня, он согреется и исцелится. Выколи мои глаза, один пришей к одному плечу, второй — к другому. Когда дэв выльет на тебя кипящий дождь — вреда не принесет. Собери мою желчь и ею промой глаза, иначе дэв напустит такого пару, что ты ослепнешь. А желчь моя не только тебе, но и любому слепцу поможет. Перстень надень на мизинец, он поможет тебе пройти мимо недремлющей стражи, и дэвы увидят тебя дэвом, драконы — драконом, никто не угадает, что ты человек. Если проявишь с ними такую же силу, как со мной, им с тобой не справиться никакими чарами».

С этими словами [колдун] испустил дух. Сначала мы искали целебное снадобье, которым он велел исцелить коня. Наконец отыскали в его волосах коробочку размером с яйцо рябчика. Достали то, что в ней было, растерли и дали испить коню. Конь разве что дышал, а так совсем как мертвый валялся. Вышли тут горожане, поздравили царевича с победой, осыпали его множеством самоцветов и жемчугов, поднялось веселье, но мы не слышали ничего, горюя по коню. Содрали мы со змея кожу, обернули ею коня. Утром опять напоили снадобьем. Он все еще лежал, а к полудню встал на ноги и заржал, как обычно. Возрадовались мы, а царевич заторопился в путь.

Но стали горожане его упрашивать: «Сегодня еще отдохни у нас, ты много сил потратил в жестокой битве, дай и коню своему передохнуть!» Остались мы в Белом городе. На рассвете отвели нас в баню и поднесли Гварджаспу множество чистых и мягких одежд. Был среди них один кафтан: на правом плече драгоценными камнями было вышито солнце, на левом — луна, на груди сверкал рубин, а вокруг него жемчуга. Пояс и кинжал были усыпаны изумрудами и алыми яхонтами. А также поднесли ему царский венец, своим сиянием освещавший тьму. Молвили горожане царевичу: «В подношениях наших ты не нуждаешься, ибо все завоевал своим мечом. Принесли мы тебе эти дары, чтоб ты не подумал, будто в нашем городе нет сокровищ, достойных тебя. Окажи нам милость, осмотри хоть одну из сокровищниц и опечатай ее своим перстнем, дабы всяк знал, что мы твои подданные!»

Гварджасп не хотел задерживаться, но я сказал ему: «Так нельзя, на эти города никто не нападал из страха перед колдунами, а когда прослышат про гибель, их разорят и расхитят все, если не будет знака ничьей власти. И случится с ними то же, что случилось с вашим царством».

Послушался меня Гварджасп. Пошли мы в мраморный дворец, осмотрели его, после увидели хрустальную башню, верхушкой достигавшую облаков, в которой хранились бесчисленные сокровища. […] Сломал царевич прежнюю печать и поставил свою.

Выполнив наказ Белого змея, мы тронулись в путь. Двенадцать дней мы шли, никого не видя, мирно, весело, без тревог и опасностей. Ночью спокойно спали, днем ехали, не встречая препятствий. На тринадцатое утро, когда царевич спал, соловей куда-то улетел, а через два часа вернулся, разбудил Гварджаспа и что-то ему сказал. Вскочил Гварджасп, достал гвозди из дедовских каблуков, подковал ими коня, глаза змея нашил на плечи поверх кольчуги, промыл глаза желчью, надел на мизинец заветный перстень и сказал мне: «Простимся! Сегодня прибудем мы к Красной скале, там я встречусь с Красным дэвом, кто знает, что ждет меня!» Я молвил в ответ: «Пока я жив, с тобой не расстанусь, что бы ни случилось!» — «Но если дэв нашлет на нас кипящий ливень, — возразил царевич, — меня спасут глаза Белого змея, а с тобой что станется?» — «Что бы со мной ни сталось, — упорствовал я, — тебя не покину!» Сколько ни упрашивал меня Гварджасп, я все же настоял на своем. Красную скалу я знал, находилась она неподалеку, но дэва того не видел и ничего о нем не ведал.

Здесь Гварджасп убивает Красного дэва

Мы пошли, а Красная скала, оказывается, служила пристанищем тому дэву. Забравшись повыше, он спал. Когда мы подошли, дух человеческий донесся до него, он проснулся и, увидев нас, столкнул вниз огромный камень. Глянули мы на валун и подумали: «Теперь нам конец!» Но добрый конь Черная птица остановил скатывающуюся на нас громаду передними копытами; раздался треск, словно выстрелило заряженное ружье. Затем стал он бить по камню задними ногами, подкованными волшебными гвоздями, и раздробил его в пыль и прах. Так тот камень и не докатился до нас. Царевич не подпускал меня близко, я наблюдал издалека. Образ всех святых, с которым я не расставался с детства, достал я из-за пазухи и повесил сверху, другого защитника и покровителя я не желал.

А тот поганый стоял на скале и смотрел. Увидел, что обвал никакого вреда нам не принес, подул и выпустил ядовитый пар, который затмил само солнце и все вокруг сделал невидимым. А царевичу все нипочем, он только взад-вперед на своем коне ездит и посмеивается: «Чары твои, дэв, тебе не помогут, спускайся и покажи, каков ты молодец!» Рассвирепел дэв, заревел, как гром небесный, вскричал: «Кто ты такой, что посмел явиться в мои владения! Птицы сюда не залетают из страха предо мной, и крокодилы из моря головы не высовывают, а ты кто таков?! Если я спущусь, развею твой прах по ветру! Если и одолел ты кого недостойного, то рядом со мной он не больше мухи. Ударю тебя разок кулаком, дух вон выпущу, не думай, что с оружием против тебя выйду!»

А Гварджасп крикнул в ответ: «Я ничем не знаменит, и нет на земле никого слабее меня, но суждено тебе погибнуть от моей руки. К чему пустые угрозы? Спускайся сюда, если же от страха ты плохо видеть стал и дороги не сыщешь, я сам к тебе поднимусь!»

Последние слова разъярили дэва, зарычал он так, что земля содрогнулась, взметнулся, как пламя, сполз с горы, как облако, и обволок нас огненным поясом. Закручинился я: «Под силу ли человеку справиться с таким колдуном?» — «Не бойся, — успокаивал меня царевич, — ему нас не одолеть!» Метнул он булаву туда, где словно алое море колыхалось, и угодил дэву в голову, расшиб ему лоб. Взревел тот и стал изрыгать пламя, словно факел. Оберегая коня, Гварджасп спешился и подскочил к дэву, размахивая мечом. Отсек он ему правую руку от самого плеча, дэв ослабел, но все-таки левой рукой выбил у царевича меч. Сошлись они в рукопашном бою: ни один одолеть не мог, ни другой, три часа так яростно бились они, что у обоих кровь из-под ногтей потекла. Крикнул я тогда Гварджаспу: «Не видел я никогда прежде, чтобы ты столько времени с израненным врагом возился! Считай, что его уже нет в живых — без головы он и без руки. Никак, поребячиться тебе захотелось, но теперь не время для шуток, и нечего с ним так долго бороться!»

Устыдился Гварджасп, распалился от гнева, попросил силы у господа и ответил мне: «Я ждал, что ты мне на помощь придешь, потому так долго тянул. Но раз усомнился ты в моей силе — гляди!» С этими словами он издал клич, поднял Красного дэва над головой и ударил оземь так, что земля содрогнулась, и [чудовище] испустило дух.

Но иссякли силы и у Гварджаспа. Ослабел он от потери крови и от поганого дэвьего духа. Опустился он на землю без чувств, а я стал горько оплакивать его. Но вскоре я вспомнил о снадобье, что дал нам Белый змей, напоил им царевича и смазал все его раны. Вскочил царевич, как тигр, и бросился бежать, чтобы уйти подальше от того колдуна и его скверны.

И сказал мне Гварджасп: «Не хочу я быть в этой одежде, дай мне ту, что мне в Белом городе поднесли». Отвечал я ему: «Не пришло еще время для того наряда, облачись пока в мое платье». Снял я с него одежду, выбросил ее, одел его в свое платье. Потом накормил его ужином, и ту ночь отвели мы отдыху, ибо, по нашему разумению, больше нечего нам было бояться и не ждали мы никаких сражений. Желали мы лишь отдыха. Два дня отдыхали мы там, а на третий, как только солнце разорвало черную рубаху ночи и рассыпало алые розы, веселые и довольные, сели на коней и пустились в путь.

Ехали мы с миром пять дней, а на шестой прибыли к границам царя Пахпура, в страну прекрасную, населенную сладкоречивыми жителями, которые полюбили Гварджаспа, хвалили его, дивились мощи его тела и красе лика и сообщили своему государю: «Прибыл юноша-герой, исполненный красы, еще безбородый, пустившийся в путь из-за любовного недуга. Прибыл он с одним лишь слугой в ваши владения». Обрадовался царь Пахпур, решил, что прибыл жених, и сказал так: «Если это такой добрый молодец, [то он мне подходит], у меня девять дочерей, посажу всех девятерых, пусть выберет себе по вкусу». Повелел он своим вельможам встретить нас и доставить во дворец.

Отвели нас во дворец царя Пахпура, стоящий в саду из роз, щедро угостили. На другой день пригласил нас к себе сам царь Пахпур, встретил так, что лучше не бывает, поднес множество драгоценных и редкостных даров и молвил Гварджаспу: «Отныне мой дом и мои земли принадлежат тебе, и я не пожалею для тебя своей головы». Гварджасп ответил: «С сего дня я буду покорным твоим слугой». На третий день нарядила царица своих девятерых дочерей и пригласила Гварджаспа. Стал я царевича наставлять: «Знаю я, чего хотят царь с царицей, но тебе это не подойдет, твоя судьба ждет тебя впереди, и невеста у тебя уже есть. Если пленит тебя краса этих дев и поймут они, что ты влюблен, или уговорят тебя стать мужем одной из них, плохо тебе придется, ибо царь Пахпур враждует с царем Севера. Он хочет женить тебя на одной из своих дочерей, чтобы ты стал его сыном, управлял его царством, пошел походом на его недруга и отомстил за него. Но поскольку ты пойдешь против судьбы, победы тебе не добиться, и ты сам погибнешь, и всех погубишь». Спросил меня тогда Гварджасп: «Что же мне делать? Я теперь в их руках, вдруг они меня не отпустят?» Я дал ему такой совет: «Ты не говори, что разыскиваешь свою суженую, скажи, что у тебя есть дело и, когда вернешься, дашь царю ответ. Мы же, как рассветет, сядем на коней и поедем.

Если они попытаются нас схватить, мы тоже постараемся не оплошать».

На том и порешили. Повели Гварджаспа ко двору. Как увидел он красавиц, обо всем позабыл. Украшали они дворец, как звезды ночное небо, ланиты их походили на сад роз, а тела их подобны были трепещущему тополю. Во время пира Гварджасп быстро опьянел, и я увел его, вдвойне хмельного, — от любви и от вина. Запер я его и сам лег у дверей. Всю ночь провел он, плача и стеная: «Где еще я найду такую красу! Кто расстанется с ними, должен либо со скалы кинуться, либо утопиться!» В ту ночь ничего больше я не говорил ему.

Дал я ему испить лекарства, чтобы разогнать хмель, а наутро спросил его: «Как ты намерен поступить? Изменишь ли луне, рожденной для тебя господом?» Отвечал он мне: «Не дай господь, чтобы любовь к ней покинула мое сердце! Но что делать, вдруг она не так красива, как дочери царя Пахпура?» Сказал я на это: «Так ли она красива, прекраснее их или хуже — это твоя судьба, сказал ты не то, что следует». Промолвил Гварджасп шутливо: «Быть может, для себя ты этих красавиц бережешь?» Я в ответ проговорил: «Pie это мне на роду написано, чтобы я сам свою судьбу решал. Что станется с моими родителями, если я буду скитаться в поисках супруги!»

Пока мы так шутили, прибыл посыльный от царя и передал то, что поручил ему Пахпур: «Сын мой Гварджасп! Я уже стар, и дни мои сочтены. Нет у меня сына, которому оставил бы я престол и свои владения. Но есть у меня дочери, которых ты своими глазами' видел. Выбери из них ту, что тебе по душе, возьми ее в жены и властвуй над моей землей. Если захочешь — буду я тебе отцом, а ты мне — желанным сыном. Не захочешь — не стану докучать тебе, уйду, скроюсь с глаз твоих, оставлю тебе все свое добро, буду за тебя бога молить».

Усмехнулся Гварджасп и на меня поглядел: «Слышишь?» — «Слышу, — отвечаю, — воля твоя, поступай как знаешь!» Сказал он послам: «Братья, вместо меня скажите царю так: «Не затем я сюда прибыл, чтоб добиться власти и выбрать невесту. Судьба моя в руках божьих и в руках моих родителей. Восседай с миром на своем престоле и не уступай его другому. Впереди ждут меня испытания, в которых я должен показать себя. Пока не испытаю я свою силу и доблесть, не успокоюсь! Когда я буду идти обратно, если пожелаете, буду служить вам, как слуга. Если же не останусь в живых — царствуйте вечно! С этим я ухожу, а вы пребывайте с миром».

Отправив гонцов, мы стали снаряжаться в путь, опоясались саблями, повесили щиты, в руки взяли мечи, за полы заткнули палицы. А царь Пахпур, получив ответ Гварджаспа, собрал визирей на совет: «Если мы станем удерживать их силой — ничего, кроме вреда, себе не принесем. Пусть едут на север — там ждут их Черный дэв и лев, а также драконы и дэвы. Если одолеет их всех царевич и вернется невредимым, может, сам исполнит наше желание. Если же нет — мы к тому времени подготовимся, как следует, чтобы задержать его». На том сошлись царь и визири. Пообещали мы посетить их царство на обратном пути и отправились в дорогу.

Шли мы девять дней и очутились в огромном поле, таком, что взором его не охватишь. Не видно было вокруг ни холмов, ни скал, ни деревьев. Затужили мы, но делать нечего, еще три дня брели без пути, без дороги. На четвертый день увидели белый камень, окруженный зеленью. Подошли ближе, видим — беломраморный бассейн, в который, журча, сбегал чистый родник. Над бассейном возвышалась башня, обошли мы вокруг — ни окон не обнаружили, ни дверей. И тогда царевич сказал: «Что мы даром теряем время! Напьемся лучше воды и отдохнем!» Согласился я с ним; отпустили мы коней попастись, сами умылись, закусили, как подобало путникам, царевич скинул тяжелые доспехи и лег спать. Я сел сторожить у его ног.

Здесь Гварджасп убивает Черного дэва

Улетел соловей и вскоре возвратился, так спешил, что чуть крылья не сломал от быстрого полета. Сел он на плечо Гварджаспу, то с одной стороны подскочит, то с другой, то клювом теребит, но разбудить его не смог. Тогда подлетел он к роднику, захватил воды и окропил царевичу грудь и лицо. От холодной воды Гварджасп вскочил и набросился на соловья: «Будь ты неладен, опять мне спать не даешь! Теперь-то чего ты меня будишь?» Тот отвечал: «Сейчас не время отдыхать, вставай, одевайся!»

Встал царевич, только сунул руку в архалук, прилетел ворон, сел на ту мраморную башню и закаркал. Поглядели мы: идет огромный Черный дэв и носом поводит, принюхивается. Царевич даже одеться не успел и стал соловья попрекать: «Почему раньше меня не разбудил, что я теперь в одной рубашке делать буду!» А соловей в ответ: «Чем все время на меня сердиться, лучше о себе позаботься, метни в него стрелу, а я после расскажу тебе о нем». Делать было нечего, ибо дэв был совсем близко. Опустился царевич возле камня на одно колено, натянул тугую тетиву, выпустил стрелу и угодил Черному дэву в грудь. Тот перевернулся и упал замертво.

Соловей сказал: «За то ты меня попрекал, что я заставил тебя одним выстрелом дэва уложить?! Теперь гляди, этот ворон собирается взлететь, не пожалей и для него одной завалящей стрелы!»

Удивился Гварджасп: «Чем он тебе мешает?» Соловей ответил: «Бога ради, не отпускай его живым!» Пока беседовали они, ворон взлетел и два или три раза каркнул. Нацелился царевич — и даже пуха вороньего не стало видно.

Потом мы сели там же, царевич посадил соловья к себе на колени и начал с ним беседовать: «Почему ты заставил меня убить ворона?» Соловей ответил: «На того ворона я таил досаду больше, чем на дэва. Хоть и был дэв грозен с виду, но на деле был он трусом и очень тебя боялся. Потому и шел он, принюхиваясь, чтобы, почуяв твой дух, избежать встречи с тобой. Завидев дэва, ворон окликнул его: «Эй ты, черный, как и я сам, чего ты принюхиваешься?» Дэв отвечал: «Говорят, пришел богатырь-царевич из страны бедняков, истребитель дэвов и драконов, на него-то и боюсь я наткнуться». А ворон на это и говорит: «Эх ты, негодный трус! Ступай быстрей, царевич лежит в одной рубахе, спящий, он легко тебе в руки достанется. Только дай мне за это его правый глаз!» Он натравил на тебя дэва, хотел, чтобы Черный дэв тебя убил, а твое светлое око ему на съедение отдал!»

Улыбнулся царевич, погладил птицу и сказал: «Даже брат не сделал бы для меня столько, сколько ты, даже самый верный слуга!»

Заметили братья рассказчику: «Брат, получается, что и ты изучил соловьиный язык?» Гив ответил: «Не понимал я птичий говор, но, когда Гварджасп беседовал с соловьем, столь приятны для слуха были их речи, что я не мог оторваться — слушал, а после царевич разъяснял мне все подробно». Вмешалась тут Русудан: «Брат, не прерывай сказа, я жду не дождусь, когда мать с сыном повстречаются». И стал Гив рассказывать дальше.

Ту ночь мы провели там же. Только мы легли, как царевич вскочил и окликнул меня: «Гив, ты спишь?» — «Бодрствую», — отвечаю. «Вставай, — говорит, — я очень странный сон видел. Будто подошел ко мне юноша, у которого только-только борода пробилась, и сказал: «Что же ты, добрый молодец, лежишь тут безмятежно! Я тоже был малый не промах, но погубила меня беспечность. Здесь находился мой город и дворец, осталась одна башня. Надеялся я на свою силу и ничего не страшился, тешился и веселился привольно. Но разгневался на меня господь и наслал на меня льва — яростнее дракона, сильнее дэва, страшнее огня. Напал он на меня спящего и погубил, будто я никогда солнечного света не видывал. Теперь ты сам видишь, во что превратился мой город, ничего не осталось, кроме этой башни, и в ту вход замурован, ибо устроил там лев себе убежище. Вставай, иначе ты погибнешь, как и я, из-за своей беспечности».

Выслушал я Гварджаспа и ободрил его: «Если господь дал тебе такую силу, что ты одной стрелой поразил дэва и одним ударом булавы свалил дракона, что тебе сделает лев?!» Тотчас оделся царевич, облачился в доспехи, подвел я ему коня, дал в руки палицу и копье. До рассвета ждали мы свершения сна.

Здесь царевич убивает льва

Еще не рассвело и солнце не взошло, когда земля содрогнулась так, что мы подумали, будто наступил конец света. На нас двигался лев, величиной превосходивший слона. Царевич вскочил, перепрыгнул через бассейн и оказался за спиной у льва. Когда он заметил нас и собирался прыгнуть, царевич опередил его и вонзил ему в грудь свое копье. Лев лапой сломал рукоятку копья, но наконечник остался внутри, однако он как ни в чем не бывало яростно накинулся на врага. Тогда царевич метнул в него палицу, но не попал в такое место, чтобы сильно его поранить. Тут лев, разъяренный, подскочил, опрокинул царевича и начал терзать его клыками и топтать. Царевич только и успел, что прикрыть лицо щитом, одной рукой размахивал он саблей, и ничего не оставалось ему другого, как положиться на крепость своей кольчуги.

Увидев, что хозяин обессилел, подскочил конь Черная птица и несколько раз копытами ударил льва, но тот не отпускал Гварджаспа. Тут и я подоспел, ударил льва мечом по голове. Гварджасп лежа тоже размахнулся и отрубил ему правую лапу. Черная птица вскочил льву на спину, чуть не переломил ему хребет, но и тогда чудище не выпустило юношу. Только после того как конь впился льву в загривок, разжал он когти. Вскочил царевич, словно тигр, напали мы на льва с обеих сторон, стали рубить его безжалостно, отплатили ему за все.

Пока мы с ним не расправились, Гварджасп не чувствовал боли, но он был сильно помят и изранен львом. Я раздел его и увидел, что его белое тело похоже на синьку и страшно распухло, грудь и шея растерзаны. Потемнело у меня в глазах, и отчаялся я вернуть его к жизни. «Что ты печалишься, брат? — спросил меня Гварджасп. — Скажу тебе правду: ни с дэвом, ни со змеями мне так туго не приходилось. Немного недоставало мне, чтоб испустить дух. Если бы не конь, быть мне покойником! Теперь же хотя опасность миновала, но все кости у меня перебиты и весь я измят так, что шагу ступить не могу».

Возродилась в моем сердце надежда, сказал я: «Ты скоро оправишься, ты не ранен, а ушибы быстро заживут. Хоть бы скорей набрался ты сил, чтобы поглядеть логово льва». Ответил Гварджасп: «Сегодня я не могу, а завтра постараюсь!» Но я знал, что назавтра царевичу станет хуже, ибо был он сильно изувечен: раны от львиных когтей зияли, будто отверстия от гвоздей. Потому я сказал: «Попытайся, может, сегодня ты поднимешься. Если и завтра мы останемся здесь, слишком задержимся». […]

Пять дней провели мы там, царевич оправился, и мы снова пустились в дорогу. Десять дней мы благополучно шествовали и прибыли в Северное царство. Оказывали нам гостеприимство в той прекрасной стране, восхищались Гварджаспом, восхваляли его, расспрашивали, куда мы идем. Узнав же, что мы направляемся за красавицей, стали говорить нам: «Если желаете себе добра, сейчас же возвращайтесь туда, откуда пришли, иначе погибнете, а красавицы все равно не добьетесь». Обиделся Гварджасп на такие речи. «Что это за люди, которые не признают человека, а верят в силу дэвов и колдунов!» Я успокаивал его: «Не гневайся на слова недостойных людей, откуда им знать, что готовит тебе движение планет».

Достигла молва царского двора: «Прибыл просить руки царевны такой юноша, равного которому нет на земле. Ни дэвы, ни драконы перед ним не устоят, а из смертных никто не в силах сразиться с ним!» Царские звездочеты давно предсказывали, что прибудет такой герой, и царь понял, что Гварджасп и есть суженый его дочери. Послал он нам навстречу знатных вельмож, и встречали нас с великими почестями, но мы знали, что еще не одна битва ждет нас впереди. Целый месяц шли мы по Северному царству. Наши спутники ничего не говорили о дэвах и драконах, но мы еще от Белого змея знали про них, а соловей улетал спозаранку и приносил нам вести о том, что должно случиться вечером.

Подошли мы к обиталищу красавицы. По пути расставлены были недремлющие стражи — дэвы и драконы. Когда нам оставалось одолеть расстояние в три дня пути, увидели мы вдали такое пламя, что сказали: земля горит! Полетел туда соловей, вернулся и сообщил: «Сначала встретил я девятерых дэвов, столь страшных и грозных, что способны они поглотить всю землю и от их рева вот-вот небо обрушится на земную твердь. На другой дороге стоит семеро драконов, изрыгающих пламя, которое вы отсюда видите, от их шипения можно оглохнуть. Город страдает от их рева и свиста. Все пребывают в страхе».

Огорчили нас эти вести, но делать было нечего, кроме как положиться на господа и виду не подавать. Шли мы два дня к тому городу. На третий день, на заре, встал царевич, облачился в доспехи, надел на палец кольцо, что Белый змей ему дал, взял с собой восемнадцать стрел, а мне велел: «Ты подожди меня здесь, если бог помилует меня, я скоро вернусь, если же не приду — не мешкай, ступай своей дорогой!» Отвечал я на это:

«Я раньше тебя знал, как сложится твоя судьба. Отчего говоришь пустые слова? Ступай, я последую за тобой, зачем мне оставаться здесь!»

Здесь бой Гварджаспа с дэвами

Когда мы приблизились настолько, что увидели дэвов и до нас донесся их рев, подобный грому и наводящий на людей ужас, Гварджасп соскочил с коня и велел мне оберегать его, а сам пошел пешком. Змей нам, оказывается, сказал правду: перстень делал царевича невидимым. Спрятался Гварджасп за большим деревом, выпустил первую стрелу, выбил одному дэву оба глаза, размозжил ему череп, и тот свалился замертво.

Стали дэвы по сторонам оглядываться — никого не обнаружили. Повернули своего убитого товарища, увидели стрелу и сказали: «В этом городе такой стрелы ни у кого нет, никто вроде не приходил, так что же с ним случилось?»

Пока дэвы рассматривали стрелу и судили-рядили, что это, Гварджасп направил свой лук, несущий им погибель, и выпустил вторую стрелу, которая вонзилась второму дэву в грудь и вышла через лопатку. Третьему [дэву] оторвало руку, четвертому он угодил в шею. Удивленные дэвы попрекали друг друга, ссорились, не понимая, в чем дело. Он ранил всех девятерых так, что они не могли сражаться. От их рева и стона содрогался весь город, казалось, небо обрушилось на землю. Выбежали горожане и дивились, как запросто истреблял Гварджасп чудищ. Дэвы колотили друг друга с криком: «Ты это был, нет, ты!» А царевич кого мечом поразит, кого копьем, кого булавой, словно они были [слабыми] людьми, а он — [богатырем]-дэвом. Потом сложил он свое оружие, сел на коня, и мы отправились туда, где поджидали нас драконы. В тот день царевич удовольствовался тем, что совершил, и драконы против нас ничего не замышляли, так как переживали за дэвов. К вечеру мы увидели, как впереди занялось пламя, которое изрыгали драконы, и услышали рев и ужасный крик. Царь и все горожане вышли на крыши домов, чтобы наблюдать за битвой. От драконов исходило такое пламя, что можно было подумать, будто в городе пожар, и от огня факелов было светлее, чем днем. Царевич сказал мне: «Не подходи близко, иначе они тебя увидят!» А сам вышел вперед. По ту сторону собралось семь драконов, шипели они, яростно свистели, гневались игрозились: «Пришелец жалкий, ничтожный, явился и дэвов истребил, но с нами ему не справиться! Пусть хоть шаг сделает — мы растерзаем его! Никто не унизится до битвы с ним». Они были очень обижены за дэвов.

Здесь сказ о том, как Гварджасп истребил драконов. Слава господу!

Тем временем обрушил царевич, победивший дэвов, на драконов дождь стрел и всех семерых тяжело ранил. Они не поняли, отчего это произошло, упали в огонь и погибли.

Поднялось в городе веселье, раздались звуки музыки. В ту ночь не произошло более ничего. Наутро явились визири и царские советники, передали поздравления царя, поднесли дары. В тот день царевич был утомлен и не смог посетить государя. Вымылся он в бане, [хорошенько] отдохнул, а назавтра облачился в те одежды, что ему пожаловали в Белом городе, вычистил коня своего Черную птицу и его сбрую, взял чоган и вышел на площадь. Государь и его приближенные наблюдали за ним с крыши. Послал к нему царь человека: «Тебе следовало ко мне явиться, а после уже с моего позволения на нашей площади играть в мяч!»

На это Гварджасп возразил: «Таково мое правило — я должен или воевать, или охотиться, или в мяч играть. Соперников я не обнаружил, чтобы с ними сразиться, охотиться в городе нельзя. Спозаранку к царю являться не след. Чем же мне заняться? Если есть у вас добрые витязи, пусть схватятся со мной, а я не пленник, чтобы сидеть взаперти и без вашего приказания никуда не выходить!»

Передали царю эти слова, выслушал он их и сказал: «Что поделаешь? Мне не справиться с тем, кто ни одного дэва и дракона не упустил! А кто может состязаться с ним в силе? Лучше пусть поступает по-своему, может, хоть в игре в мяч кто-нибудь превзойдет его!»

Было у царя три сына, закаленных и мужественных, искусных в игре в мяч. Призвал он их, избрал двадцать других знатных юношей, тех, что половчее, и приказал им: «Если вы не победите его и не унизите его гордыню, не будет мне покоя. Покажите, на что вы способны. Постарайтесь не уступать ему мяча».

Вышли они, снаряженные для игры в мяч, с чоганами в руках, поклонились Гварджаспу и начали игру. Обратился к ним царевич: «Ежели я буду играть по-своему, вас обижу, а если вам буду уступать, себя осрамлю». Те юноши, уверенные в себе, отвечали: «В игре не заботятся о любезности. Каждый должен показать, на что способен». Гварджасп засмеялся: «Раз вы намереваетесь играть в полную силу, как же мне себя показать!» Я сказал ему: «Ты очень утомлен и измучен битвами, не трать силы, знаешь ведь, что не одолеешь их в игре».

Когда началась игра, Гварджасп сразу завладел мячом, а они могли только смотреть [на мяч]. Жители города дивились его ловкости. До полудня противники тщетно гонялись за ним. Прислал царь человека с наказом: «Довольно играть, теперь пусть предстанет предо мной». Спешился Гварджасп и, поигрывая чоганом, явился к царю. Тот пригласил его сесть и устроил достойное пиршество. Ночь отвели мы отдыху.

Утром вызвал Гварджасп вельмож и отправил их к царю просить руки его дочери. Пошел и я с ними, доложили мы царю обо всех злоключениях Гварджаспа и о том, от каких колдовских чар избавил он его дочь и все царство. Отвечал нам царь: «Три сына у меня, но больше всех дорожу я единственной дочерью. Ежели заболеет она и для ее исцеления понадобится мне поступиться сыновьями, не пощажу я всех троих. Она — утеха моего сердца, душу мою просветляющая. Так легко не уступлю я ее никому!» Я возразил: «Нелегко достается Гварджаспу царевна. Вот уже год, как покинул он своих родителей и поныне не знает, живы ли они. Бросил без присмотра царство, ни днем, ни ночью не знал отдыха, не расставался с оружием, сражался с дэвами и каджами и весь изранен в битвах. Освободил он вас и вашу дочь от нечисти поганой, им бы вы не смогли отказать. Так кому же лучше отдать дочь — им или Гварджаспу, герою несравненному?»

Молвил государь: «Разве я порицаю зятя? Весьма по нраву он мне, и люблю я его больше родного сына, но здесь он не останется, и я его не стану удерживать, ибо ни он моим сыновьям не подчинится, ни они ему не покорятся, и зародится меж ними вражда. А если уедет с ним моя дочь Тумиан и будет вдали от меня, на расстоянии целого года пути, жизнь мне будет не в жизнь!» Сказал я на это царю: «Не говори так! Гварджасп не уйдет, не добившись своего, и меж вами возникнет раздор».

Услышав от меня такие дерзкие речи, сказали визири: «Негоже деве без мужа оставаться, а лучшего зятя нам не сыскать!»

Царь отказывать нам не стал, а молвил так: «Я без своей дочери решить не могу, завтра покажу ей жениха, если полюбит она его — соглашусь, без ее же согласия и воли замуж ее не отдам!»

Удовлетворились мы таким ответом, знали, что такого жениха они не отвергнут.

Вернулись мы к Гварджаспу, и со смехом сказал я ему: «Завтра красавица поглядит на тебя, постарайся ей понравиться, чтобы она тебя не отвергла, иначе все труды твои пропадут даром». Ответил царевич: «Не понимаю! Смотрины невестам или женихам устраивают в этой стране? Все одно — приглянусь я ей или нет, никуда ей от меня не уйти».

На следующий день приготовились царица с дочерью и устроили пир в своем дворце, пригласив нас и многих, вельмож. Я еще раньше предсказывал, что его отравят, и теперь не отлучался от него в страхе, чтоб его не погубили. Начали из рубиновых чаш пить прекрасное вино, слушать певцов и музыкантов. Гварджасп так понравился царевне, что она глаз с него не сводила. А царевич опьянел от вина и любви. Просил я его и на арабском и на индийском языке, но не мог уговорить его уйти. Когда подали фрукты, захмелевший царевич, заглядевшись на красавицу, поранил себе руку, нарезая апельсин. Потекла кровь, но он ничего не замечал. Увидела это девушка, вскрикнула и бросилась к матери: «Хочешь убей меня, хочешь в живых оставь, но я за этого невежу не пойду. Он даже не замечает того, что с ним происходит, так чего же мне от него ждать!» Никак не могли ее успокоить. Потом царица стала ей что-то нашептывать на ухо, успокаивать, а Гварджаспу послала чашу вина: «Не обижайся, царевна — совсем дитя, капризна и своевольна, не удивляйся ее выходкам». Я был так раздосадован [поведением девушки], что не понял, какое вино подали царевичу, а он был так хмелен, что даже не заметил гнева красавицы, а к вину и вовсе приглядываться не стал. Выпил и тут же упал без чувств. С помощью слуг принес я его в наши покои, закрыл за собой дверь, кинулся к нему и увидел, что он не проявляет никаких признаков жизни. Стал я плакать и бить себя по голове. Но потом сказал себе: «Ежели не суждена ему смерть, то от этого яда он не умрет. Не дать ли мне ему заветное снадобье?» Растер я подвеску царицы, матери Гварджаспа, развел в воде и влил царевичу в рот. Стал он теплее, сердце забилось чаще, застонал он горько. Спросил я, что у него болит и почему он стонет. Ответил он: «Не видишь разве — сердце мое разорвалось! Неужто не можешь мне помочь?» А чем я мог ему помочь? Давал понемногу испить того снадобья и богу молился. Но не становилось царевичу лучше.

Так миновало три дня. Плакал я, сидя над своим повелителем, он же лежал на спине и ничего не слышал. Решил я тогда дать ему снадобье, полученное от змея. От первого глотка заметался он, как безумный, а от второго лишился чувств и похолодел. Я горько плакал и проклинал себя. И решился дать ему третий глоток. Через некоторое время Гварджасп вздрогнул, изо рта его выползло пять настоящих змей. Тот, кто не видел всего этого сам, не поверит в то, что с ним произошло.

Привстал царевич, провел рукой по глазам, огляделся по сторонам и проговорил: «Что это случилось со мной? Разве не только что я был в царском дворце, передо мной сидела красавица и мы веселились?! Неужто я так опьянел, что не заметил, как оттуда ушел, а сам обессилел так, будто проболел целый год?» Рассказал я ему обо всем, показал тех змей. Попросил он: «Дай мне еще какого-нибудь зелья, может, полегчает мне. Ничего не поделаешь, от судьбы своей не уйдешь! Такова, значит, моя доля».

Растворил я остаток снадобья, дал ему выпить, но в тот день Гварджасп не поднялся с ложа. Тайком приходили лазутчики, спрашивали, жив ли он еще. На пятый день встал царевич, оделся и вышел из своей опочивальни. Созвал он визирей и вельмож, показал им змей и спросил: «В чем провинился я пред вашим государем, за что хотел он отравить меня? Ничего дурного я не делал, кроме того, что из дружелюбия к нему самому и из любви к его дочери покинул своих родителей и бежал из родных краев. Целый год я сражался с чудищами, угрожавшими ему. Если угодно было ему отомстить за их гибель, отчего не сказал мне об этом прямо или отчего не отпустил меня в мое царство?! Я здесь один, а вас — целое царство, неужто не справились бы вы со мною? К лицу ли государю отрава? Сказали бы прямо, что дэв или змей больше подходит вам в зятья, чем я, ибо колдун колдуна лучше понимает, тогда не стал бы я добиваться вашей царевны. Вы хотели моей смерти, но господь спас меня от ваших козней, вы еще заплатите за то, что хотели меня отравить, а ныне не желаю я дочери вашей, а вас видеть и вовсе не хочу!»

Передали слова Гварджаспа северному царю. Тот стал попрекать свою жену: «Зачем ты это сделала? Чем он тебе не понравился? Он дэвов и драконов одолел, чем же могло ему повредить твое колдовство? Осрамила ты себя и свою дочь. Я не знаю, как ему ответить, а воевать с ним не могу. Ты и твоя дочь отвечайте ему сами!»

На это молвила царица: «Женщины вашего рода все неудачливые, их невежество никогда не приносило им добра. Он, как увидел ее, голову потерял. При чем же тут я? Мне ничего другого не оставалось, как дать ему выпить немного отравы. Убивать я его не собиралась, только хотела немного успокоить».

Делать было нечего! Послал царь вельмож с извинениями: «В случившемся я не повинен. Тебе и самому ведомо: женщины неразумны, дочь моя по молодости испугалась, когда ты руку порезал, а матушку ее дьявол попутал — не гневайся на нас, смерти твоей она не желала!»

Ответил Гварджасп: «Если небольшого пореза они так испугались, то что было бы с ними, если бы видели они те раны, что я получил в дороге, сражаясь со всякой нечистью! Почему же не пришлось им по вкусу мое мужество и пренебрежение к боли? Ведь если бы я кричал: «Помогите!» — проявил бы слабость, свойственную лишь женщинам».

Стал я тут Гварджаспа увещевать: «Напрасно гневаешься, царевич! Судьбы не избежать ни тебе, ни им. Они согласны отдать тебе дочь. Пусть только попадет она в наши руки, а там видно будет — отвергнет ли царевна тебя!»

Но Гварджасп стоял на своем: «Не желаю — и дело с концом!» Северный царь начал умолять его: «Не срами меня, не губи, недостойна моя дочь такого позора! Ежели тебе не нужна она, то и я отказываюсь от нее — убью обеих: и мать и дочь».

Засмеялся я и [шутя] сказал царевичу: «Когда ты ради них жертвовал собой, они оказали тебе прекрасную встречу, а если из-за тебя он убьет жену и дочь — вы еще крепче подружитесь! Не упорствуй, такую красавицу тебе не отыскать, не осуждай ее за детский каприз. Если из-за новой суженой тебе предстоит еще столько же испытаний, то ты состаришься, зачем тогда тебе любовь?»

Улыбнулся Гварджасп: «Что-то прежде времени ты меня состарил! Сейчас я хоть и молод, а уже разочарован в любви. Зачем мне страдать из-за такой неблагодарной!» Он долго упорствовал, но в конце концов сдался: «Пусть отдадут мне дочь, не желаю я, чтобы они устраивали свадьбу, и видеть никого из них не хочу!» Не посмел противоречить ему царь, ибо знал, что в бою не одолеет его. Начали собирать приданое. А мы послали гонца в Белый город, чтобы там готовились к свадьбе, и попросили поставить шатры для ночлега.

Здесь сказ о том, как Гварджасп увез Тумиан, не справив свадьбы

Вынесли такое приданое, что земле было тяжко и поле размером в три дня пути не могло всего вместить. Десять дней выносили одни только сокровища и казну. Но Гварджасп не стал и смотреть на них, пока не вывели невесту.

Погрузили бесчисленное приданое, облачили царевну в роскошные наряды, водрузили ей на голову алмазный венец, посадили в паланкин, такой, что казалось, будто сидит она в стеклянной коробке. Паланкин несли три брата, а впереди шествовал царь. Не выказывали они обиды, но дева Тумиан лила слезы, что жемчуг. Но эти слезы не могли скрыть ее красу! Эти слезы и грусть так красили ее, как дождь — цветущий сад и как бутон розы — утренняя роса. Скатывались перлы по луноподобному лику, по пурпурным устам на хрустальную грудь. При виде ее забыл Гварджасп все свои муки, посветлело у него на сердце, лицо расцвело розой. Приветливо заговорил он с тестем и шуринами. Потом подошел к паланкину и молвил: «Я тысячу раз со смертью встречался, но испытания, перенесенные ради тебя, кажутся мне такой же радостью, как если бы с родичами сидел я за пиром. Что тяготит тебя, что тревожит, отчего ты плачешь? Ныне пора веселья, а не слез. Избавил я тебя от многих колдунов, один из них непременно бы увел тебя, а сейчас тебе без труда достался такой супруг, как я!»

Сели мы на коней, двинулись в путь. Царь с сыновьями и свитой поехал нас провожать, прошел с нами десятидневный путь, веселясь и пируя. Только говорилось, что свадьбы не справляют, а пиры следовали один за другим, пышнее любой свадьбы! И обратился Гварджасп к тестю с такой речью: «Прости мне, царь, мою грубость! Могу ли я, заполучив в жены прекрасную Тумиан, не быть твоим верным слугой! Стал ты мне отныне ближе моих родителей. Но был я весьма утомлен и измучен и потому разгневался на царицу за то, что отвергла она меня и обрекла на смерть. Отныне буду служить тебе верой и правдой».

Царь в ответ низко поклонился: «Случилось это по неразумению нашему и дьявольскому наущению, это будет нам вечным позором и укором, вам же не следует просить прощения. Свою вину мы же и искупим, вы успокойтесь, отныне мы будем вашими верными рабами».

Молвил Гварджасп: «Не говори так, царь! Господь не допустит, чтобы таил я против вас зло. Тревожусь я, что заставил тебя покинуть трон. Возвращайтесь, а нам оставьте одного сына, пусть он развлечет сестру, пока она не помирится со мной, ибо очень обижена она на меня, пусть узнает, что я за человек».

Наутро распрощался царь с дочерью, оставил при ней младшего брата, которого Тумиан любила больше всех и с которым отцу легче было расставаться. Пообещал царю Гварджасп: «Если будет на то ваша воля, женю я юношу на дочери царя Пахпура, ибо у того нет сына и все царство его достанется зятю. Если не пожелает он добром, все равно добуду это царство силой. Вознагражу я его усилия». Обрадовался царь и сказал: «Поступай по своему усмотрению, сын мой — твой раб, хочешь — убей его, хочешь — помилуй». […]

На том расстались мы с северным царем, а царевич послал гонца к царю Пахиуру: «Обещал я посетить тебя, ныне иду в твое царство, веду для тебя зятя. Покажи, чего стоит твоя отцовская любовь ко мне!»

Получив известие о женитьбе Гварджаспа, обезумел царь Пахпур от досады: кричал, бранился, никакого ответа не дал гонцу. Тот вернулся к царевичу и доложил обо всем. Не испугавшись угроз, мы продолжали путь. Заслал царь Пахпур к нам лазутчика; тот, оглядев войско и свиту, поспешил назад и сообщил своему повелителю: «Ежели желаешь мира и покоя себе и всему царству, не думай вступать с ним в борьбу! Тебе с ним не справиться. Не тот он, что был раньше, не похож на прежнего, как я не похож на тебя». […]

Задумался Пахпур, созвал визирей на совет, сказал им: «Если выступлю против Гварджаспа, боюсь, как бы вместо пользы ущерба не получить. Но и трусом быть — хуже смерти». Отвечали визири: «Сражаться с таким героем бессмысленно. Лучше пошлем к нему посла, поздравим с благополучным прибытием, затем упрекнем его, что забыл он нас и пренебрег родством с нами, а после пригласим его к тебе и предложим ему нашу дружбу». На том и порешили.

Здесь послание царя Пахпура Гварджаспу

Сначала помянул он имя господа, а потом написал: «Шлем мы привет славному витязю, равному царю, герою и голиафу[62], явленному господом для истребления зла и укрепления добра, а затем поздравляем и выражаем радость по поводу победы над могучим врагом и избавления от колдовских чар! Одержанные вами победы заставили вас забыть о наших скромных заслугах, и вы не выполнили своего обещания. Однако мы остаемся твоими верными слугами и покорны тебе. Ты сообщил мне, что нашел для меня хорошего зятя, зачем мне он, если не исполнилось мое заветное желание! Если удостоюсь я радости лицезреть вас, то о зяте я и не вспомню!»

Послал царь свое письмо со знатным вельможей. Тот, подскакав к нам, спешился, поклонился до земли и подал послание Гварджаспу. Удивились мы такому любезному письму после угроз и брани: «Может, обманывают они нас и замышляют измену?» Сказал царевич послу: «Если бы я не хотел видеть вашего повелителя и не помнил о его благодеяниях, я бы не пришел сюда и не привел с собой прекрасного и доблестного юношу, не стал бы разлучать его с родителями. Желаю я извиниться перед Пахпуром и отблагодарить его за заботу. Сидя в седле, я не могу написать письмо, потому передай все это на словах». Посол снова поклонился до земли и поспешил назад.

Когда до города осталось три дня пути, сам государь вышел нам навстречу. Спешился царь Пахпур, спешился и Гварджасп, ради Гварджаспа сошел с коня и младший сын царя Севера, иначе он не стал бы этого делать — ведь они еще не состояли с Пахпуром в родстве. Обнялись они с Гварджаспом, как отец с сыном, поцеловались. Потом Гварджасп взял руку брата прекрасной Тумиан, подвел к Пахпуру и сказал: «Вот, государь, привел я для тебя зятя, люби его и жалуй!» Ничего не сказал царь, только улыбнулся в ответ и пригласил нас во дворец.

Вышла встречать Тумиан царица с девятью дочерьми. Велела Тумиан казначею принести лучшие украшения и драгоценности, поднесла их самой красивой из царевен, посадила ее рядом с собой и молвила: «Будь верной супругой моему брату, никогда не разлучайся с ним! Для первой встречи подношу я тебе эти скромные дары, но если сочетаетесь вы, не пожалею для вас всех своих владений!»

Вечером Пахпур устроил роскошное пиршество, а утром царь с царицей прислали человека с наказом: «У нас никогда не было ни мысли, ни желания помириться с царем Севера и породниться с ним, но, как видно, воли божьей не избежать и не все человеку поступать по-своему. Ныне же свершилось это по твоей воле, и вместо себя ты его нам жалуешь, но больше мы не допустим, чтобы ты нас обманул и сделал посмешищем для врагов. Если решили вы породниться с нами, оставьте моего зятя здесь, чтобы вверили мы ему свою жизнь и все царство. Иначе, пока ты доберешься до своей страны, уладишь там все дела, пока снова сюда возвратишься, я умру, и что мне тогда за польза от твоего прихода!»

Гварджасп настаивал на том, чтобы забрать с собой брата Тумиан, они не соглашались, так как были уже напуганы. Тогда я сказал: «Знаю, как невтерпеж юноше сочетаться с красавицей. Пока мы здесь, давайте сыграем свадьбу». Послушался меня царевич, а шурин его горячо меня поблагодарил. Семь дней длилось свадебное торжество, передали жениху все владения […], а мы заспешили дальше. Как только миновали мы границы царства Пахпура, встретили нас жители Белого города, до самых городских ворот стелили нам под ноги золотую парчу, осыпали нас по дороге драгоценными камнями.

Здесь свадьба Гварджаспа в Белом городе

Когда подошли мы к воротам дворца, вышла нам навстречу почтенная женщина, знатнейшая из знатных, мать правителя Белого города, держала она в руках два венца, которые своим сиянием затмевали солнце. Пока возлагала она венцы на головы Гварджаспа и Тумиан, другие женщины осыпали их сластями. […] Стали стекаться вельможи, приглашенные на торжество, собрался весь город, и справили свадьбу, столь пышную, что даже не слыхивал я о подобной и глазами своими не видывал. […] Семь дней и ночей пировали не вставая. […]

Прошло семь дней, и велел Гварджасп всем разойтись и отдохнуть. Когда хмель рассеялся, пожелал он осмотреть — сокровищницы. Отвечали ему: «Сначала извольте снять вашу печать, ибо ключи от других сокровищниц хранятся в этой башне». А мы до тех пор считали, что они ту казну тратят, поэтому их не благодарили. Когда увидели мы, что печать на той башне не тронута и ключи [от других сокровищниц] лежат в ней, удивились, что столько они на свадьбу потратили. Мы взяли ключи от пятисот сокровищниц и раздали неисчислимые богатства. […]

После призвал меня к себе Гварджасп и спросил: «Что скажешь ты, Гив, если велю я собраться всем властителям, прежде покорным нашему роду?» Я отвечал: «Боюсь, вдруг усомнятся они в твоей мощи и ослушаются. Ты не сдержишь гнева, а сейчас не время идти на них походом. Не проучишь их вовремя, глядя на них, осмелеют и другие. А если задумаешь их проучить, свадьбу и поход соединить нельзя. Поэтому лучше поступить так: пошлем вперед купцов, пусть они всем расскажут, как ты могуч, и правители, прослышав о том, поспешат явиться к тебе с дарами, а те, кто не покорится, еще пожалеют об этом! Пусть явятся туда, где хранится завещание царя Арджаспа». […]

Поблагодарил царевич меня за совет, выбрали мы умных, почтенных людей, а сами стали собираться в путь. Как вышли мы из Белого города, на другой же день встретились нам жители Зеленого города. От великой радости походили они на умалишенных. Увидели мы, что убранство улиц и площадей превосходит все, виденное нами прежде. Было оно настолько же прекраснее убранства Белого города, насколько день прекраснее ночи. Встречали нас повсюду музыкой и пением, окуривали благовониями. Дорога была вымощена серебряными плитами. Молодых усадили на престол, усыпанный драгоценными камнями. И каждый камень был ценой в целый город, а венца и вовсе я описать не в силах! […]

Здесь свадьба Гварджаспа в Зеленом городе

Усадили молодых на престол, возложили на их головы венцы, и стали приходить женщины и приносить дары — драгоценные кувшины, блюда, чаши, всяческую столовую утварь. Женщины были закутаны в покрывала так, что не мог я разобрать, молоды они или стары, красивы или безобразны. И сказал я себе: «Колдовство это все — не иначе!» Услышали это евнухи и молвили: «Новоявленный богатырь-палаван, государь наш Гварджасп избавил нас от колдовских чар, просто наши женщины не показывают мужчинам лица. Они боялись, как бы государь не разгневался на них, поэтому принесли все это, а сами ушли». Вслед за женщинами стали приходить остальные жители Зеленого города — знатные и простые, приносили они богатые дары и восхваляли Гварджаспа. А евнухи пересчитывали и записывали все подношения.

Наконец началось пиршество. Потчевали нас такими яствами, что и до сих пор не забыл я их вкуса. Когда мы насладились едой и питьем, раздались дивные звуки музыки и пение. Сколько ни озирался я по сторонам, ни музыкантов, ни певцов не видел. Заметив мое удивление, спросили меня евнухи: «О чем беспокойство ваше? Неужели удивляют вас пение и игра наших музыкантов?» Отвечал я им: «Их пению дивимся мы не более, чем жужжанию мух в роще, но одного понять не могу: не привидения же они, где они сидят, что их не видно, — во дворце или снаружи?» Рассердился тут евнух, старший над слугами, и молвил: «Ты такими колдунами нас сделал, что и город, и всех, кто в нем, по-твоему, наш государь должен сжечь. Если бы это сказал Гварджаси, было бы неудивительно, ибо город наш ему незнаком, но ты ведь бывал здесь и прежде, когда же находил ты тут колдовство?!» С этими словами отдернул он одну из занавесей, и увидели мы, что за нею сидят луноликие женщины, поют и играют. Пояснил мне евнух, что, когда на пиру присутствуют мужчины, музыкантши скрываются от них за занавесью, а когда пируют женщины, они выходят, поют и танцуют. […]

Понравилось это Гварджаспу, улыбнулся он и спросил: «А нельзя ли, чтобы сейчас вышли танцовщицы?» Передал я его слова евнуху: «Много стран мы видели и много царских дворов, но нигде такого нет, чтоб музыкантши скрывались от гостей. Раз господь поручил вас нам, придется и вам поступать по нашим обычаям». Старший евнух ответил мне: «Твое слово — для нас не закон, но если это воля царя, мы, прах от его ног, не смеем ослушаться!» Крикнул он девам: «Приказ царский — выходите!»

Они, оказывается, давно прислушивались к нашему разговору и покрыли лица чем-то белым и прозрачным, так что они нас видели, а мы их лиц нет. Стали они выходить попарно с пением и плясками. У каждой пары был свой наряд, усыпанный драгоценными камнями, и все играли на разных инструментах. Столь дивное было зрелище, что не заметили мы, как пролетело три дня, не отличали мы дня от ночи. Выходили все лучшие и лучшие плясуньи и музыкантши, и устали мы есть, пить и на них глядеть. Велели мы убрать столы и решили осмотреть сокровищницу.

Еще пять дней провели мы за осмотром казны и сокровищницы, а после взяли с собой двести лучших музыкантш и снарядились в дорогу. […]

Шли мы под счастливой звездой, соловей летал за вестями и предупреждал нас обо всем. Так добрались мы до луга, где находился камень с завещанием царя Арджаспа. Когда оставалось нам три дня пути, пришли мы к большой горе, поднялись на нее и увидели, что вся долина полна людей. Призадумались мы, кто бы это мог быть. Послали человека все разузнать. Вернулся он в сопровождении послов. Te долго лежали ниц перед Гварджаспом, после встали в смиренной позе, ожидая приказаний. Велел я им: «Изложите, братья, поручение ваших повелителей!» Те снова преклонили колена, завязали на шею платки[63], поцеловали ноги коня Гварджаспа и умоляли помиловать их патронов: «Бог свидетель, неповинны мы в том, что великий [Арджасп], равный небесам, не доверил нам свою супругу и наследника, укрыл их где-то и мы не могли их разыскать. Когда государь скончался, чтя его завещание, мы не осмелились нарушить царский завет и не пошли в те горы, чтобы узнать что-либо или послужить им. Ныне же, получив весть о прибытии молодого царя Гварджаспа, мы явились сюда и ждем приказаний — предстать перед вами или ждать на месте встречи. Благодарим мы создателя, что старое дерево дало новые ростки и обновился престол ваших предков!»

Приятно было это Гварджаспу, и спросил он: «Что ты скажешь?» Отвечал я ему: «С тобой и так войска трех царей, если придут еще пять государей, как они все пройдут? Лучше пусть ждут тебя там, но отчего ты не извещаешь родителей о своем прибытии?» Сказал мне на это царевич: «Если я пошлю к отцу незнакомого человека, боюсь, он еще больше разволнуется и его может хватить удар. Если же сам пойду — на дороге те цари с войском стоят, задержат меня. Тебя стыжусь побеспокоить, но лучше тебя никто этого поручения не выполнит». Отвечал я: «Боюсь, как бы не разгневался на меня твой батюшка и не пропали бы даром мои труды». Сказал он: «Пока жив Гварджасп, не появится на земле человек, который бы мог на тебя разгневаться, а уж об отце моем и говорить нечего!»

Что поделаешь! Отправился я как гонец в дорогу и прибыл в город царя Нодара. Город был погружен в великую печаль, не встретил я ни одного жителя, который не проливал бы слез и не был бы облачен в траур. При виде меня собрались все горожане и стали оплакивать исчезновение Гварджаспа. Молвил я им: «Не плачьте, братья, под такой звездой он рожден, что господь еще укажет ему путь». Сообщили визирю о моем прибытии. Визирь тотчас доложил царю Нодару: «Приехал Гив, велите привести его, может, предскажет он еще что-нибудь, прежние пророчества его сбылись». Обрадовался государь: «Видеть Гива для меня столь же отрадно, как если бы я увидел Гварджаспа».

Прислал [царь] за мной двух или трех вельмож:

«Приходи, не мешкай!» Я и так шел быстро, а тут и вовсе заспешил. Прибыл я во дворец, поклонился царю, велел он мне сесть, стал расспрашивать о сыне и тут не удержался и заплакал. «Не плачь, государь, — сказал я ему — наследник еще не родился, когда я предсказал его судьбу. Теперь скажу тебе, что все сложилось к лучшему: покинул он отчий кров, чтобы вернуться со славой и величием, которые многократно превосходят славу твоих предков». Молвил на это Нодар со слезами: «Горе мне, сынок! Пока я жив, взирал бы на Гварджаспа, а богатства его мне не нужны! Я весь свой город отдам, лишь бы хоть раз увидеть царевича живым!» Стал я увещевать царя: «Если доверяешь мне еще, выслушай: вскоре прибудет сюда твой сын, снискавший величие и богатство. Сними эти траурные одежды и возблагодари небо».

Стал заклинать меня государь именем божьим: «Правду ты говоришь или хочешь холодными словами затушить мой пламень?» Я же поклялся страшной клятвой, что молвлю истину и, если бы не боялся, что он лишится разума, поведал бы ему все до конца. Все это говорил я очень спокойно, чтоб не убить его нежданной радостью.

Когда царь услышал это, лик его расцвел, подобно розе, и молвил он: «Тот, кто пережил потерю, переживет и обретение! Скажи мне все, что знаешь». И тогда рассказал я обо всех приключениях Гварджаспа. Обнял меня государь и сказал: «Сегодня ты вернул меня к жизни, ты — спаситель моего сына, все мои сокровища и этот город отныне принадлежат тебе, ибо не нужно мне ничего, я всего достиг и могу отойти от мира. Небольшая это награда для тебя, но больше ничего у меня нет!» Поблагодарил я Нодара с низким поклоном: «Сейчас не время тебе покидать престол, ибо идут сюда многие иноземные цари и гости, ты прими их, как следует, я же по твоей милости ни в чем не нуждаюсь».

Вышел тотчас царь из своих покоев и сообщил всем радостное известие. Поднялось в городе веселье и ликование. А что с царицей случилось — я вам передать не могу! От чрезмерного счастья не могла она ни стоять, ни сидеть, ни дома оставаться, не знала, что ей делать.

Отпросился я у царя: «Позволь теперь мне уйти, ибо, пока я не вернусь, Гварджасп не двинется с места». — «Ступай, — молвил Нодар, — а послезавтра я выйду следом за тобой». […]

Гварджасп был наготове и дожидался меня. Двинулись мы всем станом. Как увидели те пятеро царей, что передние отряды Гварджаспа растянулись на два дня пути, а тех, что сзади шли, и вовсе не счесть, изменили они свои враждебные намерения и сказали: «Если юноша, выросший в дремучем лесу и в одиночестве покинувший дом, добился такого могущества и столько покорил царств, что же говорить о его отце?» Смирили они гордыню свою и, словно рабы, предстали перед Гварджаспом.

Здесь встреча пятерых государей с Гварджаспом

Когда они приблизились и мы увидели друг друга, цари спешились и, почтительно опустив руки[64], двинулись ему навстречу. Гварджасп же с коня не сошел. Тогда цари, подойдя ближе, пали ниц и трижды били челом оземь. Гварджасп даже головы не поднял и не взглянул на них. И сказал я ему, улыбаясь: «Новый государь сурово встречает своих подданных! Тебе только двадцать лет, а они уже состарились, царствуя. Ты видишь, как смиренно стоят они пред тобой, отчего не приветствуешь их?» Засмеялся царевич в ответ: «Ты мне ничего не говорил, я же думал, что так будет лучше».

Тут государи подошли совсем близко и хотели приложиться к ногам коня, на котором сидел Гварджасп. Тогда царевич спешился, не позволил им так унизиться, протянул им руку для поцелуя и велел сесть на коней. Трижды повторил он приказ, и только после того оседлали они своих скакунов. Дивились цари красе и мощи Гварджаспа, говорили друг другу: «Государь Арджасп был хорош собой и исполнен всяческих совершенств, но нельзя сравнить его с нынешним правителем: равного этому нет на земле и не будет впредь!» Благословляли они его и восхваляли.

Прибыли мы на стоянку, там ждал Гварджаспа роскошный шатер, в котором он провел ночь. Наутро явились цари и сказали: «Прежде чем отправиться к своему батюшке, пусть посетит царевич свои владения. Пусть он не думает, что они разорены в отсутствие владыки, мы все содержали в порядке и желаем вверить [эти владения] новым владельцам. Если же Гварджасп пойдет к отцу, тот уступит ему венец и престол, и останется он с молодой женой в диких горах и лесах».

Отвечал на это царевич: «Сначала я должен посетить те места, где я родился и вырос, и пусть мой город бедняков узнает о милости божьей».

Убедившись, что Гварджасп непреклонен, спросили его цари, когда он снимется с места. «Сегодня, — ответил Гварджасп, — но вам не следует беспокоиться, ибо сперва мне надлежит показать вам свое гостеприимство, а после уж — ваш черед». Возразил я царевичу: «Сейчас ты в гостях у царей, а вот когда прибудешь в свой город и воссядешь на престол, тогда и будешь хозяином». — «Нет, — сказал Гварджасп, — в городе бедняков отец мой властвует и повелевает, и хозяином будет он. Значит, мне опять не удастся показать, насколько я щедр!» — «Из-за этого не печалься, — утешил я царевича, — послушайся старших!» — «Ладно, — согласился он, — поступайте, как вам будет угодно!» И порешили цари, что все по очереди, каждый в свой день, будут ублажать юного государя.

Через три дня мы услышали звуки труб и барабанов — это шел царь Нодар со свитой. Бросились пятеро государей к Гварджаспу с мольбой: «Мы не смеем перед вашим батюшкой и слова молвить, заступитесь за нас перед ним». Успокоил их Гварджасп: «Не бойтесь! Я тоже до сих пор считал вас виновными, но, раз вы поспешили изъявить свою покорность, прощаю вам все, и отец мой попрекать никого не станет». С благодарностью удалились цари: «Без государева приказа мы не посмеем предстать перед ним!»

Тем временем приблизилось войско царя Нодара. Гварджасп соскочил с седла и бросился к отцу. Тот тоже поспешил сойти с коня, но не проделал и трех шагов, как Гварджасп уже обнимал его колени. Поднял отец сына, расцеловал его. «Явь это или сон?!» — воскликнул он. Два часа не разнимали они объятий. Наконец я вмешался: «Негоже стоять здесь, пошли в наш стан, и там насладитесь долгожданной встречей». Сказал на это Гварджасп: «Я провинился перед отцом, ибо своим уходом поверг его в печаль. Я не могу объяснить ему всего, потому пусть Гив испросит для меня прощение, а также заступится за государей, явившихся с повинной».

Встал я на колени перед царем и поведал обо всем без Утайки. Отвечал Нодар: «Сын мой Гив! Никого и ни в чем я не виню. Я только одного хочу: глядя на моего сына, радоваться, чтоб после спокойно расстаться с миром, а вы поступайте, как знаете!»

Пошел я и привел всех пятерых царей, пали они ниц перед государем, и каждый высыпал на него по блюду золотых монет. Отправились мы на стоянку и расположились на отдых.

На четвертый день устроил царь пир и щедро одарил всех, а на пятый — старейший из царей по имени Сакал пригласил нас к себе и удивил всех роскошью и щедростью. Недоброжелатели его косо поглядывали на все и перешептывались: «Отчего же не быть ему щедрым, когда присвоил он сокровищницы царя Арджаспа и теперь растрачивает чужие богатства!» Слышал эти разговоры и Гварджасп, но с приговором не спешил. Наутро явился к царевичу сам Сакал и молвил: «Может быть, государь думает, что расточаю я сокровища его деда. Но бог свидетель, что казны ваших предков я и в глаза не видел! Я не прикасался ни к чему, что принадлежало вашему деду, и во дворце его не сиживал, и хлеба там в рот не брал. Разве только в одном я виновен — что умножил богатства, принадлежавшие вашему роду. Отец мой, пока был жив, только о том и думал: может, придет такое время, когда в роду Арджаспа появится герой, который прославит престол и венец свой и оценит нашу честность и преданность. Умирая, он завещал мне, чтоб, если даже с голоду мне умереть придется, не смел я касаться царских сокровищ. Ныне пусть поглядят государи — Нодар и молодой Гварджасп — на свои богатства!» Поблагодарили цари Сакала за верную службу и заторопились в свой город.

Не вытерпела и царица столь долгого ожидания, покинула дворец и вышла встречать сына. Доложили о том царю Нодару: «Государыня, как безумная, выбежала из покоев и вскоре прибудет сюда!» Огорчился Нодар, обратился к сыну: «Жизнь моя Гварджасп, матушка твоя не дождалась нас и вот-вот явится. При виде тебя она не удержит слез и при всем народе осрамит меня на старости лет».

Услышав это, царевич вскочил на коня и исчез, подобно молнии.

Здесь встреча Гварджаспа с матерью

Завидев царицу, Гварджасп соскочил с седла и бросился к ней. Она же, узнав его, вскрикнула и едва не упала с коня, сын подоспел и схватил ее в объятия: «Матушка, мною измученная! Вели слугам избить меня до смерти за то, что я доставил тебе столько горя!» Как услышала государыня голос сына, словно из мертвых восстала, очнулась, обняла его и покрыла поцелуями с головы до ног. «Я провожу тебя домой, — сказал Гварджасп, — здесь тебе находиться не след и в стан наш являться не стоит». Царица упорствовала: «Пока не увижу свою невестку, никуда отсюда не уйду!» Но Гварджаспу удалось убедить ее, и она вернулась во дворец и стала готовиться к встрече, украсила замок, сад и площадь. Все горожане вышли встречать Гварджаспа и Тумиан. Восемь дней справляли свадьбу во дворце, пять дней — в саду и неделю — на площади. Радость взирать на них можно сравнить лишь с райским блаженством, тешились они и пировали.

В один прекрасный день я вдруг затосковал, уединился в своих покоях, и привиделся мне дурной сон. Встал я поглядеть на звезды и увидел, что вы здесь пребываете в глубокой печали. Огорчился я и сказал в сердце своем: «Если отпрашиваться у Гварджаспа, он все равно меня не отпустит, но и здесь я оставаться дольше не могу, ибо грозная беда нависла над моими близкими».

Прикинулся я больным, стали навещать меня цари и вельможи, созвали лекарей и целителей, стали те о недуге моем гадать. Гварджасп сказал: «Неудивительно, что Гив заболел. И камень бы не вынес тех испытаний, что за эти пять лет выпали на его долю. Был разлучен со своими родителями и горя хлебнул больше моего, потому мне надлежит поделиться с ним всем, что у меня есть. Другого лечения ему не надо!»

Тяжкая печаль залегла у меня на сердце, и отвечал я ему так: «Не надо мне от тебя ничего, кроме твоего благоденствия». Обнял меня Гварджасп и ласково молвил: «Брат, не печалься, пока я жив, все богатство мое и я сам принадлежим тебе! Я заставлю тебя убедиться в правдивости моих слов. Хочешь — женю тебя на дочери царя Пахпура! Хочешь — из городов, которые я завоевал, выбери любой и царствуй в нем! Все готов я поделить пополам с тобой, сыграем твою свадьбу, и отпущу тебя с миром на родину».

Не пришлись мне слова царевича по душе, ибо сердце мое стремилось домой и задерживаться я не хотел. Подумал я: «Один у меня выход — бежать!» Когда все ушли, обратился я к моим верным слугам: «И вас я пленил, и себя самого; в такую ловушку попал, откуда не выбраться иначе как только бежать». Велел я трем слугам держать коней наготове. Как стемнело, мы сели верхом и поехали. Никто не подозревал о моих намерениях, иначе ни за что бы мне от них не уйти! Днем и ночью мы ехали, не зная отдыха. Когда подъезжали к дому, встретил я купцов, и поведали они мне о том, что приключилось с Русудан, и доложили, что родители мои отправились к ней. Повернул я коня и снова двинулся в путь. Прибыл сюда. Давно наблюдаю я за вашим горем, о таком слыхом я не слыхивал и подобного не видывал.

Рассказал я вам эту историю, чтобы ты, сестра, рассудила свое дело и поступала так же, как терпеливые родители Гварджаспа. Спроси отца нашего и матушку, как вели они себя в разлуке с нами. Послушайся их. Не радуй своим горем дьявола!

И сказал шестой брат по имени Оман: «Того, о чем я расскажу, я сам не видел, но слышал эту историю из уст человека, прошедшего через горькие испытания. Я встретился с ним, когда он был уже царем, и он сам поведал мне о своих злоключениях».

И рассказал Оман следующее:

ГЛАВА 6. ЗДЕСЬ СКАЗ О ЦАРЕ ИБРЕИМЕ

Давным-давно отправил меня повелитель-батюшка мой по одному делу в страну Лей[65]. Успешно справившись с делом, услышал я, как хвалят здесь царя Ибреима, владыку этой страны. Знавал я ранее и других царей этой страны, но такой великой хвалы не слыхал о них и особых добродетелей за ними не знал. Поэтому такая слава нового царя весьма удивила меня. Собрал я достойные дары и отправился в путь.

Вельможи этой страны меня знали. Вышли они мне навстречу, обласкали, осыпали меня почестями и отвели к царю. Принял царь дары и узнал от вельмож, кто я, чей сын, каковы заслуги моего отца перед его страной, каких милостей и почестей мы ждем от него.

Выслушал царь все это, приветил, одарил меня щедро и три месяца держал при себе. И видел я, что он справедлив и милостив, как подобает царям. И добродетели его превзошли всё, слышанное мною. И подумал я, что живой человек всегда лучше, чем слава о нем. Вельмож и придворных имел он без счету, щедрость его была неиссякаема, в пирах не знал он отдыха; если все перечислять, то язык устанет, разум изумится и слушатели обомлеют. Каждый день велел он мне являться к нему, и, когда я приходил, он сажал меня рядом и, взирая с почтением, расспрашивал о разных странах, одаривал многим и только после этого отпускал.

Однажды в городе появился некий богатый купец с большим караваном. Он преподнес царю богатые дары, больше и лучше которых не видывало око человеческое. В благодарность за это царь отвел ему лучшие караван-сараи вблизи своего дворца.

Прошло некоторое время. Явился один пастух и поднес царю прекрасных ягнят. Царь щедро одарил его в ответ. Но, на горе пастуху и на счастье царю, вместе с пастухом явились двое отроков неописуемой красы. Загляделся царь на них и спросил пастуха: «Твои эти отроки или чужие?» Тот отвечал: «Нет, государь, не мои они, но с малых лет я их усыновил и вырастил». Напомнили кого-то царю эти отроки, и запала, оказывается, ему в душу тайная мысль, но не сказал он ничего. Среди множества вельмож присутствовал там богатый купец, был и я как чужеземный гость. Велел царь и пастуху остаться на пиршестве. Купцу тоже приглянулись эти отроки. Когда царь кончил трапезу, все разошлись.

Возвратился к себе и купец, тот пастух жил неподалеку от него. Оба отрока играли возле дома. Сказал купец: «Не быть тому, чтобы я их не купил». Велел он привести пастуха и сказал ему: «Не продашь ли ты мне, братец, этих отроков?» И ответил ему пастух: «Я вырвал их из волчьих зубов и всю свою жизнь положил на них. Кто даст за них мне столько, чтобы оплатить мои труды? Даже царю, я думаю, трудно будет заплатить такую цену».

Услышав такой ответ, купец понял, что пастух не прочь их продать, и сказал так: «Они не годятся в пастухи, и долго ты их у себя не удержишь. Продай их, деньги тебе больше пригодятся. Ты не запросишь столько, чтобы я заплатить не смог!» Пастух ответил так: «Я не могу назвать им цену, сколько душе твоей и богу угодно, столько и заплати».

Услышав такие слова, заплатил купец пастуху тысячу туманов и забрал отроков к себе.

Наутро мы снова собрались на царском дворе. Купец опять поднес царю богатые дары и сказал ему: «Сюда привела меня ваша счастливая судьба, и мне удалось здесь купить двух молодых слуг». Ничего не ответил царь, но по всему было видно, что это опечалило его. Он велел закончить трапезу раньше, и мы все покинули дворец.

Наутро никто не пригласил нас к царю. Ворота были заперты для всех, и было велено впустить во дворец только купца и пастуха. Тогда мы решили: «Наверное, купец показывает царю утаенные прежде товары, не желая, чтоб их видели другие. Но что делает там пастух? Ведь он не ювелир, чтобы разбираться в драгоценностях, и не так мудр и сведущ, чтобы распознать заморские камни. Что же ему там нужно?» Так мы гадали, пока обоих не вывели из дворца связанными: купца потом повесили, а пастуху отрубили голову.

Поднялись в городе ропот и тревога: «Что за беда разразилась над нами?! Радовались мы тому, что на престол взошел добрый и справедливый царь, а он безжалостно губит ни в чем не повинных людей, ни с кем не советуясь и никого не спрашивая. Не ждать нам дальше от него ничего хорошего!» На четвертый день царь вышел и приказал всех созвать. И попросили меня: «Ты, чужестранец, люб царю, он все простит тебе, ступай и спроси его: достойно ли царя то, что он сделал?»

Явились мы к царю. Встретил он нас, как всегда, приветливо, каждому указал свое место, а мне приказал сесть поближе к нему. И сказал я: «Не доверяю я тебе больше, царь!» — «Почему же?» — спросил он. «Несправедливо обходишься ты с чужеземными гостями. Клянусь тобой, по сей день я видел от тебя только справедливость и милость, каких не видывал от других царей. Твои вельможи говорят мне, что я не знаю и десятой части твоих добрых дел. Но, свершив столь много добра, как ты мог вопреки всему допустить злодеяние и почтенного мужа, который подносил тебе столько бесценных даров и каждый день осыпал тебя драгоценными камнями, схватить и повесить? Если ты захотел присвоить его сокровища, тебе не следовало его убивать; сладкими речами ты мог вынудить его ежедневно приносить тебе знатные дары, и я уверен, что обогатилась бы твоя казна. А из смерти его никакой пользы ты не извлек, кроме того, что пошла о тебе дурная слава и ни один чужестранец не станет тебе доверять. А пастух? У него ведь не было ничего. Несчастный, двух ягнят, с трудом добытых, и тех тебе преподнес, а ты схватил его и отрубил ему голову. Пусть бог не даст мне впредь быть свидетелем подобного и не оставит меня больше в этой стране! Не смилостивился ты над человеком, одарившим тебя драгоценностями, и нашел причину расправиться с ним. Не пощадишь ты и меня, если замыслишь против меня дурное».

Усмехнулся царь и сказал так: «Ты сожалеешь о них, ничего обо мне не зная. Не хотел я своими устами поверять о бедах своих, но, так как меня обвиняют в жестокости и жадности, выслушайте меня. И если я не прав, свершите надо мной то, что я свершил над ними.

Я родом не из этой страны и не родня [здешним] царям. Я родом из страны Шам[66]. Хоть и не звался я царем, но бог наделил меня всем. Звали меня Исмаил Чалаб. И был я настолько знатен [и богат], что люди, знавшие меня, говорили так: «Чем же царь превосходит его?!» Прожил я беспечально шестьдесят лет. И явилось мне какое-то дьявольское искушение, и господь бог отвел от меня свою милостивую длань. О том, что он желал для меня лучшего и потому послал мне испытание, я не знал — он лишь сам ведал о том. Мое состояние начало убывать. Если купцы ехали морем, их суда терпели крушение и товары гибли, а на суше на них нападали разбойники и грабили их.

Итак, нигде не имели успеха ни мои посланцы, ни мои товары. Обеднел я вконец. Затем случилось еще худшее. Остался я без вассалов, без слуг и без служанок: кто умер, кто разбежался. И подумал я: «Ведь все знали, где и как я жил, вдруг придет кто-то из знавших меня и увидит, каково мое положение, что он скажет?!»

Все я потерял, всего лишился. Остались у меня только жена и двое малых сыновей. Начал я странствовать из одного города в другой и не мог поселиться там, где меня знали. Был я вынужден оставить свою родину и перебраться в чужую страну, названия которой я даже не знал. Отыскал я на краю города заброшенное жилище, оставил в нем жену с малыми детьми, а сам ушел, раздобыл простое серебряное кольцо, снес его на базар, купил веревку и немного хлеба. Хлеб я отнес детям, а сам пошел в лес, срубил дерево, принес на базар и продал. На вырученные деньги купил я кое-что для нашего скудного ужина; поужинав, легли мы спать. Прожили мы так две недели. Утром я уходил в лес, рубил дерево, относил его на базар, продавал и так кормил свою семью.

Однажды, когда я притащил дерево на базар, почуял я сердцем беду, бросил дерево с веревкой там же и поспешил домой. Увидел я, что дети в одиночестве плачут, а матери не видно. Я спросил о ней, и они мне ответили: явился какой-то человек с большой свитой, с караваном груженых верблюдов и мулов, забрал он нашу матушку, а нас бросил здесь.

Заплакал я и стал бить себя по голове. «Как мне быть? — думал я. — Бросить здесь детей, чтобы отправиться на поиски жены?» Этого я сделать не мог. Одного сына взял на руки, другого усадил на спину и пустился по следам каравана. Шел я, но кого догонит пеший с двумя детьми?! Шел и шел я днем и ночью, пока сердце не подступило к горлу, обессилел я, ибо шел пятнадцать дней и ночей.

След привел меня к берегу реки. Через реку был переброшен узкий мостик. Был я утомлен и не решился перенести обоих детей. Оставил одного, другого взял на руки, перенес на тот берег и там усадил. Вернулся я за вторым, смотрю: его волк тащит. Не было у меня оружия, чтобы выстрелить, а догнать его я не мог. Стал я плакать и бить себя по голове. Так, плача и крича, я не заметил, как и второго сына волк утащил. Только услышал крик, оглянулся — мальчика нигде не было, унес его волк. Погнался за ним с плачем и криком, бежал из последних сил, но тщетно, ибо я был безоружен, и сказал я: «Да будет твоя воля, господи, худшей беды мне все равно не видать!» Утомился я от слез и стенаний, свалился и уснул. И увидел во сне, что нахожусь я на границе страны Лей и указано мне идти, пока не доберусь до царских чертогов, где суждено пасть оковам моих страданий.

Встал я, возблагодарил бога, что мне было делать?! И я побрел, не зная дороги, но провидение божье указывало мне путь. Шел я много дней и добрался до этого города. Спросил, где царский дворец. Горожане с насмешкой сказали мне: «Ступай, сегодня как раз царь оделяет нищих». Поверил я и пошел за ними. Когда показался дворец, мне сказали: «Вот он, мы дальше не пойдем, на это наложен запрет: кроме нищих, не пускают никого». Пошел я дальше. Царь сидел в шатре. Вся площадь утопала в грязи, много людей стояло в этой грязи и месило ее ногами. Схватили они меня, затащили в грязь и велели: «Меси!» Начали надо мной потешаться: «Для того ли ты торопился сюда?» Печаль овладела мною. Утомленный долгой ходьбой, я задыхался от усталости и досады. Выбившись из сил, осмеянный окружающими, проговорил я громко: «Бог всемогущ, он может вытащить человека из грязи и усадить его на царский престол». Царь сверху следил за нами. Услышав мои слова, он сошел вниз и обратился ко мне сердито: «Ты что, на трон мой заришься?» Схватили меня, повели и, закованного, посадили в выдолбленную колоду. Не желал я чужого престола, пришел только за милостыней, но меня никто ни о чем не спрашивал. Пребывая в таких мучениях, я продолжал славить господа. Всякий день приходил ко мне царь и говорил так: «Если можно тебя из грязи вытащить и на трон посадить, почему же тебя сейчас не вызволят?» Что мне было ответить ему; я уповал на бога, который может и унизить и возвеличить человека. Только от него я ждал спасения, больше мне не на кого было надеяться.

Пробыл я в заточении целый год. И не знал, что царь умер, до тех пор, пока не пришли горожане и не освободили меня. Видно, думали они, что судьбу царя решило мое предсказание. Столько прибыло людей, что я испугался, уж не замышляют ли они против меня дурного, иначе кто я для них, что толпятся они вокруг. Кто мне руки стал целовать, кто — ноги, а кто колени обнимать.

С великими почестями повели меня в баню, обрили голову, обмыли, нарядили в царские одежды, нарекли царем Ибреимом, увенчали короной и усадили на трон. Поздравили меня государи всех стран. Изо всех сил старались мне угодить, подданные мои любили и почитали меня, я отвечал им тем же. Я старался делать все то, что видел, слышал и знал о царях. И по сей день я не причинил зла ни богатым, ни нищим, можете спросить у них.

Когда явился ко мне купец, я почуял в нем кровного врага. Сердце мое вспыхнуло пламенем. При виде его я начинал весь дрожать. Говорил я себе: «Человек этот не причинил мне зла, так почему я так несправедлив к нему?!» Как ты сам видел, принял я его с почетом.

Потом, когда пришел пастух и с ним двое отроков, мне показалось, как это было и на самом деле, что это мои дети. Но не решился я перед своей свитой сказать об этом, а сердце мое трепетало и стремилось узнать правду. Однако не мог я прервать пиршество в ту ночь, вино помешало мне [разобраться во всем].

Когда наутро купец явился ко мне, я хотел броситься на него. Он сказал мне, что купил тех отроков, и я не мог ни есть, ни пить, но приказал себе молчать, пока не узнаю правды.

Так мучился я до наступления темноты, метался, как безумный, не находя себе места. Как стемнело, я переоделся в одежду раба и в сопровождении одного из слуг направился к стоянке купца. Этот слуга был свидетелем всего, и, если не веришь мне, можешь его допросить отдельно. Придя к купцу, я обошел все вокруг. В одной комнате вместе с другими отроками находились и эти двое. В другой, красиво убранной и устланной коврами, сидела женщина краше солнца. Узнал я ее, похитившую мое сердце. Вернулся я и еще раз посмотрел на отроков. Да, они были моими [сыновьями], но все же я подумал: «Многие мужчины похожи друг на друга и многие женщины, надо хорошенько обо всем разузнать». И стал я прислушиваться.

Женщине подали ужин. Юноши тоже попросили ужинать, но им грубо отказали. «Не куражьтесь! — говорили им остальные, — если вы всю свою жизнь, не евши и не пивши, будете служить хозяину, и тогда не окупится та тысяча туманов, которая за вас уплачена». Один из слуг побил мальчиков, они заплакали и сказали так: «Если ты купил нас у пастуха, так думаешь, что и избивать нас можно? Отец наш имел тысячу псарей, подобных твоему господину!»

Услыхала женщина голоса юношей, узнала их, вскочила, закуталась в чадру и вошла к ним. Увидела, что то были ее сыновья, спросила: «Кто вас привел сюда и что с вами случилось?»

Они рассказали ей обо всем: как волки их утащили и как пастухи вырвали их у волков. Женщина спросила их: «А вы помните, как купец похитил меня из дому?»

Узнали все друг друга, обнялись и расцеловались. Неудивительно, что я словно окаменел, оставил их там и ушел в мрачном раздумье. Если б враг увидел меня тогда, даже он посочувствовал бы мне. В ту ночь я, как помешанный, бродил по городу. За мной следовал только удивленный слуга, который в лицо мне ничего сказать не смел, а что было в его душе, того не ведаю.

Когда бог сжалился надо мной и наступил рассвет, вначале я велел привести пастуха и спросил его о мальчиках: «Откуда ты взял их?» Пастух рассказал, и я вспомнил, что как раз там, где я потерял детей, он пас своих овец. «Смотрю, — говорит, — волк бежит и в пасти держит бездыханное дитя. Я закричал и напустил на волка собак. Собаки задрали волка, а ребенку вреда не причинили. Взял я мальчика на руки, принес на стоянку, привел в чувство, приложил целебное снадобье к следам от клыков. Когда я погнал овец, повстречал табунщиков — они шли с того берега реки. Я держал ребенка на руках, он был испуган, я ласкал и успокаивал его. Табунщик спросил меня: что это у тебя? Я рассказал все, как было. Он мне сказал, что тоже вырвал из волчьей пасти одного мальчонку, но готов отдать его мне, ибо не знает, что с ним делать. Обрадовался я и сказал ему: отдай его мне, а я вам взамен дам овец. Он отвечал: жилец он на белом свете или нет, еще неизвестно, так за что же с тебя овец брать? Я сказал им: что вам до того, умрет он или нет, — это уж моя печаль, берите пяток овец, а мне его отдайте. Взяли табунщики пять овец, а мне отдали дитя. Вдвоем мальчики быстрее оправились. Находились они все время при мне.

Когда я пас овец, они мастерили из дерева лук и стрелы и убивали в моем стаде то овцу, то ягненка, так проводили они дни в играх и забавах. Если не вводили они меня в гнев, то и не радовали ничем. И сказал я себе: ни к чему они мне, поведу их к царскому двору, быть может, купит их кто-нибудь. Так и получилось: их захотел тот купец, и я продал отроков ему».

Потом велел я привести купца и спросил его: «Кем тебе приходится женщина, которая находится у тебя?» Он ответил: «Сестра она мне». Я сказал ему: «Как сестра? Что вы, от одних родителей или ты нашел ее как сестру?» Купец ответил: «Я не хотел брать ее в сестры, нашел я ее в одном заброшенном доме и, увидев, сказал: если расстанусь с ней, непременно умру. Снял я с верблюда сундук, переложил из него товары, подошел к женщине и схватил ее: решил я увезти ее и погасить страсть своего сердца. Но она сказала: «Брат, что ты со мной будешь делать? Разве достойна я тебя? Ищи себе пару, я же несчастная, бедная и простая женщина, как ты мог позариться на меня? Если ты намереваешься продать меня, то много ли за меня дадут? И знай, что ты мне — брат, а я — твоя сестра».

Услышав такие слова, я ей сказал: «Раз ты лишила меня, опаленного страстью, всяких надежд, то я отомщу тебе — увезу отсюда, и не видать тебе твоих малых детей». В сердцах оттолкнул я детей, посадил ее в сундук и увез. И так по сей день вожу ее с собой. Продать ее я не смог, так как поклялась она быть мне сестрой, пользы же от нее нет никакой. Она нигде не хочет оставаться, никого не видит. В пути сидит в сундуке, я сам поднимаю его и спускаю. Взгляну на нее иногда — и свету в очах моих прибывает».

Спросил я тогда пастуха, почему он не продал мне этих отроков. Он ответил: «Что поделаешь, ты ведь царь, с тобой я не мог торговаться, а он дал мне тысячу туманов».

Все это купец и пастух рассказали мне своими устами, об этом можете спросить моих слуг, они перед вами.

Теперь вершите надо мной суд, если обошелся я несправедливо с купцом. Его я не знал и в долгу перед ним не был. Так зачем же он отнял у меня жену, зачем отнял мать у малых детей?

Пастух, конечно, много труда положил на моих детей. Он вырвал их из звериной пасти и вырастил их, но, когда я, страдалец, спросил его, кто и откуда эти отроки, он не сказал мне правды. Если не хотел отдавать даром, то почему же не продал мне их? Проявив алчность, он моих детей продал моему врагу. Вот почему я убил его, а за то, что он потрудился ради моих детей, я стократно отплачу добром его жене и детям.

Великое горе я испытал, большего вынести не мог и, найдя потерянных сыновей и жену, не мог оставить их в чужих руках.

Скажите мне теперь: в чем моя вина? Спросите вельмож и визирей: почему они посадили меня на трон?»

Встали все, изумленные, и сказали: «Пусть нескончаемо будет твое царствование! Не только смерти, но и сожжения они достойны. А теперь доложим, почему посадили тебя на престол. Был у нашего царя брат, равного которому еще не видело око человеческое. Красотой он был подобен солнцу, а ловкостью — тигру. Трудно найти слова для его хвалы, столь безущербен был он нравом и доблестью. Царь наш любил его, и мы любили его, как возлюбленного царского брата, юного, милостивого, исполненного добродетели. Звали его Ибреимом. За него готовы мы были сложить головы. Всегда мы были при нем и пировали с ним. Видно, разгневало все это царя: мол, недавно я сел на трон, а вся моя свита не меня, а его окружает, подданные мои пируют и утешаются с ним, какой же я тогда царь! В одну ночь выкрал он его, и мы до сих пор не ведаем, что с ним сталось. Так странно исчез прославленный царевич. Царь исчезновение брата объяснил так: «Томимый тщеславием, сбежал он куда-то. Оставьте его в покое, пусть поступает как хочет». Что же мы могли поделать, скрывали мы горечь своих переживаний и боль своего сердца. Тайком продолжали поиски и расспросы, но ничего не достигли. После того как он тебя заковал, запрятал в колоду и стал ежедневно навещать, мы решили, что ты и есть царевич Ибреим.

Преставился царь, и не оставалось у него ни сына, ни брата, опечалились мы и решили так: не стал бы наш царь каждое утро и вечер навещать простого пленника, видно, пленил он доблестного и славного своего брата, но не вынес разлуки с ним и потому приходил к нему. Вот почему мы освободили тебя и посадили на царский трон. Надо сказать правду: если бы мы не приняли тебя за царского брата, то бедного узника не посмели бы провозгласить царем. Видно, судьбой предопределено тебе быть государем, и потому послала она тебе множество испытаний. Но не роптал ты и не богохульничал, потому вновь обрел потерянную было семью, а за все твои страдания и терпение получил трон и славу в награду».

Повелел тогда царь Ибреим привести своих сыновей, облаченных в царские одежды. Пораженные их красотой, все мы глаз от них не могли отвести. Не видал я никого краше среди потомков Адама. И молвил Ибреим: «Дети и братья мои! Как сказал я раньше, пришел я сюда и сел на престол не по своей воле. Если бы не нужда, не стал бы я своими устами рассказывать о себе. А теперь, когда все узнали обо мне, не гожусь я больше быть царем и находиться у людей на виду. Если на то будет ваша воля, посадите на престол моего старшего сына, а я удалюсь в пустынное место, дабы не видеть людей, не знать мирских забот и неустанно возносить молитвы господу».

Встали все визири и вельможи и сказали ему так: «Ежели велишь не сына, а раба захудалого на трон посадить, и то мы противиться не станем, но отчего же ты такую большую страну оставляешь, доверив венец и престол малолетнему отроку? Не сможет он удержать в руках такое царство и править им. Если в чем мы перед тобой провинились, то взыщи с нас, а за провинность нашу трона не покидай. Нет у тебя причины на судьбу роптать, ибо за страдания свои ты щедро вознагражден. Если же смущает тебя, что рядом с царицей находился купец, то не смущайся. Для нее это было малым испытанием, ибо не причинил он ей ничего дурного. Господь не допустил бы к ней того, кто злое умышлял. Если же заботит тебя то, что дети твои с пастухами жили, то ведь и великий царь Придон[67] тоже среди пастухов вырос, а весь мир покорил. Какая же у тебя причина покидать царство и удаляться от мира?» Не отступались от него приближенные и не позволяли ему уйти.

Тогда сказал я [царю]: «Бог из стольких бед вызволил тебя, что даст тебе дожить до тех пор, пока вырастишь и воспитаешь своих сыновей. Оставайся, пока сыновья твои не обучатся царскому закону и порядку, обучи их твоим нравам и обычаям и, когда настанет время и ты уверишься, что сыновья твои смогут управлять царством, тогда посади одного из них на престол, а сам удались от мира, как задумал».

Одобрили царь и народ мой совет, вняли ему. Оставался я при дворе еще два дня. Стали обучать царевичей нравам и обычаям царским, охоте и игре в мяч. Попрощался я и собрался отбыть восвояси. Огорчились царь и все вельможи, что не смогли, как ни старались, удержать меня. Одарил меня царь богатством бессчетным. И проводили меня с таким имуществом, которого царю хватило бы с избытком. Возвратился я домой, никто меня не расспрашивал о моих похождениях, да и я никому о них не рассказывал.

Теперь поведал я все это тебе, сестра, и рассуди сама, если царь Ибреим выдержал неслыханные испытания, не ропща и не отчаиваясь, то почему же ты не можешь выстоять перед бедой и изводишь себя и убиваешь родителей и своих братьев? Отчего забыла ты бога и не благодаришь его денно и нощно и отдалась на волю дьявола? Напал на тебя недуг дьявольский, иначе не уступила бы ты испытаниям. Если человек от испытаний становится недужным, отчего не занедужил Исмаил Чалаб, перенесший много испытаний? Без сна и отдыха, голый и босый, голодный и холодный, прося милостыню, пять лет скитался он, пока не достиг престола в царстве Лей. Повредила ли ему милость божья? Когда он был богатым и знатным в стране Шам, звали его Исмаил Чалаб, а когда он стал бедным и горемычным, нарекли его царем Ибреимом. Это и есть милость божья к тем, кто любит бога. Того, что с ним произошло, и тебе следует ждать. Если же нет, то все равно, забыв бога, ни ты не обретешь ничего, ни другие.

И сказал тогда седьмой брат, которого звали Годердзи: «Своими глазами я не видел человека, попавшего в беду, и рассказом других удовлетвориться не могу, но знаю одну короткую историю. Все то, что в ней произошло, я видел своими глазами, это я и поведаю вам».

ГЛАВА 7. ЗДЕСЬ СКАЗ О ГРЕЧЕСКОМ ЦАРЕ КОСТЕ

Был я недавно в Греции и стал там очевидцем одного удивительного дела. И раньше не раз видал я царя Косту, сильного и могущественного, возвеличившегося над всеми царями, Любил он роскошь и славу, имел обычай щедро одаривать богатых и вассалов, ближних и дальних он оделял без счета. Но никогда не подавал милостыни беднякам, и в голову ему не приходило дать грош нищему. Подвластны были ему цари и царства благодаря его силе и могуществу. И я, привыкший к милостям Косты, часто его навещал. Но пятнадцать лет я не видел этою царя и теперь снова отправился к нему.

[За это время] его слава и богатство приумножились и укрепилась власть над всеми царями. Трепетали перед ним государи и правители, раболепствовали ближние, и платили дань дальние. Он же пировал, развлекался и не заботился ни о чем, кроме охоты и веселья.

Однажды царь отправился на охоту, и мы поехали с ним. Вдоволь пострелял он разной дичи и, довольный, возвратился домой. У городских ворот он увидел нищего, убожество которого ни с чем нельзя было сравнить. Тело страждущего было покрыто гнойными язвами, был он так слаб, что не мог двинуть ни рукой, ни ногой.

Увидев Косту, он отверз уста, благословил царя и сказал так: «Многого не прошу у тебя, дабы не досадить тебе, но из любви к господу и ради благополучного царствования твоего, ради чести и доспехов твоих, не проходи, не подав мне половины хлеба».

Остановился царь и долго смотрел на убогого. Сначала он удивился, ибо никогда прежде нищий с ним не заговаривал, потом содрогнулся, и, пораженный, удостоился он милости божьей — сердце его смягчилось, и молвил он своим визирям: «Есть у меня семь сокровищниц, и никто не ведает, что в них есть и чего нет, до них не дотрагивалась ничья рука, кроме руки моего отца. Отдайте этому нищему одну из них, самую лучшую и большую, а шесть оставьте мне».

Отвечали ему визири: «Не делай этого, царь! Разве сумеет нищий использовать твой дар! Просил он у тебя половину хлеба, дадим ему целый или, если желаешь оказать ему еще большую милость, подарим ему золотой».

Разгневался царь и грозно вскричал: «Как вы смеете перечить моему слову?!» Испугались визири, подхватили нищего и унесли его. Открыли двери самой большой и самой лучшей сокровищницы, усадили его на пороге и сказали: «Это все даровал тебе царь, делай с этим что хочешь».

Возвратившись во дворец, царь рассказал царице о том нищем. Одобрив и восхвалив его поступок, она сказала: «Хорошо и достойно ты поступил. Не знал ущерба твой царский нрав, только одно не украшало тебя: неведома была тебе жалость. Ныне же слава человеколюбивому и многомилостивому господу за то, что он одарил тебя добротой и жалостью к нищим. Теперь преисполнен ты всех добродетелей».

В ту ночь царь пировал и отдыхал в уединении. В полночь явился к нему ангел и так сказал ему: «Сегодняшним милосердием твоим искупил ты все совершенные тобой грехи. Вскоре раскроются пред тобой райские врата, и завтра пополудни своей рукой я подведу тебя к творцу, и даст он тебе неисчерпаемые богатства и блаженство и радость нескончаемые».

Исчезло чудесное видение, и встал царь бодрым и веселым. Не поведал он царице о своем видении и, выйдя из царских палат, молвил доверенным слугам: «Получил я весть о внезапном вражеском нападении, ступайте разбудите семерых моих визирей, скажите им, чтобы все подданные мои, знатные и незнатные, кто покорен воле моей, явились утром в ратных доспехах, ибо готовлюсь я спешно к походу».

И еще велел царь одному из своих рабов сшить саван, привязал его к копью и приказал: «Когда все войско соберется, подними копье с саваном и громко провозгласи: «Это и есть поход моего государя».

Сказав это, царь вернулся во дворец и оставался там до утра.

Узнав о том, что царь собирает войско, все испугались. Удивленные визири и вельможи, вооруженные до зубов, явились ко двору. И я был вместе с ними. Все волновались, ибо никто не ведал о намерениях царя. Вышел царь, сияющий, как солнце. Был он так прекрасен, что глазам больно было на него глядеть.

Преклонили перед ним колени семеро визирей, охваченные великим страхом, обратились к нему: «О царь, что означают столь поспешные сборы, неведомо нам, в какую страну мы держим путь и сколь долог будет наш поход: месяц он продлится, два или целый год. Кто непокорен твоей воле — от востока и до запада все подвластны тебе! Что же означает твой приказ?»

Тем временем поднялся тот человек, к копью которого был привязан саван, и вскричал так, как велел ему царь. При виде савана все изумились, лица у всех стали цвета сандала, и никто не мог вымолвить ни слова. Увидев растерянность своих подданных, царь призвал к себе семерых визирей и сказал им: «По сей день жил я без забот и вас ничем не утруждал. Для вас я стяжал славу и богатство, и вы сами знаете, каким я был патроном для вас и какими вассалами вы были для меня. Ныне пришел для меня час испытания, вступаю я на свой последний путь, и вы должны сопровождать меня».

Заплакали визири кровавыми слезами и отвечали так: «Если мы найдем дорогу, по которой надлежит тебе пройти, нам следует идти впереди или придется нам идти по твоим следам? Кто будет сопровождать тебя или кого удостоишь ты этого права — за верную службу или за преданную любовь?»

И сказал [царь Коста] своим вельможам: «Вельможи мои верные, взращенные мною, как сыновья, любимые, словно братья! Растил я вас в роскоши и одарял щедро, радовался я вашим добродетелям и радовал вас своими сокровищами, для того чтобы в трудный час вы мне помогли. Ныне предстоит мне тяжкий путь, и поджидают меня могущественные враги. Не отпускайте меня одного, пойдемте со мной».

Поднялся тут плач и стон, стали придворные рвать свои одежды, ломать сабли и палицы, бить себя по голове и обливаться кровью. В один голос возопили все: «О царь, покровитель наш и воспитатель! Покажи нам твоих врагов, тех, кто смеет противиться тебе или угрожать, чтобы знали мы, готовые прийти тебе на помощь и сложить головы за тебя, куда идти нам и с кем бороться! Ведь не знаем мы, злосчастные, с кем сражаться и куда идти!»

Окружили его вельможи, стали обнимать его колени. «Не бросай нас, — молили. — Куда пойдешь — возьми с собой, научи, какой дорогой идти, иначе мы бессильны!» Заплакал тут царь Коста и молвил: «Успокойтесь, дети и братья мои, внемлите моему слову».

Успокоился царь и снова обратился к своим визирям: «Я был воспитан вами, а не вы мной. Если вы знали, что в последний час ни мать, ни отец, ни жена, ни сын, ни верный и преданный слуга ничем не помогут; ни богатство, ни имущество не спасут человека от смерти; ни гордость, ни жестокость не принесут пользы душе — отчего не вразумили вы меня и не велели все, что я имею, раздать нищим?! Я был введен дьяволом в заблуждение, а вы ни единым добрым словом не остановили меня. Вчера наконец сжалился надо мною господь и показал мне истинный путь, но и тут вы едва не помешали мне».

Рассказал царь о том, какой он видел сон, поведал об уходе своем из этого мира. Ничего из его богатств не принесло ему пользы, кроме одной сокровищницы, отданной нищему. Все сгинуло — царство, города и крепости, бесчисленные рабы и прислужницы, бесполезными оказались вельможи и князья. «Из стольких богатств и такого величия пригодился мне один только холщовый саван, — сказал он. — Теперь вы сами знаете, как вам надлежит поступить».

Сказав это, вошел царь к царице и сообщил ей обо всем, ничего не скрывая, и тотчас вручил свою душу ангелу — после полудня, как и было ему велено.

Таков закон этого мира, что человек должен печься о душе, а не о мирском, ибо не помогут ему ни сыновья, ни дочери, ни близкие, ни слава, ни престол, как не помогли они царю Косте.

Отчего же ты, Русудан, убиваешься? Ни печалью, ни радостью нам не изменить приговора божьего, и никто не может тягаться с ним, послушный же ему удостоится благодати.

И молвил восьмой брат: «Кое-что удивительное видел и я у царя балхибухарского. Не так давно отправил меня повелитель-батюшка мой по одному делу в Балхибухар[68] и дал мне в проводники ученых мужей, ибо не знал я тамошнего царя и не видел никогда его страны. Много дорогих товаров послал он со мной в дар государю и просил передать ему следующее: «Я постарел и не могу более служить тебе, потому посылаю своего сына, может, удостоится он чести целовать прах от твоих ног и пожертвовать собой, рабски служа тебе». Отправился я в путь, встречался и с радостью и с бедой, всего не счесть, ибо длинным станет мой рассказ и скучным и тому, что желаю я вам поведать, не станете вы тогда внимать».

ГЛАВА 8. СКАЗ ОБ АМИРКАСУМЕ

Долго я шествовал по владениям [царя], истомился и сказал: «В чем дело? Неужто половина суши принадлежит этому человеку?» На это мои проводники отвечали: «Что же ты скажешь, когда увидишь самого государя! Не половиной суши владеет он, а недостает ему меньше трети». Шли мы и прибыли туда. Увидели мы страну и город, разукрашенный, подобно раю, и царя, богатством своим превосходящего многих и над прочими государями возвеличившегося, так что говорили о нем: «Как господь на небесах, так и он на земле не имеет себе равных. Найдется ли государь, подобный ему?!»

Как только узнали при дворе о моем приходе, вышли мне навстречу мужи, которые знали моего отца, осыпали меня почестями и милостями, отвели к себе, привечали и угощали. Дали мне отдохнуть пять дней. А после отправили государю мои дары и передали просьбу моего отца. По нраву пришлось это государю, изъявил он благодарность и велел привести меня. Отвели меня к нему. Принял он меня по царскому обычаю. Уж не стану говорить о тех милостях и почестях, которых даже равные ему не были достойны, [а не то что я].

Провел я месяц в пирах и утехах. И не слышал жалоб ни от кого, никого не видел удрученным. Не знали забот вельможи, ни в чем не нуждались простолюдины. Всяк наслаждался жизнью и радовался, как ему подобало, не нарушая закона и порядка. Издавна был заведен у государя такой обычай: что бы ни сказал он — доброе или дурное, никто не смел ему перечить, он требовал, чтобы с ним соглашались прежде, чем он произнесет слово. Не имел он других детей, кроме единственной дочери. И была она такова, что на земле не было ей подобной. И сказал царь в сердце своем: «Дочь моя наделена красотой, и слава о ее красе столь велика, что цари узнают про нее и будут к ней свататься. Отдать дочь я не в силах, ибо, кроме нее, никого у меня нет, не отдавать — она сама будет гневаться на меня. Что бы мне такое придумать, чтобы не разлучаться с дочерью и многих царей оставить, подобно себе, без сыновей?»

Вышел царский приказ, и собрали всех золотых дел мастеров, какие были во владениях царя, и велел им царь возвести золотой дворец, на удивление всем, чтобы пол, стены и кровля были из чистого золота. Сначала царь сам отдал все золото, какое имел, потом повелел всем — знатным и незнатным, богатым купцам — принести ко двору все золото. Но и этого оказалось мало. Тогда собрали все оружие и украшения, и не осталось в стране ни кольца золотого, ни пуговицы.

В целом царстве нельзя было отыскать золотинки даже весом с горошину. Дворец был почти закончен, когда обнаружилось, что недостает двух-трех литра золота. Но больше золота не было нигде. Драгоценных камней, жемчуга и серебра — не счесть, а золота — ни крупинки. Не хотел царь с другими царствами меняться, а у него все золото вышло. Закручинился царь: «Если не будет возведен дворец, не сбудется мое желание». Взял он со всех своих подданных клятву, что не утаили они золота, и пригрозил, что тот, у кого обнаружат хоть крупицу, не избежит его гнева. Однако это не помогло. Царь все равно не верил и придумал одну уловку. Велел он своему евнуху: «Выбери самую красивую наложницу из моего гарема, проведи по городу. Кто даст тебе золотую монету — тому и отдай ее».

Вывел евнух одну очень красивую женщину и повел по городу. Но не оказалось у горожан ни единой монеты. Из страха перед царем никто не смел взглянуть на красавицу.

Был в том городе некий безбородый юноша, сын Ходжи Али, владевшего немалым имуществом. Царский дворец наполовину был выстроен из его золота. Как увидел юноша ту женщину, едва рассудка не лишился, взял ее за руку, привел к своей матери и сказал так: «Не губи меня, матушка, если не выкупишь эту женщину, я умру!»

Поклялась мать, что нет у нее ни единого плури. «Погляди, сколько серебра и жемчуга у нас, — сказала она. — Отдай все и выкупи ее».

На это евнух отвечал: «Зачем мне это? Это все есть у царя. Он велел отдать женщину тому, кто даст золотую монету».

Как повел он красавицу из дома, упал замертво юноша. Пронзительно вскрикнула его мать и стала рвать на себе волосы. Заклинала она евнуха: «Нет у меня никого на свете, кроме единственного сына, не губи меня, верни эту женщину!» Вернулся евнух с наложницей — и юноша пришел в себя. Как собрался уводить ее — он снова упал, как услышал, что они вернулись — пришел в себя.

Пригорюнилась его мать и говорит: «Что делать, сынок, запало тебе в голову такое, что ни жизни своей, ни дома своего ты не пожалеешь. Но, бог свидетель, нет у меня того, что ты просишь. Лежит одна тайна у меня на сердце. Но коли скажу я о ней, перед богом грешна буду и перед твоим покойным отцом. И грех свершу перед царем, которому клятву давала. Выкупим женщину — нас убьют, не выкупим — ты сам на себя руки наложишь…» Отвечал сын: «Ты только не убивай меня, матушка, своей рукой, а царь пусть что хочет делает». Как услышала это мать, сказала: «Что мне делать, сынок? Кроме тебя, нет у меня никого. Если ты умрешь, я буду очень несчастна. Я раскрою тебе свою тайну, а ты поступай как знаешь. Есть одна-единственная монета, и лежит она на устах твоего покойного отца. Если решишься выкопать усопшего — достанешь ее, а больше я ничем помочь не в силах».

Как услышал эти слова юноша, радостный, побежал на могилу отца, раскопал ее, достал монету, могилу снова засыпал и — домой. Отдал монету евнуху, а женщину оставил себе.

Отнес евнух монету царю. Тот спросил: «Кто дал ее тебе?» — «Сын Ходжи Али», — ответил он. Разгневался царь, огонь извергали его уста. «Привести его сюда!» — велел он.

Привели юношу к царю, и сказал ему царь: «Ты потому припрятал золото, что позарился на наложницу из моего гарема?! Вынудил меня своими руками вывести ее и водить по городу!»

Что мог ответить несчастный? «Истину молвить изволишь, царь. Виновный заслуживает наказания».

И повелел царь: «Выведите его — пусть весь город смотрит — и пополам распилите!» Вывели юношу, тяжко было всем, жалели его, но кто из страха перед царем смел выразить жалость?

Пришла к царю жена Ходжи Али, растерзанная, залитая кровью и готовая к смерти, сказала так: «Ты, безбожник, чернишь царское звание! Чем провинился перед тобой мой муж, что ты убиваешь его единственного сына — глупого, неразумного юнца. Пока жив был Али, служил тебе, ночи от дня не отличая. Умер — все золото, трудом и потом добытое, ты отобрал. Остался у него единственный сын. Погибал он у меня, и, чтобы спасти его, позволила я потревожить прах моего супруга и снять с его уст золотую монету. Чем же я перед тобой провинилась, вырыла не чужого — своего покойника. За что же ты моего сына казнишь?»

Выслушал ее государь, сжалился. Послал человека с наказом пока не убивать того юношу. И сказал его матери так: «Успокойся, скажи правду, и я сохраню твоему сыну жизнь. Ответь мне, что за монета была в могиле твоего мужа?» Разъяснила женщина: «В нашей стране такой обычай: когда человек умирает, ему на уста кладут золотую монету и так хоронят[69]. Не было у меня другого пути, и научила я своего сына, как раздобыть золото».

Как услышал это царь, обрадовался. Отпустил сына Ходжи и велел всем взяться за заступы. Всех покойников приказал выкопать, своих отцов и дедов не пощадил, а об остальных и говорить нечего. У всех на устах были золотые монеты. Собрали их и достроили тот дворец.

Как закончили [дворец], справил царь великий пир и собрал всех витязей и вельмож. Угощал он их щедро, а после молвил: «Кто назовет цену золотого дворца, тому и отдам свою дочь». Разнеслась эта весть по всем странам. Приходили многие цари и царевичи, но никто не знал цены того дворца. Снимали им с плеч головы и вешали высоко. Невозможно сосчитать, сколько царей и царевичей погибло.

Услыхали об этом сыновья китайского царя, три витязя-льва, и сказали они: «Что это за дворец, цену которому мы не могли бы назвать или не могли бы заплатить за него!»

Собрали они жемчуга и драгоценные камни, снарядили свиту и отправились в путь. Долго ли, коротко ли шли они, приблизились наконец к цели и увидели, что посреди огромного поля — взором не окинешь — поднялась гора до самых небес. Горы этой дотоле никто не видел. Сказали визири и мудрецы: «Встанем сначала у подножия и поглядим — кто знает, в чем дело. Такую гору так просто не обойдешь, как бы нам плохо не пришлось!» Спешились они и встали под горой. Прошло немного времени, и нахлынула на ту гору отара овец, рассыпалась по склонам, и стала гора белым-бела, словно от сильного снегопада. А за овцами пастух идет, и, кроме него, ни души вокруг.

Поглядел пастух на прибывших и думает: «Пойду-ка узнаю, что за люди». Положил он свой посох возле отары, взял одного ягненка на плечи и пошел. Преподнес ягненка пришельцам и спросил: «Куда вы направляетесь и по какому делу?» Ответили ему: «Идем мы из Китая к царю Балхибухара просить руки его дочери». — «А знаете ли вы, что ждет того, кто к царевне посватается?» — спросил пастух. «Знаем, — ответили витязи, — известно нам, что царь построил дворец и требует, чтобы тот дворец оценили». И сказал тогда пастух: «Цены тому дворцу вы не знаете. Плохо вам придется. Много добрых молодцев головы сложили, и вас та же участь ждет».

Не поверили китайские царевичи: «Что может быть такое, чему нельзя назвать цены! Ты что, не видишь, сколько тысяч верблюдов и мулов с драгоценной поклажей следует за нами! Мы отдадим все жемчуга и камни-самоцветы разом — неужто не стоит все это одного дворца?!» — «Не стоит!» — отвечал пастух. «Как же нам тогда быть?» — спросили витязи. «Никто не ведает цены того дворца, кроме меня», — сказал пастух.

Рассмеялись юноши: «Как это мы не ведаем, а пастух ведает?» Был с ними один старый и мудрый визирь. «Не смейтесь, — сказал он. — Не простой это пастух. Бог знает, может, он послан для нашего спасения. Иначе где это видано, чтобы один пастух со столькими овцами управлялся! Я не раз бывал в здешних краях, но никогда не видел этой горы. Несомненно, человек этот послан богом, и следует ему довериться». И сказал тот же визирь: «Во имя благодати, тебя породившей, открой нам правду». И ответил пастух: «Если бы вы не вняли моему совету, я бы не печалился о вас, как не печалился об остальных; отныне же, поскольку я вас испытал, опасностям, как иных, подвергать не стану. Вы сберегите только моих овец, не дайте их волкам на съедение и сами не берите их тайком, а берите открыто, сколько вам понадобится, даром».

Спросили его: «Когда ты вернешься?» — «Через три дня», — был ответ. Удивились царевичи еще больше: «Какой пастух своей волей отдаст даром столько овец, сколько мы за три дня съедим? Нас тут никак не меньше десяти тысяч человек. Сколько же тут должно быть овец, чтобы мы половину не съели». Пообещали они пастуху тайком овец не брать и охранять от волков. Перекинул пастух через плечо свой посох, повесил на него чоху и пошел.

Ни у кого не спросясь, о себе не докладывая, смело и уверенно вошел он в покои, где сидел царь. Поглядел на него царь, и дрогнуло его сердце. Долго он не мог вымолвить ни слова. Наконец спросил: «Ты кто будешь?» — «Я пастух китайского царя, — ответил смельчак. — Ты затеял какое-то нечистое дело. Но царевичи о том не ведают и идут просить руки твоей дочери, и стоят они неподалеку от города. Где это слыхано, чтобы сыновья моего царя сватались к твоей дочери, а ты бы еще хитрил, чтобы им отказать! Этого я не допущу. Не могу ли я ответить на твои вопросы, чтобы их сюда не вести?»

Отвечал ему царь: «Если можешь, сначала погляди на мой дворец, назови ему цену. И тогда не только сыну твоего царя, а тебе самому отдам я дочь». И сказал тогда пастух: «Ступай покажи мне [твой дворец]!» Удивились все поведению этого человека — так смело разговаривал он с царем. Не сумел царь ничего ответить, встал и повел пастуха. Мы все последовали за ним. Привел царь пастуха во дворец. «Это и есть твой дворец?» — спросил пастух. «Да», — ответил царь. «Ну и как ты думаешь, какова ему цена?» — спросил пастух. «Мне думать нечего, ты сам цену назови», — сказал царь. Тогда пастух сказал: «Вели принести заступ и двадцать адли холстины, и я скажу тебе правду».

Приказал царь принести заступ и холстину. Взял пастух заступ и измерил царя. Потом положил заступ посреди дворца и сказал царю: «Возьми заступ и вырой яму по этой мерке». Послушался царь и, хотя был весьма удивлен, вырыл яму. И молвил он: «Вместо того чтобы назвать цену, ты меня заставляешь рыть могилу!»

И ответил пастух: «Спустись в эту яму, и я назову цену твоего дворца!»

Спустился царь в яму, пастух сбросил ему холстину и сказал так: «Вот и цена твоего дворца. Большего он не стоит. Через три дня ты получишь сполна за свою жадность и жестокость. Как сейчас ты сидишь в яме, так готовься к тому, чтобы спуститься в ад. Ты умрешь и никакого богатства не унесешь с собой, разве только эту холстину. Имя твое будет ославлено на всю страну. Ты богачей по миру пустил, а уж какой милости от тебя было ждать беднякам! Алчность твоя и праху отцов и дедов покоя не дала. Их кости велел ты вырыть и потревожить прах подданных, верой и правдой служивших тебе при жизни. Теперь тебя самого поведут на страшный суд крепко связанным. Как ты хотел наказать сына Ходжи Али за один плури и отдал его в руки палачей, так и тебя отдадут в руки дьявола. Не нужны тебе больше ни твои наложницы, ни твое золото. Ничего не заберешь с собой, кроме этой холстины на один абази».

Как услышал это царь, очень испугался, задрожал как осиновый лист и сказал пастуху: «Я для славы и пользы старался. Не думал, что зло и погибель вершу…» И опять заговорил пастух: «Теперь ведомо тебе, что тебя ждет, и поступай как знаешь». И взмолился царь: «Нет ли мне спасения?» — «От смерти не спасет тебя ничто, — ответил пастух. — Но свою душу от гибели ты можешь спасти».

Снова заплакал царь горючими слезами и молвил так: «Научи, как спасти мне душу». — «Разрушь этот дворец и раздай золото бедным. Если у тебя болит сердце о том, что нет у тебя сына, вели привести одного из тех трех славных царевичей, что стоят за городом, выдай свою дочь за него замуж и отдай ему свой престол и владения. А сам проведи остаток жизни в слезах горючих и раскаянии. Другого пути к спасению нет».

Сказал так пастух и ушел. Вышли мы из дворца, видим: разбиты за городской оградой бесчисленные шатры. Спросили мы, как случилось, что так неслышно они подошли. А китайский царевич в ответ рассказал, как вернулся пастух и сказал: «Я назвал цену тому дворцу и все уладил, теперь ступай за невестой». Не успел витязь оглянуться, как не стало ни той горы, ни пастуха с овцами, ни старших братьев, а он с войском очутился у городских стен. Все удивились, но господу все подвластно.

Царь испугался еще больше и не мешкая отдал дочь в жены царевичу, посадил его на свой трон, короной увенчал голову. А сам удалился, разрушил тот дворец, золото раздал бедным и стал замаливать грехи свои ежечасно, как велел ему пастух. Прошло немного времени, он распрощался с этим миром и отправился [на тот свет] по праведному пути.

Видишь, сестра, царь, властитель огромной страны, внял слову простого пастуха и отказался от великого богатства из страха перед господом. Отчего же ты не хочешь внять уговорам почтенных родителей и братьев, готовых жизнь за тебя отдать? Ведь мы не просим тебя покинуть этот мир, отречься от богатства и власти, мы просим тебя набраться терпения и ждать милости божьей и радостной вести и не отчаиваться в разлуке с теми, кого ты любишь.

Сказал девятый брат по имени Гурген: «Своими глазами я того не видел, но читал завещание повелителя Душманкаманака и, если велите, расскажу».

Молвила Русудан: «Измучила я вас, братья, своим горем, но много интересного узнала о слышанном и виденном вами, поведай и ты свою повесть, Гурген!»

ГЛАВА 9. ЗДЕСЬ СКАЗ О ЦАРЕ ДУШМАНКАМАНАКА ГОСТАМЕ

Побывал я недавно в городе Душманкаманаке, ибо повелитель-батюшка мой слыхал, что в этом городе много дивных ремесел, и приказал он мне: «Ступай, возьми с собой сведущих людей, хорошо, если человек увидит чужую страну и обучится тамошним порядкам, переймет то, что у них хорошо и дивно». Не хотелось мне далеко ехать, но отказаться было нельзя, ибо такова была его воля. Отправил он меня, и я пошел.

Прошел я много неведомых и трудных дорог, я мог бы рассказать о них, но боюсь, вы испугаетесь, слушая, и рассказ мой будет долог и скучен, а лучше я поведаю о красоте и убранстве городов и крепостей.

Закончив путь, пришли мы в город, хвалу которому невозможно воздать сполна на человеческом языке и который вообразить невозможно; тот, кто этого сам не видел, другому ни за что не поверит. Название тому городу — Душманкаманак[70], город большой и просторный.

Немного видел я сам, много слыхал от отца и старших братьев, но такого я от них не слыхал и, конечно, сам видеть не мог! Нет сомнения, что на всей земле нет ни одного города, подобного этому. За целый год не пройдешь его от одного конца до другого. Весь он огражден стеною не из простых, а из дорогих, благородных камней — яшмы и агата, ласкающих взор. В четырех углах ограды, на расстоянии трех месяцев пути друг от друга, имеются ворота, также из драгоценных камней, отлично отшлифованных. Эти камни отесаны так тщательно, что город в них отражается как в зеркале. Ворота в этой ограде незаметны и всегда заперты. Их можно обнаружить только на ощупь. Каждый, кто захочет войти в город, может попасть в беду, не зная тайны ворот. Многие так и погибли, пытаясь войти.

Когда мы подошли к воротам, увидел я через них много чудес и подумал, что вход открыт. Сказал я: «Почему вход в такой город не закрыт?» Но ученые мужи, меня сопровождавшие, поведали мне: «Многих, подобных тебе, эти ворота ввергли в беду, не подумай, что город открыт». Подвели они меня к воротам и сказали: «Ну вот, проверь теперь сам!» Протянул я руку и нащупал крепкие и тяжелые двери, прозрачные, чистые и гладкие, как стекло.

Увидев нас изнутри, [стражники] тотчас открыли ворота. Вошли мы в город, и я попросил своих проводников: «Проведите меня по городу». Ответили они мне: «Разве под силу тебе это?! Ведь его невозможно обойти за целый год. Ты думаешь, наверно, что это простой город? Какие есть на свете драгоценные камни, все добываются здесь, есть тут все, что создано богом на пользу человеку. Здешняя земля богата золотом и серебром, и все драгоценные изделия, лучшие в мире, изготовляются здесь, снаружи город можно обойти за год, а чтоб обойти его и обозреть все его богатства внутри — не хватит всех дней нашей жизни. Но это еще не все. Нет на всей земле и подобной крепости. А о городе и о таких постройках даже и не слыхал никто! Здесь есть один караван-сарай — за год с трудом обойдешь его. А сейчас лучше нам остановиться, и мы увидим много необыкновенного и услышим много удивительного».

Не мог я ослушаться их совета и повиновался им. По пути мы увидели удивительные горы и скалы, на которых трудились мастера, затем большой базар и торговые ряды, после караван-сараи, потом деревню и деревенских тружеников, потом [дома] азнауров, потом тавадов, потом знатнейших из тавадов, потом приближенных царя и, наконец, царские мастерские, где выделывались оружие, ратные доспехи, головные уборы и мантии, достойные царя. Многие из предметов, здесь изготовляемых, неслыханные и необыкновенные по своему богатству, неведомы были государям других стран. Затем перед нами раскинулась необозримая для взора площадь, а за площадью стоял царский дворец.

Остановились мы возле царских ремесленников, увидели множество необыкновенных драгоценных камней, жемчуга, серебра и золота, дорогих тканей и парчи, расшитой золотом. Все это не могло удивить меня, видевшего многое и в других странах, но меня поразило, с каким искусством обрабатывали тамошние мастера драгоценные камни и жемчуга. И сказали мне мастера: «Вот ты хотел обойти весь город, но мы не дали тебе сделать это, ибо такие же богатства, какие ты сейчас видел, размещены и вокруг дворца. Как на царской площади, так и по всему городу мастера владеют более тонким искусством, чем мастера других стран, и с каждым днем изготовляют все более необыкновенные изделия. И никто не может без царской воли вынести из города ничего, даже стоящего один плури, если только сам царь ему не даст. И царь не покупает ничего у других и не берет с нас оброка, если не подносят ему по своей воле».

Царские визири и вельможи также имеют свои мастерские и караван-сараи. Товары, изготовленные в мастерских царских визирей, не разрешено покупать вельможам, у вельмож не могут ничего купить тавады, у тавадов — азнауры, у азнауров — служивые, у служивых — крестьяне.

И так каждому дано то, что ему положено, и нет никакого между ними раздора. Никто из них не может продать своих изделий, пока их не осмотрят царские прислужники. После того как они отберут изделия и товары для царских нужд, кто захочет, может забрать то, что ему положено.

Со времен юности царя Гостама здешние цари не восседают на одном и том же троне более двух дней. Также более двух дней не надевают одной и той же короны и не пользуются одним и тем же оружием. И как бы ни были драгоценны одежда и царские мантии, убранство дворца и столовая утварь, более одного дня никто не увидит их в царском дворце.

И потому в этом удивительном городе выделывается столько новых изделий, что чужестранцы не могут узнать царские палаты и самого царя.

Провел я там пять лет, побывал повсюду, видел много прекрасного и удивительного, из многого немногому обучился. Закончив обучение, стал я молить своего мастера: «Покажи мне царя и его порядки». Он мне сказал так: «А почему бы тебе самому не пойти в одежде и доспехах твоей страны?! Здесь много царевичей из других стран, а сыновьям знатных вельмож счету нет. Смешайся с ними, и покажись им, и прояви при этом все обычаи и нравы твоей страны. При дворе ты много раз увидишь царя, и тогда он тебя приметит. Я же отвести тебя не могу. Для этого тебе не надо делать никаких подношений. Кто хочет эту страну изучить и повидать царя, должен прийти так, [с пустыми руками]. Пеший должен смешаться с пешими, а вельможа — с конными вельможами и тогда показаться царю. Когда царь заметит кого-либо, то спросит: «Кто это?» Ему доложат, откуда он родом, сын ли царский, вельможа или простолюдин. Тогда царь прикажет оказать этому человеку достойные почести, и будет тот пребывать подле царя до тех пор, пока сам царь не скажет ему: «Вижу, тоскуешь ты по родине, можешь возвращаться домой!» Даже прожив здесь тысячу лет, никто не осмелится просить царя отпустить его на родину, а когда царь прикажет, должен много раз ответить отказом, но когда царь заметит, что он хочет уйти, он так щедро одарит его, что тот не сможет всего унести».

Услышав все это, я сильно огорчился и сказал: «Если, увидев, царь задержит меня, а после забудет, ведь и я не смогу просить его о возвращении на родину? Для чего мне все эти богатства, если я никогда не удостоюсь встречи с моими родителями?!»

Не захотел я смешиваться с царской свитой, нарядился по-здешнему и всюду следовал за царем, куда бы он ни направлялся: на охоту, на игрища или на пиршество. И выбирал я всегда такое место, откуда мог все видеть. Много раз видел я царя верхом на коне и восседающего на пирах, но никогда не видел дважды под ним одного и того же коня, а на нем одинаковой одежды или украшений. Не видел я дважды ничего одинакового, кроме воды, вина и хлеба. Понравился мне обычай царя: после того как он менял коня, одежду, оружие, трон, корону и утварь — все это в тот же день дарил он то одному, то другому, то третьему вельможе. Не видел я, чтобы царь одаривал бедного или нищего, ибо бедных и нищих в этом городе не было — все жили в довольстве и ни в чем не имели недостатка.

Тогда спросил я своего мастера, заклиная его сказать правду: «Скажи мне, какой царь завел здесь такие порядки, расскажи мне о нем». Он поклялся: «Всего не знаю, ибо не жил в то время, но слышал хвалу о том царе, никто не помнит человека на земле, подобного ему. И ныне хранится его изображение и завещание, писанное его рукой, где вся его жизнь от отроческих лет до кончины. Пойдем со мной, я покажу тебе его портрет, хранителю завещания надо дать выкуп, и он тебе его покажет».

Поблагодарил я его и сказал: «Только бы мне видеть все это, не пожалею я отдать по тысяче золотых за день!»

Улучил мастер время, когда царь уехал на охоту — на расстояние целого месяца пути. Увидел я на дверях царского дворца изображение всадника на черном коне, одетого с ног до головы в пурпурные царские одежды. Шапка и корона на нем и шпоры были из алого яхонта. Только лошадь была черная в алмазной сбруе.

Повели меня дальше. И на дверях трапезной я увидел портрет царя в белом. Он восседал на алмазном троне с алмазной короной на голове. Облачен он был в белые царские одежды. У его ног были разостланы белые скатерти с белой столовой утварью. Ни от кого я не слышал и никогда не видел ничего прекраснее этого! Дал я привратникам тысячу золотых и обещал дать еще две тысячи, если покажут мне завещание царя Гостама. Они ответили мне так: «Вынести эту грамоту из царских палат мы не можем, а тебя в опочивальню царя впустить не смеем». Тогда я сказал [привратнику] так: «Хочешь, втолкни меня в эту палату и запри там или вынеси эту книгу к дверям и садись рядом со мной, а если две тысячи золотых тебе мало, то я дам тебе три тысячи». Он сказал мне так: «Чести своего государя я продать не могу, но если это уж очень тебе необходимо, то садись здесь и читай, видимо, богу угодно прославить имя нашего царя и в чужих странах».

Усадил он меня и вынес книгу. Лежала она в жемчужной шкатулке, в окладе из красного яхонта. Отпер тот человек шкатулку и достал книгу, всю разукрашенную алмазами, затмевавшую дневной свет. […] На первой странице был изображен царь Гостам, сидел он с непокрытой головой, в свободных одеждах и писал. Клянусь, он и сейчас стоит у меня перед глазами, как вспомню, весь дрожу от любви к нему и говорю: «Хоть бы еще раз увидеть его, а после умереть! Только счастливцам довелось видеть это изображение!» Тот человек поклонился портрету и передал книгу мне для прочтения.

Здесь сказ о жизни царя Гостама и о завещании, им написанном

Было написано так: Был я сыном высокого царя, которого за его богатство и превосходство над всеми величали царем вселенной, не имел он равного себе на земле. И при таком богатстве и величии не было у него, кроме меня, ни сына, ни дочери. Не было у него других земных забот, кроме как холить, нежить и наряжать меня. Он ждал наступления следующего дня, чтобы еще богаче нарядить меня, доставить больше радости, придумать новые забавы и игры — с наступлением каждого дня он придумывал все новые и новые утехи.

Я не помню, чтобы когда-нибудь сидел я без венца и престола или дважды сидел на одном и том же коне. Один день не был похож на другой.

Пребывал я так в холе и неге, проводил время в охотах, пирах, играх, достойных рыцарских нравов и обычаев. Родители мои только о том и думали, чтобы найти Для меня достойную пару. Я же был далек от этих мыслей и просил их ни о чем не заботиться. Однажды в полдень, после игры в мяч, я спал в своей опочивальне. И привиделся мне удивительный сон, посланный, чтоб вначале огорчить меня и моих родителей, но впоследствии оказавшийся и для меня и для них весьма радостным. Приснилось мне, что в городе появилась необыкновенная газель, которую никто не мог ни убить, ни ранить. Вначале я, как был в архалуке, без шапки, необутый, схватил лук и стрелу и погнался за газелью. Спросонья я не смог подобрать место, откуда сподручнее было бы поразить ее стрелой. Газель, словно для того и явилась, сама побежала ко мне, и, когда приблизилась, я поразил ее стрелой. Не приходилось видеть мне такого прекрасного животного, и не слыхал я о таком ни от кого. Пожалел я о ее смерти, но, когда увидел, что в ней еще теплилась жизнь, сказал своему слуге: «Подними ее и отнеси ко мне, быть может, она не умрет».

Я велел ее поднять и отнести туда, где я почивал. Я сел и положил ее голову себе на колени. Увидел я, что рожки у нее были золотые, голова и уши — черные, нос — белый, спина — желтая, шея и грудь — белые, копытца — черные. И была она необычайно хороша собой. Защемило у меня сердце, и я столько плакал, что омылся своими слезами. И заговорила тут газель человечьим голосом: «Для тебя было бы лучше, если бы не убивал ты меня, но, раз уж убил по своей молодости и поспешности, разве плач тебе поможет? Вырежи из моей правой ноги бабку, и она такую службу тебе сослужит, какую я могла сослужить». Я спросил: «В чем она мне поможет? И зачем мне жить без тебя, я этой же рукой, убившей тебя, убью и себя!» Она сказала: «Зачем тебе убивать себя? Погибла я, а тебе ни в чем не будет отказа. Я пришла сюда, чтобы сказать тебе, что во всем мире только дочь Яхонтового царя достойна тебя. Она владеет многими богатствами и целым царством, но нет у нее ни отца, ни матери, ни брата, царство ее разорено. Хотела я повести тебя к ней, чтобы ты женился на ней и управлял ее царством. Теперь же я умираю, а ты вынь мою правую бабку. Свиты с собой не бери, а то не дойдешь, царевна сидит в неприступной скале. Брось бабку и, где она станет жохом, туда и иди». Сказав это, газель умерла на моих коленях. Когда она умерла, я стал плакать и бить себя по голове, потом вынул у нее правую бабку, и заныло мое сердце из-за того, что я убил такое необыкновенное животное и отрезал у него ногу. Я столько плакал во сне, что едва не умер, а слугам я казался спящим, и они не могли меня разбудить. Так миновал день, и молвил царь: «Что случилось с моим сыном, почему он до сего времени не проснулся?» Подошел он ко мне, и когда взглянул на меня, то я был бездыханным и посиневшим. Поднялся крик и плач, с превеликим трудом привели меня в чувство. Царь и его свита окружили меня, обнимал меня отец, ласкал и спрашивал: «Что приключилось с тобой и почему ты молчишь?»

Когда я пришел в себя и увидел царя в таком смятении, я обнаружил, что в руке держу бабку. Я сам этому удивился. Ничего другого сказать не смог и только вымолвил: «Во сне я убил волшебную газель, этим я был опечален и поэтому плакал». Но косточку ту я никому тогда не показал. Старался все скрыть и развеять свою печаль. Но не тут-то было, не шли мне впрок ни питье, ни еда, ни отдых. Пропало у меня желание садиться на коня и ездить на охоту, и находился я долго в таком оцепенении. Спрашивали и умоляли меня: «Чего ты хочешь, почему ничего не скажешь?» А что я мог сказать? Я знал, что меня не отпустят, и старался не поддаваться [печали], но не мог справиться с нею.

Однажды ночью одолела меня горькая тоска, я не выдержал, встал и тайком выбрался из дворца. Помянул я господа и пошел не той дорогой, которой обычно ходил, а той, на которой не мог встретить никого из придворных. Подошел я к воротам, что вблизи яхонтового прииска, и сказал мастерам: «Приведите мне доброго коня, хочу я осмотреть прииск». Спросили они меня, отчего я пришел пешком. Я ответил: «Я охотился поблизости, ночь провел на стоянке, а сегодня утром запала мне в голову одна мысль — хочу, чтоб сделали мне некую дивную вещь». Пошли они, и каждый привел по коню в прекрасной сбруе. Все были хороши, но лучше всех был один, белый в яблоках. Привел его некий купец, такого коня и в конюшнях моего отца не найдешь. Сел я на него, поблагодарил купца и поехал, никого не захотел в провожатые.

Поехал я и стал расспрашивать у искателей яхонтов, какому камню какая цена и что из него можно сделать. Доложили они мне обо всем и поднесли много самоцветов. Потом я спросил: «Есть ли в других царствах яхонтовые прииски и где самые лучшие камни?» Спросил я это по своему незнанию, и они мне сказали: «Есть и в других странах прииски, но таких замечательных камней, как здесь, нет нигде — разве только в стране франков можно найти лучше», — «Так это короля франков[71] величают Яхонтовым царем?» — спросил я. Они ответили: «Это воистину так!» Я оставил мастерам камни и сказал: «Со мной нет слуги, а я один всего не увезу. Пусть останутся здесь, а вы сделайте из них паланкин, подобного которому никто не видывал, и, когда я пришлю за ним человека, отправьте с ним». Затем я велел отпереть ворота, будто бы желая поглядеть, что за ними.

Вышел я, мастера — за мной. Тогда я обратился к ним: «Вы своих дел не бросайте, я скоро вернусь». Пришпорил я коня и поскакал куда глаза глядят. Устал конь, остановился. Огляделся я по сторонам, почувствовал, что голоден. Кроме одной сабли, я ничего с собой не взял. Пригорюнился: «Отчего я так налегке в путь отправился!» Но тут гляжу: серна бежит, я погнался за ней, замахнулся саблей и убил ее, развел огонь, мясо изжарил, поел и снова сел на коня. Бросил кость той газели и поехал, куда она указывала.

Долго я ехал так, пал мой конь, и дальше шел я пешком, терпя голод и жажду, как безумный, я брел в поисках той девы, перевязь моей сабли истончилась, моя одежда истрепалась, убил я зверя, сшил его шкуру лыком и надел на себя. Шел я, преодолевая трудности, семь лет. Где почувствую усталость, там же на землю ложусь. Проголодавшись, убивал птицу или зверя и насыщался их мясом. Одеждой служила мне звериная шкура. Если встречал кого, расспрашивал о той царевне, но никто о ней слыхом не слыхивал. Я же отрубал всем встречным головы, чтобы не пошла обо мне молва по свету.

Истосковался я, измучился, решил возвращаться назад. Смотрю: впереди густой лес. Вошел я в чащу, а там ручей протекает, а на берегу — тень густая и трава-мурава в цветах. Понравилось мне, и я там прилег. Лежал я и думал: «Если я вернусь — мучения мои зря пропадут, если же пойду дальше — царевны этой, видно, нет на белом свете, а если и была, то умерла, сон мой оказался пустым, и я зря погибну, а родители мои не вынесут столь долгой разлуки со мной. Вдруг и они умрут, и их бесценный престол останется без наследника, и город разорят враги. А я тут на земле валяюсь, мое изнеженное тело исцарапано грубой шкурой и покрыто язвами, стан мой, стройный, как кипарис, согнулся, подобно луку. При мне, повелителе огромной свиты, нет ни одного слуги, чтоб засыпать меня землей, когда я испущу дух. Труп мой останется без призора и достанется на съедение хищникам».

Так я говорил и лил горючие слезы. Но после сказал я себе: «Что проку в напрасных слезах? Раз уж из-за одного сна бросил я такое богатство и славу и столь долго скитаюсь по свету, чего теперь возвращаться? Каждый вправе будет сказать мне: «Ты, никак, ума лишился!» Никто меня мужчиной считать не станет, лучше уж пойду туда, куда течет этот ручей. Может, узнаю о ней что-нибудь, а нет, так набреду на человеческое жилье, хоть наймусь к кому-нибудь в слуги».

Встал я и пошел вдоль ручья. Вижу — ограда из черного блестящего камня, такая высокая, что и аркана на нее не закинешь, а в ширину глазом не охватишь. Сказал я себе: «Это наверняка городская стена, а за ней будет царский дворец с престолом». Пошел я вдоль ограды и через два дня добрался до ворот. Увидел я город, возведенный из гладко отесанных камней, столь прекрасных, что показались они мне лучше жемчугов и самоцветов. Удивился я безлюдью в таком большом городе. Обошел я базар, сады, лавки ремесленников, караван-сараи и нигде не встретил живой души. Поразился я: «Неужто вымер целый город, а может, его только что выстроили и еще не обжили? Но где-то же должны быть люди».

Целый день и всю ночь до рассвета бродил я по городу и не слышал даже человеческого голоса. Утром вышел за городскую ограду, посреди поля возвышался, подобно черной горе, дом — словно огромная пещера. Вела в него одна дверь — из басрской стали[72], высотой в два копья и шириной в одно копье да еще в три сажени. Из дома доносились странные звуки, повергающие человека в ужас. Но я сказал: «Пойду погляжу, что там такое». Пригляделся я и заметил, что дверь открывается и закрывается, будто внутри огромное чудовище: как вдохнет — дверь закроется, выдохнет — откроется. Улучил я мгновение и, вбежав внутрь, остановился. Тьма была хуже, чем в аду. Во мраке я едва разглядел огромного Белого дэва. Лежал он на полу, с трудом умещаясь, лик его был подобен гишеру, тело величиной с гору, волосы спускались до щиколоток, если встанет такой — макушкой в облака упрется. Голову его покрывал страшный железный шлем. Испугался я и подумал: «Наверное, он этот город разорил и я найду здесь свой конец». Но тотчас сказал я сердцу своему: «Что же размякло ты в час испытаний!» Помянул я господа, вынул свою саблю, но ею я бы и одного пальца дэву не отсек. Спрятал я свою саблю и обошел вокруг чудовища. У его изголовья висели меч и палица.

Здесь смерть Белого дэва от руки Гостама

Подумал я: «А вдруг не удержу я палицу, выпущу из рук и дэв проснется?» Вытащил я меч, подбодрил себя, смело ринулся на чудовище и его же мечом отсек ему ногу. Оказывается, ему уже было время проснуться, от боли жизнь стала ему не мила. Разъяренный, он так ударил меня, что я выронил щит. Я отскочил назад и удержал в руке меч. Вскричал дэв: «Горе мне, пропал я ни за что, свинья эта жизни меня лишила!» Как услышал я от него это, распалился и ударил его мечом в грудь что было силы. Схватились мы с ним так, что смотреть страшно было. Как прикоснется он ко мне — рвет мясо, словно холстину, но я сказал себе: «Если теперь выстою, никому меня потом не одолеть!» Дождался я, когда силы у него иссякли, и обратился он ко мне: «Я свое получил, но ты не выбрасывай мое сердце и печень, они тебя не раз еще выручат». Когда я понял, что он уже потерял надежду, я еще больше расхрабрился, попросил у творца сил, вскричал, поднял дэва над головой, размахнулся и с такой силой ударил его оземь, что переломил ему хребет, и он испустил дух. Я рассек его, вытащил печень, повесил там же повыше. Сказал себе: «Пока пойду передохну немного, может, кого из людей найду, а потом сниму [печень] и возьму с собой».

Вышел я и отправился в прекрасный дворец, с трудом добрался до него и упал. Целый день я провел там, с трудом остановил кровь из ран, перевел дух, потом встал и начал ходить и кричать: «Выходите, кто тут есть! Я убил Белого дэва». Откуда мне было знать, что был и другой [дэв], а жители того города знали, что другой [дэв] был еще страшнее. Никто не появился. Назавтра в полдень я попал в верхнюю часть города и увидел, что там возвышается дом величиной с огромную белую гору, в два раза больше того черного обиталища. Подумал я, что и это пристанище сатаны. Меч дэва висел у меня на шее, так как был он очень велик, и я упражнялся во владении им. Я подбросил его и поймал, сильно взмахнул им и сказал себе: «Раз я справился с ним, то передо мной ни дэв не устоит, ни человек!»

Направился я к тому дому, с гору величиной. Увидел, что дверь была закрыта. Прошло немного времени, раздался странный шум, дверь отворилась, и оттуда вырвалось пламя. Гляжу, а там лежит нечто, подобное черной горе. Думаю: «Как же я от него спасусь!» Встал я, меч и палицу отложил в сторону, опустился на камни и стал молить бога, обливаясь горючими слезами. Некоторое время стоял я на молитве. Потом поднялся и вручил судьбу свою создателю. Когда дверь отворилась, я вошел, помянул господа, подошел сзади, обеими руками поднял палицу и, размахнувшись, ударил с такой силой, что вдавил его ухо в череп.

Здесь смерть Черного дэва от руки Гостама

Он взревел так, что мне показалось, будто мне на голову обрушилась кровля. Дверь отворилась, и я выбежал. Господь смилостивился надо мной, и я остановился, но не напротив, а в стороне. Тем временем он вскочил, а рядом с ним лежала невиданная палица, он схватил ее и метнул, как он думал, в меня. Снес он дверь и переднюю стену дома, сам же рухнул. И тогда увидел я, как он страшен. Стал он бранить меня: «Вернись, свинья, ударь меня еще раз». Я же отвечал: «С тебя и этого хватит». Услышав мой голос, он сказал с обидой: «Как это получилось, что одна муха меня убила?!»

Приподнялся он и хотел встать, чтобы напасть на меня, но не достало ему сил, упал он лицом вниз, да так, что обвалилось больше половины дома. Сказал он мне так: «Если бы мой брат был жив и ты бы не раздобыл его палицу, не смог бы меня убить. А убил ты меня палицей моего брата, и нет в том твоей славы — убила меня эта палица. Но там, куда ты пойдешь, встретит тебя еще один мой брат, и тогда будет видно, каков ты молодец. Его не одолеть никаким оружием, кроме моей палицы, а я не думаю, чтобы ты смог взять ее в руки». Он страшно хрипел, испускал поганый дух. Увидел я, что он больше ни на что не годен, выхватил меч дэва, подскочил к нему и отсек голову. Кровь хлынула таким потоком, что наполнила дом и вылилась наружу. Встал я, не захотел более смотреть на него, остановился на пороге и крикнул: «Я — Гостам, сын царя Душманкаманака, я убил Черного дэва и Белого дэва, никто больше вам повредить не может. Выходите и позаботьтесь о ваших жилищах те, кто жил в этом городе».

Услышав мой голос, вышли из укрытия немногочисленные жители. Когда я увидел их, пошел им навстречу. Поняли они, что я такой же человек, как и они, окружили меня и оказали мне почести. Потом воздали господу хвалу, благословили меня и сказали так: «Неужто нашелся на земле человек, который мог одолеть их?» Я отвечал им: «Вот я перед вами, как же вы не видите, какой я! Если не верите, подойдите, и я покажу вам их!» Повел я их и показал сначала поганый труп Черного дэва, потом — Белого дэва. Подивились они и воздали мне великую хвалу: «Ты ангел, явленный нам с небес, земному человеку это не под силу». Одни остались со мной, другие ушли, чтобы оповестить тех, кто был рассеян там и сям. Начали они стекаться отовсюду, украсили царский дом, посадили меня на трон и поздравили с победой. Объявили меня своим повелителем, угождали мне и прислуживали.

Я же был обессилен и утомлен. И пока не перевел дух, не мог ничего сказать и не мог двигаться. Как пришел я в себя и почувствовал, что силы возвращаются ко мне, сказал им: «Воля божья была на то, чтобы попал я к вам, ибо я направлялся совсем в другое место». Рассказал я тем людям свою историю. Они отвечали мне так: «Слава творцу и создателю, который прислал тебя для нашего спасения, иначе сгинула бы наша жизнь и в этом городе, исполненном благодати, поселился бы дьявол. Отныне же этого не будет. Сын такого великого государя пришел без свиты, ибо не оповестил своих родителей. Ныне же господь и здесь подчинил тебе многих, хотя они и ниже твоего царского достоинства, подданные Черного царя желают служить тебе верой и правдой и не допустят, чтобы ты ушел один, без сопровождающих». Я сказал им: «В одной пещере сидит дева, зачем для [ее спасения] свиту и войско с собой брать?! Я теперь вас тревожить не стану, вы много перенесли от страха перед погаными дэвами, принимайтесь за свои дела. Хотя они больше людям вредили, а имуществу вашему не было ущерба, а если вы постараетесь, то вновь восстановите ваш город и страну. Мне же от вас сейчас ничего не надо, кроме доспехов и выносливого коня. Ежели господь не оставит мои усилия тщетными и добуду я ту деву, я заеду к вам, ежели нет — да поможет вам бог!»

Отлучился какой-то старый знатный человек и вскоре привел коня с такими доспехами, каких я и у отца своего не видел. Обрадовался я и облачился в кольчугу и шлем. Казалось, что сделаны они прямо для меня. Снарядился я, опоясался мечом Белого дэва, захватил палицу Черного дэва — а он ведь угрожал, что я поднять ее не смогу, — сел на коня, распрощался со всеми и отправился в путь. Бабку ту я потерял и дороги теперь не знал. И такого человека не смог найти, который бы мне помог.

Ехал я долго и приехал в поле, которое невозможно было охватить глазом, и травы там не росло, чтобы конь мог пощипать, и воды не было, и вершин горных не было видно, но что было делать?! Ехал я, пока мог, но жажда так изнурила меня, что я еле держался в седле. Сжалился я над конем, сошел на землю и побрел качаясь, словно пьяный… Закипела обида в моем сердце, и взмолился я господу: «О сотворивший все сущее и помогающий бессильным, указывающий путь заплутавшимся, дающий силу подняться упавшим! Или снизойди к моему желанию и пошли мне весть о той деве, или возьми к себе мою душу. Избавь от испытаний, от сатанинского искушения и приведи в обитель добра».

Такими словами молил я господа, но от невыносимого зноя и жажды не мог я стоять на ногах, опрокинулся и упал без сознания на раскаленную землю. Когда я пришел в себя, смилостивился надо мной господь, и увидел я идущую ко мне козу. Сказал я: «Без сомнения, бог спас меня от смерти и послал мне ее во спасение. Попросил я у создателя силы, изготовил палицу и пошел тихо-тихо за козой. Увидел я красивое дерево, отбрасывающее густую тень, и под ним холодный и вкусный родник, а коза шла и блеяла, словно показывала мне дорогу. По повелению божьему подошла она к воде, напилась, отошла в сторону и стала на меня глядеть. Когда я подошел к роднику, коза ушла, а я возблагодарил господа и благословил козу: «Да падет под тем конь, кто вознамерится преследовать тебя, да переломится у того стрела, кто нацелится в тебя из лука, моя предводительница, спасительница, посланная мне богом!»

Подошел я, вымыл руки и лицо, испил воды, чрево мое той водою насытилось, и сердце возрадовалось, захотелось мне есть. Побродил я окрест, встретил дикого мула, убил его, изжарил и съел. Потом расседлал коня, выкупал его, почистил. Он стал так красив, что сверкал, словно солнце. Лег я и уснул так сладко, как будто был у себя на родине, никого не боясь.

А оказалось, что родник этот был местом, где отдыхал дракон. Как только наступила полночь, он явился. Словно пламя, расстилался вокруг. Был он так огромен и грозен, что мог проглотить слона. Из страха перед ним дэвы и крокодилы не смели выйти из воды. Взглянул на нас дракон и увидел, что я сплю, а мой конь пасется, сказал: «Кто таков? Не уйти ему от меня, оплачет нынче же его мать!»

Здесь сказ о том, как Гостам с божьей помощью убивает дракона

Как увидел конь дракона, стал ржать, бить копытами и топтать землю. Подскочил конь ко мне и около моей головы стал громко ржать и бить копытами оземь. Каждому следует знать, что среди животных нет другого такого осторожного, умного и верного хозяину, как конь. Он до тех пор вел себя так, пока не разбудил меня. Конь, как хороший друг и брат, беспокоился обо мне. Не будь со мной коня, я был бы убит спящим. Проснувшись, я вскочил, как тигр, как безумный, и выхватил меч. Увидев меня с мечом в руке, дракон стал браниться и плюнул, да так, что половину того поля накрыл. Если бы он ударил меня, то полетел бы я, подобно камню из пращи. Изрыгал он пламя и в гневе кричал мне: «Для чего ты явился сюда, дурень, что теперь будешь делать? Это поле мое, ширины в нем десять фарсангов, звезды на него с небес глянуть не смеют, и орел над ним не пролетит из страха передо мной — как же ты посмел явиться сюда»! Двинулся на меня дракон, разинув пасть. Я стал наступать на него и воскликнул: «Я — одинокий воин, но, ежели столкнусь с горой или скалой, рассеку, словно хурму, ножом. Что ты возомнил о себе, нечистый, пристанище дьявола!»

Выпустил я одну стрелу и всадил ему в глотку. Потом схватился за меч и подскочил к нему, бегом чуть ли не на хребет ему взобрался, но видел я, что силой уступал ему. Закручинился я и попросил у создателя силы. В это время и мой конь подоспел, зубами впился ему в загривок. Я же рассек дракона мечом пополам. От крови его заалело все поле, а от духа его поганого стало мне дурно.

Расправившись с ним, пошел я к роднику, чтобы смыть его кровь. Сел в тень передохнуть. И в тот день больше никуда не пошел.

Когда настало следующее утро и блистающее солнце осветило землю, я встал, умыл руки и лицо, вручил богу свою судьбу, сел на своего отважного коня и пустился в путь. Ехал я много дней и много ночей. После смерти дракона ехал я сорок дней. На рассвете подъехал к огромной горе, алой, словно кровь. Сказал я: «Может, та дева сидит в этой скале и, оттого что скала красная, и называют ее дочерью Яхонтового царя?»

Здесь смерть Красного дэва от руки Гостама

Пошел я. Думал — это скала, а оказался дэв. Как приблизился я, он двинулся на меня с таким грохотом, словно гром загремел. Сначала я закручинился: «Как мне с ним справиться», — думаю. Но потом сказал себе: «Вот чем грозил мне Черный дэв. Но если я не опротивел богу, то и этот со мной не совладает!»

Как поднялся он и взлетел в воздух силой колдовства — ноги его не стояли на земле, — тогда и я вскричал и метнул в него палицу Черного дэва. Конь мой быстро отскочил в сторону, помчался быстрее стрелы и, отдалившись от дэва, остановился. А палица та, оказывается, угодила дэву в грудь, пробила ее и вышла насквозь. Взревел дэв и грохнулся оземь с такой силой, что все поле содрогнулось. Если бы мой конь не отскочил, он бы раздавил и меня с конем. Упав, он был еще жив, я же решил, что он мертв, и подошел, чтобы снять с него оружие. Он едва дышал и сказал: «Шел ты по другому делу, но бог пожелал, чтобы ты явился истребить нас, иначе сам ты бы никогда не смог, да и не додумался бы, что нас надо убивать нашим же оружием. Я свое получил, теперь выслушай меня как следует. Я знаю, куда ты идешь, я там бывал не раз и с помощью той газели не одного молодца сюда заманивал. Но ты превзошел меня отвагой и умом. Ты близок к цели. Не завтра, так послезавтра к обеду ты подойдешь к той самой скале. Там конь тебе не поможет, придется карабкаться самому. Одолеешь скалу — увидишь ручей, вода в нем слаще шербета и ароматнее амбры и мускуса. У ручья стоит беседка из алого яхонта, в ней престол — тоже яхонтовый. Второй престол стоит перед бассейном, и сидящий на нем может видеть весь ручей и площадь. Есть там также рукомойник и таз из бирюзы, и на них начертана вся история той девы. Если туда доберешься и сделаешь все, как написано, значит, красавица — твоя судьба и никто тебе препятствовать не сможет. Если же нет, как бы ни старался, ничего не добьешься. У девы есть слепая кормилица, искусная в колдовских чарах. Она-то впустит тебя, но так затворит за тобой дверь, что хоть всю жизнь алмазным топором бей — не пробьешь. Я ни разу не сумел исполнить всего, что там начертано. Хотя, наверное, кормилица эта предпочла бы меня тебе». С этими словами дэв достал тамбурин и передал мне: «Лучше этого ничего не поможет тебе». Дэв испустил дух, а я отправился дальше. Ехал я два дня; на третий, не успело взойти солнце, подъехал к горе, которая вершиной упиралась в облака. Отпустил я коня у ее подножия и сказал ему: «Пока не узнаешь, жив я или мертв, до тех пор никуда отсюда не уходи, пасись себе спокойно и избегай опасности».

С великим трудом я одолел крутую гору и добрался до дивно сверкающей беседки и бассейна. Умылся, вознес господу молитву и попросил избавления от колдовских чар, испил воды, сел на тот престол[73] и увидел рукомойник и таз.

Было там начертано: «Я, королева страны франков, привела сюда свою дочь Гулар и поместила в сей неприступной скале, посадила в яхонтовый паланкин, ибо под солнцем не было ей подобной: ликом она равна солнцу, станом — кипарису, волосы ее схожи с гишером и ароматны, как мускус и амбра, зубы ее напоминают нанизанный жемчуг. Голос ее приятнее соловьиного пения в саду роз, а шея подобна цветнику, грудь ее — как небо, усеянное звездами. Исполнена она красы, словно Эдем. Я спрятала ее от людских взоров, ибо нет у нее отца и, беззащитной, ею могли завладеть силой либо колдовством. Ныне живет она не в нужде, окруженная царскими почестями. Пусть никто не пытается добиваться ее силой, он только повредит себе!»

Вот что было начертано на том рукомойнике. Надпись на тазе гласила: «Блажен муж, который выведет отсюда царевну, а кормилицу ее слепую оставит здесь. Служанку черноокую и многих других пусть возьмет с собой. Кормилица — дьявольское отродье, сладить с ней трудно. А служанка, что видит, обо всем ей докладывает. Кто за это дело возьмется, должен принести с собой тамбурин и сесть у входа в пещеру, где находится паланкин светила Гулар. Пусть он играет и жалобно напевает об испытаниях, которые перенес. Сколько бы его ни уговаривали, не должен он ни отвечать, ни входить в пещеру. До тех пор должен играть, пока дева сама не выйдет из пещеры. Тогда должен он поведать ей о своих бедах и смягчить ее сердце. От жалости вспыхнет в ней любовь, но служанка ни за что не расстанется с ней. Надо взять их обеих и идти. Если он хочет, пусть там же воцарится, сокровищ и богатств там достаточно; не хочет, пусть поступает согласно своей воле».

Прочел я это поучение, возрадовался, взял тамбурин и пошел по тропинке. Как подошел к пещере, сел у входа и стал жалобно причитать, вспоминая свои злоключения.

Здесь сказ о том, как Гостам играет на тамбурине и жалобно причитает

Стал Я на тамбурине играть и плакать: «Горе тебе, Гостам, покинувший престол и венец, с родителями разлученный, долгой дорогой утомленный! Ты попирал ногами парчу и ковры, жемчугами и самоцветами осыпал нищих, забавляясь, плетью убивал львов и тигров, золотым чоганом гонял яхонтовый меч. Сидя на горячем скакуне, ты радовал бесчисленную рать, одной стрелой поражал трех зверей. Тебе не надоело раздавать царства и престолы, не утомлялся ты от пиров и охоты. Ночи ты проводил на высоком ложе, осыпанном драгоценными камнями, тебя холили твои родители, сыновья вельмож толпились вокруг и воскуривали фимиам, музыканты услаждали твой слух игрой и пением. Два дня кряду не надевал ты одного и того же венца и не садился на один и тот же трон. Ты никогда не выезжал на одном и том же коне и не облачал скакуна в ту же сбрую. Светила небесные подчинялись тебе, а светила земные не смели уклоняться от твоих объятий. Но огонь любви охватил тебя, и вот уже семь лет, как ты идешь пешком, босой, и поле окрашивается кровью, сочащейся из твоих ног. Не знаешь ты отдыха ни днем, ни ночью, твое изнеженное тело вянет под грубыми звериными шкурами, валяешься ты на сырой земле под открытым небом, колеблешься под ветром, подобно кипарису. Вместо мяча гоняешься ты за дикими зверями, вместо львов и тигров охотишься за драконами, вместо дичи поражаешь дэвов, а вместо блестящей свиты тебя окружают колдуны. Вместо изысканных яств ты питаешься травой, вместо тончайших вин хлебнул ты крови и пота. А других испытаний твоих и вовсе не перечислить! Но никакие страдания не помогли исполнению твоего сердечного желания, не нашел ты ту, что затушит адское пламя».

Так я плакал и жалобно причитал под звуки тамбурина, а они [те, кто был в пещере], внимали мне: наслаждались моим голосом и жаждали увидеть меня. Но я был скрыт скалой, и тогда взмолились они: «Кто бы ты ни был, войди в пещеру, дай поглядеть на твой лик! Может, мы сумеем тебе помочь!» Но я не отзывался, не прекращал плакать и причитал все более горестно. Сжалилась надо мной красавица и стала упрашивать кормилицу: «Позволь мне только за дверь выглянуть, поглядеть, кто это поет!» Но отвечала ей та змея подколодная: «Нечего тебе глядеть, кто там может быть!»

От жалости ко мне горько плакала царевна, со слезами горючими молила няньку и ту черноокую служанку: «Хочу я узнать, что это за голос такой. Если это человек, то почему не появляется, а если меня хочет выманить, то пусть господь не допустит, чтобы я взглянула на его лицо. Если это колдовские чары, то от них охранит меня святость родителей моих, развеются они, и не будет больше слышно этого голоса». Сказала служанка: «Отпусти ее, иначе она разорвется от рыданий и слез. Что делать, пусть выходит и, если хочет, пусть хоть со скалы кидается». Не могла кормилица справиться со строптивой, сказала: «Ступай и возвращайся быстрее! Кто знает, что может случиться, такой голос — недобрый знак!» Сама красавица кипела состраданием ко мне, да и господь был ко мне милостив. Прежде не собиралась она выходить, хотела лишь за дверь выглянуть. А тут рассердили ее коварные речи той женщины, она и вышла.

Как появилась она на пороге, ослепила меня своим сиянием. Удивляюсь, как я выдержал: как не умер на месте, не потерял сознания! Но господь не обрек меня на погибель, сердце мое уподобилось железу и камню, и, увидев, что черноокая служанка вышла вслед за ней, я еще громче стал причитать и плакать, а сам потихоньку стал отходить от пещеры. Я медленно двигался к той беседке и причитал: «Горе тебе, Гостам, какой неугасимый огонь сжигает тебя! Где же та, что опаляет тебя, на земле или на небесах? Не гостит она у царя птиц, нет ее и в море у крокодилов, всю землю ты обошел — ни одной горы не пропустил, все густые леса обшарил. Только на эту скалу ты надеялся, а теперь остался ты, несчастный, со слезами молить господа, чтобы он указал тебе путь. Неужели она взлетела на небо, чтоб затмить солнце, или провалилась под землю, чтоб осветить преисподнюю! О Гостам, горемыка, обойденный счастьем, самый безумный из всех миджнуров, из-за любви скитающийся по белу свету! Отчего все еще землю попираешь и на солнце глядишь! Или бросайся со скалы в пропасть, или кинься в пучину морскую, или пади на свой меч. Неоткуда ждать тебе отныне помощи. Одно печалит тебя, что погубительница даже не узнает о твоих муках. Счастлив был бы ты, если бы мог пролить кровь у ее порога и сгореть от ее сияния, как мотылек от свечи. Горе твое неизбывно, и не с кем тебе его разделить, никто не слышит тебя».

Так причитая, я уходил все дальше и дальше, а они следовали за мной. Мы уже прошли половину пути до беседки. Служанка забеспокоилась: «Куда это мы идем? Нет ли тут какого колдовства?» А дева отвечала: «Колдовство это или сам сатана, я вся горю от жалости к нему и, если не узнаю, что с ним, жить на свете не желаю! Пусть этот человек или убьет меня, или освободит от этой колдуньи! Я со скалы брошусь, а в ту пещеру не вернусь». Отвечала на это служанка: «Не говори так. Раз мы уже пришли сюда, зайдем в эту беседку, отдохнем, поглядим, что там, пусть господь развеет дьявольские и колдовские козни. Ночь проведем мы там, а завтра поутру отправимся домой». Тут появилась целая толпа женщин, и все они уговаривали красавицу вернуться, но, на мое счастье, она не согласилась. Я прибавил шагу и запел громче. Я причитал так жалобно, что разбудил в сердце девы любовь, и стала она тяжко вздыхать. Своими стенаниями я заставил ее сказать: «Если та, ради которой он пустился в скитания, принадлежит к роду человеческому и если она, узнав все это, соединится с ним, думаю, что никто ее за это не осудит». Вошел я в беседку и укрылся за колонной. Вошли и они, омыли лицо и руки, передохнули немного, и дева сказала: «Недурное место для утех и забав». И тут заговорил я голосом сладостным, с сердцем веселым: «Больше нет горестей у Гостама! Для всех зашло солнце, а для меня восходит». Услышав мой голос, дева воскликнула: «Так вот оно что! Ты, значит, заранее все знал и так меня опозорил!» Опустила она голову и залилась слезами. Служанка стала утешать ее: «Я еще сама не знаю, что это [значит], но знаю, что бог не дозволит нарушить завещание вашей матушки. Лишь бы оказался этот человек достойным тебя, а ты не стыдись, ничего зазорного в том нет. Но если он пригож собой, отчего прячется и не покажется нам?»

Тут я вышел из укрытия и предстал перед ними. Воздел руки к небу с благодарностью, что страдания мои не пропали даром и нашел я то, что искал. Дева-солнце не подняла на меня глаз. Но служанке я приглянулся, хоть и не был одет подобающе. Сказала она мне: «Благословен тот день, когда удостоились мы лицезреть тебя, государь. Достоин воистину ты венца и престола, но и моя повелительница рождена царицей. Думаю, что вы не будете сожалеть о перенесенных испытаниях».

Посадил я то светило на трон, поникла она головой, словно ландыш, лила слезы, подобные перлам. Сел я с ней рядом, обвил руками ее хрустальную шею и поцеловал солнечный лик. Сказал я ей: «Если ты из жалости ко мне плачешь, то знай, что горести мои уже обратились в радость, погляди на меня очами, подобными чернильным озерам, и тобой замороженный молодой кипарис сама же отогрей солнечным теплом. Пока ты грустна, я не могу радоваться и мое измученное сердце не успокоится. Если кажусь я тебе недостойным и стыдишься ты сочетаться со мной, скажу одно — не тревожься! На земле нет царства лучше моего, а себя хвалить не стану, я весь твой и таю от любви к тебе».

Склонял я колени в мольбе, просил ее взглянуть на меня и произнести хоть слово, но ничего не добился. Обратился я тогда к служанке, исполненной доброты: «Что мне делать, уйду отсюда, и пусть делает, что хочет». Та отвечала: «Не обижайся, царевич, на мою повелительницу. Не потому она так поступает, что хочет тебя обидеть, а оттого, что стыдлива она. Ты не спеши, уходить тебе не следует. Не думай, что у моей царевны нет богатств. Выберешь сокровища, какие тебе по душе, снаряженный как подобает, двинешься в путь». Я сказал на это: «Я не вижу здесь ни людей, ни домов, ни крепости, ни города. К кому мне обратиться? Кем управлять? Вам известны порядки этого тайного царства, вы и действуйте как надлежит».

Служанка ответила: «Мне туда идти не следует, но я тебе помогу». Вызвала она одну прислужницу и сказала: «Той колдунье ничего не говори, принеси для царя подобающие одежды и пошли одного раба к вельможам, пусть доложит им, что прибыл царь Гостам, повелитель суши из Душманкаманака. Много мук претерпел он за долгий путь, не счесть дэвов и драконов, которых он истребил. А здесь он еще свершил подвиг: незаметно и неспешно вывел из пещеры наше светило-царевну, высвободил ее из дьявольских сетей и тем самым выполнил завещание покойной царицы-матушки. Теперь Гостам с девой пребывают в беседке, я и сорок служанок прислуживаем им. Три дня мы будем ждать вас здесь. Кто радуется победе Гостама, приходите, поздравьте его, благословите. Знайте, что не боится он колдовских козней, битва кажется ему забавой и одолеть его невозможно».

Через некоторое время прислужница вернулась и принесла такие одежды, каких я даже в стране моего отца не видывал. Прибыло с ней два десятка рабов, проводили меня в баню, равной по красе которой нет на земле. Аромат в ней стоял словно в Эдеме. Прислуживали мне искусные рабы, и вышел я из бани, не чувствуя ни ран, ни усталости, словно только что родился на свет и не претерпевал никаких страданий. Стал я так прекрасен собой, что, если бы те же рабы не провожали меня сами, не поверили бы, что это я и есть.

Как увидела меня похитительница моего сердца, ничего не сказала, но понял я, что приглянулся ей. Возрадовалась она в сердце своем и еще больше засверкала, подобно молнии. Оттого что возросла ее прелесть, я тоже приободрился, обнял я, лев, солнце и сказал: «До сих пор ты не хотела признать меня достойным, а ныне по душе я тебе пришелся». Поцеловал я ее, и огонь, которым она меня охватила, стал еще жарче. И обратился я тогда к служанке, которую полюбил, как мать, как родную сестру: «О исцелительница моя, накладывающая бальзам на мои раны, обрызгай меня студеной водой, погаси огонь, палящий меня! Как воск, тает мое сердце от любви к Гулар, не знаю я покоя, как мотылек у свечи, ни разу не взглянула она на меня милостивым взором, не подарила утешительным словом». Проговорил я так и упал без чувств.

Окружили меня рабы и прислужницы, стали плакать и бить себя по голове. Принесли множество благовоний, окропили мое лицо и голову, старались вернуть меня к жизни. А красавица, солнцеликая Гулар, тоже сжалилась надо мной — из озер чернильных пошел дождь, но из стыдливости не стала она врачевать меня и не поспешила ко мне, а осталась на троне, тая в сердце горечь, покрывшую ее шафранным цветом. Как увидела служанка, что я сгораю от любви, а Гулар сидит безучастная, стала она попрекать госпожу, силой положила ей на колени мою голову и заставила привести меня в чувство.

Когда я очнулся, услышал, как служанка упрекает деву: «Кто знает, из каких дальних краев прибыл царевич, какие беды перенес из-за тебя в пути, ради любви к тебе покинул он свое отечество, престол и венец. А ты обратилась в камень, безжалостно обрекаешь его на смерть. Или та кормилица твой разум замутила? Где ты еще найдешь такого героя? Господь тебя для него берег, а он для тебя на свет родился. Если не небом он сюда послан, откуда же узнал твое имя и как разыскал тебя?»

Отвечала Гулар: «В чем ты винишь меня? Что я должна делать?» Ее голос исцелил меня лучше Гиппократова зелья[74], восстал я из мертвых, раскрыл глаза, увидел, что моя голова покоится на коленях моей погубительницы и льет она горючие слезы. Понял я, что печалится она обо мне, и вовсе ожил. Не вставая, раскрыл объятия, заключил в них хрустальную шею и голову, умащенную мускусом, и прижался к ее лицу, нежному, как райский цвет. Перепуганная, Гулар не сопротивлялась, только сказала: «О богом благословенный, не задохнись, куда я от тебя уйду!»

Как услышал я вновь ее голос, возблагодарил господа, для чего мне нужен был другой лекарь? Она наслала на меня недуг, она же и принесла исцеление. Отпустил я ее, вскочил на ноги, сел рядом, стал ее обнимать и целовать, утешая свое сердце. И пребывал я в радости, а та колдунья искала нас, гневалась и не могла понять, в чем дело.

Меж тем стали стекаться людские сонмы бесчисленные, вельможи и простолюдины. Подносили нам несравненные дары, принесли славное знамя царства… Стали все меня поздравлять, благословлять и просить править ими. Осыпали меня драгоценными камнями, которые холмами возвышались вокруг. Велел я трубить в трубы и бить в барабаны, подняли знамя.

Такой поднялся шум, что колдунья-кормилица прознала про нас, но напасть на меня не решалась из страха, что не пощажу я ее. Там же никого не оставалось, на ком она могла бы выместить свою злобу, прислала она гонца и с такими словами обратилась к Гулар: «Отчего развеяла ты по ветру все наши труды, разве я не желала тебе добра? Из-за тебя я ослепла и всю свою жизнь тебе посвятила. Твоя мать мне тебя завещала, ты же свершила дело, недостойное твоих родителей. Откуда знать пришельцу, каких почестей и славы ты достойна? Ты, не ценя себя, далась прямо ему в руки. Верю, слыхала я, что он великий царь, но, если даже с небес он спустился, не следовало тебе так поступать. Жемчуг потому ценится, что его трудно добыть. Ловец жемчуга должен претерпеть много бед на суше и на море. Но перл прячется в раковине и с места не двигается, пока не явится тот, кто обнаружит его и сумеет оценить. И тебе не следовало свое убежище покидать, лик свой солнечный показывать. Ты же оставила пустым свой престол и последовала за незнакомцем, прежде никогда не виданным. Но не твоя в том вина, заставила тебя так поступить та негодная женщина, твоя служанка. Если она останется с тобой, еще много вредного и недостойного заставит тебя совершить. Послушай меня, не следуй, как пленница, за первым встречным. Покажи ему сначала пещеру, которая служила тебе приютом, и скажи: «Если мое убежище было убрано столь роскошно, то каким должен быть мой дворец!» А после покажи ему все свое царство, вели кланяться ему вельможам, пусть опечатает твои сокровищницы. Пусть он царствует здесь, ибо жалко покидать такую богатую страну. А если остаться не пожелает, то хотя бы узнает о достоянии твоем, а там пусть делает что хочет».

Выслушали мы гонца и велели передать в ответ: «В случившемся ни мы не виновны, ни твоя воспитанница, на то была божья воля. Мы давно вместе, а она еще голоса не подала и лица своего не показала. Не совершили мы ничего недостойного, обидного для вас. У меня нет времени, чтобы всю эту страну обойти. Я оставляю царство тебе, правь, как прежде правила. Будь нам матерью, мы тебе будем детьми. Если мы не прибавим тебе богатств, то и не убавим их, ничего с собой не возьмем, твои слуги останутся при тебе. Мы теперь уходим, а после вернемся навестить тебя и сделаем, что тебе приятно».

Еще не раз посылали они к нам посредников, пытались нас заманить в ловушку, но у них ничего не вышло. Их вельможи не хотели нам вредить, бесновались колдуны, но ничего не могли поделать. Отдали мне все крепости и города, сокровищницы, ключи от казны. Снял я с сокровищниц старые печати, запечатал своей печаткой, отобрал достойную свиту, запасся едой и питьем и двинулся в путь. Посадил я солнце сияющее в драгоценный паланкин, и мы пошли под звуки труб и барабанов.

Спустились мы со скалы, и нашел я своего коня там же, где оставил. Обрадовался я, забрал его с собой. Вся свита дивилась его быстроте, доброй породе и ловкости. Велел я его выкупать, вычистить, облачить в драгоценную сбрую. Спросил у знающих людей: «Какой путь ближе — по морю или по суше?» Ответили они: «По суше путь дальний и трудный, а по морю — короткий».

Направился я к морю. Только сели мы на корабль, ударил мороз, пошел снег. Море заволновалось. Не знали мы, что это дело колдуньи-кормилицы. Три дня и три ночи пребывали мы в страхе, во мраке, не видели друг друга, но выстояли перед бурей, преодолели колдовские козни, и дальнейший путь был нам приятен.

Предупредил я своих родителей. Кто в силах описать их радость и ликование? Все вышли нам навстречу, а мастера говорили: вот для чего он велел яхонтовый паланкин сделать! Вынесли они паланкин из алого яхонта. Подобного никто не видывал под солнцем. И как только десница смертного могла так чисто отшлифовать камень и так его изукрасить! […]

Пошел я к своему солнцу и сказал: «Теперь скажи, в плохую ли страну я тебя привел? В моем царстве искусно обрабатывают драгоценные камни и изготовляют дивные украшения». Усадил я ее в яхонтовый паланкин, и понесли ее, осыпая рубинами и жемчугами. Я ехал за ней и каждый час менял коней, сбрую, плеть — на все более и более прекрасные. Каждому пришлому вельможе я дал по коню и доспехам, чтобы знали они мой обычай.

Остановились мы на отдых. Там ждал нас шатер, а в нем престол, лучше всех прежних, наутро опять сменил я одежды, оружие, столовую утварь: как можно к обеду подавать посуду, которая была в ужин, или на ужин подавать ту, что была в обед? Так мы шли, и дивились Гулар и ее приближенные моему богатству и величию.

Здесь встреча Гостама с царем и свадьба

Как встретился я с царем (отцом), сначала поднялся плач и стон, государь при виде меня словно обеспамятел. Он стиснул меня в объятиях, и из глаз его лились кровавые слезы. Глядя на него, заплакали, запричитали воины в обоих станах. Но вскоре царь очнулся, убедился в милости божьей, обласкал меня по-отцовски и приветил мою свиту: одних целовал в лицо, других обнимал.

Поднялось тут такое веселье, что, если бы описал я все, бумагу бы и чернила все извел и язык мой и рассудок не выдержали бы. Повели меня по богато украшенной дороге и проводили в царский дворец, посадили на высокий и неприступный трон, стали справлять пышную свадьбу.

Три месяца длилось свадебное торжество и пиршество. Потом государь дал мне свой скипетр и порфиру, посадил меня на царский престол, а сам низко поклонился, и все его придворные стали оказывать мне почести. Объявили меня царем, и целый год длились торжества по поводу моего воцарения, и не уставал я дарить сам и получать дары. Пиршество тянулось за пиршеством, и семь лет я не мог улучить времени, чтобы съездить на охоту, а по другим делам и вовсе не мог отлучиться, ибо прибывали все время от иноземных государей гонцы с подарками, все желали видеть меня, ибо далеко разнеслась слава о моем царстве. За это время господь послал мне трех сыновей, подобных солнцу, росли они, не зная ущерба в царском нраве. Освободился я однажды от всяких дел и решил два дня отдохнуть. Стали прощаться прибывшие со мной вельможи и попросили, чтобы поставил я у них царем своего старшего сына. Трудно мне было с ним расставаться, и порешил я так: «Пойду-ка я с ним вместе, погляжу на его владения». Отдохнул я немного и сказал светилу своему Гулар: «Пойду погляжу на твою страну, возьму с собой старшего сына, посажу его там царем. А также навещу город, который я освободил от дэва, пусть им правит второй мой сын. Ты не горюй, веселись и утешайся, а я скоро вернусь».

Услышав от меня такие речи, огорчилась Гулар, потекли из ее глаз горючие слезы. Тяжко ей было расставаться со мной и разлучаться с прекрасными сыновьями. Болело материнское сердце. Тут пришла как раз весть из того царства: «Престол и царство изнурили враги. Умерли те, кому вы доверили [страну], ежели хотите, приходите нами управлять».

Услышав о гибели колдуньи, развеселилась Гулар и сказала: «Я боялась той вещуньи, а так, конечно, не такая уж дурная страна та, чтобы ею поступаться!» Заторопился я, повелел вельможам снаряжаться в путь. Сели мы на коней и двинулись под развевающимися знаменами. По дороге мы охотились и пировали. Я показывал моим спутникам те непроходимые горы и овраги, где я разил дэвов и драконов. Дивились внемлющие мне и говорили: «Мы не встречали такого человека, который посмел бы сюда ступить ногой или видел бы птицу, сюда залетевшую, а от путников мы слыхали, что ночью они в путь не пускались, боясь сбиться с дороги и забрести в эти страшные края. Ни один герой, ни один царь со многими войсками не совершал того, что совершили вы, будучи несведущим и неопытным юношей».

Затем прибыли мы в Черный город, нас там ждали, глаз не спускали с дороги. Обрадовались они очень. Вышли мне навстречу толпы воинов и горожан, поднесли дары, тешили играми и охотой. Вошли мы в город, который был уже не тот, какой видел я прежде. Был украшен он прекраснее, чем рай, сады были усыпаны цветами, престол, венец и царские палаты убраны так, что ни я, ни кто другой не мог сказать, что это не хорошо. Царило вокруг ликование, осыпали нас столькими драгоценными камнями, что кони ступали по ним, как по булыжнику, дороги не было под ними видно. Вошли мы в царские палаты. Кто в силах описать их убранство и перечислить, какая посуда была на пиршестве!

Пробыли мы там целый месяц. Пировали и развлекались. Подносили мне многие дары, я сам щедро раздавал сокровища. Обучал я своих сыновей царским нравам и обычаям. Как заметил я, что усвоили они все мои наставления и поступки их безущербны, а подчас поступают они разумнее меня и даже поучают меня, сказал я себе: «Они не нуждаются более в опеке, отчего не благословлю их на царство, а сам не отправлюсь домой?!»

Прошел месяц. Созвал я визирей и вельмож того царства: «Вы видите сына моего, который дважды превосходит меня во всем, он в силах повелевать вами. Я посажу его на престол, служите ему верой и правдой. А если не будет он добрым государем, даже человеком не величайте его, а не то что царем! Пришлите его мне назад». Отвечали мне визири и вельможи: «Не изволь говорить так, государь! Мы не стоим того, чтобы твой сын правил нами. Ты должен был поставить над нами раба, купленного твоим вассалом, и тому следовало нам поклоны отбивать, а как нам услужить твоему сыну, чтобы отплатить тебе за твой подвиг! Мы тлен и прах перед ним. Если б даже на небо мы поднялись, и тогда бы не нашли лучшего государя!»

Мне было приятно слышать от них такие речи, и на второй же день я посадил старшего сына на престол и венчал его венцом. Благословил я его и велел всем — великим и малым — поклониться ему.

Провел я еще одну неделю подле своего сына и дивился тому, как вершил он закон и порядок. Такого не видел я даже у своего отца и не слышал от дедов. Радовался я и благодарил господа за то, что послал он мне такого сына. На восьмой день я простился, пожелав старшему сыну мира и достойного царствования. Взял я с собой среднего сына, наказав им быть любящими и верными братьями. Велел приходить на помощь друг другу, когда враг наступает или небо насылает беду. «Не обижайте друг друга ни злым словом, ни делом, — наказал я им, — следите, чтобы дьявол не поселился меж вами, ведь он враг безжалостный, невидимый, вечно жаждет крови. Не допускайте, чтобы ненависть была посеяна меж вами и вы не могли различить доброго зерна среди плевел».

Прибыл я в Черный город, [где убил грозного дэва, посадил на престол своего среднего сына, благословил его и пробыл там две недели. Достоинствами своими превзошел он и меня, и старшего брата. Говорили все: «Он достоин властвовать над всеми странами». На пятнадцатый день распрощался я со средним сыном и отправился к себе, воссел на свой трон и процарствовал сорок лет. Все цари завидовали мне, вельможи и тавады восхваляли меня, бедняки, вдовы и сироты благословляли меня, ищущие добра и справедливости отовсюду стекались ко мне. Никого не обидел я за мою жизнь, но и обиды ни от кого не терпел. Двери мои были открыты, стол всегда накрыт для бедных. Я не копил сокровищ, а раздавал их бедным и обделенным, вдов и сирот одаривал, нищих и недужных привечал. И делал это не на виду у всех, а ночью, украдкой. Так проводил я свои дни и слышал о том, что сыновья мои живут еще лучше!

Ныне, сын мой [меньшой], любимый, взращенный мной миру на радость, ценимый пуще зеницы ока! Если они (старшие сыновья) по юности не позабыли моего завета, и не остыли сердцем среди чужого племени, и хранят любовь ко мне, которую столько лет я им внушал, то не оставляй бесплодными мои сорокалетние отцовские заботы о тебе и надежды! Следуй тому, что видел ты при моем дворе, превосходя меня, не уступай ни в чем. Не выгоняй нищих, и тогда не закроются пред тобой райские врата! Не будь бессердечен к вдовам и сиротам, и тогда в день страшного суда да не спросится с тебя сурово! Не обижай страждущих, чтоб не гневить бога! Вот, сын мой, покидаю я этот краткий мир, поручаю тебе венец с престолом и множество богатств. Пойду по длинной дороге, с которой еще никто не возвращался. Не велю тебе сдерживать гнев против вершителей зла — грозные государи успешнее борются со злом, но будь умерен и справедлив, ибо нет человека пред богом безгрешного и, прощая грешных, ты заслужишь отпущение грехов. Не старайся богатством превзойти старших братьев, не возносись чрезмерно над подданными и друзьями. И когда другие дерзостью обидят тебя или твоих сыновей, не мсти им жестоко. Не одаривай своих приближенных чужими владениями, а собственных не жалей, иначе быть смуте.

Это завещание, сын мой, оставляю я из любви к тебе; то, что покажется тебе пригодным, запомни и поступай так. Напоследок скажу: мир со всеми обращается так, как со мной. Знавал я величие и блеск, обладал крепостями и городами, наслаждался порядком, подданным моим не было числа. Всем была бы хороша моя жизнь, если бы я надеялся прожить еще!

Кончил я читать, приложился к изображению царя Гостама, отсчитал тому человеку тысячу плури и вышел из дворца, стеная и жалуясь на этот мир. Пришел я к мастеру, наставнику моему, и сказал: «О ты, кто слаще мне, чем отец, и любимее, чем родной брат! Раз так коротка жизнь и не откупиться в ней богатому, не умилостивить ее нищему, не запугать ее сильному, не пристыдить ее старцу, не вызвать в ней жалости юноше, не след так долго оставаться в чужой стране. Отпусти меня домой, повидаюсь я с родителями своими, порадую их, встреча с ними развеет мою тоску». По-отечески ласково проводил меня [мой учитель].

Давно уж вернулся я домой. Но лучше бы умер я в той чужой стране, чем видеть ваши светлые лица купающимися в слезах! Таков этот мир! Не было и до нас никого, кто бы не знал горя и не встречал испытаний, не будет таких и после нас. Так зачем же убиваться нам понапрасну и бога гневить, уподобляясь язычникам!

Сказал десятый брат [по имени] Пиран: «Был я свидетелем удивительных приключений одного богатейшего государя. Я не думаю, чтобы кто-нибудь, даже более сведущий и мудрый, чем я, слыхал о подобных испытаниях или видел таковые своими глазами, с тех пор как стоит земля. Но не один я слышал все это от самого государя, многие другие чужеземцы внимали ему вместе с его соотечественниками — жителями страны Шам».

ГЛАВА 10. ЗДЕСЬ СКАЗ О ЦАРЕ СТРАНЫ ШАМ БАРНАОЗЕ

Ведомо и вам, что я большую часть своих дней провел в стране Шам[75] и видел такое богатство и мощь тамошних царей, что богаче их не может быть на земле. Перечислить всех трудно, ибо из-за чрезмерных притеснений и несправедливости их царствование было коротким: кто три года правил, кто — четыре, больше никто на престоле не удерживался.

Воцарился в царстве Шам новый царь Барнаоз. Вот уже сорок лет, как он сидит на троне. Он пожелал больше, чем все его предшественники, и превзошел всех. О нем говорили: «За время своего царствования он не касался ногой земли и ноги не просовывал в стремя, солнце не палило его, и дождь не мочил». Я своими глазами видел, как, отправляясь на охоту, или на смотр войска, или в баню, он восседал на троне под балдахином и его бережно несли тавады и дидебулы. От царского дворца до дверей бани вела аллея; деревья так тесно переплелись ветвями, что, если бы даже тысячу лет подряд шел дождь, сквозь них не просочилось бы ни капли, и густую листву никогда не пронизывали солнечные лучи. Если нужно бывало ему отправиться куда-нибудь, его несли в паланкине, украшенном самоцветами и жемчугами, в который ни капли дождя, ни солнце не проникали. Сажали его в паланкин, и вельможи носили его.

И еще видел я собственными глазами, что все кони, мулы и верблюды в том царстве были подкованы золотыми подковами. Если же эта подкова изнашивалась или лошадь теряла ее, то никто не смел ее касаться! Кто находил, должен был принести в царскую казну. Хранились старые и сломанные подковы в высокой, до неба, башне, и никогда не зарились на это золото бедняки, и не смели просить его богачи. Слышал я из уст самого царя: «Если сам господь пожалует ко мне, я с ним рассчитаюсь этими золотыми подковами». И никто не смел роптать: «Негоже-де говорить так, государь». Прожил царь Барнаоз таким образом тридцать лет. И как прошло тридцать лет, однажды велел он по обыкновению отнести себя в баню. Помылся и вышел. И свершилось тут чудо. Велел он разломать свой трон и венец, позвал нищих и раздал им драгоценные обломки. Я сам присутствовал при этом. Удивлялись все придворные — жалко было ломать столь роскошный престол и раздавать нищим. Говорили они друг другу: «Если он хотел одарить бедняков, неужели не нашел ничего другого, кроме таких драгоценностей!» Но никто не смел перечить царю, и ни один человек не промолвил ни слова.

Тем временем увидели мы одного нищего, который лежал у дверей бани, голова его казалась свежевыбритой, у него был вид человека, только что вышедшего из бани; был он в одной набедренной повязке, более ничего не было ни на его теле, ни на голове. Ни царь, ни вельможи не протянули ему ни монеты, и никто не сказал: «Раз уж мы собрали тут убогих со всего света и раздали столько сокровищ, давайте одарим и этого горемыку».

Потребовал царь коня. В то же мгновение конь стоял перед ним. Вышел он из бани, сел на коня и приказал: «Немедленно вырубите эти деревья, довольно с меня этой аллеи!» Затрепетали подданные и с корнем выкорчевали те дивные деревья так, что даже следа не

осталось там, где они росли. Издал Барнаоз приказ, чтобы отныне не выпроваживали из города нищих, пусть ходят где хотят. Стал с того дня царь Барнаоз щедр, милостив, справедлив, другого такого в его царстве не видели и не слышали о таком. Я премного дивился ему, и все, конечно, дивились также.

Прожил такой жизнью царь Барнаоз семь лет. А тот нищий, который лежал у бани, оставался все таким же голым и босым. Никто не протянул ему куска хлеба, ничем не одарил его. А ко двору царскому его и вовсе не допускали! Валялся он на площади и зимой и летом, не было никого несчастнее его! Царь Барнаоз пировал, тешился, праздновал, охотился, играл в мяч, одаривал богачей и бедняков. Не только опустошил башню с золотыми подковами, но и многие другие башни и дворцы. Паланкин свой отдал божьим людям, чтобы те принесли его в жертву; больше не заставлял он себя носить, не венчал свою главу венцом. Облачался по-царски только тогда, когда прибывали иноземные гости или когда сидел на пиру. Вникал он во все дела своего царства и карал за беззаконие и непорядок. Садился на своего коня, объезжал город, следил, чтобы никто не притеснял бедняков, чтобы не было меж горожанами тяжб и раздоров. Таким сделал царь Барнаоз свое царство, что, если какой-нибудь бедняк с подносом, полным драгоценностей, весь город обойдет, никто ему слова не скажет, не то что силой отнимет хоть одну монету. Один человек, даже невольно, не мог другого, спящего, разбудить. Когда я покидал страну Шам, царили там мир и покой, коза с волком паслись вместе. Только удивляло всех невнимание царя к тому несчастному нищему.

Побывал я в царстве Шам в позапрошлом году вместе со знакомыми мужами. Узнав о моем прибытии, прислал царь ко мне человека: «Приятно мне, что посетил ты мое царство, приди повидай меня». Отправился я к нему, встретил он меня ласково и радушно, оказал мне всяческие почести, посадил возле себя еще ближе, чем прежде. Устроил он пиршество на площади, в радости привечал своих подданных, и меня с ними. Одарил он всех, а те благодарили его, как подобало. Затем устроили игрища и торжества. Вдруг взял царь Барнаоз свое бирюзовое блюдо с едой и велел одному из рабов: «Отнеси это тому нагому нищему». Понес раб блюдо и не стал ждать, пока нищий сядет и хоть один кусок проглотит или опорожнит блюдо; взял он и опрокинул все несчастному на голову, а блюдо принес обратно. Поразились мы все и стали переговариваться друг с другом: «Наверное, этот убогий — великий грешник! Или перед богом он согрешил, или перед нашим царем. Все бедные в этой стране разбогатели, все узники получили свободу, а этим даже раб пренебрегает!»

С того дня ни одна живая душа не видела того нищего.

Провел я у царя Барнаоза пять месяцев, наблюдая за справедливым и милостивым его правлением. Когда собрался я домой, молвил мне царь: «Сегодня останься пировать со мной, а завтра отправишься, и пусть господь пошлет тебе мирный путь». Поклонился я и, разумеется, остался. В мою честь царь устроил пиршество на площади и пригласил всех достойных разделять с ним трапезу. Когда все расселись, пришли двое нищих какого-то чужого племени. Царь велел облачить их в одежды и дал им столько, сколько они могли унести. Засмеялись визири и сказали так: «Этим нищим повезло больше, чем тому несчастному». — «В чем вы можете меня попрекнуть? — спросил царь. — Не раз я вас просил говорить, если я в чем не прав. Я не обижусь, а буду благодарен, если вы скажете правду».

Услышав такие речи царя, встал старший визирь и молвил: «Многое позволяю себе, государь, в вашем присутствии, но таиться не могу, ибо есть на то ваша воля. От вашей жестокости содрогалась земля, но — безжалостный правитель — в бане ты научился такой кротости и доброте, о которых не слышали мы даже от мудрецов, а сами и вовсе никогда не видели. Так отчего же никогда ты не справился о том голом и босом нищем, не допустил сочувствия к нему в своем сердце? Может, провинился он пред тобой или осталась в тебе жестокость от прежних лет? Только однажды послал ты ему еду, и ту опрокинули ему на голову. Хоть бы он поел и не покидал бы твоего двора без подаяния! Кто знает, может, несчастный умер, зверь ли сожрал его, птица ли, не знаем — с того дня никто его не видел».

Усмехнулся царь и ответил: «Послушайте, и я вам расскажу историю того нищего». Услышав такие речи царя, все успокоились; решили, что он себя оправдает, а нищего обвинит. Царь начал:

«Когда я пошел в баню, чтоб воочию убедиться в своих грехах и обернуться к истине, вымылся и вернулся назад, на моем ложе лежал государь прекраснее и блистательнее меня. Я постыдился спросить, кто это лежит в моей постели. Он был окружен свитой, его признали царем, а я остался нищим в одной набедренной повязке. Что мне оставалось делать! Славил я бога и говорил: «Слава тебе, господи! Раз ты послал мне такое испытание, значит, достоин я участи бедняка, а не царского престола!»

С того дня некоторые из вас могли наблюдать мою жизнь, ибо семь лет я прожил так: если пробовал ткнуться к пекарю — меня били, если шел к повару — обливали кипятком, если попадал в деревню или стучался к горожанам — на меня спускали собак; нигде не было мне покоя ни на минуту, ни на мгновение. Пришел я на эту площадь, думаю, может, хоть крохи с царского стола достанутся мне. Крутившиеся вокруг стола псы так залаяли на меня, что я близко подойти не посмел. Даже собачьей дружбы не был я удостоен, даже они не захотели есть со мной! Я пробавлялся собачьими объедками ибо никакой милости ни от кого не видел. Не мог я найти зимой даже минутного пристанища под кровом, а летом негде мне было укрыться от зноя. От мороза плоть моя трескалась, словно кора дерева, от летнего зноя — горела. Никогда в душе моей не мелькала мысль, что я был повелителем этой страны и что подданные мои обошлись со мной безжалостно. Не упрекал я также нового государя и не таил на него зла. Напротив, вспомнил я свое высокомерие и бессердечие и благодарил небо за справедливое возмездие.

В тот день, когда царь сжалился надо мной, а раб, мною купленный и взращенный, сказал мне: «Ты, отверженный богом и людьми, не стоишь того, чтобы я передал тебе [пищу] из рук в руки — и вылил еду мне на голову, тогда я еще явственнее увидел все грехи и неправедность свою и сказал себе: «Горе тебе, Барнаоз! Верно сказал этот разумный человек тебе, неразумному, творившему беззаконие, что отвержен ты богом и людьми и недостоин быть царем. Бог воздал тебе должное. Купленные тобой рабы презирают тебя, и городские псы не дают тебе покоя». Я столько плакал, что весь омылся слезами.

Утомившись от слез, я пошел в баню и прилег в укромном уголке, чтобы никто не заметил меня и не выгнал. Ту ночь я провел там. На рассвете в баню пожаловал государь. Не знаю, сон то был или явь, встал он над моей головой и молвил: «Сын мой Барнаоз! Чтобы тебя проучить, я небом был послан в твоем облике и семь лет царствовал вместо тебя, а ты бедствовал. Ныне, поскольку без ропота принял ты посланные тебе испытания и из уст твоих не вырвалось ни слова жалобы и упрека, прощёны тебе твои грехи и снова возвращен тебе твой престол. Правь своим царством и не греши перед господом!»

Я бросился ему в ноги и стал молить со слезами горючими, чтобы он остался царствовать. Но отвечал он мне: «Если впредь не желаешь впасть во грех, не нарушай моего завета, поступай так, как поступал я, будучи царем».

Когда я очнулся, его уже не было возле меня. Я лежал в опочивальне, окруженный прислужниками».

Как услышали визири и вельможи рассказ своего царя, их охватил страх и лица их стали цвета сандала. Пали они ниц и не смели взглянуть на царя, не решались вымолвить ни слова. Трепетали они и плакали. Увидев их испуг, сжалился над ними царь и сказал: «Встаньте, дети и братья мои, не бойтесь и не трепещите!» Плакал он горючими слезами и говорил: «Теперь я нищ и угнетен тяжкими грехами, а не тогда, когда нищенствовал семь лет! Тогда я был счастлив и богат, ибо прозрел и ступил на путь добра. Не ваша в том вина, что небо покарало меня за мои грехи. Теперь встаньте и молите все господа, чтобы он поскорее забрал меня к себе». Говорил он это, и пазуха и подол его были мокры от слез.

Встали царские приближенные, он утешал их ласковыми словами, щедро одаривал богачей и бедняков. Поднес и мне множество даров. Распрощался я с ним и вернулся благополучно [на родину].

А теперь вот что хочу я сказать тебе, Русудан: «Если могучий и великий государь семь лет мог провести в нищете, своими глазами видя свою власть и богатство в чужих руках, если мог он без упреков и стенаний снести оскорбление от своего раба, отчего же ты не стерпишь малого испытания и не дождешься скорого избавления от бед, уготованного тебе господом?»

Тем временем пришли вести от Придона, витязя несравненного, радующие друзей, устрашающие врагов. Доставили Русудан, истощенной недугом, послание, написанное ее сыном.

Здесь письмо Придона к матери

Вначале Придон помянул имя божье и восславил всевидящего господа. Далее он писал: «Обращается к вам сын ваш, удрученный долгой разлукой, жаждущий находиться рядом с вами и прислуживать вам, спасенный от бурь морских и ураганов вашими святыми слезами и ночными бдениями, недостойный быть вашим рабом, нареченный вами Придоном, сподобившийся называться сыном великого царя Манучара. От любви к вам вяну я, словно цветок от зноя, таю, как воск от огня, обращаюсь я к вам с трепетом великим и робостью, матушка-царица, знатнейшая из знатных, блеском затмевающая солнце, достойная высочайшей хвалы! Не смея взглянуть на вашу тень, пав ниц перед вами, прошу прощения за то, что посмел перед вами назваться царем, не доложив об истинном царе-повелителе — моем отце. Но знает творец, что не по своей воле и не по службе и заслугам свершил я это, ибо, ценя всякое добро и благородство отца моего, не отпускает его от себя правитель. Ныне прошу соизволения вашего, чтобы начать сначала нашу историю.

Расставшись с вами, отправился я в дорогу, сопутствуемый по милости божьей счастливой звездой. Шел я мирно, пребывая в добром расположении духа. Как услышал государь о моем прибытии, возрадовался великой радостью; еще большими милостями осыпал и без того милостью не обойденного повелителя — отца моего. Послал он мне навстречу знатного вельможу с породистым скакуном в драгоценной сбруе. Велел ему приветствовать меня и поспешить мне навстречу. С этого дня тот вельможа стал моим проводником, и дня не проходило, чтобы не получал я от государя даров, достойных его богатств. Когда прибыл я [на место], вышло мне навстречу такое множество знати, что сказал я себе: «Попал я в бурное море, и кто в силах выбраться из него?!» Оттого что не встретил меня мой батюшка, я еще больше испугался, лишенный знаков его милости. Не дав мне передохнуть, повели меня к властителю той страны, устрашающему взирающих на него. Поклонился я ему до земли. Гляжу: по правую руку от него мой батюшка сидит. Не смог я поклониться ему, и он не приветствовал меня. Охватило меня горькое отчаяние, и сказал я себе: «Если моего отца так покорило могущество владыки, что он сына родного не признает, кто же меня высвободит из его когтей!» Но господь, дарящий свободу узникам, обращающий горе в радость, так смягчил его жестокое сердце, что обласкал он меня словом и взглядом и такие почести мне оказал, каких никто из рода нашего не удостаивался. Ежедневно и неустанно одаривает он меня столь прекрасными дарами, что счесть и описать их я не в силах!

До сих пор не посылал я к вам гонца с вестями оттого, что отпустить меня правитель не собирался, а богатыми дарами вас не утешишь, Однажды обратился мой батюшка к правителю с мольбой: «Не дай сгинуть моему роду в стране Иаманети, от этого и твой престол пошатнется, отпусти моего сына на родину!» Обратил повелитель на меня милостивый взор и пожаловал Иаманети под власть мою безраздельную и неоспоримую. Велел всем беспрекословно подчиняться моему слову, а мне позволил править всеми по своей воле и усмотрению. Вскоре прибуду я и предстану пред вами, не исторгайте из груди стонов в разлуке!»

Как услышала эту весть Русудан, как увидела послание, написанное рукой ее сына, развеселилась и тяжкая ее печаль развеялась. А родители ее и братья вдвойне возрадовались: оттого, что развеселилась она, и от воцарения Придона. Устроили они пиршество в ожидании Придона и благодарили бога.

Весть от сына вернула Русудан к жизни, но глубоко в сердце еще печалилась она, не видя его. Всякий день устраивались в Иаманети пиры, и все жаждали встречи с Придоном и радовались его воцарению.

Говорили Русудан родители и братья ее: «Вся страна ликует, получив столь счастливое известие. Твоя же радость лишь в том, что не стонешь ты, подобно недужной. Знаем мы, что разлука с любимым супругом Манучаром для тебя невыносима, но разве не великое счастье, что спасся Придон от лавины грозной и по милости божьей ждем мы его!» Отвечала им Русудан: «О нет, братья мои возлюбленные и родители, разделившие мое горе! Я благодарю бога за то, что меня, недостойную, удостоил он встречи с Придоном. Большего я не заслуживаю и не смею просить об иных милостях. Отчего же ждать мне другого счастья и не ликовать теперь?! — скажете вы».

Ждали они Придона и готовились к встрече. Однажды сидели они вместе — братья и родители Русудан — и рассказывали о своих приключениях. И обратилась Русудан к младшим братьям: «Старшие братья, покровители мои, много потрудились, отчего же вы не расскажете мне ничего?» Те отвечали: «Мы в таких местах не бывали, чтобы видеть то, что достойно вашего внимания. А пустыми словами не смеем вам досаждать». Молвила Русудан: «Если не знаете вы ничего для вразумления лишившихся рассудка, то знаете, наверное, истории забавные и занимательные. Не допущу, чтобы не рассказали вы об увиденном и услышанном».

И сказал на это [брат] Ростеван: «Знаю я только одно: сколько бы царские отпрыски ни испытывали бед в прошлом и сколько бы ни претерпевали в будущем, все равно господь не даст им утерять благородного происхождения, как не утеряли его сыновья деламского царя».

ГЛАВА 11. ЗДЕСЬ СКАЗ О ХАЗАРСКОМ ЦАРЕ И ТРЕХ БРАТЬЯХ — ДЕЛАМСКИХ ЦАРЕВИЧАХ

Когда прибыл я в страну хазаров[76], посетил государя Насра. Нужно ли говорить о его могуществе и величии?! Знает всякий, и больше всех — повелитель-батюшка мой, о красоте и богатстве той страны. Стоит ли говорить об этом? Но был я свидетелем одного дела, о нем и расскажу.

В один из дней такая тоска навалилась на меня из-за разлуки с родителями, что я едва не расстался с душой. Но после укрепил свое сердце и сказал себе: «Разве время грустить сердцу молодецкому, зачем мне умирать?! Незнакомая страна, ступай осмотрись, может, увидишь что диковинное и развеешь тоску». Вышел я, стал бродить по городу и увидел много чудес: одни удивили меня, другие развеселили.

Набрел я на врата, украшенные богаче вельможных. Стояла там большая толпа, которая могла сравниться c царской свитой, спросил я: «Что это?» Отвечали мне: «Здесь находится кадий, жалобщики сходятся к нему со всего царства, и он вершит правосудие». Сказал я себе: «Много смешного, должно быть, говорится там, пойду позабавлюсь». Пошел я наблюдать.

Прошло немного времени. Привели богатые купцы трех безбородых юношей. Купцы эти обвиняли юношей в краже верблюда с поклажей, а юноши держались так весело и независимо, словно сидели на пиру.

Стали купцы жаловаться кадию: «Пусть внемлет блаженный кадий нашему прошению! Мы потеряли верблюда, никто, кроме этих юношей, украсть его не мог, ибо им известны все его приметы, мы это слыхали из их уст». Обратились они к юношам: «Теперь сами скажите, что вы сделали с верблюдом, как похитили его?» Те, не становясь на колени, отвечали кадию, словно своему рабу: «Спросите у этих купцов, много ли было с нами людей, может, это помешало им, или у нас было так много верблюдов, что среди них они не смогли найти своего?! Мы, трое братьев, шли так, как вы сейчас нас видите. Никто нас не сопровождал, и нам не с кем было куда-нибудь того верблюда отправить, и ни с кем мы не встречались, чтобы продать его. Бог свидетель, что мы и в глаза не видели ни людей, ни верблюда до тех пор, пока не встретили этих купцов, а если бы даже и встретили, то рассуди сам: верблюда с поклажей мы проглотить не могли, за пазуху или в карман его не положишь. Как же мы могли его спрятать?» Отвечали купцы: «Это мы сами знаем — одни из нас спереди их обошли, другие — сзади. Кроме этих трех юношей, мы никого не видели. Но откуда они знают, чем наш верблюд был нагружен? Мы настигли их, когда они говорили об этом».

Кадий сказал тем юношам: «Если вы [ничего] не видели, откуда же ведомо вам про того верблюда?» Они отвечали: «Не из такой мы бедной страны, чтобы верблюдов не видеть! Шли мы по дороге, усталые и понурые. Старший брат и говорит: «Когда мы шли по широкому полю, на зеленой траве я заметил следы верблюда и сказал себе: здесь прошел верблюд, у которого недостает одного глаза и одного зуба». Второй брат молвил: «Нагружен он был маслом с одной стороны и медом — с другой». А младший брат сказал: 2Все так, на верблюде сидела беременная женщина». Тут налетели эти купцы: «Раз вы все знаете, отдайте нам верблюда, иначе мы убьем вас!» Слава богу, мы не испугались их угроз — даже чохи не было на нас, не то что оружия, — но не могли мы снести позора и клеветы, и сказал я купцам: «Вы особенно не заноситесь, иначе себе вред принесете; где угодно я докажу ту истину, что, кроме чистого поля, мы ничего не видели». Повели они нас сюда — идем, говорят, к кадию. Мы пришли. Если мы виновны, расправьтесь с нами, как с ворами, если же нет за нами вины — то вам лучше ведомо, как их наказать за клевету на невинных людей».

Кадий спросил: «Если вы не видели верблюда, то откуда вам все это известно?!» Старший [брат]ответил: «Я давеча докладывал вам — я не слепой, чтобы не признать верблюжьих следов и не заметить, что у него нет зуба и глаза. С одной стороны трава была съедена, но некоторые травинки уцелели, а с другой стороны трава была не тронута. Потому я сказал, что верблюд подслеповат и у него недостает зубов».

Тогда кадий спросил второго брата: «А ты как узнал?» Тот ответил: «Когда верблюд лежал, с одной стороны мухи роились, с другой — муравьи, потому я сказал: навьючен он был маслом и медом».

К третьему брату обратился кадий: «А ты как угадал?» Тот молвил: «Я потому сказал, что дитя Адама на верблюде ехало, что заметил около верблюда человеческие следы. Поднимаясь с земли, человек держался за траву, и я подумал: «Если не беременная женщина, то кто иной станет держаться, вставая!»»

Так купцы оказались виновными в клевете, а юноши представили доказательства своей невиновности. Встали они и сказали: «Разве бедность вынудит нас стать ворами?» Так же гордо покинули они судилище.

И молвил я в сердце своем: «Юноши эти не похожи на злодеев, не могут они быть сыновьями худородных родителей». Пошел я за ними и спросил их: «Братья, кто вы, из каких краев? Кто вами владеет или чем вы владеете?» Они отвечали: «Брат, у нас нет даже одной собаки и самим нам надеяться не на кого, кроме как друг на друга. Кто окажет нам теперь покровительство, тому мы будем верными рабами». Я сказал на это: «Если вы согласны, я отведу вас к царю и исхлопочу для вас службу». Они поблагодарили меня. Отвел я их на свою стоянку и дал им в ту ночь отдохнуть. Утром я отправил их в баню и одел в хорошие одежды. Ко мне явился гонец от царя, я пошел к царю, а их попросил: «Отдыхайте вволю, пока не получите от меня вестей. До тех пор вина не пейте!»

Когда я пришел, у царя был большой пир, сидел он веселый. Как увидели меня вельможи, пригласили [к столу], а государь велел мне сесть подле него. Сел я, обласкал он меня, обратился ко мне со сладкими речами. Я встал, поклонился ему. Потом ему доложили о тех, кто прибыл к его двору прежде. Я сказал: «Если царю угодно увеличить свою свиту и он любит пришлых людей, я доставлю к нему трех таких юношей, которые ему, несомненно, приглянутся, и нет такой службы, с которой бы они не справились».

Царь ответил: «Приведи их, я буду рад и сделаю для тебя все, что захочешь». Мне была приятна его благодарность, и я собрался встать. Но государь повелел: «Сегодня будем пировать, а завтра приведешь их». В тот день царь устроил роскошный пир, и никого из нас не отпустил не захмелевшим.

Как рассвело, царь прислал ко мне человека: «Приведи тех, о ком говорил мне вчера». Одел я юношей понаряднее и представил их повелителю. «Для меня будет великой милостью, — сказал я, — если царь взглянет на них благосклонно и пожалует им какую-нибудь службу, чтобы они остались под его сенью». Как увидел государь юношей, не мог оторвать от них взора, они ему очень понравились, он даже полюбил их. Расспросил меня о них. Я отвечал: «От них я ничего не слыхал и ничего не знаю, кроме того, что они пришлись мне по сердцу, и я счел недостойным пребывание их в ином месте, кроме твоего двора. Горе мне, если прогневил я бога по неведению, но я привел их как своих братьев, и пусть государь так их и примет». Сказал мне царь: «Сначала предоставлю их самим себе, а после определю на службу. Ты научи их, как им надлежит служить, а потом я определю для каждого то дело, которое ему подобает».

Прошла неделя. Царь был с ними обходителен и ласков, они же проявляли расторопность и для недавно пришедших людей справлялись с делом весьма успешно. Лицом и станом были они прекрасны, царь не сомневался в их добродетелях и пытался разузнать про них.

Однажды государь прогуливался по площади. Пастух преподнес ему искусно приготовленного барашка, а смотритель виноградника — вино цветом прекраснее яхонта. Три брата находились при царе, и он отдал им эти подношения со словами: «Вы здесь пока чужие, ничего у вас нет, вы ни с кем не знакомы, и нет у вас развлечений. Возьмите это, а если еще чего-нибудь захотите — попросите и попируйте вдоволь». Юноши поблагодарили его и удалились.

В ту ночь царь пребывал в одиночестве и про себя, оказывается, думал так: «Эти люди не похожи на простолюдинов, и не худого они роду. Пойду послушаю, может, во хмелю они расскажут о себе, и я узнаю, кто они». Пошел он и стал наблюдать за ними. Сидели братья, пировали и тешились, как подобало в их положении.

Старший брат молвил: «Братья, не подтвердите ли вы, что этот барашек вскормлен молоком собаки?» — «Не знаю, что сказать на это, — отозвался второй, — но боюсь, что лоза, из которой получено это вино, взросла на могиле человека». А младший сказал: «Ни одного не знаю, ни другого, но этот царь, похоже, сын повара».

Все это, оказывается, услышал царь. Не промолвил он ни слова — ни злого, ни доброго, повернулся и пошел прямо к своей матери. Спросил он мать грозно: «Чей я сын?» Та спокойно отвечала: «Государь, знаю, что царь, подобный тебе, не видан под солнцем, царство свое видишь ты сам. Чьим же сыном ты можешь быть? Достойно ли тебя спрашивать об этом?» Царь был вне себя от гнева и снова спросил: «Скажи мне правду, кто был мой отец, терпение мое на исходе!» Мать опять отвечала: «Что говоришь ты, царь! Разве ты не сын высокого государя Имариндо? Если ты не знал, кто твой отец, должен был спрашивать раньше, а не теперь». Вскочил государь в ярости и поклялся страшной клятвой: «Если не скажешь мне правды, убью тебя»!

Испугалась царица, увидев государя в неистовом гневе, и промолвила: «Не гневайся, государь! Для тебя обидного ничего нет. Успокойся и выслушай меня, скажу тебе правду». Услышав такие слова, царь смягчился и стал заклинать ее: «Скажи мне правду!» Сказала она: «Если бы ты берег себя и доверял нам, то вся Хазарская страна считала бы тебя желанным сыном государя Имариндо, но ты пожелал узнать о себе, и я скажу тебе, ибо думаю, что плохого тебе я не сделала.

Отец твой был великий и могучий правитель, вызывающий зависть у всех царей, владений и богатств у него было сверх меры, не было числа городам, крепостям и сокровищам. Дожили мы до старости, но не удостоились ни сына, ни дочери. Молили мы со слезами господа даровать нам дитя и сожалели о том, что богатство наше и величие унаследуют другие и все достанется чужим властителям. Но смилостивился над нами бог, и я забеременела. Тогда новая забота появилась у государя: «А вдруг родится дочь?» Но мне он ничего не говорил и меня не обижал. Когда пришло время, царь доверился повитухе: «Если родится девочка, не говори никому. Быть не может, чтобы в таком большом городе в это же время не родился и мальчик, ты обменяй!» Пообещал он ей великие милости. Отец твой был поваром, а мать прислуживала нам во дворце, и, тебе или нам на счастье, у меня и твоей матери в один и тот же день начались боли в животе. Она хотела уйти, но повитуха сказала: «Куда она теперь пойдет? Дом ее далеко: увидит ее кто-нибудь — нам позор; пусть остается здесь».

Когда я разродилась, все закричали: «Мальчик!» Поднялось ликование: то одни приходили поглядеть, то другие. А повивальная бабка молвила: «Едва дождался царь желанного ребенка — так просто я его даже отцу с матерью не покажу. Дала я обет господу, возьму я младенца, повешу себе на шею, обойду сотню дворов и раздам подношения нищим. До тех пор к груди дитя не поднесу, никому не покажу, и пусть никто не сопровождает меня». Завернула она новорожденного в мягкую ткань и отправилась к жене повара. Только она вошла, как ты родился. Повитуха подбросила ей мою дочь так, что они ничего не заметили, а тебя завернула в тот же свивальник и принесла мне.

Пока тебе не исполнился год, я не знала правды, а царь знал. Наша дочь воспитывалась у твоей матери, а ты — у нас. У царя, оказывается, сердце болело, что его дочь живет не так, как ей подобало, а я ничего не знала! Когда твоя матушка приводила девочку, я видела, что она прекраснее жемчужины и сверкает, как заря. Дивилась я и говорила: «Хоть бы у Насра была такая жена — царская дочь; разве не обидно, что такая красавица — дочь простого человека?!» Царь улыбался, но было заметно, что его что-то тяготит.

Однажды мы сидели наедине и беседовали о тебе. Царь сказал мне: «3а всю жизнь не таил я от тебя ни слова и не делал ничего без твоего ведома. Но вот уже год, как совершил я одно дело, которое тяготит меня, но еще больше тяготит меня то, что скрыл я его от тебя. Сейчас я расскажу тебе все. Не трепещи и не сочти за позор, иного средства я тогда не мог найти». Дрогнуло у меня сердце, и ничего я не смогла сказать в ответ. Но он сказал: «Дело это не столь печально». Поведал он мне обо всем и молвил: «Тяжко мне, и господа бога страшусь я, ибо моя дочь живет [у простых людей], а мы лелеем сына повара». Ответила я государю: «Раз свершилось то по воле и приказанию вашему, легко и другое свершить. О том не кручиньтесь. Я по-доброму уговорю отдать мне ту девочку и взращу ее, чтоб была она вас достойна. Будут они расти вместе, когда же юноша наберется ума, увидит такую красавицу луноликую, думаю, полюбит ее. Тем же, кто ничего не знает, мы скажем: на старости лет мы удостоились единственного сына, не станем его против себя настраивать, пусть делает что хочет. Таким образом труды наши и воспитание его не пропадут даром и наша дочь не потеряет своего наследства».

Выслушав мои речи, государь развеселился и поблагодарил меня. На следующий же день взяла я у жены повара девочку и сказала ей: «Дитя это не про вас, я выращу ее для царевича Насра, ему она ровня». Та несказанно обрадовалась и возблагодарила господа: «Не стою я того, чтобы моя дочь царский дворец топтала». Привела я девочку и растила вас вместе в холе и неге, истинно по-царски. Когда вы выросли и стал ты разумом зрел, полюбил ее, не знал покоя ни днем, ни ночью. В ней тоже заметна была любовь к тебе. Родители твои умерли рано, и господь полностью доверил тебя нам.

Так прошло десять лет. Справили мы вам свадьбу, сказав всем, что царевич-де тает от тоски и как бы милость божья не обернулась против нас гневом! Пока он в здравом рассудке, поженим их, а дальше — он знает, как ему поступать. Через два года после свадьбы объявили тебя царем. А еще через пять лет покинул государь этот мир и меня, несчастную, жизнь земную хулящую, а сам пошел по безвозвратной дороге, тебе же оставил все, что ты видишь. До сих пор ты считался царским сыном и царем, а дочь мою, как ей то вовсе не подобало, называли дочкой повара те, кто был свидетелем тех событий. Раз пожелал ты услышать правду — вот она: ты — сын повара, царица же — царская дочь!»

Понравилась царю эта история. Утром вышел он из своих покоев и велел привести смотрителя виноградников. Спросил его: «Есть ли в моем винограднике человеческая могила?» Тот отвечал: «Если государь не разгневается на меня за правдивый ответ — доложу». Молвил царь: «Говори, не бойся!» И рассказал он: «Батюшка ваш, блаженной памяти государь, был весьма суров и безжалостен, никто не смел его ослушаться. Велел он разрушить на кладбище церковь, вырыть покойников, сжечь их, а на том месте разбить виноградник. Мы мертвых тревожить не стали, а лозу высадили. Не могу сказать точно, сколько могил под вашим виноградником!»

Тогда велел царь привести пастуха и сказал ему: «Не бойся, говори правду, клянусь головой своей, не накажу тебя! Отчего отдал ты барашка собаке на выкорм?» Пастух ответил: «Царь будет неповинен в моей смерти, ибо я достоин казни, но, чтобы выслужиться перед владыкой, бедняку приходится вершить много недостойного. Овца принесла двойню, и жалко мне стало ягненка убивать. Подбросил я его собаке. Когда он вырос, я увидел, что он очень хорош, и по глупости своей решил: «Где угадать царю, что такой добрый барашек вскормлен собакой, поднесу ему, милость заслужу». Вот как это получилось». Мы все присутствовали при разговоре царя с пастухом и смотрителем виноградников. Царь был весел, а мы дивились, зачем он их допрашивает.

Потом царь призвал тех трех юношей и спросил их: «Как вы повеселились вчера?» Они ответили: «По милости вашей так, как были того достойны». — «О чем вы говорили?» Братья в ответ: «О чем вели беседу? За вашу щедрость выпили, насытились и уснули». Царь тогда молвил: «Я все знаю, не скрывайте. Но откройте мне, как вы угадали, что барашек вскормлен собакой?» Старший брат ответил: «Благоденствуй вовек, государь! Барашек был жирен да гладок, но мясо его было так невкусно, что невозможно было проглотить ни куска, потому я и сказал, что выкормлен он собачьим молоком».

Спросил царь среднего брата: «А ты как угадал, что лоза взросла на могиле?» Тот ответил: «Вино имело алый цвет и было весьма крепкое, сладкое, зла пьющему не приносило, но такое тяжелое, словно я испил собственной крови, и потому я сказал: никак, на чьей-то могиле выросла лоза, иначе вино не было бы таким».

Пока царь их допрашивал, младший перепугался: вдруг и его спросит, стал искать, куда бы спрятаться, но укрыться было негде. Тут и к нему обратился царь: «Теперь ты предстань предо мною и доложи: отчего приравнял ты меня к сыну повара?» Младший брат клятвенно отрицал все, но после понял, что ложью навлечет на себя еще больший гнев, и ответил, отринув страх: «Как я мог это заметить? Разве знал ты ущерб в богатстве или в славе? Одевался неподобающе или вести себя не умел? Бог свидетель, что во многом ты превосходил других государей! Но при твоем дворе ничто не упоминалось так часто, как половник и шумовка, а я по слепоте своей, не рассудив, произнес неподобающие слова: «Никак, этот царь сын повара». Ведь при царском дворе речь должна идти о вооружении войска, о конях и доспехах, об игре в мяч и охоте, выборе соколов и всяких доблестных делах, а не о половнике и шумовке».

Государь громко рассмеялся и молвил: «Истинны ваши слова, братья, но следует расспрашивать пришельцев, какого они роду-племени, а не венценосцев, кто бы они ни были. Вы узнали про меня такое, чего даже воспитатели мои не ведали, а воспитанникам вовсе никто не мог сказать! Случилось это по причине вашей учености и мудрости и по моему неразумению». Затем царь рассказал нам, что узнал от своей матушки, и обратился к юношам: «Теперь, братья мои, когда я рассказал вам о себе, откройтесь и вы нам: «Кто вы такие, какого роду-племени?»» Братья промолвили в ответ: «Мы и раньше хотели обратиться к царю с жалобой, но он не помнил добрых дел нашего рода, а у нас тогда еще не было никаких заслуг. И мы порешили в душе: как сослужим царю добрую службу, тогда откроем свою тайну. Может, царь обратит на нас свою милость и с его помощью мы дадим отпор нашим врагам и наконец вкусим хлеба своего отечества. Ныне же дело обернулось так, что по своей дерзости и невежеству мы снова сами на себя навлекли беду. Нечего нам ждать добра от грядущего!»

Отвечал государь: «Не печальтесь о том, братья, ничего дурного вы не сказали, и мне стыдиться нечего. Пусть я сын повара, но мне подвластна великая страна и многие правители покорны мне. Может, и был бы я лучше, если бы был сыном царя. Теперь расскажите о себе. Если вы отпрыски великого рода и одолел вас враг, если я могу вам помочь — не пожалею ни войска, ни жизни своей!» Юноши отвечали: «Благословен будь, государь! Раз не погубил ты нас, откроем тебе всю правду.

Мы трое — сыновья деламского царя. За их прегрешения и нам на беду, когда мы родились, наши родители скончались. Не осталось никого, достойного занять царский престол. От безвластия в той стране козы взяли власть над львами. Напали на нас наши данники и захватили все царство, изгнали преданных нам людей. А нас воспитатели наши растили тайно, выдавая за своих детей. Когда мы немного подросли, собрали нас троих и сказали нам так: «До сих пор все считали вас нашими сыновьями, да и мы сами растили вас, как родных. Отныне не можем держать вас у себя, бог разгневается на нас. Если даже пренебречь страхом перед господом и оставить вас у себя, все равно вы не похожи на наших детей, и, если узнают вас, мы окажемся вам кровными врагами. Заботьтесь отныне о себе сами, помогайте друг другу». Мы стали плакать, ибо не знали других покровителей, кроме них, и трудно нам было расставаться с ними».

Сказал старший [брат]: «Мне было семь лет, а им и того меньше. Небольшой умишко у меня был, и я сказал им: «Братья, не будем плакать. Пойдем, доверим судьбу свою господу. Где раздобудем пропитание, там и останемся». Пошел я и повел их за собой. С того дня и до сих пор бродим мы, нигде не задерживаясь больше чем на одну неделю. Пока братья были маленькие, я нес на руках то одного, то другого, так с трудом перебирались мы с места на место. Когда же они научились ходить, мы стали передвигаться быстрее. Но наши недруги узнали про нас, стали нас разыскивать и преследовать. Куда бы мы ни приходили, нас расспрашивали, кто мы такие. Когда мы отвечали, с нами обращались почтительно. Когда преследователи настигали нас, зачастую у нас же осведомлялись, не видели ли мы беглецов. Мы покидали одно царство и направлялись в другое. Вот уже двенадцать лет мы скитаемся в нужде и тяготах. Ныне прибыли мы сюда, и поступай с нами так, как подобает твоему царскому достоинству. Не обращай внимания на нашу злую долю и не прощай невежество и горячность. Нужда и скитания многих мудрецов сводили с ума, а нас некому было учить премудростям!»

Выслушав от них это, государь воскликнул: «Слава тебе господи, который из ничего рождает живые существа и сотворяет из глины человека! Дела твои прекрасны и удивительны, и меня, недостойного и убогого, ты поставил царем и наградил величием. А еще благодарю тебя за то, что привел ты ко мне сыновей столь великого царя! Отныне же, о повелитель всего — видимого и невидимого, ты будешь помогать мне мощью десницы твоей вернуть могущество тем, кто пришел в мое царство, безжалостно поверженный врагом и неустанно им теснимый. Пусть они одержат верх в борьбе и воспрянут во славу твою!»

Кончив говорить, царь тотчас велел войскам снаряжаться, а для братьев приготовил коней, оружие и царские доспехи. Облачил он их в царские одежды, пригласил воссесть на престол, а сам сел рядом и давал им наставления. Всех троих женил на своих дочерях и справил свадьбу, назначив каждой подобающее приданое. А после велел он им: «Ступайте, я снарядил с вами большое войско! Если бог уготовил вам победу, мне идти с вами незачем, если нет — сообщите мне, я немедленно помогу вам». Они (деламские царевичи) поблагодарили его: «Не к лицу нам подкрадываться тайком к нашим врагам — и вас это недостойно, и нам доблести не прибавит. Раз уж вы оказали нам такую милость, пошлите человека, пусть он сообщит им, что мы живы и породнились со столь великим царем. А после выступим в поход, чтоб никто не мог сказать: «Не победа то была, а предательство!»»

Одобрили царь и его придворные эти речи. Снарядили посла к деламскому правителю: «Готовься, мы скоро прибудем!» Стали те готовиться, а государь (Наср) отправил царевичей с войсками. Когда братья приблизились к врагу, оставили они рати позади, а сами вышли вперед, полагаясь лишь на свою силу. Увидев их одних, не посчитались противники с ними и тотчас ринулись в атаку. И завязался жестокий бой. Бог даровал юношам победу, истребили они врага, завоевали свой престол, покорили все царство, одарили воинов и распустили их по домам с богатой добычей, а царю (Насру) отправили подобающие драгоценные дары, воздали ему великую хвалу и благодарность: «Не обессудь, государь, за нынешние скудные подношения, мы — рабы твои, и царство наше — прах от ног твоих». Мне прислали они ласковое благодарственное письмо: «За все мы тебя благодарим. Если бы ты не представил нас царю, ничего бы не произошло». Мне они также пожаловали дары и сказали: «Нас три брата, а ты — наш четвертый, старший брат. Приходи, погляди на дом и владения наши и научи нас, кому чем надлежит заниматься, позволь нам услужить тебе!»

Тогда я не мог пойти к ним. Отправился я позже и всех братьев нашел воцарившимися. И когда бы я ни посетил их потом, все три государя встречали меня с почетом и уважением, ласково привечали, развлекали, одаряли столь многим, что унести я всего не мог, и провожали с почестями.

И сказал самый младший брат Заал: «Братья! Наши повелители — старшие братья рассказали много мудрого и поучительного, ибо видели свою сестру во власти горькой печали и старались развеять ее тоску. Мы же сами не видели ничего дивного и примечательного, а кроме того, бог послал нам радость, и потому не остается мне ничего, кроме пустого разговора, как Болтунье и Говорунье. Русудан же что-то нам готовит, подобно дочери морского царя».

Начались тут смех и шутки. И сказали братья: «Расскажи нам, в чем дело. Что она нам готовит и что с ними приключилось?» Заал ответил: «Что я могу сказать, кроме того, что от нашей болтовни затужила Русудан, а так грустить ей больше не о чем. День ото дня должна она все больше веселиться и ликовать. Я, как вам известно, в дальних странах не бывал и ничего диковинного не видывал. Только от вас кое-что слыхал. Но поскольку теперь настала пора веселья и шуток, посмею и я, невежда, рассказать одну историю, а вы, сестрица и братья мои, не смейтесь надо мной и не судите строго».

ГЛАВА 12. ЗДЕСЬ СКАЗ О БОЛТУНЬЕ И ГОВОРУНЬЕ

Известно вам, что когда-то на стороне турецкой жили два владетеля, богатством равные государям и за добродетели всеми любимые. Меж их владениями протекала река, столь широкая и глубокая, что без лодки не перейти ее ни летом, ни зимой. Но соседи так любили друг друга, так дружили по-братски, что всегда пользовались лодкой. Так они были близки, что один без другого не снаряжался в поход и не ездил на охоту. Одного звали Усейном, другого — Омаром.

Обрушился на них гнев божий, погибли оба. У Усейна не было детей, а у Омара остался грудной младенец. Такая вражда началась между обоими семействами после их смерти, какой не бывает даже между кровными врагами. Подданные Омара видеть не могли людей Усейна, а подданные Усейна — слуг Омара. Одни на тот берег реки ступить не смели, другие — на этот. Такая неприязнь и ссоры царили меж ними, что жены Усейна и Омара тоже ввязались в раздоры. Выходили они к реке, скидывали чадру и покрывало и подолгу бранились. Столь часты были эти перебранки, что жену Усейна прозвали Болтуньей, а жену Омара — Говоруньей.

Подрос сын Омара Абубекир, стал разумным, как зрелый муж. Видя недостойное поведение своей матери, старался он остановить ее, но не мог. Она говорила, что не допустит, чтобы соперница хвалилась тем, что заставила ее замолчать. Убедившись, что с матерью ему не совладать, Абубекир, совсем юный, ушел из дому скитаться по полям — не потому, что желал стрелять дичь, а от гнева и обиды: «Может, встречу я в горах или в долине свою смерть, чтобы избавиться от такого позора и не видеть лица человеческого!»

Однажды, увлекшись охотой, Абубекир заблудился; очутился он перед огромной, страшной скалой и не мог отыскать дорогу. Пришлось ему, словно тигру, взбираться по той скале, набрел он на пещеру, где сидела маленькая девочка, прекрасная ликом, но бледная от страха. Приглянулась она Абубекиру, и полюбил он ее всем сердцем, так, что даже не удосужился узнать, почему красавица сидит в этой пещере и кто ее сюда привел. Взял Абубекир девочку и стал подниматься с ней выше и выше, не разбирая дороги.

Когда он взглянул вниз, увидел страшного дэва величиной с гору. Абубекир не знал о дэвах и даже не слыхал о них, испугался он и сказал: «Исполнились дни мои. Куда я уйду от него, как спасусь?!» Посадил он девочку, помолился богу и, прежде чем дэв успел его заметить, метнул в него стрелу. Стрела вошла в правый глаз и вышла из левого. Заревел дэв, и от страха девочка лишилась чувств. Испугался и Абубекир. Обезумевший от боли, ослепший, дэв схватил огромный валун и швырнул в них, но по воле божьей промахнулся. Тогда Абубекир приободрился, метнул в дэва палицу и попал ему прямо в голову. Оружия у него больше не было, и он стал сражаться тем валуном, который дэв швырнул в него. Придавил он дэва тем камнем. Поднял девочку на руки и пошел.

Когда он спустился вниз, дэв уже совсем обессилел, душа его едва держалась в теле. Взмахнул тогда Абубекир мечом и отсек дэву голову. Радостный, пришел он домой, привел девочку к матери и сказал: «Если хочешь быть мне матерью, вырасти мне эту девочку, не отпускай ее от своего подола, я ни на ком, кроме нее, не женюсь». Не столько о воспитании девочки заботился он, сколько надеялся, что она отвлечет его мать от ссор и брани. Но та не прекращала раздоров, а девочку поручила заботам знатных женщин, которые растили ее, словно царскую дочь, скрывая от мужских взоров.

Когда выросла она, стала удивляться тому, что мать Абубекира каждое утро уходит куда-то и до сумерек не возвращается. Спросила она у служанок: «Куда уходит наша повелительница и почему не берет нас с собой, что она там делает дотемна?» Служанка объяснила ей все. И сказала тогда девушка: «Если бы кто-нибудь умолил ее хоть раз послать к реке меня, а самой дома остаться!»

Передали [матери Абубекира] ее слова. Та сказала: «С меня хватит того, что меня вечно поносят! Мой сын доверил мне воспитание этой юной узницы, как же я допущу, чтоб она увидела лик той дьяволицы (жены Усейна)».

Сколько ни просили ее служанки, она не соглашалась, говоря, что жена Усейна столь коварна, что и камень заставит заговорить.

Так прошло пятнадцать лет. Когда меня послал к турецкому царю повелитель-батюшка мой, одну неделю провел я у Абубекира. Абубекир — гостеприимный хозяин, и дорога проходит через его владения, так что и я увидел место сражения двух женщин. По одну сторону реки стояла высокая тахта, по другую — большой кусок мрамора. Болтунья садилась на мрамор, Говорунья — на тахту, и начинали они перебрасываться словами, [острыми], как наточенный меч. Воистину бог ту реку послал им на счастье, не могли они ее перейти, иначе схватились бы врукопашную, чтобы испытать друг на друге свою силу.

Через три дня после моего прибытия Абубекир пригласил меня на охоту. В тот самый день девушка вновь молила [воспитательницу] отпустить ее к реке, она поклялась: «Если даже соседка войдет в реку и направится, чтобы убить меня, и тогда я с ней не заговорю. Окажите милость, останьтесь сегодня дома, отдохните, пошлите меня к реке и увидите, что будет!» Оказывается, бог хотел ей помочь и спасти от дьявольских козней.

Вняла девушке мать Абубекира и послала ее на берег в сопровождении служанок, с большой пышностью.

Взяла девушка с собой три апельсина, три клубка шелка и три веретена. Заставила своих служанок поклясться, что они не проронят ни слова, дабы не испортить дела. Пришли они на берег. Та змея пришла раньше и так громко верещала, что шума реки слышно не было! Служанки постелили девушке на тахту перину, усадили ее, поднесли ей апельсины на блюде, рядом положили шелк и веретена. Сами хотели сесть у ее ног, но девушка сказала: «Если не хотите моей смерти, здесь не садитесь, найдите такое место, чтобы вы меня видели, но голоса этой женщины не слышали. Если мне что-нибудь понадобится, вы поможете, если нет — оставайтесь там, пока мы не уйдем».

Отправив служанок, красавица начала прясть. Увидела. Болтунья, что противница ее сидит чинно, на брань ее и бровью не поведет, так раскричалась, что все окрест оглушила. Такие слова изрыгала злая Болтунья, что внимать им не подобало. А дева даже не оглянулась, не то что ответом удостоила!

Закончив один клубок, красавица отложила веретено в сторону, очистила один апельсин, не спеша съела его, а кожуру бросила на тот берег: «Болтай, дескать, сколько хочешь!»

Взялась дева за второе веретено. Болтунья, как увидела это, еще пуще разъярилась. Дева мирно пряла, а жена Усейна трещала без умолку.

Красавица отложила второй клубок, съела второй апельсин, опять бросила кожуру: «Твои слова ценю я не больше этой кожуры!» Повернулась и взялась за третий клубок. Помахала она одной служанке и велела ей: «Ступай, скажи хозяйке, пусть оденется в такое платье, чтоб нельзя было ее узнать, придет на берег и сядет с вами, поглядит, что я с Болтуньей сделаю, только пусть ни слова ни говорит».

Увидев такое пренебрежение к себе, Болтунья так зарыдала и запричитала, что от ее крика скалы потрескались, вода застыла от непотребных слов, которые она изрыгала. В ярости металась она по берегу и швыряла через реку камни и песок. Но как ни бесновалась она, красавица не обращала на нее внимания и не произносила ни звука.

Пришла на берег Говорунья, послушалась свою воспитанницу, к ней не подошла, а села со служанками. Так поразило ее происходящее, что она и пошевелиться не могла.

Отложив третье веретено, дева взялась за третий апельсин, съела его, бросила кожуру и сказала: «Несчастная, я свое дело закончила, теперь пойду, а вся болтовня твоя в моих глазах стоит не больше этой кожуры. Теперь болтай сколько хочешь!»

Как увидела Болтунья, что она собирается уходить, рассвирепела вконец, рванулась с мраморной плиты, словно пытаясь удержать противницу, но не рассчитала и свалилась в реку. Лучшего и не была она достойна за свое сквернословие и злобу.

Как увидели это Говорунья и служанки, удивились и обрадовались, окружили красавицу, обнимали ее и целовали. Говорунья называла ее своей спасительницей: «Ты вызволила меня из дьявольской ловушки, ибо запуталась я вместе с сыном в дьявольских кознях». Веселые, возвратились все домой.

С того дня перестали называть ее Говоруньей и называлась она матерью Абубекира, женой, исполненной всяческих добродетелей. Вела она себя чинно и пристойно, по обычаю царскому.

Когда мы вернулись с охоты, вышла она к нам, облаченная в подобающие одежды, и скромно, почтительно обратилась к сыну: «Свет очей моих! Давно уже ты доверил мне эту луноликую деву и до сих пор не видел ее. Ныне я приготовила праздничный стол, останься пировать дома, увидишь красавицу, и, если она тебе понравится и окажется достойной тебя, я к свадьбе готова. Если же нет, поступай как знаешь». Обрадовался Абубекир и послал ко мне гонца с приглашением. Явился я на пир, красота той девы вызывала изумление. Но еще больше дивился я тому, как это мать Абубекира, женщина столь почтенная и разумная, могла вести себя так недостойно! Воистину коварен дьявол, если и разумного может лишить разума, иначе трудно было поверить, что эта женщина вершила дурные дела.

Влюбился в красавицу Абубекир и не мог скрыть своей любви, и сказал он матери: «Обрел я ее с трудом, ты вырастила ее, как родную дочь, не спрашиваю я о ней — ни хорошего, ни дурного, ни о том, какого она роду-племени, ни о родне ее — ничего знать не хочу. Она — судьба моя, не нужен мне никто, кроме нее, даже ангел с небес!» Отвечала Абубекиру мать: «Я давно люблю ее больше своей души, а сегодня она вызволила меня из дьявольских сетей, и отныне не стою я того, чтобы называться ее рабыней, а не то чтоб своей невесткой ее величать». Рассказала она сыну обо всем: «Если бы не совершила она такого, не ее (Болтуньи), а меня сегодня уже не было бы в живых».

Однажды сидели мы на высокой крыше и пировали. Увидели большой караван, входящий в город. Абубекир послал слугу к караван-баши с приглашением посетить его: «Приходи, мы купим что-нибудь из твоих товаров». Караван остановился. Караван-баши пришел, принес прекрасные дары. Сам он был в черном, и все остальные были также облачены в черное. Спросили мы о причине их траура. Заплакал караван-баши и ответил: «Великая беда приключилась с нами за грехи наши. Государь наш вот уже семь лет в золе и пепле сидит, облаченный в траурные лохмотья, даже деревья и камни в его царстве покрылись черным, как же подданным его веселиться!» Я спросил: «Что же такое случилось, что даже камни, глядя на вас, тоскуют?» Купец ответил: «У нашего царя была единственная дочь, когда ей исполнилось пять лет, все царство Морское ее лелеяло, а для родителей своих была она светом очей: возили они ее по всей стране, тешили и развлекали, недели не оставляли на одном месте. Они думали, что пребывание в разных местах пойдет ей на пользу.

Играла как-то девочка со своими приближенными, и обрушился на нас гнев божий — похитил ее кто-то. Все, кто был с ней, валялись убитые, уцелел только один слуга. Целую неделю не могли привести его в сознание. Когда пришел он в себя, спросили его: «Что приключилось с вами? Кто убил всех и где девочка?» Отвечал он: «Могу сказать одно: появилось вдруг что-то, черному облаку подобное, надвинулось оно на нас, как черная гора, о подобном я даже не слышал никогда. Пока не подхватило чудище девочку и не посадило на плечо, я не почувствовал ничего. Увидев, что царевну похищают, мы кинулись на похитителя. Но он только рукой взмахнул — и все полегли замертво. Я же, горемычный, остался в живых.

Как услышал это царь с царицей, лишились рассудка и три месяца не приходили в себя. Очнувшись, всю свою жизнь посвятили они поискам дочери, но ничего не могли узнать о ней.

Услышав рассказ купца, возрадовался в душе Абубекир: «Может, она и есть дочь морского царя?» Спросил он караванщика: «Ты узнаешь царевну, если увидишь ее?» Тот отвечал: «Кто удостоит меня счастья видеть ее! А узнать, конечно, узнаю!»

Абубекир рассказал обо всем своей матери. Она обрадовалась, как ей и подобало, и сказала: «Покажем красавицу, если это та самая царевна — что может быть лучше? Большую услугу окажем мы морскому царю».

Привели купца, показали ему красавицу. Признал он ее, а она рассказала то, что помнила из своего детства.

Воцарилось тут великое веселье. Караван-баши оставил все свои товары, а сам налегке отправился к своему государю сообщить радостную весть. А Абубекир, боясь, что морской царь не даст согласия, устроил свадьбу.

Получив весть о дочери, морской царь выслал большое войско со множеством сокровищ, щедро одарил зятя и царевну, свою дочь, и пригласил их к себе. Прибыв туда, я никого там не застал, а ныне нахожусь здесь. И дело мое и моего брата напоминает пустую перебранку Говоруньи и Болтуньи, но вы должны поступить подобно дочери морского царя. Если пятилетней малюткой она была по воле божьей спасена от страшного дэва, отчего же ты, сестра, не веришь, что и твои испытания кончатся и придет к тебе избавление?

Такими сказами, то шутливыми, то наставительными, тешили Русудан братья, пока не прибыл гонец с вестью о прибытии Придона. Соблаговолил господь, кончились их беды и горести. Прибыл знатный вельможа и доложил: «Отпустил великий владыка царя Придона, прибудет он сюда со многими богатствами, со славой и почестями». Поднялась великая радость, пошли встречать Придона старые царь с царицей и его дядья.

Помолодело сердце старца Аптвимиане при виде Придона, исполненного добродетелей и доблестей. Ликом и станом был он прекрасен и не имел себе равных. Заиграли трубы, забили барабаны, собралось все царство Иаманети, но Придон спешил повидать матушку свою Русудан, готов был умереть, лишь бы увидеть ее.

И явился Придон — государь всей Иаманети.

О ТОМ, КАК КОНЧИЛОСЬ СКАЗАНИЕ

Здесь сказ о том, как Придон прибыл к матери и на третий день всем царством был венчан на престол,

и о том, как он воцарился

Как увидела мать идущего к ней Придона в венце и царском уборе, возблагодарила господа. От радости уподобилась она безумной и не знала, что делать. Говорил ей Придон: «Матушка-государыня, принявшая из-за меня страдания, благодаря тебе я добыл славу и величие, а ты не знала отдыха от печали и горючих слез. Отныне не плачь, переведи дух и спроси меня о твоих желанных, я привез вести, приятные твоему сердцу». Пришла в себя Русудан, обласкала сына, стала расспрашивать о возлюбленной дочери своей Роден и радовалась ее благоденствию.

Три дня пробыл Придон подле матери, на четвертый день прибыли все жители Иаманети и пригласили царевича пожаловать в столицу. Затрубили трубы, и пошли все с родными и близкими. Прослышав о прибытии Придона, одни из [бывших] владетелей, бросив страну, бежали, другие покорились новому царю, прося снисхождения. Он же, по царскому обычаю, речь держал степенную и ласковую, обращался со всеми по-братски, оказывал почести и обещал помилование. Сел он на царский престол, венчал главу сверкающим венцом. Поздравляли и благословляли его приближенные и подданные. Начал Придон всех щедро одаривать и пировать. И слух о его милосердии и справедливости разнесся по всему свету. Восславляли его те, кто его видел, и те, кто не видел, одни расспрашивали о нем, другие возносили ему хвалу. В далеких странах благословляли его: «Как не славить его, если подобного государя не было на земле от сотворения мира и не будет!»

В пирах и празднествах прошел целый год. Затем родители и братья Русудан стали собираться домой. Говорили они Придону: «Разлучиться с тобой для нас все одно что из рая низринуться в ад, но мы уже стары, кто знает, что может случиться. Прах наш должен покоиться в родной земле, и оплакивать нас будут дома». Придон отвечал им: «Виноват я весьма перед вами, о дед мой, государь, благословенный богом, в том, что оторвал вас от ваших владений и столько огорчений доставил вам, прежде не знавшим бед! Ныне поступайте согласно вашей воле. Знаю я также, что дядья мои не привыкли так долго сидеть дома и сердца их влекут увидеть заморские страны, мне не следует им мешать». Тут сказала Русудан: «Дивные страны видели мои братья, и ведомы им истории, прекрасные для слуха». Рассказала она сыну, как братья утешали ее и какие сказы ей сказывали.

Выслушав все подробно, возрадовался Придон и решил в сердце своем подражать царствованию славных государей. Сказал он: «Не допущу, чтобы сгинула память о том! Не следует предавать забвению пережитое моими близкими, дабы после нас не предавали забвению имя наше!» Позвал он мудрого книжника и повелел ему: «Как тебе свойственно, правдивыми словами опиши всю нашу жизнь — от начала и до конца. А также не забудь записать все, что было рассказано моими дядьями о горе и радости, о добре и зле». После стал молить Придон братьев своей матери не уезжать до тех пор, пока все не будет написано. «Ибо ни иным царям, ни вам не пойдет на пользу забвение столь поучительных историй!» — говорил он.

Выполнили они его волю и пробыли там до тех пор, пока книга не была закончена. Тогда распрощались они с сестрой и племянником, тая печаль, приняли от Придона знатные дары и отбыли. Придон провожал своего деда по пути длиной два фарсанга. Тот ласково поучал его и наставлял, говорил так: «Дитя мое, а ныне государь, украшающий всю Иаманети, подобно солнцу, надежда старости моей! Вот расстаюсь я с твоим светлым ликом, и кто знает, когда заберет меня смерть-похитительница. Не надеюсь я на новую встречу с тобой, и потому запомни завет твоего старого и многоопытного деда: «Всех люби, всем помогай, служи верой господу, почитай служителей божьих, дабы за молитвы их снизошла на тебя благодать».

Расстались они с плачем. Придон вернулся на свой престол, а они отправились в свое царство. Русудан несколько лет провела рядом с сыном, окруженная почетом и величием. Молила она создателя упрочить его царствование, но сердце ее было опалено двумя тяжкими недугами.

Как исполнились дни ее, вновь занемогла Русудан, одолела ее смертельная болезнь. Почуяв кончину, призвала она к себе своего желанного сына, помянула братьев и родителей своих, попросила об отпущении грехов и вскричала горько, проливая слезы: «Прощайте, родители мои! Прости, матушка, прости, отец! Прощайте, родные! Не поминайте меня лихом, воспитатели мои и воспитанники, добрые домочадцы, служанки и слуги! Прощайте навек, прощайте, братья мои возлюбленные! Где вы теперь, где ваши заветы и мудрые наставления? Разве принесли мне пользу ваши тогдашние старания? Где деяния родителей моих и молитвы служителей божьих? Ныне ничто не поможет мне, призывает господь мою душу, и не вижу я ни одного из заступников моих, чтобы вымолил он мне царствие небесное».

С этими словами испустила Русудан праведный дух.

Здесь смерть Русудан и горе ее родных

Поднялись тут стенания и плач. Били себя по голове Придон и его братья, горько оплакивая разлуку с матерью. Как увидели слуги и служанки, что пожелтело сияющее чело Русудан и закрылись ее светлые очи, принялись бить себя по голове и горько причитать: «Горе нам, царица наша, добрая и прекрасная! Кто в силах сообщить отцу о твоей смерти, кто в силах взирать на горе родителей и братьев твоих! Но не будем о них вспоминать, оплачем самих себя, ибо не служить нам тебе больше! И не только о себе печалимся, обо всех вдовах и сиротах, обо всех бедных и недужных. Горе нам, царица наша Русудан! Кто теперь утешит скитальца, кто приготовит трапезу для нищих, кто присмотрит за калеками, кто добудет лекарства для недужных, кто позаботится о церкви, кто омоет ноги странникам, кто будет бдеть в молитвах! О горе нам, наша прекрасная царица, желанная взорам, погасло твое сияние, пред нами погасла наша свеча!»

В один голос громко причитали придворные: «Горе нам, царица наша! Иссякла наша радость, сгинуло сокровище, похищено у нас наше утешение, пропало веселье. О-о горе нам, государыня-царица! Кто теперь оденет нагих, добродетельница наша? Кто раздаст одежды сиротам, кто оделит монастыри, кто в силах перечислить твои добрые деяния? Кто способен передать твоим родителям горькую весть, кто может глядеть на слезы твоей матери, слушать рыдания твоих братьев! Чей слух выдержит плач и стоны нищих и убогих, утерявших свою покровительницу? Чей взор вынесет льющиеся потоком слезы твоего сына!»

Так плакали и причитали и еще более горькие и жалобные слова говорили все — знатные и простые, старые и молодые. После приготовили вельможи — босые, с непокрытыми головами, в оборванной одежде — царскую усыпальницу, украсили ее, как подобало, и понесли туда Русудан. Впереди шел Придон с братьями и знатными вельможами, он бил себя по лицу, и по голове, обагряясь кровью, рвал на себе бороду, а за ним шли женщины, царапая щеки, бия себя в грудь, распустив свои волосы. Шли они с плачем и причитаниями.

Подошли они к царской усыпальнице, предали черной, губящей всякую красу земле нежное, благоуханное тело Русудан и свершили надлежащий обряд; щедро одарили бедняков, пожертвовали в память царицы многие села и сады. Всякий день посещали ее усыпальницу. Придон, обливаясь кровавыми слезами, совершил погребение любимой своей матушки по обычаю царскому и, о душе ее позаботившись, призвал писца и велел написать письмо отцу и матери Русудан о том, что сияющее солнце — их дочь покинула их и была предана черной земле.

Здесь уведомительное письмо Придона деду

«Эх, жаждущий доброй вести от нас, вместо нее доложу тебе словами ужасными о делах, ввергающих в трепет! Не в силах мой язык высказать всего, страдания не дают мне вздохнуть, пламя печали смертельно ранит мое сердце, и палящий огонь сжигает мои внутренности. Обрушилась на нас кара, которой не избежать, — безвременная смерть. Где увидишь ныне глаза без слез, лицо не пожелтевшее, трапезу без печали, блаженство не омраченное?! Где, в какой стране не горюют, в каких краях не стенают?!

Теперь доложу вам, о чем послание мое, о чьей кончине сообщаю вам. Ой, прародители мои, не знавшие до моего рождения недостатка в веселье, не ведавшие горя, а после моего появления на свет исполненные печали, лишенные радости, а ныне, в пору дряхлости и немощи, навечно ввергнутые в печаль сим письмом. О горе милостивой родительнице моей и вашей дочери, царице, нрава безущербного, взращенной с младенческих лет в холе и неге! […] Горе мне, видевшему своими глазами, как душа ее, верующая в Христа, отлетела от тела, как спутались ее густые волосы, умащенные мускусом, уложенные пышными локонами, поблекли и обратились в прах ее серебряные ланиты, померкло ее чело, сверкающее, подобно мраморной плите, дуги ее густых бровей нахмурились, ресницы ее, подобные стрелам эбеновым, обрушили долу кровлю затеняющую, очи блестящие, ясновидящие угасли, озера бурные, чернильные свое мерцание притушили, и негры[77], вокруг на страже стоявшие, сгинули в слепой пучине вокруг глаз раскинулись лазоревые шатры, покрытые лиловыми покровами; роза, без соловья расцветшая, и алый мак изменили своей природе, и поселился там цвет шафранный, рубиновые уста, обведенные агатом, нежные, тонко очерченные, увяли, пурпурный лик поблек и сморщился; тридцать две жемчужины, тесно в ряд в перламутровой раковине уложенные, сомкнулись, словно запертые врата. Голос ее, умевший соперничать с музыкой, заставлявший умолкать риторов, лившийся, словно не иссякающий поток, подобный соловьиному пению, умолк навечно, и врата красноречия закрылись. Башня хрустальная, стройная, радующая взоры, белая как бумага согнулась и упала. Гибкие руки и хрустальные, точеные пальцы затихли, унялись. Плоть, что была ровня снегу, перестала блистать, окуталась туманом. Та, что красила собой все плоды земли и радовала землю, ныне отринута и бессильна. Та, чье слово исцеляло недужных, ныне сама повержена недугом. Та, чьей красе завидовали знатнейшие и прекраснейшие из женщин и к кому устремлялись они, словно железо к магниту, ныне отошла от докучавших ей дел мирских. Та, у которой перенимали жены и матери нрав и обличье, которая хороша была собой и достойно наряжена, ныне ограблена, опустошена. Земля призвала ее к себе, серьгами и ожерельями украшенную. Та, что носила всегда драгоценные, сверкающие уборы, отбыла в простой холстине, свивальником тугим свитая. И та, которая украшала царский престол, подружилась со склепом и усыпальницей. Та, которую мог повергнуть в трепет осенний лист, ныне не побоялась сойти в землю. Дети ее и те, кого воспитала она, как своих детей, не в силах были ей помочь, разве только плакали и стенали. Горе, горе! Когда бы были наши сердца безжалостны, наши глаза бесслезны, когда бы наше царство было без стонов, улицы и площади без причитаний! Кто, услышав о том, не предастся печали, чье сердце не охватит пламя! Несомненно, всякий, услышавший ее завещание, увидевший ее детей, разлученных с нею, будет стенать, как Иеремия[78], причитать, как Манасе[79], убиваться, как Иаков[80], рыдать, как Петр[81]. Будет он рвать на себе волосы, раздирать ланиты, обагрять грудь кровью и, подобно ниневийцам[82], сидеть в золе и пепле. О горе, горе нам, которые остались безутешными и сообщили вам эту горькую весть!»

Это послание завернули в траурную ткань, и поехали гонцы, облаченные в черное, с обритыми головами, к родителям Русудан. Пока Придон и его приближенные здесь пребывали в трауре, там, получив известие о затмении солнца и о том, что Рак поглотил безоблачную луну, Аитвимиане, словно разъяренный лев, принялся терзать свое тело, рвать волосы и смоляную бороду. Три дня и три ночи лежала мать Русудан, от горя лишившаяся рассудка, неподвижно, как камень. Придя в себя, она зубами раздирала свою плоть и горько причитала с утра до ночи: «Горе мне, дитя мое горемычное, моей рукой убитое, на чужбину закинутое, любимому супругу себя пожертвовавшее, в разлуке с ним погибшее, не удостоившееся даже того, чтобы он оплакал тебя! Каково тебе в земле сырой? О дочь моя, нежному твоему телу была в тягость тонкая сорочка, как же лежишь ты под тяжелым камнем, как дружишь с могилой? Как засыпала земля лик твой, подобный раю? Как загубила могила уста и зубы твои, что были как рубин и жемчуг? Неужто смерть погасила твой светлый разум, заставила умолкнуть сладостную речь? О Русудан! Нет сил у меня пройти тот длинный путь, что разделяет нас, чтобы узнать, как приласкала тебя сырая земля! Дочь моя возлюбленная, одной минуты не могла ты прожить без прогулки по цветущему саду, а теперь в разлуке с погубителем моим Манучаром опротивел тебе мир и все земные обители и легла ты в тесный склеп! Как лежишь ты там? Черви могильные едят твое прекрасное тело! О дитя мое любимое! Где мне искать тебя под землей?! Дойдет ли до тебя мой голос?! Я похожа на дерево с обломанными ветвями, только желтые, сухие листья осыпаются. Доченька, похожа я на раковину никчемную, лишившуюся сверкающей жемчужины. Вместо розы мне остались шипы!»

Так причитала [мать Русудан], била себя по лицу и голове, рвала свои волосы и пускала их по ветру: «Ветер! Взгляни на меня и разнеси повсюду горькую весть, лети к моим сыновьям, зенице ока моего, жизни моей, скажи им; «Небо разверзлось, и огонь обрушился на нас, сжег нас с домом и кровом. Ворвалась смерть-волчица, похитила ясную зарю Русудан и обратила праздничные палаты в траурные. Где вы в этот черный день, в пору испытаний, отчего не тешите сестру своими сказами? Дети мои! Отвернулась судьба от ваших родителей, прежде счастливыми почитавшихся, лишились они любимой Русудан».

Много дней так горевали они. После, палимая безжалостным пламенем, сетующая на жизнь, сказала мать Русудан: «Дочь моя умерла от тоски по своему супругу, я теперь сгораю от горя, а Манучар, сидя на престоле, радуется. Не быть тому! Как я погибла — и душой и телом, так и его пусть сожжет весть о смерти моей Русудан». Велела она принести одежды Русудан, когда-то виденные Манучаром, и написала своей кровью короткое письмо: «Манучар, прежде любимый мной пуще родного сына, а ныне спаливший меня жестоким огнем! Потеряла я цветок твой любимый и желанный, тосковавший по тебе, утешение моей старости, украшение моей жизни. Небо и твердь земная с гневом обрушились на меня!»

Дала царица письмо скороходу и наказала: «Пока не прибудешь к Манучару, ни днем не отдыхай, ни ночью. Как придешь, не робей — спит он или бодрствует, отдыхает или пирует, иди прямо к нему и ни одной живой душе не говори ни слова, пока не отдашь ему это письмо, а после возвращайся сюда не мешкая!»

Пошел гонец и вскоре прибыл к Манучару. Было это утром, когда тот только поднялся ото сна, оделся и сидел у себя один. Ни у кого не спрашивая, ибо людям Аптвимиане дозволено было входить к Манучару свободно, гонец проник в его покои, упал перед ним на колени, развернул свой узел, вручил письмо и тотчас вышел. Как прочел Манучар письмо, как увидел благоуханную одежду своей погубительницы, всплеснул руками, сбросил венец с головы, упал с престола наземь, разорвал ворот, обагрил грудь кровью и вскричал громким голосом: «О злоязычные и безжалостные! Что это вы сообщили мне? О колючки и шипы бесовские! Отчего на расцветшую розу пролили вы отраву вместо небесной росы? Отчего произнесли речи темные и мрачные? Как язык и сердце вам подчинились, когда вы писали это письмо, как не сжалились вы надо мною, бедным изгнанником, лишенным райского сада, одиноким соловьем, тоскующим без розы? Пусть бог даст вам ответ за то, что вы сообщили мне столь злую весть и жизнь мою сровняли с землей!»

Сказал так [Манучар], задрожал, снова пал наземь и лишился чувств, походил он на столетнего покойника. Два дня не приходил он в сознание. Очнувшись, он вскочил как безумный и ворвался к тому грозному правителю. Налетел на могучего государя, словно на своего раба, и вскричал: «О худородный и неверный, недостойный престола, посрамляющий царскую честь! Все беды мои — от тебя, ты виноват, что умерла моя Русудан, душу мою утешавшая, украшавшая землю! Не дозволил ты мне увидеть ее живую, и, мертвая, унесла она с собой свою тоску. Подобно тому как ты оставил меня жаждущим лицезрения ее и навеки разлучил нас, я лишу тебя престола и сию же минуту снесу твою голову с плеч!»

Поразился владыка таким речам и поведению Манучара и не нашелся, что ответить. Увидев, что Манучар намеревается убить его, подбежали визири и вельможи, схватили безумца и хотели предать смерти. Мечтая о кончине, Манучар не сопротивлялся, думая, что государь не простит его поступка и все едино убьет. Вывели Манучара за дверь, собрались казнить, но тут смягчилось сердце властителя, пролил он слезы и молвил: «Поглядите, как любили они друг друга! Смерть жены ввергла его в такое безумие, что не признал он меня и грозил мне смертью, словно своему рабу. Приведите сюда Манучара, пленника любви, не причиняйте ему зла. Не его вина: когда человека опаляет любовь, он не боится ни царя, ни бога». Когда подвели к нему Манучара, он обратился к нему с такими речами: «Я любил тебя и потому не хотел с тобой расставаться. Ныне я очень огорчен смертью твоей супруги и твоим отчаянием. Если хочешь, возвращайся к себе». Но снова Манучар ответил царю упреком: «О жестокосердный! Пока жива была зеница моего ока, ты не отпускал меня. А теперь пусть и твой очаг будет разорен, подобно моему! Облака родины моей ныне мне так же противны, как и твой лик. И не дай господь, чтоб ногой попирал я ту землю, которая укрыла мою Русудан!» Сказав это, Манучар снова упал и лишился чувств.

Сжалился над ним властитель и промолвил: «Его сжигает такой огонь, что мы не в силах его погасить, разве только смерть поможет ему. Но смерть от нашей руки была бы несправедливой. Сам он свой убийца, не останется он в живых. А если и останется, то от него нам пользы не будет, отправим его на родину. Если умрет в дороге, пусть доставят его мертвым, если выживет, пусть идет, не смейте лишать его жизни, дабы не усугублять наши грехи». Уложили бесчувственного Манучара на носилки, собрали все его имущество и отправили в путь.

Целую неделю несли его, он разве только чуть дышал, а других признаков жизни не обнаруживал. Через неделю он ожил, но разум не возвратился к нему. С горем пополам довезли его до родных краев. Манучар все же обрел радость, возвратившись в свое отечество, вырвавшись из плена, повидав сыновей и дочерей, а Русудан, из-за него денно и нощно лившая слезы, себя ему пожертвовавшая, сгинула с лица земли, будто и не существовала никогда!

Поглядите, как коварен этот мир, как изменчив он: то беды, то радости доставляет людям, но не насытится он никогда материнскими страданиями, не даст вдоволь насладиться радостью и горе и радость напоит отравой.

ГЛОССАРИЙ

абази — мелкая серебряная монета, введенная при шахе Аббасе I (1587–1629)

агаджи — мера длины, равная 3000 шагов

адли — мера длины, равная аршину

азнаур — представитель среднего привилегированного сословия

амбра — ароматное вещество

архалук — мужская одежда, полукафтан

астролябия — в старину прибор для астрономических наблюдений

бокаули — ясаул, полицейский чин

визирь — советник царя

вешап — чудовище, дракон

виссон — порфира; царское одеяние

гишер — драгоценный камень черного цвета

гурзи — боевая палица

дарбази — дворец; тронный зал; место торжественных встреч

дидебул — вельможа; знатный придворный

драхма, драхкан — мелкие серебряные монеты

дэв — чудовище, сказочный великан

кабахи — ристалище; состязание в стрельбе из лука

каджи — сказочные существа, злые духи

кадий — мусульманский судья, разбирающий дела на основании шариата (свода религиозных и правовых норм)

каманча — восточный струнный музыкальный инструмент

камка (камха) — разрисованная шелковая ткань

караван-баши — предводитель, хозяин каравана

караван — сарай — гостиница; странноприимный дом; постоялый двор.

квеври — сосуд для вина

кимвалы— древний музыкальный инструмент, две музыкальные тарелки

литра — мера веса сыпучих тел, равная приблизительно 5 кг

мандили — головной платок, накидка

марани — хранилище для вина

миджнур — влюбленный (от араб, маджнун — букв, «одержимый злыми духами»). Прозвище героя арабского сказания о юноше Кайсе, до безумия влюбленном в Лейлу

мтавар — князь, представитель высшей знати в феодальной Грузии

мускус — ароматическое вещество

на драги — краги, гамаши

нарды — настольная игра в кости, распространенная на Востоке

палаван (перс, пахлаван) — богатырь, герой

паскунджи — сказочная птица, феникс

плури (от «флорин») — золотая монета

патрон — хозяин; сюзерен в феодальном средневековом обществе

тавады — князья; правители области

тамбурин — струнный музыкальный инструмент

тимпан — ударный музыкальный инструмент

туман (перс.) — крупная денежная единица, равная 10 тыс. динаров

фарман (от перс, фирман) — приказ, царский указ

фарсанг (перс.) — мера длины, равная 6 км

шаири — народный шестнадцатисложный стихотворный размер, стихи

шафран — желтый краситель растительного происхождения из высушенных рылец цветка крокуса

шербет — сладкий напиток

чанги — струнный музыкальный инструмент

чоган (перс, чоуган) — клюшка для игры в конное поло

чоха (перс, чуха) — мужское платье; верхняя одежда

Примечания

1

Страна иаманов (Иаманети) — здесь сказочная страна; возможно, это название связано с Йеменом, страной на юге Аравийского полуострова.

2

Афинский художник — имеется в виду византийский художник; мастер, превосходно владеющий своим искусством.

3

…с престола — в оригинале «тахти», что означает и «царский трон», и «место для возлежания, отдыха, пира», в данном случае имеется в виду второе значение. Далее слово «престол» неоднократно употребляется в этих значениях в зависимости от контекста.

4

480 лет — возраст родителей Русудан (см. далее — около 500 лет); здесь отголосок мифологических представлений о временной неограниченности жизни героев (например, в «Шах-наме» Фирдоуси Джамшид царствовал 700 лет, Зохак — 1000 лет и т. д.). Часто в повествовании можно встретить и примеры раннего возмужания героев. Так, царевич Хосро в месячном возрасте походит на годовалого, в двухмесячном — на двухлетнего, а в десять лет он уже смелый воин; пятилетний Завар становится воспитателем царевича.

5

Иов — библейский персонаж, известный своим долготерпением.

6

Эстате — персонаж грузинского агиографического произведения XI в. Мученичество св. Евстратия»

7

Так в оригинале. Сначала к Русудан обращаются все братья, а затем только старший брат.

8

Хорасан — восточная провинция Ирана.

9

Игра в бабки — игра, распространенная на Востоке.

10

Так в оригинале, хотя на самом деле Зав убивает змеев позднее, при возвращении домой после своих подвигов.

11

Учинмачин — груз, «учино», букв, «невидимый»; здесь — сказочная страна-«невидимка» и название города (возможно, из перс. «Чиномачин» — Китай; Китай и Туркестан).

12

Мисри, Миср — арабское название Египта (и города Каира); здесь «Мисри» — «египетский».

13

Эдем — здесь и далее рай, райские кущи.

14

Лиловые одежды — знак траура; цвет траурных одежд у разных народов разный: в Европе — черный, в Китае — белый, в Иране — синий и черный и т. д. В Грузии встречается черный, синий, лиловый, серый, даже темно-красный. «Русуданиани» отражает как ближневосточную, так и грузинскую традицию.

15

Так в оригинале. Ранее говорилось, что Зав искал свою суженую три года. Подобные временные несоответствия будут встречаться и далее.

16

Прошло уже семьсот лет… — здесь отголосок мифологических представлений о временной неограниченности жизни героев (например, в «Шах-наме» Фирдоуси Джамшид царствовал 700 лет, Зохак — 1000 лет и т. д.).

17

Наполнили гонцу рот красными яхонтами… — древний обычай: доброго вестника одаривали и таким образом — наполняли рот

драгоценностями, сладостями, деньгами.

18

Магрибское золото — золото, которое попадало на Ближний Восток, а также в Грузию из стран Магриба (Северная Африка). Упоминается уже в памятниках эпохи Руставели.

19

Вот уже шестьдесят лет… — здесь отголосок мифологических представлений о временной неограниченности жизни героев

20

Бадахшанский рубин (лал) — высший сорт рубина, добываемый в горной области Памира — Бадахшане.

21

Музыкантши-мечанге — играющие на чанги (см. Глоссарий).

22

Гора Бустен, Бестанская гора — гора Бесутун в Иране, с которой связаны многие легенды.

23

Река Джеон — имеется в виду р. Амударья (араб. Джейхун).

24

Магриб и Машрик — Запад и Восток.

25

Афинский художник — имеется в виду византийский художник; мастер, превосходно владеющий своим искусством.

26

Ахиллес — герой поэмы Гомера «Илиада».

27

Мосимах — витязь в войске Александра Македонского, известный своей меткой стрельбой из лука.

28

Тариел — герой поэмы Руставели «Витязь в барсовой шкуре».

29

Автандил — герой той же поэмы.

30

Ростом — герой поэмы Фирдоуси «Шах-наме», богатырь, известный своей силой.

31

Соломон — царь Израильско-иудейского царства (X в. до н. э.), наделенный, согласно библейской традиции, необычайной мудростью.

32

Нушреван (Нуширван) — сасанидский царь Хосров I Ануширван (531–579), по преданию отличавшийся справедливостью.

33

Иосиф — библейский персонаж; Иосиф Прекрасный — герой многочисленных восточных версий поэмы «Иосиф и Зулейха».

34

Как ниневийцы — имеются в виду жители столицы Ассирии Ниневии, которые, по библейскому преданию, поверили предсказанию пророка Ионы о том, что Ниневия должна быть разрушена через три дня, и в знак покаяния облачились в траур.

35

Доспехи из Басры, басрская сталь — сталь из г. Басра, славившаяся своей прочностью (груз, басри — «острый»).

36

Хатай, Хатайская страна — одно из восточных названий Северного Китая.

37

В ориг. «Бедукугмарти» — грузинская кличка коня, что означает «несчастливый», «с кривой судьбой».

38

В ориг. «Бедшави» — «невезучий», «с черной судьбой», также кличка коня.

39

в оригинале «тахти», что означает и «царский трон», и «место для возлежания, отдыха, пира», в данном случае имеется в виду второе значение. Далее слово «престол» неоднократно употребляется в этих значениях в зависимости от контекста.

40

Зуал (араб, «зохал») — планета Сатурн, предвестник несчастий.

41

Повязала на шею свой мандили и стала умолять мужа… — древний народный обычай на Востоке: в знак покорности и повиновения повязывать на шею или перекидывать через плечо головной платок, чалму, накидку.

42

Делам, Дейлем — горная часть иранской провинции Гилян.

43

басрская сталь — сталь из г. Басра, славившаяся своей прочностью (груз, басри — «острый»).

44

Франки — наименование европейцев, принятое на Востоке.

45

древний обычай: доброго вестника одаривали и таким образом — наполняли рот драгоценностями, сладостями, деньгами.

46

Голиаф — библейский персонаж, филистимский великан из города Геф, побежденный Давидом. Его имя стало нарицательным.

47

Тариел — герой поэмы Руставели «Витязь в барсовой шкуре».

48

Часто в повествовании можно встретить и примеры раннего возмужания героев. Так, царевич Хосро в месячном возрасте походит на годовалого, в двухмесячном — на двухлетнего, а в десять лет он уже смелый воин; пятилетний Завар становится воспитателем царевича.

49

Гора Бустен, Бестанская гора — гора Бесутун в Иране, с которой связаны многие легенды.

50

Доспехи из Басры, басрская сталь — сталь из г. Басра, славившаяся своей прочностью (груз, басри — «острый»).

51

Марих — планета Марс, символ войны.

52

Зуал — планета Сатурн; Отарид — планета Меркурий.

53

Лиловые одежды — знак траура; цвет траурных одежд у разных народов разный: в Европе — черный, в Китае — белый, в Иране — синий и черный и т. д. В Грузии встречается черный, синий, лиловый, серый, даже темно-красный.

54

Урум — так называли на Востоке Рим, затем Византию, а с XI в. Малую Азию.

55

Голиаф — библейский персонаж, филистимский великан из города Геф, побежденный Давидом.

56

В оригинале и Каисар и Каис.

57

Так в оригинале — употребляется обращение на «вы» и на «ты»

58

Заулистан — провинция в Иране.

59

в оригинале «тахти», что означает и «царский трон», и «место для возлежания, отдыха, пира», в данном случае имеется в виду второе значение. Далее слово «престол» неоднократно употребляется в этих значениях в зависимости от контекста.

60

Каф — мифическая цепь гор, пристанище дэвов.

61

Ростом — герой поэмы Фирдоуси «Шах-наме», богатырь, известный своей силой.

62

Голиаф — библейский персонаж, филистимский великан из города Геф, побежденный Давидом. Его имя стало нарицательным.

63

древний народный обычай на Востоке: в знак покорности и повиновения повязывать на шею или перекидывать через плечо головной платок, чалму, накидку.

64

Так в оригинале.

65

Страна Лей — здесь сказочная страна (возможно, от перс. «Лехи» — «Польша»).

66

Страна Шам (араб.) — Сирия.

67

Придон (Фридон) — герой поэмы Фирдоуси («Шах-наме», выросший среди пастухов (перс. Феридун, Аферидун).

68

Балхибухар — здесь сказочная страна (возможно, перс. Балх и Бухара).

69

Отражение древнего обычая, по которому монеты помещали в могилу, чтобы облегчить покойнику переход в другой мир.

70

Город Душманкаманак — здесь сказочный город (возможно, из перс. «Душманкам» — «Злосчастный»).

71

Франки — наименование европейцев, принятое на Востоке.

72

Доспехи из Басры, басрская сталь — сталь из г. Басра, славившаяся своей прочностью (груз, басри — «острый»).

73

в оригинале «тахти», что означает и «царский трон», и «место для возлежания, отдыха, пира», в данном случае имеется в виду второе значение. Далее слово «престол» неоднократно употребляется в этих значениях в зависимости от контекста.

74

Гиппократ — известный лекарь в древней Греции (460–356 гг. до н. э.).

75

Страна Шам (араб.) — Сирия

76

Хазары — тюркоязычный народ, создавший в VII–X вв. Хазарский каганат, который занимал территории Северного Кавказа, Приазовья, Крыма, вплоть до Днепра.

77

Негры, вокруг на страже стоявшие, сгинули в слепой пучине — метафорическое обозначение ресниц, окружавших глаза.

78

Иеремия — библейский пророк.

79

Манасе (грузинская форма от Манассии) — библейский персонаж; иудейский царь, известный тем, что жестоко преследовал

«пророков» и восстановил идолопоклонство. Был взят в плен царем Ассаргадоном и отвезен в Вавилон.

80

Иаков — библейский персонаж, отец Иосифа Прекрасного.

81

Петр — библейский пророк, ученик Христа.

82

Как ниневийцы — имеются в виду жители столицы Ассирии Ниневии, которые, по библейскому преданию, поверили предсказанию пророка Ионы о том, что Ниневия должна быть разрушена через три дня, и в знак покаяния облачились в траур.

Content

Русуданиани

НАЧАЛО СКАЗАНИЯ

ГЛАВА 1. ЗДЕСЬ НАЧАЛО ПЕРВОЙ ПОВЕСТИ О ЦАРЕ ЗОСТЕРЕ, СЫНЕ ЗОСИМЕ, И СЫНЕ ЕГО ЗАВЕ

ГЛАВА 2. ЗДЕСЬ СКАЗ О КАТАЙСКОМ ЦАРЕ ТОМЕРАНЕ И СЫНЕ ЕГО ДЖИМШЕДЕ

ГЛАВА 3. ЗДЕСЬ СКАЗ О ЖЕЛТОМ ГОРОДЕ, О ЦАРЕ НУШРЕВАНЕ И СЫНЕ ЕГО ХОСРО

ГЛАВА 4. ЗДЕСЬ СКАЗ ОБ УРУМСКОМ ЦАРЕ КАРАМАНЕ И СЫНЕ ЕГО КАИСАРЕ ДЛЯ СЛУХА ПРИЯТНЫЙ И СЛАДОСТНЫЙ, НАЗЫВАЕМЫЙ КАИСАРИАНИ

ГЛАВА 5. ЗДЕСЬ СКАЗ О ЦАРЕ БЕДНЯКОВ НОДАРЕ И СЫНЕ ЕГО ГВАРДЖАСПЕ

ГЛАВА 6. ЗДЕСЬ СКАЗ О ЦАРЕ ИБРЕИМЕ

ГЛАВА 7. ЗДЕСЬ СКАЗ О ГРЕЧЕСКОМ ЦАРЕ КОСТЕ

ГЛАВА 8. СКАЗ ОБ АМИРКАСУМЕ

ГЛАВА 9. ЗДЕСЬ СКАЗ О ЦАРЕ ДУШМАНКАМАНАКА ГОСТАМЕ

ГЛАВА 10. ЗДЕСЬ СКАЗ О ЦАРЕ СТРАНЫ ШАМ БАРНАОЗЕ

ГЛАВА 11. ЗДЕСЬ СКАЗ О ХАЗАРСКОМ ЦАРЕ И ТРЕХ БРАТЬЯХ — ДЕЛАМСКИХ ЦАРЕВИЧАХ

ГЛАВА 12. ЗДЕСЬ СКАЗ О БОЛТУНЬЕ И ГОВОРУНЬЕ

О ТОМ, КАК КОНЧИЛОСЬ СКАЗАНИЕ

ГЛОССАРИЙ

Примечания