Иванов Олег Эдуардович

1923

Глава 1

Было ясно, что всё рухнуло. Рухнуло чисто-чисто, конкретно-конкретно. Бизнес умер, остались одни долги и правоохранительные органы. Хорошо хоть не спецслужбы, — подумал Николай, глядя на мокрую улицу и хлопья снега, которые порывы ветра периодически забрасывали на балкон. Вот не застеклили, пока были деньги, так и будем жить, пока не выгонят. То, что вокруг квартиры предстоят бои, было ясно. Кредиторы будут стараться выселить, хорошо бы продержаться, оставить для семьи. Надо подумать, что лучше – бодаться с кредиторами или сразу попасть под ментов. Отделаться небольшим сроком, зато останется квартира. Чего там будут паять – мошенничество и незаконное предпринимательство? По верхнему пределу пять лет. Запастись справками об инвалидности, тем более что по делу инвалид, глядишь, и условное дадут. Неприятно конечно всё это, но жизнь не кончается. В крайнем случае, спровоцируем собственный отстрел – благо, говорят это быстро. Если у кого-то из кредиторов не выдержат нервы, то вокруг отстрела завяжутся такие разборки, что основная группа отойдёт в сторонку и спишет деньги на убытки. А с не основной супруга справится. Руки будут у них связаны, убийство есть убийство, — тут много не поугрожаешь. В целом всё не так плохо, — есть квартира родителей, есть квартира жены – с голоду не помрут. По крайней мере, хоть это успел. Так что будем утешаться.

Действительно, оставалось только утешаться. Этот крах бизнеса пришелся на период очередного передела собственности, когда новая президентская команда громила остатки олигархов и восстанавливала вертикаль государственной власти. Пришедший в результате сложнейших интриг новый президент, как бы ставленник старой команды, постепенно стал набирать политический, а самое главное административный вес, активно уничтожая тех, кто поставил его у власти. Взявшись первым делом за масс-медиа, он перешёл к естественным монополиям, убирая старых, ещё советских генералов производства и создавая какие-то свои структуры, перехватывающие рычаги управления и финансовые потоки. Так была сменена верхушка Газпрома, РАО ЕЭС и было очевидно, что на очереди стоят нефтяники. Угольщиков, я так понимаю, отдали на откуп этажу пониже. И все эти непонятные разборки полностью ломали бизнес. Налаженные связи рвались как нитки на гнилом кафтане. Появлялись новые люди и перехватывали лучшие, а потом и все остальные куски. Возможность воссоздать наработанное за последние десять лет уменьшалась с каждым днём. Сначала Николай представлял как некто на небесах или в каком другом месте взял в руки большой чёрный карандаш и стал не торопясь, но неуклонно зачёркивать все те попытки заработать, которые предпринимались в последнее время. Ломалось всё. Если за товар не платилась предоплата, то его не поставляли вовсе, несмотря на все договора как письменные, так и устные. Старые партнёры, проверенные многолетней работой, что-то невразумительное пищали в телефон и в итоге пропадали совсем. Если же за товар платили денег, которые ещё надо было найти, то вместо трёх дней, его грузили месяц. Причём не в том виде и не туда, куда планировалось. В итоге вместо прибыли возникали неимоверные убытки, рвались деловые и человеческие отношения. Через полгода такой жизни стало ясно – это конец. Как зыбучие пески – любое движение делает только хуже.

Что оставалось делать было непонятно. Реально ничего не получалось – всё работало только в минус. В этих условиях, кредиторское давление, которое и в лучшие-то времена переносилось с трудом, стало совсем непереносимо. Поначалу еще хватало сил ездить на стрелки и разговоры. Потом это стало просто бессмысленно. Даже если продать квартиру денег не хватит ни на что. Больше продавать было нечего. Кредиторы понять это не хотели. Кто поумнее, тот натравил ментов, ныне крышующих все и вся, за исключением, вроде бы президентского кресла. И то не факт. Впрочем, говорят, что президента крышуют спецслужбы, что скорей всего тоже не сахар. Менты приходили и объясняли, что посадят, В это верилось, но это ничего не меняло. Денег брать было неоткуда. Более глупые кредиторы пытались приходить сами. Денег от этого тоже не заводилось. В общем, куда ни кинь – везде кредитор. В итоге телефон пришлось просто отключить. Городской не звонил, и это было хорошо. На мобильном кончились деньги, и найти триста рублей на новую карточку не представлялось возможным. Ходить было некуда, все деньги, которые можно было занять были заняты – отдача не предвиделась. Похоже было, что где-то там, вверху или внизу, существо отложило чёрный карандаш и взяло в руки ножницы. И начало просто перерезать ниточки, которые соединяли Николая с другими людьми. Щелчок и нет человека. Ещё щелчок – и нет другого. Оставалось одно – перестать общаться. Пока не растеряны связи. Лучше я буду болеть. Нет меня – я больной. Лежу дома. Что вы меня не находите – это ваши проблемы. Ведь ясно – захотят найти – найдут. Тут никуда не денешься.

Про болезни – это хорошо придумано. Тем более что мои болезни все на самом деле. Начиная с перелома руки, который случился полгода назад и, кончая заболеванием корью, которую месяц назад удалось подхватить от дочки, исправно посещавшей детский сад и попадавшей под все эпидемии детских заболеваний. А вот папа оказывается, в своё время не попал. За что и поплатился месяцем помазанием зелёнкой и поеданием непонятных лекарств и витаминов.

— Как сглазил кто, — хмыкнул Николай, оторвавшись от картины вечернего города. Последний этаж обеспечивал широкий обзор Пресненского района города Москвы. Фонари уже освещали Малую Грузинскую, значит уже пять, время идти за дочкой в садик. Жена была на работе, так что пора – надо забрать ребенка и приготовить ужин. Это было несложно, даже как-то приятно. По крайней мере, — сразу виден результат и это радует.

Натянув дубленку, он подумал и не стал выключать свет. Пусть горит, надо, чтобы народ привык к тому, что свет есть, а людей нет. Это поможет при разборках. Будем на это надеяться, по крайней мере. Открыв дверь, Николай внимательно оглядел площадку и лестницу. На этот раз никого не было. Попав в эту ситуацию каждый день ждёшь каких-то неприятностей, а в особенности, кредиторов у подъезда. Непонятно, то ли сразу арестуют, то ли будут воспитывать. Воспитываться не хотелось, поэтому открывание двери из подъезда на улицу тоже требовало серьёзного усилия души. Там тоже вроде бы не ждали. Хотя чёрт его знает – напротив дома одна из крутых обменок, поэтому постоянно народ и машины. Причем все как на подбор дорогие. Которая из них по мою душу – не ясно, но вроде бы никто не дёргается меня хватать. Значит не к нам сегодня. Что ж, господи, спасибо за этот день. По крайней мере, — не в камере и не в подвале.

Быстро перебежав пространство перед подъездом, Николай пошёл к остановке. До садика было недалеко и одну остановку можно было проехать. А можно и пройти, но пеший путь лежал, к сожалению, мимо дороги, где могли ждать разные люди, общаться с которыми не хотелось. Поэтому лучше кругом – так хоть и длиннее, но и бог с ним. Времени всё равно куча – как минимум полчаса.

Похоже, что сегодня действительно никого по душу Николая не было – машины, как стояли, так и продолжили стоять, разве что только крепкие ребята понесли свои мешки с деньгами в небольшой подвальчик, где располагался обменный пункт. Удачи вам, мужики, носите побольше и почаще. Мы тоже носили, — ностальгически хмыкнул он, вспоминая как вез в мешке три миллиона через весь город. Справедливо полагая, что чем меньше об этом думаешь, тем лучше, он тогда не взял никого, и, загрузив с водителем мешки в свою старую «Волгу», лихо поехал от Кропоткинской в Головино. Пока ехал, много передумал, особенно в тот момент, когда на Алексеевском переезде увидел остановленное движение и кордон из трех милицейских машин, перегородивших спуск. В тот раз оказалось не по его душу. А так могли и пристрелить – сумма того стоила.

Было не холодно, и промозглая московская слякоть сильно ощущалась теплыми порывами ветра, продолжавшего швыряться снегом. Полуботинки, как всегда намокли, и к дверям детского садика он подходил весь в снегу, оставляя на лишенном снега крыльце мокрые чёрные отпечатки. Из двери пахнуло теплом, детские голоса активно делились впечатлениями от прожитого дня. Родители тщательно одевали своих чад, логопедически проговаривая сложные слова из рассказов ребятни.

Дочка выбежала едва только увидела знакомую куртку. Наша группа была самой маленькой, девочка ещё не говорила, хотя всё понимала и добивалась своего энергичными движениями и начальственным «ы-ы». Одевая ребенка, Николай отвлекся от печальных мыслей, ибо сей процесс требует, как известно каждому, внимания и сосредоточенности. Одежды было много и надо было ничего не забыть. Ребёнок как мог помогал, сжимая пальцы в кулачок когда надевал куртку и, указывая на те детали туалета, которые папа мог по незнанию пропустить.

Домой поехали на троллейбусе, благо рогатый стоял на своей конечной, поджидая спешащих пассажиров. Их было не много, но все быстро рассаживались, занимая латаные сидения, пристраиваясь там надолго и основательно.

— Нам спешить некуда, — сказал Николай дочери, стараясь не сильно отдаляться от дверей. — Наша с тобой – следующая. Смотри, вот машинки едут, у них огоньки горят. Огоньки красные и беленькие.

Так под рассказ об особенностях дорожного освещения они доехали до своей остановки, и, перебежав дорогу, пошли домой. Дочка сразу увидала качели на детской площадке, и тут же потянула к ним, начав свое призывно-начальственное мычание. Стоять под мокрым снегом и качать ребенка не прельщало нисколько, и Николай начал судорожно рассказывать про Мишку, который ждёт Сашеньку и про папин чай, который остывает. На слово "чай" ребёнок среагировал – папа, в отличие от остальных, пил сладкий. И дочка очень любила именно его. Мама была против, убеждённая, что страшный кариес сейчас же накинется на беззащитное создание. Развивая полученный успех, папа, перешёл к описанию конфетки, которую львёнок принес по случаю хорошего поведения дочурки. Это сильно заинтересовало Александру, и уже широко шагая в сторону дома, Николай чувствовал весьма серьёзный напор детёныша, тянувшегося к удовольствию получаемому от конфеты «Алёнки» из фирменного «Красного Октября» напротив.

— Здравствуй, Николай, — прозвучало как выстрел. В душе физически похолодело. "Вот ведь жизнь", — подумал он, мгновенно приготовившись к самому плохому развитию событий. Пока он поворачивался к говорившему, все возможные варианты промелькнули в мозгу, не оставив впрочем ни одного, более или менее приемлемого.

— Пошли в дом, — еще не видя собеседника, глухо сказал он и, обернувшись, с облегчением вздохнул. Это был не бандит и не кредитор. Скорее наоборот – старый должник и университетский товарищ Васька Конев – огромный археолог, работающий в Улан-Удэ и копающий то ли верхний, то ли нижний палеолит на бескрайних лесостепях Приангарья. Изредка судьба забрасывала его в Москву на какие-то научные мероприятия по типу конференций и получения грантов. Тогда они встречались, рассказывали друг другу про тяжёлую жизнь, взаимно признавались, что завидуют, хотя, наверное, по делу каждый считал выбранный путь правильным. Пару раз были моменты, когда деньги и связи Николая могли решить кое-какие серьёзные вопросы. Сейчас ситуация поменялась и Николай завидовал всем, разве что исключая покалеченных войной ветеранов, собирающих милостыню под свои подшитые конечности. Пару раз он читал статейки про их немереные заработки, но поменяться с ними местами не был готов даже сейчас. Появление Василия, человека, который не изменил выбранной и любимой профессии, остался верен делу, несмотря на все ускорения, перестройки и бури периода первоначального накопления капитала, а самое главное, нашедшего себя в жизни, не особенно поступив принципами, было чем-то сродни иголочке, которой кто-то с садистским наслаждением ковырял в ранке самоуничижения. Как всегда в тяжёлый период казалось, что альтернативный путь был бы проще и лучше. Впрочем, размышлять было некогда. Надо было поддерживать беседу, затискиваться в лифт и поднимать дочку до нужной кнопочки на панели.

С Василием, бывшим подводником и человеком размером с телефонную будку эпохи развитого социализма, было почему-то поспокойнее. Поэтому опасные метры от лифта до квартиры удалось преодолеть без особого напряга. Но и на этот раз Николая никто не ждал.

— Ну, раздевайся и на кухню. Ты всё расскажешь, а я приготовлю чего-нибудь — направил гостя Николай, одновременно стаскивая с ребёнка комбинезон и угощая конфетой, которую предусмотрительно положил около плюшевого львёнка.

— Погладь львёночка – он хороший, он конфетку тебе принёс. Дочка от избытка чувств поцеловала львенка в стоически безразличную морду, уже изрядно запачканную шоколадными следами былых благодарностей.

Расправившись с ребенком, Николай пошёл на кухню, к недочищенной картошке, которая валялась в раковине и полдня ждала своего часа. И таки этот час настал.

Василий начал быстро доставать из сумок свои нехитрые сибирские дары – кедровые орешки, водку местного разлива и рыбу омуль, которая почему-то раньше водилась исключительно в озере Байкал, а теперь свободно лежала в каждом московском магазине, отличаясь от старого вкусом, размером и ценой. К большому удивлению хозяина гость достал и большую бутылку "мартини".

— Это что, уже в Улан-Удэ стали делать, — с зарождающейся надеждой спросил Николай.  Если у Васьки есть деньги на хорошие напитки, значит есть шанс получить чего-нибудь из старых вложений. Сейчас это совсем не лишне. Хорошо бы долларов сто, или двести, — размечтался он.

— Или грант получил на палеолит, — продолжал он с интересом глядя на ветчину и прочие продукты, возникающие из объёмистых пакетов.

— Угу, дождешься этих грантов. Скорее сдохнешь. Кого на Западе интересует палеолит в Сибири. Два-три нищих института, которые сами побираются, как умеют.

— А как же ЦРУ или какое-нибудь РУМО – они что, уже не хотят скакать по ЗабВО под видом учёных. Раньше вроде они это страсть как любили.

— Так то раньше. Сейчас мы никому не интересны. Даже китайцам. И вообще, ЗабВО сейчас вроде как объединили с Сибирским, теперь это такой монстр, не только секреты, армию свободно потерять можно.

Николай вспомнил степь, её бесконечность, однообразие холмов и синие яркие звезды, которые никогда не увидишь в Москве. Он вдруг почувствовал то ощущение одиночества на этой гигантской равнине, протянувшейся от лесов Приамурья до Дона и Волги, которое охватывает тебя ночью, когда все спят и только костер пытается гореть. А чему гореть в степи, кроме досок из-под ящика с тушёнкой или патронами.

Правда ощущение тут же сбил вспомнившийся плакат, где злобный китаец в кепке протягивал загребущую руку через нашу границу. Над все этим высокохудожественным чудом висел лозунг – «Воин! Помни, до границы 120 километров». Черт, ведь вбили в нас неприятие китайцев. Всё детство войны ждали, готовились к китайской агрессии как умели. В 1979, во время китайско-вьетнамского конфликта подняли всех призывных и погнали в Монголию. А в школе митинги – «Мы своего Советского Вьетнама никому не отдадим!». К счастью, всё окончилось благополучно. Уже много позже, Николай понял, что Китай, в основе своей цивилизации, страна чрезвычайно самодостаточная. Как две тысячи лет назад они освоили занимаемое пространство, так дальше практически и не лезли. Так, изредка походы от честолюбия отдельных руководителей или экспедиции из-за любопытства. Подвигнуть их на борьбу за мировое господство – задача непосильная. Разве что как говорил товарищ Сталин «Американская деловитость и немецкая пунктуальность» вкупе с марксистской идеологией могут дать столь жуткий результат. Тут такой коктейльчик получится – никакому Хезболлаху не снилось. Всем мало не покажется. Впрочем, все предыдущие попытки кончались тем, что наносные идеи тихо умирали под сенью Великой Китайской Цивилизации.

— Ну и откуда тогда такая роскошь, — спросил он Василия, продолжавшего что-то доставать и раскладывать по столу, на котором оставалось уже не так много места.

— Вступаем на путь рыночных отношений. Отсюда и деньжата.

— Не понял. Что продаёшь-то? Наконечники для стрел или всякие там чопперы. Так я тебе их за день штук десять настругаю.

— Нет, перешли на бронзу и железо.

Николай хмыкнул. Он вспомнил детективы Бушкова, где копатели периодически находили могилу Чингисхана и всякую другую не менее ценную утварь. Если верить авторам, то вокруг этого разворачивались целые баталии, вплоть до уничтожения участников.

— Черным археологом стал – достояние страны расхищаешь? Надеюсь, без уголовщины. Обычно к этому цепляются все и всяческие крыши. И потом, если верить классикам жанра, клад всегда вызывает желание сократить число участников делёжки. Как там у вас с эдакими страстями?

— Откуда. Всё законно. Это у классиков всё так интересно, а у нас Москва дала денег, указала место и договорилась с республикой. Если, конечно находим что-то интересное, то конечно разбираемся, только не в раскопе, а на площади Ленина.

— Слушай, а голова у вас всё ещё стоит? — Николай неожиданно вспомнил достопримечательность города – большую голову основателя пролетарского государства, расположенную на центральной площади Улан-Удэ. Голова была большой, круглой, и впечатление производила, особенно на неподготовленных людей. Вроде как бы первая волна террора против памятников её не затронула. В 92-м она стояла, а позже он там уже не бывал.

— Стоит. Куда ей деться. Вроде как бы местный колорит.

— И небось те же люди сидят в тех же кабинетах?

— Ну, ротация кадров по возрасту неизбежна, а что до более серьёзных дел, то республика у нас маленькая, ископаемых пока не нашли. Так что Москва к нам не лезет. Что у нас взять – разве что овец. Вот у тебя, в Иркутске, там баталии идут. Аж газеты пухнут. А у нас тишина да келейность.

— То есть – отстрела нету, — резюмировал Николай.

Действительно, при Советской власти руководство автономии взяло курс на ускоренную индустриализацию и натаскало в столицу множество предприятий точного машиностроения. Рабочий класс стал расти как на дрожжах, улучшая все показатели, но, когда грянула перестройка, советское точное машиностроение стало неожиданно никому не нужно. Заводы работали практически вхолостую, за исключением авиационного гиганта, который успешно продавал свои «изделия» в разные экзотические страны за весьма ощутимые денежки. Поэтому промышленность автономии серьёзно буксовала.

А вот её западные соседи, по неясным причинам, не забывали развивать добывающую промышленность, да и леса там было чрезвычайно много. Бериевские хозяйственники построили и напланировали ответвления от Транссиба на тридцать лет вперёд, поэтому основная проблема – проблема вывоза не стояла. Алюминиевые заводы прекрасно пережили все перетряски, так что к концу века область не только не снизила темпов развития, а наоборот, стала активно работать на экспорт, заняв третье, после Москвы и Питера место по вывозу товаров за рубеж. Но, как известно, там, где большие деньги там и большие проблемы, и поначалу, страсти разгорелись там нешуточные. Однако столица области Иркутск была бандитским городом ещё в прошлом веке, да и в нынешнем, стараниями ГУИНа немногое поменялось. Поэтому начавшийся отстрел там никого не удивил. Но и не испугал. Милиция, говорят, крепко держала ситуацию под контролем. В общем, в рамках анекдота времен убийства Александра Второго «Кого убили, соколик-то? Проходи, проходи старушка. Кого надо, того и убили».

Закончив чистить картошку, Николай оглядел заставленный яствами стол. Вкратце рассказав Василию историю последних месяцев, он покормил ребёнка и выдал ей вторую конфету. Возможно, это было непедагогично, но как профессиональный учитель по первой профессии, он не обращал на это внимание. Если в результате твоих действий ребенок спокойно сидит себе один и теребит одноногую куклу, то всё нормально и нечего страдать. Потому что всё равно, хоть уложись тут на месте, а вырастет то, что вырастет. И слава богу. А дальше пусть выкручивается как умеет. Вон, вплоть до 60-х годов деревенские детишки приходили в город и много чего там делали интересного. Хотя, если подумать, шок от перехода из сельской жизни к суматошному существованию огромного города был наверняка силен. Но ничего, не ломались. Главное развить в ребенке настойчивость и упорство в достижении цели и научить эту цель правильно ставить. Всё остальное приложится.

Детёныш радостно побежал, сжимая конфету в кулачке, и тут же пришла жена, принеся сумки с разнообразной едой и прочими покупками. Она пошла на работу этим летом, когда стало ясно, что денег нет совсем. Месяц поискав, она нашла себя руководителем бэк-офиса в известной на всю Россию конторе «Российские семена». Там продавали подсолнечное масло и майонез, который делали где-то под Тулой, на построенном посредством немецкого кредита заводе. Торговля шла, поэтому зарплату пока платили. А в условиях полного отсутствия денег это было ой как к месту.

Когда они в очередной раз выпили за то, чтобы всё обошлось, хозяйка, сославшись на завтрашний трудовой день пошла укладывать ребёнка. Тот был не сильно рад такому развитию событий, но его особенно и не спрашивали. Смирившись с неизбежным, дитё потребовало пения любимых песен, напомнив об этом маме мелодичным, на требовательным «Ля-ля-ля».

Наутро все ушли по своим делам. Василий в свой фонд, где должны были давать очередные деньги на разрытие могил народа хунну, столь хорошо описанного Гумилевым-младшим в толстом трехтомнике. Анна пошла на работу, по пути заведя дитёнка в садик, и даже старший сын пошёл в школу, чем несказанно удивил родителей. Николай остался дома – мыть посуду и учить наизусть книгу Сороса «Алхимия финансов». В очередной раз открыв закладку, он понял, что ничего в этой книге не ясно, несмотря на то, что образование вроде бы позволяет. Однако слова ложились в предложения, смысл которых ускользал с невероятной быстротой. И это при том, что имелся студенческий опыт чтения Гегеля – не самого простого автора. Тогда всё понималось и было ясно. Теперь нет. Все слова знакомы, термины понятны, а смысла нет. Но дисциплина – основа любого успеха и Николай продолжал изучать творения видного финансового аналитика. Уже сама биография Сороса вызывала уважение.

Человек смог заработать денег. За это ему блага и слава. А у меня вот не получилось. Но ничего. Сделаем работу над ошибками, напишем планы на будущее и будем их потихоньку выполнять. Главное разобраться в себе. Что-то там такое живёт, что не дает делу развиться в правильном направлении. Есть конечно глупое объяснение – интеллигентен больно. Это отговорка, не более. Вроде как не хватает жадности и жестокости. Старушек не убивал за двадцать копеек. Так и те, кто убивал, нынче тоже не в ролях. Деньгами сорил – это было. Кучу денег отдал зря. Ума было совсем мало.

Впрочем вернёмся к алхимии. Чего там с чем нужно смешать, чтобы деньги получились?

Непонятки начались к середине следующего дня, когда Василий не пришёл окончательно. Была надежда, что загулял, но на столе лежал билет скоростного на Питер, время подходило к отъезду, а пассажира всё не было. В Питере Василий защищался и имел там кучу друзей. Они ждали его с целью организации каких-то загадочных и страшно важных исследований по типу «Художественное литьё и ковка у бурят». Николай примерно понимал, что это такое, но таких тем не любил. Ему больше нравилось про людей. Хотя если развить, посмотреть, что там железного ковали, в каких формах и каким способом, нарисовать ареал распространения, то может что-то интересное получится. Впрочем, исключая странность тем, у историков из Города на Неве всё было так же, как и у других людей. В том числе выезды на природу, куда-то в район залива, где все наболевшие вопросы художественного литья и ковки обсуждались с пылом и страстью кабинетных учёных, вырвавшихся на природу. Было время, когда Николай пару раз участвовал в этих симпозиумах, и, хотя был человеком непьющим, сохранил самые приятные впечатления.

Тем не менее время подходило к отходу, а археолога не было. В прошлые, богатые времена, это не составляло проблему, но теперь, когда телефоны отключены, это могло стать серьёзно. Менты, что ли задержали, как незарегистрированного? Но это вряд ли. Билет на прилёт есть, он действителен три дня, так что можно жить. На лицо кавказской национальности не похож, и вряд ли ему можно пришить взрывы домов и участие в исламском сопротивлении. А буддисты, которые в Бурятии, вроде бы люди мирные и ничего не взрывают.

На следующий день Василий не пришёл. Кредиторы приходили, это да, звонили в дверь и очень ругались. Николай дверь не открыл – комплекция не позволяла вступать в рукопашные схватки.

Кажется я начинаю недоумевать, подумал он, задумчиво глядя на сумки Василия. Куда он мог деться. Надо смотреть документы, искать следы. Это Николай хитрил. В доме не было денег, но была надежда, что в сумке затерялась какая-нибудь еда. Да и денежки, если бы нашлись, тоже были бы к месту.

Так. Личное белье и документы. Какие-то железяки, завернутые в тряпки. Железяки это не нам. Нужны документы. По ним поймём куда он пошел. Что-то он говорил про Фонд. Вот и поищем их письма – должен же быть на бланках адрес. Адрес нашелся – Москва, Голиковский переулок, 14. Николай недоуменно посмотрел еще раз. Он хорошо знал этот дом – там находился филиал Института Латинской Америки, где он когда-то учился в аспирантуре. Именно там находился его сектор, регулярное посещение которого по присутственным дням было обязательным. Потом флигель забрал банк "Визави", и Николай пару раз имел там дела самого интимного финансового свойства. Где же там фонд? Вроде у Института остался первый этаж, может там. Зачем банку давать помещения для Фонда. Чем-чем, а отсутствием денег они не страдают, а места как известно, организациям не хватает всегда.

Подумав, Николай позвонил директору Института, с которым был близок и находил взаимопонимание. Выяснилось, что про искомый фонд директор слышит в первый раз. Это запутывало ситуацию. Как-то раз, года три назад, Николай натыкался на этот адрес, как чисто юридический, для подставных фирм банка. Это было понятно. Но работающий фонд, тем более с иностранным участием? Никогда он не станет регистрироваться по фиктивному адресу. Вон сколько институтов в Москве, любой фонд примет, с величайшей радостью. А брать юрадрес у банка и сидеть в другом месте – на это они не пойдут. Тем более, что Василий говорил что-то про Третьяковку.

Надо ехать. Надо смотреть на месте. Он с тоской выглянул в окно. Внизу у подъезда была куча машин, и, наверняка в каждой сидело по ужасному кредитору. И каждый с паяльником. Эта перспектива не возбуждала, но надо было что-то делать, тем более к этому обязывала и пачка денег, найденная у Василия в сумке. По крайней мере еду всё равно покупать надо. Да и Василий должен по старым делам.

У подъезда его не ждали. Оглянувшись ещё раз, он пошёл к метро, на "Белорусскую", но потом раздумал. С "5-го года" было проще. До "Китай-города", а там перейти платформу. Троллейбуса не было и Николай пошел пешком, с интересом глядя на элитное строительство, лихо развернувшееся в районе в последние несколько лет. Купить квартиру в этих домах было невозможно в принципе – цены начинались от двух тысяч долларов и были нереальны. У Николая существовало стойкое убеждение, что квартиры строились для крупных корпораций, которые почему-то решили дома пока не заселять. Со своего 12-го этажа он видел, как вечерами эти дома сияли огнями лестниц, не более. А может быть все по коттеджам разбежались, а сюда наездами, когда за город ехать лень или далеко. Дома стояли пустыми и только редкие "жигули" охраны сиротливо стояли во дворах. Правда снег убирали и подъезды сверкали чистотой. По крайней мере с улицы.

Площадь у метро, как всегда, была наполнена киосками и народом. Люди бойко шли из подземки и в неё, по пути покупая продукты, книжки и всякую бытовую мелочь. Всякий раз, проходя мимо этого разнообразия, Николай, воспитанный в голодные 80-е годы с удивлением думал, почему коммунисты не могли решить продовольственную проблему. И почему не было бананов. Это сильно раздражало, потому что, несмотря на образование и определенный опыт в торговле, Николай ответа так и не находил. Так и сейчас, подивившись гримасам социализма, он с сожалением сунул магнитную карту в турникет, мимоходом отметив, что ездок осталось всего семь. Это, конечно, немного, но бывало и хуже. Правда очень давно, в нищие аспирантские годы.

Третьяковская встретила Макдональдсом, Елками-Палками и новыми домами бывшей улицы Островского, а ныне Малой Ордынки. Район был сердечно близок – именно здесь в период аспирантуры он активно махал метлой, работая дворником. Поэтому закоулки Замоскворечья Николай знал хорошо. Самое смешное, что в далеком 89-м, когда ещё не кончился социализм, одним из мест уборки была территория около банка «Столичный», где не раз приходилось видеть Смоленского, тогда ещё простого строителя, создававшего свою недолговечную финансовую империю. И чего я тогда не подошёл к нему – два языка, на машинке печатал как пианист, связи со всей Иркутской областью. Однако ума точно не хватало, поэтому наливался классовой ненавистью и почитал кооперативное движение чем-то чрезвычайно для себя далеким.

Вот и флигель. Как и помнилось – на первом этаже остатки филиала, на втором банк. Рядом что-то непонятное, а в прошлом кафе «Лазания», давшее название одной из чеченских группировок в Москве. Николай на этом месте помнил ещё чайную и даже пил там чай, который, кстати, был весьма неплох. А в «Лазании» он практически не бывал – чеченцев не любил скорее интуитивно. Потом кафе исчезло и на его месте возник не то «Альфа-банк», не то «Евротраст».

Начнём с банка, подумал Николай и пошёл на второй этаж. Там была обменка, но менять давно уже было нечего. Он подошел к поднявшемуся охраннику и спросил того, что он знает про фонд. Для верности, достал письмо, так, чтобы был виден оголовок бланка, и прочёл название «Фонд исторических исследований».

Охранника название впечатлило, и он стал по рации звать начальство. Оно пришло и стало внимательно смотреть то на Николая, то на письмо. Вот те на. Банк явно в курсе наличия этого фонда. Молчание затягивалось – начальство явно готовилось к принятию решения. Потом решилось и попросило документы. Николай дал паспорт и стал с интересом ждать развития событий. Интерес его быстро оправдался – паспорт куда-то переписали, причем было ощущение, что списывают всё, что читается. Приглашающе кивнув, начальник пошел вглубь, задерживаясь перед тамбурными дверями, в изобилии перегораживающими проход.

Коридор начал ветвиться и плутать, отражая загадочные планы создателей и все последующие реконструкции этого сооружения. На пятом переходе Николай стал понимать – рядом с флигелем был завод пластмасс и «Дом Ребенка». Скорее всего, одно из близлежайших зданий было прикуплено и использовалось для работы. Переход был заметен по изменившимся интерьерам. Масляная краска обменника сменилась на евроремонт, пластиковые двери и электронные замки. Сменилась и охрана – вместо пенсионеров-ментов по бокам встали молодые люди приятной наружности. Немного напрягало, что они были вооружены, а один раз в открытом шкафу Николай увидел автомат и чуть не присвистнул – на нём был подствольный гранатомёт.

Частникам вроде такие вещи не полагаются. Кто же это такие интересные. И почему под вывеской исторического фонда. Впрочем, я иду по делу это раз. За спрос не бьют в нос – это два. И кошке можно смотреть на короля – это три. Кстати, если ко мне привяжутся спецслужбы, это отпугнёт кой-кого из кредиторов. Но для чего подствольник в гуманитарном фонде. Ай да Василий. Эта мысль испортила настроение всерьёз. Как бы он крупно не влип. Там где такие штучки, влипнуть можно быстро и крупно.

Охрана, уже по четвёртому разу сменившаяся, подвела Николая к очередной двери и предупредительно пропустила его вперёд. Он толкнул пластик, но тот не поддался. Николай вопросительно посмотрел на ближайшего молодого человека, и это ему чрезвычайно не понравилось. Взгляд у охраны был специфичен для человека, привыкшего убивать. В своё время, поставляя еще в первую войну в Чечню разные кабеля и трубы, Николай насмотрелся на воевавших там бойцов. Взгляды, подобные этому запомнились.

Достав из нагрудного кармана пластиковую карточку, охранник вставил ее в электронный замок и дверь, слабо пискнув, немного подалась вперёд. Николай толкнул её дальше и, услышав в спину «Располагайтесь» остался один.

Переговорная походила на тысячи других, где приходилось разговаривать о разнообразных делах. Длинный стол, стулья, телевизор в углу и дистанционка рядом с пепельницей. Общую картину украшал прибор для приготовления чая и кофе – не путать с чайником. Рядом на серванте стояли чашки, видны были пакетики с заваркой. Кофе Николай не любил, поэтому не стал разбираться в металлическом блеске Нескафе, а сразу пошел к чайному разнообразию. Судя по качеству печати на пакетах, чай был хороший, настоящий. Вот и ладненько, подумал Николай, проверяя работает ли автомат. Тот работал, и, безжалостно решив проблему выбора чашки, он стал заливать кипятком золотистый Липтон. Чай заварился таким, каким он должен быть – прямо как в телевизоре, правда ещё красивее. С удовольствием кинув сахар, Николай сел за стол и, взяв дистанционку, стал искать что-нибудь весёлое.

Показывали любимый телесериал – «Московские окна». Раньше, когда было много работы, Николай телевизор не смотрел. Теперь, когда работы не стало вообще, он вдруг понял, что на телеэкране идёт своя интересная и довольно напряжённая жизнь, в которой даже можно найти логику и смысл. А уж когда до него дошло, что «Московские окна» построены по типичному сценарию мексиканского сериала и полностью копирует его сюжетные ходы, то его восторгу не было предела. Это же надо – незаконная дочь секретаря райкома, о которой он не подозревает, и в которую влюблён его сын. Круто.

С интересом посмотрев на страдания отрицательного героя, Николай допил чай и стал думать – чего это ситуация встала и никуда не идёт. Надо же – так быстро вели, так красиво открывали двери – и уже полчаса как никого нет. Куда народ подевался? Наверное пытается понять, кто я такой и зачем пришел. Ну и пусть пытаются. Хвастать мне нечем, но и скрывать от спецслужб тоже особо нечего. Родину не продавал. Правда не из-за высоких принципов – просто не сложилось. Успехов в жизни не достиг – на сегодняшний день одни поражения. Не исключу, конечно, что будут и победы, но до них надо дожить. Очень хочется. Денег бы. Много. В Париж бы смотался на неделю. Там хорошо, там нет кредиторов.

Эти мечты были прерваны открывшейся дверью. В неё вошёл невысокий мужчина лет шестидесяти. Костюм был дорогой, а рубашка белой, что отражало консерватизм вкусов и респектабельность привычек. Научные работники так не одеваются. Скорее организаторы науки советской закваски. Улыбнувшись он представился как  Сергей Федорович, и, выслушав ответную реплику Николая, извинился за задержку. Сами знаете – звонки. Про звонки Николай знал всё, поэтому понимающе кивнул и стал ждать продолжения.

— Скажите пожалуйста, — сказал Сергей Федорович, — а кроме Латинской Америки вы ещё чем-нибудь увлекались?

Во как круто. Впрочем, за долгое время общения с кредиторами, Николай привык ничему не удивляться. Интересно, из какой системы у них информация. Впрочем, фиг с ним. Этим я точно ничего не должен. Хотя за полчаса разобраться кто я такой. Завидно. Умеют люди работать.

— Как и все – история СССР периода становления государства. В 80-е это было страшно интересно. Настоящая история партии. Как об этом мечталось. А теперь все забыли, что к чему.

— Да, да, — покивал собеседник. — Всё было закрыто, а к закрытому всегда тянешься. И много вы прознали про те времена?

— Я уже забыл когда Русь-то крестили – десять лет разной всячиной занимаюсь, — решительно сменил тему Николай, честно не понимавший к чему разбирать его исторические знания 20-х годов прошлого века.

— А вот это вам в плюс – не стали дипломов покупать. Не стали. А многие кинулись. Развелось теперь кандидатов, — еще раз щегольнул знанием биографии Николая неизвестный Сергей Федорович.

— Нет, это не для меня. Пробовал – не пошло. Вот если только «гонорис кауза» будут давать, то с удовольствием бы. Но сейчас это не по средствам. Переживаю тяжёлый период.

— Наслышаны и про это. Как, «Интерарм» не сильно мучает?

Любое упоминание о кредиторах превращало жизнь в мучительную штуку. Удар был силён, но сам факт наличия этого разговора позволял его пережить.

— Ну, это люди приличные. Бьют по крайней мере не до смерти. Вот другие – те имеют по полной мерке. Садисты, наверное.

— В бизнесе всего хватает. Но вы, я вижу, ещё живы.

— Ну, гордиться тут нечем. Просто никто мной ещё не занимался всерьёз.

— И не боитесь?

— Боюсь.

Разговор затих. Сергей Федорович внимательно смотрел на Николая. А Николай молчал. Если кому что надо – он сам всё скажет. А мы подождём, тем более что говорить было практически не о чём.

Впрочем, собеседник думал, по-видимому, то же самое. Молчание затягивалось.

— А в наши края с чем пожаловали? — с вопросительной интонацией протянул он, с интересом глядя на остатки чая, растёкшиеся по пепельнице. Николай напрягся и стал рассказывать. Сергей Федорович молча слушал и заметно мрачнел. Было ясно, что исчезновение Василия или факт участия Николая в этом вопросе были ему неприятны. Если его волную я, то это плохо. Могу и не выйти. Впрочем, что я. В Сибири знают куда уехал Васька, поэтому в Фонд всё равно придут. Даже если это их рук дело они должны быть готовы к такому варианту. Так что вряд ли меня будут мучить прямо сейчас.

— Василий оказывал нам определённые услуги. Он копал там, где мы его просили и решал все вопросы на местах. Копал хорошо, профессионально. Как вы думаете, он не мог заняться левым бизнесом?

У Николая отлегло от сердца. Его, по крайней мере сейчас, трогать не будут. Похоже, что исчезновение Васьки – сюрприз для Фонда, или это версия для публики. Но в любом случае он Фонду не помеха.

— Да кто же его знает. Чужая душа – потёмки. Денег всегда не хватает, а круг его общения однозначно включает лиц, которые баловались подобными делами. Но на мой взгляд это не очень просто. Хорошо, если в раскопе золото. Оно само по себе имеет товарный вид. А предметы быта имеют какую-либо ценность только если они обладают историей. А из раскопа, да ещё бронзовый век – кому он нужен этот топор. В любой лавке такой откуют. Вон, в Чехии, их делают тебе прямо на месте. Впрочем, если вы давали ему задания, у вас должен был быть свой человек в экспедиции. Он бы наверное уследил.

— Да, на Василия левые дела не похожи. Мы летом держим там своего сотрудника, да и на виду он в своем захолустье. Отследили бы изменения статуса. Пока он вроде жил в рамках наших грантов.

— А может быть рамки немного широки для его краёв. Братки увидели, да и наехали, приглашая поделиться. Мог не устоять.

— Мы инструктировали Василия на этот случай.

Сказано это было спокойно и даже буднично, но у Николая тут же сложилось впечатление, что вопросы подобного рода Сергей Федорович решать умеет. За словами стояла сила. Точнее, даже не сила, а привычка к ней. Многолетняя привычка решать вопросы такого рода. Это не ученый – это силовик. Впрочем, кого ещё могли ко мне выпустить. Правильно, что-то вроде начальника Службы безопасности – он работает с посторонними. Ладно, будем закругляться. Сердце моё чистое. Всё, что мог, я сделал. Не вернётся Васька через неделю, позвоню в Сибирь, пусть дают инструкции.

Для успешного завершения встречи, он, скорее из вежливости, нежели чем от сочувствия, задал свой последний вопрос.

— Я могу вам чем-нибудь помочь?

— Можете, — неожиданно ответил Сергей Федорович.

Глава 2

Слова ошеломили. Вот это да. Я ещё могу кому-то в чём-то помочь. Вот новость. И ведь главное – не нищему в переходе.

— Я прошу прощения, — начал разбираться он, — а кто это вы, и чем собственно говоря, занимаетесь?

— Мы – это тот самый фонд, который вы пришли разыскивать. А занимаемся исследованиями. Историческими, как явствует из названия.

— И меня вы держите за крутого профессионала-историка. Я думаю, у вас нет проблем с кадрами.

— В рамках научной работы – не бедствуем. Людей хватает. История, она ведь моде не подвластна. Как и другие гуманитарные науки, она кормится интересом исследователей. Тем более, что после развала идеологии в ней можно копать и копать. Любопытные люди были всегда, и сейчас они не перевелись. Да и для отпрысков элиты – самое место. Спокойно, надёжно. Хорошие международные контакты. Впрочем, у нас с вами разговор не об этом. Научные труды требуют времени, навыка, но оплачиваются не очень хорошо. Не в тех рамках, к которым вы привыкли.

— "Хорошее слово деньги. Надо записать, чтобы не забыть", — процитировал Николай с весёлым напряжением. Деньги обещают, интересно, за что.

Сергей Федорович явно не слышал этой фразы раньше. Он напряженно посмотрел на собеседника, и лишь потом, позволил себе улыбнуться. Сделав какие-то свои выводы, он продолжил.

— Видите ли. У меня складывается впечатление, что с Василием что-то случилось.

Снова возникла пауза. Было видно, что Сергей Федорович подбирает то ли слова, то ли аргументы, но речь его замедлилась и паузы стали гораздо ощутимее, чем раньше. Настроение беседы изменилось. Если раньше он уверенно вёл разговор, чётко акцентируя свое владение ситуацией, то теперь было видно, что взятая тема для него, пожалуй, даже опасна.

— Похоже он попал не в ту компанию. И это может быть для него неприятным. Он может быть не готовым к такому развитию событий.

Николай вспомнил подствольник и оружие охраны. "Неприятно – это не то слово", — подумал он. Как-никак мы люди мирные и привыкли к другим спорам и другой аргументации. Впрочем, Васька не та фигура, чтоб всё было так серьёзно. Если проблема в силовиках, то похоже потенциал его хозяев достаточно высок. С моим, в этих вопросах, явно не сравнить.

— Я слушаю и пытаюсь понять, — честно сказал он. — По-моему у вас должно хватать людей, способных справляться с неприятностями. Они могут убедить любую компанию и успешно поддержать Василия в любом окружении.

— Вы правы. С этим у нас проблем нет. Проблема есть в том, что Василия надо найти. Вот с этим вы и можете нам помочь, — веско сказал собеседник, ставя в разговоре если не точку, то серьёзную запятую. Он поднял глаза и внимательно поглядел на Николая, то ли проверяя реакцию, то ли подчёркивая важность сказанного.

— Поясните пожалуйста. — Николай действительно ничего не понимал, но решил выслушать позицию партнёра и потянуть время для принятия решения.

— Всё очень просто. У нас нет людей, которых Василий знает. Мы берём вас с собой и дальше просто. Он видит вас и выходит. А дальше уже наши вопросы.

— Понятно. Действительно, не сложно. Только тут ведь всё зависит от места, где будет происходить сия историческая встреча. Надеюсь, не сильно далеко.

— Нет. Здесь, в Москве. И это не займёт много времени. Причём мы вам заплатим. И заплатим хорошо. Десять тысяч.

— Долларов, на каждого, — автоматически пошутил Николай, но собеседник отреагировал быстрее, что тот успел улыбнуться.

— Нет. Вам одному. Пять авансом, остальное по окончанию.

Предложение было роскошным. Настолько роскошным, что даже отчётливое понимание бесплатности сыра в мышеловке не мешало мыслям радостно биться между собой. Победила одна, простая как жизнь – а что собственно я теряю. Кредиторов у подъезда? Так найдут попозже.

— Хорошо. Я согласен. Каковы будут инструкции и сколько времени займут наши действия?

— Жить будете у нас. Гостиница на полном пансионе. Инструктаж проведём, ещё надоест. По времени – недели две. Поставьте в известность жену, что отбудете на этот срок. Ей можно позвонить.

— Я лучше передам ей аванс и всё изъясню лично, — перебил Николай, — часа через полтора я смогу быть в вашем распоряжении.

Сергей Федорович внимательно посмотрел на него.

— Договорились, — кивнул, доставая из нагрудного кармана свёрнутые сотки. Вас отвезут к жене. Скажете ей, что получили заказ на научную работу и будете работать в санатории, в Подмосковье. Из дома ничего не берите – у нас всё есть.

— И зубная щётка?

— И зубная щётка.

Разговор с Анютой был коротким и несложным. Отдав пять тысяч долларов он посоветовал положить их на книжку, и, выполняя инструкции Сергей Федоровича, почти слово в слово повторил его идею про санаторий. Для кредиторов он добавил про болезнь и восстановительное лечение. Жена давно уже хорошего от жизни не ждала, поэтому сумма в долларах её впечатлила.

— Вот и правильно, сказала она. Отдохни немного. Звонить-то будешь?

— Наверное нет. Будет возможность, конечно звякну, но лучше на это не закладываться.

— Если не приедешь, где тебя искать?

— Ищи в Фонде. Вот тебе адрес, — и Николай передал бланк письма, с которого всё началось. — Но я думаю, что если будем задерживаться, я сумею с тобой связаться. Ладно, стрекозу поцелуй, и купи Серегё анлимитед, ему повеселее будет. Всё, давай пока.

По пути в Фонд он звякнул матери и сообщил, что поехал в санаторий и его не будет две недели. Мать даже обрадовалась – неприятности сына её ранили сильно, да и работа без отпусков, которую практиковал Николай последние десять лет вызывала у неё множество нареканий. Так что на Голиковский переулок Николай вернулся практически через час, перевыполнив своё обещание. Это было хорошим признаком, потому что в последнее время практически не получалось никогда. Настроение было боевым, полученные деньги возбуждали, да и трудностей во взятой на себя работе Николай не видел.

Наиболее авантюрной версией происходящего была мысль о том, что в своём захолустье Васька мог раскопать буддистскую святыню, например левый зуб Будды, и теперь за ним пошла охота. Так что отвезли его в какой-нибудь Афганистан или Чечню, откуда его будут выковыривать со всякими штучками в стиле Бушкова. Непонятно было во всём этом одно – скромное положение Василия в окружающей среде совсем не предполагало такой активности. Ну пропал приезжий из Сибири археолог. Какого чёрта Фонду предпринимать действия по его поискам. Да ещё платить десять тысяч. Он что, место хранения всех сокровищ Центральной Азии нашёл. Да даже если и нашёл – всё это можно восстановить – научная работа она предполагает повторяемость. И кому копать найдётся. Ну да ладно, посмотрим, решил Николай, шагая по каким-то бесконечным коридорам вслед за сопровождающим. На этот раз охрана оружия не носила, а двери из пластиковых сменились на дубовый шпон. За одной из них находился вполне неплохой гостиничный номер, с холодильником и широкой кроватью.

— Располагайтесь, — сказал сопровождающий, кивнув почему-то на кровать. — Через три часа за вами зайдут. Если захотите перекусить, поднимите трубку телефона и скажите, что желаете. Вам принесут из нашей столовой.

Он проверил телевизор, щелкнув дистанционкой и аккуратно закрыл за собой дверь. Николай разделся в небольшой прихожей, с удовольствием скинув ботинки. Вынутую из кармана дублёнки «Алхимию финансов» бросил на стол – будет чем заняться. Но это потом. Сначала разберёмся, куда это мы попали.

Если в прихожей был ковролин, то в комнате – уже настоящий ковёр. Телевизор, стол, стереосистема, холодильник. В нём, кстати, напитки и нарезка. Это неплохо. В столе есть бумага и ручка. Интересно, а "Новый Завет" где-нибудь приложен. В любой серьёзной гостинице без него не обойтись. Так, а что у нас тут? Тут была ванная, вполне отвечающая ковру и хорошему телевизору. Щетка действительно есть – не обманули. А вот и халат. Халат был тоже хорош. Долларов на девяносто. Тяжёлый и белый, как положено. Ну что, помоемся, подумал он. Если тут просматривается, пусть посмотрят на физическое состояние работника. Проверив горячую воду, а в Замоскворечье с ней была проблема, он, по ассоциации, попытался вспомнить номер телефона на бланке института. Номер был новый. Не старые АТС 231, которые ни фига не работали, а новая линия, судя по всему, Комстаровская. Так что занимались этим зданием всерьёз. Вода тоже была после реконструкции, бежала горячо и бодренько. Сменив, пару раз горячий душ на холодный, он закутался в халат и пошёл звонить насчёт еды. Заказав чай и бутерброды, он стал щелкать каналами, но, ничего не найдя, занялся изучением финансового мира господина Сороса.

— Так. Давайте ещё раз. Вы утверждаете, что Василий потерялся в 1923 году.

— Да. Поэтому наша задача – вытащить его обратно. Как можно скорее. Время течёт и там и тут одинаково, и каждый час его пребывания там увеличивает возможность неблагоприятных последствий.

— А какие последствия? Гражданская война окончена. НЭП. Высокая мобильность населения, старые связи разрушены, новые ещё только создаются. Свежий человек вполне может затеряться в мегаполисе, которым была Москва того времени. Люди привыкли ко всякому, поэтому его болтовня и незнание обстановки могут и не привлечь внимание.

— И что, вы готовы оставить Василия там и ничего не предпринять для его спасения?

— Нет, конечно, но…

— Я рад, что в вас не ошибся. Сейчас я познакомлю вас с нашим знатоком этого периода, переоденетесь и отправляйтесь – время дорого.

— И чего же мы мурыжились целых два дня?

— Специалисты кончили просчёт перемещения всего лишь сорок минут назад, — Сергей Федорович поднялся, закрывая обсуждение.

Николай пошёл за ним следом, чувствуя сумбур и некий душевный подъём. Вопросов было море, и основные касались самого фонда. Его позиции в этом времени. Кто они и чего хотят. Было понятно, что раскопки археологов – это один из способов переброса материальных ценностей оттуда сюда. Конечно это всё не просто, за две тысячи лет сотрутся любые ориентиры, поэтому копание заложенных кладов дело нелегкое, даже если там присутствует человек, который их заложил. Но в 23 году были банки, акции и прочая лабуда. Удачные вложения – и через сто лет одних процентов натикает дай боже. Так что сила за ними должна стоять немалая. Впрочем, по доходу и расход. Ладно. А что сейчас. Сейчас в 23 год. «Из России нэповской будет Россия социалистическая». Ленин парализованный в Горках, в партии Троцкий и Зиновьев, в ЧК Дзержинский, на хозяйстве Красин и Ногин. Впрочем, Красин, наверное, в Париже. Что ещё мы помним?

Очередной коридор кончился холлом, в котором стоял спортивный парень лет тридцати. На креслах лежали пиджаки и брюки, и парень внимательно смотрел, выбирая между тканью в полоску и тканью в клеточку.

— Это Сергей, — представил Сергей Федорович. — С ним вы и отправитесь. Одевайтесь – вот костюм, он к счастью, ничем принципиально от вашего не отличается. Всё своё снимайте и оставляйте здесь.

Одежда действительная была такой же, за исключением нижнего белья. Впрочем, Николай припоминал чего-то подобное из раннего детства. Обувь немножко отличалась фасоном, но если бы он вышел в ней на улицу, на него никто бы не обратил внимания. Не так уж всё и поменялось.

— Я готов, — сказал он.

Сергей протянул ему кучку бумажек и портмоне.

— Возьми, на месте разберешься, что есть что. Это основные документы и деньги. Что будем делать расскажу уже там. Пошли, канал уже включили, — и, толкнув дверь с цифрой «1» шагнул вперёд.

Николай пошёл за ним. Небольшой коридорчик закончился очередной дверью. Подождав, пока он станет рядом, Сергей открыл её ключом. За дверью была летняя московская жара.

Узкий проход, между дверью и каким-то сараем, был полон мусором, какими-то деревяшками и шелухой от семечек. Николай пошёл вслед за Сергеем, внимательно глядя, куда можно опустить ноги. Проход вывел во двор. Двор был типичный деревенский. Коновязь, сеновал, колодце и большая поилка. Толстые тополя уходили в небо, между ними тускло блестели купола церквей. Посмотрев внимательно, Николай не смог определить знакомых – все были круглые и с крестами. Примерно прикинув, он стал осматриваться в поисках часовни на Иверском переулке – там колокольня была квадратной, но не нашёл. А может это и не Замоскворечье. И не Москва вовсе, решил он, кто их разберёт. Хотя судя по количеству крестов, это явно не уездный город. Широкие ворота, на тройку лошадей как минимум. Извозчик, что ли здесь живёт. Сергей подошёл к широкому крыльцу и кивнул.

— Тут мой флигелёк. Я его снимаю. Меня и здесь зовут Сергеем. А вот ты будешь обрусевшим немцем из Сибири. Это избавит от вопросов об акценте и словарном запасе. Так что оставайся Николаем Эдуардовичем – не будешь путаться.

— Есть оставаться. Год-то сейчас какой?

— 23, июль месяц.

Про 23 год Олег мог сказать, что помнит только XII съезд партии. И всё. Негусто. Но ничего, газет почитаем, освоимся. А может всё будет быстро. Если они здесь давно, то наверное обросли базой. Поэтому дадим задания, всё быстро разнюхают, нас с Васькой сведут, а дальше – эвакуация. К кредиторам.

Как ни странно, упоминание последних не вызвало никаких эмоций. Это вроде как в другом мире. И уже даже не ко мне.

— Пошли, поедим. Вечером я поспрошаю кое-кого, найдём концы и вперёд.

По Пятницкой улице в 1923 году ездили, в основном, извозчики, ходили пешеходы, а машин пока не попадалось. Остальное было хрестоматийно – даже беспризорники у котла с асфальтом. Всё было знакомо и незнакомо одновременно. Двухэтажные домики стояли как и в конце века, прибавились только заборы и сады. Ближе к набережной просматривались громады доходных домов, начинающих теряться в надвигающемся сумраке. Только сейчас Николай смог заметить, что духота сменилась порывами ветра и надвигается традиционная летняя гроза. Серые тучи быстро заволокли небо и ветер уже гнал мелкие бумажки вдоль по мостовой.

— Кажется дождик собирается, — сказал Сергей и шагнул в дверь с надписью «Трактир».

Николай уже привычно пошёл за ним, споткнувшись на слишком высоких ступеньках. Тут же появился половой, с знакомым по фильмам прибором и полотенце через руку. Уважительно кивнув Сергею, он повёл его к столику у окна.

— Ты браток это, угу, — промычал тот, отодвигая стул. Половой махнул рукой и на стол стали быстро ставить сушки, пиво, мелко нарезанное мясо и какую-то рыбу.

— Мне бы лучше чаю, — сказал Николай, разглядывая зал.

Он оказался неожиданно большим, с какими-то ответвлениями, откуда доносился женский смех и гитарные переборы. На потолке висело что-то вроде люстры, но подсвечники были на каждом столе. Было видно, что это не для антуража. Пол был чист и не заплёван. Первое ощущение было хорошим. Добротный кабак. От современных разве что посуда отличает. Да и порошок «Миф универсал» тут не помешал бы, обратил он внимание на скатерть.

Хлебнув пивка, Сергей благосклонно посмотрел на Николая.

— Ты главное под руку не суйся. Ни в разговоре, ни, не дай бог, в драке. Стой в стороне и хлопай глазами. Ты провинциал, с тебя спроса нету. Для властей – это всё спецоперация ЧК, я всё порешаю.

— Хорошо, хорошо. Молчу как рыба и никуда не суюсь, — улыбаясь Николай стал ломать баранку. Баранка была как баранка. Ничем, по крайней мере с виду не отличаясь от её более поздних аналогов, а вот чай был не похож на те сорта к которым он привык. Чем-то напоминал дешевые сорта китайского чая, продававшиеся в специализированных магазинах. Но явно не грузинский «N 36». Собственно говоря, наверное это китайский и есть – вряд ли с Англии везут индийские и цейлонские сорта – граница с Китаем открыта, а он, как известно, родина чая.

За окном ударила молния и близкий удар грома оглушил. Бумажки и сор на улице заплясали хоровод, ударяясь друг об друга, стенки домов и прохожих. Народ шарахнулся под козырьки, стараясь накрываться чем-нибудь доступным.

Пара человек ввалились в трактир. Один из вошедших, невысокий молодой человек, подошёл к столику и кивнул Сергею как старому знакомому.

— Уже вернулись? Как там? А здесь дожди всё время. На Неглинной аж мостовая провалилась. Льёт по два раза в день. Лета совсем нету.

— Вернулся. Там хорошо, — последовательно стал отвечать Сергей. — Дождей совсем нету. Червонцы возьмёшь?

— По 980, — мгновенно отреагировал парень.

Николай помнил, что червонцы были параллельной банковской валютой и неплохо котировались по отношению к доллару и фунту. Правда цифр он не знал и в лучшие годы, а уж о покупательной способности советские учебники молчали как о сифилисе Ленина. Рубль, он тогда вроде назывался «совзнак» падал «стремительным домкратом», в основном из-за попыток коммунистов регулировать экономику. Интересно, по 980 чего идёт червонец? Оказалось, по 980 миллионов. Сергей отдал три червонца, а взамен получил кучу бумажек каких-то блеклых расцветок.

— Что нового слышно, Петюша, — покровительственно спросил он, запихивая деньги во внутренний карман пиджака. На эту операцию обратили внимание, и Николай увидел, как пара личностей за соседним столиком покивали головами. Он напрягся, но потом здраво рассудил, что молодой человек тоже жить хочет, и без дела меняться деньгами на публике не будет. Судя по ухваткам он был на своём месте, и валютные операции проводил не первый день. Будем надеяться, что Сергей понимает, что делает.

Петюня тем временем рассказывал о последних новостях околотка. Кто разбогател, где какой магазин открылся и как «Крот» стал держать извозчичий рынок в Зарядье. Сергея это интересовало, он задавал вопросы и разными междометиями показывал, что следит за беседой. Николай слушал всё это вполуха, внимательно разглядывая женскую часть обитателей «Трактира». В местной моде он конечно, не разбирался, поэтому определять социальный статус дам мог только по поведению. Это тоже мало помогало, потому что привыкнув к свободной жизни конца 20 века, он в противоположность этому представлял что-то вроде поведения эпохи «Домостроя». На уровне, что порядочные дамы по трактирам не ходют.

С ходу зачислив всех женщин в проститутки, он стал наблюдать за ними, ожидая разборок и скандалов. Впрочем, таковых пока что явно не намечалось. Всё было чинно-благородно. Разве только что одна из дам как-то напряженно поглядывала на Сергея. То ли знала и хотела подойти, то ли наоборот, не хотела, чтобы её видели.

Зал довольно быстро заполнился. Люди были разные, в основном среднего возраста. Молодёжь была, но сидела отдельно. Несколько человек выделялись на общем фоне рассеянностью взгляда и реакцией обслуги. В том числе и женской части. Было видно, что их боялись.

"Смотрящие, что ли", — подумал Олег. Он и в своей-то Москве не мог похвастаться знанием этого мира, а здесь наверное, всё было ещё более запутано.

Вдруг один из закутков взорвался матом и криками. Оттуда резво выскочил человек и побежал к выходу, по пути расталкивая людей и отшвыривая стулья. Уже у самого выхода он столкнулся с половым, сбил его с ног, но сам упал. Из кабинета выбежал другой, и бросился к барахтающемуся беглецу. Но тот отчаянным усилием освободился от полового и выскочил на улицу, в грохот грозы.

У его преследователя, судя по всему была рассечена бровь, потому что кровь заливала всю левую сторону лица. Сильно ругаясь, он пнул стул и взяв валявшееся в ногах полотенце, стал вытирать кровь. Половой, прихрамывая, собирал разбросанные сушки, и к нему присоединился плотный мужик.

— Извини, Федотыч, — бросил раненный.

— Ничто, наше дело привычное. Маринка, помоги господину Юрьеву.

Одна из дам встала из-за столика и пошла на кухню. Оттуда она вернулась с бутылкой, и довольно умело начала обрабатывать края раны, поливая полотенце жидкостью, судя по мимике пострадавшего, явно спиртосодержащей. Наконец, кровь остановили и на голове завязали что-то вроде повязки. Господин Юрьев помотал головой и заметил Сергея.

— Сергею Палычу наш привет, — с преувеличенной вежливостью сказал он.

Петюша, до этого момента независимо сидевший, сделал попытку встать, но Юрьев положил руку ему на плечо.

— Сиди, чего уж там, — как-то брезгливо бросил он.

Половой быстро принёс стул и тут же стал по новой расставлять чашки и тарелки. Было отчётливо видно, что господин Юрьев тут в авторитете.

— Вам, Владимир Сергеевич, наше полное уважение, — произнёс Сергей. — Как поживаете?

— Стараемся, Сергей Палыч, стараемся, — ответил местный авторитет, внимательно глядя на Николая. Взгляд был холодно-безразличным, так примерно орёл глядит на червяка. Вроде бы тоже добыча, но какая-то не такая. Впрочем, за десять лет перестройки тот привык к таким взглядам и столь же безразлично посмотрел на него. Только что-то в глазах господина Юрьева было не то. Какая-то сумасшедшинка. Не так должен смотреть серьёзный человек. Что-то в нём не так, истерика так и прёт. Ну, вообще-то он только что по морде получил, может не отошёл ещё от боли.

— А в наши края зачем, — не найдя в Николае соперника, Юрьев снова повернулся к Сергею. Тот было потянулся что-то ответить, но тут дверь трактира резко открылась, в неё влетел человек и заорал «Облава!», бешеными глазами оглядывая зал. Как по команде на заднем дворе загрохотали выстрелы, резко и страшно пронёсся женский вскрик. В дверь начали входить люди в форме. С удивившим его внутренним спокойствием, Николай посмотрел на своего спутника. Тот не изменился в лице и продолжал готовиться к ответу.

Однако отвечать было некому. Господин Юрьев, изменившись в лице, судорожно рвал из кармана оружие. Человек в кожаной куртке, вставший рядом, явно не ожидал такого поворота. Правила игры, к которым он привык были нарушены и на лице было написано явное изумление. Он начал бестолково бить по деревянной крышке маузера на боку, глаза его округлились, похоже он никак не мог поверить в происходящее. Однако стоящие у двери двое были подготовлены куда лучше. Они одновременно вскинули оружие и открыли огонь.

Выстрелы были негромкими. Как в замедленном кино, на рубашке Юрьева появилось расплывающееся красное пятно и он начал медленно заваливаться на бок. Вторая пуля ударила в руку, она дернулась вверх, потом упала. Николай застыл, не в силах пошевелиться, смешно держа в руках бублик.

Неожиданно стрельба прекратилась. Кто-то ткнул ему дулом в плечо и заорал «Руки!». Он поднял руку, все ещё держа баранку, и только после этого поискал глазами своего спутника. А спутник лежал прямо на полу, и из-под головы у него вытекало что-то красное.

— Сергей, — все еще не веря, позвал Николай.

Где-то далеко снова загрохотали выстрелы. Николай продолжал смотреть на Сергея, понимая, что случилось самое плохое из всех возможных вариантов развития событий. "Как-то мне в этом году не везёт, — подумал он. — Я бы сказал фатально не везёт". Мысль про этот год заставила его внутренне хмыкнуть. Вот здорово.

— Опусти бублик-то, — порекомендовал один из стрелявших. — Давай документы. Это был немолодой мужчина с усами. Пистолет он держал профессионально, и, несмотря на взвинченность обстановки смотрел спокойно.

Второй торопливо обыскивал труп Сергея, доставая из карманов оружие, пачку денег и какие-то бумаги. Николай осторожно полез за документами, отчаянно пытаясь вспомнить, кем же они выданы. Он подал весь пакет усатому, и тот, глядя одним глазом в бумаги, стал быстро, по диагонали, просматривать листики с разноцветными печатями. Неожиданно, боец, читающий Серёгины мандаты, напрягся и подошёл к человеку в кожаной куртке. Дав ему какой-то листик он стал негромко говорить, показывая то на Сергея, то на Николая. Комиссар, как окрестил его Николай, кивал головой, просматривая бумаги. К нему подошёл усатый и протянул документы Николая. Человек в куртке взял у усатого какой-то листик, а потом быстро подошел к Коле.

— Товарищ Иванов? — мягко спросил он.

— Да, — похолодев ответил Коля. Все кредиторы показались ему милейшими существами из доброй детской сказки про гномиков. "Нет, надо было брать не десять тысяч", — запоздало подумал он.

— Да, Николай Эдуардович. Вы же понимаете, это случайность, — с нажимом проговорил комиссар. — У вас своя операция, а у нас своя. Вам ясно, что надо теперь делать?

— У меня есть инструкции. — Николай вспомнил, что Сергей говорил про спецоперацию. Было понятно, что его приняли за одного из её участников. Надо было поддерживать эту линию. Она сулила многое. По крайней мере, если возьмут, удастся прорваться на высший этаж политического сыска. А эти с ходу не шлёпнут.

— Посидите, пока мы не уедем. А товарища Сергея мы заберём.

— Документы и деньги я передам в инстанцию, — быстро сказал Коля. Ситуацию надо было развивать.

— Тело сохраните недели на две, похороним с почестями. И ещё мальчонку оставьте. Мальчонка на связи.

Хоть одна знакомая морда. Да и червонцы он поменяет. А то тут наменяешься. Резкие какие все.

— Понял, — кивнул комиссар.

Николай сел на своё место и стал задумчиво грызть баранку. Кажется пронесло. Только бы понять, что и как делать дальше.

— Слушай, а у тебя ручка есть, — спросил он бледного Петюню, ошалело сидевшего на стуле.

— Нету, карандаш есть.

— Вот и хорошо. Давай карандаш и начинай рассказывать. Кто, как зовут, чем занимаешься. И смотри мне, без ошибок, а то поедешь с товарищами.

Он кивнул в сторонку бойцов, выносящих на скатерти еще какого-то мужика с перекошенным лицом.

— Не надо с товарищами, — зубы Петюни отчётливо лязгнули.

Внимательно слушая рассказ о бизнесе в тяжёлых условиях инфляции и роста цен, Николай пытался собрать в порядок мысли и придумать, что делать дальше. Мысли в порядок не приходили, и, было ясно, что делать-то в принципе, нечего. Надо идти обратно во флигель и возвращаться. От этого простого решения удерживали два момента: первое – если за ним кто-то смотрит, то не хотелось светить единственное место, где можно было рассчитывать на поддержку и понимание. Второй момент был не столь четким, но гораздо более привлекательным. Если завершить задание, то можно рассчитывать на повышение своих шансов в структуре этого загадочного фонда. А это порешало бы множество проблем, в той зиме 2001 года. Если я буду им полезен, они меня прикроют. Впрочем, я уже и так сильно замешан в их делах. Поэтому вряд ли меня отпустят так просто. Либо привлекут, либо пристрелят. Но Ваську-то они вытаскивать кинулись – это им в плюс. Ну да, а может для того и ищут, чтобы кончить на месте. Я его выцепляю и Сережа кончает нас обоих. Однако это вариант не сработает точно – Сережу кончили раньше. Да, кому верить. Вот и буду пока бегать тут один. И кстати, побегать тут одному – можно много чего полезного заложить на будущее, — неожиданно пришла в голову очень интересная мысль. Контакты, например.

В трактире постепенно налаживалась прежняя жизнь. Публика кончила волноваться, половые быстро что-то затирали на полу, но уже чувствовалось, что то ли шок от произошедших событий прошёл, то ли это было естественное проистекание вещей и к этому здесь привыкли. Только Федотыч изредка поглядывал на их столик, не делая, впрочем, никаких попыток подойти.

— Ладненько, Петя, — Николай решил закончить мыслить и начать действовать. Вот уже и вечер сгущается. Мне надо жильё и документы. Желательно комната. В центре. Деньги, как ты знаешь есть.

— С комнатой проблем не будет. Сделаем. Для документов требуется время. Дня два.

— Вот и прекрасно. Где жильё.

— Тут недалеко, на Лаврушинском. Хозяин как раз гостиницу держит. Номера отдельные, всё как положено.

— Хозяин кто, бандит? — напрягся Олег, вспомнив Леонова. А в частном секторе нельзя?

— Не-а. Гостиницу держит для своих, вроде как родственники приезжают. А с частниками только на окраине. А с жилтовариществом договор заключать – это дня два, не меньше. Да и документы нужны.

— Хорошо. Иди договорись. Встретимся у Третьяковки, минут через сорок. И не болтай мне.

Выпроводив Петю, Николай обернулся и внимательно посмотрел на Федотыча. Тот быстро подошёл и склонился рядом.

— Чего желаете? Может быть водочки?

— Знаешь, хозяин, — проникновенно сказал Николай, — я сейчас временно за Сергея. Вишь, какая неприятность-то вышла. Поэтому нам кой-какие дела доделать надо.

Он сознательно нагнетал неопределенность, логично подумав, что особые отношения с людьми в чёрных куртках должны произвести на Федотыча определённое впечатление.

— Чем могу помочь? Всё сделаем, мы Сергею Павловичу всегда помогали. Закусочки, девочек. Можно в номера подняться.

— Я тут по серьёзным делам. Впрочем сергеевскую кралю ты мне подошли, поговорить надо будет. И рассчитай.

— Помилуй бог, какие расчёты. Люди-то ведь свои. А звать вас как? — почувствовав, что контакт налажен, хозяин трактира решил развить успех.

— Николай Эдуардович. Я двоюродный брат Сергея. В Москве проездом, — вдохновенно начать лепить легенду Николай. — А теперь вот дела тут Сережины придётся улаживать. Поэтому побуду некоторое время. У меня здесь своих интересов нет.

Федотыч был человек опытный. Слова «проездом», «здесь» и «своих», выделенные собеседником, понял, и что-то для себя отметил в местном раскладе сил. Поэтому, выждав небольшую паузу, сказал.

— Если что, вы только шепните. Поможем в лучшем виде.

— Вот и прекрасно. Кстати, кралю-то Серёгину как зовут?

— Надька. — Он кивнул половому и мотнул головой, — Надьку позови.

Надька смотрела на Николая спокойно, явно ожидая начала разговора. Глаза у неё были красными, похоже что плакала. Косметики не наблюдалось, побрякушек тоже. Разве что сережки желтого металла. Уже привыкнув к роли заместителя Сергея на это вечер, Николай кивнул.

— Рассказывай, — устало сказал он.

Как-то неожиданно ему показалось, что всё это нереально. Сон какой-то. Ещё утром он был в Москве 2001 года, а теперь изображает из себя супермена. Хрен знает как. Согласно канону шпионского романа, он должен с ней переспать. Вот уж фиг. Не будет канона.

— А чё? — вполне натурально удивилась девица.

— Что тебе поручал Сергей, о чём ты его просила. Я за него. Дедом Морозом.

— Каким дедом? — переспросила она.

— Ты что, Некрасова не читала. «Мороз-воевода дозором обходит владенья свои». Это про меня. Ладно. Что тебе Сергей обещал?

— Сергей Петрович, такой интересный мужчина. Я ему завсегда помогала. Вот он и хотел за кордон отправить. Там, говорит, Надюха, мы через тебя много денег заработаем.

Своих проституток там нет что ли? На фига ты там сдалась?

— Давай подробнее.

Собеседника надо заставить говорить. А это лучше всего сделать, если он будет рассказывать про свои проблемы.

История была наверное стандартной. Что-то по типу «мы не местные, мы беженцы» его времени. В общем, девочке надо было за границу – это понятно. То, что там не мёдом намазано, она пока не знает, а то, что здесь плохо – это ей ясно. Ясно не было только Николаю, чего в ней нашёл Сергей. И чего он от неё хотел. За что, собственно, такое участие в её судьбе.

— Ладно. Как тебя найти?

Глава 3

Наутро Николай ознакомился с устройством из сказки Корнея Чуковского «Мойдодыр» и неудобствами, располагавшимися во дворе. Похоже, это было нормой здешнего быта. Заметив себе, что надо покупать бритву и кучу другой ерунды, он пошёл в главный дом, где его должны были накормить завтраком. Пансион входил в стоимость жилья и это вполне устраивало. До главного дома было метров двадцать – флигелёк стоял в самом углу большого двора и даже имел отдельную калиточку, выходящую куда-то в Кадашевские переулки. Какой-то местный аналог люкса наверное.

Уже поднимаясь на крыльцо, он сообразил, что не знает, который час, поэтому список покупок пополнился часами. За короткую прогулку по Пятницкой и Климентовскому было видно, что сильно отличается от местных людей очками. Все носили круглые, а-ля пенсне. Так что и оптика тоже нужна.

К счастью, Петечка сидел в кресле и читал газету.

— С добрым утром, Николай Эдуардович, — он встал и чуть церемонно поклонился.

— С добрым, Петечка, добрым. Что тут у нас? — вопрос относился как к содержанию завтрака, так и газеты.

— Клавдия Петровна, — позвал Петя, и невысокая старушка выглянула из-за двери. — Завтрак несите, пожалуйста.

Распорядившись таким образом, он подвинул Николаю стул и стал излагать своими словами наш ответ Керзону. Тот внимательно слушал, пытаясь вспомнить чем же всё это кончилось. Вроде бы пшиком. Но изъяснения Пети были интересными. Он был ярко выраженным государственником и националистом, англичан явно не любил и хотел самых жёстких мер супротив. От правительства он ждал решительности. Хотя большевиков не одобрял.

Покончив с завтраком, они пошли закупаться. Попросив Петю отвести его к "Мюру", так тогда назывался нынешний ЦУМ, Николай стал ещё раз продумывать план действий.

Первое. Надо найти контакты Сергея в ЦК и Госполитохране. Если Василий попал в лапы официальных структур, его можно найти только через них. В мандатах погибшего он был представлен работником «Общего подотдела Оргинструкторского отдела ЦК». Значит там и надо было искать концы. Документы были подписаны Кагановичем, один из мандатов Молотовым. На одном из документов стояла подпись Петерса. Остальные фамилии – Аркадьев, Коротков ничего не говорили. Значит, начинать надо будет со Старой площади.

Второе. Если там не получится, надо будет обратиться к Федотычу. Может быть Васька оставил след на Пятницкой. Поищем там.

Третье. Третье было непонятным. Среди бумаг был листик, на котором были написаны несколько фамилий. Из них знакомыми были Василий Конев, Алексей Толстой, Василевский-не-Буква и Устрялов. С Коневым всё было понятно. Устрялова он помнил как политика – сменовеховца. Толстого тоже. Не-Буква был публицист, дореволюционный и очень видный. Неясно какая могла быть Сергею польза от всех этих интеллигентов, но системный подход требовал использования всех вариантов.

В "ЦУМе" всё было чрезвычайно камерно. Покупателей, по утреннему времени было мало, поэтому, стараниями Петечки, удалось приобрести часы, несессер, рубашки и галстук. Для полного впадения в жизнь, они зашли в парикмахерскую на Кузнецком Мосту. Николай никогда в жизни не брился опасной бритвой и этот опыт ему не понравился. Зато, выйдя из парикмахерской, он ничем не отличался от всей, уже активно шагающей по Кузнецкому массы. Там же рядом, была и «Оптика», так что круглые очки завершили облик.

Возвращаясь в пансион, Николай обратил внимание на разницу между типажами. Хорошо одетые люди в центре практически все носили бородки, как у Чичерина. Молодёжь одевалась значительно проще, предпочитая, по летнему времени, косоворотки и гимнастёрки. Головы у женщин были покрыты – где шляпками, где платочками. В целом, определить социальный статус человека было весьма несложно.

В толпе, так же, как и в конце века люди не ходили, а бежали, папки и портфели так и мелькали. Изредка доносились обрывки разговоров, но всё было знакомо. "Прибыль..., договор..., дивиденд..." Пожалуй, подумал Николай, в этот мир можно вписаться.

ЦК уже переехало с Воздвиженки на Старую площадь, в здание Боярского двора. Как объяснил Петя, там раньше была гостиница и Торговая палата. Его строил Шехтель, и Николай в который раз подивился как любила партийная элита этого архитектора. Чем-то наверное его модерн отвечал нравам новой элиты.

Кирпичная стена Китай-города ещё не была снесена, поэтому шли через Третьяковский проезд к Ильинке.

Постовому в ЦК он показал мандат Сергея, свой держа наготове. В случае чего можно объяснить, что перепутал. Постовой кивнул головой и пропустил. Нравы были простыми, несмотря на прошедшую гражданскую войну. А может фотографии на бланки ещё не придумали ставить.

Первый раз в жизни, Николай шёл по Центральному Комитету. Было заметно, что на фоне окружающих он сильно выделяется. Преобладали военные тона, в основном френчи. Пиджаки, были похоже, только у секретарской мелочи. Измождённых морд, ожидаемых согласно канону, не наблюдалось. Но в отличие от более поздних времен, ни у кого не было ощущения превосходства, столь ярко выраженного у номенклатуры 80-х годов. Да и понятно – эти люди в кровавой борьбе, не жалея ни себя, ни других, завоевали власть над огромной страной потому что чувствовали себя частичкой этой страны, плоть от плоти, кровь от крови. В те времена наличие партбилета отнюдь не обеспечивала легкую жизнь и превосходство над остальной серой массой. Скорее наоборот. Да и способ формирования управленцев был в корне отличен от будущей комсомольской лестницы к власти. Николай вспомнил, что Хрущёв, уже будучи в ЦК, возил с собой чемоданчик со слесарным инструментом. На случай перемен в жизни.

Народу было много, на лестницах курили и горячо обсуждали разные вопросы, размахивая руками и чуть ли не беря друг друга за грудки. Подивившись такой вольности чувств, Николай нашёл наконец-то оргинструкторский отдел ЦК.

— Здравствуй, товарищ Аркадьев, — начал он, заходя в небольшую комнату, куда его как «товарища из Сибири» отвела немолодая дама в пенсне. Я к вам от Сергея Владимировича.

— Какого Сергея… — начал было Аркадьев, но увидев мандат, замолчал. — Рассказывай, товарищ.

Николай описал смерть Сергея, сказав о себе, что он немец из Сибири и прибыл вместе с ним в Москву по делу «Могилы Чингисхана». Для этого надо было найти вольного археолога, Василия Конева, страдающего припадками помутнения рассудка. На фоне ожесточённой борьбы с колчаковщиной. Более оригинального не придумывалось, поэтому он решил, что всё должно быть просто и кондово.

— Да, Сергей всегда брался за дела серьёзные. И деньги нам сейчас ой как нужны. Пошли к Короткову, расскажешь, а мы подумаем, что делать.

Иван Иванович Коротков занимал пост заведующего организационно-инструкторским отделом ЦК РКПб. Кабинет у него был дай бог, с длинным столом, покрытым зелёным сукном. За этим столом Николай повторил свою историю. Пока он говорил, принесли чай с надоевшими со вчерашнего дня баранками. В принципе, свой расчёт у него был. Если начнут проверять – он уточнит, что он – научный консультант у Сергея на подхвате. Кто его мог знать? Только Сергей. Значит, если что, будут трясти людей с ним связанных. Вот на них-то и нужен выход. В теории они должны помочь.

— Так. Сергея надо забрать, похороним как положено. Аркадьев – займешься. По поводу всех этих дел – ты сам-то что думаешь? — спросил Коротков.

Сергей говорил, что должен идти к Петерсу – наугад бросил второй камень Николай. Он должен порешать оргвопросы. Деньги есть, будем ставить экспедицию и копать.

— Якову Христофоровичу? Он в Туркестане. Плохо…Вот что. Ты подожди чуток, я порешаю кому к тебе сходить. У тебя ещё вопросы есть? С жильём как?

— С жильём решил. Мне бы только документы какие-нибудь, а то у меня только эти, — Николай смело протянул свои бумаги. Он не боялся, похоже и здесь Сергей был в авторитете.

— Аркадьев. Сделай быстро. Оформи как прикомандированного к отделу. Адрес свой оставь, чтоб найти можно было. Сейчас напиши всё подробненько, стол тебе организуем. Ничего не упускай. А мы пока порешаем с ЧК. Чтоб всё быстро и без волокиты вышло. А то взяли за моду бюрократию разводить.

С непривычки писать перьевой ручкой было нелегко. Но Николай справился, сухо, по канцелярски, изложив придуманную легенду. К бумагам приложил документы и оружие Сергея, которое всё это время таскал с собой. Особо упирал на то, что вины людей, проводивших облаву, в смерти Сергея не было. В его положении врагов плодить не хотелось, а друзей заводить надо. Тем более в силовых структурах. На отдельном листочке он стал писать задачи по встречам. Там были сменовеховцы и «комиссар» из вчерашнего трактира. По ощущению Николая того могли сгоряча и шлёпнуть, а на него имелись виды. Поэтому сейчас его отмажем, а там, глядишь, и всё остынет.

Через час все формальности были окончены. Бумаги забрали, а пистолет сказали взять себе. Время такое. Много ещё сволочи в столице. Николай не стал упираться, хотя оружия ещё не разу в жизни не применял. Но как и всякий мужик эти игрушки любил.

Аркадьев пригласил пообедать, и, Николай из чисто этнографического интереса согласился. Всё-таки можно будет говорить, что обедал в ЦК.

Покормили, как и ожидалось, хорошо. Не бедствовали коммунисты и в двадцатые годы. По крайней мере, лучшие их представители. Овощи, рыбка, наверное из Астрахани, колбасы разных сортов – нормальное меню, как и в годину перестройки, когда какой-то орёл опубликовал его в газете. Народ тогда страдал и плакал. Николай не заметил, чтобы за продукты расплачивались. Он похмыкал. «Надо подкормить голодающих товарищей», вспомнил он бессмертные ленинские фразы.

Там же, в буфете, к ним подошёл Коротков. Рядом с ним был крупный парень самой деревенской внешности.

— Вот, — сказал Иван Иванович. — Это Кисилёв, из секретариата Ксенофонтова. Он заберет Сергея, займётся ГПУ и твоим списком. Расскажи ему, Николай всё, что знаешь, а нам пора. А завтра вечером ждём.

По третьему разу рассказал Николай свою историю, упирая в основном, на поиски Васьки. Кисилёв что-то писал в блокнотике, переспрашивая о датах и приметах. Как мог Николай ему помогал, сильно оглядываясь по сторонам – наступил обеденный перерыв и лица, получающие чай, были знакомыми. Правда Сталин в буфет не пришёл.

Петра Николай нашёл в Гуме, как и договаривались. Там тусовалась кучка хорошо одетых людей. Конспиративным шёпотом Петюня сообщил курс червонца, золотого рубля и фунта, и шепнул.

— Договорился. Человек серьёзный, профессор. Вон стоит, в шляпе, с бородкой.

— Александр Сергеевич Королёв, работал на Московской бирже. Сейчас вольный, как говорится, стрелок.

— Прекрасно, Александр Сергеевич. Я предлагаю где-нибудь пообедать, но так как не знаток этих мест, то по вашему выбору. Главное, чтобы было хорошо, проблема денег перед нами не стоит.

Проблемы действительно не стояло. Денег было много, судя по суммам, оставленным в "Мюре", который считался дорогим магазином. Питание и рабочая сила должны были быть дешёвыми, всё-таки страна аграрная. Это давало определённый простор, да и просто было приятно. Ещё неделю назад и сто долларов были недостижимой суммой, не говоря уже о хорошем ресторане.

Выбор Александра Сергеевича был правильным. Ресторан сверкал. Вымуштрованный персонал носился как угорелый. И народ был не в косоворотках. Преобладали пиджаки и толстовки.

— Как вы думаете, инфляция будет продолжаться, или Сокольников сумеет её погасить?

— Конечно будет продолжаться. Разве только что они смогут перевести систему на золотые и серебряные монеты. Но это, на мой взгляд, нереально.

— Почему? Россия страна золотодобывающая. Металла много. Крестьяне будут увлекаться тезаврацией, хлеб будем продавать, галантерею закупать. Как и сто лет назад.

Николай пытался понять финансовую логику этого мира. В любом случае, надо было создавать основу жизни, а деньги ещё никому не мешали. Поэтому он пытал Александра Сергеевича о сложившейся системе денежных отношений. Под отварную осетрину это было совсем не сложно.

— Вы знаете, сказал Николай, мне, для принятия решения, нужен анализ курсов основных валют. Понедельно в этом году. И в сравнении с 1922 годом. Надо не забыть аграрные циклы – это очень важно. Возьмётесь?

— Почему нет? Но это работа серьёзная, и потом придётся привлекать профессуру.

Когда мучительный вопрос был улажен, и аванс уплачен, можно было и поболтать.

— Как вы относитесь к Устрялову и его идеям?

— Похоже, что они в чём-то правы. Большевики явно готовы пойти навстречу потребностям державы. Недавно создано единое правительство, страна собирается. В РКП(б) обязательно победят государственники. Надо отдать им должное – они умеют наводить порядок. Поэтому помощь серьёзных экономистов и учёных сейчас очень к месту. — Господин Ковалёв был весьма доволен происходящим, поэтому философствовал с удовольствием – Старая аристократия проела и пропила своё положение. Один Распутин со своей камарильей чего стоят.

Отобедав, Николай отпустил Петюню и на извозчике поехал в пансион. Надо было осмыслить события сегодняшнего дня.

Пока было ясно, что вне зависимости от того, как будет происходить его возвращение, надо обрастать связями. Это пригодится в любом случае. Сейчас надо определиться, на что делать упор – на обогащение или на врастание в партийный расклад. С партийными делами всё было более или менее знакомо. Но очень уж не хотелось. Люди надоели ещё там, в 2001 году. Да и своим в этой среде он себя не ощущал.

Извозчика Николай отпустил в районе Большого Курбатовского переулка. Пошёл по Пятницкой – надо было заглянуть во флигель, попробовать, что у нас с отходом. В том, что он работает – не верилось – вот так каждый зайдёт в дверь и окажется в 21 веке? Наверное есть какая-то система связи или контроля. Тем не менее ребят с подствольниками он помнил хорошо – возможно, что оборону рассчитывали держать по всем направлениям. Однако вариант был, и, войдя в калитку, он стал независимо шагать к проходу, откуда всего сутки назад вышел в этот мир в дурацких полосатых штанах.

Дверь поддалась, и Николай вошёл в знакомый коридор. Как он и предполагал, дверь, которым тот кончался, была заперта. Постучал для порядка и, повздыхав, оставил записку Сергею Федоровичу. Эта часть работы была сделана. Дальше по списку стояла Надька. Надо было с ней разбираться.

Она жила на Большом Толмачёвском. Спросив для верности у типичного бородатого дворника с метлой и дав ему мелкую купюру, Николай пошёл на второй этаж. Воняло кошками, и лестница скрипела так, словно собиралась развалится ещё вчера, но решила подождать для этого именно его появления. Однако он счастливо преодолел все препятствия и решительно постучал в дверь с кривой надписью мелом «Синицыны».

Дверь открылась сразу, как будто ждали. Там стояла девушка, на вид лет пятнадцати, впрочем Николай не был специалистом по этим делам. Глаза у неё были большими и карими, резко выделяясь на бледном лице.

— Ой, — сказала она, — а я думала – Надька. А вам кого? — спросила она с интересом глядя на Николая.

— Надежду, — ответил он, оглядывая комнату. Она была невелика, и, кроме стола, там были зеркало и кровать.

— Вы проходите, она сейчас придёт. Она в лавку пошла. Может вы чаю хотите? Да вы не стойте, садитесь, садитесь.

— Хорошо, — Николай сел. — Меня зовут Николай. А вас?

— Елена. Я сестра Нади. А я думала это она поднимается. Понимаете, у нас лестница так скрипит, что сразу слышно кто идет.

Как бы подтверждая её слова, лестница начала стонать и сотрясаться.

Надежда вошла с какими-то кульками, похоже Николая не узнала, и посмотрела настороженно, но потом пригляделась и напряглась.

— Здравствуй, Надя, — сказал он и широко улыбнулся.

— Здравствуйте, Николай Эдуардович. Было видно, что она смущена этим визитом и совершенно не готова к разговору.

— Слушай, Надя. Времени нету. Мне надо, чтобы ты сейчас подробно рассказала всё о ваших отношениях с Сергеем. Тогда я подумаю, как решить твою проблему. Поэтому через пять минут я жду вас обеих внизу. Пойдём, куда-нибудь, перекусим и поговорим.

Николай знал, что делал. Было видно, что Елена сидит дома, и, видимо болеет. Стосковалась по общению. Заодно и поесть ей будет не лишне. Значит, сестру уговорит. Вот и ладненько. Этого нам и надо.

Вышли они конечно не через пять минут, но всё равно быстро. Николай уже обсудил с дворником проблему холодного лета и последствий дождя с градом для сада и огорода. Девицы спустились принаряженные и причёсанные. Причём, если старшая была без платка, то младшая – в нём. Николай вспомнил, что проститутки в Москве не носили головного убора и хмыкнул. Непросто тут у них. Разве что только татуировок не хватает.

Он поймал извозчика у Третьяковки и поехал в тот ресторан, где обедал. Поведение человека в дорогом ресторане скажет сразу о многом – это раз. Показать свои возможности – это два. Надо разговорить Надежду, а для этого она должна ему верить.

Поведение девиц полностью доказывало их непролетарское происхождение. Они легко разобрались в ножах и салфетках, да и вообще держались, несмотря на дисбаланс в одежде, весьма уверенно.

Он подождал, пока Надежда доест и начал допрос.

За час разговора он понял, что Сергей встретился с ней в ноябре 1922 года, и здорово помог пережить тяжёлую зиму. Хотя приезжал он в Москву редко, но деньгами помогал. В рестораны он её водил, и пару раз там встречался со знакомыми, судя по её словам из буржуазной среды. Ещё они ездили в Петроград, где жили в «Англетере». Из всей беседы полезным оказалось одно – как-то раз, в одном из артистических подвалов на Сретенке, Сергей ждал какого-то чекиста по фамилии Горностаев. Тот приходил и что-то Сергею передавал. Помучив её попытками описания этого Горностаева, Николай выяснил одно, что он молод и блондин.

Посадив девиц в пролётку, он пошёл в ЦК – надо было встречаться с Кисилёвым. Тот должен был уже что-то нарыть.

Они встретились около буфета. В здании, несмотря на вечерние часы, было многолюдно и шумно. Народ активно пил чай и о чём-то спорил. Кисилёв отдал ему бумагу с данными «комиссара» в кожанке. Это оказался бывший работник ЧК, брошенный в гормилицию на укрепление. Кисилёв уже вызвал его по телефону, и тот должен ждать в секретариате. В ОГПУ Кисилёв запрос послал, и через час поедет выяснять результаты. Так что, до утра. Он отдал ключ от кабинета, и Николай пошёл к Натану Мельничанскому, так звали вчерашнего «комиссара».

Только вместо вчерашнего комиссара в коридоре стоял усатый. Он явно не испытывал радости от предстоящего разговора, но тем не менее, держался всё так же спокойно, как и тогда в «Трактире». Выяснив, что Мельничанский срочно попал в больницу, а начальство послало его, как непосредственного участника событий, Николай явственно хмыкнул – правила игры за 80 лет не изменились ни в чём.

Усатый представился как Степан Терентьевич Аршинов и Коля минут сорок мучил его расспросами про расклад сил в Замоскворечье. Как и предполагалось, Федотыч играл в том мире свою, немалую роль, поэтому, отметил Коля, надо было бы к нему зайти. Кое-что стало ясно.

Но оставались ещё вопросы, и поэтому он предложил пройтись до Васильевского моста.

— Степан Терентьевич, а вы до переворота кем работали?

— На Гнездниковском, — с отчётливо ощущаемым внутренним вызовом ответил тот. — В Московской сыскной полиции.

Вот и прекрасно, подумал Николай. Значит профессионал. Он-то мне и нужен. Похоже, стрелять умеет, блатной мир знает. С этой стороны у меня поддержка будет. Ну менты. Знают кого в ЦК послать за всех отдуваться. Шлёпнут – не жалко. Умники, блин. Хотя в последующее десятилетие они оргпреступность чётко поставят на место. Всё таки богата наша страна кадрами. Разве что только дустом не пробовали, а всё равно находится умный и решительный народ.

— Вот, что Степан Терентьевич. Лично я полностью одобряю все ваши действия вчера вечером. И, я донесу до руководства свою мысль. Тем не менее, вы оставили меня без ключевого человека. Я практически не знаю современной Москвы. Я лишён структуры. ЦК конечно поможет, но ведь они не розыскники. А я боюсь, что придётся много искать. Поэтому я попрошу разрешения включить вас в нашу комбинацию. Вы можете мне здорово помочь. Со своей стороны я постараюсь изменить ваш статус в системе этого государства.

— Мне бы не хотелось участвовать в политических делах.

— Мне самому ещё картина не ясна. Могу сказать одно – будем работать сообразно с совестью. Вас никто не будет неволить стрелять женщин и детей и сажать невиновных людей. Вы же видите, ситуация стабилизируется.

Аршинов задумался. Они стояли на Варварке, в районе будущего магазина «Кольчуга». А ведь там обычно стоял красноармеец или беляк. Смешно. Как бы сейчас они выглядели.

— Хорошо. Только у меня ведь начальство в милиции. А дел там много.

— Порешаем. Тогда за работу. Первое. Мне бы надо где-нибудь абонировать сейф. А то я таскаю большую сумму денег. А это неправильно. И второе. Мне срочно нужно найти одного человека. Он недавно приехал в Москву и никого здесь не знает. Это контуженный товарищ, который может сделать всё, что угодно. Ну, например, пойти летом в зимней одежде. Временами на него находит и он теряет чувство места, времени и обстановки. Но в целом, безобиден.

— Сейф – это денежный ящик?

— Ну да. Несгораемый шкаф. То, над чем работают медвежатники.

— Есть у меня знакомый нэпман, у него в конторе всё надёжно. Охрана круглосуточно, и мужик он честный.

— Прекрасно. Мы к нему успеваем?

— Вполне. Он на Мясницкой и вечерами работает. Что касается вашего второго вопроса – дайте мне ориентировку я поспрашиваю.

— Пошерстите блатных – он вполне мог оказаться у кого-то из них. Уж больно выделяется на улице. И третье. Мне понадобится телохранитель. Желательно бывший офицер с опытом городских боёв. Хорошо бы из контрразведки. Я себя очень неуютно чувствую. Буду хорошо платить. Кстати, сколько вам понадобится на оперативные расходы?

В пансион Николай пришёл довольно поздно. Пока съездили к нэпману, распорядились сейфом, поговорили о делах, пока он зашел к Федотычу и долго выяснял, что надо сделать, дабы жить спокойно и никому не мешать – прошло часа четыре. Хотя всё вертелось в пределах Садового Кольца, но без машины это было страшно медленно. Извозчики выручали, но их скорость нельзя было сравнить с автомобильной. А как они живут без факса, ужаснулся он. Курьеры, курьеры. Один миллион одних курьеров.

А приятель Степана – Перовский, мужик неплохой. Хватка у него есть. И контора обставлена. Связь можно сделать через его телефон. Это умно. Это надо завтра развить.

Итак, что у нас. Просьба Федотыча – это к Аршинову. Его самого надо отмазать у начальства, — это к Кисилёву. С этим ясно, хотя для чего будет нужен Аршинов мне пока не понятно. В теории строим противовес ЦК. Создаём свой центр силы. Если конечно позволят. Вот чёрт, не спросил Федотыча про Ваську. Может сидит где в подвале, а я его с фонарями ищу. Ладно, это можно завтра. И Горностаев. Как бы его достать. Посоображаем. Только завтра. А сейчас вроде бы всё нормально. Каждому кинули по куску, и каждый этот кусок проглотил.

Петьке я важен как источник денег. Орготделу тоже обещаны сокровища, и он меня пока поддерживает. Степана мы тоже подверстали. Это профессионал. Он будет работать как учили. С этими всё ясно. Неясен Ксенофонтов и Кисилёв. Кисилёва я знать не должен, а Ксенофонтов – фамилия вроде знакомая. Но не в ролях – это точно.

Сталинскую номенклатуру Николай знал очень хорошо. Он любил этот период истории и с удовольствием читал книги о нём. Он всерьёз восхищался искусством партии по мобилизации и управлению народом. А вот начало двадцатых он как-то подзабыл. Ключевые фигуры конечно были знакомы, но сейчас они бесполезны.

Но вот что интересно. У ЦК явно секреты от чекистов. Ну и что же тут странного – партия фактически расколота. Десятый съезд запретил фракции, но они ведь никуда не делись. Троцкисты, например. А Троцкий на армии. И у него Главразведупр, по нашему ГРУ. Там профессионалы ещё царские.

Он уже совсем собирался ложиться спать, как в дверь постучали. На пороге стояла Елена. Уже примерно понимая в чём дело, он посторонился, пропуская девушку. Она огляделась, и, увидев разобранную постель, покраснела.

— Ну, раздевайся, — мрачно хихикая в душе, сказал он, запирая дверь.

Елена растеряно оглянулась на него. Но он явно не хотел ей помогать. У девушки задрожали руки. Она коротко всхлипнула и начала расстёгивать пуговичку на блузке. Глаза её закрылись, и по щекам поползли слёзы. «Что ты мучаешь гусёнка, он малыш, а ты большой»- с некоторым раскаянием подумал Николай. Он сбросил туфли и очки и подошёл к Елене. Потом прижал её голову к груди и стал гладить волосы, повторяя что-то бессмысленное. Девчонка уткнулась в него лицом и заревела. Николай продолжал что-то говорить и она постепенно успокаивалась, покорно прижимаясь к нему. Скоро она перестала всхлипывать, и тогда он осторожно поднял ей голову и посмотрел в глаза. Она глядела на него, потом глаза закрылись. Медленно, он начал целовать её, слизывая остатки слёз. Постепенно, девочка перестала плакать и начала подставлять лицо под поцелуи. Она закидывала голову всё выше и выше, и Николай уже целовал шею с пульсирующей синей жилкой. Как-то очень неуверенно она подняла руки, обнимая, и прижалась в нему всем телом, а Николай опускался всё ниже, борясь с непослушной пуговицей. Он распахнул блузку, и погладил грудь. Она была маленькая, почти детская. Только розовый сосок торчал дерзко и вызывающе. Он осторожно взял сосок губами и стал медленно проводить по нему языком. Девочка вздрогнула. Николай поднял голову и, подхватив её, понёс к кровати. Он осторожно опустил Елену, и сняв блузку, стал гладить маленькие, в разные стороны торчащие соски. Девочка вдруг порывисто задышала. Николай посмотрел на её лицо – полуоткрыв рот, она облизывала губы, лихорадочно проводя языком.

Целоваться она совсем не умела, но потом обмякла и уже не сопротивлялась. Он снял с неё юбку. Под ней не было ничего, только светлый, ещё детский пушок. Николай провёл руками по бёдрам, чувствуя, как она дрожит. Руки вдруг потянулись куда-то вниз, но потом опали. Она покорно лежала, только из под век опять поползли слёзы, скатываясь куда-то вбок. Николай скинул одежду и лёг. Девочка вздохнула, принимая вес его тела. Он потянулся, готовый, и прикоснулся к ней. Она напряглась, и зашептала: «не надо, пожалуйста, не надо, миленький». Николай осторожно приподнял её голову и снова поцеловал. Потом отпустил, и приподняв ноги, резко вошёл в неё. Девочка дернулась и всхлипнула. Рот задрожал и дорожки слёз снова поползли к вискам. Но Николая уже захватило высокое напряжение конца. Он ещё более плотно прижался к ней, чувствуя её податливость и покорность и кончил резко и быстро.

Девушка плакала, когда он обессиленный, откинулся на кровать. Николай прижал её к себе, снова шепча что-то непонятное. Елену била дрожь, но он всё целовал её, пока не почувствовал, как она начинает отвечать, как её тело, напряжённое и дрожащее, начинает тянуться к нему. Он взял её снова. «Милый» – прошептала она и наконец-то погладила его.

Глава 4

Он проснулся в пять. Уже рассвело, и птички начали своё чириканье, очень напоминавшее трели звонка в его московской квартире далёкого будущего. Он похмыкал, пытаясь разобраться в мыслях, но дальше тривиального «и чёрт с ним» дело не пошло. «Мы жили тогда на планете другой» – вот и всё. И прав был классик – война всё спишет. А нравы тут весьма и весьма патриархальны. Из противозачаточных средств – разве что аборт.

Елена, измученная прошедшей ночью, спала рядом. Она была красива необычной для этих мест красотой. Сколько Николай вчера ни смотрел, в Москве всё-таки преобладали типичные комсомолочки с плакатов 30 годов – деревенские девки, по типу актрисы, которая играла в «Холодном лете 53 года». Всё при них – в общем, по Чернышевскому – красота должна быть функциональна.

Поэтому и Ленка видать доходила до меня нетронутой. Не в масть шла – худосочная слишком на фоне местных красавиц. Ну да ладно. Мне же лучше. Он погладил девчонку, чувствуя, что начинает возбуждаться. Рука прошла по лицу, скользнула к груди. Лаская её, он левой рукой приподнял голову и осторожно поцеловал в краешки губ. Она открыла глаза и чуть улыбнулась. Николай улыбнулся в ответ и поцеловал уже всерьёз.

Потом они лежали, и Николай просто смотрел на неё. Они почти не говорили ночью, да и сейчас слова как-то не находились. Просто было хорошо и спокойно.

— Ну, я пойду, — шепнула она, делая попытку выскользнуть из-под его руки.

— Хорошо. Вечером придешь?

— Приду.

Елена стала одеваться, впрочем с её набором одежды это было не сложно. Николай тоже поднялся, и подойдя к пиджаку, достал из портмоне деньги.

— Купи себе что-нибудь из тряпок. Так, чтоб в ресторане было комфортно. Может поужинаем вечером, если успеем.

Она покраснела, но деньги взяла. Вот и хорошо, подумал он целуя её на прощанье.

К восьми тридцати он пошёл столу. Там уже был Петюня, а на столе стоял чай и какие-то бутерброды. Раскрытые «Известия» отражали высокий накал политической жизни.

— Надо бы нам зонт купить, — сказал Николай, глядя на низкие тучи, закрывающие небо. — А то под дождём скакать совсем невесело будет. И, кстати, мне бы нужен партийный наряд – куртка, френч, галифе. А то я как белая ворона. И кобура нужна. Боковая, а то рву карманы.

— Купим, — ответил Петя. — За зонтом надо в ГУМ, а остальное я к вечеру принесу. Вот только с кобурой пока не знаю, но я поспрашиваю. Как у вас дела-то?

— Дела у меня хорошо. Потихоньку двигаемся. Вот ещё. Нам бы с тобой связь держать надо. У тебя телефон есть?

— Нету.

— А кого-нибудь с телефоном ты знаешь?

— Барышня одна в учреждении работает. У неё телефон есть.

— Тогда так. Ты мне даёшь номер, я звоню и оставляю для тебя информацию. Ты раз в два часа даме перезваниваешь и всё узнаёшь. Если я информации не оставил, значит ты свободный до следующего звонка.

Он уже допивал чай, когда в дверь вошёл дворник, игравший в учреждении роль охранника и, понизив голос, сказал.

— Николай Эдуардович, — вас там спрашивают. На моторе приехали.

Николай поднялся.

— Всё, Петечка. Делай что поручено, вещи закинешь в комнату.

У ворот стоял автомобиль, марку которого он определять даже не пытался. Кивнул шофёру и сел на заднее сидение. Вопреки представлениям, машина мягко завелась, и подпрыгивая на рытвинах, поехала к набережной. У ЦК они были минут через пять. Шофёр поставил автомобиль, что-то сказал охраннику с винтовкой и повёл Николая в неприметный подъезд со стороны Ильинки.

В комнате за столом сидели три человека. Короткова Николай знал, остальные были незнакомы. Он представился и подошёл к столу.

— Ксенофонтов, Иван Ксенофонтович, — старший кивнул, — а это товарищ Сушин. Кисилёва вчера убили, — без предисловия начал он. Утром нашли на улице. Нам позвонили из милиции. Забрали деньги, оружие, документы бросили недалеко. Это либо ограбление, либо, как всегда это было у Сергея, дела серьёзные. Тогда ты заварил кашу, Николай.

— Скорее вскрыл нарыв. Кисилёв нашел что-то важное, раз его убрали. Если конечно это не обычное ограбление. Но не очень похоже. Он парень здоровый, могли поискать и добычу помельче, — вмешался Сушин.

Ему было лет тридцать, он был одет в полувоенную форму и выглядел уверенным в себе. В мыслях крутилось дурацкое – надо было просить у Сергея Федоровича больше. Как круто пошли события. Ничего, выживу – попрошу..

— Ну и что будем делать? — спросил Ксенофонтов.

— Обратимся в ЧК, пусть займутся.

Вот сейчас и введём в игру Степана.

— Не надо ЧК. Кисилёва убили после того, как он туда пошёл, поэтому тут возможны варианты. Вчера он нашёл человека, организовавшего облаву на Пятницкой. Это некто Аршинов, он из бывших. Спец нормальный, умеет и готов работать. В политическую сторону его посвящать не надо, а по расследованиям он специалист. Тем более, что дело в области уголовной. Или нас хотят заставить в это поверить.

— Он что, жандарм?

— Нет, уголовников ловил. Раз в милицию брали, наверное смотрели, что за человек.

— Разумно. Мы посмотрим, что вчера Кисилёв делал в ЧК, а он пусть чисто по убийству поработает. Вот что, Николай. Посмотри-ка своей стороны на это дело. Правильно говорит Алексей, может мы задели кого-то за больное место. Проверь по каналам Сергея. Ты как, стрелять-то умеешь?

Не хватало ещё, чтобы мне хвост приставили.

— Нет. Но пушку ношу. С охраной у меня проблем нет. Машину я тоже обеспечу.

Похоже, что Сергей отучил местный народ соваться в его дела. Николай ждал борьбы, но Иван Ксенофонтович только буркнул.

— Смотри сам. От нас этим будет заниматься Сушин. Если будут вопросы он тебе и будет помогать.

Они вышли в коридор. Мимо шёл Мехлис. Ксенофонтов сидел на пятом этаже, где, как помнилось, был кабинет Сталина.

— Здравствуйте, Лев Захарович! — схулиганил Николай. Надо было поднимать свой статус. Сушин Мехлису кивнул, тот поздоровался в ответ.

— Товарищ Сушин, а как тебя зовут?

— Алексей.

— Вот и прекрасно, Алексей. Поехали в милицию. Будем ставить им задачу.

Пока Алексей отмазывал Аршинова у Хвесина и выяснял в какой морг отвезли тело Сергея, Николай провёл с тем краткий инструктаж.

— Тебя отзывают в распоряжение Управления делами ЦК. Убили Кисилёва, это который вчера тебя нашёл. Возьми профессионалов, лучше из старых спецов. Чтобы к вечеру картина убийства была ясной. Особый вопрос – случайно это или бил человек знающий. Встречаемся в пять, у третьего подъезда – это на Ильинке. С собой бери кого сочтёшь нужным, мы тебя поддержим. Давай работай в темпе, секретариат ждёт результатов. Да смотри, поосторожней вишь как всё лихо пошло крутиться. И вот ещё. Надо под этим соусом освободить некоего Корнеева Петра Алексеевича. Он проходит по уголовке и сидит у вас. Вербовать его не надо. Как выпустить – сам разберешься, только часам к двенадцати пусть выходит. Когда будут выпускать пусть намекнут, чтоб Федотычу свечку ставил. Связь будем держать как договорились – через Перовского. Всё.

— Зачем выпускать Корнеева? Ему есть за что сидеть. Вам зачем-то нужен Федотыч?

— Да. Я остановился на Лаврушинском и не хочу неприятностей. Надо помочь.

— Это не лучший метод. Сядут на голову.

— Вот вы потом и отрегулируйте. А пока попробуем. Или сильно не по душе?

— Да, в принципе, без разницы. Просто порядок должен быть.

— Степан Терентьевич. Без вашего ведома в последний раз. Договорились?

— Договорились, — усмехнулся Аршинов.

— Как с авто и охраной? Узнавали?

— Подъезжайте в Перовскому часам к двум. Я вчера переговорил кое с кем. Вас жандарм устроит?

— Он стрелять-то умеет?

— Покажет. А авто через Перовского наймём. Так что будет вам и шофёр и телохранитель в одном лице.

— Лады. Тогда всё.

Так, это сделали. Работа пошла. Теперь надо заняться Горностаевым. Как бы это сделать пограмотнее. Пусть это делает Надька. Она его знает, пусть выцепляет и даёт координаты для встречи. Плохо, всё-таки без радиотелефона. Совсем связи нету. Что дальше. Дальше сменовеховцы. На кой чёрт они Сергею. Но надо встречаться. Вот что. Сейчас в Замоскворечье на Толмачёвский и к Федотычу. А то покоцают девок-то. Пришьют им сотрудничество с властью, как пить дать пришьют, в натуре. Надо их перевозить.

Сушин подошёл.

— Всё. Я отбил Аршинова с правом привлечения других сотрудников. Но спорили сильно.

— Понятно. Когда людей хватало? Теперь слушай. Нам нужен телефон куда можно будет сбрасывать информацию. Сможешь у себя организовать?

— Смогу. Посадим кого-нибудь, пусть слушает и отвечает.

— Вот правильно. Я заеду и ты дашь мне номер. И ещё мне нужны адреса людей по этому списку.

Лестница как всегда скрипела, и поэтому Николай не удивился, когда дверь открылась ещё перед тем, как он постучал. Открыла Надька.

— Ну, здравствуй, выдумщица.

— Здравствуйте, Николай Эдуардович.

— Ленка-то где? Спит поди.

— Да. Совсем вы девчонку измучили, — с профессиональной интонацией сказала она, и кокетливо посмотрела ему в глаза. Взгляд должен был бы что-то обещать и манить, но Николаю было уже под сорок. От женщин он ничего хорошего не ждал, поэтому во взгляде читал расчёт. И ещё надежду.

— И это не предел. Ладно. Давай к делу. Я с Федотычем переговорил – больше тебе туда ходить не надо. Переедешь отсюда, куда-нибудь в район Патриарших. В общем в центр. Комнаты сейчас вроде бы сдают. Надо две-три. Сама справишься или Петьку попросим?

— Справлюсь. А что с отъездом?

— Отъезд надо ещё заработать. Мы люди серьёзные и поэтому работы у нас много. Хватит на всех.

— Понятно, — вздохнула она. — Что делать-то?

— Найдёшь Горностаева и договоришься с ним о нашей встрече. Пусть выберет когда и где ему будет удобно. О результатах позвонишь, — он дал ей телефон Перовского. Просто попросишь записать для меня время и место. Вот тебе деньга на съём. Адрес тоже оставишь по телефону. Всё, давай.

В Лаврушинский он пошёл через флигель. Его записка сиротливо торчала в двери. Ладно. Нет так нет. Работаем дальше. Кисилёв явно что-то зацепил, только как это соотносится с поисками Василия. Может быть у них очередная склока, а я, со своим медным счастьем, опять посерёдке. Федотыча я спросил. Обещал к вечеру дать ответ. Если Васька шёл по Замоскворечью, то его кто-то видел. Примета простая – зимняя одежда летом. По ней и будут искать.

В ЦК Сушин развернулся. Он выбил две комнаты с телефоном и организовывал перевоз туда персонала. Похоже, что события задели Управление делами всерьёз, потому что кроме Сушина переезжали ещё человек пять. Двое из них были с винтовками. Они деловито расставляли столы и колотили что-то на подоконнике. Самого Алексея не было – он поехал в ЧК искать концы Кисилёва.

— Как со списком? — спросил Коля, уворачиваясь от огромного сейфа, который вносили аж четыре человека. Помощник Алексея дал ему бумажку с адресами, рабочими и домашними. Фамилии и должности впечатляли. Помощник, понизив голос, сказал, что с ними надо поаккуратнее. Они конечно буржуи, но сейчас взята установка на привлечение специалистов.

— Вот что, — сказал Николай. Если не трудно, обзвоните кого можно и узнайте, когда к ним можно подъехать. Я буду занят с двух до четырёх. В остальное время – свободен.

Он вышел в коридор, и пошёл в буфет. Надо было подумать. Он совершенно не представлял, о чём можно говорить с Алексеем Толстым. Что может объединять этих людей. Интеллигенты. Сменовеховцы. Часть вроде как вернулась из эмиграции. Про других просто не знаю. Ладно. Начнём разговор, а там посмотрим.

Работа по списку принесла свои плоды. Заместитель начальника Валютного управления Наркомата Финансов Леонид Наумович Юровский сидел недалеко, на Ильинке и был готов принять хоть сейчас. В начале 21 века просто зайти в Минфин было большой удачей. Это была чрезвычайно сплочённая корпоративная структура, которая резко отторгала чужих. По ЦК я походил. Теперь походим по Минфину. Кому расскажу – не поверят. Хорошо бы денег попросить, машинально подумал он, и эта мысль увлекла. Пока шёл через улицу, представлял как получает деньги и отправляет их в Швейцарию. А там можно будет снять. Во как круто.

Юровскому он представился как работник Управления делами ЦК, благо звонок был оттуда. Что-то вроде будущего куратора. Отсюда и интерес.

— Леонид Наумович, я не исключу, что нам придётся довольно часто встречаться в будущем. Поэтому вы не могли бы описать те дела, которыми занимаетесь в последние полгода?

— Ну, молодой человек, это будет длинный список.

— А нас никто и не гонит, — Николай достал красивый блокнот и карандаш.

Беседа заняла чуть больше часа. И это только конспективное описание обязанностей. Как и предполагалось, сфера обязанностей затрагивала в основном внешние сношения государства. Кое-что удалось узнать про соотношение курсов основных валют. Но вопросов было больше, чем ответов. Ясности пока не прибавилось.

К двум часам Коля был на Мясницкой, у Перовского. Там все было красиво, и как говорили в конце 20 века, стильно. Даже секретарша за огромной машинкой и та радовала глаз.

В кабинете Перовский познакомил его с человеком лет сорока пяти. Выглядел тот вполне профессионально и интеллигентно. Почему-то Коля ожидал шофёрских очков и больших перчаток до локтя. Очков не было, перчаток тоже, а вот кобура с пистолетом просматривалась.

— Знакомьтесь, это Александр Петрович! Он у нас сыщик. Всё умеет и в морду дать и машину водить. Москву знает как никто. Не раз помогал мне в серьёзных делах. Так что самые лучшие рекомендации.

— Прекрасно. Меня зовут Николай. Если вы будете меня охранять, то мы много времени будем проводить вместе. Поехали, по пути познакомимся.

Впрочем, сделать это было непросто. Машина была открытой, поэтому всё время надо было говорить на повышенных тонах. Трясло страшно, но ехали быстро – Александр действительно знал Москву. Следующий по списку сменовеховец преподавал на Стромынке, как видно в будущей Плехановке. Как разговаривать с ним тоже было не понятно. Если Юровский был человеком государственным, то профессор экономики мог и послать подальше. Поэтому основной путь они проделали в задумчивом молчании.

Профессор Шевырёв был явным монетаристом. Поэтому пришлось минут двадцать посвятить изложению взглядов Маркуса Кейнса, дабы вызвать нешуточный интерес собеседника. Профессор всерьёз залез в дебри политэкономии, причём явно не марксистской. Надо было переходить к делу.

— Я прошу прощения, — улучив момент сказал Николай. — Но я, к сожалению, по делу. Хотя наш с вами очень интересный разговор мы конечно продолжим. Я не во всём с вами согласен, но всё-таки давайте о делах. Вы конечно понимаете, что курс, взятый партией на привлечение лучших сил российской интеллигенции к государственной работе, и активное проведение в жизнь Новой Экономической Политики не может не вызывать сопротивления определённых слоёв современного общества. После каждой революции всегда остаются группы, которые считают, что их обделили при делёжке. Поэтому, мы в Центральном Комитете не можем не учитывать этого. И, я думаю, что естественным объектом провокации будут являться лучшие представители интеллигенции, решившие разделить судьбу своей страны и своего народа. Да и, как вы понимаете, усиление России, и сама угроза её возвращения в клуб Великих Держав не может не вызвать определённой реакции наших старых, я бы сказал, естественных противников.

По лицу собеседника Николай понимал, что выбрал верный тон. Уважение, ласка и национализм – вот что должно привлекать эту группу людей. Поэтому будем развивать тему внешней угрозы вкупе с ненавистью в ЧК.

— У одного из сотрудников Главного Политического Управления, подозреваемого в связях с Лондоном, мы нашли вот этот список. Поэтому моя задача, понять, что объединяет вас и всех этих людей. То ли вы выбраны объектом политической провокации, то ли дело гораздо серьёзнее. Вряд ли англичане стали бы размениваться на мелочи.

— Может быть ЧК хочет найти очередной заговор? Помните заговор Таганцева? Классовая ненависть и всё такое…

— Не надо о больном. Мы не успели тогда спасти Гумилёва, а такого удара по русской культуре даже Петр Первый не наносил. Но если вы помните, это вызвало отъезд Горького и Вернадского, а в итоге привело к пароходу философов. Страна лишилась мощного интеллектуального потенциала. Впрочем, вы знаете, предположений может быть множество. Но вы человек науки. Поэтому давайте подойдём к делу системно. Если вас не затруднит, то пожалуйста, напишите на бумажки все ваши крупные дела за последние полгода. То, участие в чём и привлекло внимание к вашей персоне.

— Хорошо. Вряд ли список будет таким уж большим. А что вы будете делать дальше?

— Дальше я возьму списки такого рода у остальных лиц, указанных на этой бумажке. По пересечению дел мы и найдём тот проект, который хотят поломать.

— Нас и так объединяет единая позиция по отношению к существующему положению вещей. Ничего и не надо придумывать. Берём и формируем заговор против Советской Власти.

— Любая фальсификация должна иметь процентов сорок реального дела. Иначе она не будет иметь развития. Вы же понимаете, что кроме противников нынешнего курса, есть и его сторонники. И сейчас они занимают лидирующее положение в партии. Чтобы получить их согласие на расправу с вами, надо будет представить очень серьёзные доказательства. Не забывайте – нам будут противодействовать люди иного, более мелкого уровня.

— Молодой человек. Вам надо заняться наукой. У вас научный стиль мышления. Вы бы много достигли.

— Да. Моя мама считает так же.

По результату беседы Николай уезжал окрылённый. В кармане был не только список дел профессора, но и рекомендательная записка к остальным членам группы. Это было удачей. Тем более, что уже из двух списков можно было сделать определённый вывод.

В кабинете Ксенофонтова было душно. Похоже, что обещанная утренними тучами гроза всё же будет, подумал Николай, глядя в окно. Николай по-прежнему ничего не понимал. Ни как искать Василия, ни почему убили Киселёва, ни что будет с ним, Николаем, допустим через час. Это ж надо, блин, моё медное счастье – как только ухватил за кончик хоть какой ниточки, то сразу всё рвется. Причём рвётся в наихудшем варианте – убийства и всё такое. Степан Терентьевич продолжал докладывать, и это запутывало ситуацию ещё больше. По его словам выходило, что это чисто уголовное убийство. Местные жители видели нескольких человек, одного из них можно было определить, и помощники Аршинова этим занимались. Всё шло к тому, что к вечеру всё будет ясно, бандита установят и его можно будет брать. Ксенофонтов кивал и делал заметочки на маленьком листике бумаги.

— Алексей, у тебя что? — обратился он к Сушину.

Тот встал и одёрнув гимнастёрку сказал.

— Кисилёв отнёс в канцелярию ОГПУ запрос на бланке Орготдела за подписью товарища Кагановича. Потом разговаривал с комендантом внутренней тюрьмы. С ним мы поговорили, его показания сейчас изучаются. После этого, поехал в Таганскую тюрьму. Оттуда в морг, договариваться о похоронах Сергея. Затем домой. Сейчас снимаем показания с коменданта Таганки.

— А что думает товарищ Николай?

— По моему направлению пока ничего нет. Я задал вопросы, но надо ещё опросить ряд человек, да и время нужно, чтобы получить необходимые данные. Я до сих пор не понимаю, что может привести к убийству серьёзного человека. Поиск археолога явно этого не вызывает.

— Хорошо, — Ксенофонтов встал, подводя итоги. — По-моему становится ясно, что это просто совпадение. Кисилёва убили уголовники и это никак не связано с поисками археолога Василия Конева. Поэтому вам, Степан Терентьевич, надо продолжить работу по установлению и аресту бандитов, а тебе, Алексей, надо свести показания комендантов внутренней и Таганской тюрьмы и сделать справочку. Закончим с этим и будем искать твоего пропавшего.

Выйдя из кабинета, Николай набрал номер Перовского. Приятная барышня сообщила ему, адрес на Трехпрудном и что Горностаев ждёт сегодня в «Весёлой собаке» с 9 часов. Всё понятно. Будем встречаться.

Дом на Трёхпрудном переулке был знаком. Когда-то, в начале перестройки, Николай пытался снять там комнату, но что-то не сложилось. Широкие окна с витражами и огромные лестницы тем не менее запомнились.

Он с трудом нашёл нужный подъезд. Лифт работал, и, покрутив ручку механического звонка с надписью «Прошу крутить» он оказался в большом коридоре. Прислуга явно одобрительно оценила его пиджак и галстук.

— Мне к Синицыным, — вальяжно сказал он, и, получив указание про вторую дверь направо, решительно постучал.

Внутри всё было чрезвычайно будуарно. Какие-то рюшечки, салфеточки и прочие вязано-вышитые вещи. Среди этого великолепия сидели сёстры и пили чай с каким-то печеньем в жестяной коробке. Они приоделись и спинки держали прямо, как на смотру.

— Николай Эдуардович, — радостно воскликнула Ленка и сразу смутилась.

Было видно, что в чувствах своих она не разобралась, и как себя вести не понимает. Но в целом ей всё это больше нравится, чем не нравится и сильно возбуждает. Перемены, произошедшие в жизни за последние два дня были явно к лучшему, и ей наверное, как и всем в молодости, казалось, что так будет всегда. Надежда смотрела настороженно. Она-то уже понимала, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке, и что это всё великолепие может кончиться так же резко, как и началось.

— Здравствуй, зайчонок, — сказал он, обращаясь к Елене. — Я обещал сводить поужинать, а вы тут чай пьёте. К 9 часам нам к этой самой «Весёлой собаке». Так что собирайтесь.

— Ой, здорово, — снова не выдержала младшая и выбежала из-за стола.

Николай поймал её за руку и серьезно спросил.

— А поцеловать?

Она почему-то покраснела и довольно неуклюже чмокнула его в щёку.

— Во-первых, я тебя чему учил? — и он поцеловал её так, как следовало.

Как и в прошлый раз она сразу перестала сопротивляться и покорно прижалась к нему. Было слышно, как стучит сердце. Николай возбудился и выразительно глянул на Надьку. Она, кивнув, вышла в соседнюю комнату, закрыв за собою дверь. Молодец, подумал Коля, держит себя очень достойно. Ясно, что Серёга в ней нашёл.

Он снова поцеловал Ленку. Его рука скользнула вниз, стараясь прижать сильнее, чтобы она почувствовала его твёрдость. Снова он ощутил её покорность и это возбуждало ещё сильнее. Он приподнял платье и начал медленно проводить руками от колен к бёдрам. Кожа была мягкой и шелковистой. От ласки она прерывисто задышала, её руки гладили его по голове и плечам. Он зацепил панталоны и начал медленно снимать их. Потом наклони девочку к столу, задрав платье сзади. Ноги были красивые, стройные с высоким подъёмом. Он ещё раз провёл по ним рукой, и осторожно раздвинул.

Они немного не совпадали по росту, поэтому поначалу не получалось. Ленка не понимала, что нужно делать, но Николай поставив её на цыпочки медленно вошёл в неё. Потом он убыстрил темп, возбуждаясь от её стонов. Он видел, как напряглись её руки, как побелели костяшки пальцев. Голова моталась в ритм толчков и внезапно девочка стала шептать «Ой» при каждом движении. Она говорила всё громче и громче и вдруг как-то очень низко она закричала и обмякла. Николай тоже был близок к концу. Он наступил как всегда, с резким подъёмом силы наслаждения. Сжав её бедра, он держал её, дёргающуюся в такт последним, самым упоительным движениям.

Внезапно всё кончилось и наступила усталость. Он вздохнул и наклонился к её опущенной голове.

— И во-вторых. Я – твой мужчина. Никаких "Эдуардовичей". Николай, Коля, можно Коленька. Всё ясно?

— Ясно, — прошептала она и потёрлась щекой о его руку.

— Тогда иди, одевайся, — вздохнул он.

Приведя себя в порядок, он поднял заложенный томик в синем переплёте. Это было «Жизнеописание Людовика XIV» на французском языке. Французского Коля не знал, поэтому печально положил книгу обратно. Ну Надежда, подумал он. Ты мне всё очень подробно расскажешь. Путана фигова – ночная бабочка, никто не виноват. Со знанием французского. Что ещё у нас в запасе? Суахили?

Девицы вышли одновременно. Было видно, что деньги на одежду потрачены не зря.

Публика в «Весёлой собаке» была насквозь богемная. Кто-то читал стихи, кто-то пел под гитару. Кормили неплохо, поэтому Коля больше налегал на еду, ожидая приход таинственного Горностаева. На небольшой сцене в это время кто-то с подвыванием начал читать «Трамвай» Гумилёва. Ему засвистели и зааплодировали одновременно. В общем, не нравилось Николаю в этой самой "Собаке". Как бы по морде не получить. Александр, правда, сидел за соседним столиком, но скандала не хотелось. Вдруг, неожиданно, после «Трамвая» стали читать Есенина, и приглядевшись, он ахнул – это был автор. Читал он хорошо, с чувством.

— Здравствуйте. — Горностаев подошел незаметно и уселся на специально оставленный для него стул. Налил грузинского вина, предусмотрительно заказанного Надеждой и внимательно посмотрел на Николая.

— Я за Сергея, — решительно начал тот. Его убили день назад. Я должен подобрать знамя, выпавшее из ослабевших рук. Поэтому давайте общаться.

— Мы можем оставить дам одних? — Горностаев был явно не готов говорить в обществе.

— Можете, — сказала Надежда с интересом глядя на сцену и поэта. — Нас не обидят.

— Тогда мы пойдём, погуляем.

Они вышли из кабачка и пошли по вечерней Сретенке к Бульвару. Там чинно ходили прилично одетые люди, на лавочках сидели старушки и собаки в ошейниках носились по траве. Горностаев остановился около ограды. Судя по молодости лет вряд ли он занимал видные посты. Поэтому ритм и направление беседы были понятны сразу.

— Как вы докажете, что вы от Сергея.

— Я не от Сергея. Я от его хозяев. А доказывать я ничего не буду. Насколько я знаю общую политику наших хозяев, они строят свои отношения на основе взаимной выгоды. Давайте разберёмся, где и в чём ваша выгода. Если я смогу чем помочь – помогу. А потом вы поможете мне. Поймите, если бы Сергей успел передать мне все связи, я бы не искал вас таким странным образом. И не вёл бы бесед эдакого философского содержания. Мы обсуждали бы сейчас конкретные проблемы. А я просто собираю все известные мне связи. Я даже не знаю вашего имени-отчества, ни тем более, где вы работаете. И совсем я не знаю о ваших совместных проектах. Если вам интересно продолжить сотрудничество – давайте продолжим. Если нет, разбежимся.

— Вы одинаково с Сергеем говорите. Он тоже любил эти слова: «совместные проекты», «взаимная выгода».

— Ну вот видите. Была эта самая совместная выгода-то?

— Была.

— Тогда решайте. Одно могу сказать. Сил у нас много. Ресурсы есть.

— Ну, мы тоже не бедные.

Он промолчал, потом, по-видимому, нашёл приемлемое решение. Попинав зачем-то столбик оградки, он сказал.

— Вы скажите, что вас интересует в нашей системе. А я посмотрю, смогу ли вам чем-нибудь помочь.

— Хорошо. Не секрет. Я ищу одного человека, который вполне может быть в ваших застенках.

Николай вкратце описал злоключения несчастного Василия, не преминув отметить, что прямые поиски привели к такому плохому результату. Упоминание фамилии Ксенофонтова вызвало некое движение на лице Горностаева.

— Давайте так. Завтра в час в "Весёлой собаке". К этому времени я попытаюсь что-нибудь узнать.

В ресторации было по-прежнему шумно и весело. Перед сценой танцевали пары и Николай решил, что это фокстрот. У девиц горели глаза и покраснели щёчки. Им тут явно нравилось, судя по тому, что Надежда лихо отплясывала с немолодым человеком самой поэтической наружности. Ленка сидела с бокалом красного и жадно смотрела на разворачивающееся вокруг мельканье рук, ног и лиц.

— Коля, а может потанцуем, — робко спросила она.

— Не-а, — солидно ответил Коля. — Я на колчаковских фронтах раненный.

Он улыбнулся ассоциации и спросил.

— Ну что, нравится?

— Очень! — ответила девчонка. У нас на Толмачёвском скучно было. А тут весело. И стихи хорошие. Я чуть не заплакала.

Надежда подошла вся смеющаяся над какой-то шуткой кавалера. Тот подставил ей стул и поклонился.

— Ищенко Сергей, корреспондент «Труда».

— Ой, а Булгакова из «Гудка» знаете? — мгновенно отреагировал Николай.

— Мишу-то? Конечно. Я с ним ещё с Киева знаком.

— Постойте, постойте. Это не вам по наследству достался дом в 16 году.

— Мне, мне. Зато погулял. Сейчас так не гуляют. Не та нынче молодёжь пошла. Не та.

Что-то наверное отразилось на его лице. Он заметил пристальный взгляд Надежды.

— А не подать ли нам ещё вина. Сергей, давайте к нам, мы тут недавно пароход продали, так что гудим по полной. Надя, Сергей удивительный человек. Ему в 1916 году по завещанию от тётки достался 6 этажный доходный дом в Киеве. Так вот он умудрился за год его прогулять. Все вокруг ходили и дивились такой глупости. Но тут грянул 17 год. И все ходили и дивились его предусмотрительности. — Николай с ходу рассказал еще пару анекдотов такого толка с целью направить разговор на предстоящее веселье. Уж очень ему не понравилось взгляд Надежды.

Выходя из ресторана, он спросил Александра.

— А как в городе с горячей водой?

— То есть, удивился тот.

— Мне нужно найти место где есть душ с горячей водой. И где можно побриться, — Николай машинально провёл рукой по двухдневной щетине. А то не комильфо.

— В общем-то есть кабинеты. Там парная и душ. Ну и побрить кому найдётся.

— Вот и прекрасно. — Он подошёл к Ленке.

— Зайчонок, поехали в номера с душем, а то я не мылся уже два дня.

Надька отреагировала быстрее. Повернувшись к нему, она скромно спросила.

— А мне можно? Я тоже хочу.

— Поехали, — кивнул он Александру. — Будем мыться.

Баня оказалась где-то в районе Басманных. Без привычных ориентиров Николаю было трудно разобраться в ночной Москве, да и фонари горели далеко не везде. Но было похоже, что проезжали мимо Елоховского Собора. Впрочем, в Москве 23 года было такое количество церквей, которые он не знал, что ошибиться было не трудно. Пока телохранитель решал вопросы, Коля осмотрел своих дам и с грустью подумал, что выспаться, наверное не удаться. Экология, что ли здесь такая, что на подвиги тянет.

Баня напомнила великий анекдот про двух украинцев, приехавших в Штаты на заработки. Получив первую зарплату, один из них говорит другому «Дивись, Мыкола. Ихние доллары прямо як наши баксы». Ихняя баня была точно как наша сауна. Те же предбанники с диванами и столами, такие же угодливые банщики. Оставив девиц раздеваться, Николай быстро скинул одежду и пошёл в парную. Там залез на самую высокую полку и с наслаждением лёг. К этим процедурам он относился спокойно, здоровье, сильно расшатанное ещё при рождении, почему-то это вполне позволяло. Скоро, правда, дверь открылась и девушки грациозно пошли к нему. Надежда была сильно похожа на сестру, по общей конституции, с поправкой, конечно, на переход от подростка к женщине.

— Садитесь, садитесь – в ногах правды нет, — расслабленно сказал он, лёжа на локте. — Выше, как уже давно я выяснил её тоже нету.

Надька демонстративно легла на среднюю полку, вытянувшись во всю длину и закинув руки за голову. Товар демонстрируем лицом. Или чем? — лениво подумал Коля, не отрывая, тем не менее глаз. Сквозь тусклый свет лампы за стеклом в углу, Николай видел темную полосочку от пупка к низу – то ли рожала, то ли поздний аборт. Грудь у неё тоже была в маленьких беленьких шрамиках.

— Ленка, ползи ко мне, я подвинусь, — решил подразниться он. Та, не очень ещё разбирающаяся в этих играх, резво полезла наверх. Николай подобрал ноги и девчонка стала устраиваться у него за спиной, ежась от близости горячей стенки. Надежда улыбнулась, видимо решив, что всё ещё впереди.

Бассейна при парной не было, а кидаться согласно рекомендациям классиков, в снег тоже не представлялось возможным – всё-таки лето. Поэтому открутив холодный кран он стал под душ. Потом, подбавив горячей, долго мылся, размачивая щетину, которая при бритье обычно сдиралась вместе с кожей. Езда по городу в открытом автомобиле сказалась на рубашке, и её надо было менять. Завернувшись в простыню, он пошёл к банщику. Тот вдумчиво покивал, и усадив в кресло стал брить. Это было лучше, чем в первый раз на Кузнецком. Его плотно спрыснули одеколоном, и благоухая непонятным ароматом, Николай вернулся в предбанник.

Девчонки сидели вымытые, на столике стояла какая-то закуска и чай. Он ухватил кусочек колбасы, и кивнул Ленке в сторону двери, за которой была кровать. Та дёрнулась, но старшая всё тем же примерным голоском сказала.

— Николай Эдуардович, ну совсем замучили девчонку. Дайте передохнуть. А я не хуже справлюсь. Довольны останетесь.

Какое-то издевательство всё равно прорывалось, несмотря на попытки выглядеть пай-девочкой из замоскворецкого трактира. Или может быть, не понимал Николай чего-нибудь в интонациях двадцатых годов. Дают – бери, подумал он. Война всё спишет.

— Какой разговор. Пусть отдыхает. Пошли.

Она сразу скинула простыню и подошла к нему. Провела рукой по лицу и искательно заглянула в глаза.

— Что такое минет знаешь? — спросил он, возбуждаясь от близости и доступности женщины. Она кивнула, и развязывая его простыню, стала опускаться на колени. Простыня упала на пол, и охватив его бёдра, Надежда осторожно провела языком по встающему члену. Он замер. Руки опустились на её плечи и он стал осторожными движениями ласкать их, шею и затылок. Она кашлянула, принимая член во всю длину, но, не сбившись с ритма, продолжала работать языком и губами. Николай гладил её плечи и волосы, ему было хорошо и он чувствовал, как волна наслаждения начинает подниматься, охватывая его всё сильнее и сильнее. Девушка тоже задышала глубоко, кончики ушей у неё покраснели, руки стали дрожать. Мысли его стали путаться и метаться, а наслаждение рвалось из него, и уже не в силах сдерживаться, он кончил бурно и сильно, но она была готова и держала его, пока напряжение конца не покинуло Николая.

Надежда подняла лицо. Оно было красным, она прерывисто дышала, но в глазах билось торжество. Поднявшись с колен, она спросила тем же невинным тоном прилежной школьницы.

— Тебе было хорошо?

— Да. Но не зазнавайся. У Ленки тоже большой потенциал.

Вообще-то, в обычной жизни Николай не любил обижать людей, но тут он чувствовал, что надо показывать, кто заказывает музыку. Почему-то ему казалось, что такой стиль отношений будет ей больше понятен. Вряд ли жизнь проститутки изобилует нежностью и пониманием. А может просто не хотел давать надежд. Просто сам не знал, что будет дальше с ним в этом полузнакомом для него мире. Как с «Алхимией финансов» – все слова знакомы, а в смысл надо врубаться дополнительно.

— Ты молодец, — сказал он и погладил по щеке. — Мне приятно смотреть как ты держишься. Ты сильная женщина, но пойми одно – в это время ничего нельзя обещать наперёд. Кто знал, что Серёгу так нелепо грохнут? Все под богом ходим. Будет возможность помогу. Но надеяться надо только на себя.

На глаза навернулись слёзы, но девушка, не отрываясь смотрела на него.

— Я всё сделаю, — хрипло сказал она. Я тебе рабой на всю жизнь буду, только помоги нам уйти. Ты не пожалеешь. Меня возьми, Ленку возьми, мы всё отработаем. Мы ещё молодые, за нас много будут давать.

— Ох, стрекоза, — только и сказал он, — я ж не отказываюсь.

Глава 5

Высадив Надежду на Трёхпрудном, они поехали в пансион. Москва была безлюдной и тихой – привычные звуки ночи конца 20 века ещё не вошли в жизнь. В Центре ещё встречался народ, но Замоскворечье было темным и покинутым. «Темное царство», вспомнился Островский. Может быть впервые за все годы жизни в Москве, Николай увидел звёзды. Они были большими и яркими. Странно, обычно здесь такое низкое небо, подумал он. Он неожиданно стал обращать внимание на запах июньской ночи, на ветви яблонь за заборами, на блеск реки, ещё не загнанной в набережные.

Ленка уже почти засыпала и поэтому он не стал выдумывать ничего лишнего и сразу после прибытия провалился в сон, как в яму. Проснулся опять рано и, проводив девчонку до калитки, стал думать, что и как ему делать. Машина должна была прийти к полдевятому, так что времени было предостаточно.

Он рассмотрел комиссарский наряд, аккуратно уложенный Петром в уголке и остался доволен. Сапоги скрипели и хромовая куртка блестела как положено. Кобура тоже радовала запахом свежей выделки кожи и вполне подходила к его браунингу. Поиграв немного пистолетом, он достал блокнот и стал систематизировать результаты двух прошедших дней.

Воспитанный последними десятью годами развития рыночных отношений в России, он активно склонялся к мысли о германском кредите, как основном двигателе сюжета. То, что коммунисты не чураются денег было ясно любому взрослому человеку – революционная борьба дорого стоит. Поэтому неприятие этой версии Ксенофонтовым он мог объяснить только привычкой к политическому осмыслению происходящего. Наверное в условиях переворота и гражданской войны деньги не играли той роли, какую давала власть и аппарат управления массами. Вот и сформировалась привычка к тому, что финансы дело второстепенное. Скорее всего так, подумал он. Награбили большевики много, Россия страна не бедная. Поэтому вопросы финансового голода касались только узкой группы партийцев. Для остальной массы это был вопрос второстепенный. «Винтовка рождает власть» – придумано правда в более поздние времена, но на опыте России это заключение «Великого кормчего» вполне подтверждалось. Пока Ксенофонтов просто не понимает значения этого кредита для развития страны. Он вспомнил Юровского. Доверить буржуазному специалисту святое святых валютную политику – это можно было сделать только на фоне эйфории победы в прошедшей войне. Так что товарищ Ксенофонтов не прав. Значит сегодня надо беседовать со специалистами из Наркомфина, уточнять круг людей, причастных к этому проекту. А оставшихся сменовеховцев опросить по простейшей схеме, то есть сразу спрашивать об их участии. Впрочем нет. Пусть первичную информацию снимет Сушин. Пусть сам докопается до выводов. И очертит круг. Это укрепит версию. А я поболтаю с Устряловым и Толстым. Это раз.

Второе – Василий, Федотыч, Степан и что найдёт Сушин в ОГПУ. Не может не быть концов – город пока ещё маленький, а Васька заметный. Если только не грохнули ввиду всех этих событий. Но кому он мешает. Ведь его даже с Сергеем связать нельзя. Кстати, в час у меня Горностаев.

Третье. Посмотреть собранные вчера Сушиным документы по шагам Кисилёва. Это надо сделать вместе со Степаном. Он розыскник, ему многое будет понятно.

Четвёртое. Надо найти Александра Сергеевича и понять, что он наработал. Вот об этом особо. У нас есть деньги и твёрдая фирма Перовского. Как мне кажется, он занимается лесом. А лес – это валюта. Надо думать. Деньги надо зарабатывать. С ними лучше. Варианта два – это валютный дилинг и прямое купи-продай. Кстати, надо узнать в Наркомфине структуру экономики. В чьих руках основные заводы и сырьё. С дилингом попроще. Берёшь под залог червонцев большой кредит в «совзнаках» и через два месяца свои десять процентов заработал. Интересно, а частные банки разрешены. Хотя, вроде бы банковская деятельность при социализме – монополия государства. А у мелких вкладчиков брать можно? Какой-нибудь паевой фонд создать. И никакого тебе МММ. Взяли совзнаки, вернули совзнаки. А лучше марки. Вон у Ремарка в «Чёрном обелиске» какая инфляция описана. Пробить на Перовского через Наркомфин кредит в марках, и вперёд. В марках. Кредит. Стоп.

У нас есть уже один кредит в марках. Который берут. Но не марки же берут. Нет. Надо идти в Наркомфин. Там расскажут. А что же у нас в Германии в 1923 году. Как там с инфляцией? А в Германии у нас ноябрьская революция. 8–9 ноября Гитлер с Герингом пошли в Баварии на приступ власти. А коммунисты, если верить Баженову и Суворову всю эту лабуду готовили. Итак, мы берём кредит и тут революция. И кому его возвращать? Национализированному Сименсу и Круппу? Идея верная. А если кредит не попал в страну? Да ещё и революция. Кто найдёт концы.

Отличная кидальная схема. Кидаем всех. Берём кредит, решаем, что он оседает в Швейцарии какой-нибудь, а потом революция и ищи концы. В Аргентине. На воле, в пампасах. Ай да Сталин, это тебе на банк в Тбилиси взять. Только зачем Сталину такие тонкости. Зачем у себя самого деньги красть. Согласно источникам, он должен кропотливо собирать власть. Через Орготдел. Ему-то как раз надо укреплять народное хозяйство. А деньги и неприятности нужны другим. Тем кто слабее. Или кто не хочет строить социализм. Значит либо оппозиция, либо одиночка. Вот как всё интересно.

Николай приехал в ЦК первым. Сушина не было и дверь в его кабинет была закрыта. Он уселся на подоконнике и стал смотреть на уже довольно оживлённую Ильинку. Вскоре подошел Алексей, он был задумчив и явно встревожен. Коля не стал спрашивать – сейчас начнётся совещание и он и так всё узнает. Аршинов пришёл в начале десятого. По нему было видно, что он ночь не спал, но настроение бодрое. Значит что-то нарыл.

— Ну что, пошли к Ивану Ксенофонтовичу? — испытывая серьёзные угрызения совести, сказал Николай. Баб трахать – занятие конечно хорошее, но люди работают. На тебя между прочим. Это не дело. Надо включаться.

Ксенофонтов с утра был в бодром настроении и всем предложил чаю. Не дожидаясь чая, Сушин скорбно начал.

— Позавчера, судя по показаниям коменданта внутренней тюрьмы ОГПУ Кисилёв нашёл там арестованного Василия Конева и имел с ним беседу. В тот же день, через несколько часов, тот скончался от острой сердечной недостаточности.

Ксенофонтов скривился как от лимона. Николай напрягся, осмысливая услышанное.

— Не твой, не твой это Конев, — упредил Алексей движение Николая. — Вот, посмотри фото.

На фотографии был довольно немолодой интеллигентный человек, в очках и обязательной бородке. "Слава богу", — подумал Коля и передал фото Степану.

Сушин сел и Иван Ксенофонтович хмуро кивнул Аршинову.

— Хоть вы чем-нибудь порадуйте.

— Бандитов установили, ночью попытались взять. При задержании все трое были убиты. Вот, нашли при них.

Он положил на стал наган, на котором была именная табличка с витиеватыми росписями. Ксенофонтов повертел в руках оружие и бросил его стол. Аршинов продолжал.

— Сейчас проводим работу по выходу на других членов банды, в которую входили убитые бандиты.

Иван Ксенофонтович закурил папиросу и отошёл к окну. Минуты две он стоял, глядя на зелень бульвара внизу за стеной. Потом вздохнул.

— Вы подождите тут. Я скоро.

Он пришел минут через тридцать.

— Степан Терентьевич, мы вас отзываем из Управления Милиции. Будете консультантом Управления Делами. Продолжайте работать с этим делом. Право брать нужных специалистов мы вам оставляем, но с Тихоном Серафимычем не ругайтесь. А то он уже письма пишет про ваше самоуправство.

— Алексей, копать в ЧК прекращай. Всё это очень плохо пахнет. Мне кажется, что убийство Киселёва – не случайность, равно как и убийство Василия Конева. Всё остальное – просто непонятно. Но если в этом вопросе задействованы организованные силы, то дело плохо В целях снижения напряжения вокруг этого вопроса, вам придётся куда-нибудь перебраться из ЦК. Мы найдём вам особнячок – там и располагайтесь. Всё. Алексей, ты останься займешься этим.

Николай с Аршиновым пошли в уже привычный буфет пить чай. На халяву-то и уксус сладкий, не то что осетрина.

— Я восхищён, — честно сказал Коля. Это класс. Теперь вам надо получать дивиденды. Если я правильно понимаю структуру этого государства, то вы сейчас «Его величества Лейб-Сыщик». Подумайте, что вам надо и просите. Единственное, будьте осторожны: многие знания – многие печали. Но мы с вами как-нибудь отдельно поговорим на эту тему.

Аршинов усмехнулся.

— Всегда приятно делать свою работу. А у меня для вас есть новость. Видели вашего Василия. Аккурат по Пятницкой шёл, здоровый, лицо круглое. А в руках шуба. Как вы и говорили, было это на той неделе.

— Слава Богу, а то я уже думал мы с места не сдвинемся. И что же дальше?

— А дальше его взяли в оборот ребята Мишки Жжёного. Стукнули по голове, шубу отобрали. Шубу готовы вернуть. Там в ней бумаги были, так они их сожгли. А шуба цела.

— Чёрт с ней с шубой. С Василием-то что?

— А что? Бросили где ударили. Подобрать никто не подбирал. Я дворника спросил – он раньше всех там появляется. Говорит, не было никого.

— Степан Терентьевич, волшебник вы наш. Поищите человека. Ну не мог же он после этого бесследно пропасть.

— Отчего ж не поискать. Только я сейчас домой съезжу. Посплю пару часиков. А с вами мы давайте встретимся часа в 4, у Сушина.

— Поехали, я подвезу. Буду хоть знать, где живёте. Я так понимаю, мне к Федотычу по поводу Василия обращаться уже не надо?

— Лучше не надо. Вы сейчас в авторитете, а он мужик ушлый – одно и то же может раз пять продать – обдурит, глазом моргнуть не успеете. Авторитет подорвётся. Лучше я от вашего имени буду выступать. Всё-таки опыт уже лет двадцать. Держите отдалённость.

Интересно, — подумал Николай. — А что если Аршинову поставить задачу поискать данные по Сергею. Пусть по своим каналам узнает и составит портретик. Это будет интересно. Да и мне пригодится. Вдруг выйду на новых людей.

— Вот, кстати. Вы не могли бы выяснить для меня один вопрос. Поспрашивайте у своего контингента, что он знает о Сергее Владимировиче, которого вы так неаккуратно грохнули. У него явно были свои контакты в Замоскворечье, и мне бы хотелось поподробнее узнать о них.

Автомобиль уже сворачивал на Гончарную, где недалеко от подворья располагался домик Аршинова, когда мальчишка в кепке, играющий на тротуаре начал резко махать руками.

— Тормозни-ка, — негромко сказал Степан, и выйдя из машины, подошёл к мальчишке. Тот стал ему что-то шептать, показывая рукой вперед, на дома.

— Боюсь, Саша, придётся драться, — печально сказал Николай, как всегда готовый к худшему. — Вышли на нашего активного Степана злые люди. Только я, хотя и при оружии, вам не помощник. В людей пока не стрелял.

— Драться, так драться. Кто там будет – бандиты?

— Думаю, ЧК. Но это лучше. Говорят они бойцы слабые.

— Не знаю. Ещё не сталкивался.

Терентьевич подошёл задумчивый.

— Засада в доме, — подтвердил он предположения Николая. — С ночи сидят. Три человека. Что делать будем?

— Справитесь? — спросил Коля.

— В родном дому и стены помогают.

— Оставьте хоть одного для допроса, — посоветовал он, чувствуя неприятный холод в желудке. Было дискомфортно, и хотя он и понимал, что под пули лезть его никто не заставит, стоять и ждать чем всё это кончится не прельщало. С другой стороны бежать к Сушину было не резон. ЦК явно не хотел ссориться с ОГПУ, и, скорее всего, дело развели бы мирно. А тут приехали и началась пальба. Кто выживет тот и прав. А допросить кого, так картина враз прояснится. Он вышел из машины и достал браунинг. Опустил предохранитель и стал ждать. Минут через десять впереди раздались выстрелы, потом на улицу вышел Александр и махнул рукой.

В комнате пахло порохом и имелись следы борьбы. Два человека лежали на полу, по их позам было всё понятно. Крови было на удивление мало. Третий лежал на полу, лицом вниз, руки стянуты ремнём за спиной. Не хватало только автоматчиков в масках, пинающих задержанных в промежность, а так прямо как из телевизора, «РУОП» в действии. Саша и Аршинов были с виду целые. На столе лежали наганы, какие-то документы и бытовая мелочь из карманов.

Николай, преодолевая нежелание, пошевелил мёртвых. Судя по характерам ранений, на его стороне играли профессионалы. Стреляли в голову и попали. Размениваться на предупреждающие никто не стал.

— Вот и ладненько, — он кивнул Степану и они вышли в соседнюю комнатёнку. — Надо колоть живого. Пока на выстрелы никто не приехал. А то отберут, и мы останемся без информации. Да и как бы хозяева его не пожаловали. Поэтому без церемоний, как на фронте. А я постою на улице, если кто придёт, так хоть сигнал дам. Если можно, оставьте в живых, пристрелить всегда успеем.

Минут двадцать Николай скучал у калиточки, разглядывая любопытных, которые, тем не менее, близко не лезли. Гражданская война и политические чистки отучили народ от расспросов. Поэтому они молча стояли у своих заборов и ждали продолжения шоу. Александр подошёл какой-то встрёпанный, глаза шальные.

— Не чекист. Бандит. Говорит что получили указание на ликвидацию от какого-то Френкеля.

— Композитора, что ли? — изумился Николай, но потом сообразил, что автор знаменитых песен тут ни причём.

— Какой-то нэпман, в большой дружбе с его паханом, — упредил вопрос Александр, — пахана знаем, он в авторитете в Сокольниках. Что с этим делать-то?

— Повезём к Сушину. Пусть тот с ним разбирается.

Оставив Аршинова с пленным в ЦК, Николай мотанул в «Весёлую собаку» – он опаздывал на встречу с Горностаевым. Ездить по Москве 20-х годов было такое же искусство, как и в конце века. Машин, в принципе, было мало, но вот извозчиков пассажирских и грузовых было множество. Манёвренность у них была очень низкая, и если что случалось, то всё замирало метров на пятьсот назад и вперёд. Но Александр умело объезжал пробкоопасные места. После событий дома у Аршинова он заметно повеселел, и Коля решил после встречи расспросить его о выводах, к которым тот пришёл. Горностаев был на месте, сидел пил чай в пустом зале. Народу практически не было, так, один-два человека. Официанты сидели сонные – было видно, что веселье начинается вечером.

— Ну что, — спросил Николай, — какие мысли.

— Мысли есть. Я предлагаю попробовать, может из нашего сотрудничества что-нибудь и получится.

— Давайте, будем пробовать. Как с моей просьбой?

— Непростую вы мне задачку подкинули. Что-то интересуется народ вашим Коневым.

— Поконкретнее, пожалуйста. Время дорого, — нажал Коля. — Раз человек пришёл, значит для себя что-то решил. Если вы про того Конева, что в экономическом управлении, то его уже успели убить. Как бы и моего не шлёпнули. У кого он?

— В Спецотделе. Торчит уже неделю.

— Понятно, — Николай решил, что надо взять паузу. Это слово ему ничего не говорило, но судя по приставке "спец", и хорошего не сулило тоже. Надо было срочно определиться как себя вести – то ли просить чтоб Горностаев его просветил, то ли сделать вид, что всё знаешь и так. Решение не находилось и он пошёл по пути гнилого компромисса.

— А кто сейчас там начальником?

— Как кто?  Глеб Иванович.

— Бокий, что ли? — Коля почувствовал себя как на встрече с главным кредитором. Самое страшное, что могло случиться – случилось. Василий попал в руки людей с фантазией. А это было плохо. Очень плохо. Из разных книжек Николай знал, что Глеб Иванович Бокий занимался в органах всякими оккультными и мистическими делами. Тибет, Шамбала и прочая чушь. Фантазии людям явно хватало и какие-то выводы из Васькиной болтовни они могли сделать. Впрочем, спокойно. Если бы они кольнули Ваську, они бы уже рыли Замоскворечье. Ладно.

— Это который по Тибету, — надо было отыгрывать своё невежество.

Горностаев явно растерялся. Было видно, что он ищет, что сказать. Похоже, я затронул тему высокой секретности и Горностаев не готов делиться даже знанием о её существовании.

— Впрочем, спасибо за информацию. Если узнаете, где конкретно его держат, сильно поможете, — решил Коля сменить тему. — Я-то чем могу быть вам полезен?

Сушина они нашли на Петроверигском переулке, где он деловито обживал особняк. Особняк был стар, двухэтажен и неприметен, хотя и стоял на горке. Там деловито ходили люди и, судя по наличию диванов, пара комнат готовилась под спальни. Было видно, что история с Аршиновым впечатлила Ксенофонтова и он стал всерьёз относиться к вопросам безопасности. По крайней мере, у двери стояла вооружённая охрана, а на уже прибитой табличке поверх длинной нечитаемой аббревиатуры стояло «Народный комиссариат по военным и морским делам». Что, наверное и объясняло любопытным отчего табличку охраняет человек с ружьём.

Аршинова не было. Он поехал в Сокольники разбираться с паханом и странным нэпманом. Сушин дал ему людей, как он с гордостью сказал, из «активной части». Что это такое Николай не знал, но догадывался, что какие-то головорезы. Собственно вопросов к Алексею было два – первый про Бокия и второй – по поводу кредита. Надо было уточнить круг лиц в партии и правительстве, привлеченных к этому делу.

— Слушай, Лёша, а ты Бокия из Спецотдела знаешь?

— Ну видел пару раз, однако по работе пока не сталкивались. Он на Восточном фронте был, потом в Туркестане, а я на Юге.

— А можно аккуратно выяснить, что это такое и с чем его едят. Проверить надо кое-что.

— Хорошо. Ехай в ЦК, там Коротков даст тебе его личное дело. Я ему позвоню. А что, есть мысли?

— Вот чего-чего, а мыслей у меня всегда много.

— Ладно, думай, — кинул Сушин срываясь с места и начиная сходу орать, что шкаф заносят не туда.

Николай хмыкнул, понятно, что деятельный и бойкий Сушин на фоне старых партийцев был образцом «немецкой точности и американской деловитости». Были конечно и в старой ленинской гвардии хозяйственники, но они себя видели совсем на других должностях.

У Короткова Коля расхрабрился и попросил аж восемь личных дел. Собственно ему был нужен только Бокий и Горностаев, но лист, как известно, надо прятать в лесу. Поэтому он сильно напрягался, вспоминая фамилии чекистов 20 годов. На память лезли фамилии героев Юлиана Семёнова, которым Коля сильно увлекался в годы студенческой юности. В свой красивый блокнотик он переписал данные на Глеба Петровича, который оказался ровесником Сталина, с 79 года и членом партии с 1900-го. Всю жизнь его тянуло к делам боевым и рискованным. Сейчас занимал посты видные – начальник отдела, член Коллегии. Свой специальный (шифровальный) отдел он получил в январе 1921 года. В общем, ничего принципиального нового Николай для себя не узнал. Он правда думал, что тот будет помоложе, но особо это дело не меняло.

А вот открыв бумаги на Горностаева, он чуть не присвистнул от удивления. Он оказался Яковом Филипповичем, 1902 года рождения, из саратовских крестьян. В ЧК с 1921 года и занимался там снабженческой работой. Это объясняло вопрос, с которым он обратился к Николаю. По его сведениям, скоро наркомат Красина будет закупать в Париже автомобили «Рено». И юный Яков очень хотел получит из них хотя бы четыре штуки. Не, блин, я горд за поколение «новых людей», которых так любила воспевать «старая гвардия». Не пропадут. И ведь главное, не себе он эти машины хочет. А для ОГПУ. Может они их потом в детдома передадут? Аж слёзы на глаза наворачиваются.

Поблагодарив Короткова, он пошел звонить Перовскому, благо туда должны были скинуть информацию все, начиная от Петра и кончая Аршиновым. Как Коля и предполагал, его там уже ждали, поэтому он в темпе поехал на Мясницкую, даже не выпив уже ставшего традиционным цековского чая. К его удивлению, Коротков ничего не спрашивал – похоже, что дисциплина была поставлена Ксенофонтовым на ять.

Аршинов спал на диване в комнате отдыха. Узнав, что лёг спать два часа назад, будить не стал и пошёл к Петьке, который скромно болтал с машинисткой. Она довольно улыбалась, и было видно, что Петя ей нравится. По тону разговора чувствовалось, что приглашение Пети зайти куда-нибудь на вечер вполне найдёт понимание.

— Ладно, жених. Давай рассказывай. Чего Ковалёв накопал?

Тот подал довольно толстую тетрадь, всю в диаграммах и таблицах. Николай попытался врубиться и врубился – общение с Юровским, а также вчерашние размышления не прошли даром. Он пошёл к Перовскому.

— Если я не прав, вы меня поправьте. Государство будет бороться за паритет червонца по отношению к основным валютам, и, прежде всего, фунту. Насколько я понимаю, этот курс будет выдерживаться тщательно. Поэтому маржа будет не больше 2–4 процентов. Мы не будем спорить с государством, поэтому закупать валюту, на мой взгляд, бессмысленно. Да и рискованно. Надо ловить в другом месте. Насколько я понимаю, в деревню червонец почти что не проник. Поэтому сейчас надо заключать договора на покупку сельхозпродукции этого урожая в червонцах…

Николай подробно рассказывал Перовскому свой план и тот увлечённо кивал головой, явно просчитывая что-то своё. В итоге, диспозиция была выработана, и он, довольный пошёл будить Аршинова.

Степан Терентьевич пил чай и рассказывал.

— Взяли мы его быстро – система осведомителей работает через милицию, поэтому нашего визита никто не ждал. Сушинские ребята ведут себя вполне неплохо, поэтому особых проблем у нас не было, практически не шумели. В общем, этот орёл страшно удивился, меня увидев, поэтому решил рассказать всё. Френкель Нафталий Аронович, нэпман, приехал из Константинополя. До революции – строитель. Я его не знаю. Откуда он меня знает, не догадываюсь. Живёт в доме на Кузнецком Мосту – бывший доходный дом «Сокол».

Нафталий – имя редкое, поэтому этого Френкеля Николай знал. Один из бериевских генералов со странной судьбой. В двадцатые сидел, причём на Соловках, а туда просто так не ссылали. Там из заключённых стал начальником и потом много строил. Поэтому и умер в своей постели.

— А что тут догадываться. Он связан с ЧК, фигура, вполне известная в определённых кругах. Более того, имеет крепкие международные связи. Так что ЧК решило своих не светить, а послать бандитов. То, что вас убьют уголовники ни у кого удивления не вызовет. Всё здесь логично. Что вы предлагаете сделать?

— Надо брать Френкеля.

— А он не сбежал? Арест приятеля мог его насторожить.

— Николай Эдуардович, — с укоризной сказал Аршинов. Бандит погиб при задержании. Свидетелей нет. Никуда он не побежит. И потом, если он в чекистской комбинации, то чего ему бояться?

— Извините. Больше не буду. Поедем брать?

Взяв у Сушина трёх человек, они поехали на Кузнецкий. Доходный дом стоял в самом начале, выделяясь красотой подъезда и чистотой окон. Николай пошёл в подъезд вместе со всеми – как-то он не ожидал стрельбы в этом случае. Всё-таки нэпман – а не бандит. Значит будем договариваться. Тут я может быть пригожусь, думал он, поднимаясь по широким ступеням, мимо почтительно замершего швейцара. А в общем, что-то это начинает мне нравится. Хожу тут, обыскиваю, баб трахаю – как-то всё это не так. Конечно, из несчастного должника, который даже тени своей боится, превратиться в вершителя судеб и финансов – дело хорошее. Как бы не зазнаться. Иначе дело плохо. Он попытался вспомнить дочку и жену, но это было как на другой планете. Вот те нá! Слыхал я, что власть развращает. Но чтоб так быстро. Ведь я и Ваську-то практически не ищу. Мог бы поузнавать сегодня, как к этому Спецотделу подбираться.

Они остановились перед большой двустворчатой дверью. Швейцар стал звонить, боязливо косясь на оружие в руках бойцов. Александр и Степан стояли молча, пистолетов в руках не держали.

Дверь открыла миловидная горничная, и, резко отодвинув её, группа стала входить в квартиру. Она побелела и подняла руки к горлу. Но Александр выдвинулся вперед, и взяв её за руку, сказал.

— Не волнуйтесь, барышня. Нам нужен Нафталий Аронович, мы с проверкой.

Аргументация показалась Николаю идиотской, но на горничную она своё нужное воздействие произвела.

— А барина нету. Он в ресторан пошёл, там ужинать будет.

— Один?

— Нет, с Софьей Андреевной.

— Какой ресторан-то.

— Здесь недалеко. «Мавритания».

Степан обернулся к Александру.

— Вы здесь побудьте с Николаем Эдуардовичем, а мы за ним сходим, и, кивнув прошедшим по комнатам бойцам, открыл дверь на площадку.

— Веди в приёмную, лапочка, — сказал Саша, подталкивая девушку пониже спины.

В приёмной стоял большой стол и на стенах висели фотографии. Николай сначала их внимательно рассматривал, потом надоело. Саша активно общался с горничной и она уже кокетливо смеялась. Решив, что Александр встал на тропу любви, он подошёл к нему и сказал.

— Я покурю минут пятнадцать на кухне.

На кухне он сел за стол и стал от нечего делать перебирать вещи в карманах. В основном раздражали разные бумажки, которые он стал переписывать в свой красивый блокнот. Переписывая бумажку Сергея со списком сменовеховцев, он честно написал "Василий Конев" и тут до него дошло. Сергей имел в виду не его Конева, а того, который умер во внутренней тюрьме. Вот поэтому и умер, что совпал с моим. Поэтому и убрали Кисилёва. Он что-то узнал у Конева. Или не узнал, но люди побоялись и убрали. Соответственно стали рвать ниточки и по линии Аршинова.

Он достал из кармана лист Юровского, открыл блокнот на записях Шевырёва и стал думать. Через десять минут он понял, что и Юровский и Шевырёв занимались всего одним общим делом.

Нафталий Аронович держался уверенно. Он явно не понимал нового направления развития событий. Одной из причин было то, что Степан Терентьевич показал документы Управления милиции, и, похоже, товарищ Френкель был уверен, что всё порешает.

Глянув на него, Николай представил, что скоро тот пойдёт в лагерь, где, несмотря на счастливый конец лично для Ароныча, всё равно далеко не мёд. Его передёрнуло и он пошёл к женщинам, в дальнюю комнату – именно такую схему допроса предложил Александр. Он попытался убедить себя: Френкель знал, на что шёл. Он дал распоряжение об убийстве, значит должен быть готов ко всему. Глядя в окно, на заполненный вечерним разодетым народом Кузнецкий Мост, который, как известно, был в те времена местом променада достойной публики, он тоскливо думал о превратности судьбы. Мысли были невесёлые. Он уже давно заметил, что и в кино, и в книгах автоматически подставляет себя на место допрашиваемого. Так и тут. И чего тебе дурак не сиделось в Константинополе. Впрочем, чего не сиделось – вроде как становилось ясно. Решил поиграть в перераспределение денег с Советской властью. Конечно, люди с деньгами, готовые к сотрудничеству с большевиками были тогда редкостью. Вот и принимают с распростёртыми объятиями.

Неожиданно он подумал, что в годы революции и гражданской войны, большевики здорово задели мировой финансовый истеблишмент. И, наверное, сильно нуждались в посредниках типа Френкеля. Конечно, ограбить-то ограбили, а теперь надо всё это заставить работать. А основные люди засвечены.

Из финансистов социал-демократии он мог вспомнить разве что только Ганецкого, да и то, только потому что он торговал презервативами вместе с Коллонтай. Он ещё раз изумился, как плохо его учили.

Обернувшись, он посмотрел на женщин. Было видно, что они поняли, что это не просто проверка, и вот теперь изо всех сил пытаются себя убедить что всё будет хорошо. Но, похоже, что уже не верят в это сами. Он вспомнил «Семнадцать мгновений весны», сцену с ребенком радистки. Да, нормальному человеку на этой работе трудно. Или надо быть садистом, или сильно верить в то, что ты делаешь нужное дело. А может, пару раз, посмотреть на жертв допрашиваемых.

В комнату вошёл Александр и показал, что нужно идти. Клиент был, что называется, готов.

— Нафталий Аронович, расскажите всё, что вы знаете про Василия Конева и германский кредит…

Машина с Френкелем ушла к Сушину, и они стояли на Кузнецком Мосту, недалеко от подъезда, откуда только что вышли.

— Пойдём, господа, поужинаем. Заодно и поговорим. Ваше место, мои деньги.

— В «Мавританию», что ли, — спросил Аршинов Александра, и тот кивнул головой, что не против. Ресторан был недалеко, и Аршинова там узнали.

— Нам поесть, — бросил он метрдотелю, и тот повёл в глубину зала.

«Мавритания» оправдывала название в основном пока что пальмами, в изобилии стоящими везде, где только возможно. Как бы кокос на голову не упал, улыбнулся про себя Николай, но они прошли зал и вышли во внутренний дворик, где стояли столики, жарились шашлыки и вообще, было хорошо.

— Николай, расскажите о каком кредите идёт речь, — спросил Аршинов, как только они сели за стол.

— Это кредит на восстановление экономики и стабилизацию рубля, как его называют. На самом деле немцы дают нам его по политическим мотивам – как противовес давлению Антанты.

— Ну, а причём тут Френкель? Впрочем, как специалист говорю – он здесь очень даже причём. Дергался как раненный при каждом вопросе.

— Если взять за основу не уголовную, а политическую версию происходящего, то получается следующее: Кисилёв ищет моего Конева, а находит другого. Имеет с ним разговор. Вечером убивают их обеих. Степан находит бандитов и убивает их, но об этом никто не знает. Равно как и то, что никакой информации мы от них не получили. Соответственно утром пытаются убрать Степана.

— Да, ниточка идёт от Конева. А причём тут кредит?

— Дело в том, что по моим данным, Конев занимался юридическим оформлением операций по этому кредиту.

Аршинов немного подумал, и кивнул официанту, уже давно томящемуся невдалеке, но не решающемуся подойти.

— Пожалуй, картина складывается. Кто-то затеял махинации с кредитом, Конева взяли, например, для уточнения параметров, а дальше всё пошло. Логично.

— Саша, я давно хочу спросить ваше мнение по поводу происходящего, — сказал Николай, выбрав себе рыбки в разных видах.

— Дело знакомое, — хмыкнул телохранитель. С этой сволочью так и надо. Россию продавать – это они ещё когда начали. Я бы пощупал этого иудея по поводу его отношений с англичанами. Без их слова в Стамбуле ни одна собака не залает, а он тут разъезжает взад-вперёд. Если речь идёт о германском кредите, то они с удовольствием нагадили бы. А большевики всегда деньги красть любили. Тер-Петросян, Джугашвили – как они лихо банки грабили. Да и революция в ЧК всякую шваль накидала. В принципе, её всегда у большевиков хватало. Помню, у них вечно разбирательства шли – то партийную кассу не поделят, то деньги из пожертвований кто-нибудь из шишек украдёт. Есть там конечно и идейные, но их немного.

Николаю пришла в голову мысль о том, что реально представлять себе будущую картину мира, пусть даже в самом общем разрезе – вещь полезная до чрезвычайности. Ещё вчера он говорил Шевырёву всякие банальности из первого курса политэкономии, а сейчас это начинает подтверждаться на практике. Во как интересно.

— Скажите, а вы случайно не знаете, в жандармерии был отдел, который собирал информацию о связях местных политических организации с иностранными разведками?

— Был. Только он не только с разведками работал. Ведь большевикам многие деньги давали. Тот же Сименс, американцы, например. Сами-то разведки старались подальше от этого болота держаться. Но и без них не обходилось.

— А мы можем найти концы? Может человек какой, или архивы. Ведь геополитическое положение в России не изменилось. Наши естественные противники никуда не делись. Поэтому курс на укрепление страны будут ломать из-за рубежа. А методы всё равно останутся прежними.

— Логично. Это надо в Питере искать.

— А что, поехали в Питер. Завтра всё равно воскресенье. За день управимся?

— Не гарантирую. Попробуем.

Вагон был международный. В нём всё сверкало, медяшка была надраена, а проводник угодлив и вежлив. Заняв отдельное купе, Николай со Надькой стали устраиваться, разбираясь в полочках, откидных умывальниках и прочей машинерии. Он заехал к девчонкам сразу после ресторана сказать что отъезжает на денёк, но услышав по Питер, Надька изменилась в лице и стала умолять взять её с собой. Николай, подумав, согласился. С ней давно надо основательно поговорить. А то сплошные загадки. Когда та пошла одеваться, он подошел к Елене. Та сидела опустив голову, уткнувшись в книгу. Николай присел на корточки, заглянул в глаза. Девочка плакала. Он погладил её по щеке.

— Глупая, — шепнул он. Я же по делам. Я скоро вернусь.

Она стала плакать ещё сильнее. Ну вот, я уже оправдываюсь, подумал Коля, злясь на себя. А чего собственно. Но как ловко у них это получается. Но девчонку было жалко. Он стал целовать её, слизывая слёзы языком пока она не улыбнулась. Тогда Коля осторожно потянул её со стула на пол, и, встав на колени, она прижалась к нему, обхватив руками. Он держал её, пока она не стала искать его губ. Они целовались, и Николай чувствовал, как девочка возбуждается всё больше и больше. Наконец он положил её на ковёр и отвернулся, раздеваясь. Когда он был готов, она лежала и смотрела на него. На этот раз всё было легко. Девочка вздохнула, когда он охватил её плечи, всё плотнее вжимая её в мягкий ворс ковра.

Поезд грохотал по стыкам, и вагон мягко качало. Полки, как и через 80 лет, были узкими, поэтому Надежда, что-то для себя решив, встала на колени и сняла с него брюки. Он расслабленно сел, и она стала целовать его бёдра, подбираясь всё ближе и ближе. Наконец, она коснулась члена, проведя языком вокруг головки. Потом осторожно взяла его и ему стало хорошо. Он откинулся сколько мог, край какой-то железки давил на спину, но это было уже не важно. Острая волна наслаждения прошла сквозь него, заставив дернуться и застонать.

Она встала и наклонилась к нему.

— Спасибо тебе.

— За что, — шепнул он.

— Ты хороший.

Девушка как-то несмело погладила его по лицу. Её лицо было бледным, только полоски слёз блестели в свете луны. Она то появлялась, то снова исчезала, закрываемая деревьями, и тени метались по стенкам, причудливо изгибаясь и ломаясь в зеркалах и металле.

Глава 6

Николаевский вокзал принял поезд всей длиной перрона. Промозглый питерский ветер бросал клубы пара на нарядно одетую публику, встречающую вагоны международного класса. Коля вдохнул специфический воздух Города на Неве – запах влажности и гари, столь отличающийся от московской промозглости и духоты. Он смотрел на вокзал, разбираясь, мысленно пристраивая павильоны и большие залы. Но в целом ничего не изменилось. Они вышли из вагона, и обогнув носильщиков вышли на площадь. Несмотря на утро, народу было много, и всё напоминало фильм про двадцатые годы. Мальчишки бегали с газетами, бабы в платках с пирожками, и даже одноногий инвалид крутил шарманку. Площадь, на взгляд Николая, за последние 80 лет совсем не изменилась, только не было метро и дурацкого шпиля посередине. Невский проспект лежал перед ними, прямой и ровный.

— Итак, как и договорились, встречаемся в час, около Спаса-на-Крови, — сказал Александр и направился к извозчикам, стоявшим большой группой ближе в Литейному.

Они остались со Надькой одни, и Николай понял, что ему никуда не надо бежать. Эта мысль была такой острой, что он вздрогнул. Впервые за последние дни он почувствовал, что сильно устал, что его гнетёт что-то изнутри. Он вспомнил жену, как они также шли по Невскому, только чуть пораньше, и солнце так же отражалось в окнах домов и витринах магазинов. Потом, ближе к вечеру, они попали в страшный питерский дождь, промокли до нитки и еле-еле досидели в «Доминике» до отхода поезда. Он тогда то ли переволновался, то ли заболел, но чувствовал себя прескверно, поэтому та возможность лечь на чистую полку в купе запомнилось ему хорошо.

— До часу нам делать нечего. Давай, показывай город, выдумщица.

— Хорошо, пойдём.

Она пошла к Невскому проспекту в святой женской уверенности, что мужчина послушно идёт сзади. Он шёл за ней и думал, что город совсем не изменился, что фасады надо красить и наверное в магазинах всё дешевле, чем в Москве. Стандартный набор мыслей москвича в Питере, и, неожиданно для себя, он сказал:

— Лужкова на них нет, — но потом сообразил и улыбнулся на вопросительный взгляд Надежды. Она тоже шла молча, думая о чём-то своём. Коля обернулся и посмотрел на Вокзал. Лишившись брежневской монументальности, он, тем не менее не терялся в архитектурном ансамбле. А вот гостиница совсем не изменилась. Даже на месте «Сайгона» было какая-то кофейня.

Николай любил этот город. Прежде всего за его соразмерность человеку. За уют улиц, колодцы проходных дворов и облупленные фасады дворцов. Он любил ленинградский кофе, который не испортили даже автоматы «Эспрессо». Может быть просто в Питере он отдыхал, а в Москве работал? А ведь Васька должен был поехать сюда, подумал он, подходя к Аничкову мосту. Вроде где-то здесь недалеко на набережной исторический факультет, куда они с ним заглядывали, во время совместных поездок. Николай попытался вспомнить кого-нибудь из историков того времени, но вспомнил, почему-то, только Каверина, который вроде учился на Востоковедении. Империя, блин, подумал он. Всё просрали, как и в 91-м. Сволочи. Так же в три дня. Но почему у нас всё через жопу. Триста лет строим, а потом махом всё отдаём дяде. И так двадцать пять раз. Что за страна.

К Гостиному двору он подошёл злой на страну, на власть и на себя дурака.

— Хорошо бы перекусить, — сказал он Надьке, кивая на открывшееся заведение. Там было по утреннему пусто и чисто. Только инструменты, оставленные музыкантами лежали на столиках, близких к эстраде. Николай тяжело опустился на стул, и распорядился для себя мяса, предоставив Надьке решать самой, что и как она будет есть. Он облокотился на стол и стал глядеть в окно. Настроение портилось безвозвратно. Наверное реакция на все эти фантастические передряги. Достало всё, подумал он. Я как актер-статист в плохой пьесе с известным концом. Он и раньше-то не очень любил идею божьей предопределённости, но тут весь её ужас навалился на него, почти физически вжимая в землю. Он ведь знал, что будет впереди, и ничего не мог сделать. Он знал, что всё это разнообразие НЭПа кончится коллективизацией, которая окончательно переломит хребет стране, что Аршинова уберут из органов в конце 20-х, и хорошо ещё, если на пенсию, а не пристегнут к какой-нибудь «Промпартии». Что дети, которые бегают за окном, лягут под танками немецкой армии в 41-м, а из поколения этого, 1923 года, с войны вернётся всего 8 %. Это знание давило. Как кредитор. Неожиданно это сравнение развеселило его. Будем бороться, в который раз за последний год грустно подумал он.

Ему давно уже принесли мясо, и Надька куда-то ушла, а он всё сидел, чувствуя усталость и боль. Рядом на столике сиротливо лежала гитара, и когда официант взял её уносить, Николай очнулся.

— Дай-ка её на минутку, — неожиданно для себя сказал он. Он попробовал лад, и негромко заиграл повторяя про себя слова

По земле бушуют травы

Облака плывут как павы

И один, который справа

Это я, и мне не надо славы.

Ощущение будущих трагедий не уходило, наоборот, стало острее, и он запел Гамзатовских "Журавлей". Он не видел, как неожиданно остановился официант, и, осторожно поставив посуду, замер, вслушиваясь в простые, но такие близкие каждому слова этой песни. Ведь неважно, какая это конкретно война. Убивают везде одинаково. Он не видел, как вернулась Надька, и не доходя до столика, остановилась, прислонившись к стене. А перед глазами стояли синие горы Кавказа, в ушах бился вертолётный рёв, и жёлтая пыль горного серпантина снова была страшно рядом, а очки были разбиты, и он ничего не видел, кроме силуэтов людей с оружием, подходящих к его подорванной машине. Он тогда был готов умереть, хотя был на гребне успеха и дела ещё шли хорошо. Но пронесло. А это чувство готовности осталось и сильно помогало переживать дальнейшие неприятности. Потом он спел Егоровские «Облака» и «Комбата».

Внезапно всё кончилось. Он увидел, что твориться вокруг и ему стало стыдно. Распелся, сокол, подумал он, доставая деньги за завтрак. Как в дешёвом романе. Надо тебе это?

— Пошли, — кивнул он Надьке, всё ещё стоящей у стены. Она потрясённо посмотрела на него, и дождавшись, когда он подошёл, пошла рядом. Они шли молча, наконец она спросила.

— Это ты сочинил?

— Нет, конечно. Откуда. Просто знакомые песни.

— А что грустишь?

— Так. Настроение.

— Может поднять? — это прозвучало ужасно деловито.

— Обязательно, — грустно улыбнулся он. — Только попозже.

У канала Грибоедова, на том же месте, стояли лодочки, правда моторок почти не было. Они выбрали лодку с навесом, и медленно поплыли в сторону Новой Голландии. День распогодился и солнце, играя в прятки с облаками, сверкало на воде. На мостах стояли мамы с детишками, и детишки махали рукой, приветствуя путешественников. Николай неожиданно, увидел совсем другой город. Город других людей, других зданий. Соразмерность империи, которую он вдруг почувствовал поразила его. Он не мог себе это объяснить, но столичная Москва высотных зданий была символом великого напряжения, великого броска нации к мировому господству. А сейчас он увидел Питер – тоже столицу империи, но другой. Эта империя, отразившаяся в блеске летнего солнца на воде, не напрягалась, а спокойно осваивала пространство вокруг неё. Пространство до естественных границ – вдруг сформулировал он. Два океана, полоса пустынь и гор, да немецкий «Дранг нах остен», — вот что остановило Россию. «Россия сосредотачивается», — вспомнил он Горчакова, и внезапно время стало ему понятней. В том числе и его 2001 год. Россия готовится. И тогда и сейчас. Он правда, тут же запутался в этих понятиях – где какое, но ощущал, что понял совсем другое. Он понял своё место в этом процессе. Надо делать то, что хорошо для страны, — сформулировал Николай. Для народа. Сталины приходят и уходят, а народ, великий русский народ, остаётся, — перефразировал он известное изречение. И если укрепление государства даёт народу шанс – значит надо его укреплять. А если какие-то сволочи работают против – значит будем с ним бороться.

Конечно, как историк он понимал, что это всё можно так же хорошо опровергнуть, как и доказать. Поэтому будем делать выбор сердцем. Если он конечно есть.

К Храму они подошли вовремя. Александр ждал их, прогуливаясь около входа.

— Ну что, как дела? — спросил Николай, глядя на витые переходы и изразцы.

— Можно встречаться. Он ждёт нас. Здесь недалеко. Отпустим даму, — что ей наши неинтересные беседы, ей бы лучше по магазинам.

Надька радостно согласилась, сказала, что пойдёт в Новый Пассаж. Коля дал ей денег, и она заспешила к Невскому.

К удивлению Николая для встречи был выбран настоящий китайский ресторан. И в нём работали китайцы. Про то, что в Петербурге была китайская колония он не знал и думал, что восточная кухня пышным цветом расцвела только в 90-е годы. Но оказалось, что основные рецепты не изменились, и Николай с удовольствием заказал себя мясо с овощами. Рядом с тарелками лежали вилки, но он умело управлялся с палочками, так что выбрал их.

— Я ж всё-таки из Сибири, — пояснил он в ответ на недоумённый взгляд своего нового знакомого. — Еда палочками предполагает беседу, так что это не будет нам мешать. Вам Александр говорил, какая информация меня интересует?

— Да. Один вопрос – вопрос цены.

— Каждый, кто хоть когда-то покупал информацию знает, что это очень сложная процедура. Совершенно запросто могут подсунуть кота в мешке. Поэтому одним из условий нашей сделки будет моё понимание вашего положения в системе.

— Я в своё время занимался разными вопросами в Швейцарии, в том числе и вопросами финансового обеспечения ряда российских граждан. Так что на эту сторону вопроса свой взгляд имею.

— Там же вроде тайна вкладов?

— Всё решается.

— Вот как? И у вас остались там завязки? — Николай почувствовал возбуждение. Если это так, то это будет серьёзный козырь при разговоре в ЦК. В его время ходили слухи, что «старые большевики» имели несанкционированные вклады за рубежом, и одним из направлений работы следователей в 36-м был возврат этих денег в страну. Если удастся доказать, что некоторые товарищи обманывают партию – они не отмоются никогда и полностью потеряют влияние. Это инструмент в борьбе за власть.

— Остались наверное. Кто-то ушёл, но кто-то и на месте.

— Тогда почему же вы здесь, а не там. Я думаю, что вашей подготовки вполне хватило бы, чтобы уйти за кордон.

Собеседник поднял глаза.

— Подготовки-то хватит, вот только жить там на что?

— А что Игнатьев не поделится? — Коля вспомнил графа, ставшего впоследствии советским генералом.

— Как только я всплыву на поверхность, меня сразу уничтожат, — бывший разведчик говорил чуть устало, но уверенно, чувствовалось, что эти мысли давно продуманы.

— Ладно. Давайте общаться. Я согласен на ваши условия. Для начала вы расскажите мне самое общее о работе российских спецслужб по революционерам. Если это совпадёт с моими сведениями – мы приступим к оплачиваемой части. А пока самые общие позиции.

— Хорошо. Хотите сначала услышать лекцию – будет вам лекция. Итак.

Он прочистил горло и одернул воображаемый фрак. Глотнул немножко водки и профессорским тоном начал:

— Слабостью России всегда было некоторое противоречие между военной службой и политическим сыском. Причём, если в XIX веке преобладающим влиянием на позицию двора пользовались военные, то к началу века всё изменилось. Министерство Внутренних дел превратилось в серьёзную силу, с которой приходилось считаться самым серьёзным фигурам. Поэтому падение Российской империи было заложено в 1910 году, когда было принято решение так называемой комиссии Курлова, о создании структуры борьбы со шпионажем иностранных государств при штабах военных округов.

Николай ничего не понял, но на всякий случай кивнул. Уловив недоумение собеседников, а может быть используя стандартный лекторский приём, агент продолжил.

— Дело в том, что в верхах существовали два позиции. Одна была выражена премьером Петром Аркадьевичем Столыпиным и предполагала, что борьбой с иностранными разведками должны заниматься люди из полиции, где, к тому времени был накоплен богатый опыт контрразведывательной работы. Вторая опиралась на идею, что это надо поручить военному ведомству. Борьба между ними шла с переменным успехом в пользу Столыпина и поддерживающего его директора Департамента полиции Трусевича. Но тут в Военные министры был назначен Сухомлинов. У него было сложное положение в Министерстве, поэтому появление в нём структуры, подчиненной МВД радости у него не вызывало. Таким образом, орган борьбы с военным шпионажем был создан при Особом делопроизводстве Главного управления Генерального Штаба. Поэтому к началу войны опыта у военных было предельно мало. Тогда все были уверены, что она продлится всего немного. Только англичане были готовы к затяжной войне на истощение, на что и ориентировали свои службы. А Россия жила надеждой, что к сентябрю русская армия войдёт в Берлин. Только в 1916 году начались попытки что-либо изменить, но было поздно.

— Скажите, а кого вы можете персонифицировать с попытками объединить контрразведку и МВД? — спросил Николай, потому что всё, рассказанное собеседником было ему абсолютно незнакомо. Надо было услышать что-нибудь ещё.

— Белецкий и Манусевич-Мануилов. Вот две фигуры, которые активно боролись за передачу всей полноты сыска в МВД.

Эти две фамилии Коля знал из разных книжек, посвящённых закату самодержавия.

— Понятно. А какова фигура Лаврова во всей этой истории?

Про Лаврова Николай читал в книжке. Там было написано как он ловко боролся с японским шпионажем в Петербурге.

— Владимир Николаевич руководил «Разведочным отделением» Главного Штаба до 1910 года. Это очень небольшая и заморенная структура, которая и не имела потенции к развитию. Поэтому вместо того, чтобы на её основе выросла структура контрразведки, её просто взяли за основу будущего отделения по Петербургу. По сути дела это были специальные жандармы, просто в качестве цели им были поставлены посольства и крупные фирмы стран, потенциальных противников. Потом он передал полномочия полковнику Ерандакову. Но они были самые опытные, поэтому в 1914 году именно они стали Контрразведывательным отделением Главного Управления. Но я плохо знаю Петербургские дела. Я был больше связан с Особым делопроизводством.

— То есть, если я правильно понимаю, и разведка и контрразведка в армии были в этом самом Особом делопроизводстве?

— Совершенно правильно. Особое делопроизводство Первого Обер-квартейместера Главного Управления Генерального Штаба.

Коля посчитал, что дальнейший разговор на эту темы становится бессмысленным. Таких тонкостей он не знал, поэтому проверять высказывания бывшего агента не представлялось возможным. Надо было как-то закруглять беседу.

— Ну, а что же послужило причиной падения Империи. Только то, что контрразведка перешла от жандармов к военным?

— Да. Военные оперируют категориями армий, пушек и снарядов. Они практически не могут понимать такие вещи как настроение общества, политические течения и придворная борьба. А для жандармов это является основной средой обитания. Поэтому они не могли бороться с политическими агентами противника – большевиками. Они просто не понимали, как это делается. Поэтому получая материалы о связях большевиков с иностранными разведками они не могли принимать решения о борьбе с ними – требовалась некая система согласований. Это и привело к тому, что агитация большевиков привела к развалу фронта и страны.

— А чем в этой стройной системе занимались вы?

— Я наблюдал за процессом финансирования политических партий из-за рубежа. Сначала по поручению МВД, а потом военных.

— И кто же больше всех давал?

— Немцы и американцы. Я докладывал подробно, со всеми схемами переброски денег. Данные по немцам я потом находил, а вот про американцев все молчали. При Керенском я искал хоть какие-то концы моих докладных, но не нашёл.

— А что тут странного. Ожидалось вступление США в войну, поэтому союзники, я думаю, прежде всего англичане, блокировали эту информацию. А как кстати сам Александр Фёдорович? Что у него с деньгами.

— Хватает. Я последний раз был в Берне в сентябре 1917 года и видел, как ему поступали деньги.

Николай вспомнил Гайдара-младшего, который на вопрос «Воруют ли люди в новом правительстве?» ответил «Керенский сто дней проправил – на всю жизнь хватило». Но эта мысль злобы не вызвала.

— Кто, по-вашему, сейчас основной игрок против России?

— Как и были – англичане. Они заинтересованы в максимальном ослаблении страны и вывода её за рамки клуба Великих Держав. Почему они не поддержали Белое Движение? Только из-за лозунга «За Россию, единую и неделимую». Они сделали ставку на большевиков, рассчитывая, что те ещё больше ослабят страну политикой военного коммунизма и всё кончится ещё большей кровью. Крестьянство поднималось, а вместе с ним полная анархия. Вот тут бы они и получили нужный результат – множество враждующих между собой губерний.

— А что вы знаете о Тибете?

— Это направление разрабатывал совсем другой отдел. Но людей и денег туда бросали много.

— Это государство. А оккультные круги? Кстати, государство присматривало за ними?

— Нас это не интересовало. Разве только что отдельные личности. А эти круги сильно увлекались восточной мистикой. Кружок Бадмаева был весьма силён – Протопопов, Коковцев. Николай II прислушивался к ним.

— И что осталось от былого величия?

— Не знаю, не интересовался. Попробуйте, я слышал его ученица практикует где-то. А впрочем, сейчас всё узнаем.

Он махнул рукой, подзывая официанта. Китаец быстро подошёл и склонился в поклоне.

— Попроси Лю, — сказал бывший разведчик, и через минуту невысокий пожилой китаец появился около столика. Он бросил взгляд на палочки Николая, но прочесть усмешку или одобрение на его лице Коля так и не смог.

— Скажи, Лю, ты буддистов из Тибета знаешь?

— Знаю, — на чистом русском языке ответил китаец.

— Почтённому Лю ближе мысли Великого учителя, или постулаты майтерии? — вмешался Коля.

— Почтённый Лю православный, — издёвка все-таки проскользнула в его голосе, а в глазах была заметна усмешка.

— Почтённый Лю забыл заветы предков, — разозлился Коля. — Высокое небо этого не одобрит.

— Высокому небу нет дела до мельчайшего Лю.

Николай шутливо поднял руки.

— Всё, ничтожный искатель истины молчит и внимает мудрости собеседников.

Из рассказа Лю следовало, что кроме дацана буддисты могут собираться на Угловом переулке, в доме 7. Из разговора было видно, что ресторан работником ОГЕНКВАРа выбран не случайно, и они с Лю хорошие знакомые. Николай подумал, что мужик очень серьёзный и если бы беседа пошла не так, можно было бы из ресторана не выйти. Когда Лю ушёл, Коля черканул в блокноте адрес и сказал.

— Спасибо. Попробую на Угловой. Ладно. Переходим к платной части.

Решив вопросы платежей, Коля перешёл к тому, за чем приехал.

— Скажите, кто же из заграничных структур давал деньги большевикам?

— Больше всего американцы и немцы. Американцы давали очень много начиная с начала века, а немцы начали с 1914 года.

— У американцев работало государство?

— Нет, это были люди, связанные с кругами нефтепромышленников.

— То есть «Стандарт Ойл»? — Коля примерно знал эту историю. То, что у Америки не было соответствующих спецслужб было ясно, и интересы Рокфеллера тоже были вполне понятны.

— Прежде всего их. Они старались исключить поставки русского керосина и нефти на европейские и азиатские рынки, поэтому активно давали деньги на революцию в Закавказье. В основном это шло через Горького и Андрееву. Но с началом войны эта ниточка оборвалась – отпала необходимость. И основные деньги социал-демократы стали получать от немецкого Генштаба.

— Значит, немцы и американцы. А французы?

— Я не встречался с организованными акциями французов. Отдельные инциденты, но, скорее всего, это частная инициатива, в рамках их любимой цивилизаторской миссии. Тоже самоё, в ещё большей степени касается англичан. У меня создалось мнение, что они активно избегали контактов с левыми партиями. В среде кадетов – да, те просто были англофилами. А большевики и эсеры были англичанам просто не нужны.

Николай вспомнил книгу Бушкова. Там Англия активно провоцировала конфликт России с Австро-Венгрией. Правда целей этой акции он так и не понял, но книжка всё равно была интересной.

— Значит остаются немцы. Если я правильно понял, основная агентура англичан разрушена революционными расстрелами и эмиграцией.

— Совершенно так.

— Скажу честно, это ломает мою схему. Но подробную справочку вы всё-таки составьте. Я заберу её у вас попозже.

Если деньги заплачены, решил Коля, то надо за них хоть что-то получить.

Когда Николай подошёл к храму, Надежды ещё не было. Он зашёл внутрь, и почти что сразу увидел её. Она стояла на коленях, около иконы Божьей матери. Он обошёл по кругу – встать так, чтобы было видно лицо. Лампада, горящая перед иконой, бросала свой свет на Надежду, поэтому её лицо было возвышенным и строгим. Она смотрела на икону и губы её шевелились. Коля осторожно вышел на улицу.

Он не был религиозен и верил в бога в душе. Когда-то давно, ещё в студенческие времена, при советской власти он спросил Епископа Иркутского и Братского – что важнее соблюдать обряды или поступать по совести.

— Поступать по совести, — не задумываясь ответил пастырь. И эти слова стали основой его восприятия религии. Когда в 91-м все повалили в церковь, ему было противно смотреть на бывших партийных боссов, выстаивающих всенощную. Однако неприятности последнего года привели к тому, что он крестился. И носил крестик. Но молиться не умел, да и крестился-то правильно только после того, как вспоминал, что он православный. Значит сверху вниз, справа налево. Подумав об этом, он перекрестился.

Они договорились, что Александр уедет раньше и встретит их на вокзале уже с машиной. Информацией, полученной от бывшего разведчика надо было поделиться с Аршиновым, который должен сегодня крутить Френкеля. Ах, Нафталий, Нафталий. И чего ты полез в эту кашу.

Надежда вышла из церкви минут через десять. Огляделась, и увидев Николая, пошла в нему.

— Вот посмотри, какую я сумочку купила, — не удержалась она. Он посмотрел на сумочку, улыбнулся. Глаза у неё были заплаканные. Он вспомнил, как она рванулась в эту поездку. Вспомнил книжку на французском языке. Что-то связывает её с Городом на Неве. Но не будем лезть, нам своих тайн хватает.

— Ну что, все дела сделала?

— Все.

— Тогда поехали в Москву, — Николай решил проверить, что она будет делать. — Всё, что мы могли узнать, мы уже узнали. Приём оправдал себя.

— Николай, а может на острова съездим. Ненадолго.

— Если ненадолго, то можно.

Они приехали на Каменный остров, где был песок и высокие сосны.

— Посмотри, как красиво – пойдём, побродим.

Он пошёл за ней, думая куда же она его приведёт. Они шли мимо красивых особняков, построенных аристократией для летнего отдыха. Уж не Шехтель ли тут постарался, подумал Николай, глядя на скруглённые башенки «северного модерна». Но сосны и песок он любил. Вспоминая Сибирь, он не заметил, как они подошли к деревянной избушке в три этажа.

Такого даже братки не строят, — изумлённо подумал Коля, глядя на крыши и переходы. Дом был построен из конкретных бревен, явно в традициях русского Севера. Невысокий забор, тяжёлый, в сибирском стиле. Из-за угла высовывался кусочек пруда. Это ж надо. Ну и фантазия. Но в окружающую среду был вписан. Прямо таки именно его и надо ожидать, шагая по русскому лесу. Он бывал на Каменном острове, но такого не помнил. Интересно, подумал он. До моего времени это дожило?

— Там что, баба-Яга живёт? — спросил он, оборачиваясь, но настаивать на ответе не стал. Надька молча стояла и смотрела. Слёзы текли по лицу, но она похоже, их не замечала.

Какие блин, все загадочные, — рассеянно подумал он. Надоели. Он пошёл и сел на гранитный камушек, просто наслаждаясь солнцем и соснами. Как же нам Бокия найти и Ваську выцепить, — перебирал в уме варианты. Пока что наиболее разумным была проверка ЦК содержания арестованных. Только надо узнать у Горностаева, гдё он сидит конкретно. И чего же это Бокий Васькой заинтересовался? Как был чего не раскрутили. Как приеду, сразу во флигель – как там поживает Сергей Фёдорович и наша записка. И к кредиту хорошо бы подобраться. Отложить так пару сотен тысяч долларов, и пусть полежат до 2001 года. А как я в Швейцарию попаду, деньги снимать? Ничего, были бы деньги, а мы куда хочешь попадём.

Надежда подошла, глаза были опухшие, но сухие.

— Ну, что, поехали в город?

Она молча кивнула, и они пошли к мосту.

Он увидел трех человек метров через триста от домика. Ощущение опасности, выработанное за последний год, кольнуло сердце. Он просто не ждал ничего хорошего от любого развития событий, вот и сейчас он напрягся. «Боже, малый я несильный» вспомнилось из Пушкина, но рука уже нащупала рукоятку браунинга. Мужская игрушка грела сердце, вселяя уверенность. Постреляю всех, весело подумал он и спустил предохранитель. Нагнувшись к земле, он расстегнул застёжку на кобуре и его вдруг начала колотить дрожь. Он вспомнил зимнюю Москву, ощущение выхода из подъезда, тоскливые коридоры УБЭПА, где его пару раз допрашивали, мотивированно уговаривая вернуть деньги. Азарт и злость охватили его.

Трое подходили не спеша. Надька тоже заметила и стала оглядываться по сторонам. Но никого не было. Остров был пуст, как всегда, когда не надо.

— Ну, вперёд, — сказал себе Николай, и ускорив шаг, обогнал девушку. — Не мельтешись, — сказал он негромко.

Приближающиеся люди были одеты довольно бедно, во что-то полувоенное. Кепки, у одного, несмотря на жару, шарф. Пиджак не по размеру. Шпана мелкая. Но опасная.

Так. Началось. Трое стали в линию впереди и, как по команде, достали оружие. Один наган и два ножа – есть шансы. Человек с наганом двинул стволом.

— Деньги, часы – сам к дереву. А дамочка пойдёт с нами.

— Может деньгами обойдёмся, — лязгающим от волнения голосом спросил Николай. Это было ошибкой, почувствовав страх бандиты стали двигаться увереннее.

— Угу, и деньгами тоже, — сказал левый. Да ты не бойся, вернём твою тёлку в целости и сохранности. От неё не убудет. Ещё и довольная вернётся. У нас с этим делом хорошо, ублажим по полной. Он был явно возбуждён и его тянуло поговорить.

Второй заржал, и даже вожак с наганом позволил себе некое подобие улыбки. И это так напомнило по тону бандитское «да ещё наваришсья», что Николай, побледнев, уже спокойно сказал.

— Сейчас, ребята, — и сунул руку внутрь пиджака, как за деньгами.

Он краем глазом посмотрел на Надьку. Она стояла спокойная, и было видно, что она готова к ситуации и знает как её порешать. Переступив с ноги на ногу, она потянулась, и мотнула головой, привлекая внимание. Потом сумочка упала на землю и Надежда начала что-то расстёгивать на поясе. Бандиты, как по команде, стали смотреть на медленно спускающуюся юбку, а девушка, проведя языком по губам, сказала.

— Давайте ребята, кто первый?

Николай тоже завороженно смотрел на неё, но рука уже легла на пистолет. Холод и тяжесть металла отрезвили. Лучше не бывает, — подумал он. Ай да Надька. Он искательно улыбнулся вожаку и выстрелил прямо через пиджак. Коля не был хорошим стрелком, но с пяти метров трудно промахнуться по человеку. Это всё-таки крупная мишень. Отдача ударила руку, сразу заболело сломанное недавно плечо. Он выстрелил ещё раз. Вожака с наганом откинуло назад и он стал заваливаться на теплый песок дороги. Николай развернулся всем корпусом в сторону ближнего и выстрелил снова. Тот согнулся и застонал, опускаясь на колени. Третий бандит застыл, явно не понимая, что делать. Вдруг он начал махать ножом, отступая назад и дико заорал.

— Не подходи, не подходи. Убью. Убью.

Уже не таясь, Николай вынул браунинг и ещё раз выстрелил в ближнего бандита. Тело дернулось от удара, а третий вдруг бросил нож на землю, развернулся и побежал. Он мелькал среди деревьев, и Коля понимал, что не попадёт. Он опустил пистолет и обернулся к Надежде.

— Одевайся. Чай, не май месяц.

Пиджак пришлось снять, и завернув в него кобуру и портмоне, шагать в рубашке по проспекту. Выглядело всё естественно, погода была не по-питерски жаркой. В Гостином дворе они нашли нужный магазин, и там, прямо на месте, портной подогнал новый костюм как положено, косясь на кобуру под мышкой и стараясь не трогать её руками. Это был типичный старый еврей, говорящий с акцентом и изрекающий всякие житейские мудрости. Шуфутинского на тебя не хватает, — на очередном изречении подумал Николай. В итоге всё это заняло около часа. Зато глядя в зеркало Коля остался очень доволен. Даже в районе пистолета всё было гладко и натянуто. Заодно Николай купил себе и новые туфли. Туфли были английские, с тупыми концами и широким прошитым рантом.

— Всё таки город портовый – много всего хорошего народ везёт с собой, — сказал Николай, рассматривая ярлык, но Надежда была молчаливой и задумчивой. Всю подгонку она пропадала где-то в районе женского белья и пришла с довольно объёмистым пакетом. Впрочем было видно, что атмосфера дорогого магазина ей нравится.

Дом на Угловом переулке был кирпичным и, соответственно, красным. Николай минут пять смотрел на него, пытаясь понять, где же тут надо искать буддистов, а самое главное, о чём с ними говорить. Пока он ехал он не придумал тему. В голове вертелось что-то вроде «Сатьяграхи», но вроде Ганди был индуистом. Ну и ещё «Умни мани падме хум». Он уже решил было идти к дворнику, но неожиданно, в орнаменте увидел свастику. Он пригляделся – свастика не исчезла.

— Слушай, — решил проверить он себя. Ты что в орнаменте видишь?

— Символ щедрости, — пригляделась она. — Буддисты так монастыри на картах обозначают.

Умная, блин. По-французски читает. А мне горбатого лепила. Папа у неё учитель, помер от тифа. Хорошо дочку выучил.

— Тогда пойдём, посмотрим, что нам отпадёт от их щедрот.

Он выловил наконец, дворника, и показав ему документ с печатями, внушительно сказал.

— А что, товарищ, скажи-ка мне, азиаты узкоглазые в этом домике часто бывают?

Дворник, генетически привыкший сотрудничать с властью, рассказал всю правду и вызвался проводить, за что был награждён мелкой денежкой и предупреждён о молчании.

У буддистов курились палочки и всё было в шафрановых цветах. Николай мучительно вспоминал о Белой вере и Жёлтой вере, но ясности в мозгах не наблюдалось. Поэтому разговор Николай начал просто.

— Добрый вечер, — сказал он пустой комнате.

— Добрый вечер, — повторили где-то сзади. Николай обернулся.

Бритый тибетский монах в своей экзотической одежде – как из телевизора. Глаза его смотрели внимательно, не отрываясь.

— Николай, — представился тот, наклоняя голову в поклоне.

— Цанпо, — ответил бритоголовый.

— Процветание этому дому, — на всякий случай сказал Коля. — Не будет ли трудно уважаемому настоятелю просветить усталого путника по ряду вопросов небесного порядка, — почему-то Коле казалось, что нужно говорить именно так, но глянув на Цанпо он понял, что сильно ошибся. Монах еле сдерживал смех, несмотря на всю восточную невозмутимость. Надежда улыбалась.

— Чего смеётесь-то, — с обидой сказал знаток восточного этикета. — Я же как лучше хочу.

— Вот и давайте к делу. Кто вы? — монах, как и Лю говорил на чисто русском языке.

— Я от власти, — он показал монаху бумаги. Тот понимающе кивнул и повёл их по коридору в светлую просторную комнату с вполне европейской мебелью. Он галантно предложил Надежде стул и только после этого спросил.

— Чем могу служить?

— Расскажите, пожалуйста, о себе и о ваших взаимоотношениях с Советской Властью.

— Странный вопрос для её представителя. Что касается меня, то я учился на факультете Востоковедения, меня зовут Петр Николаевич, я родился в селе Бохан под Иркутском, а Цанпо это не имя, а скорее титулование.

Минут через двадцать, Николай случайно нашёл правильный путь. Ещё озабоченным подростком он прочитал, что тантризм это тибетская религия, где все занимаются сексом. Поэтому вопрос о нём он задал просто так, наобум.

— Мы не можем нести ответственность за все извращения, — резко отреагировал монах. Было видно, что упоминание об этом ему неприятно. Вот и прекрасно.

— А вы расскажите, чем именно они отличаются от вашей религии. Надо же знать, почему и с кем вас нельзя путать.

Пока монах излагал концепцию «Жёлтой веры», Николай внимательно смотрел на Надьку. Было ясно, что всё это она знает, и знает неплохо. Пару раз она дёргалась что-то спросить, но потом останавливала себя. Ох, непростая девица, думал он. Что же Сергею было от неё надо? Он слушал монотонный рассказ ламы, пока не услышал ключевое слово, ради которого пришёл сюда.

— Поподробнее пожалуйста. О Шамбале и о секте. Вы её называете «бон»?

— Это чисто тибетская религия, и она значительно отличается от знакомого нам буддизма. Ходят слухи, что они приносят жертвы своим божествам. Это в корне противоречит нашему учению. За это, они считают, получают их поддержку. К сожалению, легковерные люди клюют на эту наживку. Они хотят использовать богов для решения их земных дел. Но ведь ваш Иисус сказал «Богу богово, а кесарю кесарево». А они добились того, что на советских деньгах печаталась свастика. Это профанация основ веры.

— Свастика? — удивился Коля. Ему как-то было недосуг разглядывать деньги, но вроде он ничего подобного не встречал.

— На совзнаках. Фоном. Глупцы пытаются использовать богов. А боги этого не простят. Я считаю, что власть должна знать – игры такого рода очень опасны.

Николай прекрасно понимал закамуфлированную горечь настоятеля. Какие-то проходимцы подобрались к власти и теперь пользуются всеми благами нахождения рядом с «сильными мира сего». Это было очень интересно. Пересекаясь с буддизмом во многих аспектах, эти группы были, тем не менее, от него чрезвычайно далеки. Но на непросвещённый взгляд тогдашнего истэблишмента всё это сливалось в единую жёлто-оранжевую кучу. А ведь между тем, буддизм в стране исповедовали калмыки и буряты – были дацаны, даже в Петербурге. Поэтому в случае неудачи удар будет нанесён в том числе и по ним.

Коммунисты явно хотят прорыва в эзотерике. Это понятно. Совершив революцию и добившись невозможного в политике и войне, они ожидали чудес и в других областях. Вспомнить эксперименты Сталина в медицине и биологии. Наверное и эзотерики это коснулось. Впрочем, вряд ли Сталин к этому причастен. Всё-таки, бывший семинарист. Скорее, просто не возражает. А что, интересно, обещает Бокий на Политбюро?

Николай списал московский адрес адептов тайн Востока. Он помнил, что Шамбалой увлекались в 20-е годы как коммунисты, так и фашисты. Поэтому был уверен, что ниточка от этой религии приведёт его к Бокию. Пока не было ясно, что можно было предложить восточным людям взамен, но это покажет время. Главное начать, потом углубить, – с горбачёвскими интонациями подумал он.

К поезду они еле успели. Паровоз дал гудок, и стыки стали петь всю привычную песню. Выпив чаю, Николай стал раскладываться. Спать хотелось зверски. Он уже почти что спал, когда Надежда вошла в купе. На ней был какой-то пёстрый халатик и полотенце через плечо. Она села на свою постель и неожиданно спросила.

— Зачем ты их убил?

— Не понял, — изумился Николай.

— Ну, мне не в первый раз. Уступил, им бы и денег не потребовалось.

Николаю понадобилось некоторое время, чтобы понять смысл её слов.

— Что-то не привык я к таким отношениям. Давай спать, а.

Она подошла к нему.

— Нет, ты из-за меня? Да?

— Размечталась, дура. Спи давай.

— Ну что ты так…

Она села на пол, стала вровень с ним лицом. Долго смотрела на него, потом уткнулась головой к нему в плечо и заплакала. Николай повернулся на бок, и, понимая, что этого не нужно делать, стал гладить её волосы. Она подняла лицо и крепко поцеловала его. Слёзы текли по щекам, они были солёные и горькие, а Надька продолжала целовать его короткими, отрывистыми движениями, попадая то в скулу, то в глаза. Он начал возбуждаться, усталость прошла и желание стало расти. Он вспомнил грохот выстрелов, запах пороха и лежащие тела. Желание уже захлёстывало его. Коля осторожно снял её руки и поднялся вместе с ней. Сдёрнул с неё халат – под ним ничего не было, только молодое и крепкое тело двадцатилетней женщины. Он с силой провел рукой по груди и животу и она вздрогнула, потом взяла его руки в свои и, положив на грудь, с сильно сжала. Полувздох, полустон вырвался у неё, глаза закрылись. Надежда начала лихорадочно гладить его, прижимаясь всем телом и снова целуя его коротко и быстро. Николай остановил её, сильно и долго поцеловал в губы. Потом встал сзади и наклонил. Она уперлась руками в окно, и он вошёл сзади в мягкую, горячую плоть возбуждённой самки. Девушка умело двигалась в такт, возбуждаясь всё больше и больше. Её дыхание стало глубоким, соски под его пальцами напряглись. Николай внезапно почувствовал, что сейчас кончит. Он с силой сжал бёдра девушки и пароксизм наслаждения резко охватил его. Он кончал долго и остро, его мышцы сжимались, тело изгибалось. Наконец всё кончилось. Надежда застонала и замерла.

Он вышел из неё и развернув, поцеловал. Как всегда, после конца пришла апатия, захотелось спать, и он знал, что не нужно бы этого делать, но это всегда было сильнее его. Николай положил девушку на полку, и сам, лег рядом на бок. Потом провёл рукой по груди. Он почувствовал, как напряжён сосок, и немного погладил его. Потом наклонился и, целуя грудь, взял его в губы. Осторожно теребя, он чувствовал, как Надежда начала дрожать под его рукой. Николай опустил её ниже и погладил промежность. Волосы на лобке были жесткими, и он, раздвинув их, нащупал клитор. Осторожно проводя пальцем, Коля стал ласкать его, двигаясь вверх и вниз.

— Не надо, — прошептала Надежда. Не надо, пожалуйста, не делай так, — но он продолжал, локтём прижав её руку, которой она потянулась к бёдрам. Николай чуть ускорил темп, и она тяжело задышала. Её руки упали, она дернулась, а он всё продолжал и продолжал, то усиливая нажим, то ослабляя его до нежных касаний кончиками пальцев. Она стала дёргаться всё чаще и чаще, в стонах появились низкие тона. Дыхание стало тяжелым и прерывистым, вдруг её тело выгнулось и Надежда замотала головой.

— Коля, Коленька, родной, любимый, люблю, — застонала она с сжимая руками простыню. Грудь её вздымалась, по телу прокатывались волны. Резко, с силой сжав ноги, она выскользнула у него из-под руки и схватив её, крепко держала, пока наступивший оргазм сотрясал её тело. Когда всё кончилось, и девушка расслабленно вытянулась, Николай провёл рукой по её лицу. Она слабо дернулась и стала целовать ладонь и запястье. Потом как-то жалобно сказала.

— Что ты сделал со мной. Коленька. Не надо так. Пожалуйста. Не надо так больше.

Он потрогал простыню. Она была мокрой.

— Ложись-ка на бок, сказал он, поворачивая её. И спи.

Он проснулся от того, что Надежда плакала. Она очень старалась плакать тихо и сдерживала рыдания, но от этого и не получалось. Он притянул её к себе и она заплакала сильнее. Наконец, слёзы кончились. Она высвободилась из его объятий и очень серьёзно прошептала.

— Почему ты не пришёл раньше? Я так ждала тебя.

Глава 7

Москва встречала солнцем и гулом большого города. День обещал быть жарким, судя по тому, что несмотря на ранний час было очень тепло. Мимо таможни они вышли на Каланчёвскую площадь, где уже ждал автомобиль Александра сильно выделяющийся среди кучи извозчиков.

— Утро доброе, — сказал он и критически оглядел Николая. — С обновкой вас – сидит как влитой. Куда двинем?

— А это смотря какие новости у Степана, — сказал Николай. От этого и будет зависеть наш маршрут.

— Да ничего спешного нет. Пока идёт рутинная работа.

— Тогда заедем на Трехпрудный, потом в Замоскворечье.

Они поехали по пустой Москве, где даже пешеходов было ещё мало. Только трамваи пару раз прошли, звеня и дребезжа стеклами.

— Вечером придёшь?

— Постараюсь. Но не обещаю. Ленке привет.

— Ой, Коля, ты не обижай девчонку. Пожалуйста. Она ещё такая маленькая.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты у неё первый. Это очень важно. И ты ей нравишься. Постарайся её не обижать.

— Это ты лучше постарайся. А то она вон как ревела, что в Питер не взяли.

— Мы уж с ней разберёмся. Поделимся.

— Меня бы кто спросил. Ладно, давай.

На Лаврушинский они поехали через флигель. Как и ожидалось, записка Николая лежала нетронутой. А, что, если у них односторонняя связь, и только Сергей мог открыть эту дверь? Впрочем, нет, это бред. Просто наверное у них контрольное время. А оно, судя по всему, пока не пришло. На сколько меня вербовали? На две недели. Вот в этих рамках и надо рассчитывать. Я здесь уже шесть дней. Значит завтра, послезавтра будут известия от Сергея Фёдоровича. А если так никто и не придёт? Вот что, решил Николай. Посмотрю я что у него во флигеле. Аршинов несколько дней назад передал связку ключей, найденную в карманах Сергея, но в горячке последних дней он как-то забыл об этом. Один из них подошёл к двери на которую сто лет назад кивнул Сергей, выводя его в этот новый, странный мир.

Обстановка была стандартная, поэтому Николай для начала заглянул под кровать – но там никого и ничего не было. Потом в шкаф. Он был закрыт, но один из ключей на связке подошёл. Там висела одежда и стоял портфель. Гордясь своей выдержкой, он проверил все карманы в костюмах и рубашках, а потом полез к портфелю. Портфель был тяжёлый. Он с усилием поднял его и поставил на стол. Маленький замочек открывался маленьким ключом.

В портфеле лежали деньги. «Деньги советские ровными пачками с полок смотрели на нас», — вспомнил Николай слова известной блатной песни. Он поднял одну из пачек – это были червонцы. Под ними лежало оружие. Какой-то автомат, судя по всему. Коля ни разу не видел такого. Пачки патронов к нему. Недолго поразмышляв, Николай сунул в карманы несколько пачек и осторожно закрыл портфель. Потом так же осторожно закрыл шкаф.

Лежало до меня, и теперь полежит. Он просто не знал, что можно сделать с такой суммой денег. Хорошо бы перепрятать, но для этого надо найти такое место, о котором никто, кроме него не знает. А сейчас таскаться с портфелем по улице его не прельщало.

Николай ещё раз осмотрел комнату. Возможно, в ней была масса тайников, но как их искать он не знал. Впрочем, того что он нашёл, он посчитал вполне достаточным. Всё-таки не при коммунизме живём, и деньги ещё играют свою существенную роль.

Он поехал в пансион – надо было приводить себя в порядок. Когда он вышел из машины и пошёл в калитке, ему навстречу попалась женщина с девочкой. Девочке было около двух и увидев хромированное чудо на колёсах, она остановилась и разинув рот застыла, осмысливая непонятный предмет. Мать стала дёргать её за руку, она опаздывала, но ребёнок не хотел идти, пока не разберётся. «Ди, мама, ди», повторяла она, вырывая ладошку. Николай вспомнил дочку и тоска по дому захлестнула его резкой и неожиданной волной. Сердце закололо. Как они там, подумал он. Он с ужасом представил, что не сможет вернуться. Как же я без них. Сглотнув, он достал из кармана "Мишку". Его, к удивлению, давали в поезде к чаю. Обёртка совсем не изменилась, да и вкус был тот же.

— Держи, стрекоза, — протянул он угощение, но девочка то ли не сталкивалась с конфетами, то ли уже знала, что у чужих брать ничего нельзя. Она вопросительно смотрела то на дядю, то на маму.

— Держи, шоколад, — Николай не оставлял своих усилий.

Про шоколад девочка знала. Она светло улыбнулась и протянула ручонку. Он посмотрел на маму, чтобы та не вмешалась.

— Вам далеко ехать?

— В Хамовники. Там садик при фабрике.

— Саша, подбрось, а потом жди меня здесь.

— Что вы, что вы, — замахала руками женщина.

— Ехайте, зря мы, что ли, революцию делали, — сказал Коля, а Саша уже вышел из машины, и подхватив девчонку, посадил её на заднее сидение. Женщина неловко полезла рядом.

Бриться в ту эпоху было гораздо труднее, чем во времена бритвы Макс 3 от Жилет, но Николай стоически терпел эту муку. Напевая «Жилет, жилет, лучше друга для мужчины нет» он обильно протирал одеколоном порезанное горло. Тем не менее, всё как известно, кончается – кончилось и это.

Завтракать он не пошёл, а сразу поехал на Петроверигский. Александр рассказал, что Степан ночует там, но там ничего и вполне можно жить.

Часовой с винтовкой молча пропустил его. На первом этаже жила охрана – те самые ребята из «активной части», с которыми он ездил брать Френкеля. Они поздоровались, но ребята были серьёзными и общим немногословием к общению не располагали. На втором этаже он нашёл Аршинова. Тот тоже брился перед зеркалом, делая ужасные гримасы. Закончив процедуру, он вышел к Николаю в коридор и они пошли пить чай в отдельную комнату, выделенную под буфет. Судя по номенклатуре продуктов, он снабжался из того же места, что и буфет Центрального Комитета. Вот только «Мишек» не было.

Кратко изложив выводы из беседы с разведчиком, Николай стал изучать показания Френкеля. Они были оформлены по всем правилам, причём на бланках ОГПУ. Было понятно, что тот юлит и ничего интересного говорить не хочет. Но впрочем, его допрашивали по двум эпизодам – Василию Коневу и покушению на Аршинова.

Василия Конева Нафталий знал. Это был эмигрант, вернувшийся из Германии в конце 1922 года и занимающийся коммерцией. До революции у Френкеля были с ним дела по строительным подрядам. Конев, вроде бы занимался снабжением, а Аронович строил. За что тот попал в застенки внутренней тюрьмы, Френкель не знал, так как не общался с ним около двух недель. На вопрос с какими западными партнерами был связан Конев до революции и после, он ответил, что не знает, а на вопрос о его, Нафталия, связях сказал, что в основном это турецкие фирмы.

Что касается эпизода с покушением, то Френкель тут не знал вообще ничего и от всего отказывался, даже от знакомства с убитым паханом из Сокольников.

— Так что, не разоружился Нафталий Аронович перед партией и органами? — утвердительно спросил Николай, просмотрев дело.

— Темнит, жучара. Но мы его расколем, — и, глотнув чаю, Аршинов стал рассказывать.

За прошедшие полторы суток Степану Терентьевичу удалось докопаться пары фактов, серьёзно осложняющих позицию господина Френкеля.

Он нашёл бандитов из Сокольников, которые дали показания, что неоднократно видели его вместе с паханом.

— А что у нас с данными по Сергею Владимировичу?

— Собирают. Это дело небыстрое. Два-три дня, как минимум.

— Ну что, колите Френкеля на связь с англичанами и дайте ему понять, что никто за него не вступится. А потом спросите про участие в кредите.

Распрощавшись с Аршиновым, он пошёл к Алексею, который уже имел отдельный кабинет, правда маленький. Тот сидел за столом и что-то писал, но когда Николая вошёл, с удовольствием отложил перо.

— Ну что, как успехи?

— Пока надо обдумать. Вроде как узнал много нового, но в порядок никак не приведу. Как вам развитие сюжета?

— С Френкелем? Похоже цепочка есть. То, что он замешан в этом деле по уши, ясно. Непонятно только, зачем? Может личные счёты?

— Разберёмся. Слышишь, Лёша, а по политической линии у нас за кредиты зарубежные кто отвечает?

— Не знаю, наверное, Красин – он наркомвнешторг и член ЦК.

— Вот как. Красин, говоришь. Договоришься, чтобы меня Леонид Борисович принял?

— Договорюсь.

— Хорошо. Я тогда поезжу немного, потом звоню и узнаю, что с Красиным. И ещё – вот списочек, мне надо знать, кто из них связан с религией бон, — и он отдал подготовленную Цанпо бумажку.

Сушин не понял, поэтому пришлось на пальцах объяснять.

— Мошенники, что ли, — Алексей быстро всё подверстал в понятные для него термины.

— Ага. Но ты всё равно поосторожней. Ты же знаешь, у нас простых дел не бывает.

У Юровского Николай пробыл часа два – говорили о германском кредите. Так как вопрос касался конкретики, то приходилось вызывать специалистов, которые долго объясняли, что к чему. Ему было трудно, так как он никогда кредитов от иностранцев не получал, да и терминология у спецов Наркомина была совершенно не такой, как в конце ХХ века. Но в целом было понятно.

Закончив беседу, он поехал в Наркомвнешторг, к Красину. Тот принял его радушно и повёл угощать в комнатку, уютно расположенную за кабинетом. Леонид Борисович Красин был старым большевиком, умудрявшимся при этом работать директором заводов «Сименса» в России. Поэтому был человеком светским, однако при первом же вопросе Николая впал в ораторский пыл.

— Сейчас для подъёма хозяйства нам нужны деньги. Внутренний рынок, разорённый войной, не может нам дать свои накопления, потому что у него их просто нет. Выход один – брать на Западе. А эти политиканы из Политбюро блюдут чистоту марксизма и рубят все переговоры о кредитах. Наша основная проблема в том, что власть сконцентрирована в узкой группе бывших литераторов. Они ни черта не смыслят в хозяйстве, а лезут строить новое общество.

— Вы имеет в виду провал концессии Уркарта?

— Не только. А договор с итальянцами?

— Хорошо. А что с немцами?

— Немцы сейчас на задворках большой политики, поэтому готовы давать, лишь бы их поддерживали против Антанты. Они наши естественные союзники. Поэтому Крестинский должен обо всём договориться. Я его вывел на серьёзных людей из Гамбурга и они готовы давать деньги всего лишь под политические гарантии «сменовеховства». Но поймите – основной вопрос не здесь. Что этот кредит? Копейки! Англия и Соединённые Штаты – вот откуда должен пойти основной поток капитала. Надо, надо решать вопрос с англичанами. Именно туда надо бросить сейчас все силы. Американцы замкнуты в себе, им бы переварить, что они нахапали в войну. А договор с Англией откроет нам Европу.

Выйдя от Красина, Николай пошёл бродить по коридорам. Он не удержался и выцыганил у него записочку насчёт «Рено» для Горностаева. Он думал, что можно сделать и с кем завязаться – деньги здесь были немалые. Разобравшись с машинами он позвонил Сушину и узнал, что по сменовеховскому списку его вечером готов принять Алексей Толстой. Николай присвистнул. Подумал, подумал и поехал на Трёхпрудный. Надька была дома одна, и на вопрос о Ленке ответила, что та пошла на курсы французского языка на Кузнецкий Мост. Николай оценил такой способ распорядиться деньгами. Ох, непроста была девушка Надя.

— Нас приглашают на вечер к Алексею Толстому. Как ты думаешь, её можно взять?

— Нет, ей ещё рановато. Она практически все эти годы ни с кем не общалась, а там, наверное, совсем не будет молодёжи. Ей будет скучно и одиноко.

— И как ты ей это объяснишь?

— Я уступлю тебя на ночь.

— А если я не хочу? — возмутился Николай.

— Тогда ты сам ей это объяснишь, — невозмутимо ответила Надежда.

— Ох, Надька. Ладно, деньги есть? В чём идти, найдешь? Учти, они все там из-за границы вернулись, тряпки модные наденут.

— Ну, если ты так считаешь…

Она взяла деньги и посмотрела ему в глаза.

— Я боюсь, что ты мне снишься. Вот сейчас я проснусь снова на Толмачёвском.

— Со мной всё может быть. Я могу исчезнуть в любую минуту.

— Не исчезай. Возьми меня с собой, куда бы ни пошёл. Я не буду обузой.

— Я женат. У меня есть сын и дочь.

— Ну и что. Я не буду мешать. Я просто буду рядом. Я буду тебе помогать – я многое умею.

Заехав на Сретенку в «Веселую собаку» он проверил почтовый ящик Горностаева – то есть просто спросил хозяина, не оставляли ли для него распоряжений. Выяснилось, что не оставляли. Он черканул записку и поехал к Сушину.

Аршинов поднялся довольный и сияющий.

— Готов наш Аронович-то. На всё готов. Сейчас чистосердечно пишет, залюбуешься.

— Ну вот, а вы сомневались. Что говорит-то.

— Говорит следующее, — он поднял бумажку и, конспективно в неё поглядывая, начал. — В конце 22 года, к нему обратился Николай Борисович Эйсмонт, зампред Совета Народного Хозяйства, и сказал, что есть надо решать вопросы о закупке оборудования в Германии. Для этого надо обеспечить создание фирм, как в Германии, так и в Швейцарии. Эта работа была Френкелем сделана. А несколько дней назад, Эйсмонт, в здании ОГПУ на Лубянке попросил его организовать нападение на господина Аршинова. Силами знакомых бандитов.

— А про Конева спрашивал?

— Нет ещё. Хочу поговорить с его вдовой. Надо понять – были они знакомы раньше или нет.

— А про кредит что-нибудь говорит?

— Нет, про кредит похоже ничего не знает.

— В это можно поверить. Возможно, его используют втёмную – за процент. Ладно, подождём, что он напишет. Сушин в курсе?

— В курсе. Крепкий мужик.

Николай поднялся к нему.

— Ну как, есть успех?

— Есть, товарищ Николай. Я давно знал, что у снабженцев дело нечисто.

— То есть?

— Эйсмонт был главным снабженцем Красной Армии. На него поступали сигналы к нам в ЦК.

— Ну, это не показатель. Снабженец всегда виноват – этому дал, а этому не дал. Но то, что он замешан в нашем деле – это точно.

На столе у Алексея зазвонил телефон. Тот взял трубку, некоторое время внимательно слушал, одобрительно мыча. Потом походил по кабинету, разминаясь.

Николай нарушил паузу.

— Слушай, дай домашний адрес этого самого Василия Конева, который в тюрьме-то умер.

— Дам. А твой Конев. Он что – нашёлся?

— Нет. Сидит где-то у Бокия.

— У Бокия. Ну ты мастер на трудные задачи. К нему так просто не подступишься. Он у нас на особом положении.

— А если прямо попросить – не даст?

— Может и не дать. У него свои резоны, а мы над ним власти не имеем. Только Дзержинский, может быть Склянский. Мы пару раз пытались проверить его отдел, но Ксенофонтовичу так врезали, что до сих пор на пальцы дует.

— Кто врезал-то?

Сушин поднял вверх палец и сказал, понизив голос.

— Сам.

Николай понимающе кивнул.

— Ладно, тогда адрес этого Конева давай, да я пошёл.

К вдове Конева он поднялся вместе с Аршиновым. Она, ещё довольно молодая женщина, жила в двух комнатах в большом доме на Арбате. Вдова молча смотрела на вошедших, не делая попытки начать разговор. Аршинов посмотрел на неё и начал.

— Мы расследуем дело о гибели вашего мужа и хотели задать вам несколько вопросов. Скажите пожалуйста, вы давно с ним знакомы?

— Вы из ЧК? — неожиданно спросила она.

— Нет, мы расследуем преступления по другой линии.

— Его забрали люди из ЧК. Что вы можете расследовать?

— Знаете что. Давайте договоримся сразу. ЧК, или как сейчас их называют ОГПУ, это что-то вроде топора, который падает на головы виновных и невиновных. Но у топора всегда есть рука, которая его направляет. Вот мы и ищем эту руку. Ваш муж невиновен и его убили. Причём убили, а не расстреляли. Люди из ОГПУ сейчас достаточно сильны, и, если бы ваш муж был виновен, они бы вынесли приговор и сообщили бы его. Вы со мной согласны?

— Да.

— Вы готовы нам помогать защитить честь вашего мужа

— Готова.

— Тогда начнём снова – вы давно с ним знакомы?

Разговор продолжался уже около часа, и Николай успел понять много интересного о жизни эмиграции в Германии, как вдруг на улице загрохотали выстрелы. Аршинов вскинулся, и рванул пистолет. Бросив Николаю, "оставайтесь здесь", он резко распахнул дверь и выбежал из комнаты.

Стрельба за на улице продолжалась. Коля достал свой браунинг, и уже привычно снял предохранитель. Он сидел и смотрел на дверь, деловито думая, что стрелять надо на уровне живота, и что он будет делать, если убьют Степана и Александра. Иллюзий не питал, и знал, что продержится в лучшем случае минуту.

— А ведь это вас пришли убивать, — сказал он даме, которая снова в оцепенении сидела за столом. Что-то вы такое знаете, что никак нельзя нам рассказывать. Кто же это хочет вас уничтожить?

На улице закричали. Темп пистолетной стрельбы ускорился, в ней появились новые нотки. Раздался звон разбитого стекла, снова крик. А потом всё стихло. Пару минут, Николай мучительно ждал но ничего не происходило. Потом по коридору затопали шаги. Он поднял пистолет, готовый стрелять. Но за дверью крикнули, и в комнату вошёл Аршинов. Он был запачкан извёсткой, рукав порван, но, судя по тому, что улыбался, ничего существенного не произошло.

— Как Сашка? — спросил Николай, пряча браунинг обратно в кобуру.

— Нормально. Живой. Ходит, оружие собирает. Трое каких-то гавриков шли к подъезду. Он их окликнул, а они начали стрелять. Но Сашке их стрельба – как горохом пуляться. Не бойцы это. Обычные уголовники, из молодых.

— Дак может они вовсе и не по нашу душу?

Аршинов улыбнулся и разжал руку. Там была бумажка с адресом и фамилией. Бумажку он почему-то показал не Николаю, а вдове Конева.

— Так-то, Татьяна Николаевна. Вам лучше сейчас поехать с нами.

Они съездили на Петроверигский и оставили там Степана и вдову. По пути купили цветов и в шесть часов Николай снова был на Трёхпрудном. Надька одевалась в дальних комнатах, поэтому дверь открыла Ленка. Он дал цветы ей и поцеловал в щёчку.

— Придёшь вечером? — заговорщицки шепнул он.

— Приду, — так же ответила она

— Говорят, ты на французский ходишь

— Ой, да, хожу. А то у меня произношение ужасное. Не с кем говорить почти что. Вот я и тренируюсь. Надо ещё на немецкий записаться.

— А что, с грамматикой по этим языкам у тебя всё в порядке? — шутливо спросил Коля и погладил её по щеке. Она тут же наклонила голову и прижала его руку к плечу. Потом потерлась щекой и как будто что-то пробуя сказала.

— Коленька…

Но тут же с простотой юности продолжила.

— Да. Я перевожу хорошо. А вот говорить совсем не могу.

Николай задумался.

— И кто же тебя всему этому научил?

— Как кто? Надька. Сначала бонна и Клара Фридриховна, а потом, когда маму и папу убили, меня Надька учила.

Ох ты чёрт, подумал он. Не готов я к этому. Ох не готов. Он снова погладил её.

— Твоя Надька молодец. Он проглотил ком в горле. Она тебя любит. Ты её слушай.

— А я и так слушаю. Она ведь глава семьи.

У Николая всерьёз заболело сердце. Он вспомнил дочь, и ужас расстояния сдавил его как тисками. Господи. Какая я скотина. Как они там? Он опустился на стул. Наверное, он изменился в лице, потому что Ленка погладила его по руке и сказала.

— Но я бы тогда не встретила тебя.

Надька вышла одетая строго и дорого. Николай долго смотрел на неё. Только сейчас он понял, что значит это редкое в начале 21 века понятие «порода». Тут она была видна даже без очков. Он не мог поверить, что эта женщина ещё неделю назад стоила, как ёлка, рупь с полтиной. В фигуре появилась осанка, а в глазах – ощущение своего места в мире. И место это было явно не в Замоскворецком трактире.

— Ты как относишься к современной литературе?

— Не читаю. Как-то не до этого.

— Вот и правильно. И имей в виду – все литераторы люди чрезвычайно несерьёзные. Так, поиграют и бросят. Капризные как дети. С комплексами непризнанных гениев.

— Хорошо, — вполне натурально удивилась она. — Я буду знать. А зачем?

— Боюсь, уведут поэты и писатели у меня такую красавицу. Знаешь, как писал один товарищ «Девушкам поэты любы, я ж умён и голосист, заговариваю зубы, только слушать согласись».

Надежда порозовела. Было видно, что ей приятно.

— В общем, слушай. Сейчас мы приедем на сборище литературного бомонда. Там будут модные поэты, писатели и прочая профессура. На вечерах подобного сорта предполагается свободное общение, поэтому я от тебя отойду и ты будешь вертеться одна. Чтобы нам врать складно, я работник Совнаркома, ты моя подруга. Заводи знакомства, при необходимости давай адрес. Справишься?

— Попробую.

Он попросил Александра заехать в ближайший ювелирный магазин. Там, ярко сияло электричество и на чёрном бархате лежали белые камни. Увидев вошедшую пару, пожилой продавец сделал свои выводы и повёл их в глубину зала. Открыв маленькую дверь, он приглашающе наклонил голову. Они вошли в небольшую комнату, сплошь заставленную железными шкафами.

— Пожалте, — продавец распахнул дверки.

Там лежало то, что могли купить только люди со вкусом и деньгами.

— Давай, действуй, — сказал Николай и отвернулся. Ему было стыдно.

Ощущение своего актёрства жгло как железом. Это не моя роль. Я не заработал этих денег. Это не моя женщина. Она будет любить меня, а это всё не мое. Это чужое. Он снова вспомнил московскую зиму начала нового века, отсутствие денег и страшное в своей ясности понимание, что взять их неоткуда. Снова заболело сердце.

— Ну как, — гордо спросила Надежда, поворачиваясь так, чтобы свет подчёркивал и выделял. Вкус её не подвёл и на этот раз.

— Молодец, — горько сказал он и подумал о жене. Ощущение стыда не проходило. Он достал из кармана пачку червонцев. Это были четвертные – совершенно неимоверная по тем временам сумма. Николай дал её продавцу и сказал.

— Посчитайте. Я самозванец. Лжедмитрий. Он подошёл к зеркалу, у которого продолжала вертеться Надька и посмотрел на себя. Самоуничижаться дальше было уже опасно для здоровья.

— Ты знаешь, — сказал он, — один умный и жестокий человек сказал, что настоящего мужчину нельзя купить. Но его можно соблазнить женщиной. А вот женщину надо одеть в бриллианты. Теперь я понимаю, что он имел в виду.

Умный был Николай. Диалектик, как сказали бы при советской власти. Всё мог объяснить – сначала так, а потом эдак. Только от самого себя это не спасало. Поэтому, наверное и не шли дела. Слишком часто приходилось выбирать сердцем. А надо бы попроще, попрямолинейнее. Ну ничего, может быть эти уроки пойдут мне на пользу.

Он нашёл оправдание и ему полегчало. А тренированная совесть подсказывала и другие аргументы. Если можно будет уходить с товаром, то вот он товар. Деньги есть, закупиться, в 21 веке это будет недешево стоить.

Подходя к машине, Надька увидела взгляд Александра и гордо вскинула голову. А тот всё смотрел и смотрел на неё. Что-то наверное своё вставало у него перед глазами, потому что лицо его напряглось, и в прищуренных глазах появились стальные тона. Он встал, открыл дверцу и аккуратно подсадил даму под локоть. Николай, удивлённо смотревший за этой мизансценой только присвистнул мысленно.

— Ну вам, господа, только лестницы не хватает.

— Какой лестницы, — удивился Саша.

— Широкой, с красно-синим ковром. Чтоб подниматься в бельэтаж под стук булавы дворецкого. Ничего, всё ещё будет. Как сказал другой великий и жестокий человек «Будет и на нашей улице праздник!».

Квартира прозаика была большой и богатой. Как у нового русского. Только телевизоров не было. Зато был рояль. Белый. Николай тут же представил на нём Надьку. Выглядело очень эротично.

Он представился и дал бумажку от Шевырёва. Мог бы и не давать – будущий основатель жанра смотрел на Надежду и все бумажки были ему пофиг.

Вот и прекрасно, подумал Коля и пошёл давать бумажку какому-нибудь другому сменовеховцу. После недолгих поисков им оказался сам Устрялов – основатель и главный идеолог движения.

— Скажите, а как вы сформулируете национальную идею? — заинтересованно спросил Николай. Беседа, начавшаяся с решения вопросов конкретно-оперативных, вскоре всерьёз захватила его.

— Возвращение страны в ранг Великой Державы и естественные границы.

— То есть?

— Балтика, два океана и линия пустынь и гор на юге.

— Любая граница потребует потом предполья, да и развитие техники будет постоянно менять представления о физической надёжности преграды.

— Это будет потом. А пока так. И большевики очень много сделали в этом направлении.

— Конечно. Сама идеология марксизма агрессивно-наступательная, поэтому и правящая верхушка будет поддерживать это направление.

— Идеология – это шелуха исторического процесса. Какая разница, под какие слова будут умирать русские солдаты где-нибудь на Гиндукуше – «Самодержавие, православие и народность» или «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». На зато это даст нам возможность освоить Евразийскую степь и горные равнины Турана. А это – снижение демографического давления в деревне и ликвидация земельного голода. Каракумы станут цветущим садом в руках русского крестьянина.

— Звучит заманчиво. И сколько крови вы отмерите народу пролить за эти свершения?

— Если это не сделают национальные силы, это сделают за нас другие. И пролитая при этом кровь не будет служить славе русского народа. Разделённая на множество мелких формирований она погрязнет в грызне и холуйстве перед экономической и военной мощью Великих держав. Большевики сумели сплотить народ во имя идеи, пусть мифической идеи III Интернационала. И долг любящего Родину русского – быть вместе с ними. Наносы чуждой народу идеологии уйдут, но останется мощь и сила Державы.

В этом человеке, столь спокойно философствующем на диване под приглушенный свет торшера подкупала не сколько любовь к России – тут Николай мог очень долго с ним спорить, сколько жертвенность и готовность жизнью оплатить эту любовь. Они не были наивными интеллигентами и знали, куда и на что едут. И они сознательно делали это. Потому что понимали – без их знаний и связей народу труднее будет залечить раны революции и гражданской войны. Это и было то интеллигентское служение народу, которое вызвало восхищение.

Нет, и не под чуждым небосводом,

И не под защитой чуждых крыл,

Я была тогда с моим народом,

Там, где мой народ, к несчастью, был,

— проговорил он про себя бессмертные строки.

В комнату заглянули дамы. Они стали что-то щебетать, тянуть мужчин за рукав и беседа затихла сама собой.

— Спасибо, профессор, — сказал на прощание Николай. — Я надеюсь на продолжение беседы, но если мы не встретимся с вами, то знайте, я буду помнить эту встречу.

В большой комнате играла музыка, кто-то танцевал, кто-то с тарелкой, а-ля фуршет, стоял в уголке, люди двигались и общались, благо площадь комнаты позволяла. Он поискал глазами Надежду. Она стояла около молодого человека, который с интересом ей что-то рассказывал. К штатскому пиджаку на розетке был привинчен орден. Николай кивнул ей и пошёл искать другого собеседника – надо было уточнить ряд деталей эмигрантской жизни.

Как и положено, с рюмкой коньяку он подошёл к Надежде, весело смеющейся над остротами немолодого господина с моноклем.

— Ой, Николай, — радостно сказала она и представила, — Николай, мой товарищ, Владимир Стечкин, представитель фирмы «Юнкерс», работает в «Дерулюфте».

Они кивнули друг другу и Коля с интересом спросил.

— Торгуете самолётами?

— Нет, скорее будем строить, а сейчас ставим регулярные рейсы на наших судах.

— До Нижнего? — Николай в своё время часто летал в этот регион и буклетики компании описывали её создание где-то в это время.

— Да, — немножко растерянно ответил Стечкин. Но мы только начинаем. Основная линия идёт до Кенигсберга.

— И сколько туда лететь?

— Часов десять-двенадцать. Но тяжело идёт. Народ не привык, да и билеты дорогие – 7 червонцев. Тяжело.

— Я думаю у вас всё получится. Кстати, а вы знакомы с господином Герхардом? — Это имя называли все, так или иначе замешанные в истории с кредитом.

— Да. Конечно. Он очень много делает для развития германской торговли в России. Нам очень часто приходится общаться. Он сейчас здесь – вон видите, высокий господин в платочком в кармане.

Фриц Герхард довольно громко беседовал с кем-то об изысканиях алюминия, и Николай разобрался, что речь идёт о Пикалёвском месторождении. Дождавшись конца беседы, он, поймав хозяина дома, подошёл к немцу и представился как работник Центрального Комитета. Это вызвало интерес, поэтому он сразу стал брать быка за рога.

— Скажите. Как отнесётся германское правительство к решению России о предоставлении организации Секта полигонов для испытания и обучения авиационных и танковых специалистов?

Герхард в изумлении посмотрел на него. Потом, подумав, сказал.

— Может быть хозяин выделит нам кабинет и тогда мы сможем обсудить такие интересные вопросы.

— Война 1914 года была гигантской провокацией держав Антанты. Это недоразумение, которое должно быть навсегда исключено из истории российско-германских отношений. Поймите, мы близки друг к другу не только географией и положениям на карте. Нас объединяет другое – мы крупные материковые державы. И направление нашей экспансии – это земля. А Англия и доминионы – это державы моря, державы окраины. Они преуспели в торговле и коммерции – наша роль в освоении гигантских пространств континента. Посмотрите что такое Англия. Это остров, который плодит себе подобных. Но располагает он их в стратегически важных местах. Посмотрите – крошечный Гибралтар и контроль над всем Средиземным морем. Маленькая Мальта – и позиции итальянцев и французов в Северной Африке под постоянной угрозой. Аден – средневековая деревенька в скалах запирает Красное море и вся торговля с Востоком в руках надменных бриттов. Сингапур держит проливы и поток товаров из Китая обязательно проходит мимо него. Поэтому они диктуют миру свои правила игры. Они держат его за горло, просто своей способностью пережать водные артерии мировой торговли. Они навязывают свои торгашеские правила жизни, исключая из неё понятие чести и подвига, заменяя всё это на профит, профит и ещё раз профит. Но и у нас, внутренних держав континента есть что противопоставить этим голым скалам в Мировом Океане. Людские ресурсы, сырье и высоту духа наших народов. Соединение вашей, большевистской решительности с нашей техникой могут дать возможность для гигантского рывка вперёд, к миру, способному возродить основы духа и найти новый путь к стране Шамбале.

Николай слушал всё это буквально разинув рот. Одно дело читать это у современных геополитиков типа Дугина, — думал он, — другое слушать это в исполнении искренне верящего в свои слова человека. Даже на него, знающего наперёд чем закончатся эти призывы, и сколько крови будет пролито в защиту этих тезисов, речь Фрица Герхарда произвела впечатление. Это даже как-то возбуждало. Хотелось «идти, приветствовать, рапортовать». Обыденная житейская борьба вдруг приобретала высокий, даже сакральный смысл. А как говорят философы школы «смысла жизни» если человек видит в своих действиях смысл он способен вытерпеть многое. Боже, как же это действует на партийную элиту, не имеющую опыта будущего осмысления подобного бреда, — с ужасом сообразил он. Это же страшно. Эдак как пойдут они Шамбалу искать дружно взявшись за руки. Впрочем, к делу. С неё и начнём.

— Я бывал в Тибете и видел жрецов культа бон. Но страны Шамбала я не нашёл, — он негромко вставил реплику в технологическую паузу, пока собеседник раскуривал папиросу. Тот опять удивлённо посмотрел на него.

— Вы очень удивительный человек. Почему я не встречал вас раньше?

— Наверное именно тогда я и путешествовал по истокам Брахмапутры. Там, к сожалению, не летают крепкие самолёты господина Стечкина, всё пешком и пешком.

— И вы побывали в Цанпо?

— Побывал. Но мне кажется, что в Европе имеют неправильное представление об этом культе. На мой взгляд, это смесь буддизма с языческими религиями древнего Тибета, когда старые боги вошли в новый Пантеон.

— Да, старые боги не ушли оттуда. Они остались, и теперь с усмешкой смотрят на наши попытки познать непознаваемое. Но мы выведем их из этого бесстрастия. Они проснутся и мир изменится. Новый человек встанет над ним, как вестник нового общества – общества познавшего все тайные законы мироздания. Мировая война, унесшая множество миллионов жизней – это первый дар на алтарь пути. Кровь, именно кровь может разбить панцирь недеяния, надетый много миллионов лет назад.

По моему у него поехала крыша, второй раз за двадцать минут ужаснулся Коля. Он явно не в себе. Или очень хитрый актёр. Но здесь он в авторитете. Что же за ним стоит? Этот самый чёртов кредит? Но он не производит впечатление делового человека. Его могут терпеть как диковинку на пати и суаре, не более. Кто-то денежный должен стоять за всей этой белибердой.

Наконец Герхард выдохся. Он снова закурил погасшую папиросу и вопросительно посмотрел на Николая.

— Вы сможете сделать доклад о своём путешествии? У нас тут маленький кружок и мы бы с удовольствием послушали ваши рассказы.

— Вы понимаете, что я должен сначала получить санкции руководства. Иначе, я боюсь, меня неправильно поймут, — стал выкручиваться Коля.

— Только не с нами, только не с нами. Нас посещают немало видных работников. Давайте сделаем так. Встретимся, к примеру завтра, и обсудим эти проблемы. А то неудобно, хозяин обидится.

Вечер постепенно подходил к концу. Они шли к автомобилю и молчали. Каждый молчал о своём. Первой заговорила Надя.

— Спасибо тебе, — она сказала негромко, но очень проникновенно. Я уже забыла, что такое бывает. Наряды, драгоценности, икра. Коля, я конечно понимаю, что ты непростой человек. Я знаю тебя всего несколько дней, а ты уже совсем поломал мою жизнь. Я была готова ко всему и жила только ради Ленки. Теперь я вижу, что у меня всё ещё впереди. Я считала, что знаю мужчин, знаю что от них ждать и что с ними делать – теперь появился ты. После того, что ты сделал со мной в поезде, я уже просто не смогу быть с ними так, как раньше. Я страшусь вернуться обратно. Я лучше умру. Я больше не выживу в Замоскворечье. Коля, ты ведь непростой человек. Я знаю, я чувствую. Ты всё делаешь не так, как другие. Возьми меня с собой. Я не подведу.

Она говорила негромко, короткими, рублеными фразами и всё время пыталась поймать его глаза. А он не мог ничего ответить. Чувство стыда опять охватило его. Я наследник чужого имени, чужих денег и чужих связей. Мне даже женщина досталась чужая. На самом деле я не могу просто защитить себя и свою семью. Я удрал хрен знает куда, бросив их одних. Я завалил дело, которое делал десять лет. Я потерял офис, потерял коллектив. И теперь во мне видят человека, который может куда-то вести, как-то помочь. Господи, за что такая ирония? Воля, конечно твоя, и я буду нести этот крест, но, Господи, ты не покидал меня раньше. И сейчас не покинь. Я не знаю как, но я помогу тебе в твоих целях и планах.

Неожиданно он понял, что повторяет её аргументацию. Она говорит с ним, а он с Богом. Об одном и том же. О помощи.

— Надюша, — сказал он. — Давай не будем торопиться. В моих играх есть икра и шампанское. Но есть смерть и пытки. Всё там есть, и только от Бога зависит пропорция. Я тебе уже говорил – работы хватит на всех.

Они купили Ленке конфет и пирожных в небольшом магазине на Садовом. Когда они вошли, она честно читала про своего Людовика. Надежда пошла к себе, раздеваться и Николай, уставший за день как собака, привлек девчонку.

— Ну что, обещала спать уложить. Давай, действуй.

Она зарделась и повела его в спальню. Раздевшись, он упал на кровать.

— Я сейчас, — прошептала она, но Коля уже провалился в темноту сна.

Проснулся от того, что кто-то делал ему минет. Довольно быстро он сообразил, что случилось, и прищурив глаза, рассмотрел стоящую перед кроватью на коленях Ленку. Значит это Надька старается, — расслабленно подумал он, и тут же вспомнил великий анекдот про двух мужиков, приехавших в командировку. Более старший утомился и лёг спать, а молодой позвал гостиничных дам. Занявшись с одной, он предложил свободной даме по-быстрому сделать минет спящему товарищу. Через минуту из спальни долетели полные ужаса слова приятеля «Василии, ты чего, офигел что ли?». Он чуть не заржал в голос, но вовремя сдержался. Однако настроение стало соответствующим. Это что же, подумал он, обучение на живом примере? Или предмете? Сквозь прищуренные веки он видел внимательное лицо младшей, и это отнюдь не добавляло серьёзности моменту. Он честно попытался настроиться на нужный лад, но в голову упрямо лезла всякая ерунда. С этим надо кончать, подумал он. А то человек язык смозолит.

Тут он не сдержался и улыбнулся во весь рот.

— Нет, давайте по другому, — сказал он. — Зайчонок, вставай.

Осторожно посадив Елену на колени, он стал медленно опускать её на стоящий член. Влажный после минета, он легко вошёл в тело девочки, и Николай почувствовал, как горячее лоно крепко обхватило его. Придерживая бёдра, он стал направлять движения Ленки вверх и вниз. Новая, непривычная поза возбудила девчонку и она что-то заверещала. Что-то похожее на ой-ой-ой, но Николай уже не слышал. Они кончили одновременно. Он почувствовал, как что-то горячее пролилось на него, и обессиленный отпал на подушку. Ленка прерывисто дышала, чуть ерзая на нём.

— Слазь, сестрёнка. Дай другим попробовать. У тебя и так всё ещё впереди.

Надо было ехать в пансион, в третий раз за вечер ужаснулся Коля.

Глава 8

Они собрались к Ксенофонтову рано, не было ещё восьми. В шесть Николай поехал во флигель, смотреть записку. Записка исчезла, на её месте висела лежала иконка. Он внимательно рассмотрел её. Это была какая-то святая, на обороте в углу карандашом было написано 15. Перевод был понятен: в день этой самой святой, в 15 часов. У него отлегло от сердца. Значит есть канал, значит он всё-таки вернётся домой. Он счастливо улыбнулся и поехал в церковь, благо их тут было много. В церкви он поставил свечку своему святому Николаю Угоднику. Он заодно был покровителем купцов и торговцев, поэтому с именем Коле повезло, а вот всё остальное, как он это уже понял, не очень подходило для коммерции. Окрылённый, он поехал к Сушину в Петроверигский.

Аршинов то ли уже встал, то ли ещё не ложился. Он выглядел довольным, — Алексей вчера порешал вопрос с его домиком на Гончарном, защитив его от попыток уплотнения и заселения. Это Аршинова вполне устраивало, поэтому он радостно встретил Николая, спустившись в буфет из мансарды. Выслушав жилищную новость и благодарности, он порекомендовал из домика не переезжать ни под каким видом. Николай имел свою теорию террора 37 года, и одним из её элементов была борьба за квартиры. Так что он считал – наличие отдельной квартиры резко усиливает шансы попасть под молотки пролетарского Особого Совещания.

— Степан Терентьевич, мы с вами живём в удивительное время. В 1917 году произошла смена элиты. Старые правящие классы уничтожены. Однако свято место пусто не бывает. Поэтому возникнут новые правящие классы, одного представителя которых мы с вами прекрасно знаем. Это наш друг Алексей, который так успешно решает все наши проблемы. Так как материальная основа существования будет всё больше и больше зависеть от государства, то место в новом правящем классе будет цениться гораздо более, чем при старом режиме. Если раньше чиновника выгоняли, то куда он девался? Ехал в имение. Теперь имения нет. Жилье в 90 процентах будет государственным. И его ещё очень долго будет не хватать. Поэтому за место при власти, и за жилье будет отчаянная борьба. Чтобы в ней уцелеть, надо демонстрировать две вещи: первое – отсутствие личного имущества, которое хотелось бы отобрать и второе – свой профессионализм и принадлежность к одному из кланов в этой борьбе. То есть, ваша позиция должна определяться просто – я ищейка и это я умею делать хорошо. В политике понимаю только то, что мой хозяин всегда прав. И тогда у вас есть шанс дожить до глубокой старости. Сейчас мы волею судеб познакомились с одной из групп, на которые расколоты большевики. На мой взгляд – эта группа весьма перспективна, и имеет все шансы лет через пять-шесть получить все рычаги власти. Её противники будут уничтожены. Причём физически. Так что держитесь Ксенофонтова и его покровителя – товарища Сталина.

Выслушав Аршинова, Николай рассказал ему свои наблюдения, и они отшлифовали свою концепцию. Потом Коля нашел Сушина и рассказал всё ему. Алексей не перебивал, иногда коротко кивал. Похоже было, что концепция Коли совпадает с его некоторыми наблюдениями. В ЦК, положив на стол папки с протоколами допроса Френкеля и вдовы Конева, Аршинов стал докладывать. Из доклада вытекало, что видный советский работник господин Эйсмонт, опираясь на давние связи с господином Френкелем решил внести свои изменения в схему получения и использования германского кредита. Для этого, стараниями Френкеля были открыты фирмы в Германии и Швейцарии, которые должны были участвовать в получении денег. Однако старый знакомый Френкеля, господин Конев, обеспечивающий юридически-правовую сторону этого процесса за границей и связанный с движением «сменовеховства», не сошёлся с Нафталием Ароновичем в цифре процента за услуги по изменению схемы и участников кредитования. Для воспитания, его взяли в оборот и посадили во внутреннюю тюрьму ОГПУ. Но тут на его несчастье, пришёл Кисилёв и стал искать человека с такой фамилией и именем. И он не просто его нашёл, а имел с ним беседу. Это поставило под вопрос планы товарища Эйсмонта, и было решено уничтожить как Конева, так и Кисилёва. Коневым занялся Эйсмонт, а Кисилёва и, впоследствии, Аршинова, было поручено убрать Френкелю, имеющему связи среди уголовников.

Кончив отчёт, Степан Терентьевич подвинул документы Ксенофонтову.

Тот обалдело смотрел на Степана. Потом посмотрел на Алексея, но так как тот молчал, было ясно, что это не бред и не провокация. Он молча погладил папки и обратился к Николаю.

— А что у вас?

— У меня следующее. По показаниям работников Наркомфина, существует согласованная схема получения кредитных денег. Механизм здесь прост – в Германии инфляция как у нас в 19–20-м годах. Поэтому выделенные деньги мгновенно переводятся в Швейцарию, обмениваясь там на твёрдую валюту. В Швейцарии создаётся несколько фирм, по отраслям использования кредита, которые получают права на использование этих денег. Так, кто-то закупает машины, а кто-то оборудование. В фирмах согласованный персонал несёт ответственность как перед немецкой стороной, так и перед нами. По моему мнению, ввод в механизм получения кредита ещё нескольких фирм мог быть и не замечен советской стороной, если уполномоченные представители России обратились бы с просьбой к немцам соблюдать особую секретность, в связи с какими-нибудь политическими обстоятельствами.

— Значит, получается что у Эйсмонта есть люди в Германии?

— Выходит да. Единственное, что смущает, это то, что такая схема неизбежно вскроется после начала процесса кредитования. Некоторое время можно будет ссылаться на особенности банковского процесса, но потом всё равно возникнет ясность. Тогда или человеку надо будет уходить за рубеж, или он ждёт каких-то кардинальных перемен в советско-германских отношениях.

Николай знал ещё со школы, что в 1923 году в Германии была попытка революции. Потом он читал Бажанова, который доказывал, что она была полностью инспирирована советской военной разведкой под руководством Уншлихта. Он был послан в Германию и там на месте организовывал механизмы захвата власти. По всему выходило, что участники всей этой лабуды с кредитом хотели под маркой революции украсть немного денег. А потом, к примеру, разъярённая толпа, погромит банк и все бумаги исчезнут. Да и забот после революции будет у новой власти немерено. Так что расчёт и рыбку съесть и на велосипеде прокатиться мог вполне оправдаться. Он даже некоторое время обдумывал не операция ли это фонда, но потом пришёл к мысли, что вряд ли. Там-то знают, что революция не удалась и советско-германское сближение продолжалось до 1933 года.

— Как вы думаете, — снова спросил Ксенофонтов, — это операция одиночек, или целенаправленное противодействие из-за рубежа?

— Для полного ответа на этот вопрос мы должны изучить связи Эйсмонта. Пока лишь у нас есть показания Френкеля, что тот имел контакты с английской разведкой, — ответил Аршинов.

— Эйсмонт до революции работал с Уркартом, — неожиданно вмешался Сушин. — Надо брать санкцию на его разработку.

Ксенофонтов кивнул и сделал пометочку в своих бумагах. Потом веско сказал, хлопнув рукой по аршиновским папкам.

— Для того, чтобы взять в разработку работника ранга Эйсмонта мы должны получить санкцию Политбюро или Секретариата ЦК. К сожалению, у нас пока что только показания Френкеля. Для принятия политического решения этого явно недостаточно. Я считаю, что проверка нашей версии будет обеспечена запросом немецкой стороны о составе фирм, куда будут перекинуты деньги. Если мы найдём расхождения, то я буду ставить вопрос на Политбюро. Алексей, формируй список на поездку в Берлин.

Когда все выходили, Николай подошёл к Ивану Ксенофонтовичу.

— Я нашел своего археолога. Он находится у Бокия, в Спецотделе.

— Это плохо, — помрачнел он. — Я даже не знаю, чем смогу помочь.

— Почему?

— Глеб Иванович пользуется особым доверием руководства. Он выходит непосредственно к Самому. И если он не захочет отдать человека, он не отдаст.

— Понятно. А что можно сделать?

— Попробуем обратиться к Менжинскому, может быть к Феликсу.

Такой оборот событий Николая не устраивал. Привлечь ненужное внимание к этому делу – это значило серьёзно подставить себя под угрозу. Неизвестно, конечно, что говорит в ЧК Васька, но если кому-то в голову придёт мысль поверить в его бредни, то копать будут самым серьёзным образом. И начнут с него, с Николая. Поэтому, чем меньше народа об этом знает, тем лучше.

— Давайте так. Подождём денек. Если я ничего не придумаю, надо будет идти к руководству. И вот что я думаю. Я сегодня переговорю с серьёзным человеком из Германии. Фирма Юнкерс имеет тут аэродром и регулярное сообщение с Берлином. Я думаю мы можем за пару дней обернуться. Он мне даст записочку и мы всё быстро узнаем. Для поездки мне нужен загранпаспорт на себя и двух женщин 23 и 15 лет.

— Фамилии?

— Синицыны Надежда и Елена Михайловны.

— Хорошо. К вечеру будут. Договаривайтесь со своим немцем. Возьмёте Сушина. Правда он по-немецки не говорит.

— Я тоже не говорю. Синицына-старшая нам и переведёт. Я так понимаю, нам не нужно будет отмечаться у Крестинского?

Он позвонил Горностаеву прямо из ЦК и предложил тому подойти к центральному входу в Политехнический музей. Там было спокойно, только редкие энтузиасты заходили внутрь. В соседних подъездах жизнь так и кипела, а музейный был тих. Горностаев пришёл через пятнадцать минут. Николай передал ему записку Красина и спросил, что нового известно про Василия. Яков сказал, что информацию сможет получить не раньше четверга, когда у него будет повод поехать на Спецотдельские объекты.

— Понятно. Но тогда хоть адрес этих объектов подготовьте.

— Хорошо. Это я сделаю. Могу к вечеру передать.

— Лады. Давайте в девять там, на Сретенке. Кстати, что вы знаете про переговоры с немцами о кредите?

— Только то, что проходит в информашках. Это ведь не моя сфера.

— Ясно. А кто должен курировать эту работу?

— ИНО и Экономическое управление.

— Есть концы? Нужна информация.

— Какая?

— Вся. И особенно – есть ли в ЧК ощущение противодействия работе по кредиту со стороны Антанты.

Горностаев внимательно посмотрел на Николая.

— А что, у вас есть такое ощущение? Может быть мне стоит поставить этот вопрос. Оформлю как донесение агентуры, попрошусь в разработку.

— Попробуйте. Но в разработку не лезьте. Ваше дело снабжение, им и занимайтесь. Это более надёжно. Но о полученном сигнале доложите. Сошлитесь на нэпманов, имеющих связи со сменовеховцами.

Аршинов уже был на Петроверигском и, находясь в подвале, снова мучил Френкеля. Чего уж он там из него качал, Николай не стал выяснять. Дело о кредите его интересовало уже постольку поскольку. Было ясно, что в поисках Василия это не поможет. Поэтому он извлёк Степана из узилища, и посадив на подоконник, проникновенно взглянул в глаза.

— Вы прекрасно справились с Френкелем. Я думаю, его надо будет отдать Сушину, и пусть тот делает с ним, что хочет. У нас стоит дело с Василием. Вы же профессионал. Если он лежал ночью в Замоскворечье, то его обязательно кто-то видел. Бросьте сейчас все силы на то, чтобы понять, как он оказался в Спецотделе ОГПУ.

— А он в ЧК?

— Да, в Специальном отделе у Глеба Ивановича Бокия. И совершенно непонятно, как его оттуда вытаскивать. Я говорил с Ксенофонтовым, он поднимает руки и говорит, что надо идти к Дзержинскому. А мне такая яркая картина не нужна.

— Понимаю. Я думаю, что концы мы найдём. Вряд ли его целенаправленно брали люди из Спецотдела. Наверное попал к ним по цепочке. А чем занимается этот самый Спецотдел?

— В том-то и дело, что никто не знает. Теоретически обеспечивает секретность, но практически это тайна.

— Понятно. Тайная полиция внутри Тайной полиции. Для России это характерно. Ладно, я сейчас займусь тогда Замоскворечьем. А что с Френкелем?

— Пусть пишет всё подробно. Особенно интересны англичане. И наверное, вам будут интересны его связи в уголовной среде. Всё. Я буду прощаться – пойду готовить отъезд в Берлин. Надо договариваться с немцами – у них летает самолёт до Кенигсберга.

— Вы полетите аэропланом?

— Почему нет. Сейчас есть модели на пять-десять пассажиров. Садишься, и к часов через пятнадцать уже в Берлине.

— Вы смелый человек. А я никогда на аэроплане не летал.

— Ну, это можно будет легко исправить. Найдём Василия – отправлю вас в Париж. Посмотрите на Эйфелеву башню, сходите на Пляс Пигаль – в общем, окунётесь в атмосферу «Столицы мира».

— Нет уж, я лучше поездом. Не так быстро, зато куда как комфортней. Ладно, если не увидимся – удачной поездки.

Солнце уже грело вовсю, поэтому Саша закатал рукава рубашки и расстегнул воротник. Куртку, правда не снял, так всё время в ней и ездил. На Трехпрудный доехали быстро – никто ни с кем не сцеплялся и всё было как надо. Ленки опять не было, а Надежда, судя по иголкам и ниткам, что-то шила.

— Одевайся, — сказал Николай, — сейчас поедем.

— Куда?

— На Никольскую, дом 7. К твоим знакомым из Юнкерса.

— Нет, я спрашиваю как мне одеться.

— Надо будет обольстить одного господина. Он должен нам помочь, даже если этого не хочет.

— Хорошо. Я скоро, — кивнула она и пошла к себе.

— Учти, на улице жарко, — крикнул он в закрытую дверь.

Из раскрытого окна доносились детские голоса. Николая удивляло как тут много детей. В той, его Москве детей в Центре практически не было. А здесь они носились по двору, или чинно гуляли под присмотром прислуги. Впрочем, он обратил внимание, что специальным обустройством детских площадок тоже никто не занимался. Поэтому поведение детей зависело, скорее всего от социального статуса родителей.

А беспризорников было много. Девицы не попадались, скорее всего их фильтровала организованная преступность, потому что с проституцией все было здесь как всегда хорошо. Предложение резко превышало спрос. Зато парней, обязательно группами, было много. И котлы с асфальтом тоже присутствовали. Милиция с этим боролась, но похоже, не особенно. Так, следили, чтобы порядок не нарушался. В общем, фильм «Путёвка в жизнь» был снят на фактическом материале.

Надежда вышла, и Николай в который раз подивился, как разнится эта женщина от той роли, которую она играла при первой встрече. Тогда это было что-то вроде «мужчина, угостите даму папиросой» с развинченной походкой и хамовато-заискивающей манерой разговора, а сейчас – вполне деловая женщина, только мобильника не хватает. И стервозности на морде поменьше. Украшений был самый минимум, так, чтобы подтвердить статус. Косметики никакой. Всё строго, но выдержано.

Они подъехали на Никольскую куда-то в район Историко-Архивного. Там, в районе ГУМа, находились представительства каких-то немецких фирм, активно пытающихся заработать на вывозе сырья и ввозе своей машинерии. Фирмы, судя по названиям, были весьма солидными. Скромная табличка «общество российско-германских связей» ничем не выделялось на фонде других таких же вывесок.

Герхард их ждал в небольшом холле, где стояли кресла и диван. Он, как и в прошлый раз был с папиросой. Увидев Николая с Надеждой он чрезвычайно возбудился и стал выплясывать перед ней брачный танец на тему «А почему бы и не попробовать». Надежда весело смеялась и оставляла тему открытой.

— А мы к вам по делу. Нам до зарезу надо попасть в Берлин. Лучше всего завтра. Я слышал, что у вас летают самолёты.

— Самолёты, конечно, летают но…

— Вот и прекрасно. Я бы арендовал один на пару дней. День туда, день обратно.

Николай кинул взгляд на Надю. Когда началась мужская беседа, она отошла в сторонку и листала журнал, из изобилия цветной макулатуры, валявшейся на столике между креслами. Уловив взгляд, она немедленно опустила журнал и подошла к Фрицу.

— Даме надо срочно увидеть родственников, да и у меня есть кой-какие дела.

Не понимая, о чём идёт речь, Надежда кивнула и изобразила озабоченность положениям несчастных родных.

— Погодите, а как формальности?

— С советской стороной я всё улажу, а в Германии я рассчитываю на вашу помощь.

— Погодите, погодите, господа. Что за большевистский напор. Давайте сначала. Вы хотите полететь в Германию на самолёте. Завтра. У дамы там родственники, а у вас дела. Я правильно понимаю?

— Совершенно правильно.

— А зачем там я?

— К сожалению, дорогой Фриц, мои дела касаются одного вашего проекта, и мне бы хотелось, чтобы вы тоже поучаствовали в их решении. Может быть мы оставим Надежду посмотреть журналы, а сами пойдём, более подробно поговорим?

— Хорошо. Милая дама, я распоряжусь, чтобы прислали кофе. У нас чудесный бразильский кофе.

Надежда молча кивнула и отошла к окну. Фриц вышел в коридор, а Николай подошёл к ней. Она стояла бледная, губы дрожали.

— Ты чего, — удивился Николай. — Летать боишься?

— Коля, мы что, уезжаем? — её голос сорвался к концу фразы и сел.

— Мы ещё вернёмся, а Ленку там оставим, — за много лет семейной жизни и деловых переговоров, Коля знал, что лучший способ успокоить человека, это погрузить его в решение бытовых подробностей. Пусть подумает, что с Ленкой делать. Так и случилось.

— Как же она там одна!? — Нужный эффект был достигнут.

— А как ты, в её возрасте, с маленькой сестрой на руках?

Надя посмотрела на него, потом резко опустила голову.

— У вас чудесные журналы, Фриц, — сказала она вошедшему Герхарду. Здесь таких не найдёшь днём с огнём.

— Я с удовольствием презентую вам парочку.

— Думаю, что это будет лишним – я всё-таки надеюсь, что Надежда сможет завтра посмотреть свежие.

Наблюдать за действиями Надьки было великое удовольствие. Она подняла голову и так умоляюще посмотрела на Герхарда, что тот аж покраснел и отвёл взгляд. На её глазах появились слёзы. Она аккуратно достала платочек и промокнула глаза. Скорбь и отчаяние было написано на её лице.

В кабинете Герхард закурил очередную папиросу и жестом указал на ближайший стул.

— Ну, удивительный человек, расскажите, что случилось?

— Фриц, у меня есть серьёзные подозрения, что Антанта стремится поломать выдачу кредита, который вы так упорно пробиваете здесь и в Берлине.

— В этом нет ничего странного. Германо-русское сближение ещё с середины прошлого века было головной болью для Наполеона III. Без вашей дипломатической поддержки не было бы Седана и немецкие войска не стояли бы под Парижем.

— К сожалению, из теоретической части дела уже давно перешли в часть практическую. Мы здесь обнаружили следы небольшой конспирации, имеющей целью сорвать выплаты. Кой-какие концы идут к небезызвестному вам господину Уркарту. Вот и хотелось бы в Берлине понять, дошла ли до них эта волна.

— Вы можете рассказать более подробно?

— Скажите, вы в деталях ознакомлены с действием механизма накопления и использования кредитных денег?

— Нет, я же не финансист.

— Тогда нам лучше разговаривать в Берлине с финансистами. Я изложу там свои предположения, а они их либо подтвердят, либо опровергнут.

— Звучит резонно. Хорошо. Вы представляете, сколько будет стоить использование самолёта?

— Я надеюсь, что не разорюсь.

— Когда вы собираетесь лететь?

— Завтра, с началом светового дня. Переговорим с людьми и сразу обратно.

— Кого берёте с собой?

— Две дамы – Надежда и её сестра, мой помощник и вы, если согласитесь. Вот вам фамилии.

Фриц покивал головой, потом поднял телефонную трубку.

Когда Николай узнал маршрут полёта, он только мысленно почесал в затылке. Вместо привычного ему Москва-Берлин через Варшаву, рейс шёл в обход польской территории, через Восточную Пруссию и Померанию. Подтвердив вчерашние сведения о времени полёта он явственно загрустил. Да, в день не уложишься. Но с другой стороны, лететь надо. Искать здесь Василия – лучше чем Аршинов он этого не сделает. Что ещё там по плану? Религия бон? Сегодня порешаем когда пообщаться. Но кажется что это дохлый номер и на Бокия этот путь не выведет. Вроде как всё. А в Германию надо увести валюту. И положить деньги в банк, мотануть оттуда в Берн. Хорошо бы взять того разведчика из Питера. Ну да ладно справимся без него. Если дело провалится, по крайней мере буду при деньгах. Да и на будущее пригодится. Это верно, это правильно. Работаем, страус, работаем. Это поможет в будущем.

Он попросил Фрица и позвонил Сушину. Тот выслушал сообщение о готовности самолёта, сказал, что документы будут и сказал, что в два часа на Петроверигский подъедет один его знакомый и Коле хорошо бы быть там.

Надежда листала журнал и с интересом глядела на фотографии. Николай подивился пластичности женской натуры. Решается судьба, исполняются желания – но моды – всё равно превыше всего. А может и правильно – что от неё зависит? Вот и смотри моды, благо делать больше нечего. Она тепло попрощалась с Герхардом, намекая всем видом, что его услуга принята, сведения об этом записаны в тетрадочку и он может предъявить счёт, который возможно, оплатят.

— Ну что, езжай, собирайся. Поедем ночью, с рассвета вылет. Довольна?

— Мы вернёмся обратно?

— Вернёмся. А Ленку оставим. Пусть учит язык непосредственно на месте.

— Ох, как всё быстро несётся. Голова идёт кругом.

— Так всегда бывает. Пошли пообедаем – у меня есть минут сорок-пятьдесят.

Они перешли дорогу и вошли в заведение с надписью «Французский ресторан». Николай посмотрел меню. Из французского там было разве что шампанское.

— А теперь рассказывай.

— Что, Коленька.

— Всё, от самого рождения. А то я запутался. Какая-то ты загадочная. То, что ты говорила в трактире можешь не повторять, я помню, но, извини, не верю.

У неё задрожали руки.

— Коленька, прошу тебя, не надо…

— Не надо что?

— Не спрашивай.

— Вот те на. Что за страшные тайны ты не можешь мне доверить?

Николай продолжал дурачиться, но чувствовал, что пора прекращать. Девушка была на грани. Ей было ощутимо плохо. С другой стороны он имел виды на её использование, и хотелось бы понимать, что от неё можно ждать. Впрочем, претензий он к ней не имел. Те, моменты, когда она вступала в дело – она делала хорошо. Коля вспомнил сосны и солнце Каменного острова, тела лежащие на песке. А без неё я бы не справился, — подумал он. И только тут до него дошло, что он впервые убил человека. Как-то в горячке боя этих дней было не до рефлексии. А сейчас дошло. Вот те на. «Вы не жулик, вы человека убили». Что же ещё мне предстоит.

— Коленька. Я ещё когда тебя в первый раз увидела, поняла что это мой единственный шанс. Я благодарна тебе за то, что ты для нас сделал. Я… я отработаю, ты не сомневайся. Коленька… пожалуйста не спрашивай. Я не могу.

Она заплакала.

— Ну всё, не реви. Я не ЧК. Не хочешь, не надо. Молчи, как Зоя Космодемьянская, — мысли о своих приключениях отключили привычный самоконтроль.

— Как кто? Коля, ты так странно говоришь иногда. И слова у тебя странные. Ты наверное в России долго не был?

Это же надо, восхитился Николай. Начали с вопросов о её биографии, а плавно перешли на мою. Не, ну я балдею с этих баб. Это теперь мне надо что-то придумывать.

— Ладно. Ешь салатик. Вечер вопросов и ответов перенесём на более позднее время.

— Коля, ты только не обижайся. Я действительно не могу. Ты ведь не обиделся, — она стала искательно заглядывать в глаза.

— Не обиделся. Ешь, давай.

На Петроверигский они поехали вместе.

— Это Надежда Синицына, наш переводчик, — представил её Сушину.

Тот по-товарищески пожал ей руку и спросил.

— Фотографии надо. Её и сестры. И быстро, печати ещё надо ставить и там до шести.

Отправив Надю с Александром за сестрой, Николай пошёл с Алексеем. В его кабинете сидел пожилой человек, с обычной козлиной бородкой и в пенсне.

— Знакомьтесь, — сказал Сушин, — Стефан Иосифович Мрчковский, старый большевик. Он по линии армии курирует хозяйственные дела, связанные с этим кредитом.

— Очень приятно, сказал Николай. Вот, пытаемся разобраться. Поможете?

— Вокруг денег всегда проблемы, — мудро сказал Стефан Иосифович, — но тем не менее, давайте разбираться. Мы определили два основных направления: химическое и педагогическое. Это вызвано тем, что ограничения Версальского договора запрещают Германии действия по созданию и испытанию новейших видов вооружений и организационных структур. Так, ей нельзя иметь химическое оружие, танковые войска, серьёзный флот и авиацию. Резко ограничено количество людей в армии. Сотрудничая с нами, они имеют шанс отрабатывать эти вопросы в России. То есть, от нас место, от них – технологии.

— Стефан Иосифович, два вопроса: первый – про фирмы, которые будут созданы, второй… к нему мы подойдём попозже.

— Сейчас ведётся проработка вопросов по созданию фирм под условным названием «Берсоль» и «Метахим». Названия говорят сами за себя. Фирмы создаются в виде акционерных обществ с российским и немецким капиталом. Первоначально планируется кредитоваться через швейцарские счета, потом, после стабилизации экономики в стране, думаю, будем работать напрямую через немецкие банки. Это то, к чему я имею отношение.

— А через кого ведётся работа по практическому осуществлению программы в Германии?

— Через Крестинского и Сташевского.

— Мы сможем к ним обратиться завтра?

— Да, конечно.

— Тогда второй вопрос. Есть ли у вас ощущение организованного противодействия российско-германским отношениям?

— У нас есть данные о серьёзном интересе польской разведки.

— А англичане?

— Я думаю, им это безразлично. По крайней мере у меня нет данных об участии разведок. А что касается одиночек типа Уркарта, то это просто капиталистическая конкуренция.

— Вы можете поделиться польским следом с Алексеем?

Алексей выразительно посмотрел. Николай всё понял и сказал.

— Хорошо, а с советской стороны, кто из хозяйственников курирует этот вопрос?

В дверь постучали. Сушин открыл и впустил Александра. Он кивнул присутствующим и сказал.

— Николай Эдуардович, можно вас на минуточку?

Коля в недоумении вышел. За дверью стояла Надежда и по её виду он сразу понял, что что-то пошло не так.

— Чего случилось? Неприятности? — обреченно спросил он. — Или просто в фотоаппарат влезть не смогла?

Надежда протянула ему записку. В записке простым и понятным народным языком излагалась мысль, что так как она ушла и не рассчиталась, это прекрасно сделает половой орган её младшей сестрёнки. Документ изобиловал большим количеством ошибок, или это была такая манера писать матерные слова в 23 году.

— Кого это ты так обидела? — с интересом спросил он.

— Василия, — отрешённо сказала она.

— Он что, Федотыча не знает?

— Знает.

— Плохо, наверное, знает. Не бойся. Разберёмся.

Он заглянул в кабинет и сказал.

— Если ко мне у Стефана Иосифовича вопросов нет, то я тогда наверное откланяюсь. Алексей, тебя можно на минуточку?

Взяв Аршинова и человека из сушинской активной части, они поехали в Замоскворечье. Аршинов назидательно втолковывал Николаю, что эта публика не понимает хорошего обращения, и всегда хочет проверить на крепость. Поэтому жест с отпусканием бандита Корнеева расценен был как признак слабости. Надежда показывала дорогу. Она так и была в своём строгом костюме. И лицо сейчас соответствовало.

— Может тебе оружие дать? — спросил Николай.

— Дай.

Николай протянул ей наган, который специально взял на Петроверигском. Аршинов обернулся к ней с переднего сиденья и спросил адрес. Та ответила. Он что-то сказал Александру, и притормозив, он высадил Степана Терентьевича и бойца. Дальше они поехали втроём.

У двухэтажного дома на Большой Татарской Саша остановил автомобиль. Аккуратно помог Наде выйти. Ты спрятала наган в сумочку и сохраняя непроницаемое выражение лица пошла впереди.

В подъезде было темно и как всегда сильно воняло. Надежда постучала, толкнула дверь, которая открылась со скрипом. Пахнуло щами и водкой. Она пошла вперёд. Там, в комнате сидела разнокалиберная компания, которая выпивала и закусывала. Увидев Надежду, они оживились.

— Привет, Надюха, — пьяно сказал человек постарше, сидящий в дальнем конце стола.

— Во, сейчас и отсосёт по-быстрому, а то всё без баб и без баб, — отреагировал сидящий спиной молодой человек в пиджаке. Все радостно заржали, но обратив внимание на Николая и Александра, народ напрягся.

— Тебе чо, профура? — спросил разворачиваясь молодой человек. — Фу-ты ну-ты, какие мы красивые. А мы тебя в других видах видали. Чаще раком. Только теперь ты с благородными, нами наверное гнушаться будешь. Но ничё, ты нам без надобности. Других найдём, помоложе.

Надежда стояла бледная, но улыбалась.

— А может денег возьмёшь, Васенька? — сказала она и сунула руку в сумку. Спокойные позы рядом стоящих мужчин успокаивали людей. Они явно не ждали от Надьки неприятностей.

— Возьму, как задолжала ты мне. Рассчитаемся и разбежимся. Это по-божески будет.

Николай уже решил вмешаться и сказать про Федотыча, но тут Надька очень медленно вынула наган и направила в его в улыбающегося Василия.

— Ты что, офигела, сучка, — спокойно начал он, но к концу фразы голос резко поднялся. Что-то, видать, увидел в глазах Надежды, потому что попытался вскочить, но было поздно.

Надежда выстрелила ему в бедро. Выстрел прогрохотал как сигнал к ускорению действия. Люди за столом вскочили, кто-то успел достать оружие. Николай сунул руку в кобуру и потянул ствол. Рядом знакомо загрохотал браунинг Александра. Человек с пистолетом упал лицом вниз, прямо на стол.

— Стоять, суки, — внушительно произнёс Саша. — Оружие на пол.

Увидев, что Николай тоже вооружён, уголовники стали нехотя кидать пистолеты.

— Вы чего, мужики, — сказал старичок. Он один не дёргался и спокойно сидел в своем углу. — Это Васькины заботы. Мы не при делах.

— И у нас к вам вопросов нет, Петрович, — сказал Аршинов, появляясь в дверях. — Только вот видишь, непонятка какая вышла. Мы же с Федотычем вопрос порешали, Корнея с кандея выпустили. А вы суки, не по-божески.

Василий изгибался на полу и слабо стонал. Аршинов подошел и пнул его в раненую ногу. Он заорал в голос, но Степан брезгливо сказал.

— Заткнись сука. Тебя тоже спросим, — и Василий замолчал, как отрезало.

— Степан Тереньтич, поясни, родной, в чём дело-то? — спросил старичок и стало ясно, что он за главного. Народ стал потихоньку опускаться на свои места, труп небрежно скинули со стула на пол.

— А ты почитай, Петрович, почитай, — Аршинов протянул записку.

Тот медленно стал читать её вслух. Наконец прочитал и ласково обратился к Василию.

— Ты что же это, гадёныш, делаешь? А? Тебе кто дал право людей красть. Ты что нехристь какой, равно чечен? Нет такого промеж нами.

Василий застонал и попытался ответить. Но Аршинов сел на корточки и ткнул его пистолетом.

— Где девчонка, сука.

— В сарае, — прохрипел тот.

Надежда рванулась к выходу. Саша пошёл за ней. Николай стоял и смотрел как красное пятно под Василием расползается всё больше. Наверное артерию перебила, подумал он. Без ноги теперь останется.

Надька вошла вместе с Ленкой. Ленка была зарёвана, но одежка вроде была целой.

— Ну что, всё? — спросил Аршинов.

Николай посмотрел на Надьку.

— У тебя вопросы есть?

Та отрицательно мотнула головой, Ленка тоже помотала.

— Вроде бы всё, Степан Терентьевич.

Аршинов быстро поднял пистолет и поднявшись в полный рост, выстрелил Василию в голову.

— Вы уж извиняйте, мужики, что помешали. Петрович, до скорого.

Боец, не без удовольствия посадил Ленку на колени. Она уже улыбалась. Ей наверное интересно. Хорошо быть дитём, совсем не надо думать о последствиях.

— Степан Терентьевич, надо бы к Федотычу заехать, точки поставить в этой истории.

— Надо, значит заедем.

В трактире уже собрался народ. Всё было как тогда, даже погода начала портиться. Они вошли втроём, и, послав полового за Федотычем, остались стоять в проходе. Надежда уже давно спрятала наган в сумку, и теперь, согласно расчёту Николая, должна была получить свою долю удовольствия. Она стояла и смотрела на публику в зале. Её лицо не выражало ничего, кроме лёгкой скуки. Местные дамы, сидевшие своим кружком, перестали болтать и смотрели на неё.

Одна из них встала и подошла.

— Здравствуй, Надя, — несмело сказала она.

— Здравствуй Тоня, — Надежда улыбнулась, — как ты?

— Как обычно. А у тебя всё… хорошо?

— Хорошо, Тоня. На, поставь бабам мою отходную, — и она протянула ей червонец. Та взяла и автоматически спрятала на груди.

— Прощай, Надя.

— Прощай Тоня. И у тебя всё будет хорошо. Не теряйся.

Подошёл хозяин.

— Что ж ты, Федотыч. — сказал Степан. — Мы к тебе со всей душой, а ты?

— А что случилось-то? — хозяин то ли не знал, то ли играл в свои, непонятные игры.

— Убили мы Василия, Пушков, — словно не слыша вопроса продолжал Аршинов. — Мы люди спокойные, но если нас разозлить, много что интересного может получиться. Так что с нами лучше в мире жить. Прощай, Федотыч, подумай на досуге как правильнее будет.

Глава 9

К Перовскому они приехали поздно. Пока нашли фотографию, пока хозяин долго ломался, пока приводили в порядок женщин – прошла куча времени. Наконец, отослав Аршинова с карточками к Сушину, Николай поехал к Перовскому, на Мясницкую. К счастью, тот был на месте.

— Мне надо поменять 50 000 червонцев. На доллары. Сегодня.

Перовский задумался, позвонил пару раз по телефону и назвал курс. Курс был на самом деле безразличен, поэтому Николай быстренько попрощался и поехал на Трёхпрудный – надо было отвезти девок. Доведя их до двери, он спустился вниз и помчался по домашнему адресу Шевырёва.

Шевырёв дома не было, а был он на заседании какой-то комиссии в Конъюнктурном Институте. Про этот институт Николай читал и помнил, что в нём работал Кондратьев и прочие хорошие люди. Правда, как он ни напрягался, никого не мог вспомнить, только Чаянова, да и то потому, что на одноимённой улице находилась его налоговая инспекция, где его когда-то оштрафовали аж на два миллиона рублей. А такое, как известно, не забывается.

Комиссия, как и положено комиссиям в России, затягивалась, поэтому Коля пристроился на неудобном стуле в коридоре. Засыпать он умел в любом месте и в любое время, а здесь напряжённое течение жизни выматывало сильно. Поэтому он спал, когда профессор потрогал его за плечо.

— Доброе утро, — машинально сказал он, приходя в себя.

— Добрый вечер, — улыбнулся учённый.

— Уделите минут десять?

— С удовольствием, если поделитесь результатом ваших изысканий.

— Вы помните, что сказал Карамзин, въезжая в Россию, после путешествия во Францию.

— Воруют, что ли? — догадался Шевырёв.

— Да, банальная попытка украсть часть кредита, по которому вы работали в Германии. Можно конечно вывести и присутствие спецслужб, но пока рановато.

— Хм, а что мешает?

— Один вопрос, ради которого я и приехал. Нам неизвестна сумма кражи. Если она велика, это одно, а если маленькая, то разведки ради этого мараться не будут. Поэтому я завтра лечу в Берлин и приехал к вам за рекомендательным письмом.

— А кому вас рекомендовать?

— Немцам, причём лучше той группе финансовых воротил, которая стоит за этим кредитом. Не к политикам, не к чиновникам, а к финансистам. Я знаю, вы с ними знакомы.

— В общем-то, со мной работали бывшие армейцы. Один из наших бывших генералов нам помогал. Потапов – не слышали такой фамилии? Я уверен, что это военные.

— У них что, прииски в казармах? Это идеологическая сила движения кредита. Они хотят занять себя работой в условиях инфляции и развала экономики. И реванша тоже хотят. Там, я думаю, все хотят реванше. Но основные деньги ведь не у них и не у правительства.

— А где, по-вашему?

— У Сименса, у Круппа, у Гамбургской группы.

Про неё Николай однажды прочёл в «Коммерсанте» и статья поразила его воображение. Ничего, правда, он из неё не запомнил, но то, что тамошние богачи люди не бедные в память врезалось.

— Про Сименса и Круппа ничего не скажу, а с человеком из Гамбурга как раз дело имел. Очень толковый человек. А что там за группа?

— Точно не знаю, но вроде там семейный клан вот уже лет триста при деньгах. Как Ротшильды. Только не светятся, королям займы не дают.

— Нет, я знаю одного финансиста – Оскар Лемберт, с ним мы согласовывали схему и сроки выплат.

— Ну и прекрасно. К нему и пишите.

С письмом от Шевырёва, Коля покатил в Петроверигский. Там уже никого не было, только дежурный – в связи с прояснением ситуации было решено осадное положение считать прекращённым. Один лишь Сушин, как прообраз будущих времен, сидел у себя. Николай поднялся к нему, чувствуя усталость и апатию.

— Ты что там за стрельбу устроил?

— Так, надо было уголовников на место поставить. А то совсем вы их здесь распустили. Скоро заедят.

— Мы белых разбили, с интервенцией справились, а со шпаной всякой – так сам бог велел. По струночке ходить будут. Хотя банды пошаливают – это факт.

— Ладно, завтра летим. Не проспи. За тобой заехать, или прямо на аэродроме встретимся?

— Заезжай. На, кстати, паспорта.

Паспорта были на одном листе и с фотографией. Николай забрал документы и сказал, что заедет в три. Алексей рассеянно кивнул, уже снова уткнувшись в какую-то бумажку. Николаю показалось, что это протоколы какого-то пленума, но выяснять было лень и незачем.

На Мясницкой горел свет и кипела работа. Секретарша стучала на машинке какой-то текст, Перовский говорил по телефону, в общем, всё двигалось и вертелось. Взяв толстый портфель с долларами, Николай поехал на Трёхпрудный. До отлёта оставалось чуть больше пяти часов.

Лететь в 1923 году было совсем не так, как на самолёте ТУ-154. Самолёт был маленький и очень неказистый. Двумя крыльями он напоминал АН-2, но на этом сходство с современной Николаю авиацией кончалось. Перекрестившись, они заняли места, и Коля лично проверил, как все пристегнулись. Самолёт заревел мотором, побежал по полю, и они полетели. Поначалу Коля с интересом смотрел на землю внизу, потом плюнул и решил спать.

Миновав череду посадок и заправок они, наконец, очутились в Берлине.

Прямо в аэропорту они расстались с Фрицем и поехали на Унтер ден Лиден, 11 – там помещалось русское посольство. У Сушина была записочка к Крестинскому, да и у Николая были к нему вопросы. В доме «на Подлиповой» Николая Николаевича не было – он уехал в МИД, но один из секретарей был предупреждён о приезде и был готов помогать. Оставив Сушина разбираться со всем этим, Николай вышел к девочкам.

— Где остановимся? Я города совсем не знаю.

— Я знаю город, — ответила Надежда. Я жила на Курфюрстендам, около Зоопарка.

Отель так и назывался «am Zoo», что не знающий немецкого Коля всё-таки сумел перевести как «У Зоопарка». Оставив Надю разбираться с администрацией, он с наслаждением вытянул ноги на софе – такие перелеты здоровья не прибавляли. Мышцы затекли от долгого пребывания на жестком сиденье сначала Юнкерса, а потом машины, поэтому Коля отдыхал как мог.

А вот Ленке всё было нипочём. Ни перелёт, ни ампирное великолепие отеля. Она была так потрясена столь неожиданными переменами, что обалдело ходила по холлу, рассматривая картины на стенах. Николай поманил её, она резво подошла и присела рядом. Места, конечно на пустой софе не было, кроме как прижаться к его бедру ногой.

— Потренируй произношение, попроси официанта принести мне чашку чая из бара, — попросил Коля. И себе с Надькой возьми чего-нибудь.

Ленка взяла у него десятку долларов и убежала. Коля с наслаждением закрыл глаза. Однако уснуть не дали. Подошла Надежда и стала узнавать, с каким уровнем комфорта он желает жить.

— С высшим, — расслабленно рявкнул он. — Возьми денег, посели нас всех троих вместе.

Уснуть снова не дали. Пришла Ленка, за ней шёл официант с подносом. На нём кроме чая и кофе лежала целая груда каких-то бумажек. Коля догадался, что это марки. Официант с военной выправкой стал с непроницаемым лицом расставлять по столу чашечки, молочники и прочие сахарницы. Коля осторожно прикинул курс и дал ему купюру, надеясь, что не сильно ошибётся.

Наконец всё утряслось, и они стояли у окна, которое выходило на что-то зеленое. Наверное это и есть Зоопарк, подумал Николай, но уверен не был. Номер был огромен и состоял из трёх комнат с холлом. Мебель была красного дерева и тяжёлые бархатные гардины придерживались крупными канатами с кистями. Кресла причудливо изгибали ножки – в общем ампир он и был ампир. Он обернулся от окна.

— Отдыхать будете, или сразу за работу?

— Сразу, — ответила за себя и сестру Надежда.

— Тогда давай, подруга, колись. Ты хотела за рубеж – ты за рубежом. Ленку мы оставим, как и договаривались. Но. Вопрос первый – в какой стране?

— Ей надо в Бельгию.

— Значит вот что. Иди к портье и организуй ей билет на поезд и связь с бельгийцами. На всё про всё даю тебе час. Завтра она должна быть в поезде. Через час поднимаешься сюда, будишь меня и мы отправляемся трудиться.

— А Ленку с собой брать?

— Конечно. Мы можем не вернуться вечером – поэтому она должна будет при необходимости уехать сама.

Он дал ей тысячу долларов, по его мнению этого должно было хватить за глаза и упал на кровать.

Ленка осторожно трясла его за плечо.

— Коля, Коленька, проснись. Ты просил тебя разбудить.

Николай с трудом разлепил веки. Да, блин, пора вставать. Он закинул руки за голову. Правая, недавно поломанная, слушалась плохо и рука на должный уровень не закидывалась.

— Ну что, как успехи?

— Сегодня поезд, через три часа, — она вдруг заплакала и прижалась лицом к его груди.

— Ты чего ревешь, — он потрепал её за ухом, провел рукой по волосам.

— Я не хочу уезжать, — начала сбивчиво шептать она. — Коленька, не отправляй меня. Возьми меня с собой. Я тебе во всём помогать буду. Я лучше Надьки могу. Я моложе её. Я тебе много денег заработаю.

Коля наклонился к ней и осторожно поцеловал.

— Глупая. Конечно лучше. И научишься всему – это дурное дело не сильно хитрое. Только я тебя специально посылаю. Чтобы ты там обжилась, привыкла, а потом я к тебе приеду, — начал он нести стандартную чушь для подобных случаев. Господи, думал он. Ты молодая, завтра встретишь кого-нибудь и забудешь меня на третий день. В твоём возрасте это всё быстро случается. Хорошо ещё, что в памяти как первый останусь. Дай бог, вспомнишь с грустной улыбкой лет через десять, и спишешь всё на злую судьбу. Он что-то говорил, а руки привычно помогали, расстёгивали, гладили. Внезапно она начала уворачиваться и шепнула.

— Подожди.

Потом аккуратно сняла с него трусы и лизнула возбуждённый член. Её пальцы бегали по телу и Николаю становилось приятно. Она наклонилась над ним, и осторожно стала охватывать губами, медленно опускаясь всё ниже и ниже. Дойдя до предела, она остановилась и заворочалась, устраиваясь поудобнее. Потом, проведя языком вокруг, девочка начала сосать его, как младенец соску. Это было немного странно, но хорошо. Неожиданно она стала помогать себе движениями головой, вверх и вниз. С непривычки, её зубы скользили и задевали, но Николай уже чувствовал приближение конца. Он охватил её руками и держал, чувствуя как освобождается от скопившегося напряжения. Она закашлялась, но он не отпускал её, пока не ушло наслаждение последнего движения.

Отдышавшись, она заглянула ему в глаза, а потом стала целовать его лицо, плечи и руки. Николай поймал её, погладил по голове.

— Тебе пора? — спросила она.

— Пора. Не грусти, зайчонок.

— Ну, прощай. — Он поцеловал её крепко. Они стояли на вокзале, и поезд уже был на перроне. Ленка держала в руках сумку, купленную по случаю и зонт – говорили, что в Брюсселе сейчас дожди. Надежда подошла, взяла её за руку и стала что-то говорить. Сестра кивала головой. Потом Надя отпрянула, перекрестила Елену и быстро, не оборачиваясь, пошла к Николаю.

— Вот и всё, одно дело сделали, — сказал Коля, садясь в такси. — Давай, Надя, рули к Герхарду. На Вильгельмштрассе.

Она утирала слёзы всю дорогу, пока ехали. Николай молчал, потому что говорить не хотелось. Надо человеку плакать – пусть плачет. Выплачется – перестанет. Наконец машина притормозила перед зданием чисто административного типа. Оно было длинным и приземистым, эдакое тяжеловесное тевтонское барокко без лишнего украшательства. Надежда подошла к ближайшему подъезду и стала изучать вывеску. Потом кивнула головой на следующий и они пошли туда. Там было то, что надо.

Фриц встретил их радостной улыбкой.

— А удивительный человек и дама Надежда. А где ваша очаровательная сестра.

— Сестра у родственников, — ответила Надя.

Герхард понимающе кивнул. Действительно, тогда в Берлине проживало только зарегистрированных 250 000 русских эмигрантов. Поэтому родственники никого не удивляли.

— К сожалению, Николай, из нужных нам людей никого нет. Я договорился на завтра, рано утром. На девять часов. Но можно встретиться с одним моим другом. Он специально подъехал сюда и хотел бы с вами переговорить.

Друг щеголял армейской выправкой, но был в штатском. Его представили как Оскара Байера, он не говорил по-русски, поэтому Надежду оставили как переводчика.

— Перед нашими странами лежат общие задачи, — начал Оскар, — и поэтому наше сотрудничество должно быть плодотворно для обеих государств. К сожалению, диктат держав Антанты не дают нам возможности набирать военный потенциал, столь необходимый любой стране. Они окружили наши страны мелкими государствами-лимитрофами, и активно создают так называемую систему безопасности. Но ведь она направлена как против нас, так и против вас. Поэтому я и говорю об общих задачах.

— Резонно. Я полностью согласен с вашей аргументацией.

— Тогда нам надо подумать о практических шагах по сближению наших позиций.

— Извините, в чём?

— В области становления современной армии прежде всего.

Николай всё понял и уже раз двадцать выругал себя за способ представиться Фрицу у Толстого. Сказав про полигоны, он потерял возможность продать эту информацию, а это было не по сердцу. Надо было давать обратный ход.

— Моя точка зрения ещё не возобладала в правящих кругах. Как вы прекрасно понимаете, среди хозяйственных специалистов очень сильны традиционные проанглийские настроения. И, к сожалению, международная ситуация работает сейчас на них – нам нечего предложить взамен их обещаний торговых преимуществ.

— Ну почему. Немецкие технологии, товары, специалисты в конце концов. Наши инженеры могут быть очень полезны при подъёме вашей разрушенной промышленности. Наша система подготовки военных кадров отработана столетиями. Но, впрочем, может быть вы сами определите, что нужно сделать немецкой стороне, чтобы возобладала единственно верная точка зрения о будущем наших отношений.

Николаю ещё ни разу в жизни не давали взятки. Это было приятно. Но он понимал, что это не коммерция. Это политика. И за неправильный ход тут платят не рублём, а жизнью. Поэтому он решил поломаться.

— Время работает на нас, — пошутил он, улыбаясь. — Но, действительно, есть одна проблема. Как мы уже пришли к выводу, у нашей концепции есть сильные противники. К сожалению события последних десяти лет приучили людей решать свои проблемы при помощи оружия. Я в чужой стране, со мной беззащитная женщина. Поэтому, если бы вы могли помочь мне с автомобилем и охранником, это было бы на пользу нашему общему делу.

Герхард и Байер насторожились.

— Скажите, у вас есть реальные причины опасаться чего-нибудь?

На самом деле, Николай, задавленный кредиторами, выскакивающий из дверей подъезда как заяц, чисто психологически нуждался в возможности иметь физическую защиту. Это радовало глаз и облегчало сердце. Да и присутствие Саши, там в России, сильно помогло пару раз.

Поэтому он честно поднял глаза и сказал.

— К сожалению, есть.

Герхард быстро заговорил по-немецки, сделав Надежде успокаивающий жест. Они перебросились парой фраз, после чего Байер встал, и, выразив надежду на скорую встречу вышел. Герхард улыбнулся и сказал.

— Оскар решит эти вопросы, думаю завтра у вас будет охрана. Я как-то не подумал. Привык уже к мирной жизни. Итак, в целом, на сегодня у меня всё.

— Вот и прекрасно. Что вы порекомендуете нам на сегодняшний вечер?

— На Прагер Платц, у господина Эренбурга по вечерам собираются очень интересные люди. Я наверное, поеду туда.

Николай заинтересовался.

— Простите, это какой Эренбург? «Лохматый»?

Герхард не понял, и тогда Николай, с удовольствием читавший в детстве «Люди, годы, жизни» рассказал, что в ранней юности, когда Илья Григорьевич увлекался большевизмом, Владимир Ильич Ленин дал ему кличку «Илья Лохматый».

— Да, да, — улыбнулся Фриц. — Тот самый, Илья. Автор «Хулио Хуренито».

На Унтер ден Лиден они нашли Сушина в кабинете Крестинского. Тот был с традиционной бородкой, но без пенсне. Николаи представились друг другу и Сушин продолжил беседу. Как понял Коля, он доканчивал рассказывать послу о случившемся в Москве происшествии.

Крестинский покачал головой.

— Дело непростое. Вы же знаете, я не обладаю сейчас всей полнотой власти. И многие вещи проходят мимо меня. Приезжают люди с серьёзными полномочиями, многие вообще приходят в страну нелегально. Мне тяжело иметь дела с МИДом. Поэтому ловить рыбку в местной мутной воде – самое милое дело. Я понял так, что товарищ Николай будет решать вопросы с немецкой стороной, а вы, Алексей, поработаете в посольстве и торгпредстве?

— Да, Николай Николаевич.

— Тогда получайте мое полное благословление и вперёд. Вам Николай нужны сопроводительные письма к немцам?

— Нет, спасибо. Но если вы мне дадите информацию по нашим партнёрам, я буду благодарен.

— Завтра к утру, часам к одиннадцати.

Они вышли с Сушиным и тот пошёл искать выделенный ему кабинет. Было видно, что кабинеты Алексей любит, и куда ни приходит, тут же обустраивается всерьёз и надолго.

— Ты где остановился, — спросил Николай.

— Нигде, я здесь буду ночевать.

— А что, поехали к нам, в гостиницу.

— Нет, мне здесь лучше. Я языка не знаю, а тут все свои. Разберусь как-нибудь.

— Ну смотри.

Они наконец нашли кабинет, и Николай, записав телефон, пошёл на улицу, где его ждала Надежда.

Они шли под липами Аллеи. Чувствовалось, что уже вечереет. День получился долгим-предолгим, как жизнь. Николай такие дни собирал, запоминая и хранил в памяти. Почему-то они грели душу. Аллея была оживлённой, люди и машины мчались по своим важнейшим делам, а они просто шли.

— Коля, а то что ты говорил Герхарду и Байеру – это правда?

— Ты про что?

— Про опасность.

— Возможно. Не дай бог, конечно.

— Коля, а ты меня научишь стрелять?

— Да вчера ты и сама справилась.

— Ты знаешь, Коля, сколько лет я мечтала об этом. Я их ненавижу.

Он остановился и посмотрел ей в глаза. Они были сухими. Она смотрела спокойно и ясно, только чуть побелела кожа на скулах.

— Мечты имеют страшное обыкновение сбываться. Ты уже убедилась. Не бойся, всё будет хорошо.

— Научи меня стрелять, — упрямо повторила она.

— Но ты же девушка из хорошей семьи, тебе это не надо, — попытался отшутиться он, и вздрогнул – в глазах отразился такой заряд боли, что Николай физически почувствовал её. Губы Нади задрожали, но она справилась, и глубоко вздохнув ещё раз сказала.

— Умоляю.

— Хорошо, попробую. Но без привычки к войне это тебе мало что даст. А готовить тебя как профессионала – это надо искать место. В России нельзя. Так, пока безоружная, может ещё и пожалеют. А полезешь за машинкой – убьют.

— Я лучше умру. Я …

— Не бойся. Никто нас не убьет. Мы сами кого хочешь убьем. Пошли в машину, поехали к господину Эренбургу. На московский литературный бомонд ты посмотрела. Посмотри теперь на берлинский.

До Эренбурга они в тот вечер не доехали. Заглянули зачем-то в гостиницу, как-то случайно занялись любовью, а потом подниматься и отправляться куда-то уже не было сил. Они заснули на широкой гостиничной кровати, с балдахином и какими-то завитушками по бокам. Почему-то Николаю приснился сон про Тибет, где он был в период расцвета своей предпринимательской деятельности. Горная страна, монастыри, красно-чёрные фигуры богов, монотонная барабанная дробь, рев длинных труб с широким раструбом на конце.

Он и проснулся от этого рёва. Долго соображал, что это такое. Звук был абсолютно не городским, но потом он понял, что это из Зоопарка. Какой-нибудь гиббон, наверное.

Глава 10

Было рано. Солнце только что встало и под окнами было совсем пусто. Чужой, незнакомый город лежал за стеклом, придавленный тучами и мелкой моросью дождя. Всё было серо, даже зеленый массив Зоопарка. Коля глянул на часы и пошёл досыпать – времени было ещё много.

Надежда ночью спала беспокойно, часто вздрагивала и царапалась ногтями. Иногда начинала что-то бессвязно, но взволнованно говорить. Коля подумал о её похожести на котёнка – тем тоже сняться сны и они несутся за добычей, хватают её и безжалостно раздирают задними лапами.

Сейчас у неё было спокойное, даже умиротворённое лицо. В который раз он подивился пластичности и приспособляемости женщин. Ещё неделю назад он знал её совсем другой, а теперь было ощущение, что она всю жизнь прожила в дорогих гостиницах, привыкнув к атмосфере комфорта и угодничества обслуги. Он вспомнил стихи Друниной, которые в своё время поразили его именно этим ощущением

Мы стояли у Москвы-реки

Теплый ветер платьем шелестел

Почему вдруг из-под руки

На меня ты странно посмотрел

Так бывает на чужих глядят

Посмотрел и улыбнулся мне

Ну какой же из тебя солдат

Как жила ты, право, на войне

Неужель ,спала ты на снегу

Автомат пристроив в головах

Я тебя представить не могу

В кирзовых солдатских сапогах

Мне же вечер вспомнился другой

Миномёты били, падал снег

И сказал мне как-то дорогой

На тебя похожий человек

Вот лежим и мерзнем на снегу,

Будто и не жили в городах

Я тебя представить не могу

В туфлях на высоких каблучках

По памяти прочитал он. Надо же, ещё что-то помню. Как давно я читал последние стихи. И он осторожно погладил Надежду по плечу.

К Герхарду они не опоздали, а тот их уже ждал, прямо у подъезда. Сделав приглашающий жест, он повёл их к закрытому автомобилю.

— Нас уже ждут. Впрочем, тут недалеко.

Было действительно рядом. Автомобиль подъехал к трехэтажному особняку, стоящему далеко в глубине сада. Дом был красив красотой Венского модерна, с высокими полукруглыми окнами, странным изгибом перил мраморной лестницы. Даже низкие тучи и моросящий дождик не могли снять это ощущение радости, которое заложил автор в своё творение.

Медлительный дворецкий открыл дверцы автомобиля, и, распахнув зонтик, помог Надежде выйти. Николай скопировал резкие движения Фрица и пошёл за ним следом.

Интерьер дома был выдержан в том же стиле. Даже светильники повторяли формой листья каких-то растений. Ну прямо ресторан «Максим», вспомнил Коля парижскую достопримечательность. Одно время, в Москве, в помещение «Националя» открывался его российский филиал. Имея возможность сравнить, он убедился, что тот один в один копирует свой прототип на площади Согласия. Потом ресторан разорился, и на его месте открыли что-то весьма ординарное, но, как всегда на Тверской, ужасно дорогое.

Группа чрезвычайно серьёзных мужчин сидела в комнате за овальным столом. Мода на бородки не обошла и Веймарскую республику, поэтому можно было перепутать эту встречу с заседанием Политбюро. Увидев даму, они привстали и поклонились. Надежда что-то сказал по-немецки и милостиво кивнула головой. Когда все расселись и представились, Герхард начал.

— Господа. Наша встреча вызвана чрезвычайными обстоятельствами. Товарищ Николай – слово "товарищ" он произнёс по-русски, имеет честь доложить присутствующим о тех трудностях, которые внезапно встали перед нами в деле осуществления Восточного курса.

Николай встал, мысленно одёрнул пиджак и начал, делая паузы для перевода. Он обратил внимание, что молодой человек, сидящий за отдельным столиком, внимательно вслушивается в его слова и перевод Надежды. Его речь была стандартной – о противодействии Великих держав политике германо-российского сближения. Лица слушателей были бесстрастно вежливы. Некоторое оживление в зале стало наблюдаться, когда Коля заговорил о противодействии этому курсу внутри Центрального Комитета.

— Исторически сложилось, что основной товаропоток из России шёл в направлении Франции и Англии. Структура экономик наших стран чрезвычайно схожа. Сохранение к началу века крупного товарного землевладения помещичьего типа привело к тому, что Россия и Германия ощущали себя конкурентами на мировом рынке зерна – этой основной статье российского экспорта. К сожалению, это обусловило и сходство социальной структуры наших обществ. Поэтому группа лиц, заинтересованных в продолжении и расширении торговых отношений со странами англосаксонского капитала – весьма влиятельна. Она имеет поддержку хозяйственного аппарата, прежде всего в лице Наркомвнешторга Леонида Красина.

При этих словах несколько человек переглянулись между собой. Похоже, что Леонид Борисович был знаком присутствующим.

— Господин Красин - наш старый партнер и весьма приличный человек, — перевела Надежда реплику пожилого господина. — Вряд ли он будет препятствовать нашему экономическому сближению.

— Господин Красин, прежде всего реальный политик и крупный хозяйственный руководитель. Однако, к сожалению, основной курс политики определяет совсем не он. Если вы читали материалы последнего съезда, вы обратили внимание на его полемику, по поводу засилья на руководящих постах литераторов и идеологов. А это всегда вредит делу. Но вернёмся к нашим баранам.

Последнюю фразу Надежда сказала по-французски.

— Проводя ряд рутинных мероприятий в Москве, мы наткнулись на удивившие нас действия группы людей связанных с получением кредита. В частности мы установили, что был открыт ряд фирм в Швейцарии, не контролируемых руководством проекта. Поэтому мой главный вопрос – не обращались ли к вам представители советской стороны с предложением дополнить согласованный список, без оглашения этого события?

Молодой человек, секретарского вида встал, получив разрешающий кивок и стал что-то говорить.

— Он говорит, что в течении последних двух недель к ним поступило предложение от господина Стомонякова дополнить согласованный список фирм. Копию его запроса и новую разбивку сумм и выплат мы можем подготовить в ближайшее время.

— Благодарю, — сказал Коля по-немецки. — У меня всё.

Люди стали подниматься, Герхард подошёл к нему.

— Мы сейчас отпустим технических работников и специалистов и немножко поболтаем за кофе.

— Мне чай, — быстро отреагировал Николай.

— Ах, да. Я и забыл, что вы удивительный человек.

Они перешли во соседнюю комнату. Где стояли диваны и низкие столики. Не хватало только аудиосистемы и телевизора в углу – ну чистого рода переговорная в богатой фирме. Мужчины спросили у Надежды разрешения и закурили. Стали появляться официанты и разносить напитки. Наконец, все уселись. Один из хозяев начал что-то негромко говорить. Надежда некоторое время вслушивалась в его речь, потом сказала.

— Господин Оскар Лемберт спрашивает, почему вы видите опасность справа или из-за рубежа, но не акцентируете внимания на угрозе революционных радикалов, провозглашающий лозунг «Мировой революции»? Он говорит, что их серьёзно беспокоит растущая активность боевых отрядов Коммунистической Партии Германии.

— Скажите, Фриц, господа представляют ситуацию в правящей верхушке России?

— Я думаю не очень. Они всё-таки промышленники.

— Понял, Надя, переведи, что я прошу извинения за многословие, но придётся начинать издалека.

— Таким образом, в партии выделились два направления развития страны: одно видит выход из положения в неослабных атаках на мировой капитал. Его основной представитель – наркомвоенмор Троцкий. Другая группа выступает за мирную передышку. Идея мировой революции не отставлена, просто она перенесена на более поздний срок. Они считают, что надо укрепить базис мировой революции – Советский Союз, и попытаться попозже, но на новом уровне развития армии и индустрии. Неявный лидер этого направления – Сталин. В руках у Сталина – партия и люди. У Троцкого – армия. Сейчас установилось хрупкое равновесие с преобладанием позиции Троцкого. Он герой войны, с ним романтика побед и походов. Люди вернулись с войны – им трудно найти себя в мирной жизни. Политика и экономика не готова принять такое количество решительных людей. Участие в деловой жизни – под моральным табу. Ситуация в России очень напоминает положение в Испании после разгрома мавров – избыток военных, которых некуда деть.

Николай сделал паузу и кивнул Наде на минералку. Та отпила глоток и поставила стакан – дескать, продолжай.

— Германия, ослабленная репарациями и инфляцией представляется наиболее удобным плацдармом для последней попытки победить в Европе. Поэтому круги Троцкого активно работают по подготовке большевистской революции в вашей стране. Эту линию вынуждены поддерживать все члены правящей элиты.

— Это что – официальная позиция государства? Что же остается от нашего сотрудничества?

— Коммунисты никогда не откажутся от идеи Мировой революции. Только формы её могут быть разными. Я бы не рекомендовал вам проводить резкую политику по этому поводу. Продолжая начатое дело, вы будете укреплять позиции той группы, которая готова проводить реальную линию. Её победа укрепит германо-советские отношения. С другой стороны, показав опасность наступления красных, вы можете рассчитывать на поддержку экономики страны со стороны Антанты. Я слышал, что круги связанные с Дауэсом в Америке готовы оказывать серьезную помощь. Не хватает только политической воли. Успешная полицейская операция и у друзей Германии будут все основания для поддержки.

— Но активное противодействие коммунистической политике может вызвать разрыв наших межгосударственных связей. У нас связаны руки. Мы можем легко доказать содействие русских формированию, укреплению и вооружения КПГ, но это усилит позицию тех кругов, которые настаивают на включении нашей страны в системы Антанты.

— А зачем вы видите противодействие коммунистической политике именно в мерах межгосударственных отношений? Ведь, насколько я понимаю, процесс вооружения компартии идёт нелегально. Ну и что мешает использовать такие же методы борьбы? Я повторюсь, мне кажется, что это чисто полицейское дело.

Коля глотнул чаю. Всё, что он хотел сказать – он сказал. Дальше разберутся без него.

— Господин Лемберт благодарит вас за столь интересное сообщение. Вам будет оказана любая помощь в осуществлении ваших мероприятий в Германии. Он надеется на плодотворное сотрудничество в дальнейшем.

— Скажи, что меня просил передать ему привет профессор Шевырёв из Москвы, — он протянул Наде записочку.

— Господа Шевырёв и Юровский – большие экономисты и с ними очень интересно работать. Передайте им мои наилучшие пожелания.

— У меня будет маленькая просьба. Мне надо открыть счёт в одном из швейцарских банков. У меня совсем нет опыта операций подобного рода, поэтому я бы с удовольствием воспользовался услугами профессионалов.

— Наш сотрудник в Цюрихе окажет вам всевозможную помощь. Я сегодня же дам указания.

Фриц продержал их минут сорок политесной беседой об общности культур наших стран, а потом проводил их к автомобилю, в котором они приехали. На переднем месте сидел человек с оружием на коленях. По-моему это Маузер, решил Николай. Серьезные люди и к этому вопросу подходят серьёзно.

В посольстве Сушин уже допрашивал кого-то, и, судя по покрасневшему лицу и струйках пота, человеку было несладко. Николай привычно отозвал Сушина к подоконнику и рассказал про Стомонякова. Алексей напрягся и сказал, что надо ехать к нему и там всё выяснить.

— Поехали, машина ждёт.

В торгпредстве много выяснить не удалось. Торгпред Борис Спиридонович Стомоняков был готов сотрудничать, но ничего не знал. И, по его словам, никаких документов на тему кредита, в последнее время не писал. Единственное, что он мог предположить, что кто-то из аппарата подготовил на основе директивы из Москвы письмо немецкой стороне, а он подписал, не вчитываясь. Его можно было понять – экспорт сырья из России нарастал, и штаты торгпредства не поспевали за этим ростом.

— Вот наглядный пример отрицательной стороны монополии внешней торговли, — сказал он Алексею, разводя руками.

Николай занялся изучением толстой пачки бумаг, посвящённых переписке между Москвой и Берлином. Из пачки было ясно, что из всего цивилизованного мира в качестве партнёра осталась одна Германия, ну ещё разве что Турция. И те в Европе, кто хотел купить в России товар, должны были найти сначала немецкую фирму и вывезти его сюда. Только потом он уже мог двигаться к примеру, в Англию. А так и блокада Красной России соблюдалась, и прибыль получалась вполне приличная. Судя по всему, не страдали и банки, через счета которых перебрасывались весьма крупные суммы. Документов было море, однако за последние три недели никаких писем и телеграмм из Москвы на тему изменения списка фирм не приходило. Оставив Алексея оформлять опись переписки, он вышел к машине. До срока, назначенного Фрицем на передачу копии обращения советской стороны, оставалось два часа. Надежду он отправил по магазинам, наказав купить одежки помоднее. Честно говоря, тогдашнее женское белье вызывало у него приступ нервического хохота, поэтому он втайне надеялся, что в Берлине с этим делом будет обстоять получше.

К сожалению моросящий дождик не оставлял возможности пройтись по улицам и полюбоваться красотами. Он поехал в русский ресторан, обговорённый с Надей, где стал подводить итоги прошедшей недели.

Ничего утешительного не было. Василия он пока не нашёл, и даже в мыслях не имел, как к нему подобраться. Пока готовили обед, он стал на салфетке набрасывать варианты. Горностаев отпал, Ксенофонтов отпал. А больше вариантов не было. Он стал думать, а не пойти ли ему к Бокию напрямую. Чем занимается Глеб Иванович? Неизвестно. Тогда о чём с ним говорить? Отдайте мне Ваську? А зачем, за что и кто вы, товарищ Николай, собственно такой? Попасть в разработку? Нет уж не надо. В Фонде не одобрят.

Так, он печально размышлял минут двадцать. Писать на салфетке уже стало нечего, и он, перейдя к раздумыванию варианта о эзотерике буддистского толка, которая могла привести его в этот дурацкий Спецотдел, стал что-то рисовать.

Надежда приехала мокрая и радостная. Было видно, что деньги и походы по магазинам повышают настроение весьма значительно. Надо будет ей сказать, чтоб не зазнавалась. А то наступит головокружение от успехов. Она что-то радостно рассказывала, попутно читая меню. Потом стала отдавать его Коле и, тем же радостным тоном спросила.

— А почему у тебя свастика обратная?

Как и у всех детей, чьи родители застали войну у него было своё, очень специфическое восприятие этого слова, не говоря уже о символе. Здесь в Берлине он вздрогнул как от удара, и понадобилось мысленное усилие, чтобы понять, что до прихода Гитлера к власти ещё целых десять лет, и что сам он сейчас сидит в Мюнхене и готовит, вместе с коммунистами, своё неудачное восстание 9 ноября.

Николай пригляделся. Действительно он рисовал то свастику, то южнокорейский герб – слияние янь и инь.

— Не знаю, а ты откуда в этом разбираешься?

— Понимаешь, у меня папа…

Она неожиданно замолчала. Было видно, что слова даются ей с трудом. Он вспомнил, как она просила его ничего не спрашивать о ней в Москве. Что-то наверное есть в её прошлом. Внезапно она спросила.

— Коля, а ты ведь не коммунист?

— Нет. Я патриот. И что?

— Коленька. Я тебе очень благодарна за всё, что ты сделал для меня и Ленки. Я надеюсь, что я тебе помогаю. И я буду с тобой, пока ты сам меня не прогонишь. Понимаешь, я не могу говорить о прошлом. Это очень больно. Счастливая жизнь до и весь кошмар, который начался после.

— Ты наверное обратила внимание. Я ведь не спрашивал ни о чём. Но если ты разбираешься в буддизме, расскажи, это может быть полезно в наших делах.

Она замолчала, а потом как в воду прыгнула.

— Мой папа строил Буддистский храм на Приморском проспекте. Поэтому у нас часто бывали священники. Он должен был понять дух учения. Мне тогда всё было интересно. Красивые яркие наряды, благовония, странные ритуалы. Папа учил меня, что лишних знаний не бывает.

Николай погладил её по руке.

— Он мог бы тобой гордиться. Ты очень много добилась.

— Правда? — её глаза наполнились слезами.

— Правда. Иначе ты не была бы сейчас здесь. И Ленка не была бы сейчас в Брюсселе.

А расторопный официант уже нёс поднос с борщом в красивом горшочке.

Герхард ждал его, как всегда весёлый и нескладно длинный.

— Здравствуй, здравствуй, удивительный человек, здравствуйте милая дама. Я надеюсь, ваши дела идут успешно.

— Мы стараемся, — Николай улыбнулся как можно шире.

— Вот господин Лемберт прислал вам, — и он передал Николаю тоненькую папочку. Николай благодарственно улыбнулся, а Фриц уже влёк его в переговорную.

— Я на свой страх и риск заказал вам чаю. Надеюсь, маленькая чашечка не поломает ваших планов?

— Маленькая не поломает.

В переговорной сидел вчерашний Оскар Байер. Он браво щелкнул каблуками, когда увидел Надежду и поздоровался с Николаем коротким кивком головы. Похоже мода на рукопожатия, столь распространённая в конце века сюда ещё не проникла.

— Фриц говорил мне об исключительной тонкости вашей оценки внутрипартийной ситуации в России, — начал Байер. Мы практически полностью согласны с вашими выводами. Существуют ли практические вопросы, по которым мы могли бы помочь выгодному для наших стран развитию событий?

Похоже, Николаю не зря снился сон про тибетские барабаны, и не зря напряжённое лицо Надежды запало в память. Решение пришло мгновенно, и пока он прихлёбывал чай, он успел всё обдумать. Сейчас я кину вам кость. И вы её проглотите. И будете очень довольны. А я с этого постараюсь чего-нибудь поиметь. Ваську, например.

— Я не политик. Я скромный исследователь. И готов немного подумать вслух о ситуации. Представьте себе, боевая доктрина марксизма о Мировой Революции требует постоянного, другими словами перманентного движения вперёд, пока весь земной шар не станет красным как арбуз. Но, как военный человек, вы понимаете, что существует некая очерёдность ударов и концентрации сил. Нельзя одновременно бить одинаково сильно по всем направлениям. Сейчас слабым звеном считают Германию и Балканы. Именно туда идёт поток материалов и живой силы. В случае успехов полицейской операции в Германии, это направление будет дискредитировано, как и те люди, которые сделали на него ставку. Но это ведь не остановит усилий коммунистов по попытке зажечь мировой пожар. Поэтому надо найти другое место применения их повышенной активности. И желательно, подальше от Европы.

— Правильно! — Не выдержал Герхард. Китай. Это место куда надо направить всю свободную энергию разрушения. Надо доказать коммунистам, что там они достигнут успеха.

Николай развёл руками.

— Вот видите. У вас и без меня хватает серьёзных аналитиков.

— Нет, нет, продолжайте, продолжайте, — замахал руками Фриц.

— Хорошо, двигаемся дальше. Надо найти такие аргументы, которые были бы восприняты правящей верхушкой. Что-то по типу стабилизации капитализма в Европе и поднятия революционного движения в Китае. Я принципиально не верю, что китайская цивилизация может воспринять немецкие идеи марксизма.

Фриц яростно закивал соглашаясь.

— Но, если представители разных клик, которые воюют сейчас на равнинах Поднебесной, обратились бы в Москву, да ещё подучив соответствующую фразеологию – я думаю, успех был бы несомненно.

Алексей в торгпредстве мучился над описью. Бумаг было много и служить бы тому как медному котелку, но тут появился Николай.

— Вот и всё, — он дал Сушину письмо за подписью Стомонякова.

Пока они ехали, Коля внимательно его изучил. Там стояли две френкелевские фирмы, общим итогом на 500 000 золотых марок. Сколько это будет в знакомой валюте, он не знал, но подозревал, что много.

— Я думаю, сказал Сушин, что ничего мы не найдём. Стомонякову никто ничего не посылал – по крайней мере документов нет. Или, если и были, то их вынули. Кто-то в торгпредстве явно в деле. На худой конец, могли просто подделать подпись. Это надо трясти всех, причастных к кредитной истории. А кто носил немцам это письмо?

— Судя по записке, пришло в канцелярию.

— Да, главное и по тексту ничего не поймешь. «В ответ на ваш… сообщаем вам согласованный список фирм…»

— Ладно, Лёша. Бери письма и лети в Москву. Может быть там найдёшь концы. Я заказал тебе место на утренний рейс. Если у тебя нет дел, поехали, я отвезу тебя к аэропорту, чтобы ночью не мотаться. Если в посольстве живет участник этой конспирации, то ты в опасности.

Сушин достал пистолет из портфеля и переложил его в карман пиджака. Потом решительно сгрёб все бумаги в кучу.

— Пожалуй, ты прав. Я предам письмо Ксенофонтовичу, пусть он ищет концы. Поехали.

Они зашли к торгпреду, но того не было на месте. Оставив записку, они пошли к машине.

Сушин первый почувствовал неладное. Наверное, за рубежом он каждую секунду ждал белогвардейской провокации. Поэтому на липы и прохожих смотрел настороженно.

— За нами хвост, — сказал он негромко. — Уже давно едет.

Николай толкнул Надежду, чтобы та перевела. Сидящий впереди господин кивнул и стал копаться в бардачке, потом достал свой внушительный маузер и стал приделывать к нему деревянную кобуру. В итоге получилось что-то вроде автомата. Сушин тоже достал пистолет. В итоге один шофёр остался сидеть невооружённым, да и то, наверное, что обе руки были заняты рулевым колесом.

Внезапно охранник стал что-то быстро говорить.

— Салон бронирован. Стенки кресел тоже бронированы. Поэтому он просит всех оставаться на заднем ряду – там они будут в безопасности. Если что-то произойдёт, то можно стрелять из-за дверей – они тоже бронированные.

— Не учи отца любиться, — сказал горячо Сушин. Видно было, что ожидание схватки возбуждает его.

— Слушай, подруга. Ты только никуда не лезь, — Николай положил руку на Надькину кисть. Она держала свой наган, не очень умело, но решительно. — Вот если мужики не справятся, то мы тогда вступим в дело.

Машины вышли на какую-то широкую улицу, и тут-то преследователи решили начать. Взревев мотором они стали обгонять медленно идущий тяжёлый «опель», вырвавшись вперед, и проехав метров пятьдесят, резко развернулись поперёк дороги. Из дверей стали выскакивать люди, которые открыли по «опелю» огонь из пистолетов. Их было четверо – двое стояли впереди стреляли подняв оружие обеими руками, двое облокотились на капот. Пули с противным звоном стали бить о металл и глухими щелчками о стекло. Оно мутнело в точках попадания, но держалось. Шофёр затормозил, и они, вместе с охранником, тут же открыли дверцы и прыгнули на землю. Пригибаясь за ними, они стали стрелять короткими очередями по два-три патрона. Один из противников упал, два других пригнулись, но продолжили огонь. Сушин тоже прыгнул из машины, повторив отработанный манёвр охраны.

Наверное, если бы не было брони, шансы может быть и были бы равны. Но так у команды «опеля» было неоспоримое преимущество. Нападающие это поняли, но было слишком поздно. Пуля попала их шофёру в голову, и он, взмахнув руками, повалился на пробитый капот своей машины. Минуты через две всё было кончено.

Стрельба закончилась и случайные свидетели этого боя стали постепенно подтягиваться к месту происшествия. Охранник встал из-за дверцы и пошёл смотреть на убитых. Подошедшим прохожим он стал что-то показывать и говорить в приказном тоне. Люди стали суетиться, кто-то куда-то побежал. Попросив не выходить из машины, шофёр вышел ему помогать. В итоге, всё сообразовалось в рамках знаменитого немецкого порядка. Приехала полиция, поговорила с охранником и махнула рукой – проезжайте. Объехав пробитый пулями автомобиль, они поехали дальше в аэропорт.

— Доложи, Лёша, Ксенофонтовичу, какие решительные люди у нас в посольстве работают. Так что концы в Москве можно и не искать. Судя по тому, что тебя пытались грохнуть здесь, из Москвы ничего не приходило. Это дело рук местных товарищей.

— Нет, а какой автомобиль у нас хороший. Я поговорю, надо пару таких закупить для вождей.

Внезапно шофёр стал яростно ругаться.

— Чего это он, спросил Николай.

— Ему плохо видно, стекло побито пулями. Глаза болят.

— Лады, — сказал Николай, не вслушиваясь в разговор Сушина про чудо-машину. — Я думаю, это будет без проблем. Я поговорю, и ты всё купишь, тем более, торгпред – это теперь твой лучший друг. В общем так. Ты в Москву, мы с Надеждой в Швейцарию. Я там концы кой-какие поищу, и сразу обратно в Россию.

— Мне бы лучше с вами…

— Тебе надо письмо передать и о ситуации рассказать. А в Швейцарии мы и сами справимся.

Поселив Сушина в маленьком домике при взлётном поле и ещё раз напомнив об организации его охраны, Николай с Надеждой поехали назад. В гостинице они взяли в сейфе портфель с деньгами и двинулись на вокзал – надо было ехать в Цюрих. Узнав, куда надо будет направляться, шофёр сказал, что имеет инструкции довезти их до Цюриха. Но Николай воспротивился. Если можно ехать с комфортом, надо ехать. Поэтому, решили они, машина пойдёт своим ходом, а они, вместе с охранником поедут на поезде. А машина встретит их на вокзале. Компромисс, пожалуй, удовлетворил всех.

А вот немецкий международный вагон был не в пример удобнее русского. Там была такая широкая полка, что они с Надеждой вполне уместились вдвоём. Она любила его молча, только когда наслаждение начинало расти, она шептала.

— Коленька, любимый.

Она повторяла это как-то пробующе, словно сама не верила тому, что говорит, а он с ужасом думал, зачем он это всё делает. Зачем ему её любовь? Почему он добивается того, что может просто взять. Но это опять было сильнее его, и он ласкал её, а она сначала сопротивлялась, а потом жадно брала наслаждение, наверное набирая то, что прошло мимо за долгие годы после переворота, так изменившего её жизнь. А он был злой. Наверное, у меня это комплекс, думал он, засыпая под стук колёс. Почему я хочу быть для женщины человеком, которого она должна запомнить. Неужели нельзя просто – спариться и разбежаться – без взаимных обязательств, без любви. Как это называется – товарищи по сексу?

Нет, надо от этого избавляться, уже спя подумал он. В который раз за свои почти сорок лет.

Из Цюриха они вернулись быстро. Всё было не больно, и даже скорее, приятно. По крайней мере не было дурацких наворотов конца XX века – что-то насчёт поручительства или 300 000 долларов минимума. А может всё и было, только знакомство с господином Лембертом сняло все эти вопросы. В общем, в Берлин Николай возвращался обладателем счёта в швейцарском банке. Душу правда это не грело – чувство самозванства никак не проходило, а маленьким червячком грызло изнутри. Но с другой стороны, в Москве 2001 года это конечно не решит всех проблем, но уверенности в жизни прибавит. По крайней мере проблема последней десятки не встанет.

Неясно правда было как их из Цюриха вытащить, и вообще доживут ли они до этого времени. Но Николаю казалось, что название банка «Креди Суиз» было на слуху, кажется в связи со скандалом Павла Бородина. А как вытаскивать тоже не проблема. Были бы деньги. А уж как их взять – решаемое дело.

Фриц встречал их на вокзале. Он был свеж и сиял.

— Самолёт ждёт, можно лететь – погода хорошая, домчимся мигом.

В машине он дал ему какие-то странички.

— Посмотрите, пожалуйста, товарищ Николай, — хитро подмигнул он.

Это была статья некоего Гуго Эберляйна, члена ЦК КПГ. Там, в выражениях ясных и доходчивых, автор доносил до читателя идею об опасности несвоевременного выступления рабочего класса. Правда аргументация шла очень извилистым путём, но в целом суть идеи можно было понять – поражение коммунистов бросит рабочих в руки боевых отрядов – так он называл фашистов. Ой-ей-ей, подумал Коля, как оперативно работают.

— Ну что?

— Прилично. От канона отхода нету, и не поспоришь. Когда и где в печать?

— Москва, август, раньше уже не выйдет.

— А что у нас с китайской темой?

— Сотрудничество между Москвой и Сунь Ятсеном идёт уже давно, но я думаю, что пора усилить его перевод на чисто военные рельсы. Я думаю, в августе, кто-то из гоминдановских генералов приедет в ЦК.

— Я думаю, что в Китае нужны яркие победы и риторика национального освобождения. В этом случае, это прекрасно ляжет в марксистскую схему единства пролетарского движения коммунистов и национального движения крестьян. У них там есть компартия?

— Да, конечно. Война застала в России большое число китайских рабочих, контрактников и они активно участвовали в Гражданской войне. В основном на стороне красных. Поэтому кадры были.

— Ну и прекрасно. Коммунисты будут считать, что расколют и поглотят Гоминьдан. Так что всё срастается. Кстати, что по покушению?

— Один из убитых проходит, как работник советской военной разведки.

Это Николаю сильно не понравилось. Военные – люди серьёзные, и если берутся за дело, то дело сделают. Тем более, что силы у них есть.

В принципе всё логично, подумал Николай. Военные это Троцкий, а это Мировая Революция. Значит они всколыхнулись, когда Сушин начал рыть в посольстве. Тогда ясно. Кредит берется, и свершается революция. Концов нету. Логично. А Эйсмонт, как Лешка говорил, был главным армейским снабженцем. Вот и продолжает снабжать. Молодцы. Шок – это по-нашему.

— Фриц, а у вас есть бумага на эту тему?

— Конечно есть. Мы немцы, как известно, любим порядок и бумаги.

— Я их покажу в Москве. Там это будет интересно.

— Конечно, конечно, — сказал тот и передал очередную тоненькую папочку. Коля положил её в свой уже изрядно похудевший портфель.

Глава 11

Сушин был как всегда в кабинете. Он спал на диване, который похоже, не так давно там появился. До отлёта его ещё не было. Стол был завален бумагами. Недопитый стакан чаю стоял на подоконнике. Николай подёргал Алексея за плечо.

— Держи бумажку, Лёша.

— А, Коля, привет. Давно приехал? Что за листик?

— Заверения, что ребята которые на нас напали в Берлине работают на армию.

Алексей потер глаза. Потом посмотрел на бумажку.

— Это серьёзно. Блин. И неприятно – это факт. Поехали к Ксенофонтову.

— Сейчас, я только с Аршиновым переговорю.

— А его нет. Бегает как заводной по больницам, ищет твоего Василия. Приедет к вечеру. Так что поехали

— Подожди, а что у тебя по письму из Москвы в Берлин?

— По линии Наркомвнешторга нет ничего. А в армию лезть не разрешают. Скорее всего, оно по армейской линии и пошло.

Ксенофонтов послушал Николая, а потом вышел. Через пару минут в комнату вошёл незнакомый молодой парень и пригласил пройти. Через три двери был кабинет Сталина. Товарищ Сталин был такой, каким его показывают в фильмах, только значительно моложе. И глаза добрые-добрые.

— Здравствуйте, товарищ Николай, — с ощутимым акцентом сказал он. — Мы наслышаны о ваших успехах. Впрочем товарищ Сергей тоже хорошо и успешно работал и сильно нам помогал. Я надеюсь на такое же плодотворное сотрудничество. Расскажите пожалуйста о результатах вашей поездки.

Николай вкратце повторил общие выводы расследования.

— Значит, вы считаете, что это может быть согласованная операция военной разведки товарища Троцкого?

— Судя по небольшой сумме кражи можно подозревать и деятельность одиночек. Но для того, чтобы решиться на наше физическое уничтожение, необходима санкция сверху. Или из Москвы, или из верхушки резидентуры в Берлине.

— Иван, — обратился Сталин к Ксенофонтову. Ты сможешь доказать причастность Эйсмонта к этой операции?

— Нет. У нас только показания Френкеля, а они не будут приниматься в расчёт. Начнётся расследование и в конце концов дело сведут на пару технических работников, которые сговорились за спиной у руководства.

— А вы, Николай, сможете доказать участие военных в этом деле?

— Нет. Я бы на их месте всё отрицал, на худой конец сказал, что перепутали машины. А ссылка на немецкие документы только ухудшит дело.

Сталин задумчиво вертел в руках карандашик. Было видно, что аргументацию он воспринимает и внутренне соглашается. Более того, скорее всего, это он всё давно продумал, а слова присутствующих просто подтверждают его мысли.

— Значит, мы находимся в положении умной собаки – всё понимаем, но высказать не можем? Тогда мы не будем дразнить гусей. Я думаю, господин Френкель будет являться организатором этой провокации. Его надо будет убедить в этом и передать в руки ОГПУ. Собственно, это их дело. Бандитов, убивших нашего сотрудника – уже наказали. Кражу денег предотвратили. Что остаётся?

— Остается раздать награды, Иосиф Виссарионович, — сказал Ксенофонтов.

— Ну, товарищ Сушин – наш опытный работник. И этот случай – не первый, когда Орготделу и Управлению делами приходится заниматься несвойственными для них функциями. Я считаю, что надо создать при Управлении новый отдел, назовём его Особым отделом. Иван, приготовь бумаги на Секретариат. Во главе надо поставить Алексея, а его замом – этого бывшего полицейского, — Сталин глянул в бумажку, — Степана Терентьевича Аршинова. Он умеет хорошо искать и допрашивать. А Алексей будет учиться и решать организационные вопросы. Как, Иван, отдашь сотрудника?

Ксенофонтов кивнул, а Сталин повернулся к Николаю.

— А вы, товарищ Николай, какой награды ожидаете. Вы нам очень помогли и вправе рассчитывать на наши ответные услуги.

Неожиданно, молчаливо сидящий Алексей, сказал.

— Пока Николай думает, у меня вопрос есть. Не нравятся мне эти ребята. Уж больно они шустрые. Я не за себя боюсь, я боюсь, что крупная стрельба возникнет.

— Мы вчера удалили товарища Эйсмонта из Москвы. Товарищ Эйсмонт поехал на Кавказ руководить хозяйством. Там у него не будет времени лезть во внешнюю политику страны. Мне кажется, что те круги, которые задумали осуществить эту комбинацию, прекрасно поняли наш намёк, и вряд ли они пойдут на обострение.

Все последние пять минут Коля думал о том, что попросить. Мыслей особо не было. В голове вертелся старый рассказ, как однажды Фадеев, Тихонов и Соболев были у Сталина, и тот обратился к ним с подобным вопросом. Соболев попросил машину – ему дали машину. Тихонов – дачу – ему дали дачу. А Фадеев попросил «Вопросы ленинизма» с автографом вождя. Ему дали «Вопросы ленинизма», а заодно новую квартиру, машину и дачу. Поэтому Коля решил, что скромность всегда украшает.

— Помощь в решении оперативных вопросов разве что. А так как в Греции, всё есть.

— Это естественно и в рамках нашей договорённости с Сергеем. Вы помогаете нам, а мы вам. А у вас лично есть просьбы.

— Товарищ Сталин, — решился Николай. — Я сейчас ищу одного человека. По моим данным он находится в Спецотделе у Бокия. Это археолог, который должен дать возможность найти могилу Чингисхана. Мы с Сергеем давно планировали эту экспедицию. Если есть возможность, помогите.

— У товарища Сергея всегда были сложные задачи. Но я подозреваю, что с легкими он справлялся сам. Мы попросим главу нового Особого отдела помочь вам. А если у вас не получится, и потребуется наше вмешательство, мы позвоним Феликсу Эдмундовичу и ваш археолог будет освобождён. Но мне почему-то кажется, что вы вполне справитесь сами.

Старая площадь была как всегда, оживлённой. Рабочий день кончался, и народ потихоньку, расходился по домам. Николай пошёл на Мясницкую пешком – Саша с машиной должен был ждать его там. После Берлина Москва казалась низенькой и чуть потускневшей.

Какой-то мальчишка пристал, прося копеечку, но Коля денег мужчинам не давал уже давно.

Перовский поздоровался радостно. У Николая мелькнула идея познакомит его с Лембертом. Возможно они нашли бы общий язык и интересы. При ближайшем рассмотрении мысль понравилась. Перовский вообще был ему симпатичен. Выжить и заниматься бизнесом после революции и гражданской войны – тут требовалась смелость и большая доля авантюризма.

— А что, Алексей Павлович, — спросил он Перовского, — немецким языком владеете?

— Владею, — ответил тот. — Как и всякий интеллигентный человек. А что?

— Да вот есть идея поработать вместе с немцами. Они должны быть сильно заинтересованы в местных кадрах – торговля-то нарастает, а Наркомат наверняка со всем не справляется. Пока они наладят работу – нам самое место помогать немецкой стороне.

— Что – поставки леса, наверное? Если лес, то дело знакомое.

— Там много всего будет. И лес, и металл. Политики кстати будет много.

— Нет, политика это не для меня. Торговать я умею и люблю. А политика на Руси обычно плохо кончается.

На выходе Николая задержала секретарша и сказала, что был звонок и товарищ ждёт его на старом месте от 9 до 11 часов вечера. От Горностаева, — понял Коля. Надо бы зайти в «Собаку» попозже вечером.

Саша повёз его куда-то в район Тишинки. Там должен был быть Аршинов. Коля с интересом разглядывал знакомые места, но ничего знакомого в них не находил. Разве что, в оформлении Тишинской площади проглядывались знакомые мотивы – да и то, пара домиков. Николай подумал, что если бы не заезжали от Пресни, правая сторона которой практически не поменялась, то можно было бы и не понять, где находишься. Район был всерьёз перестроен в будущем.

Степан Терентьевич сидел в небольшом трактире на пять столиков. Несмотря на конец рабочего дня народу в нём не было, поэтому было ясно, что трактир был не простой.

— Чем кончилась ваша поездка? — спросил Аршинов, подзывая полового.

— Дело закрыто, виноват во всём Френкель. Более верхних людей решено не трогать.

— В России ничего не меняется. Надо было положить столько людей и развязать Гражданскую войну, чтобы ещё раз убедиться в этой простой истине?

— Не всё так однозначно. Но об этом позже. А пока я поздравляю вас с новым назначением. Вы теперь у нас работник Центрального Комитета Российской Коммунистической партии большевиков. Сушину отписали Особый отдел, а вас к нему замом по розыску.

— Я же беспартийный, — хмыкнул Степан.

— Вот и будете партийцев гонять. Эта структура как раз и должна бороться с разложением в партийной среде. Но самое главное – вы же розыскник. Нашли, доложили начальству, а уже оно будет делать соответствующие выводы.

— Что-то подобное мне говорили в Министерстве Внутренних дел, году эдак в 1903, аккурат перед японской войной. Тогда меня это волновало, теперь я постарше. Скажут ловить – буду ловить. А кого ловить – это мне без разницы. Я давно понял, что умение и профессионализм – вещь гораздо более надёжная, чем народная любовь, которую так ищут политики. Как и всякая любовь она быстро проходит. Тут вы правильно говорили – надо просто подобрать серьёзного хозяина, чтобы рос. А здесь я могу полагаться на вас.

— Я постараюсь не ошибиться. Что у нас с Василием?

— Я нашёл его следы. Правда пришлось обойти все больницы. Его подобрали добрые люди и отвезли в клинику на Мытной. Там его стали лечить, но он очень странно себя вёл. Возникло мнение, что это результат удара по голове. Его передали психиатрам он был, как это у них говорят – неадекватен. Там им занялся доктор Шанцев – стал лечить его гипнозом. Я как раз договорился встречаться с ним. Поэтому сижу. Жду вас. Можно идти к нему, у него частная практика тут недалеко – угол Малой Грузинской и Большого Тишинского переулка.

Этот дом как стоял так и будет стоять до начала следующего века. Тогда он был жилым и вполне ухоженным. Они поднялись на второй этаж и позвонили в дверь, на которой было написано «Доктор Шанцев приём открыт».

Шанцева звали Петром Евгеньевичем, и это был сухонький старичок невысокого роста. Увидев бумаги Аршинова он заметно поскучнел, но остался вежлив и спокоен. Было видно, что работа с психами наложила свой отпечаток на человека, и он морально готов к любому развитию событий. Когда Николай сказал, что их визит можно рассматривать как платную консультацию по высшему тарифу, он оживился. Наверное представил, что его врачебный диагноз подтвердился – в ЦК партии коммунистов полно сумасшедших, и они наконец-то прибегли к его услугам. Он сразу узнал Василия по описанию, и увлёкшись, стал с подробностями рассказывать. Как выяснилось, его доставили с ушибом головы и неадекватным восприятием реальности. Так он называл несуществующие адреса, номера телефонов и названия учреждений. Но потом, под воздействием лечения, стал постепенно приходить в себя. К концу первой недели пребывания он уже вполне ориентировался в окружающем мире.

— И что же случилось дальше?

— Понимаете, я занимаюсь теорией и практикой гипноза, поэтому у меня много знакомых в самых различных областях жизни. Они тоже интересуются этими вопросами, поэтому мы изредка собираемся и обмениваемся информацией. Один из моих знакомых, Фёдор Павлович Завершинский – он работник исторического музея, зашёл ко мне в больницу и случайно увидел медальон, который пациент носил на шее. Он очень заинтересовался этим медальоном, расспрашивал меня, потом Василия. В итоге приехали люди из ОГПУ и оформили изъятие больного и медальона.

— Понятно. Вы подвергали Василия гипнозу?

— Да, это и дало положительный результат. Он стал чётче ориентироваться в реальности. Правда он начал жаловаться на пропажу памяти и сильные головные боли. Но я думаю, что это последствия травмы.

Ай да Васька! — восхитился Николай. — Ловко он сориентировался. Это же надо – провалы в памяти и сильные головные боли. На это что угодно можно списать. Молодец.

— А дело, сопроводительные документы у кого?

— У нас остались. В больнице.

— Я думаю, нам придётся их забрать. А что касается личных вещей?

— К нам он поступил в казённом больничном белье.

Аршинов поехал с доктором в больницу, забирать карточку. Завтра была суббота, и они решили встретиться вечером на Петроверигском.

— Если новостей не будет, вы просто отзвонитесь, — сказал Коля.

Сам он решил заехать к Шевырёву. Надо было поставить точки в этой истории. И ещё его очень интересовало мнение профессора об эзотерике и Фрице Герхарде. Шевырева и на этот раз не было дома. Он был на заседании исторического общества. Как раз, кстати, в Историческом музее. Это очень интересно, — подумал Коля. «Узок их круг, страшно далеки они от народа», — процитировал он по памяти великого историка, который, как неожиданно подумал он, гнил в данный момент, от сифилиса в Горках.

К началу заседания он конечно опоздал, поэтому поплутав по коридорам и залам музея, подошёл уже к середине. В небольшой комнате сидело человек двадцать людей с бородками. Но в отличие от Берлина, этих спутать с заседанием Политбюро было нельзя. Не хватало чего-то в воздухе.

Всё-таки власть – это материальная структура, — решил Николай. Она рассыпана в воздухе, как феромоны. И знающие люди это чуют.

На заседании было весьма интересно. Высокий худощавый мужчина стоял за кафедрой и хорошо поставленным голосом читал доклад. После нескольких предложений, Коля решил не вытаскивать Шевырёва, а посидеть, послушать.

— Период становления русского самодержавия – это начало всех начал политической истории нашего государства. Середина 15-го – конец 16-го века – чрезвычайно интересное время для исследователя. Посмотрите сами. Иван Третий, практическими мирными средствами проводит политику присоединения Северо-западных территорий к Московскому княжеству, оформляя тем самым ядро будущей Российской Империи. Обратите внимание – мирными средствами. Его походы на Новгород не привели к тем разрушительным последствиям, что походы его внука столетие спустя. На территории княжества наступает процесс мощного хозяйственного развития. По данным архивов, на Севере – вплоть до будущего Архангельска наступает мощный подъём. Увеличивается население, запашка. Страна переживает бурный расцвет. Он продолжается вплоть до конца 50 годов следующего века. Как продолжение такой политики происходят крупные присоединения земель на Юге и Юго-востоке страны. Происходит событие гигантского исторического значения – присоединение Сибири, пушной промысел которой не дал стране исчезнуть в тяжёлую эпоху Смутного времени. Как продолжение усилий Ивана III происходит кодификация законов, создаётся первое правительство – Избранная Рада. Однако неожиданно всё меняется. Начинается опричнина, уничтожается лучшая часть тогдашней политической элиты, начинается процесс разрушения крепкого крестьянского хозяйства. Это всё общеизвестно. Но до сих пор учёные спорят о причинах такого поворота. Я считаю, и это суть моего сегодняшнего доклада, что Иван Грозный, опираясь на духовенство совершил свою, самодержавную революцию, уничтожил представителей старой, ещё родовой аристократии, и создал новую систему управления страной как своим удельным княжеством. Таким образом можно сказать, что абсолютизм в России вырос на месте полностью уничтоженного слоя старой элиты. Старый политический порядок управления страной князем и Боярской Думой был заменён на новый, самодержавный, по-гречески, автократический. Получается, что Октябрьский переворот большевиков имеет глубокие корни в нашей истории. Тогда, в 16 века, Грозный сумел уничтожить старые роды, создав централизованное государство, не скованное даже тем традиционным «общественным договором», который был характерен для государств Запада. И причина того, что этот переворот удался лежит в основе русской культуры, да и всей жизни народа. Это православие. С момента падения Константинополя в 1453 году Москва осталась единственным центром греческой ортодоксии в окружении чуждых религий. Это вызвало два последствия: первое – резко усилилось влияние церкви на повседневную жизнь и политику. Религия, а не государство стала основным идентификатором народа. Православный, а не русский – так определялась принадлежность человека практически до наших дней. Второе – это то, что страна превратилась в осаждённую крепость по своему мировосприятию. С одной стороны латинство, с другой – ислам. Эти прозелитические религии определялись народом как враждебные. Поэтому когда духовенство поддержало Грозного и выдвинуло идеологию сильной власти, как единственного способа выживания народа – всё было решено. Остается вопрос – а почему церковь приняла именно такую позицию, позицию безоговорочной поддержки власти. Сейчас нам понятны все ужасные последствия этого шага. Церковь утратила роль духовного лидера народа, что привело к атеизму XIX века и, в итоге, к кровавым событиям последних лет. Ответ на него заложен в церковной дискуссии, которая началась ещё при Иване III, а закончилась при его внуке. Поддержав программу нестяжателей об отказе церкви от земных благ, Иван III, привёл к усилению позицию иосифлян, которые в итоге, борясь за поддержку власти в деле сохранения монастырских земель, выдвинули лозунг о божественности царской власти его внука. Это и поставило всех противников Грозного в предатели национальных интересов. Более того, взаимная поддержка церкви и Грозного довела тогда страну до национальной катастрофы. Логика провозглашения Москвы Третьим Римом требовала своего направления экспансии – на Запад, с целью сокрушить проклятое «латинство» и восстановить сияние православия на исконно христианских землях. Тем самым было загублено столь успешно начатое Адашевым и Избранной Радой продвижение на Юг. Более того – Крымская и Ногайская орды, воспользовавшись тем, что армия завязла в Ливонской войне и была качественно ослаблена опричниной, дошли до Москвы, сожгли её и разорили самые плодородные земли страны. Центр разорила опричнина, а Юг татары. Такой демографической катастрофы страна не испытывала больше никогда.

Доклад был, мягко говоря скандальным. Дискуссия разгорелась нешуточная, и Николай отдыхал душой в этой интеллектуальной грозе.

Шевырёв вышел из аудитории возбуждённый. Было видно, что доклад его заинтересовал, да нешуточно.

— Здравствуйте-здравствуйте, Николай Эдуардович. Вы уже вернулись или ещё не ездили?

— Уже вернулся. Может быть пойдём в ресторацию, поужинаем? А я вам расскажу о берлинской жизни.

Они пошли во всё тот же ресторан на Никольской. От музея это было недалеко.

— Ну и каковы результаты расследования? — поинтересовался профессор.

— Самые интересные. Похоже, что это всё-таки спланированная акция, только спецслужбы не иностранные, а наши.

— Позвольте, — удивился Шевырёв, — зачем большевикам воровать деньги у самих себя?

— Вы когда уехали в эмиграцию?

— В 1918, в начале.

— Понятно. Для вас большевики все ещё выступают сплошной единой массой. На самом деле это не так. Они расколоты на множество групп и направлений. Вот в борьбу между ними и попал вопрос о германском кредите. Кстати, вам привет от господина Лемберта.

— Вы с ним виделись? Какое он произвёл впечатление?

— Это крупный финансист. Скажите, а какого вы мнения о Фридрихе Герхарде?

— Ну, это просто демоническая фигура. В российско-германских отношениях он везде и всюду, как Фигаро. Он обладает гигантским потенциалом в решении разнообразных вопросов и широким кругом знакомств.

— Меня немножко удивляет его интерес к Востоку и всей сопутствующей ему эзотерике.

— О, это очень модное поветрие в кругах России и Германии. Англичане переболели им на сто лет раньше, да и для них Восток не экзотика, а головная боль, с которой надо справляться. Вы посмотрите, что делает Ганди. Он ведь поднимает страну, а власти ничего не могут. Для нас же это пока ещё экзотично. Я прекрасно понимаю немцев – страна в пучине национального поражения, отсюда надежда на чудо. Хочется, знаете ли, резкого изменения судьбы. Но к сожалению, в истории так не бывает. Причём обратите внимание, многие связывают возможность изменить мир с научно-техническим прогрессом. С успехами химии, например. Но опыт Мировой Войны показал, что использование химии в военных целях не дало ничего, кроме тактического, местного успеха. Так же и в жизни. Ну, появятся новые материалы, новые технологии – а жизнь в целом останется прежней.

— Ну, не скажите. Впрочем, как вы считаете, это увлечение Фрица Востоком может находить понимание в серьёзных кругах?

— Да. Всегда найдутся люди, готовые исследовать неведомое. В том числе и в высших эшелонах власти. Эзотерика манит. Она ведь предлагает легкий выход. Тем более немцы подготовлены Ницше к мудрости Востока. Поэтому весь этот бред ложиться на подготовленную почву.

— Вы что-нибудь слышали про подобное здесь?

— При царе был широко известен кружок Петра Бадмаева. Туда входили весьма влиятельные люди. Он был крестник Александра III, поэтому Николай прислушивался к нему. Был даже ряд весьма разумных экономических проектов – железная дорога в Китай, или развитие порта на Северном Море.

— Архангельска, что ли?

— Нет, Порт Романов. Это более удобное место.

Николай в недоумении задумался. Потом вспомнил – это же Мурманск.

— Вполне разумно и дальновидно. Ну, а что большевики?

— Ну, большевики тоже проявляли большой интерес к наукам о Востоке. Это легко объяснимо – ведь именно туда был в последние сто лет направлен вектор нашей экспансии. Может быть, они сами этого не понимают, но заложенная логика строительства империи будет управлять ими так же, как Скобелевым и Муравьёвым-Амурским.

Николай слушал профессора, а сам думал, что тот сказал очень интересную вещь. Немцы заинтересованы в переводе рельсов советской экспансии на Восток. Россию, по словам профессора, туда толкают исторические направляющие. Значит, надо использовать эти тенденции. Например, берём Герхарда со всей его пробивной мощью. Если он знает Бокия – прекрасно. Если не знает, то создаём ситуацию, при которой он стремится с ним познакомиться. А я рядом с ним. Тогда всё логично.

— Мы генетически более близки к Востоку, — продолжал Шевырёв. Вы обратите внимание – наше оружие, парадное платье до Петра – всё оттуда. Даже трон и тот царю подарила Армянская Торговая Компания.

Этот трон Николай видел в Оружейной палате. Он не знал, существует ли она сейчас, поэтому не встревал с комментариями.

Расставшись с профессором он поехал в «Весёлую собаку». Там в разгаре было веселье иного толка. Посетители много танцевали, читали стихи и вообще вели себя богемно. Николай сел за столик, и почти сразу появился Горностаев. Они пошли на бульвар, где уже ощутимо темнело.

— Вот список объектов Спецотдела. По крайней мере которые числятся на нашем обслуживании, завтра мне принесут список содержащихся там лиц, — он передал небольшую бумажку. Коля посмотрел и сунул в карман – в это были два служебных здания в центре и одно в окрестностях Москвы.

— В центре это гараж и лаборатория. А в Монино дача. Наши там почти не бывают, но судя по количеству продуктов, которые они берут, там содержится много людей.

Понятно, подумал Николай. Где же ещё не разбойничать Спецотделу, кроме как не вдали от начальства. Поди разберись, что там они накручивают с такой автономией. Да, я бы тоже всякую лабуду делал на даче.

— Что касается противодействия германскому кредиту. У нас есть данные о польской активности в этом направлении. По крайней мере Второй отдел их Генштаба работал для его срыва.

— У поляков сильные позиции в России?

— Да, налаженная структура жизни. Много поляков осталось здесь.

— В том числе и в ОГПУ.

— Вы что, наши люди проверены революцией!

— Яша, вы ещё очень молоды. Представьте себе ситуацию, когда ваши цели и цели вашего противника совпадают. Пошли бы вы на сотрудничество? Вот так. А основной аппарат управленцев состоит у нас из партийцев с дореволюционным стажем. Для которых решение таких проблем было повседневностью. Их использовала охранка для сведения своих счётов и они использовали охранку, сводя уже свои счёты. Так что, не пугайтесь. Подумайте, кому в республике может быть выгоден срыв кредита.

— Не знаю. У нас говорят, что поляки – это французы.

Сначала Николай не понял, но потом сообразил. Из Великих держав единственно Франция могла быть стратегической союзницей Польши. Из-за Германии. Англичане, те больше хотели повернуть немецкую экспансию против России. Но ведь на пути стоит Польша. Впрочем сильные позиции польской разведки внутри СССР вызывали заметный интерес спецслужб.

Они перебросились ещё парой фраз и Горностаев пошёл в сторону Мясницкой. Николай стоял и думал. Какая-то мысль не давала ему покоя. Но он её так и не ухватил. Плюнул и пошёл к машине.

Николай попросил отвезти его на Басманные, в баню. Он чувствовал себя усталым и грязным после всех поездов и самолётов. Да и побриться не мешало.

В бане он расслабленно лежал на полке и думал. Думал обо всём и ни о чём. Например, он совсем не понимал, что за медальон вмешался в дело. У Васьки вроде никакого медальона не было. Так в чём же вопрос? — как говорят в Одессе. Раньше всё было логично – Василий бредит про будущее и его ловит Спецотдел. А теперь его берут из-за какого-то медальона. Мы конечно завтра проверим этого Завершинского. Историк. Стукач хренов. Увидал вещицу и сразу побёг к Бокию. Ох и любит наша интеллигенция спецслужбы. Впрочем, что странного – у тех власть и блага. Значит, что-то может перепасть. И с другой стороны, в собственных глазах растёшь. Что ещё у нас на повестке дня?

На повестке дня оставался подход к Бокию через религию.

Блин. Адрес бон не отработан, а уже неделя прошла. Завтра же займусь. И завтра надо зайти к Герхарду. По-моему они клюнули на китайскую наживку. А быстро они состряпали статью. И опять же ловко. Надо сформулировать эту восточную идею. Близость нашу надо им дать. Им интересен Восток, Бокию интересен Восток. Вот пускай вместе и занимаются этим самым Востоком.

Лежать стало совсем невмоготу, и он побежал под душ. Банщик вошёл, когда Николай ахал, уворачиваясь от ледяных струй, которые никак не хотели переключаться на горячую воду. Он решил проблему и, расставляя закусочки и чай, доверительно спросил.

— Массажик.?

— Обязательно, — благосклонно сказал растирающий себя полотенцем Николай.

— Я бы ещё девочку порекомендовал. Для предварительного расслабления. У нас контингент проверенный.

— Не откажусь.

— Помоложе, поопытней? — продолжал допрашивать банщик.

— Помоложе, — вкусы Николая были самыми простыми, без изысков.

Он пошёл побрился, негодуя на фирму «шик», точнее на её отсутствие в это время. Как-то всё это было неприятно, даже когда опытный человек тебя бреет. Он выпил чаю и закусил колбаскою, удобно расположившись на диване.

Пока он лежал и ждал девицу, он продолжал думать о Спецотделе. Связка Бокия и Герхарда начинала интересовать его всё больше и больше. На первом свидании Фриц говорил о своих возможностях в советских верхах. Оба увлекаются Шамбалой. Может они знают друг друга? Тогда легче.

Банщик заглянул, и получив одобрительный кивок запустил в комнату стайку девочек самого разнообразного возраста.

Так вот куда фильтруются девицы с улиц, — ошарашенно подумал он. Да, не ожидал. Нравы здесь самые простые. Он вспомнил своего приятеля, коренного москвича, который в оценке нижнего возрастного предела говорил «Если два пуда набрала – трахать уже можно», и подумал, что любая пословица и поговорка имеет свои исторические корни. Девицы были очень разные, самой молодой было наверное лет восемь. Коля конечно, сам хотел помоложе, но не да такой же степени. И что характерно – губы были намазаны у всех, да так ярко, как у вампиров.

Он выбрал девицу с огромными глазами в пол-лица.

— Как зовут тебя, чудо чудное?

— Маша. — девица не могла оторвать взгляд от тарелки с закуской, которая стояла на низком столике, около дивана.

Не кормят их, что ли?

— Садись, Маша, поешь. И что ты умеешь делать?

— Я, дяденька, здесь совсем недавно, и ничего ещё не умею. Мы раньше в другом конце жили, в Хамовниках. Отец у нас недавно помер. — Она говорила степенно и раздумчиво. Было видно, что она очень голодна и таких вещей, которые на столе, просто ни разу не видела. Но не торопилась и старалась грамотно к ним подобраться.

— А когда совсем голодно стало, мать меня и отвела к Клавдии Степановне. Сказала, чтоб я её слушалась. Я там и жила два дня. Ничего, кормят хорошо. Вот Клавдия Степановна сегодня собрала нас всех и отправила сюда. Сказала, чтобы делали всё, что скажут, а то побьет. А так, говорит, если всё сделаете, конфет получите. И платье новое справят. Да и девки говорят, что только в первый раз больно. Зато голодной ходить не будешь, и опять же семье можно помогать. А то как мать одна-то.

— Сколько годков-то тебе, — Николай не очень привык ещё к подобным историям и поэтому почувствовал себя неуютно. Он ожидал всё-таки чего-то повзрослее и без историй. Так, подвариант массажа. Ну да ладно, назвался груздем – давай, работай. Он мысленно представил, что если волосы обрезать, глаза оттенить, подкормить опять же не помешает – и очень даже будет ничего.

Девица поела и встала. Она аккуратно оставила на тарелке больше половины.

— Спасибо большое, дяденька, — сказала она и начала раздеваться.

Фигура у неё была совсем мальчишеская, и это почему-то здорово возбудило Николая. Он погладил её по груди, по бёдрам, затем попытался приподнять. Пожалуй, два пуда уже нагуляла, подумал он. Он поставил её на пол и повернул спиной, легонько наклонив. Бёдра у неё были ещё тонкими, и похоже, только-только начали оформляться. Он стал её пристраивать поудобнее, но тут ему в голову пришла одна идея.

Как давно доказала наука секс и мышление сильно мешают друг другу. Но ввиду того, что мысль показалась ему чрезвычайно интересной, свершилось редкое явление в истории человечества – возбуждённый мужчина отказался от самки, дабы додумать эту самую мысль.

— Знаешь что, ну-ка, пройдись

Машка прошла немного и остановилась оглянувшись на него, не понимая, что же делать дальше.

— Давай, давай, еще немного, — подбодрил Коля. Походка была у неё ничего, даже несмотря на неразвитость форм, чувствовалась женщина.

— Так, шпагат сделать сможешь?

— Я не знаю, дяденька. Я раньше этим не занималась.

Николай встал и попытался показать. Когда-то это у него неплохо получалось, да и сейчас после бани, мышцы позволяли.

— Ну-ка повтори, и пониже, пониже.

Девчонка села на шпагат свободно. Он помог ей встать и стал поднимать ногу.

— Будет больно, скажи, но девица молчала до самого конца.

— Так, теперь помаши ногой, потом попляши.

Он не очень разбирался в танцах, но пластика девицы его удовлетворила. Теперь надо было всё обдумать.

— Иди-ка, подруга, помойся, кивнул он в сторону душа и лег на диван.

Идея была интересной. Если играть в восточные игры, думал Николай, то пусть всё будет по правилам. У нас есть врач-гипнотизёр. Это раз. У нас есть девственница – это два. Она довольно пластичная – это три. Вокруг этого можно закрутить какой-нибудь ритуал. В Восточном стиле. Он сразу представил – желто-синие одежды, курильницы, маски и чего-то вешающая в гипнотическом трансе Машка. А что, на это могут клюнуть. Надо только найти тему поинтереснее. Он стал думать о теме, но в это время Машка вышла из душа и подошла к нему. Запах вымытого тела возбуждал, да и массажик был вроде как прописан для расслабления. Он погладил её, потом поставил на колени.

— Поцелуй его, — хриплым от желания голосом сказал он.

Оставив девчонку доедать закуску, он пошёл к банщику. Цены на живой товар были не высоки, и это подтвердило Николая в правоте его решения. На крайний случай – верну в Хамовники, подумал он. А пока пусть побудет со мной. В целях сохранения девственности для ритуалов Востока. Завтра надо будет свозить её к Шанцеву, проверить на гипнабельность.

Он вернулся в комнату и посмотрел на девчонку. Она закуталась в полотенце и тихо сидела в углу. Было видно, что ей хочется спать.

— Останешься со мной. Зовут меня Николай Эдуардович. Мы с тобой будем работать. Будешь слушаться – дам денег для матери. Всё ясно?

— Ясно, Николай Эдуардович. А что делать-то? Я всё умею и полы помыть, и еду сготовить и с ребёнком сидеть.

Где ж ты раньше была, такая умелая – года эдак два назад. Теперь-то дочка ходит в садик, а раньше были проблемы с нянькой. Да и умение мыть полы и готовить тоже нашло бы своё применение. Он представил себе это всё в натуре, и аж от удовольствия зажмурился. Никаких тебе проблем с хозяйством. Да ещё трахать можно. Интересно, жена одобрила бы или нет?

— С ребёнком это не ко мне. Потом объясню. А пока спи вон на кресле.

Массажист был здоровый и крупный. Он разложил Николая по лавке, и как медведь Корнея Чуковского «стал бить его и ломать его». Приговаривая какие-то прибаутки, меняя рукавицы, веники и прочие профессиональные причиндалы. Два раза он сгонял Колю в парную, три раза облил ледяной водой. Проехался по нему какими-то чрезвычайно острыми колёсиками. Под конец, отправил на кровать и сказал спать крепко.

Он, уснул и действительно спал крепко.

Глава 12

Утром они поехали к Надежде. Было видно, что девчонке внове поездка на автомобиле, а серьезное лицо Александра её просто пугало. Надежда открыла сама – было видно, что ждала. Увидев девчонку она не удивилась – наверное, навидалась всякого, — философски подумал Николай. Он показал рукой на Надьку и строго сказал.

— Вот это Надежда. Она будет тобой заниматься. Слушаться как меня. Будет на тебя жаловаться – верну туда, где взял. Поняла?

Машка молча кивнула. Интерьер квартиры её явно потряс. Коля повернулся к Надежде.

— Ты ритуалы тантризма помнишь?

— Нет. Я и не знаю, что это такое. Ты тогда на Угловой говорил, но я не поняла.

— Потом объясню. В общем так. Девица – девственница. Мне её вчера продали в бане на Басманной, где мы были. Надо, чтобы она в таком состоянии оставалась до определённого момента. Есть у меня задумка одно представление устроить. В восточном стиле.

— А у неё ума хватит?

— Вот и потренируй в области ума. В общем возьмись за неё. Косы обрежь, тряпок прикупи, ходить научи. Чуть попозже я приеду, поедем к врачу, он будет её гипнотизировать. Вот, кстати, своди её к врачу вообще. Пусть посмотрит на неё в плане общего здоровья. И насчёт девственности тоже. Как понимаешь, я не проверял. Вот ещё что, сходи с ней к профессионалам в области танца. Пусть посмотрят что из неё можно сделать – пластика и всё такое.

По лицу Надежды было видно, что она ничего не понимает. Но спорить не стала.

— Хорошо, сейчас и займусь. Значит врач и балет. Думаю часа через три управимся. Ты когда приедешь?

— Ну и давай тогда к часу. У тебя с обедом как?

— Кухня есть, сделаем.

— Тогда пусть приготовят.

— Коля, ты пожалуйста, поосторожнее. Хорошо. — она заглянула ему в глаза. — А то я как вспомню Берлин, так в дрожь бросает. Постарайся. Может ты меня возьмёшь?

— Эх, защитница. Станет надо, обязательно возьму. А сейчас займись девкой. Через три часа я буду.

Подъезжая к музею, Николай ещё не знал что он будет говорить. Было ясно, что учёный на связи с Бокием. Поэтому, если его обидеть он побежит к нему жаловаться. Этого не хотелось. Поэтому по зрелому размышлению он решил разузнать, чем же товарищ Завершинский занимается. И скакать уже от этого. Ах, если бы знать, что у Васьки за медальон – живо бы этого учёного раскололи. Впрочем, если подумать, то всё должно лежать на поверхности – понял он. Что может носить археолог, копающий бронзу в Приангарье? Прибамбасину из раскопа. И что могло заинтересовать профессора из Москвы, связанного с отделом, который увлекается оккультизмом. Да заинтересовать настолько, что тот сумел поднять на ноги начальство и оно дало санкцию на задержание. Ясно всё, решил Николай, — от Востока мне никуда не уйти.

На его счастье экскурсоводы ещё не разошлись и среди них Коля заметил вчерашнего докладчика.

— Я вчера слушал ваш доклад. Вы очень смелый человек.

— Почему?

— Простите, вас как зовут?

— Владимир Владимирович Симочкин, приват-доцент.

— А какова тема ваших научных изысканий?

— Вообще-то я занимаюсь историей русско-английских отношений, начиная с момента их зарождения и до современности. А мой вчерашний доклад – это побочные мысли. Изучал документы по русскому северу, вот и решил обкатать некоторые идеи.

— Своим докладом вы, Владимир Владимирович, настроили против себя всю историческую общественность Запада и Востока. Более того, вы ощутимо задели ряд мировоззренческих начал современной политики. Вам этого не простят.

— Ради бога, поясните что вы хотите сказать. Я всё-таки историк, а не философ и не политик.

— Смотрите. Из вашего доклада получается, что при Иване III Русь шла в русле традиционного пути – феодальная родовая аристократия и растущее абсолютистское государство. А потом, используя подходящую идеологию, некоторые силы совершили переворот, физически уничтожили старую элиту и стали создавать новый порядок управления страной. Который, по вашему привёл к сильнейшему кризису в истории России. Вам это ничего не напоминает?

— Что вы говорите?! Я ведь совершенно не об этом.

— Ничего, не волнуйтесь, давайте дальше. Вы, Владимир Владимирович, доказываете, что самодержавие сложилось на Руси само. Не было занесено зловредными монголами, а сложилось в результате действий Грозного на сто лет позже стояния на реке Угре. Тем самым вы выбиваете аргументацию тех господ философов, которые будут твердить, что Россия – страна европейская, только злые монголы всё испортили. За это нам Запад должен по гроб в долгу ходить – мы сдержали монгольский удар и не пустили кочевников в Европу.

— Но ведь можно доказать…

Николай был неумолим.

— Продолжим. С другой стороны вы своими утверждениями полностью ломаете идею последователей Грозного царя, которые будут утверждать, что своими действиями он спас страну он раздробленности и распада и создал единое государство, что позволило Руси выжить во вражеском окружении. По вашему же выходит, что он наоборот, своими действиями резко ослабил потенциал страны. И наконец третье – вас не поймут на Западе. Вы доказываете, что до Ивана Грозного Россия ничем не отличалась от любой другой европейской страны. А им сейчас надо доказывать, что мы к Европе никакого отношения не имеем, поэтому коммунизм у нас и победил. А у них, хороших, он не победит.

— Ну, это всё уже не история. Это политика. А я не политик. Я историк.

— Ладно, это я всё так, к слову. Просто подумайте на досуге. Вообще-то у меня есть вопрос – вы знаете Фёдора Павловича Завершинского?

— Конечно.

— Скажите пожалуйста, а каков круг его научных интересов? Дело в том, что я представляю некий фонд, изучающий историю России, и мы финансируем наиболее серьёзные разработки. Поэтому мы бы хотели понимать в темах современных исследований.

Это была гениальная идея. Теперь можно было говорить и спрашивать всё, что угодно.

— Фёдор Павлович известен своими трудами по взаимодействию кочевников и Руси в более поздние времена, чем обычно рассматривают эту тему. В 16–18 веках. То есть ногайцы, калмыки и крымские татары. А также Сибирь. Он даже ездил туда с экспедицией, раскапывал какие-то захоронения.

В точку! Гумилёв ты наш. Новая Русь и Великая Степь.

— А скажите, история религии входит в его интересы?

— Только в той степени, как это касается кочевников.

— Вы хотите сказать – буддизм и мусульманство?

— Больше буддизм пожалуй. По мусульманству я его работ не знаю.

— Прекрасно. Вы знаете, у меня есть мысль. Вам надо перебраться в Англию. Поработать. Там гигантские архивы Англо-русской компании как раз по интересующему вас периоду. Хотелось бы, чтобы вы занялись работой в этом направлении и ввели в научный оборот эти данные.

— Вы, наверное, долго не были в России. У нас очень трудно получить право на зарубежную командировку.

— Это так сильно заметно? А в чём?

— У вас странный язык. Как будто какие-то слова вы переводите с иностранного и не можете подобрать аналога. Поэтому русифицируете его. Причём по очень необычным правилам. Но вы не волнуйтесь. Просто у меня чутьё к языкам и образование соответствует. И ещё вы странно строите фразы. Рубите их прямо посередине.

А вот это провал – подумал Штирлиц. Нет дружок. В Англию первым дилижансом. Первым. Впрочем, я ведь немец из Сибири. С меня спрос небольшой. Только ведь он заметит и докажет, что я не немец и Сибири не нюхал. Вредный человек. Профессор Хиггинс хренов.

— Я надеюсь, что мы с вами ещё встретимся. За это время продумайте вопрос о поездке в Англию. Мне кажется, что тема англо-русских торговых отношений будет востребована как в России, так и на Западе.

Ну что, теперь можно и к Завершинскому. Только лучше немного не так. Пусть лучше он ко мне придёт. Правильно, надо сделать представление, чтобы он побежал поглазеть. Тут мы с ним и познакомимся. Значит сейчас надо не к нему, а поработать по жрецам религии Бон. Где у нас бумажка-то. Он достал из портмоне бумажку, которую ему дали в Питере. На ней тщательный Сушин написал нужный адрес. Он был рядом – на Ильинке.

Используя отработанную в Питере методу, он поймал дворника и вскоре тот привёл его к «нехристям». Они жили в подвале, и уже стоя у двери Николай уловил запах восточных благовоний. Дверь открыл молодой ханец. То, что это не житель Тибета, Коля был уверен – у тех совершенно другой тип лица. Но он напрягся и сказал приветствие по-тибетски. По крайней мере так говорили горничные в Лхасе. Ханец вполне логично помотал головой и сказал.

— Моя русски плохо понимай.

Николай разозлился и сказал.

— Хао.

Этот обмен приветствиями всех времен и народов мог затянуться, но тут молодого человека отодвинули в сторонку, и в двери встал пожилой китаец, в традиционном китайском халате.

— Мы ждали вас, Николай Эдуардович, — с легким акцентом сказал пожилой.

Потрясение испытанное Колей могло сравниться только, с тем, что на месте китайца стоял бы его кредитор, бросившийся за своими деньгами в погоню за ним даже в это, крайне неблагоприятное для деловых людей время.

— Нас предупредили из Петербурга, что вы будете интересоваться нашей религией.

У Николая отлегло на сердце. Он уже успел придумать заговор китайской разведки, правда с непонятной целью и намерениями.

— Я надеюсь, не нарушил ваши планы, — скромно сказал Коля, придумывая, что он будет говорить. Врать китайцу, что он знаток Тибета казалось ему бессмысленным.

— Вас интересует религия бон? Чёрный Бон? — ответил ханец вопросом на вопрос.

— Я ищу мудрость предков. Если конечно, её можно найти. Говорят, он скрыта в монастырях Тибета. Но я не нашёл её там. Я искал её в Непале, но там тоже только молчаливые камни и статуи.

— Мудрость надо искать в душе, — назидательно сказал китаец. Нам рекомендовали вас наши друзья. Давайте забудем на минуту о религии. Поговорим о земных делах.

Вот так. У меня уже друзья завелись. Во даю. Но потом он вспомнил китайский ресторанчик и отношения агента разведки и хозяина. Всё стало на свои места.

— А утка по-пекински будет?

— Будет, — ответил старик, приглашающе указывая путь вниз, вглубь подвала. — Меня зовут Линь. Я настоятель веры бон. Но сейчас я думаю о мирских делах.

Тянуло сладковатым запахом опиума, но ароматы китайской кухни были сильнее.

— Мы ищем благоденствия для своей родины. Сейчас её разрывает война, правящая династия пресеклась и бедствия обрушились на страну. Народ остался беззащитен перед гневом богов. Стране нужна защита.

Николай вопросительно посмотрел на него. Какая-то фантасмагория, — подумал он.

— Вы считаете, что Россия готова защищать Поднебесную?

— В истории Китая всегда варвары приходили с Севера и давали стране новый путь. Потом династия укреплялась и традиции страны снова как всегда брали верх. Это истина.

— Но Россия несёт сейчас свою, чуждую людям идеологию.

— Завещания Великого Учителя и многие постулаты нашей религии очень близки основным идеям Маркса. Я верю, что они будут созвучны искренним чаяниям народа.

— Возможно. А что вы хотите от меня?

— Нам надо, чтобы Россия повернулась лицом к нашим проблемам. Нам нужна сильная власть и сильная армия. Нам нужна единая страна. Сейчас Россия смотрит на Запад. Это ошибочный путь – потому что пути России и Запада не совпадают. Россия не добьется там успеха.

По-моему весь мир знает о готовящейся революции в Германии. Кроме немцев, разве что. Что же Антанта не дала коммунистам по мозгам, а допустила дело до крови?

— Насколько я знаю, коммунисты давно и активно сотрудничают с Гоминьданом?

— Это случайные люди и случайные силы. Для того, чтобы поднять Китай надо ударить посильнее.

Так. С вами товарищи китайцы, всё ясно. Дайте денег и оружие, а там посмотрим. Эту песню будут петь ещё не раз. Только Сталина фиг обманешь. Он сам кого хочешь обманет. Впрочем, о чём это я. Сталин думает одним днём, а этот старик веками. Он готов отдать страну России, потому что твердо знает, что она её не удержит. А когда это произойдёт – завтра или через сто лет ему безразлично. Ну да ладно. А ведь у меня свои интересы.

— Хорошо. Я готов помогать вам. А вы готовы помочь мне?

— Конечно. Наши усилия идут к одной цели.

— Тогда я подумаю. Мне надо многое понять. Мы можем встретиться вечером?

— Мы можем встретиться в любое время, когда вам будет это удобно.

— Прекрасно. А сейчас давайте обсудим Чёрный Бон. Всё-таки я пришёл сюда ради этого. Скажите, кто из серьёзных людей в партии интересуется этим вопросом?

— К нам никто не приходил. Мы практикуем нашу религию уже много тысячелетий. И мы знаем, что нельзя разбудить спящих и достать мудрость из её хранилища. Поэтому наши ритуалы – это ритуалы поддержания порядка. А в партии – люди, которые ненавидят порядок и хотят сломать его и заменить на новый. Но они не понимают сути порядка. Как нового так и старого. Они готовы вызвать самые разрушительные силы, чтобы поломать всё. Но они совсем не знают, как и кто эти силы будет загонять обратно. Возможно поэтому мы для них неинтересны. Но возмущения вселенной всё чаще говорит нам, что кто-то творит другие ритуалы, вызывая запретные силы. Мы чувствуем это. Глупцы поплатятся за игры с огнём.

— Скажите, а как вы чувствуете возмущения вселенной? — Николай вполне серьёзно задал этот вопрос.

— Нашей религии уже несколько тысяч лет и всё нельзя рассказать в одной беседе. Но если ты ищешь запретного знания, то здесь ты его не найдёшь. Интересы народа и страны велики, но спокойствие Вселенной требует большего.

— Я заверяю вас, что наши интересы совпадают. Время разрушать на этой части суши прошло. Сейчас надо строить. И тот, кто это не понял, должен быть найден, пока он на поколебал основы мироздания.

От такого ритма беседы начинала болеть голова. Но они с китайцем вполне понимали друг друга. И кажется, были друг другом довольны.

Он вернулся в Исторический музей. Его недавний собеседник ввиду отсутствия экскурсантов сидел и писал что-то на маленьких листиках.

— Владимир Владимирович, я опять к вам, — улыбнулся Николай, — и у меня снова вопрос – у вас есть знакомый специалист по дьявольским культам?

— Я занимался этим вопросом – у Ивана Грозного это практиковали. Пытались добраться до запредельного.

— Вы просто находка. Скажите, чем вы можете в двух словах выразить сущность обрядов подобного рода?

— Ну, обратный ход ритуала, вместо традиционных заменителей используется кровь. Обязательны сексуальные мотивы с использованием девственниц.

— То есть, если взять христианский ритуал и всё делать наоборот, то получится что-то подобное?

— Ну да. Так и практиковалось. Ход противосолонь, причастие кровью, а не вином, женщина вместо святого места – всё это есть в любых мистериях, посвященных дьяволу.

— Понятно. Скажите пожалуйста, вы можете сделать выборку с описанием подобных обрядов. Скажем так, века за три.

— Могу, это несложно. И выписок не надо – возьмите книжки в любой библиотеке.

— Времени нет. Вы можете заняться этим сейчас. А вечером мы бы с вами встретились.

— Хорошо. Где и во сколько?

— Часов в 10 вам подойдёт? Тогда приходите на Сретенку, в «Весёлую собаку».

Господин Шанцев долго пытался понять, что же от него хотят. Наконец до него дошла вся простота просьбы Николая. Он кивнул головой и попросил привести девочку. Надежда ввела Машку. Та была приодета и облагорожена парикмахером. Николай похвалил себя за выбор – с короткими волосами её глаза так и сверкали на мордочке. Очень серьезное выражение лица, которое, наверное, по мнению Надежды должно присутствовать у всяческой порядочной девушки, придавало лицу трогательность и беззащитность.

— Ближе, ближе, молодая дама, — профессиональным тоном проговорил профессор и начал сеанс. В принципе всё было так, как это описывают и показывают в кино. Минут через пять он разбудил девчонку и они с Надей вышли.

— Она вполне поддаётся гипнозу и внушению. Ничем особенно не выделяется ни в ту, ни в другую сторону. Но что же вы всё-таки хотите?

Николай достал свой мандат ЦК партии.

— Понимаете, доктор. Мы занимаемся контролем над действиями ЧК. Есть мнение, что их методы работу уже не отвечают задачам времени. Был период, когда грубая сила и решительность были необходимы для спасения страны, раздираемой анархией революции. Сейчас настал другой период. Надо строить. А любое строительство требует участия специалистов. То есть того слоя российских патриотов, которые имеют знания и навыки, столь необходимые для ликвидации последствий войны и революции. Но, некоторые представители органов этого не понимают. Они до сих пор видят буржуя в любом человеке с портфелем. Поэтому, есть мнение, что нужно многое менять в их работе. Соответственно, я имею полномочия очень серьёзных кругов попросить вас о помощи. Естественно, не безвозмездно.

Коля помнил как вчера врач отреагировал на его предложение оплатить визит. Эту тему он и решил развить. Он достал из кармана несколько купюр, значительно превышающих ставку оплаты за приём, положил их на стол и продолжил.

— Это всего лишь задаток. В случае, если вы нам поможете, вы можете рассчитывать на удовлетворение более серьёзных ваших просьб.

Шанцев сориентировался быстро.

— Я готов помогать, но у меня, к сожалению, есть ряд проблем бытового характера.

— Мы их обязательно решим. Но вы понимаете – начальство оно и в Африке начальство. Поэтому ему нужен результат. Когда мы будем подходить к нему, я обещаю, что мы вернемся к этому разговору. А пока что, мне надо понять – можем ли мы рассчитывать на ваше сотрудничество, или мне придётся обращаться к другому специалисту.

— Я же говорю, я готов. Скажите, что вам нужно, и я попробую.

— Вы понимаете, это должно оставаться в секрете. Никто не должен об этом знать.

— Я понимаю. Так всё-таки что я должен сделать.

— Понимаете, доктор. Я не специалист, поэтому если что, вы меня поправите, — сказал Николай и начал излагать контуры задачи.

От Шанцева они поехали к преподавателю танцев. Это была бывшая балерина, которая почему-то не уехала за рубеж вместе с основным составом русского балета в 1917-18 годах. Она жила на Пречистенке, в бывшем доходном доме и в своей комнате имела станок и зеркало. Надежде её порекомендовали в Большом театре.

Балерина встретила их радостно. Судя по всему, работы у неё было немного, поэтому она начала поить их чаем и рассказывать о зверствах большевиков.

— Вы представляете, они собираются закрыть Большой театр. Они уже раз пытались – в прошлом году. Только Калинин отстоял. У него, знаете ли роман с одной балериной. Только его усилиями. Но такого варварства, я признаюсь, даже от них не ожидала. Говорят, этот противный Ульянов – он сильно хотел закрыть. Я как-то раз видела его на этом, как его, митинге – ну разве это правитель России? Маленький лысый человек, со смешной мимикой. Картавит. А двигаться совсем не умеет. Вот когда я училась в Мариинке, к нам часто заглядывали Великие Князья.

Она кокетливо посмотрела на Николая, потом перевела взгляд на Надежду. Та понимающе улыбнулась ей в ответ.

— Это были красавцы. Рост, стать. Романовская наследственная сила в конце концов. Это были мужчины. А нынешние?

Коля хмыкнул. На балет и балерин он имел свой взгляд и не сильно различал их с проституцией обыкновенной. Пусть и гораздо более высокого уровня.

— Ну что вы, успокойтесь. Пока в правительстве сидят мужчины, пусть не такие бравые и воспитанные как великие князья, женская обслуга для правящей верхушки будет нужна. И Большой не закроют – если Ленину на женщин уже глубоко плевать, то там много других, более темпераментных мужчин. Вы посмотрите, сколько появилось в Кремле грузин. А уж они теряться не будут.

— Да-да грузины, — возбудилась хозяйка. — Помню я была знакома с князем…

— Я прошу прощения, — перебила Надя, заметив взгляд Николая на часы. — Может быть, мы приступим к делу – а то у нас ещё много планов на этот вечер.

Николай демонстративно достал бумажник. Увидев деньги, балерина решительно взялась за Машку. Коля конечно слышал, что в балете распространены телесные наказания, но в реальности столкнулся с этим в первый раз. Система воспитания была жёсткой – как в спорте.

Машку гоняли и в хвост и в гриву. Через полчаса это издевательство закончилось.

— Ну что, — благосклонно сказала хозяйка. — У вашей девочки безусловно есть задатки. Только настоящей балериной она никогда не станет – возраст уже не тот. Вот лет бы на пять раньше. Но пластика и чувство ритма имеются. Мышцы и растяжка у неё от природы. И личико смазливенькое. Опять же упорство есть. С ней можно заниматься – она будет танцевать. На характерные потянет.

Коля достал и передал оговоренную сумму.

— Прекрасно. Мы будем у вас учиться. Только у меня есть просьба. Не могли бы вы за отдельную плату узнать – есть ли в Москве учителя восточного танца – Китай, Средняя Азия. Нам бы хотелось, чтобы девочка имела представление о нём. В этом случае, вы занялись бы общей подготовкой, а занятия с Востоком шли отдельно.

— Не знаю, не уверена. В нашем кругу это не практиковалось.

— Всё течёт, всё меняется. Давайте подумаем вместе – неужели во всей Средней Азии не нашлось педагогов и учениц, готовых удовлетворить спрос на экзотику. Ведь мужчин на это здорово тянет. Пусть это было не на уровне балета, может на уровне варьете или других забегаловок подобного типа. Но ведь танец всегда останется танцем.

Николай заметил, как дернулась хозяйка опошлением высокого искусства и стал быстро исправлять положение.

— Танец на любой сцене отражает подспудные движения человеческой души, вызывает к жизни скрытые, задавленные современной жизнью инстинкты. Мужчины в нём становятся мужчинами, женщины – женщинами. Чепуха условностей стирается в этом разговоре тела и вперед выходят главные вопросы человеческой жизни – вопросы отношения полов.

Балерина внимательно посмотрела на него.

— Вы знали Дягилева?

— Нет, конечно, у меня в те времена были совсем другие интересы.

— Вы знаете, он говорил примерно то же самое. Это великий человек.

Выйдя от балерины, Николай в который раз пожалел, что до сих пор не начал курить. Очень хотелось. Эта беседа вымотала его, как раньше разгрузка вагона с сахаром. Или погрузка двадцатитонного контейнера с аккумуляторами.

— Ну что? — сказал он девкам. — Живые? Ты как, мелкая?

— Хорошо, только ноги болят и спина.

— Ну, это с непривычки. Ладно, хватит болтать. У нас ещё один визит.

Они поехали на Солянку. На большом, п-образном доме с гигантским двором, висела табличка, подтверждающая, что он собственность «Московского купеческого общества», и недалеко от этой таблички находился знакомый подвал.

— Господин Линь, Надежда, Маша, — представил дам Коля. Господин Линь кивнул и повёл их внутрь своего бесконечного подвала. Китайский колорит проявлялся всё сильнее, по мере удаления от входа. Наконец они достигли комнаты, где было несколько возвышений, покрытых шелковыми покрывалами. Рядом стояли низкие столики, на которых была расставлена различная посуда.

— Вы просили утку по-пекински, Николай Эдуардович. Её скоро принесут. Я думаю, вы останетесь довольны. А что будут дамы?

Коля взглянул на Надежду, но она растерянно покачала головой. На Машку можно было не смотреть – она пыталась усесться на непривычное ложе, и это у неё не получалось. В конце концов она обратила внимание на позу Нади и села так же. Ясно было, что в китайской кухне она не разбирается.

— Я думаю, тоже утку, — ответил он, приняв решение за всех. А мясо в вишнёвом соусе есть?

— Конечно. И свинина по-сычуански – я правильно понимаю?

— Вы очень проницательны. Я даже начинаю немножко бояться такого внимания.

— Ну что вы. Добрые цели приводят к светлому перерождению – так учит нас Путь. А ваши мысли и деяния, я уверен, служат добру.

— Я тоже так надеюсь. Но мир настолько запутан, что порой нельзя разобрать, где добро, а где зло. Только недеяние несёт свободу от вольных и невольных грехов. Но, увы, — продолжал Коля эту ритуальную игру, — мы живём в эпоху не просто больших, а великих перемен. И некому позаботиться о малых сих. И наше недеяние сейчас больший грех, чем любой другой.

Линь откинул голову назад. Низким голосом он произнёс.

— Какая разница черные облака или белые – ведь они одинаково заслоняют солнце.

— Ваше сердце само подскажет вам, гдё чёрное, а где белое. Выбирай сердцем, и не ошибешься.

Николай произнёс эти кодовые для религии Бон слова. Он верил в их мудрость. И слишком часто выбирал сердцем, а не умом. Наверное поэтому и имел, то, к чему пришёл. Он знал об этом, но не мог иначе.

Наверное, искренность его фразы была той маленькой соломинкой, которая сломала шею верблюду настороженности. Николай посмотрел на буддиста и вздрогнул – преподобный Линь склонился в низком поклоне.

Мясо и утка были вкусными. А вот китайского чая Коля не понимал. Жиденький раствор с двумя чаинками вызывал в его душе чувство горького недоумения. Тем не менее, оставив чашку и поблагодарив хозяина он сказал.

— Я благодарю вас, преподобный Линь за этот ужин. Я уверен, что вскоре смогу ответить вам таким же угощением.

Монах степенно наклонил голову, и Николай, дождавшись пока женщины выйдут, продолжал.

— Я обдумал ваше предложение. Оно отвечает интересам наших народов. Я сделаю всё, что в моих силах. Но и вы должны мне помочь.

— Мы готовы.

— Хорошо. Вот эта девочка. Её зовут Маша. Её надо в кратчайшие сроки обучить ритуалу и танцу. Она ничего не умеет, но она будет стараться.

— Но женщины практически не участвуют в наших ритуалах.

— А нам и не нужен действительный ритуал. У нас всё будет и проще и сложнее.

Николай стал рассказывать свой план. Нельзя сказать, что он понравился Линю. Было видно, что профанация Великого Служения не вызывает у него никакого восторга. Но он молча слушал. Потом сказал.

— Может быть – это правильный путь, но отправляясь по нему вы берете на себя много грехов этого мира. Вы готовы рисковать своим перерождением?

— Мне подсказывает сердце. Главное, чтобы наша игра не поколебала равновесия Вселенной. Наше незнание может вызвать разрушительные последствия. Я очень боюсь этого.

— Мы поможем сделать так, чтобы основы мироздания не рухнули. Мы готовы взять девочку. За три дня мы научим её основам.

Надька с Машей пришли, и Коля сказал.

— Маша, ты остаешься здесь на три дня. Тебя будут учить разным вещам, но обижать не будут. Слушайся наставника Линя и тех, кого он тебе покажет. Через три дня я приеду и посмотрю, чему ты научилась. Если мне понравится, я заберу тебя, если нет – останешься здесь – пока не достигнешь успеха. Тебе всё понятно?

— Да, Николай Эдуардович, — глаза девчонки наполнились слезами. Но она сдерживалась.

— Не бойся. Тебя здесь никто не обидит. Просто научат пению и танцам. Главное, слушайся наставника.

Вошёл молодой послушник. Он удивлённо посмотрел на женщин.

— Отведи девочку в женские покои. Я позже приду и расскажу, что надо делать. Пусть подготовят платье и тетушка Ляо ждёт меня. Скажи ей, чтобы она подготовилась – у неё будет очень много работы.

— Вы можете не беспокоиться, Николай. Через три дня мы обучим её всему, что необходимо.

Дело было вечером. Делать было, соответственно стиху, нечего. Заглянув на Петроверигский и узнав, что новостей нет, Николай неожиданно оказался остановлен и выбит из ритма. Впервые за последние две недели он не должен был никуда спешить. Не было дел. Просто не было. Он ошарашенно посмотрел на Надю.

— У тебя мысли есть как вечер провести? У нас есть два часа – в десять у меня встреча в «Веселой Собаке»

— Ну и поехали туда. Там весело. Два часа быстро пройдут.

— Ну поехали. Будем чудить.

В «Веселой собаке» было накурено и шумно. На эстраде играл оркестр, какую-то весьма боевую мелодию. Поэты и писатели богемно сидели в своём углу и пили водку. Судя по маханию руками и нетрезвым выкрикам, выпито было уже много. Несколько пар отплясывали какой-то танец. Наверное это фокстрот, подумал Коля.

Ищенко увидал их сразу, как только они вошли.

— Ах, Наденька, — закричал он, перекрывая даже громкий оркестр. — Ребята, подвиньтесь. Это же Наденька пришла.

Коля отметил, что его появление вроде как бы и не заметили. Вот так, подумал он, старый, лысый, кому я нужен. Но его уже усаживали на свободное место, поднося стул, расставляя приборы и бокалы.

— Что желаете? шепотом спросил официант интимно наклоняясь к Николаю.

— Портвейн есть?

— Даже португальский порто имеется, ещё из старых запасов.

— Вот и неси пару бутылочек.

— Он недешёвым будет.

— Справимся. Давай, давай.

Компания уже шумела и извивалась около Надежды. Она, уловив разрешающий взгляд Николая, благосклонно принимала комплименты и заразительно смеялась. Собутыльники вообще попались весёлые. Шутили они много, и как-то профессионально – как конферансье. В целом, было хорошо. Официант принёс портвейн и это было встречено радостным ревом. Его быстро разлили и беседа потекла звонким ручьём. Как Николай понял, это были журналисты – в основном работники ведомственных газет – по типу «Гудка». Сидели они все в одном здании – на Солянке, там где потом будет академия Дзержинского. Сейчас это называлось «Дворец Труда» и было описано Ильфом и Петровым в «12 стульях.».

Коля потихоньку оттаял, и начал шутить. Ему конечно не хватало знания фактуры, но у него была фора в 80 лет. За это время накопилось множество случаев, которые вызывали смех и улыбки. Тем более, что множество этих шуток как раз и были введены в оборот этими ребятами. Он рассказал пару анекдотов, наскоро переделав их на местный лад. Они были восприняты. Он разошёлся и рассказал любимый

«На артиллерийский полигон заехал мужик на телеге. Лошадка бежит, к телеге козочка привязана, рядом собачка бегает, мужик самокрутку курит. Вдруг начинаются стрельбы, и снаряд разрывается аккурат посреди этого благолепия. Ну, наблюдатель с вышки докладывает, командир на коня, и скачет к месту трагедии. Соскочил с коня и видит – собачка на боку лежит – в брюхе рана в полголовы, лошадка на земле бьётся, ноги оторваны, козочка жалобно мекает – осколками посекло, мужик весь в крови без сознания валяется. Командир подскакивает к собачке.

— Ну что ж ты бедная. Как мучаешься, а? Как же тебя так угораздило? Ну ничего, родная, ничего, сейчас всё кончится.

Достает пистолет и добивает собачку.

Потом подходит к лошади.

— Лошадушка, бедная, как же так получилось-то? Ну ничего, сейчас всё кончится, потерпи маленько.

Стреляет, добивает лошадь

Подбегает к козочке. Причитает и стреляет.

Мужик очнулся, глядит на всё это, потом ноги оторванные схватил, ползёт от командира и орёт.

— Как мне хорошо, как мне хорошо!»

Это было попадание в десятку. Компания грохнула так, что музыканты прекратили играть и удивлённо смотрели в их угол. Им послали бутылку портвейна, чтоб не обижались. Те в ответ сыграли, что-то бравурно-весёлое. Решив, что гулять – так гулять, Николай организовал из желающих небольшой ансамбль и после небольшой тренировки они спели под оркестр «Борьку-бабника» из "Дюны". Получилось хорошо. Народ удивлялся отдельным фразам, но в целом все всё поняли. Поэтому к концу песни, зал дружно повторял, что «а кто не бабник?». В общем, когда в ресторацию заглянул Симочкин, веселье было в разгаре.

Ему тут же налили. Он отказался. Компания кровно обиделась. Он для успокоения нервов выпил. Дальше всё пошло само. Через пятнадцать минут он уже отчаянно доказывал близлежащей даме аксиому о вреде самодержавия. Даме самодержавие было пофиг, но она смеялась низким грудным голосом. С трудом освободив учёного, Коля изъял у него выборки по сатанизму и всучил ему три червонца. Тот долго говорил, что не надо, но Николай сослался на Маркса, в части его теории потребительной стоимости. Отправив учёного пить дальше, он сорганизовал показательные выступления пары Александр-Надежда в области современных половецких плясок. Это вызвало попытки оспорить их неоспоримое преимущество – так что минут через двадцать плясали все. Один Николай деловито пил портвейн, сославшись на ранения на колчаковских фронтах.

Какая-то дама подскочила к нему и стала тормошить. Но плясать он и в молодости-то не умел, а теперь, после переломанных ног, вообще старался не позориться. Чтобы выйти из положения, он пошёл в оркестр, и после легкого тренажа спел «Девушку-видение» Леонидова – ближе по ритмике ничего не находилось. Артистичная публика радостно орала про то, как герои оглядывались друг на друга. Припева там было много. Хватило на всех.

К 12 часам гуляли все, даже хозяин. Он принёс бутылку Шустовского коньяка, хрен знает какого года разлива. Её разлили и выпили. Коньяк был как хороший армянский коньяк, пока эти гады в Ереване не загубили дело подделкой всего и вся. Знакомый армянский бандит когда-то презентовал ему большую бутылку «Ани», ещё советского разлива – больше такого коньяка он не встречал. Даже в самых дорогих магазинах. «Вкус, знакомый с детства», — пьяно подумал Коля.

Александр, глотнув коньяку, вышел на эстраду и довольно хорошо спел романс о неразделённой любви. Этот вызов не остался незамечен. На эстраду полез народ, выражая свои чувства к жизни и женщинам. Кое-кто делал это вполне профессионально. Как-то незаметно количество женщин резко увеличилось, и общество стало разбиваться на пары. Николай осторожно отвёл Сашу в сторону.

— А тут принято ездить в баню большой компанией?

— Можно, — твердо ответил Александр. — И нужно.

Он назидательно поднял палец.

— Тогда вперёд.

Глава 13

А поутру они проснулись. «Если утром хорошо – значит выпил плохо» пришли в гудящую голову слова великого поэта современности. Судя по тени на полу, утро было уже далеко не раннее. Надежда спала рядом, охватив его рукой. Он осторожно высвободился и начал приводить себя в порядок. Судя по всему они были в его пансионе, где не появлялся уже практически неделю. Боевая чекистская форма сиротливо лежала в углу. Однако пыль была вытерта, а вода в рукомойнике налита.

Ну и погуляли, подумал он и лёг спать дальше.

К 12 часам, они пошли пить кофе. Александра Николай на сегодня отпустил, поэтому Надежда повела его куда-то вглубь Кадашей, где было вполне приличное кафе. Они заказали кофе и яичницу. Кофе было хорошим, яичница, на удивление, тоже. И даже день был хороший. Наверное, очень рано утром был дождь, потому что пыли почти что не было, и жара, характерная для летней Москвы совсем не ощущалась. По этой погодке они не спеша вернулись обратно в пансион. Там Николай перемешал в одно сон, секс и работу над сценарием. Сценарий надо было писать. Его задумка была проста и интересна – показать некое восточное действо, которое должно неизбежно привлечь внимание Спецотдела. Тогда можно выйти на Бокия и дальше говорить с ним о судьбе Васьки. Но это действие надо было подготовить, и, естественно, хорошо разрекламировать в определенных кругах. Рекламу он мысленно поручил Фрицу, сценарий себе. Главная героиня была – Машка. Потеря её девственности была бы завязкой и кульминацией этой трагедии, или комедии – никак не мог определиться Коля. Восточный антураж должен был обеспечить господин Линь. А содержанием спектакля – видение будущего, которое должен был заложить в Машку доктор Шанцев. Все эти блоки были явно видны, но в единое представление пока не ложились. Это и надо было сделать.

Николай изредка советовался с Надеждой, пару раз она дала вполне дельные советы. Но таланта на драму явно не хватало.

— Надюха, слушай, а ты какого-нибудь режиссёра знаешь? — мысля вслух спросил Коля.

— Был там вчера один. Объяснял мне, что у меня большое будущее. Говорил, что будет меня в кино снимать.

— Ну и что он из себя представляет?

— Ну, неглуп, ненагл, меру знает. Его увела девочка, такая, в ожерелье из черного агата. Теперь у неё будет большое будущее.

— Он хоть молодой?

— Молодой.

— Это хорошо. Нам и нужен молодой.

— Коля, а тебе режиссёр зачем?

— Тут сценарий нужен и режиссура. Сам я, по-моему, не справлюсь.

— Коля, а ты дай мне посмотреть. У меня это получалось в своё время. По крайней мере хвалили.

Свалив на Надежду работу над сценарием, Коля стал читать выписки по сатанизму. В целом, это всё было известно, но он давно не читал ничего подобного. Поэтому освежить в памяти все эти ритуалы был не лишне. Чтение было не лишено интереса, и он уже представлял как это будет в действительности.

За этим занятием пролетел день. Часа в три работать решительно надоело. Надо было развеяться. Да и пора было начинать рекламную компанию.

— Давай подруга собираться. Поедем к Фрицу.

К Герхарду попали в итоге, часа через два. У него был салон – разнообразная и хорошо одетая публика ходила по его огромной квартире там же на Никольской и говорила, кто на русском, кто на немецком. Народ был солидный, дамы в драгоценностях, но так как Николай был предупреждён ещё в Берлине то, Надежда тоже сверкала как надо.

— Это Николай, он удивительный человек, — представил его Герхард собравшимся. Мы с ним недавно летали в Берлин – он очень интересный собеседник.

Многие подходили знакомится. Это были представители немецкой колонии в Москве – в основном бизнесмены, журналисты и дипломаты. Из бизнесменов Коля знал представителей фирмы Юнкерс, которые строили большой завод по производству самолётов в Филях. Наверное это будущий «Прогресс» подумал он. Познакомился какой-то лесопромышленник, имеющий интересы в Мологде. Среди русской части сборища резко выделялся Наркоминдел Георгий Васильевич Чичерин. Он был жив, остроумен и обаятелен. Правда Николай читал, что тот был гомосексуалистом, и ради установления исторической правды он подошёл к нему с Надеждой. Но нарком был вполне политесен с дамой, так что ничего выяснить не удалось. Зато пил товарищ Чичерин лихо, оставаясь при этом трезвым и общительным.

К нему подошёл представитель фирмы Крупп и стал втолковывать наркому, что бюрократизм мешает нормальной работе. Николай решил прийти на помощь, сказав, что если бы не было бюрократов, некому было бы давать взятки – и ещё неизвестно, лучше или хуже стала бы жизнь в этом случае. Немец удивленно посмотрел на него, потом до него дошло и он весело рассмеялся. Предметом его озабоченности было создание и развитие немецкой сельской концессии на Кубани. Как Коля понял из разговора, там было большое хозяйство, которое разводило скот и выращивало зерно. Единственное, что Коля не понял, это для чего Германии сельхозконцессия в России. Но дал слово в этом разобраться.

Немножко потусовавшись, они с Надеждой подошли к Фрицу. Тот что-то громко рассказывал о потенциале Сибири и Дальнего Востока.

Увидев, что Коля освободился, он подхватил его под руку и повел в небольшой кабинет, где курящие мужчины должны были обсуждать свои важнейшие дела.

Комната была практически пуста. Только Байер, изучал большой атлас мира, разложив его на маленьком столике. Рядом со столиком стоял огромный глобус. Атлас был открыт на странице Камеруна. Коля вспомнил, что тот был колонией Германии, и многие аристократы потеряли там собственность, в основном землю. Оскар кивнул ему и закрыл книгу.

— Ну что, как ваши успехи в Москве, — спросил он, — вы добились того, что хотели?

— И да и нет, — ответил Коля. — Дурацкую историю с кредитом мы выяснили, а дальше начинаются такие политические игры, которые подвластны только высокому начальству.

— Да, мы в армии говорили, что командовать может даже телеграфный столб. Это не очень сложно. Сложно не запутаться и не прийти к поражению. Мы немножко поработали у себя в Германии и пришли к некоторым выводам, которые могут быть вам интересны.

Гофман встал и прикрыл дверь. Чуть понизив голос он продолжал.

— Мы имеем твердое знание, что за этим стоят интересы польской и французской стороны. У нас есть верные и надёжные источники, которым можно верить. Это целенаправленные действия. И мы можем это доказать. Я привёз некоторые бумаги.

Николай задумался. Он уже размышлял над этим вопросом и сформулировал своё мнение. Немного походив по комнате, он крутанул глобус, и сел поближе к Оскару.

— Видите ли, Оскар – наличие польской интриги присутствует в Российской истории уже лет 400. Поэтому этим мы никого не удивим. Боюсь, что даже документальные материалы не смогут привести к серьёзным последствиям. По крайней мере сейчас. Вы можете доказать связи военных с Вторым отделом, так кажется они называются?

— Да. Эти связи документированы.

— А теперь посмотрите на это с другой стороны. Мы оба с вами молчаливо предполагаем, что некоторые влиятельные круги в армии взяли курс на свершение коммунистической революции в Германии. Мы знаем, что их позиции сейчас сильны. Наши союзники, более здравомыслящие люди, не готовы пока к прямой схватке с ними. Потому что на стороне армии – вся мощь марксистской теории и риторики, а что самое главное – за ними стоят тысячи боевых командиров, оставшихся без дела после окончания Гражданской войны. Наши же союзники – люди, занятые кропотливой, мелочной работой по укреплению своих позиции, по усилению решению хозяйственный вопросов. В этих условиях выступление их против военных, произведенное на основе германских документов будет рассматриваться как предательство марксистского курса на мировую революцию, и более того, как поддержка буржуазии Германии. А это приведёт к падению авторитета и мощи этой группы.

— Но у них очень серьёзные завязки с поляками. Вплоть до единых боевых групп в Восточных областях.

— А что тут удивительного. Польские националисты Пилсудского и социал-демократы того же Дзержинского связаны между собой долгими годами совместной работы в подполье и совместной борьбой с царским правительством. Они знакомы друг с другом как люди, как мы с вами. Более того, они начали проводить совместные операции еще двадцать лет назад – их объединяет совместно пролитая кровь. Но, тем не менее, если вы дадите мне материалы, я передам их в инстанцию. Пусть полежат до поры до времени. А оно придёт – уверенно сказал Николай.

Он теперь понимал, что тотальное уничтожение кадров военной разведки имело под собой вполне обоснованное, с точки зрения Сталина, конечно, решение. Многое становилось понятно, если конечно думать, а не истерически вопить о жертвах 37 года.

— Вы понимаете, Николай, — не унимался немец. — Наличие боевых отрядов создаёт нам серьёзные проблемы. У нас может не хватить сил для решительных действий. Ваш Степанов насоздавал их около трехсот штук. Нам прекрасно известна его роль и роль Уншлихта в подготовке боевых действий в Германии.

— Оскар, вы всё-таки военный, а не политик. Почему вы видите монолитность и мощь врага там, где её нет. Я понимаю, перед вами линия фронта, и вам кажется, что за ней огромные силы. Но подумайте сами. Интересы поляков и коммунистов диаметрально противоположны. Тот же Уншлихт в 1920 году рассматривался как будущий диктатор Польского государства под советской эгидой. Вы для простоты рассмотрите позиции Польши и Франции в случае победы революции в Берлине.

— Польша окажется окружена коммунистическими государствами с запада и востока. С севера будет нависать довольно враждебная Литва, которая имеет серьёзные претензии по Виленскому краю. Да, у неё будет невесёлое стратегическое положение. В 20 году литовцы дрались вместе с русскими. Это будет скорее стратегический крах. Что же они думают в своей Варшаве?

— Мне кажется, что Варшава как была провинциальным русским городом, так им и остаётся. Они, на мой взгляд, все ещё живут болью прошлого – болью расколов и чужеземной оккупации. Поэтому и борются с тенью, не видя реальной опасности. С Россией они ведут войну в восточных районах, с Германией – на западе, отхватывая маленькие кусочки территории, не понимая, что само географическое положение страны требует иной политики. Да и потом, глобальные вопросы, они опять же по провинциальности делегируют другим. Что-то по типу Франция и Англия не допустят, чтобы в Германии победили Советы. Зато мы сами в этой каше тяпнем кусочек.

Байер задумался. Было ясно, что на дело удалось взглянуть с новой стороны, и он сейчас просчитывает возможности организации новой политики. А хорошо всё-таки знать на 80 лет вперёд, подумал Николай. Так всё просто. Так всё понятно. Всех научу, нефиг делать. Великий, блин геополитик. Оскар крутил глобус, задумчиво наблюдая за мельканием меридианов.

— Значит, надо найти людей в Варшаве и Париже… — полувопросительно сказал он и продолжил мыслить вслух. Надежда вопросительно взглянула на Николая, тот кивнул и она продолжила перевод.

— Они помогут взглянуть на наши отношения в новом ракурсе. Англичане нас поддержат без особых условий – они боятся большевистской угрозы. Знаете, Николай, у вас очень светлая голова. Вы как-то сбоку глядите на этот шарик. То, что ускользает от нашего взгляда вам хорошо видно.

Коле опять стало очень стыдно. Я самозванец. Господи, ну за что. И там ничего не выходит, и здесь я как Лжедмитрий скачу. Я сам-то могу что-нибудь сделать? Впрочем, самоуничижение паче гордыни. Будем ловить момент.

— Ну что вы, Оскар, — широко улыбнулся он. Голова у меня как и у всех. Просто я долго путешествовал по Азии, и проблемы Европы ещё не приелись. У вас просто, как это говорят в России, «смозолился глаз». Вы привыкли к определённом ракурсу. А в Азии, я был в отдалённых монастырях Тибета, и там, вдали от нашей цивилизации, я познакомился со странными обрядами, которые могут менять взгляд на мир. Более того, я видел как люди могли прозревать будущее, как им открывались новые картины мира, мира, совсем не похожего на то, что есть сейчас.

— Да, мне Фриц говорил, что вы были в Тибете. Он даже планирует поговорить с вами, чтобы вы прочитали доклад о вашем путешествии. Это будет чрезвычайно занимательно. Я обязательно буду присутствовать. Так вам нужны наши документы? — Оскар решил закруглить тему. Было похоже, что новые, грандиозные планы уже строились рядами и колоннами. «Айн колонен марширен» вспомнилась Коле цитата из «Войны и мира».

— Конечно оставляйте. В нашем хозяйстве всё сгодится.

Гости уже начали расходиться, когда Фриц снова поймал Николая, опять увлекая его в курительный кабинетик. Он был очаровательно задумчив, но не забывал раскланиваться с прощающимися парами, пока они пересекали центральный зал.

В кабинетике он усадил Колю в кресло и сам уселся напротив.

— Скажите, удивительный человек, а вы действительно можете видеть будущее?

— Ну что вы, это никому не подвластно. С людьми иногда случаются озарения, но это одиночные прорывы завесы, поставленной на этом пути.

— Откуда же у вас такая уверенность в ваших оценках? То, что вы говорите не выходит за рамки общих мест в оценке европейской политике, но в ваших словах есть какая-то гипнотическая уверенность. Они как ниточка, на которую нанизываются факты, и эти факты начинают, как это правильно по-русски – играть. Как эти прекрасные бриллианты у дамы Надежды.

— Я не знаю, — Николай действительно не знал, что ответить. У меня почему-то есть уверенность, что есть возможность такого действия. В общем, мне трудно это объяснить.

— Я вас понимаю, — Фриц задумчиво покачал головой. — Скажите, я правильно понимаю, там, в Тибете, вам приходилось принимать участие в ритуалах, связанных с постижением глубинных тайн Востока?

— Я наблюдал несколько обрядов связанных с приоткрыванием завесы времени, — осторожно начал выстраивать свою линию Коля. — Там достигались поразительные результаты. Признаюсь вам, Фриц, я многое в принятии решений основываю на том, что слышал тогда.

— И это приносит практические результаты?

— Вы знаете, я долго думал на эту тему. Это как познание закона природы. Его познают люди – эти люди гении – Ньютон, Максвелл, Эйнштейн. А другие люди на этой основе придумывают кучу интересных и полезных вещей. Эдисон, например, или братья Уатт. То, с чем я сталкивался – это маленькие кусочки глобальных законов бытия. А вот систематизировать их, найти единый смысл – задача мне пока не под силу. Я как Эдисон – вижу маленький кусочек, и стремлюсь сделать из этого знания крохотную лампочку, освещающую мне путь.

— Поясните, если это конечно возможно.

— Хорошо, когда я уезжал из России на Восток бушевала буря гражданской войны. И в этой буре демоническая фигура Бронштейна-Троцкого была несоразмерной со всеми остальными. Поэтому один из вопросов, которые я задавал жрецам культа Бон, был вопрос о его судьбе. Тогда мне показали его падение и смерть. И мне показали будущего самовластного правителя России. На этой основе я и строю свою политику.

Герхард заметно напрягся. Было видно, что Николай подошёл к вопросу, который вызывает неподдельный интерес. Фриц выждал положенную паузу, и не дождавшись продолжения, спросил.

— Дзержинский?

— Нет, Фриц. Вы не поверите.

— Кто, удивительный человек, кто? Говорите, раз начали. Зиновьев?

— Сталин.

— Кто? — очень удивлённо повторил Фриц, — Сталин? Он же не политик. Он какой-то третьеразрядный чиновник в партии. Его никто не знает. Он не выступает публично. В его руках нет никаких рычагов борьбы за власть. Партия идёт за Зиновьевым, Дзержинский твердой рукой держит тайную полицию, Троцкий – неоспоримый лидер армии. Даже Красин имеет реальные деньги – что не последняя вещь в политических играх. У них реальная сила. У них возможность управлять массами.

— Я же говорил, Фриц, что вы мне не поверите. Тем не менее, будет именно так. Ленин умирает. Он не проживёт и года. И Сталин сменит его во главе всей системы.

— Почему вы так уверены, что Ульянов не проживёт и года?

Коля сделал на лице то, что по его представлению должно было означать пророческое видение. Краем глаза он заметил как прыснула Надежда.

— Я видел зиму следующего года. Дымные костры на площадях, толпы народа на улицах. Я видел это своими глазами. Я видел замершие фабрики. Пар от конского дыхания кавалеристов. Я слышал гудки паровозов. Я всё это видел, как вижу вас. Я даже видел деревянное здание, наподобие гробницы. Люди шли туда и эта толпа была бесконечной. Я допытывался подробностей. Но мне сказали следующее «Он умрёт от болезни Нового Мира и его тело не будет зарыто в землю». Я не знаю, что значат эти слова. Но я уверен, что так и будет.

Герхард прикрыл глаза, как бы в усталости. Его веки дрожали.

— Коля, вы действительно удивительный и очень загадочный человек. Нам надо будет завтра встретиться. Обязательно. Часов в 12 вас устроит?

— Почему нет. Здесь у вас?

— Да, давайте здесь.

Они вышли с Надеждой в воскресную Москву. Такую непохожую на то, что знал Николай, но такую же родную и близкую. Тополя шумели и голуби дрались на тротуаре. Было удивительно тихо. Коля шёл по тихой Дмитровке куда-то к площади Пушкина. Наверное, они шли на Трехпрудный – больше идти в том направлении было вроде бы некуда. Проходящие мимо прохожие косились на Надьку – она выделялась лицом, одеждой и украшениями. Уже привычно, Николай расстегнул застёжку кобуры – классовая ненависть, разожженная большевиками никак не хотела угасать.

— Слушай, спросил он Надю, ты вроде бы в архитектуре разбираешься?

— Разбираюсь немного, а что? Всё детство прошло среди рисунков и кульманов. Я была ужасный ребёнок – но мне было очень интересно с отцом.

Коля вспомнил свою дочку и опять защемило сердце.

— Тут вот какой вопрос. У меня дача. Мне бы хорошо узнать её строение. Расположение комнат, коммуникации и всё такое.

— А где она?

— В Монино.

Надежда подумала, потом сказала.

— Надо ехать на Калужскую. Там живёт дядя Петя. Он занимался таким строительством, поэтому у него было много планов. Заказчикам всегда интересно посмотреть как что у других.

У дяди Пети был большой частный дом. Район площади Гагарина был, наверное, дальней окраиной. Дома стояли сплошь деревянные, Калужская была узкой и грязной. Тут где-то недалеко Канатчикова дача, понял Коля, поняв что они пересекли окружную железную дорогу, в районе Загородного шоссе. Всё вокруг было зелёным и шумело листвой. Пруды дышали прохладой воды и какие-то утки плавали по ним.

— Здравствуйте, дядя Петя, — сказала Надя, обнимая старика.

— Здравствуй, здравствуй, Наденька. А что одна? Почему без Ленки?

— Уехала Ленка. В Брюссель. Теперь она там.

— Правда? Значит всё-таки выбрались. Ну слава Богу, — дядя Петя перекрестился. — А это ты с кем?

— Это мой знакомый. Николай, — представила она. — Он нам очень помог, собственно Ленку он и отвёз.

Мужчины представились и все прошли в дом. Было видно, что тут живёт архитектор. Карандашные эскизы на стенах, фотографии домов, прикреплённые кнопками – всё это выдавало профессию хозяина.

— Нам нужны планы вот этой дачи, — он с ходу перешёл к делу, передавая старику бумажку с адресом. Тот долго изучал его, потом взглянул на Надежду. Та успокоила старика.

— Всё нормально, дядя Петя. Николай очень хороший человек.

— Хороший-то хороший, а в своё время у меня тоже план дачи взяли, ещё в Петрограде дело было. Так на этой даче Столыпина и взрывали. Тогда ещё его дочка сильно пострадала, и работницы. Мучили меня жандармы долго, а я одного тогда понять не мог, да и сейчас не могу – ведь если они за народ, если они против господ, то почему они простых людей убивают.

— Ну, это просто, — вмешался Коля. — Вы видели как течёт вода? По линии наименьшего сопротивления. Поэтому в любой драке всегда страдает кто? Самый слабый. А самый слабый – всегда самый бедный. Поэтому от революционных перемен выигрывают сильные, а страдают слабые.

— Вся русская литература начиная от Гоголя защищала маленького, слабого человека. Вспомните «Шинель», вспомните Достоевского. А получилось, что господа революционеры этих слабых обидели куда больше, чем при старом режиме.

— А Фёдор Михайлович об этом написал ещё пятьдесят лет назад. Вспомните, с чего начинает Раскольников – за ради будущего счастья миллионов он убивает беззащитную женщину. Да ещё и сестру, которая вообще не при делах. Так и здесь – сначала начнём с тех, кто беззащитен. Потому что те, кто умеет играть в эти игры – вполне может дать сдачи. И дают. А кто полезет туда, где могут побить? Вот и приходится снова к старушкам за деньгами идти.

— Вот-вот и я об этом. Только, в отличие от жандармов, в ЧК люди далеко не обходительные работают. Если вы с этим планом чего-нибудь сделаете, не помилуют ведь меня. Шлёпнут, как нынче говорят.

— Ну, во-первых, ничего ужасного мы пока делать не собираемся. Это раз. Далее, почему кто-то должен обязательно знать, что вы в этих делах замешаны – это два. Мало ли где мы могли этот план найти.

— Дядя Петя, — вмешалась Надя, я думаю, ничего страшного не произойдёт. Николай – человек опытный, мы с ним недавно за границу на аэроплане летали – сам с властью связан. Коля, ты покажи документы.

Николай достал свой мандат. Старик долго смотрел на него. Особенно его заинтересовала печать.

— Какая у них графика дурацкая, — буркнул он, возвращая бумагу Коле.

— Ладно, сказал он, подождите, — и пошёл вглубь дома.

Надежда рассматривала фотографии на стенах.

— Дядя Петя совсем один. Жена умерла ещё до революции. Сын погиб в войне. Второй сын исчез в Крыму, в двадцатом году. Поэтому доживает свой век один, никого не принимает. А раньше был видный архитектор. Как раз на особняках специализировался. Много дач построил и в Петербурге, и в Москве и в Самаре.

Хозяин вернулся, неся с собой папку. Папка была большой, чуть ли не под ватманский лист.

— Вот, сказал он. От старых времен осталось. Тут планы и фотографии. Мы же дома сдавали прямо с мебелью, поэтому вся обстановка здесь, — он похлопал рукой по пыльному картону.

— Спасибо, — Николай полез за деньгами.

Извозчик терпеливо ждал у ворот дома. Они поехали в Москву. Начинало смеркаться, когда они пересекли садовое.

— Давай на Солянку, — скомандовал Коля «водителю кобылы».

У китайцев всё было без перемен. Молодой послушник вызвал господина Линя. Пока тот шёл, Николай подумал, что буддизмом похоже тут и не пахнет. Даже загадочной ветвью «Бон». Что-то он больно погружён в земные дела для правоверного сторонника недеяния. Так, риторика, ритуалы. Надежда, что не тронут – раз священники. Похоже, всё-таки, что это люди сугубо мирские. Или в буддизме появилось боевое крыло, что-то по принципу ордена иезуитов? Впрочем вряд ли. По крайне мере в 2001 году Николай ничего об этом не слыхал. С другой стороны, у всякой крупной структуры должно быть что-то подобное. А буддисты в ХХ веке – сила не маленькая. Нет, наверное что-то есть, — решил для себя Коля. Дав обещание подумать на эту тему поподробнее, а если доберется до книжек, то и почитать.

Линь был как всегда приветлив. Он легко наклонился в поклоне и вопросительно посмотрел на Колю.

— Линь, давайте без лишних, как говорят в России китайских церемоний, — предложил Николай. — У меня к вам есть ряд вопросов, которые хотелось бы обсудить.

— Прекрасно, — ответил буддист. — Может быть ваша дама посмотрит на успехи девочки?

— Конечно, с удовольствием, — Надя встала, готовая идти подальше от мужской беседы. Молодой послушник, неожиданно появившийся в дверях сделал приглашающий жест.

— Хорошая у вас женщина – она знает свое место.

— Стараемся, выбираем. Иногда получается.

— Это у мусульман в Коране сказано «Хорошие мужчины должны принадлежать хорошим женщинам, и хорошие женщины должны принадлежать хорошим мужчинам».

— Священные книги вообще полны мудрости. Но это к слову. Я привёз вам планы дачи, загородного дома, поправился Коля, где проходят ритуалы тех, кто извращает вашу религию. Как вы думаете, для чего он может нам пригодиться?

Китаец прикрыл глаза. Затем задумчиво произнёс.

— Вы предполагаете силовую акцию?

— Не знаю? А что у вас есть такие возможности?

— Почему нет. Это не очень сложно. Найти людей с пистолетами всегда проще, чем решить дело миром. У нас нет задачи уничтожать людей, но если не останется выхода…

— Дело за малым, — подытожил Коля. — Нам с вами надо понять – для чего это нам нужно, и в каком случае мы можем на это пойти.

— А к какому выводу вы пришли?

— Я думаю, что крайние меры поэтому и называются крайними, что уже не оставляют людям другого выхода. Я бы хотел в этой части уточнить задачу – чего мы хотим в работе с людьми, которые предстают перед руководством страны как адепты тайного знания?

— Николай, беда нашего учения в том, что оно очень древнее. И задевает какой-то частью те силы, мощь которых неподвластна уму человека. За много веков наши мудрые люди научились сосуществовать с ними. Но мы оказались открыты приходу неофитов, которые не имеют нужного опыта, но готовы использовать всю силу наших ритуалов. Поэтому они и ищут поддержки у вождей разных стран.

— Не понял, — честно признался Коля. — Погодите, вы что, хотите сказать, что для общения с этими вашими силами необходимо массовое участие людей. Какие-то массовые ритуалы?

Внезапно до него дошло, — ваши ритуалы подразумевают человеческие жертвы? И чем больше, тем сильнее воздействие?

— В целом да. Это самый лёгкий путь поколебать мировой порядок и разбудить спящих.

— Погодите, — Коля замотал головой. Вся история ХХ века, осмысленная с этой точки зрения показалась ему бредовым кошмаром.

— Да, Николай, да. Именно так. Европейцы слишком быстро вычленили основное содержание нашего учения, его практическую часть – и теперь готовы применять его на практике.

По жизни Коля, конечно верил в Бога. В привычного православного Бога. Сама идея, что где-то есть существа, для общения с которыми нужны человеческие жертвы казалась ему давно изжитой человечеством. Оказалось нет. Он помнил, что Бон – была древней религией Тибета, до прихода буддистов. Понятно почему жертвы. Но буддисты это избыли. Как в христианстве – кровь заменяем на кагор. Так наверное и в Жёлтой вере.

— Значит наша задача – дискредитация этого направления в глазах руководства страны. Если мы этого добьемся, все их попытки развиваться здесь дальше будут обречены на провал. Материалы для жертвоприношений в крупных масштабах они не получат. Но ведь кроме России есть, например, Китай или Индия. А там народу значительно побольше.

— Народы этих стран с давних лет соседствуют с нашим учением. Они хорошо знают, что это такое и готовы противостоять попыткам нарушить мироздание. В своё время Китай очень дорого заплатил за попытки древних правителей добраться до запретного знания и разбудить спящих.

Это какая-то версия жидомасонского заговора по-восточному. Что же теперь все войны на планете припишем этим негодяям.

— Ну, не все, — прочитал его мысли настоятель. — Мы чувствуем возмущение мироздания от этих обрядов. Сейчас они в России, есть и в Германии.

Коля был ошарашен. Всё это казалось похмельным сном. Или дурацким голливудским фильмом.

— Давайте про Германию потом. Если их физически уничтожить – мы достигнем нужного эффекта?

Внезапно до него дошла простая мысль – если реальны путешествия во времени, то может быть и все то, о чём говорит вот этот старый китаец тоже имеет право на существование? Это надо было переварить.

— Господин Линь, а можно мне немножко чаю. Что-то я пока не готов к таким откровениям. Только можно, я сам заварю. Черного, хорошо.

— Я понимаю, — негромко сказал настоятель. Это трудно признать и принять. Человек всегда боится такого знания. Понять, что ты всего лишь случайный гость на этой планете очень сложно, особенно вам, европейцам. Вы очень странные люди. Только здесь, в Европе могла родиться странная мысль о том, что человек сам хозяин своей судьбы. А ведь с ней так трудно расстаться. Я предложу вам нечто лучшее, чем чай.

— Наркотики, — испугался Коля. Он как-то интуитивно их не любил и боялся.

— Нет, женщину. Природа разделила людей на две части. А части, как известно – слабее целого. Вы пришли сюда с женщиной – она поможет вам понять новые сущности. Слияние двух сил даст рождение новому уровню вашей энергии.

Надька, ты хотела узнать, что такое тантризм. Вот сейчас всё и узнаешь. На практике.

— Вам виднее, — улыбнулся он.

Его повели по длинному коридору дальше вглубь подвала. Потом стены сменились с побеленных на деревянные и ощутимо запахло сырой землёй. Они шли довольно долго. Свет лампочек от керосиновых фонарей сменился на факел в руках сопровождающих. Отблески живого огня играли на потолке, пламя мигало и дёргалось, хотя ветра не было. Наконец они пришли.

Комната была вся увешана коврами. В ней было жарко. Несколько светильников, горевшие по углам освещали лишь малую ее часть.

— Раздевайся, — сказал кто-то за спиной. Николай снял одежду и ему на плечи накинули халат. Халат был тёплым и тяжёлым. Осторожно придерживая под локоть, его повели к большому пятну в дальнем краю комнаты. Это оказался бассейн с водой. Сзади послышался шум движений, и халат стали стягивать мягкие женские руки. Две китаянки стали по бокам и осторожно повели его в воду, по незаметным в черной воде ступеням. Вода была тёплая, даже горячая. Он вошёл в неё почти по горло. Очевидно, его поставили в какое-то углубление, потому что женщины стояли рядом и были даже выше его Стоять в теплой воде было очень приятно, а женщины начали осторожными движениями массировать его тело. Очень мягко они гладили его плечи и спину, давили на какие-то точки на шее и голове. Постепенно Николай стал расслабляться. Он удивился – женщины касались его руками и голыми телами, а он не чувствовал возбуждения. Только удовольствие. Из тела уходила усталость, остатки похмелья. Перестали болеть руки, что было с ним всегда, когда он выпьет. Даже переломанным плечом хотелось двигать.

Поддерживая его с двух сторон его повели по воде дальше. Там, на выходе из бассейна стояла большая лежанка, застеленная шёлком. Он понял это когда его положили на скользящий холод простыни. Несмотря на то, что в комнате было тепло, даже жарко он задрожал.

Женщин сменил мужчина. Он встал на колени рядом и нажал куда-то в область затылка. Дрожь прошла и Коля расслабленно вытянулся. А тот достал иголки, длинные, завитые в круг на конце и стал что-то делать со спиной и ногами. Коля не чувствовал ничего. Мужчина поднял его руку и вогнал иголку аж сантиметра на три. Николай видел, как иголка вошла в тело, и удивился отсутствию боли. Мастер сменил иголки на какие-то банки с огоньком внутри, потом давил руками на какие-то точки в голове. Внезапно он поднялся и вышел. Николай лежал на лежанке, расслабленный и спокойный. Даже ради этого стоило побывать здесь, — подумал он.

В комнату вошли женщины. Они подняли его и повели с собой. Открылась дверь, и он оказался в комнате, в которой не было ничего. Только широкое низкое ложе стояло посередине. Несколько подушек лежало на застеленном коврами полу около него. Колю подвели к ложу и жестом предложили лечь. Потом женщина пошла по кругу, зажигая какие-то тонкие факелы, воткнутые в стены. От факелов пошёл тяжелый запах. Он был сладковат и от него слегка кружилась голова. Наверное опиум, подумал Николай. Он не заметил, как ушли женщины. Время изменило своё течение. Углы комнаты стали сливаться в один единый круг, обступающий его со всех сторон. Заиграла восточная музыка, и это круг начал не торопясь вращаться. Он закрыл глаза, чтобы не видеть этого мелькания.

Николай не мог определить, сколько прошло времени – минута, час, вечность? Внезапно резко ударил гонг. Он открыл глаза – перед ним стояла Надежда.

В белой прозрачной накидке она была похожа и непохожа на себя. Медленно она подходила к нему, и накидка сама раскрывалась всё шире и шире. В полумраке комнаты её тело было смуглым, очертания терялись. Наконец она подошла совсем рядом. Незнакомые запахи ударили его. Он почувствовал, как начинает возбуждаться. Музыка сменила тональность, появились резки, острые ноты. Надежда склонилась над ним. Он уже не понимал она это или не она. Да и в целом это было ему уже без разницы. Ему была нужна женщина. Впервые в жизни он почувствовал силу желания, которую не мог контролировать. Если раньше это был вопрос флирта, вопрос настойчивости окончить дело, пусть даже без особого настроения партнёрши, то сейчас это была жизнь. Просто не было иного. Ему нужна была эта женщина как вода, как воздух. В сторону ушло всё – заботы, жизнь, ощущения тела. Он был мужчина, она была женщиной и не было на этой земле ничего другого.

Он схватил её и бросил на простыню. Время для него кончилось. Он только слышал резкие звуки музыки и своё тяжёлое дыхание. Потом дыхание и стоны Надежды, потом её крики, потом этот круг замкнулся и всё повторялось снова и снова. Казалось этому не будет конца. Когда он поднимал голову, то тёмный потолок начинал кружиться все быстрее и быстрее, музыка убыстрялась и желание снова начинало расти.

Надежда что-то снова шептала искусанными губами, но он не слышал. Он только чувствовал, как дрожит и изгибается её тело под его ударами, как убыстряется её дыхание, как новую силу приобретают её опущенные в беспамятстве любви руки. Внезапно она закричала, перекрывая звуки кимвал и забилась под ним. Волна наслаждения стала подниматься откуда-то снизу и он уже начал кончать, когда всё вдруг исчезло и перед ним открылась Вселенная. И эта картина дала ему последнее, самое высокое наслаждение. К острому физическому чувству примешалось и не менее резкое удовольствие от того, что он понимает и охватывает весь этот мир, каждую его травинку на земле и каждую звезду в бескрайней бесконечности Вселенной. Вселенной жизни его, Николая. Она была прекрасной и гармоничной. Она дарила радость и наслаждение. Коля очень остро почувствовал, что готов сделать всё, чтобы эта радость была, всегда была в его жизни. А потом наступила тьма.

Глава 14

Они проснулись в другой комнате. Это был не подвал, так как через зашторенное окно пробивалось солнце, на улице орали птицы и какие-то лошади били копытами про брусчатке. Надежда уже проснулась и молча смотрела на него. Николай глянул – на стуле висела одежда. Она была выстирана и выглажена, кобура с браунингом лежала аккуратно лежала отдельно на низком столике, среди мелкой китайской туалетной мишуры.

Он чувствовал себя отдохнувшим. К удивлению, ничего не болело, хотя и возраст и здоровье предполагали обратное. Надежда смотрела не отрываясь, словно пыталась навсегда запомнить его.

— Ну, что глядишь, как неродная, — пошутил он, раздумывая чтобы такое сделать.

Надежда молчала – то ли не хотела, то ли не могла говорить. Он погладил её по плечу. Потом по шее. Она не шевелилась, потом неожиданно сказала.

— Я хочу не забыть этого.

Николай молча кивнул. Этот опыт потряс даже его, несмотря на совершенно другое воспитание и сексуальные привычки конца века. Как он помнил, культура отношений в России начала революции была весьма пуританской, несмотря на попытки феминисток найти новые формы и позиции. Тем более в среде Замоскворечья, чей народ ещё великий драматург, уроженец тех мест обозвал «Тёмным царством». Тем не менее, намёк был понятен, и легко став с кровати Коля стал одеваться. Когда они подошли к двери, молодой послушник предупредительно распахнул её.

— Наставник Линь ожидает вас за завтраком, — церемонно сказал он и указал рукой в сторону широкой двустворчатой двери.

За дверью стоял низкий широкий стол, весь уставленный чашечками, тарелочками и другими кулинарными причиндалами.

— Наша китайская пословица гласит: «Завтра съешь сам, обед раздели с другом, а ужин отдай врагу». У вас была тяжёлая ночь – вам надо теперь подкрепит силы.

— Спасибо, — кивнул Николай усаживаясь на низкую подушку.

Сидеть было не очень удобно, но подогнутые ноги не болели.

— Я понимаю, что ваше здоровье, Николай подорвано войной и другими испытаниями.

Действительно, шрамов на его теле хватило бы на пятерых ветеранов малых войн конца ХХ века, но к боевым действиям они никакого отношения не имели.

— Вы должны пройти курс лечения, — продолжал Линь. — Наши врачебные знания позволят вам быстро встать на ноги.

— Если это не будет мешать нашим планам, то я готов, — с благодарностью сказал Коля. Подлечить здоровье действительно не мешало.

После небольшой паузы, которую заполняли лишь стук палочек о края тарелок с едой, Линь спросил.

— Удалось ли вам приблизиться к пониманию вчерашних вопросов.

— Да, святой отец.

Это обращение удивило Линя, и он еле заметно улыбнулся.

— Я рад, — сказал он, — что у вас это получилось. Не всем это удаётся. Значит ваша душа чиста – если вам разрешили прикоснуться к запретному.

Это заявление сильно удивило Николая, так как насчёт чистоты его души у него были свои, причем весьма сильные сомнения. Он знал, что сделал много ошибок, и его поведение в определённых ситуациях резко отличалась от того, каким он хотел бы его видеть. Тем не менее, подумал он, со стороны виднее.

Они закончили завтрак, прерываясь на разговоры о мелких деталях взаимодействия. Потом Николай с Надеждой пошли на Петроверигский, где их должен был ждать Саша. Он действительно стоял около особняка, деловито занимаясь бесконечным шофёрским трудом – что-то внимательно рассматривал в моторе. Они поздоровались, и Коля пошёл к Сушину.

К его удивлению, Алексея в кабинете не было. Зато там сидел молодой человек, и как водится, читал какие-то бумажки. Увидев Николая тот сразу приветливо закивал головой и сказал.

— Алексей Николаевич уехал в ЦК. Он сказал, что вы можете подъехать туда, как только будете готовы.

Это пожалуй к лучшему, подумал Коля – папочка с документами Байера по-прежнему лежала у него. Он решил, что её надо передать руководству – пусть они дальше разбираются в своём гадюшнике чья гадюка главнее.

Зато Аршинов, получив новую должность и кабинет, сидел на месте. Ничего не читал, просто пил кофе. Увидев Николая, он обрадовался и стал расспрашивать, как провели выходные. Коля поднял вверх большой палец и этот жест был понят. Степан понимающе улыбнулся и сказал.

— А у меня тоже новости. К Френкелю приходили очень интересные люди. Мы посадили своих людей на его квартире – ведь официально он в командировке. Так вот, аккурат в субботу вечером к нему пришёл человек. Ему конечно всё объяснили, но сфотографировали. И кто бы это был, как вы думаете?

— Ну, если вы радуетесь – значит человек, которого вы лично знаете и по фото опознали. Кто же сей запечатленный? Впрочем, давайте догадаюсь. Это ваш знакомый. Видных чекистов вы не знаете и они сами бы и не пошли. Приход вашего сослуживца не укладывался бы в схему за исключением единственного случая – если этот сослуживец однозначно связан либо с бандитами, либо с иностранными организациями. Выходит – либо бандит, либо человек из Варшавской или Лодзинской уголовки.

— Вы остро мыслите.

Ещё бы. После такой ночи. Мне бы в телеигру «О, счастливчик», может с долгами бы рассчитался.

— Действительно – работник Варшавского отделения. Я с ним работал в 1912 году.

Николай потянулся. Хотелось бегать.

— Значит, поляки. Вот посмотрите, — и он дал Аршинову папку. Тот явно владел немецким, потому что не стал ничего спрашивать, а быстро просмотрел одинокую пару листиков.

— Одно к одному. Что будем с этим делать?

— Поедем к начальству – пусть оно решает. У него голова большая, как у лошади. А потом это вопрос политический. А наша заповедь какая – мы работаем, а они принимают решения. Вот и разыграем этюд на тему нашей политической безвредности и покорности.

В ЦК они пошли прямо к Ксенофонтову, потому что искать Сушина было трудно. Того тоже не было, и немного подумав, Николай повёл Аршинова к Сталину. Молодой секретарь – Коля не знал кто, попросил подождать минут сорок. Порешали, что они будут в буфете, и товарищ за ними подойдёт. В буфете взяли себе по чаю и стали обсуждать возможный план действий, если Сталин скажет «фас» по польскому следу. В итоге план был набросан. Он не баловал разнообразием подходов – за поляком следили и выяснили, где он остановился.

Будущий вождь был в традиционном френче и в сапогах.

— Здравствуйте, товарищ Николай, здравствуйте, Степан Терентьевич – с чем пожаловали? Надеюсь, что-то очень интересное?

— Вот, в субботу передали немецкие военные. Господин Байер, — Николай протянул Сталину папку. Тот взял и увидев немецкий текст вопросительно глянул на Николая. Коля в смущении развёл руками и перевел стрелки на Степана. Тот быстро перевёл. Помолчав некоторое время добавил.

— Здесь в Москве к Френкелю приходил бывший чиновник для особых поручений при варшавском генерал-губернаторе, господин Сташевский.

— Это, что резидент поляков?

— Возможно. Мы отследили и установили место проживания. Он живёт под другой фамилией.

— Значит всё-таки иностранный заговор, — Сталин задумчиво повертел в руках папку. — И что же собираетесь делать?

— Товарищ Сталин, — вмешался Николай. Мы ждём указаний. Наша задача донести до вас информацию, а так как это вопрос политический, то вам и принимать решение. А наша задача его грамотно выполнить.

— Вот как? — Сталин внимательно посмотрел на Аршинов, потом на Николая.

— Именно так. Если вы дадите политическую директиву, мы будем действовать дальше в её рамках самостоятельно.

— Это и ваша позиция? — Сталин смотрел на Аршинова.

Ну, Степан, не подкачай. От этого вся судьба твоя зависит.

— Иосиф Виссарионович. Я розыскник. Это как собака. Я умею идти по следу и гонять хоть волков, хоть зайцев. Могу и с кабаном справиться. Но политика не моё дело. Скажут «фас» буду кусать. Скажут сидеть смирно – буду сидеть смирно. Начальство зачастую имеет свои резоны, нам не всегда понятные.

— И что же, вы совсем не имеет политических взглядов?

— Иосиф Виссарионович, я, как и всякий русский хочу видеть свою страну сильной и могучей державой. Царское правительство просрало страну, поэтому большевики и пришли к власти. У меня от распада Империи душа до сих пор болит. Вот, пожалуй и всё.

Товарищ Сталин немного помолчал. Затем сказал.

— То, что в Москве действует польская резидентура – это большая недоработка ОГПУ. И было бы неправильно в грубой форме нашего вмешательства указывать Феликсу Эдмундовичу на его ошибки. Поэтому ваша, Степан Терентьевич, задача осторожно, через третьих лиц намекнуть чекистам о действиях польской разведки. Я потом уточню, как конкретно это надо будет сделать. А вас, Николай я попрошу, как человека не связанного с партией, человека постороннего – встретиться с польским резидентом и убедить его, что курс на сотрудничество с военной разведкой и товарищем Троцким – курс неправильный. Нам нужны мирные отношения с поляками, а не их вмешательство в наши дела. Я думаю, у вас получится.

Он завершающе кивнул. Николай и Степан Терентьевич поднялись, отодвигая стулья, Что-то додумав, он напоследок сказал.

— Вы знаете, Николай. Мы получили решение Секретариата на инспекцию работы Спецотдела. Завтра мы будем посылать туда комиссию – надо проверять, как расходуются партийные деньги. Вы хотите войти участником?

— Нет, Иосиф Виссарионович, — Коля понимал, что его появление там поломает работу с китайцами и совсем не обязательно позволит вытащит Ваську. — Я думаю, что в моем появлении на спецобъекте не будёт пользы. Вот если Степан Терентьевич – это было бы другое дело. А я пока поищу подход к Глебу Ивановичу с другой стороны. Мне кажется, что может получиться гораздо интереснее.

— Ну что же, пусть будет по вашему. И вы правильно сделали, что сразу пошли ко мне с этими вопросами. Я думаю, так надо будет поступать и в дальнейшем.

Николаю потребовалось некоторое время, чтобы привести мысли в порядок и подумать, что и как он будет делать. Решение вопроса с Васькой он признал правильным – чего ему светиться на спецобъекте, когда он собирается проникнуть туда в результате мистерии. Это даст ему возможность выполнить заказ китайцев – выйти на злодеев, которые балуются с восточными культами. Сделать это и получить Василия – гораздо более полезное дело, чем просто вернуться с Васькой в 2001 год. Лучше иметь китайцев союзниками – прикосновение к тайнам Востока, которое произошло ночью не давало ему покоя. Правда, с трезвости, всё могло носить более прозаическое объяснение – накачали наркотиками – вот всё и перестало болеть. Тоже самое и с сексом – говорят, что весьма способствует. В общем, в этом надо разбираться, — подумал он. Это не сейчас. Сейчас с поляками, Что же нам делать с господином Сташевским. Он случайно не Влад, — пронеслась мысль. Это было бы весело. Он бы нам чего-нибудь спел.

Эти интересные размышления прервала мысль, что Фриц звал его на 12 часов к себе. Чёрт, немцы, они не любят, когда опаздывают. А это тебе не 21 век, на пробки не сошлешься. Быстренько закинув Аршинова на Петроверигский и договорившись, что он берет Сташевского ласково и со всей вежливостью, а Николай звонит о результате, он понесся на Никольскую. Надо было ещё захватить Надежду, которую Саша отвёз на Трехпрудный, пока Коля был в ЦК.

Фриц был взволнован и это было заметно. Он безостановочно ходил взад-вперёд по комнате и резко крутил глобус, когда оказывался рядом. Наконец он справился с собой и приступил к беседе.

— Я заказал вам чай, а вам, дама Надежда – кофе. Мы не замучили вас своими скучными разговорами?

Увидев, что Надя уже готова уходить, Николай вмешался. Сейчас, после вчерашней ночи она могла чисто искренне подыграть в Коле в его рассказе про чудеса Востока.

— Вы Фриц, ещё не знаете Надю. Я боюсь, что скоро вы будете называть её удивительной женщиной и мы с ней составим удивительную пару.

Фриц не понял, но решил, что пусть будет, как хотят гости. Он опять резко крутанул глобус и сказал.

— Николай, а вы никогда не задумывались над словами, которые вам сказали на Востоке по поводу смерти вождя?

— Это какого? Там их много говорили.

Фриц дёрнулся. Чувствовалось, что ему ужасно хотелось знать всё.

— Про Ленина. Про болезнь нового мира.

— Ну, это просто. Он ведь создал новый мир – эту новую Россию. Это новая цивилизация, которая полностью отрицает весь старый опыт развития человечества. Вот и заболел от напряжения.

— Нет, нет, — Фриц от возбуждения почти кричал. Когда вы вчера сказали мне это, я сразу задумался. Это было как-то знакомо. Какая-то зацепочка. И прямо вчера я спросил нашего врача. Он хороший специалист, он помогал немецким профессорам, которые приезжали лечить Ульянова. Так вот, — Фриц наконец-то успокоился и сделал выдержанную паузу, — Ульянов болен люэсом. В последней стадии.

— И что? — не понял Николай. Только потом он вспомнил, что так почему-то называли сифилис. Вот ты и попался. Прямо на крючок. Всё, что я хотел, ты проглотил.

— Так ведь люэс и есть болезнь Нового Мира. Это его привёз Колумб из Америки, которая является Новым Светом. «Nuevo Mundo» – по-испански так и переводится «Новый Мир».

Вот только без Твардовского. Неожиданно он вспомнил анекдот, что при поступлении в ИФЛИ Твардовскому попался экзаменационный билет по «Стране Муравии». Жаль, что не расскажешь.

— Вы думаете, — с сомнением постарался протянуть он.

— Да, да, это точно. Совершенно точно. А что они говорили ещё?

Я бы знал, что так будет, хоть бы учебник по истории прочитал, печально подумал Коля. Ну что делать, что я ничего не помню про 23 год. Про Россию даже не помню, не говоря уже о других странах. Ну, в Германии инфляция – об этом Ремарк писал в «Чёрном обелиске». Франция стоит в Руре – так выйдет. Ну ни фига больше не помню. Он уже с явным сожалением развёл руками.

— Извините, Фриц. Не помню. По поводу смерти – это слова единственные.

Герхард покачал головой.

— Эх, Николай, удивительный вы человек. Вам удалось заглянуть в будущее, а вы ничего не помните. Я знаю кучу людей, которые бы полжизни отдали бы за то, чтобы оказаться на вашем месте.

Кажется меня снова подкупают. Это здорово. Привыкну ведь, как в 21 веке буду. Измучаюсь и умру. Настроение мгновенно испортилось. При мыслях о кредиторах снова заболело сердце. Из этого мира, где он играет такую интересную роль снова в позицию должника без надежд на отдачу денег – это не сильно радовало.

— Фриц, а давайте спросим Надю. Мы с ней сегодня участвовали в некоей мистерии, и вот она молчит уже четыре часа. Давай Надя, расскажи.

— Дама Надя, пожалуйста, расскажите, — поддержал Фриц.

Надька изумлённо посмотрела на них.

— А о чём?

— Что ты видела сегодня ночью, если видела конечно.

— Я видела своего сына. Я думала, что он умер. В 19 году было очень тяжело, и, я ничего не помню, как рожала. Потом мне сказали, что он умер. А сегодня я увидела его. Он уже такой большой. Он бегал по улице, по деревенской улице, и смеялся. И звал меня. Я теперь точно знаю, что он жив. Я буду искать его и найду. Он будет со мной. Ему без меня плохо.

Вот это да, как-то в прострации подумал Коля. Если это не наркотический бред, то всё тогда серьёзно, очень серьёзно. Нет, жизнь явно пробует меня на способность удивляться. Наверное ждёт, когда же перестану. Он погладил Надю по плечу. Она не плакала. Просто он понял, что странное выражение лица, которое было у неё с утра – это выражение удивления и привыкания к этой новой реальности её жизни.

— Извините, Надя, — мягко сказал Фриц. Мы не должны были… Он замолчал. В эту эпоху войн и революции каждый человек в Европе, наверное потерял кого-нибудь. Даже в далёкой от битв Испании, вспомнил Коля куча народа погибла от простого гриппа. Он тогда так и назывался «испанка».

— Вы знаете, Фриц, это действительно иногда может бывать опасно и больно для человека. Впрочем, вы знаете, у меня есть вопрос, даже два, — Коля пресек видимое желание Герхарда более подробно узнать, что творилось сегодня ночью.

— Первое: мне бы встретиться с господином Байером. У меня к нему есть интересный разговор.

— Он до двух часов будем в Наркомвоенморе, а потом приедет сюда.

— Вот и прекрасно. Я тогда вернулся бы часам к трём-четырём. Пусть он меня подождёт. И второе. Как вы относитесь, чтобы открыть небольшой ресторан для своих. Допустим, чтобы только иностранцы могли там собираться. С немецким, к примеру, колоритом. С вашей стороны деньги, с моей – разрешения и персонал. Мне кажется, идея не лишена разумности.

— А что, пожалуй. Место где можно будет собираться, приёмы устраивать.

— Деловые встречи, — вставил Коля. — Может даже, что-то вроде клуба. При нём гостиница и всё такое.

— Да. Это весьма интересная мысль. Я думаю её надо разработать. Деньги под это можно найти. Клуб, поле под ипподром, дача где-нибудь в деревне. Это очень интересно, — все больше воодушевлялся он.

— Ну ты даешь, подруга, — только и сумел сказать Николай, когда они вышли на улицу. И что же ты теперь будешь делать?

— Не знаю, Коленька, — Надя покачала головой. Я должна быть с тобой. Вот кончишь дела, и я буду искать маленького.

— Ладно, что-нибудь придумаем. Поехали к Перовскому. Поговорим с ним про ресторан. Он мужик умный, может чего придумает.

Перовский с интересом выслушал эту мысль.

— А что, это весьма привлекательно. Только будет трудно получать разрешения от властей.

— Вот это как раз проще простого. Спросите вот Сашу, любой тайный полицейский знает, что лучше всех держать под контролем в одном месте, причём люди там будут чувствовать себя в безопасности и расслабленном виде. Они насуют в обслугу своих людей и все будут довольны и иностранцы. Которые будут отрываться по полному, и ОГПУ, которая будет фиксировать их встречи и разговоры. А мы будем получать денежки.

— Вот кстати, а где их брать на открытие-то?

— Немцы дадут. Они тут пристроились всерьёз и надолго. Значит им нужен маленький кусочек родины. Знаете, это их дурацкое шавинфёст, октоберфест, — вот и будут веселиться по своему. Они уже размахнулись на дачу, ипподром и прочие увеселения.

— Если будут деньги, организацию мы потянем. Только властей на себя берёте вы – слишком много в этом политики.

— Договорились. Пишите план действий – расписывайте на меня, вас и немецкую сторону.

Николай позвонил Аршинову. Его не было и Алексей сказал, что он как раз поехал брать Сташевского. Тот был на месте, так что вряд ли дело должно было сильно затянуться.

Байер ждал его всё у того же глобуса. Только теперь он не вертел его, а покровительственно хлопал по нему рукою. Глобус вздрагивал и немного проворачивался. Но Байер возвращал его в прежнюю позицию и снова хлопал. Николай, приглядевшись, понял, что тот хлопает по Англии.

— Добрый день, — перевела Надежда.

— Добрый день, Оскар. У меня к вам вопрос – мы вышли на польского резидента в Москве и мне поручено произвести с ним беседу, дабы объяснить всю пагубность их поведения. В общем, на меня возложена роль учителя, который должен сказать «дети, не балуйтесь». У вас есть интерес поучаствовать?

— Вы будете его вербовать?

— Бог с вами. Зачем он мне. Нет, только объясню, что так нельзя.

— Тогда давайте вместе. Вы правильно рассчитываете – это произведёт на него впечатление.

Минут через сорок Аршинов привез поляка. Спокойно беседуя, они прошли в комнату. Герхард распорядился чаем и кофе и вышел, оставив всю компанию разбираться самим.

— Господин Сташевский. Я думаю, вы понимаете, что вам придётся сегодня же покинуть Москву. Но перед тем как посадить вас на поезд, мы бы хотели разобраться в нескольких вопросах, — начал Николай вступительную беседу. Бывший чиновник по особым поручениям был человеком безусловно смелым и умным. Он не корчил из себя святую невинность, он сидел и был готов делать дело – отыграть свою партию так, как он это видит.

— Я готов, господа.

— Прекрасно. Я в данный момент, представляю Россию, если хотите Советский Союз. Вам совсем не нужно знать, кто я такой. Скажу одно – я не член партии и не участник власти. Но как вы обратили внимание, обладаю кое-какими полномочиями. Представитель немецкой стороны представится сам.

— Я помощник главы рейхсвера, господина фон Секта, — сказал Байер.

Аршинов просто развёл руками – дескать и так знакомы.

— Мы собрались в этой компании с единственной целью – показать вам, что слухи о готовящемся разрыве между Россией и Германией – не соответствую действительности. Просто некоторые силы готовятся продолжать политику рывка к Варшаве и всячески стараются осложнить положение вашей страны на мировой арене. Вас натравливают на Германию, одновременно с этим ухудшая и без того не простые отношения с Восточным соседом. Чем вам объяснили желание наших военных сотрудничать с вами против немцев?

— Они сказали, что у них не хватает сил в сельскохозяйственных районах Силезии, где наши позиции наоборот сильны.

— Логично, — вмешался Байер. А что они сказали по поводу перспектив такой политики?

— То, что в результате инфляции и французской оккупации Рура в Германии начнется социальный взрыв, и она будет поглощена внутренними проблемами, и тогда мы сумеем реализовать свои намерения относительно западных территорий.

— А на то, что действия большевиков по дальнейшей дестабилизации обстановки может привести к их победе и захвате власти в стране – они конечно не сказали. — Оскар был саркастичен.

— Я не специалист по германскому вопросу. У меня несколько другая специализация.

— Хорошо, — сказал Коля, — а такой вариант, что наоборот, в решающий момент большевики уходят в сторону, и Польша остаётся инициатором социального и политического кризиса в Германии. Как вы думаете, как к этому отнесётся кабинет во Франции. Нестабильная Германия не радует французов, и уж тем более англичан. В случае развития событий по тому или иному сценарию вы сильное рискуете.

— Ну это общее место. Любая активная политика будет вызывать подобные нарекания. Опасность есть всегда. Тем более, что ваши построения сугубо теоретичны.

— Почитайте, — Байер протянул Сташевскому свою очередную папочку. Тот минут пять внимательно листал её.

— Как впечатление, — спросил Николай.

— Это впечатляет.

— Вот и прекрасно. А теперь вопрос из учебника – опишите пожалуйста стратегическое положение Польши в случае этой победы коммунистов.

— Запад не допустит этого.

— Вы плохо знаете Запад, — продолжал давить Николай. А может быть они как раз и решат разменять Германию на Польшу. Коммунисты делают уступки на Рейне, а Запад закрывает глаза на Польское государство. Кто важнее для Антанты – вы или Германия?

Сташевский долго молчал.

— Вы считаете, что я должен донести эту точку зрения до нашего правительства?

— Я ничего не считаю. Мы знакомим вас с информацией. А как вы ей распорядитесь – это сугубо ваше дело. И ещё один вопрос – как вы думаете – кто вас сдал? Вы понимаете, мне ваш ответ не нужен – просто подумайте на досуге. Господин Байер – у вас есть ещё вопросы?

— Пожалуй нет. Умный поймёт, а дурака не научишь.

— У вас, господин Сташевский?

— Это беседа официальная или я могу рассматривать её как дружескую услугу?

— Как услугу. Просто в России есть силы, которые делают ставку на прекращение политики экспорта мировой революции и мирное хозяйственное развитие страны. Мы, в данном случае, выражаем их интересы. Но есть и другие, которые крайне заинтересованы в дестабилизации обстановки везде, где только можно. Они считают, что не получили того, что должны в результате прошедшей революции и готовы двигать её и дальше. На мой взгляд, очень жаль, что вы пошли на сотрудничество с этими силами. Они используют вашу страну как инструмент для подрыва ситуации в Германии, точно так же, как население восточных областей Польши для её подрыва. Одни и те же люди ведут «активную разведку» в Галиции и Германии.

— Давление на Польшу – традиционная политика российского империализма, в этом нет ничего нового.

— Звучит логично. Но история покажет, что только Советский Союз может быть гарантом независимости вашей страны.

— Хорошо. Я найду способ донести эту позицию до нашего правительства.

— Хорошо бы еще и до французского, — меланхолично сказал Байер. — Их это тоже может заинтересовать.

— Извините, а как можно связаться с вами в Варшаве? — Николай знал, что запас карман не тянет, а польский резидент казался весьма разумным человеком. Тот написал на бумажке адрес и передал его Степану.

Когда Аршинов со Сташевским ушли, Николай с удовольствием потянулся.

— Кажется мы сделали полезное дело. По крайней мере, он задумался, а это может в решающий момент сыграть свою роль. Как вы думаете, может быть стоит подумать о сотрудничестве с ним?

— Если ваши мысли дойдут до него и он воспримет их как руководство к действию, то почему нет?

— Значит будет доводить его до ума. Ладно. Скажите, Оскар, а у вас есть связи с сильными антикоммунистическими кругами?

— Ну, в принципе я знаю ряд непримиримых политиков этого направления. Но они не пользуются авторитетом в стране. Понятно. А как бы отнёся Рейхсвер к возможности организовать обкатку своих кадров на полях сражений?

— Я думаю, положительно. У нас как и у вас есть реальная проблема задействовать пришедших с фронта людей в мирной жизни. А что вы предлагаете – устроить маленькую войну?

— Нет. Я отрабатываю то, о чем мы говорили в Берлине – я ищу аргументацию по поводу переноса активности коммунистов прочь из Европы.

Николай отправил Надежду домой, а сам поехал на Петроверигский. Надо было привести в порядок мысли. А их было много. Развитие событий не замедлялось, а наоборот, скорее набирало обороты. В этом надо было разбираться, и разбираться вдумчиво. Пока было ясно одно – наиболее серьёзными и, надо признать загадочными, союзниками являются китайцы. Именно и только они могут реально помочь Василию. Значит, надо сделать им приятно и показать работу лицом. Но пока что вся работа идёт на немцев. Пока боремся исключительно за их интересы, и, на что надо обратить внимание особо, ничего с этого не имеем. Это надо менять – это плохо.

У Сушина он наконец-то сел в свой кабинет и, достав листик, стал набрасывать меморандум на тему «Зачем нам нужен Китай». Через час он пошёл к телефону и позвонил в Наркомвнешторг, товарищу Красину.

Леонид Борисович согласился его принять в гостевом особняке Наркомвнешторга в восемь вечера. Он долго извинялся, что не может пригласить Николая к себе в «Метрополь», где у него были три комнаты с ванной – по тем временам чудо из чудес. Коля пошёл в аршиновский кабинет и лег на мягкий диванчик, который тот успел сорганизовать. Он быстро уснул и очень не хотел вставать, когда сушинский секретарь его разбудил в назначенное время.

До особняка Наркомвнешторга было недалеко. Николай в очередной раз подивился архитектурным вкусам большевистской элиты. Поднимаясь по вычурным залам здания на Пречистенском переулке, Коля думал, сколько же таких особняков отобрали у законных хозяев. По аналогии вспомнился анекдот про Лукашенко, который при виде «новорусских» домов обозвал их будущими детскими садиками, про что хозяева, правда, еще не знают.

Нарком был, как и в прошлый раз вальяжен и очарователен. Он угостил чаем и коньяком с бисквитами и лимоном. Было видно, что проблемы голода, так трогательно описываемые в советской печати все Николаево детство сюда не добрались.

Коля постарался быстро перейти к делу. Завести наркома было не сложно.

— Россия всегда, я повторяю, всегда была активно включена в мировую торговлю. Русь, как государство была создана на основе потребности в обслуживании и содержании торгового пути из Варяг в Греки. И даже после разрыва, вызванного татарами, когда путь в Китай лёг южнее, всё равно были найдены формы использования уже собственно российских ресурсов. И поэтому в 16 веке, когда англичане приплыли в Архангельск, страна могла предложить лес, пеньку, ворвань, и главное – зерно. Всё последующее время наша экономика формировалась с учётом внешнего спроса и предложения. Сейчас, когда произошло резкое свёртывание внешней торговли, вызванное позицией непризнания Советской России, экономика страны страдает чрезвычайно. Мы теряем гигантские возможности для получения денег, получения кредита, для развития целых отраслей промышленности. На этом наживается узкая кучка спекулянтов, сконцентрированная в Берлине. Они берут себе очень немалую разницу между вынужденной ценой нашего предложения и ценами Мирового рынка, на который они выводят наши товары, но уже под своей маркой. Только прорыв блокады даст нам возможность ускорить темпы нашего хозяйственного развития. Тогда решаться и социальные вопросы – прежде всего вопрос безработицы. А это уже проблема нашей опоры – рабочего класса. Будет эта самая работа – будет формироваться и укрепляться его сознательная часть, а значит партия будет сильнее, шире её социальная и политическая опора.

— И, наверное, развитие индустрии даст возможность усилить наши позиции в мире, — провокационно спросил Коля. Зная наперед результаты дискуссии о путях развития теории «мирного сосуществования» говорить правильные вещи было нетрудно.

— А усиление нашей позиции в мире – это укрепление армии, укрепление страны, как базы для дальнейшего развития революции в других странах, — продолжал он.

Леонид Борисович внимательно посмотрел на него. То, что излагал Николай было практически внове в партийной элите. В это время господствовала теория «мировой революции», которая предполагала активную подрывную работу в Европе, ибо, считалось, что без победы там построить социализм в крестьянской России будет невозможно.

— Мне, как практическому хозяйственному работнику хорошо видно, что реализация курса на мировую революцию сильно мешает установлению политических и экономических связей, — сказал он, по-прежнему не отрывая взгляд от Николая. Он осторожно взял рюмку с коньяком и сделал микроскопический глоток. Было видно, что он активно размышляет.

— Понятно. — сказал Николай и перешёл к главному. — А если предложить Западу компромисс в виде свёртывания революционной активности в Европе? Как он отреагирует на это?

— Однозначно положительно. Но он болезненно отнесётся к нашим попыткам начать революционное движение в странах, которые они относят к зоне своих интересов.

— Понятно. Англичане боятся за Индию. А за Китай?

Красин понимающе кивнул.

— Китай необъятен и на данном этапе он для них безразличен, особенно его внутренние районы. На побережье они будут бороться за торговые привилегии, а вот внутренние территории, Хинтерланд, как ныне модно говорить – для них белое пятно на карте.

— Значит, если мы покажем свёртывание революционной борьбы в Европе и перенос её тяжести на Дальний Восток, Англия, и я думаю, Франция будут довольны.

— Для них политическая нестабильность в Китае – давно ожидаемое благо. Распад единого государства и внутренние междоусобицы делают его легкой добычей в глазах колонизаторов. Тем более, что на торговле традиционными китайскими товарами это не скажется – как чай продавали, так и будут. Может быть даже произойдёт улучшение их позиций – правители районов будут искать их поддержки в деле поставок оружия прежде всего.

— Значит усиление войны в Поднебесной будет ими даже приветствоваться?

— Ну, без особой афиши. И если конечно, усиление одной из сторон не нарушит стратегического равновесия. Я думаю, что в целом вы правы, и перенос борьбы в Китай и на Дальний Восток обеспечил бы поступательное движение нашей революции, но Троцкий и его военные делают ставку на европейский фронт, по крайнему случаю, Ближний и Средний Восток.

Коля помнил, что известный авантюрист того времени Блюмкин активно скакал по Палестине примерно в это время. Он подивился грандиозности планов будущего вождя IV Интернационала. Нет, подумал он, прав был товарищ Сталин. Этот столько бы крови пролил – куда там Гитлеру.

— Но это же не значит, что этот курс единственно верный. Мне бы хорошо понимать – поддержат ли Великие Державы поворот революционного удара из Европы в Азию, и сумеете ли вы извлечь из этого политические и экономические дивиденды.

— Дальний Восток – традиционное направление российской экспансии и Запад с пониманием относился к действиям Империи в этом районе. А насчёт дивидендов, то я думаю – мы с Чичериным справимся. А что, этот курс уже нашёл своё оформление в Политбюро? Я думаю, что серьёзные круги на Западе не препятствовали бы такому движению в нашей политике.

— Ещё нет, но ведь всё когда-то начинается. Даже Волга, как известно, начинается с маленького ручейка в районе Валдая. Вы не бывали там? Прекраснейшие места.

Красин был опытным политиком. Они сказали друг другу очень много. Теперь надо было думать о поисках других союзников и координации действий.

На Солянке всё тот же молодой послушник, без лишних слов повёл Николая вглубь этого бесконечного подвала. Линь уже привычно сидел за столиком. Он коротко поклонился и предложил присоединиться к скромному ужину.

За едой Коля начал рассказывать об успехах.

— Мы обратились к нашим немецким товарищам и они организуют приезд видного деятеля Гоминьдана в Москву. Если вы можете помочь в этом вопросе – присоединяйтесь.

— Наши позиции в обыденной жизни страны не такие сильные, как нам бы хотелось. Мы практически не имеем контактов с правителями районов и армий. Поэтому ваша помощь нам чрезвычайно необходима.

— Хорошо, буду стараться. Дальше. Я переговорил с людьми в руководстве страной и предложил им обратиться к Западу с предложением поменять курс «мировой революции» с Европы на Восток с целью получить за это признание и расширение торговли. Как в этом направлении?

— Надо подумать. У нас есть контакты в Англии, прежде всего. Но в любом случае ваш подход верен. Он имеет возможность исполнения. Я рад, что в вас не ошибся.

— Спасибо. Теперь надо начать массированную пропагандистскую компанию на тему, что именно в Китае «мировая революция» осуществит прорыв капиталистического фронта. У вас есть пара человек, владеющих марксистской риторикой? Организуйте несколько статей в теоретические журналы. Как ваши контакты в Японии?

— Очень хорошие. Я понимаю, что надо резко усилить давление с целью захвата континентального Китая? Это придаст стимул работе Москвы – я понимаю. Но мы уже это делаем. Ничего так не сплачивает народ как зверства чужеземных варваров.

— Вот видите, мы и мыслим одинаково. Как там моя Машка?

— Девочку обучают и она старается. Но в отличие от вашей более взрослой женщины, ей не хватает внутренней силы. Она не умеет одна.

— Ну, может быть, она просто маленькая?

— Это часть души и никак не зависит от возраста. Оно либо есть, либо нет. Но, тем не менее она будет готова уже завтра.

— Понятно. Вы придумали ритуал?

— Надо внести некоторые изменения в наши традиционные обряды. Я понимаю, вы хотите дополнить их чисто европейскими позициями – девственной кровью, петухом или козлом?

— Похоже, вы хорошо знаете религии мира. Да, надо добавить идею совместного совокупления, что-то вроде единой на всех женщины как гаранта причащения. Это будет действовать сильнее.

— Хорошо. Кто у вас думает над исполнением обряда?

— Наверное, Надежда.

— Пусть она приходит завтра с утра – мы познакомим её с нашими идеями. Кстати, я рекомендую вам остаться ночевать у нас. Вы стали слишком видной фигурой и затронули многие интересы. Поэтому у нас вам будет безопаснее.

— Хорошо. Пусть только привезут Надю. А то могут быть проблемы. Кстати, она очень впечатлена вчерашней ночью. Я боюсь как бы этот опыт не отравил её последующую жизнь – всё-таки у нас разные культуры.

— Оставим женщинам женские проблемы. Такое как вчера случается очень редко.

— Наверное. Если можно, распорядитесь, чтобы мне дали бумаги и комнату, где есть европейский стол – каллиграфию я пока, к сожалению, не освоил.

Глава 15

Николай мучился над листом бумаги, проклиная себя, советское высшее образование, перестройку, кредиторов и множество других элементов его существования. Он пытался найти слова, чтобы продолжить то, что начал в Петроверигском ещё вчера. Но за десять лет капитализма он отвык от марксистского «новояза». Поэтому слов и аргументов особо не было, и это злило неимоверно.

Надежда ушла куда-то с Линем писать сценарий грядущих мистерий, оставив на Николая главное – предсказание будущего.

С этим тоже было туго. Всё, что он мог выковырять из памяти о 1923 годе он тщательно достал и обыграл уже раз двадцать. Вещать как пророк на года вперёд было несложно, но это не дало бы нужного эффекта. Эх, если бы вспомнить когда в Германии марку стабилизировали – мечтал он. В «Чёрном обелиске» Ремарка описывалась именно это время, но убей бог, он совершенно не помнил дат. Да и их наверное в романе и не было. Ещё помнился толстенный том Ганса Фаллады. Но оттуда полезных знаний было ещё меньше.

Ладно, что-нибудь придумаем, тоскливо подумал он и снова уткнулся в белый листик. Всё было логично, но только с точки зрения торговли. Мы вам Европу – вы нам кредиты… А с точки зрения марксизма и мировой революции пока получалось не очень.

Вскоре пришла Надя. Работа её захватила и она сразу начала показывать какие-то наброски и даже карандашные эскизы. Кстати, отметил Коля, в последнее время она здорово раскрепостилась. Ушли скованность и напряженность, она стала веселее. Практически исчез профессиональный наигрыш по-типу «мужчина, угостите даму папироской». Вот, подумал Коля, я нашёл правильные слова – она стала естественной. Впрочем, сейчас проверим. Он вернул ей листики и сказал.

— Смотри сама. Мы должны воздействовать на большую группу интеллигентных мужчин с воображением. Они должны получить за свой деньги всё – и музыку, и танцы и женщин. Поэтому посмотри на всё ещё и с этой точки зрения.

Её глаза на секунду заледенели. Так, подруга, всё ясно. Стадия привыкания прошла, по морде никто не бьёт, теперь хочется уважения. Значит, будем бороться с памятью о прошлом. Какие всё-таки бабы одинаковые. Впрочем, мужики наверное тоже.

Он взял её за руку и развернул.

— Слушай, солнышко. Давай не сверкай глазами. Мы с тобой делаем работу. Пока, всё что должно, ты делала хорошо и от нашего общения всем получалась только радость и взаимная польза. Если ты сейчас будешь думать только о том, как бы создать «образ твой, мучительный и зыбкий» у нас появятся проблемы.

Как и ожидалось, она заплакала. Привыкла уже к спокойной жизни.

— Не реви. Моё уважение к тебе не зависит от твоей прошлой жизни. Оно зависит от того, как ты умело справляешься с делами. А сколько и чего нам пришлось пережить – это дело глубоко личное. Поэтому выбрось из головы всю эту ерунду. Или ты замуж за меня захотела?

А всё-таки приятно, когда женщина оправдывается, подумал Коля. Правда, как показывает опыт, мужикам это всё равно потом отольётся полной меркой.

— Всё, солнышко, кончили. — он привлёк её к себе. Примирение лучше завершать сексом – так у женщин остаётся впечатление победы.

Закончив обсуждать сценарий, Николай поехал на Петроверигский. Там был Сушин, который диктовал машинистке отчёт о проделанной работе. Аршинов, как вспомнил Коля, сейчас осматривает темницы Бокия. Вчера он передал Степану свой загранпаспорт с фотографией и сказал, чтобы тот узнал о медальоне, который был у Василия. Это можно было обыграть в будущих представлениях.

— Лёш, а в партии восточными делами кто заведует? — он подождал пока наступит пауза в диктовке.

— Рудзутак. Он Туркестаном занимается. А что?

— Да вот ищу людей, с которыми можно о Китае поговорить.

— Он, да Петерс из ЧК. Ещё можно в военную академию, на Восточный факультет обратиться. Ты скажи, я звякну.

— А в армии кто организует посылку военных на помощь Гоминьдану?

— Вроде бы Склянский.

— А ему можешь позвонить?

В это время вошёл секретарь и сказал прямо как в кино.

— Товарищ Сталин у аппарата.

Сушин пошёл разговаривать, а Николай остался думать свою невеселую думу о китайской революции.

Алексей довольно быстро вернулся.

— Приглашают в ЦК, — сказал он. — Поедем?

— Конечно. В ЦК начальство, а его надо слушаться.

Он до сих пор не разобрался в логике взаимоотношений Сергея и Фонда в целом с местной властью. Было похоже, что друг от друга они не зависели, но как-то сосуществовали. Но понять логику этого сосуществования не представлялось возможным. Скорее всего, думал Николай, фонд должен поддерживать Сталина, как будущего сильного человека – это раз и как реальную альтернативу курсу Троцкого, который делал ставку на войну в Европе. Только что они хотели в этой каше? Денег? Или спасали ценности, которые были в достатке награблены в годы гражданской войны? Не разберёшь.

— Товарищ Николай, —сказал Генеральный Секретарь ЦК РКП(б), должность в те годы чисто техническая и незаметная, — на вас поступают заявления. Информаторы пишут в ОГПУ о вашей активности. Особенно упирают на ваши переговоры с немцами.

— Что же тут странного, Иосиф Виссарионович? Моя работа в этом и заключается, чтобы вызвать огонь на себя. Я человек беспартийный, условностями марксистской фразеологии не связан. Мое дело делать дело.

— Да, именно так мы и договаривались с товарищем Сергеем. Он помогает нам и мы помогаем ему. Но для того, чтобы лучше защищать вас перед лицом нетерпеливых и неумных товарищей из разных органов, мне бы хотелось понимать вашу позицию по основным вопросам.

Вот так так. Товарищ Сталин выстраивает линию соподчинения. Понятно.

— Моя позиция проста. Это поддержка вас и вашего курса, как единственно верного в современных условиях.

— Поясните, какой курс вы имеете в виду?

— Хорошо. Попытки товарища Троцкого вызвать революцию в Европе провалились. Даже готовящийся переворот обречен на провал. По крайней мере, я говорю это от лица руководителей немецкой армии и государства. Переданные ими документы показывают степень информированности немецкой стороны. Я думаю, что обречены и попытки на Балканах.

— А в чём причина вашей уверенности?

— Общее изменение ситуации в мире, в Европе, да и России, в частности. Капитализм переживает краткий период стабилизации на фоне освоения военного передела карты мира. В этих условиях попытки развязать военное противостояние в центре будут приводить только к ненужным осложнениям.

— Мне кажется вы правы. Но ваша вчерашняя беседа с товарищем Красиным остаётся в отдельных местах мне не совсем понятной.

Мы уже и это знаем? Оперативно работают.

— Почему же. Исходя из того, что победить не удаться, надо прекратить попытки наступления и сделать маленькую передышку. Подготовиться, перегруппировать войска, наладить снабжение и лечение раненых бойцов. Но сделать это надо с максимальной выгодой. Наша наступательная политика имеет громадный потенциал, и это серьёзный ресурс в области международной торговли. Я предлагаю продать Западу эту нашу вынужденную передышку.

— Вот эта часть беседы мне понятна. Я, в целом, придерживаюсь такого же мнения. Может быть не столь цинично, как вы. Понятно, что сейчас нельзя отказаться от революционной риторики. Однако начать переговоры с буржуазией и выторговать себе преимущества в случае провала – необходимо. В этом я с вами полностью согласен. Но, мне не ясна роль Китая во всём этом. Зачем нам оказывать массированную помощь в непонятных и запутанных китайских делах, когда ситуация в стране требует сконцентрировать все силы на решении внутренних проблем. Если мы будем укреплять страну как центр мирового коммунизма, то логичнее делать это изнутри, а не распылять ресурсы.

— Совершенно правильно, товарищ Сталин. Только вам хорошо знакома логика внутрипартийной борьбы. Второй год как кончилась война. Армия сокращена до 500 000 человек. Но далеко не все бойцы и партийцы нашли себя в мирной жизни. Кое-кто по-прежнему грезит романтикой боёв и походов. И эти люди – политический резерв Льва Давыдовича. Именно они могут выступить в поддержку его лозунга «перманентной революции». Поэтому надо выбить это знамя из его рук. И Китай, бескрайний и далёкий может как раз стать тем местом, куда можно направить их энергию. Китай и Дальний Восток. Всё же подальше, чем Берлин и София.

Сталин стал набивать трубку. Николай знал, что он думает в эти паузы.

— У вас интересная логика. Она действительно позволяет взглянуть на привычные вещи с совершенно новых позиций. А как вы думаете, есть ли реальные шансы на победу в Китае?

— В обозримом будущем – нет. Но даже если они и победят, то китайцы всегда останутся китайцами. Управлять этой страной можно только изнутри – всё остальное они поглотят и не заметят.

— Значит вы уверены в поражении германского восстания? — после недолгой паузы спросил вождь.

— Уверен, Иосиф Виссарионович. И я думаю, что этот позор ляжет на Троцкого, Склянского и Уншлихта. Если уж собираются воевать, то делать это надо гораздо лучше. А то только ленивый не знает про германскую революцию.

Выйдя из кабинета, Николай пошёл в буфет. Уж слишком непростой вышел разговор. Сталин был сильный собеседник и слава богу, подумал он, что в беседе не пришлось врать. Это было бы тяжело. Беря свои стакан чая и рыбку он прокручивал сталинские вопросы, старясь запомнить всё, до мельчайших интонации. Но в целом, он остался доволен.

За время разговора у него родилась одна мысль. Он зашёл в орготдел и нашел там Алексея.

— Я тебя про Склянского спрашивал. Ты можешь с ним договориться о встрече?

— Он сейчас здесь, у Короткова. Принёс документы на Уншлихта – его планируют на пост начальника армейского снабжения. Так что пойдёт по пути товарища Эйсмонта.

А ведь это война, с ужасом подумал Николай. Чёрт его разберет с исторической последовательностью событий. Троцкий всерьёз взялся за германскую революцию. Назначить её организатора главным снабженцем – это признак его готовности к войне. Это же даже не поддержка восстания. Это прямая война. С Польшей, скорее всего. Он не хочет повторить ошибок польского похода. Понятно. Но как красиво они сделали Сташевского. Это же класс.

Стоп. Надо разобраться. В его, Николая будущем никакой войны не было – был провал восстания и эпизодические вспышки борьбы где-то на Балканах. Это Коля помнил ещё со студенческой юности – романтика революции увлекала. Но события последних дней перевернули всё в его представлении о реальности. Кто его знает, что будет. Может быть так как у Николая в 2001 году, а может быть и по другому. Как у Шредингера – разветвления реальностей. Да, задачка. Он мысленно плюнул, но тут мысли его приняли иное направление.

Как там говорил один мой приятель «А нельзя ли этом как-нибудь поднажиться?». Надо будет зайти к Перовскому, поболтать на эту тему. Уж больно она интересная по-моему с точки зрения заработать.

В это время неугомонный Алексей привел человека в военной форме. Он представил Николая Склянскому и тут же куда-то убежал.

— Я имею опыт работы в Китае и частично владею языком. С кем я могу переговорить о моём участии в работе военных советников при штабе Гоминьдана?

Вопрос Склянского не удивил. Нравы тогда были просты и понятны – раз человек в ЦК и его представляют ответственные работники, значит с ним можно иметь дело.

— С Блюхером. Сейчас он в Питере, сдаёт дела. Недели через две будет в Москве. Он формирует состав. Но я бы рекомендовал не торопиться. Возможны другие фронты.

Понятно – это он про Германию. Сейчас проверим.

— Поляков у вас и без меня хватает. А вот Восток дело тонкое. Да и потенциал там, на мой взгляд побольше.

— Судьба революции будет решаться на Западе – это аксиома.

— Конечно. Но поддержка пролетариата крестьянством Востока может сильно помочь делу. А кого Сунь Ятсен планирует на приезд в Москву как представителя партии? — Николай решил проверить оперативность немецких связей. Интересно, как они общаются между Европой и Дальним Востоком?

— Чан Кайши. Это у него один из командующих.

— Я знаю его. Он серьёзный организатор, но не коммунист, — Коля решил развить успех. Но Склянский был готов к этому повороту.

— А где на всех коммунистов найдёшь? Надо радоваться, что в Китае хоть это есть. А компартия там малюсенькая. И без поддержки практически. Так что будем работать с тем, что дают. Общайтесь с Блюхером. Подойдёте ему – мы вас живенько мобилизуем – у нас специалистов не хватает.

— Я его видел пару раз на Дальнем Востоке. Дайте записочку, я найду его в Питере.

Заручившись запиской, Коля поехал на Солянку. Опять события начали нестись стрелой. В условиях надвигающейся войны всё ставало с ног на голову. И надо было определить своё место.

— Значит вы говорите, Чан Кайши? — сказал Линь при встрече.

— Да, он будет не позже начала осени. Но у руководства страны сейчас другая забота – они готовятся к войне с Западом. Приготовления уже зашли слишком далеко. С этого пути так просто не свернёшь.

— Почему? Невозможность победы должна отрезвить горячие головы.

— Линь, вы толкнули шарик по этому столу. И он будет катиться. Пока не остановится. У каждого явления есть своя инерция движения. А большевики сильно раскачали этот курс, чтобы в день всё переменить. Это раз. И второе. Это партия подполья. Которая имеет огромный опыт борьбы с превосходящими силами. В начале 1917 года социал-демократы Ленина насчитывали чуть больше 20 000 человек. И они сумели взять власть. В это никто не верил, но они победили. А до этого было 25 лет поражений и отступлений. Так что бороться они научились и отступать не умеют.

— Да, это очень решительные люди.

— В случае начала войны Россия не сможет выйти победителем. Объединённые силы Антанты сомнут наше сопротивление. А тогда в Китае исчезнет очень мощный фактор силы и существующее равновесие нарушится.

— Война в Европе никому не нужна. Это попытки склеить разбитый кувшин. На что рассчитывают большевики? На единство их армии с немецким народом, который должен восстать против Версаля? Но даже в этом случае они обречены на поражение – слишком несоразмерны людские и материальные ресурсы. Я спрошу богов – нет ли здесь злой воли.

— А что, это можно понять?

— Можно. Можно ритуалами и кровью вызвать такую помощь, которая уравновесит всё преобладание противника. И можно победить, но эта победа обернется поражением и народ заплатит за это миллионами жизней. Окончательно может победить только терпение и доброта.

— Ну, это в далеком итоге. А нам жить сегодня и завтра. Я взял записку к Блюхеру – это видный военный. Он будет главным военным помощником Гоминьдана и станет формировать армию. Он сейчас в Питере. Нам есть, что ему сказать?

Перовский ждал его с готовым планом создания клуба для иностранцев. Николай просмотрел его диагонали, а потом более внимательно. Всё было разумно. Надо было только получить согласие властей. Этим я займусь завтра. Затем поработать с немцами. Имеет шанс на реализацию. Вполне имеет.

— Кстати, а как вы относитесь к идее о возможности вступления России в новую войну? — как бы невзначай спросил Коля.

— Не дай бог, — Перовский перекрестился. — Это было бы катастрофой.

— Почему?

— Экономика в развале, да и страна устала от войн. Народ не поддержит большую войну. А что, есть намерения?

— Знаете, вы проверьте по своим каналам объём и качество закупок армии. Я понимаю, она на рынке должна быть крупным игроком. Значит кто-то фиксирует её закупки. Вот и сами всё определите.

— Хорошо. Только время для начала войны уже прошло. Это надо делать весной или летом.

— У вас устарелые понятия. Красная Армия способна наступать по любой погоде. И в любое время. А пока, предварительно подумайте, что мы должны сделать, если война всё-таки будет. Ну на крайний случай – полная мобилизационная готовность к ней.

— Хорошо. Сделаю. А что будем делать с клубом – я уже разговаривал с рядом крупных рестораторов – они готовы.

— Я поговорю в Центральном Комитете. Если они одобрят у нас не будет проблем. А немцы денег дадут. Им здесь скучно.

— Хотелось бы. Кстати – вот ваша доля – в рамках наших договоренностей.

— Прекрасно. А Петю не обидели?

— Шустрый паренёк. Его разве обидишь. Свое получил. Продолжает у ГУМа крутиться. Мелковат он ещё для крупных дел.

— Тогда передайте ему пусть сворачивает мою комнату в пансионе. Я тут перебрался к китайцам на Солянку. У них поспокойней.

— Я знаю – очень серьезные люди.

Николай удивился.

— Они что, в коммерции?

— Да, и весьма активно. У них это хорошо получается. При капиталах, и торгуют талантливо.

— Да уж, да уж. За ними две тысячи лет. Можно накопить определённый опыт.

Коля сидел за столиком в ресторане и размышлял. Он договорился встретиться с Шевырёвым, но тот должен был освободиться через два часа – у него были лекции. Так что время было. Аршинов ещё не приехал со своей инспекции, Надька писала сценарий вместе с китайцами. В кои веки он оказался предоставлен сам себе. Можно было и подумать. Только думы не получались.

Войны не хотел никто, кроме фанатиков и профессионалов Троцкого. Но это их способ жизни. А остальные хотели мирного труда. Тем не менее, страна шла к противостоянию с Антантой. Не мелкие и шустрые отряды профессионалов, как писал в своё время Суворов, а страна. А это значит, что в ответ будет не полицейская операция, а военная акция. То, что большевики не боятся крови они доказали всей историей своей партии и правления Россией. Но ведь тут шансы заведомо неравны. В 20 году армия не справилась с Пилсудским, и его допотопными кавалеристами. Конечно, говорили, что не Пилсудский выиграл эту войну, а Тухачевский проиграл. Но и сейчас русская армия не очень поменялась. И откуда – промышленность не работает, разве что завод в Филях, который должен с немецкой помощью делать самолёты. Но это же единичная продукция. А войны сейчас массовые. Значит, с винтовками на танки?

Может быть они рассчитывают на поддержку пролетариата Англии и Франции? Но если революция планируется в Германии под лозунгами «убрать диктат Версаля», а иначе немцы не поднимутся, то для Антанты это будет национальная война со своим старым противником. И никакой пролетариат мировую революцию не поддержит.

Тогда на что же рассчитывает Троцкий?

А может быть правы китайцы? — эта мысль посетила Николая и он чуть на рассмеялся настолько она показалась абсурдной. Большевики достают из небытия демонов и натравливают их на буржуазию. Хорошая тема для карикатуры. А она борется с ними святой водой. Хотя чёрт его знает. Он внутренне усмехнулся каламбуру.

Подводим итоги – кто у нас объективно за мир? Сталин, Каменев, Зиновьев – они противники Троцкого и с удовольствием подставят ему подножку. Но сами сейчас не выступят против революции в Германии – позиция марксизма держит их крепко. Ещё кто? Красин, Чичерин – это понятно. Дзержинский с его ЧК? Вот ему по большому счёту без разницы – у него работы и здесь найдётся. Разве только национальные корни будут толкать на освобождение Родины.

А кто против? Троцкий и высшее армейское руководство. Но наверное не всё. Скорее всего не всё. Должны же быть здравые люди. Главразведупр наверное весь. И всё? Эта небольшая кучка? Да, прав был Базаров «От копеечной свечи Москва сгорела». Или войны зарождаются вне логики и без оглядки на желания людей? А уже потом люди придумывают им оправдалки. Но ведь как идёт работа. По записке Байера 300 партизанских отрядов в Германии уже сформировано. Деньги бросаются туда немалые.

В чём же дело? Как Троцкий аргументирует возможность победы? Наверное он всех берёт на эдакое марксистское слабо и никто не желает первым выступит в роли защитника буржуазии.

Так он съел весь обед, но ничего не придумал.

Шевырева он застал на Стромынке. Тот как раз кончал лекцию и выходил из аудитории.

— Ведь каникулы? — удивился Николай.

— Это руководители производства. Партийцы. Их послали на хозяйственную работу, а знаний, конечно, не хватает. Вот и приходится учить азам политэкономии. Но есть очень вдумчивые люди.

— Ну что ж, они обеспечат будущий подъём государства. Так что вы закладываете основы будущего величия России.

— Ну, ладно, что вы право. С чем пожаловали?

— Да вот, никак не могу разобраться в нескольких вопросах – пришёл посоветоваться.

— Я готов, — сказал Шевырёв усаживаясь на стул, — начинайте спрашивать. Тем более, что у вас очень интересные вопросы, вроде бы простые, а начинаешь думать над ответом – глядишь и всё не так просто.

— Хорошо. Вопрос первый. Какие силы в России социально заинтересованы в войне с Западом.

— Никакие. Разве что крайние белогвардейцы, которые хотели бы на штыках Антанты прийти к власти. Как Бурбоны. Но их в стране не так много, чтобы учитывать их в социальном раскладе. А остальным от войны хорошего ждать нечего.

— Хорошо, а эти ваши промышленники? Военные заказы и всё такое.

— Ну, они может быть поддержали бы войну с Персией, или Афганистаном – там есть шансы на победу. А в войне с Западом шансов нету – не выстоим.

— Даже в союзе с Германией?

— Тем более в союзе с Германией. Столь неудачный выход из войны оставил Россию без компенсации за четыре года кровавой бойни. Народ проливал кровь, но страна не получила ничего. Поэтому под каким видом пойти защищать немцев – я думаю, даже большевики этого не объяснят.

— Ну хорошо. А в случае интервенции?

— В этом случае народ поднимется, как это делали всегда. Только зачем Антанте интервенция? Они могут жить спокойно, нас не замечая. И всё у них идёт вполне нормально. Наше место в мировой торговле займёт, к примеру, Канада. Это лес. Зерно – США и Аргентина.

— То есть, вы считаете, что в случае волнения в Германии, Антанта введёт туда свои войска, и нам придётся топать через всю Польшу на помощь немцам?

— А что, в Германии планируются беспорядки? — Шевырёв задумался. Помолчал, что-то просчитывая, потом сказал.

— Да, скорее всего будет такой сценарий. А он, как вы понимаете, поддержки в народе не найдёт. Пока крестьянство не освоит землю, полученную от раздела помещичьих земель, его с места не сдвинешь. А это задача минимум как на поколение.

— Тогда что же толкает большевиков на экспорт революции? Ведь нет никаких оснований надеяться на победу. Это просто пустой расход ресурсов и людей?

— Большевики, милый Николай, вообще странные люди. Они пока ещё не живут в мире реальности. Они живут в какой-то своей, выдуманной картине мира. Это часто случается с маленькими сектами, в руки которых случайно попадает власть. Они так этому удивляются, что объяснение находят прежде всего в божьей помощи – в нашем случае – в гениальности их теории. Потом это всё уйдёт, и их либо отодвинут более прагматичные люди, либо они сами воспитают их в своей среде. И за внешними клятвами в верности учению будет лежать самый циничный расчёт. Поэтому искать в их действиях логику согласованности с внешним миром надо очень аккуратно.

— Ну, они не так уж оторваны от действительности, как вы думаете.

— Это два или три направления, не больше. Причём вопросы связанные с одной темой – темой власти. Здесь они держат нос по ветру. Вы не обращали внимание на полемику против Зиновьева в прошлом году?

— Нет, а что?.

— Так вот. Ульянов говорил, что из России нэповской будет Россия социалистическая. Зиновьев, а вы знаете, он прекрасный оратор, на митинге скорее всего ошибся и сказал «Из России нэпмановской будет Россия социалистическая», за что и был подвергнут жесточайшей критике.

Николай не понял. Попытался вникнуть, но особой разницы не уловил. Может с обеда спать хотелось?

— И в чём же тут соль?

— Нэпмановская Россия, по нормам русского языка, это страна, которая принадлежит нэпманам. А этого большевики допустить не могут даже в форме оговорки. Поэтому Зиновьеву и досталось.

Вообще-то он прав. Вопрос власти для партии – как красная тряпка для быка. Причём вопрос политической власти. Это когда они поймут значение власти экономической. Тогда и произойдёт перестройка – неожиданно понял он. Всё таки они не марксисты. Те всё-таки из примата материи исходили. А для этих воистину «винтовка рождает власть».

— Значит вы считаете, что действия большевиков объясняются двумя моментами – внутренней логикой теории и отношением к власти?

— Вы странно выразились – внутренней логикой. Вы гегельянец? Это у него – внутренняя логика предмета. Но отразили идею верно.

— Вы знаете анекдот? На сборище нумизматов все стоят, смотря на монеты, меняются, покупают и продают. И вот какой-то человечек тоже активно в этом участвует. Завсегдатай спрашивает его – простите, вы тоже нумизматик? А тот отвечает, нет, я сифилитик, но просто интересуюсь.

Профессор рассмеялся.

— В целом вы правы. Ими руководит сейчас догматически понимаемая теория и кровная заинтересованность в сохранении власти. Без неё они ничто. Но со временем, я надеюсь, всё изменится.

— Понятно. Тогда вопрос второй. Вы можете на политэкономическом уровне посчитать последствия активной подготовки к войне для хозяйства в России. Влияние этого на товарный рынок, например, на кредитную политику и прочие соотношения.

— Значит вопрос о войне не праздная болтовня? Мы попробуем просчитать в конъюнктурном институте. Я обязательно ознакомлю вас с выводами.

От профессора Николай уходил успокоенный. А то бредовая идея китайцев уже крепко начала действовать ему на нервы. Действительно, логика теории гонит большевиков поступать так, а не иначе. И пока эта теория не будет заменена другой, дело не сдвинется – они так и будут топтаться в попытках взять капитализм с наскока. Через несколько лет Сталин сформулирует идею построения социализма в одной стране, и тогда получит теоретическое право на передышку. Ну а пока он должен дудеть в ту же дуду, что и товарищ Троцкий.

На Петроверигском Аршинов сидел в своём кабинете, а на сушинском диванчике сидел ВАСЬКА(!) и увлеченно читал какую-то книжку. Он выглядел таким же, только чуть похудел. Но вид имел бодрый.

— Здравствуй, Вася! — с улыбкой облегчения сказал Николай. — Наконец-то. А я уже вовсю горюю – куда же ты делся и как тебя оттуда вытаскивать.

— Привет, Коля. Ты-то здесь какими судьбами?

— Да вот, всё тебя ищу. Ты наверное голодный? — Николай словом выделил направление движения. Пошли, пообедаем, а то отощал ты на чекистских харчах.

Он обернулся к Степану.

— Степан, ты волшебник. Я давно это говорил, теперь готов ещё раз повторить.

— Это не ко мне. Это к Хозяину. — Аршинов кивнул головой вверх. Он постарался.

Коля обратил внимание, как это слово пришло к месту. Действительно Хозяин, и это чувствовалось даже в 23 году, когда влияние Сталина в партии было очень невелико. А может просто наш народ не может без хозяина? — в который раз за свою жизнь подумал он.

Они поехали с Васькой в ресторан. Тот с видимым удовольствием вертел головой, рассматривая неказистые и грязные домики центра столицы. Москва в этот день казалась скучной и серой, обычные облака царапались о шпили церквей и соборов, ещё не снесенных. Как историк Николай не любил сносов и перестроек, но сейчас не мог сказать, что от сталинского плана реконструкции столицы в тридцатых годах город многое потерял. Даже видневшийся вдали храм Христа Спасителя не возбуждал ностальгические чувств и гнева против злодеев-большевиков.

В ресторане они наконец сумели переговорить по-нормальному. В целом всё было примерно так, как предполагал Коля и Аршинов. Потерял сознание, очнулся в больнице, долго ничего не понимал, а потом началось странное.

Вот уже несколько лет он носил медальон в виде буддистского знака. И почему-то вежливые люди в ЧК сильно спрашивали его о происхождении этой железки. Но он был готов, и всё, что было связано с работой излагал довольно подробно. А на все остальные вопросы объяснялся наличием травмы головы и контузиями. Люди заставили его написать все характеристики раскопа и даже приводили каких-то специалистов, которые с допотопной терминологией и методами грабителей гробниц вели с ним профессиональный разговор. Разговор, похоже их удовлетворил, потому что они прислали Ваське книжки, которые он от нечего делать изучал.

Его психическое состояние было вполне сносным, произошедшее с ним он воспринял спокойно почти что сразу, а за время содержания под стражей свыкся с мыслью, что затерялся в этом времени навсегда. Постепенно он увидел в этом ряд видимых преимуществ, и визит Аршинова оказался как раз в тот момент, когда он раздумывал как эти преимущества реализовать. Ему было проще. Подводник, он служил на атомной субмарине и получил в своё время травму, связанную с радиоактивностью. Поэтому семью до сих пор не завёл. Родители умерли, а с роднёй, которая жила в деревне где-то на Байкале отношения поддерживал только тогда, когда они приезжали в Улан-Удэ и им было негде остановиться. Так что в ХХI веке его ничего не держало.

— Ты понимаешь, Коля, — горячо говорил он. Это же непаханая целина. Археология здесь ещё не наука. Они работают по методе Шлимана – роют без ума и плана. Тут можно пахать и пахать. И опять же, деньги под это дело готовы давать.

— Подожди, подожди, — встрепенулся изумлённый Коля. — Подо что тебе готовы давать деньги?

— Под бронзу и буддизм. Их здорово интересует Бурятия, Монголия и Китай. Я так понимаю, что экспедицию организовать им без проблемы.

— А о чём подробно они тебя спрашивали?

Василий стал излагать что-то сугубо археологическое, пересыпаемое терминами и ссылками. Коле стала понятной позиция Спецотдела – под такие знания грех было не дать денег. Хотя он так и не понял практической ценности раскопок. Но, если люди готовы давать деньги и ресурсы, значит они однозначно что-то хорошее видят в конце. Надо переговорить со Сталиным – под каким видом он его забрал. Васька явно нужен Спецотделу. Как бы не возникла склока.

— А ты-то как здесь очутился? — наконец кончил своё высоконаучное объяснение Василий. Похоже, что он впервые обратил внимание на эту проблему, потому что Коля ожидал этого вопроса гораздо раньше. Вкратце рассказав свою историю, Николай удостоился восторженного присвиста в свой адрес. Успехи Коли на путях международных отношений однозначно впечатлили археолога.

— Я всегда знал, что у тебя большое будущее. Давай, рули. Может быть мир под твоей рукой станет чище и добрее. Но я вижу, ты неплохо здесь устроился. Вон, Сталина знаешь, при деньгах, уже и машину персональную имеешь. Смотри, станешь тайным советником вождя.

Это книжка такая была в первые годы перестройки. Бред, конечно, но выдавался чуть ли не за мемуары.

— Лады, Вась, — спросил под десерт Николай. Их довольно сумбурный разговор уже подходил к концу и своё представление о том, что будет делать дальше он уже имел. Надо было только услышать Васькину позицию и начинать работать. — Ты-то что делать собрался? Назад возвращаться будешь?

— А ты денег дашь? Со Сталиным познакомишь?

— Почему нет. Деньги есть. Со Сталиным познакомиться не сложно. Он ещё не очень большая шишка. Только польза ему от тебя – всего ничего. Но так как мужик грамотный – запряжет в политику и будешь ты «Советскую Археологию» строить, а буржуазную громить. А эти игры дело опасное.

— Дык, а может с деньгами за рубеж. В Штаты, например, Пуэбло копать, или в Перу – там ещё Мачу Пикчу стоит нетронутый. По-моему, даже Картер своего Тутанхамона ещё не трогал.

— Васька, да ты, блин, романтик. Думай, решай. Денег дам. На миллионера конечно не потянешь, но жить можно будет лучше, чем на гранты. Правда, если останешься, надо будет с Бокием разобраться – что он от тебя хотел. А то Спецотдел – люди серьёзные.

— Погоди, погоди, это какой Бокий? Который у Юлиана Семенова?

— Тот самый. Чистые руки, холодный ум и прочая лабуда. Ты это в реальности испытал.

— Ну, в ментовке хуже бывает. Впрочем хрен с ним. Какая разница, что и где копать. Остаюсь. Денег ты мне дашь, я думаю Фонд за моральный ущерб подбросит. А я ведь, представляешь, голову ломал и завидовал всерьёз – как это они такие точки указывают. А тут всё просто. Съездил, закопал, потом отрывай.

— Ну, смотри.

Они поехали в пансион, дабы дезавуировать прежние решения об отмене аренды. Житьё в Замоскворечье Василия не обрадовало, поэтому пришлось заглянуть к Федотычу и шепнуть тому пару слов.

Тот был ласков до приторности. У Николая мелькнула мысль поискать Надькиного дитёнка, но он её отбросил. На эти дела есть Аршинов – ему это и проще и сподручней. Надо только не забыть заняться.

Устроив Ваську, он поехал на Солянку. Надо было продолжать китайские разборки. Потому что там всё было совсем непонятно. Но двигаться можно было только вперёд. Меморандум ждал, а мыслей всё ещё не было. Эх, подумал он, лучше надо было учиться. Сейчас горя бы не знал.

Глава 16

Он осторожно тронул Надьку за плечо. Уже рассвело, и день, похоже был солнечным – лучики света пробивались через неплотно закрытые шторы и нагло тыкались во всё, что встречали на своём пути. Маленькие пылинки кружились в воздухе, и это было красиво.

Надька проснулась сразу. Открыла глаза и улыбнулась Коле. Он погладил её по лицу, она поймала рукой его ладонь и поцеловала. Потом перевернула его на живот и стала массировать плечи. Это было нелишне. Хотя после той ночи здоровье было по-прежнему в порядке, но после 35, да ещё при сидячей работе массаж лишним не бывает. Потом она развернула его на спину, и принялась за другие части тела. В её движениях Николай почему-то ощущал нежность. Он не мог этого понять, но душой как-то чувствовал, что она хочет сделать ему хорошо. А это возбуждало и расслабляло одновременно.

Нет, всё-таки опыт – это здорово, расслабленно подумал он. Приятно, чёрт побери. В эти патриархальные времена, которые ещё не узнали сексуальной революции и простой идеи, что женщина тоже человек можно было не заботиться об удовлетворении партнёрши. И это было, несмотря на некие угрызения совести, приятно. А чё, продолжал он столь же расслабленно думать, пока Надя ласкала его, отдыхающего после вспышки наслаждения – женщины здесь ещё не включены в производственный процесс. Рабочих рук много, а спрос на их труд – довольно специфичен. Вот и одна забота – найти мужика, который бы обеспечил нормальный уровень жизни. Поэтому они нам любовь, а мы – заботу и деньги. Всё очень логично. И приятно. При условии, конечно, если деньги есть. Эта мысль, червячком укусившая душу, дала понять, что всё-таки он большая скотина. Семья, блин, без денег, кредиторы уже наверное достали выше крыши, а он тут великого политика строит и удовольствие получает. Нет. Это не дело. Пора в поход. Впрочем, до дня отбытия ещё три недели.

Задачей сегодняшнего дня он поставил поход к Сталину. Надо было поблагодарить за Ваську и порешать насчёт странного интереса Бокия. Надо признать, что этот вопрос беспокоил его всё больше и больше. Могла начаться межведомственная склока, и о Василии тогда знали бы все, включая Владимир Ильича Ленина. А такая известность ни к чему хорошему бы не привела. Тем более, что на этом фоне можно было наладить контакт с Глебом Ивановичем и выйти на тех орлов, которые так тревожили его гостеприимных китайцев.

Оставив Надежду решать вопросы театра одного актера, точнее, актрисы Машки, Коля поехал на Мясницкую, в Перовскому. Для того, чтобы идти к Сталину, он хотел подготовиться в рамках хотя бы экономических последствий курса на подъём германской революции. Вообще, экономическую теорию должен был дать Шевырёв, но взгляд практика бывает острее и четче.

Коммерсант что-то внимательно считал на бумажке, делая заметки в большом тяжелом блокноте, который почти что намертво был прикреплён к столу.

— Ну, что получается? — спросил Николай, входя в кабинет.

— Вы опять оказались правы. Это даже как-то настораживает. Действительно идёт мощная волна закупок товаров под армейские нужды. Чуть позже мне привезут основные направления отправок, но пока что, то, что мне известно – это западные районы страны. Есть, конечно ручеёк на Дальний Восток, но он явно слабее.

Николай чуть не поперхнулся. Ещё не хватало, чтобы из-за активности Перовского на них вышла контрразведка. В его время направления военных перевозок считались сведениями по меньшей мере «для служебного пользования». Или здесь пока ещё бардак?

— Откуда у вас таки данные? Надеюсь в епархию государства мы не залазим, а то ведь пришьют работу на иностранную разведку. А в ЧК, они шутить не любят. Сначала шлёпнут, а потом будешь доказывать, что не верблюд.

Перовский хмыкнул.

— Понимаете Коля. Сейчас создано множество трестов и синдикатов. Практически все они с сильным государственным капиталом. Но вот управляют ими совершенно неподготовленные люди. В основном партийцы – но ведь они поголовно без опыта работы. Старые хозяева сбежали, кадров нету. Поэтому вокруг каждого треста вертится куча частных посредников, которые и хватают то, что упускают эти киты социализма. А направления перевозок – это чисто коммерческая тайна,  которой многие могут поделиться. Я думаю, что ЧК нас не обидит.

— В целом вы правы, но, как говориться «береженого бог бережёт, а не береженого конвой стережёт». Так что учитывайте этот аспект.

— Значит, к войне всё-таки готовимся? И что же нам делать в этой ситуации?

— Ничего. Войны не будет, а мы в этой мутной воде должны поймать рыбку. Как вы видите процесс?

— Тут всё просто. Война – это инфляция, значит надо создавать товарные запасы. Можно было бы брать валюту, но так как война планируется, как я понимаю, на Западе, это будет опасно чисто политически.

— Звучит логично. А какой товар?

— Зерно, что же ещё. Мы всё-таки пережили голодные годы. Значит и спрос будет в основном на него.

— С вами приятно работать. Я вот что попрошу. Будьте здесь часов с четырёх. Постарайтесь никуда не уйти. Может быть надо будет встретиться с серьезным человеком насчёт ресторанного проекта. У меня может тогда не хватить времени на инструктаж, так что отработайте представление – я профессионал, умею и люблю торговать и производить, а политика меня не интересует. Как хозяин скажет, так и сделаю.

— Ну, в принципе, это совсем не противоречит моим убеждениям.

Коля снова сидел над чистым листком. Меморандум никак не шёл. Он уже исписал целый лист про политическое и экономическое положение страны осенью 1923 года, и, как он смутно помнил, его теоретические выводы совпадали со строчками учебников, что-то такое там явно было.

А вот про Китай – не шло. Про стабилизацию капитализма получалось и было логично. А как доказать важность Китая для мировой революции – ну совсем никак. С горя он взял у Сушина записочку и поехал на факультет Востоковедения в Военную Академию. Там его по-военному чётко привели к специалисту, с офицерской выправкой и старорежимными оборотами. Только вот бородки не было. Не носили её офицеры, что ли. Николай представился, и попросил пояснить, на что нам нужен этот факультет вообще, и изучение Китая, в частности.

— Понимаете, молодой человек, — начал специалист. — Контакты между Европой и Китаем начались ещё две тысячи лет назад, и начались, как водится с войны. Тогда римские легионеры, служащие в войсках парфянского царя, наткнулись в своём пути на Восток на китайскую армию. Тогда, на равнине Талассы китайские арбалетчики полностью уничтожили парфянское войско. Вот тогда Западная цивилизация узнала о существовании Китая. Потом отношения нормализовались, и из Китая пошёл в Европу самый выгодный товар того времени – шёлк. А в Китай шло серебро, потому что оно ценилось там выше золота. Чем ценится шёлк? Это единственный материал, на котором не живут насекомые. В те времена это очень ценилось, как вы понимаете. Поэтому одна шелковая рубашка стоила баснословные деньги. Так и родился Великий Шелковый путь, существованию которого мы и обязаны началом нашей государственности. Ведь именно для обеспечения пути из варяг в греки и возникали города, объединение которых создало государство Владимира Святого и Мономаха. Северная Европа, в лице Ганзейских провинций Германии искала свой путь в Византию, в обход неспокойного Средиземного моря, контроль над которым не хотели выпускать из рук итальянские города. Поэтому и были задействованы пути от Балтики до Чёрного моря. И именно за счёт транзитной торговли Византия сумела продержаться на мировой арене небывалый срок – 1000 лет. Естественно, к этой, чрезвычайно выгодной торговле, которая разветвлялась в разные части Европы и Африки не могли не примазаться иудеи. Они осели на этом самом Шелковом пути и создали свою, весьма эффективную систему торговли и ростовщичества.

— С евреями ясно, — улыбнулся Коля. — Что же с Китаем?

— Обратите внимание. Если Китай был нужен Европе как поставщик разных товаров, то Европа Китаю – не очень. Поэтому и появилось знаменитое письмо китайского императора английскому королю…

Коля это всё знал, но слушал внимательно. Ему импонировал стиль рассказа. Достаточно коротко, но самые важные моменты были учтены.

— И сейчас Китай представляет собой гигантский людской и сырьевой потенциал, способный в любой момент выплеснуться на мировую арену. И на чей стороне он выступит, это и определит лицо грядущего миропорядка на ближайший век.

— Позвольте, позвольте, — заволновался Коля. — Это же аграрная экономика, там как 2000 лет назад стали пахать землю, так и до сих пор пашут. Тем же самым плугом.

— А вы знаете, какую роль сыграли китайские рабочие отряды в нашей Гражданской войне?

Коля не знал. Как-то этот момент прошел мимо советских историков. Он помнил, что фильм «Приключения неуловимых» был снят римейком фильма двадцатых годов «Красные дьяволята» и вроде там роль Яшки-цыгана играл какой-то китайчонок. Он, когда узнал это, ещё подумал – откуда китаец на юге России. Специалист назвал цифру привлечённых рабочих. Коля мысленно присвистнул.

Это было круто.

— И это не предел, — отреагировал военный. — Вы представляете, какой громадный людской потенциал попадёт в руки тому, кто получит контроль над страной?

Всё это Коля тоже представлял. Это на поверхности лежит, недовольно подумал он. На это, конечно, клюнут, но надо что-то ещё, такое, марксистское.

— С этим понятно. А почему вы думаете, что например, России удаться использовать их против наших основных противников? Ведь Китай страна крестьянская, а как пишут в учебниках, крестьянские восстания – дело локальное. Далеко от дома они не пойдут.

— Это крестьяне. А сколько там того, что сейчас называется люмпен-пролетариатом? Он за пайку риса пойдёт куда угодно.

Звучит разумно, подумал Николай. Он неожиданно вспомнил, что читал книгу Бруно Ясенского «Я жгу Париж». Там революцию в Европе делали именно китайцы. И делали весьма успешно.

— Значит, грубо говоря, мы можем рассчитывать на Поднебесную в случае нашей победы там как на стратегический тыл? — спросил он. — И только?

— По большому счёту да. Ресурсы людские, территориальные и сырьевые.

Пока Коля ехал домой, у него всё больше и больше формировалось убеждение, что перевод острия революционной борьбы в Китай возможен только при условии победы сталинской теории о «возможности построения социализма в одной стране». Стратегический тыл – тылом, а брать атакой Запад всё равно придётся. Поэтому Китай нужен России только в расчёте на будущие бои. Ну, слава богу. В целом что-то начинает получаться в теоретическом плане.

На Солянке он наконец увидел Машку. Он сидел вместе с Линем в большом зале, где-то в подвале, когда неожиданно открылась дверь, и Надя ввела девочку. Одетая в какое-то подобие сари, она весьма изящно прошла на середину комнаты. Надежда хлопнула в ладоши, и зазвучала восточная музыка. Она началась совсем негромко, и Машка в такт ей, начала свои движения. Сначала они были очень медленными, с яркой выраженной мертвой точкой, как у робота, но по мере того, как музыка становилась громче, а такты её убыстрялись, убыстрялись и движения танцовщицы. Николай с изумлением заметил, что ещё не совсем сформировавшееся тело девчонки начало совсем по-женски круглиться и изгибаться. В танце исчезла подростковая угловатость, на её место пришли плавные движения, в которых играло всё – руки, бёдра, грудь. Если бы Коля не видел её голой, он ни за что бы не поверил, что это не взрослая женщина. Не было же нафиг никакой груди, — ошарашенно подумал он. Может нарастили? И попу тоже нарастили? Бред какой-то. Он стал присматриваться повнимательнее. Это было трудно. Музыка и движения возбуждали, изгибы и мелькание кистей рук притягивали взгляд. Николай понял, что значит выражение "изгибаться, как тростинка на ветру". Неожиданно для себя он заметил, что дышит в такт мелодии.

Китайские мотивы в мелодии сменились на явный Ближний Восток. Машка начала что-то вроде танца живота. Под сари, которое давно слетело на пол, оказалась короткая юбочка, которая только оттеняла голое тело. Танец впечатлял. Коля почувствовал напряжение. Музыка стала постепенно переходить обратно к Дальнему Востоку, и резкие звуки каких-то щипковых слились в один сплошной вскрик. Движения Машки убыстрились, руки сплелись в один клубок. Внезапно музыка кончилась, девочка откинулась назад и навзничь упала на спину. Юбочка задралась, ноги раскинулись и Коля понял, что давно готов к действиям.

Машка лежала неподвижно, и только было видно, как ходит в дыхании её грудь. Надежда подошла и помогла подняться. Поддерживая, она подвела её к мужчинам.

— Ну, мелкая. Молодец, просто нет слов, — произнёс Коля, убирая взгляд от дрожащего тела. — Ублажила. Дай адрес матери, я ей денег завезу.

— Я уже, — сказала Надежда. — Отвезла денег, так что с этим всё в порядке, не волнуйся.

Коля обернулся к Линю.

— Я восхищён, преподобный. Ваши умения не знают границ.

— Это у вас хорошие ученицы. Они упорно достигают совершенства. Но я думаю, надо продолжать. Во время танца мужчина вообще не должен думать ни о чём. Только тогда будет достигнут нужный эффект.

— Вы знаете, у нас в России есть поговорка «Учёного учить – только портить». Я полностью полагаюсь на вас. Со своей стороны я сделаю всё возможное, чтобы наши планы реализовались.

— Я думаю, мы обсудим их за скромным обедом, — ответил китаец. — Я жду вас через сорок минут.

Когда Линь ушёл. Надя взяла его за руку и повела к двери. Соседнее помещение было большим тиром. Невысокий китаец подошёл и легонько поклонился.

— Мадмуазель Надя? Вы снова пришли стрелять?

— Да, если это не нарушит ваших планов.

— Вы очень усердная ученица. А усердие это основа любого учения.

Он достал из шкафа патроны и дал Наде. Та достала из сумочки тот наган, который Коля дал ей сто лет назад на Татарской. Довольно сноровисто зарядив барабан она подняла оружие двумя руками в классической стойке американского полицейского и резко открыла стрельбу. В тире было темно и ничего не видно, но отстреляв положенные семь штук, она пошла к мишени. Коля пошёл за ней. Попадания были хорошими. Поясная мишень на двадцати пяти метрах – это непросто. Тем более из нагана. Николаю страшно хотелось пострелять, но он не решился позориться. В иное время ему было глубоко наплевать на эти дела – при зрении минус восемь на правом глазу никто не вправе с него требовать выбивать тридцать из тридцати. Но сейчас не хотелось. Пусть оружие будет резервом. Кто его знает, как все развернётся.

Китаец подошёл ближе.

— Вы Надя, стреляете не руками – сердцем. Сейчас вам это помогает. Но потом, когда вы сделаете то, о чем мечтаете, это будет мешать.

— Может быть мне не надо больше будет стрелять?

— Нет, Надя. С этого пути нет возврата. Однажды убив человека, вы нарушили заветы богов и теперь у вас один путь – вы будете убивать других, чтобы они не убили вас. Помните об этом, Надя.

Обед у Линя был как всегда прекрасен. Коля коротко рассказал о своих теоретических разработках. Линь понимающе кивал – марксизм, как давно обратил внимание Николай, достаточно простая идеология. Она собственно и рассчитана на рабочего с тремя классами образования. Прикрыв глаза, он слушал Николая и ободряюще кивал. Потом неожиданно сказал.

— Знаете, я бы добавил сюда ещё идею о том, что империализм лишается поддержки людских и сырьевых ресурсов страны. Если я правильно понимаю, марксисты считают, что в колониях Европа черпает дополнительные силы и получает сверхприбыли, которыми делится со своим рабочим классом. В случае победы революции в Китае, он выпадет из этой системы. Значит не будет подпитки рабочей аристократии.

Этот тезис был конечно знаком Николаю, но он до него ещё не додумался. С уважением посмотрев на китайца, он решил не затевать дискуссию на эту тему, и с восхищением в голосе сказал.

— Я вижу, вы читали Ульянова-Ленина «империализм как высшая…»

К стыду своему Коля дальше не помнил.

— Да, я внимательно читаю все работы лидеров России.

— И как вы оцениваете Ульянова? — не удержался Николай.

— Он очень злой и обиженный человек. И он совсем не любит людей. Я слышал, царское правительство казнило его брата?

— Да.

— Это очень много объясняет в его поведении. Обычно из мстителей получаются плохие правители.

Коля промолчал. История рассудила. Студентом он искренне считал, что Ленин был гением, а Сталин всё извратил. Потом всё стало совсем наоборот. Он высоко ценил Сталина, а Ленина считал дилетантом и плохим политиком. А про его научные заслуги все уже и думать забыли. А ведь когда-то все учили «Материализм и эмпириокритицизм» почти что наизусть. Кошмар. Как мы жили? Как и у всех студенческие годы были лучшими в его жизни.

— Что будем делать с товарищем Блюхером? Пока он в Питере, его надо ловить. А то мотанёт на Дальний Восток, или в Туркестан для организации снабжения.

— Василий Константинович видный боец и командир. Он справится в Китае и без нашей помощи. Но всё равно большое спасибо, это очень поможет нам в принятии решений.

— Можно ещё переговорить с немецкой стороной. У них много свободных военных.

— Я думаю, это будет полезно. Любая помощь будет на благо народу и стране. А как у вас продвигаются дела со Спецотделом?

— Наверное скоро буду встречаться. Пока что я сделал то, что хотел, поэтому остаётся только выполнить вашу просьбу.

— Это просьба важна для всех людей этой части света. Вчера ночью произошли серьезные нарушения миропорядка. Кто-то опять приносил жертвы кровью нашим богам. Я боюсь, это может вызвать неисчислимые беды.

Коля вздрогнул. Неужели война всё-таки будет и я не в своей реальности. Вот сподобил господь. Ещё и в этом надо разбираться. С ума сойти.

— Вы можете съездить и посмотреть сами – согласно ритуалу тела должны лежать нетронутыми двое суток. — продолжил Линь.

— Вы что, знаете место, — уже ничему не удивляясь спросил Николай.

— Я дам вам проводника, и он приведёт вас туда. Он умеет находить места такого рода.

Грузовик с ребятами из сушинской активной части остановился в метрах тридцати он невысокого забора. Впереди были ворота с калиткой, куда собственно и упиралась дорога, шедшая по лесу уже минут сорок. Китаец, сопровождающий Николая, повёл отряд от Петроверигского куда-то на север, но Коля хотя всю дорогу и озирался, так и не нашёл знакомых ориентиров. За город выехали где-то в районе Ярославки. Недолго ехали по просёлочной дороге, затем свернули в лес. Дорога была вся разбитая и видно, что машин там ездило мало. В основном, судя по отпечаткам копыт на мокрой глине, лошади.

Командир активной части, плотный мужик лет сорока, подошёл к машине, где сидели Николай с Аршиновым. Степан вышел и они долго говорили о чём-то, потом бойцы по двойкам стали выскакивать из машины и быстро побежали вдоль забора в разные стороны.

— Окружают здание, — негромко прокомментировал Саша. Он достал оружие и положил его на колени. Коля просто ждал развития событий. Работали знающие люди, поэтому соваться в эту драку не было никакой необходимости. Пока они ехали, Коля успел продумать и высказать Сушину свои соображения. Если ритуал требует двух дней, и если на это дело завязаны верхи, то обязательно будет выставлена охрана. И не факт, что она согласиться пропустить людей Сушина внутрь.

— Значит, будет драка, — сказал Алексей. Было видно, что рост его веса в партийной иерархии прибавил ему уверенности. Поэтому он был готов смести с лица земли любое сопротивление.

Насколько Коля понимал, настоящее влияние Сушина в партии было невелико. Аппарат ещё не оформился в самостоятельную силу, и партия строилась по системе личных связей и контактов. Поэтому, вне зависимости от занимаемого поста авторитет, заработанный в годы подполья и Гражданской войны определял гораздо больше, чем слова в мандатах. Партия была клановой, и эти кланы состояли из землячеств, ссыльных и эмигрантских знакомств, совместной работы на фронтах войны и в разных комиссиях. Как Коля помнил, были и семейные группы – Свердловы, Межлауки, Аллилуевы.

Сушин было дернулся идти к калитке, которая виднелась метрах в сорока, но Коля положил ему руку на плечо.

— Леша, пусть это сделают бойцы. Они войдут, а потом уже мы. Я боюсь, что начнётся стрельба, а твой мандат – всё-таки не броня, от пули не защитит.

Алексей удивленно посмотрел на него. Но потом что-то для себя решил и пошёл к Аршинову и командиру группы. После недолгого совещания, трое бойцов, взяв сушинскую бумажку, пошли к дому.

Николай реально, в деталях представил, что будет.

— Стой, — заорал он. Бойцы остановились, и Коля подбежал к ним.

— Вы мужики, чего как на параде. Там опытные бойцы сидят. Саданут из пулемёта.

Подбежали Аршинов и командир. Они быстро разобрались, что делать и операция началась.

Хотя Коля и ждал выстрелов, всё равно они прозвучали неожиданно. Раздалось несколько пистолетных хлопков, затем раскатистое стаккато пулемётной очереди. Саша напрягся и мгновенно сдёрнул Николая с сидения. К счастью пулемёт бил не сюда. Выстрелы не прекращались минут пять, затем рванула пара гранат. А потом наступила тишина.

Лёжа за колёсами машины и размышляя, что теперь снова придётся чистить костюм, но это ничего страшного – китайцы в этом плане люди умелые, Николай чувствовал себя чрезвычайно глупо. Какое-то это не родное, думал он. Чужая драка, я-то здесь с какого боку? Мистика сплошная. Может это все-таки не моя реальность? Так, размышляя, они лежали ещё минут десять. Надежда аккуратно сидела за задним колесом и весьма озабоченно гадала что-то на ромашке.

Калитка открылась и оттуда крикнули, что можно заходить. Саша пошёл вперед, Коля с Надеждой за ним. Они вошли во двор, обычный деревенский двор – с конюшней, сараями, колодцем. Вот только дом был типично барским – двухэтажный, с колоннами, мезонином и даже неким подобием мансарды. К дому вела дорожка. По ней двое вели раненого сушинского помощника. Он сдержанно матерился, но, по блеску в глазах, было видно, что небольшая рана его скорее радует, чем огорчает.

— Молодость, молодость, снисходительно подумал Коля. Он вспомнил, что как-то раз с подружкой обсуждал песни Юрия Визбора и сказал, что тому, наверное плохо жилось – невоевавший мужик среди пришедших с фронта ветеранов. Ему было неуютно как, тут Николай запнулся, подыскивая сравнение. Подружка помогла: «Как девственнице среди женщин».

Поле боя впечатляло. Дверь в дом была выбита, окна разбиты.

Николай с Надеждой пошли в дом. Заметив, что Надя спокойно перешагнула через труп в штатском, лежащий в узком коридоре, Коля решил что ему тоже надо быть менее нервным.

В комнатах был разгром, опрокинутые стулья валялись по углам. Видно было, что люди сопротивлялись отчаянно. Стены и пол были все в осколочных выбоинах. Из анфиладной двери вышел Аршинов, он был бледен, веко дергалось.

— Это хорошо, Николай, что вы настояли на участии активной группы. А то сунулись бы мы втроём под пулемёты. И главное все продумано у них, видать бойцы опытные. Вы Надя, подождите здесь, вам не надо с нами ходить. Там, на втором этаже такое. За двадцать лет подобное вижу в первый раз.

Надя напряглась.

— Мне надо, Степан Терентьевич. Я немного представляю, о чём идёт речь.

Аршинов вопросительно посмотрел на Николая. Тот пожал плечами.

— Надо, значит надо, — печально сказал он и покорно пошёл за ними наверх, уже с ужасом представляя, что увидит.

Как всегда, интуиция не подвела и картина наверху была как из хорошего ужастика – кровь и трупы по всей комнате. Из них было выложено что-то вроде многоугольной звезды. Тела были раздеты и от проступающих синеватых пятен Николая замутило. Но он стоически держался, пока Степан водил его по комнатам. Их оказалось три. В одной лежали мужчины, в другой женщины, в третьей дети. Увидев детские тела, Надежда зашаталась и схватила Колю за руку. Ему бы впору тоже кого-нибудь хватать. Вместо Аршинова он хватанул воздуха и сказал.

— Степан Терентьевич, пусть детей проверят на сексуальный контакт.

Его ощутимо трясло. Он сильно жалел, что пошёл на второй этаж. Можно было и прочитать потом в протоколе. Китаец молчаливо ходил рядом. В комнате детей он внезапно остановился и стал что-то искать на полу посередине. Коля вышел. Смотреть на эту картину было выше его сил.

Он спустился вниз. Тела в штатском были сложены в угол, собранное оружие лежало на расстеленном одеяле. Среди разнообразных пистолетов выделялся ручной пулемёт с диском. Сушин сидел на уже поднятом стуле и рассматривал документы.

— Что, Спецотдел? — спросил Коля скорее для порядка. Он был уверен в ответе. Организация дела, вооружённая охрана – всё это говорило о присутствии мощной структуры.

В ответ Алексей молча протянул документы. На них стояли печати «Нефтесиндиката». Николай ничего не понял. Потом для проверки пошел и поглядел на трупы. Морды были вполне славянские. Дело было в том, что в России начала ХХ века нефть качали только в Баку и под Грозным, и именно они стали основными поставщиками кадров для нефтяной промышленности. Хотя Николай чеченцев не любил, но знал, что нефтяники они профессиональные. Вот и мелькнула мысль о странных чеченских ритуалах.

— Лёш, ты наверху был?

— Был. Я такого ещё не видел. Я понимаю на войне, или там с бандитами. Но здесь… Вечно у вас с Сергеем, что ни дело, то такой ужас, хоть спать не ложись, чтоб не приснилось.

К ним подошел Аршинов. Он был ощутимо бледен, и постоянно вытирал руки какой-то тряпкой.

— Это что ритуал какой-то? — спросил он, продолжая вертеть в руках клочок материи.

— Да, убийство на религиозной почве.

— Чёрт, не сталкивался никогда с этой дрянью. Только читал. Сатанисты что-ли?

— Только на восточный манер. Кажется и на этот раз мы затронули что-то очень серьёзное.

В ЦК, к Сталину, Коля всё-таки успел. Часовая беседа с Шевырёвым многое поставила на свои места, и Николай был готов к разговору. Секретарь, его увидев, встрепенулся и сказал.

— Проходите, проходите вас уже ждут.

В кабинете сидели и Алексей и Аршинов. Аршинов докладывал о плане действий на завтра. Николай подсел и прослушал. План был разумный. Довольно большая часть его была посвящена выяснению вопроса о принадлежности дома. Как Коля понял, это было нелегко, потому что единого реестра владений не существовало, а в местном исполкоме, куда успел попасть неугомонный Сушин никто ничего не понимал. Он оставил там человечка разбираться, а сам поехал сюда, докладывать.

— Ну, товарищ Николай, расскажите, что опять за история такая загадочная. Вот, Степан Терентьевич у нас старый сыщик, а говорит, что за всё время работы такого не видел. А вы совсем недавно появились – и уже второй раз заставляете нас сильно волноваться.

— Это, Иосиф Виссарионович, пока ещё цветочки. Про ягодки я вам попозже расскажу. А пока получается такая картина…

Пока Коля ездил туда сюда у него нарисовалось представление о том, как получить из этого ужаса хоть какие-то плюсы.

— Степан Терентьевич помнит, что когда он искал моего Василия, за которого я очень вам, товарищ Сталин, благодарен, в деле фигурировал некий медальон, который и послужил причиной того, что Спецотдел им заинтересовался. Я, узнав об этом, решил пообщаться с буддистами, которые должны знать, о чём идёт речь. Именно они и сказали мне о том, что кто-то совершал кровавые ритуалы и дали человека, который показал нам дорогу.

— А как они узнали о произошедшем?

— Не знаю. На мой вопрос они сказали, что поняли это по возмущению вселенной.

— Довольно невразумительный ответ, — сказал Сталин после недолгого раздумья. — Но может быть товарищ Бокий знает об этом более подробно? Я думаю, надо пригласить его сюда. Например, на завтра. А пока надо выполнять то, что запланировали. Это событие несёт в себе мощный политический оттенок. Если окажется, что здесь замешаны наши люди, мы должны будем первыми узнать об этом. Сейчас, особенно сейчас, нам нет необходимости в разговорах, что большевики совершают кровавые жертвоприношения. Если же это какая-то секта, то мы тем более должны знать кто они такие. Люди это решительные, и крови не боятся. У вас что-то ещё, Николай?

— Да. Теоретическая часть.

— Тогда мы с вами продолжим.

Сталин ходил по комнате из угла в угол. Чувствовалось, что он взволнован. Он держал в руках трубку, но не курил. Наконец он подошёл к окну и раздраженно сказал.

— По вашему выходит, что нас ждёт новый виток внутрипартийной борьбы. И его объектом буду именно я. Почему?

— Страна не выдержит курса Троцкого. Её экономика нестабильна, потому что зависит на 90 процентов от позиции деревни. Армия тоже у нас крестьянская. А уже намечены контуры будущего товарного кризиса. Переориентация промышленности на поставки в адрес Вооружённых сил приводит к ломке рынка. Мы могли менять на товары зерно – но их нет – они ушли на армейское снабжение. У крестьян, вместо зерна остались деньги, которые они не могут потратить. Цены на оставшиеся товары резко пошли вверх – естественная реакция на усиление спроса. В итоге, через три-четыре месяца создастся парадоксальная картина – товаров не хватает, цены на них взвинчены и крестьянство сидит злое, но начинает понимать, что его снова обманули. В ответ – к зиме волнения в деревне. А это значит – волнения в армии. Дальше – кризис в промышленности и кооперации – они не могут найти сбыт, потому что никто не покупает продукцию – значит рабочие сидят без жалования. А это уже кризис в городе, для нас гораздо более опасный. В случае провала Германского восстания, а я в этом уверен, Троцкий будет искать козла отпущения. И искать его он будет здесь, на Старой площади.

— С какой формулировкой? — Сталин уже не ходил, а внимательно слушал, усевшись в кресло.

— Наверное, что-то на тему утраты боевого духа, бюрократизации аппарата.

— Он обвинит Каменева и Зиновьева – припомнит им поведение в октябре 17 года. А ругать аппарат становится общим местом. Довольно ясно. В любом случае Троцкий на коне – победит ли революция – он организатор этой победы, не победит революция – ему не дали это сделать. Вы как всегда хорошо понимаете логику борьбы. А на каком основании вы уверены в провале выступления?

Николай понимал, что это вопрос волнует будущего вождя больше всего. От ответа на вопрос о победе будет зависеть всё.

— Я думаю, жёсткая позиция Запада определит провал наших усилий по поддержке восстания. Нам не устоять против совместной интервенции Антанты – тут Троцкому не дадут воевать его же генералы. А самостоятельно немецкие коммунисты не победят.

Сталин долго молчал.

— Мы можем точно узнать, что будет делать Запад? Это сейчас очень важно. Я думаю Аршинов с Алексеем разберутся в этих убийствах и без вас. Тем более, что завтра Бокий что-нибудь нам расскажет.

В Петроверигском все сидели чрезвычайно задумчивые. Аршинов молчаливо чертил чёртиков на бумаге. Сушин негромко диктовал список мероприятий на завтра. Николай посмотрел уже отпечатанные листы. Аршинов оторвал голову от рисунка и сказал.

— У нас два пути – первый это история дома и второй – что за люди были убиты. Завтра займёмся этим вплотную. Кстати, приехал твой китаец. Привёз бумажку – тут описание обряда. Если ей верить, он проходит не в первый раз. Значит надо будет искать ещё трупы. Ну и рутина – опрос жителей, более тщательный обыск.

— Копайте, мужики. А я наверное завтра снова улечу, что привезти?

— Куда? Опять в Берлин?

— Опять.

Мне галстук, — сказал Аршинов. — Никак не могу найти галстук в полоску. Кстати, поздравь Алексея – у него сын родился.

— Да ты что! Когда?

— Сегодня. Он уже ездил, смотрел.

— Ну как, Алексей, что чувствуешь?

— Ничего я не чувствую, что пристали. Родился и родился. Ему наверное хорошо будет жить. Мы к тому времени социализм построим, всё будет хорошо. Не будет ни крови, ни денег. Счастливым вырастет. Большевиком.

У Коли снова схватило сердце. Он-то знал, что вынесет на себе поколение 23 года. Со школьной парты на затыкание прорывов. Под танки с винтовками – как Подольские курсанты. Кто из них выжил?

— Лёша, я верю, что всё будет хорошо. Ты кем в войну служил?

— Моряком. На Балтике.

— Вот и он пусть моряком будет. Ты меня главное запомни. Я редко ошибаюсь. Лады?

— Да что вы мужики заладили. Куда партия пошлёт, тем и будет.

Чёрт возьми, с какой-то смесью восторга и ужаса подумал Коля. Они себя не жалеют, других – тем более. Теперь готовы и детей под этот кровавый каток кинуть. Он вспомнил залитый кровью пол, детские труппы, выражение, почему-то одинаковое, застывшие на их лицах и лампа, горящая на столе, стала постепенно гаснуть. Он привалился к стене и комната резко пошла куда-то вверх.

Коля очнулся от резкого запаха нашатыря. Голова кружилась и в глазах мелькали чёрные точки. Молотки бились в голове и ушах.

Он лежал на диване и Сушин махал у него под носом какой-то склянкой.

— Ладно, ладно. — слабо сказал Николай. — Не привык я к картинам по типу сегодняшней. Я же всё-таки ученый.

— Ничего, ничего, я привычный, и то еле держусь. Полежи немного, скоро пройдёт. Когда летишь?

— С утра. Помоги дойти до Сашки – надо ехать к китайцам на Солянку.

Глава 17

Линь дал ему листик бумажки.

— Вот адрес наших людей в Берлине. У них те же проблемы, что и у нас. Кто-то довольно активно проповедует идеи извращенного понимания наших культов. И, к сожалению, они там встречают понимание. Обратитесь к ним и они помогут.

— Надо доводить дело с представлением до конца. Тренируйте девочку, а я постараюсь привезти ту изюминку, на которую клюнут наши противники. Кстати, по поводу убийств надо работать с Аршиновым – ваш человек его видел и знает. Постарайтесь объяснить ему суть ритуала, а главное принципы отбора жертв. Тогда ему легче будет искать того, кто это сделал.

— Хорошо. Мы окажем всяческую помощь. Хотя, конечно, всё извращено и нужные каноны не соблюдаются, но мы примерно представляем логику их действий.

Николай решился и задал вопрос, который его давно мучил. Он пытался решить эту проблему сам, но у него не получилось.

— Линь, а почему вы так хорошо ориентируетесь в европейском стиле мышления. Я встречал много китайцев, попадались и служители культа. Вы разительно отличаетесь от них европейским рационализмом.

Линь усмехнулся.

— Вы понимаете, не только Европа тянется к Востоку. Мы с готовы осмыслить любое знание. Европейский стиль мышления – это действительно не просто, но система обучения которую мы прошли не препятствует пониманию сути других учений. Европейская наука очень логична и для её постижения вполне хватает умения понять ряд несложных постулатов. А уж про европейскую политику и говорить не нежно. Она очень проста.

— Почему же тогда европейцы делили Китай в XIX веке, а не наоборот?

— Как говориться в вашей поговорке «А оно нам нужно?». Китай пережил много тысяч лет. Когда по Европе ещё ходили дикари в козьих шкурах, у нас уже были государство и письменность. На наши равнины не раз приходили варвары, но через три поколения это снова был единый народ. Так будет и сейчас. Иностранцы придут и уйдут. А Китай, народ и культура останутся.

Николай только пожал плечами. Он знал, что может быть лет двести назад всё бы так и было. Но сейчас ещё надо будет посмотреть – кто кого перемелет – Китайская культура или Западная цивилизация. По крайней мере в XXI веке по-прежнему не было однозначного ответа.

— И ещё, —продолжил Линь. — С вами хочет встретиться один человек.

— Надо куда-то ехать? Если честно говорить, я устал.

— Нет. Он здесь, в соседней комнате. Я думаю вам будет интересно.

Он позвонил в колокольчик, и молодой служитель ввёл в комнату типичного раввина, пейсастого и в ермолке. Николай таких только в телевизоре и видел.

— Добрый вечер, — с неистребимым акцентом сказал раввин.

Китаец и тот лучше по-русски говорит, раздраженно подумал Коля. Это что ещё за чудо и ему-то что здесь надо?

— Я из Праги. Я раввин староновой синагоги.

— Это которая в Иозефове? — Прагу Коля любил и часто в ней бывал. Город был тихий, спокойный и радовал глаз венским модерном старой застройки.

— Пан бывал в Праге?

— Бывал. Но давайте к делу. Если вы проделали столь долгий путь, то у вас наверное серьёзный вопрос.

— Пан имеет частицу еврейской крови?

— Имеет. — Коля даже имел генетическое еврейское заболевание, которое хоть и не сильно, но портило жизнь. А с другой стороны, при необходимости можно было и закосить под несчастного инвалида.

— Пан имеет обрезание?

— Пан православный и верит в Христа, — Коля разозлился. — Давайте к делу. Мне надо утром улетать, а вы просите меня рассказать автобиографию. Словно в партию хотите принять.

— Пан Николай поймёт. Не надо волноваться. Наша религия – очень древняя, гораздо древнее христианства. Многие наши обряды кажутся сейчас странными, а многие знания ненужными. Но когда-то они были нужны нашему народу. Пан Николай, мы чувствуем приближение великих бедствий для нашего народа. И вы должны нам помочь.

— Чем? Чем я могу помочь диаспоре, чья финансовая мощь сравнима с мощью английского банка? Еврей – это ведь не только раввины и поэты – это ещё и люди действия, люди денег. А они сейчас решают всё.

— Разбужены старые враги нашего народа. Они могут уничтожить его полностью.

Коля задумался. С устатку он не сообразил, что эта встреча проходит у Линя, что само по себе необычно. Это что же, старые враги дремлют где-то в Тибете что-ли? И евреи уже тогда всех так достали, что дальше некуда? Он вспомнил анекдот от Утёсова.

В одесском парке начала века старые евреи обсуждают новости. Один читает из газеты «Французский лётчик Блерио сделал над аэродром Бурже мёртвую петлю». Старый еврей, подумав спрашивает «А для евреев это хорошо или плохо?».

По всему получалось, что для евреев это просто плохо, а очень плохо.

— Вот, что. Я много лет провёл на Востоке и много знаю. Поэтому я вам скажу слова, и вы их запомните. Потом, когда жизнь подтвердит мою правоту, вы положите на счёт, номер которого я вам напишу, деньги. Сколько, определите сами. Хорошо?

— Хорошо. Говорите. Я запомню. Изучение Торы развивает память.

— Прекрасно. Через десять лет начнётся гонение на евреев в Европе. Это будет хуже, чем в средние века. Погибнут все евреи к западу от Рейна. Но это не просто смерть. Это жертва. За это вам будет позволено возродить своё государство на священной земле Палестины.

— Я правильно понял ваш язык? Шесть миллионов?

— Да. Включая женщин и младенцев. Вот и думайте, готовы вы принести такую жертву, или будете принимать меры.

В аэропорту было по утреннему сыро. Хрупкий на вид Юнкерс ревел мотором, около маленькой откидной лестницы стояли Фриц с Байером.

— Удивительный человек, доброе утро. Вы готовы к полёту?

— Как всегда. Вместе полетим?

— Нет, —ответил Фриц, — я остаюсь. А вот Оскар полетит с вами.

— Вы знаете, я немножко подумал и уверен, что надо будет лететь на Варшаву. Наш разговор с Антантой будет убедительней, если появится ещё одна заинтересованная сторона. Поляки могут нам помочь выйти на серьёзных людей, по крайней мере во Франции.

— Николай, это будет слишком рискованно. Как вы будете добираться до Сташевского? Вас арестуют прямо на лётном поле. Не забывайте, между Россией и Польшей идёт война. Лучше летите как планировалось до Берлина, а мы найдём Сташевского и попросим его приехать туда.

— Тогда уж лучше в Париж. Мы будем ждать его там.

— Удивительный человек в удивительном городе. Это звучит. Возвращайтесь быстрее, я с нетерпением жду ваших других предсказаний.

— Фриц, завеса будущего не прощает, когда её тревожат по пустякам.

Они обнялись. Герхард нравился Коле своими странными идеями. Чувствовалось, что это человек особого магнетизма. Его общение с остальными людьми определялось этой странной смесью идейности и практичности.

Николай с радостью садился на жесткое сиденье Юнкерса. Все дела были сделаны. Ваську он достал и вроде даже пристроил. Ночью он нашёл Юровского, выгреб у него валюту и попросил заботиться об археологе, который контужен и ни черта не понимает в современной жизни. У Герхарда он оставил крупную сумму в червонцах, заручившись его письмом на обмен в Германии. Так что деньги были. До времени открытия двери во флигеле было ещё две с копеечкой недели. Можно было в Африку слетать за это время. Так что прокатиться в Париж было даже интересно и весело. Он вспомнил, как садился на мягкие кресла «Аир Франс» в лучшие времена, момент отрыва, когда Москва и работа уходили на второй план и впереди была неделя блаженного отдыха. Сейчас всё было примерно так же, только лететь в три раза дольше, и в десять раз труднее. Зато с посадками.

Берлин встретил солнцем, лязгом трамваев и демонстрацией каких-то решительных людей, перегородивших улицу. Они хмуро стояли вокруг оратора, который вещал с грузовика, прямо как Ленин на Финляндском вокзале. Звуки его речи были отрывистыми и резкими, а жестикуляция наоборот – плавной и завораживающей. Толпа молча слушала, полицейские стояли в оцеплении, на их лицах тоже была написана решимость.

Объезжая пробки, людские толпы и просто перегороженные полицией улицы они наконец-то добрались до Зоопарка, где и устроились в том же отеле. Наскоро приведя себя в порядок после прилёта, Николай с Надей поехали к китайцам – встреча с Лембертом была назначена на вечер. Китайцы жили где-то в районе Моабита. Там народу и митингов было побольше. Проезжая по узким улицам Коля напряжённо вглядывался в лица прохожих и серые фасады домов. Именно отсюда, с окраин, фашизм шагнул в мировую политику.

Китайцы были очень похожи на их московских собратьев. Правда по-русски не говорили, но вполне сносно говорили по-немецки. Надя переводила. С её слов картина проявлялась весьма мрачная. Получалось, что влияние последователей восточного мистицизма было не в пример больше, чем в Москве. Здесь гораздо сильнее ждали от Востока и его ритуалов решения всех проблем страны, а зачастую и расы. И настроены они были весьма решительно. Готовились ряд экспедиций в Тибет, весьма вдумчиво изучались язык и культура. Но остриё исследований было направлено на постижение магических ритуалов, способных изменить лицо мира.

— Скажите, а приношения человеческих жертв у вас в последнее время были?

— Нет. Мы не замечали перемен в этой части мироздания.

Николай всерьез заинтересовался. В Москве как-то не было времени разобраться с этими вопросами. Здесь же ситуация позволяла.

— А они что, действительно могут помочь?

— Конечно. Боги редко вмешиваются в дела людей, но если это происходит, это перевешивает всё.

— А какая логика их вмешательства? На чьей стороне это происходит?

Китаец усмехнулся.

— Вы, европейцы, везде ищете логику. А она на Востоке другая. Совсем другая. Поймите, богам нет дела до людей. Все наши сложные отношения для них всё равно, что война муравьёв в лесу. Поэтому если они вмешиваются, то исходят из своих представлений о добре и зле. Но всегда, я повторяю, всегда их вмешательство приводит к гибели миллионов людей. Поэтому мы давно уже не пытаемся разбудить спящих. Люди сами должны решать свои дела.

— Неужели с ними нельзя договориться?

— Вот такой подход и вызывает все беды. За много тысяч лет существования нашей религии мы знаем одно – они не будут решать наши проблемы. Они не понимают нас, а мы их. Новички из Европы, чуть-чуть прикоснувшиеся к основам нашего учения сразу пытаются использовать молнии, чтобы зажигать спички. Но ударами молнии нельзя управлять.

Привыкший к тому, что «закон – это устойчивая повторяемость явлений», Николай подумал, что вопрос общения с богами – это прежде всего проблема научного поиска. Он даже не удивился тому. что мысленно признаёт наличие богов как научный факт. За последние недели был готов поверить во всё. В том числе и в тайных богов с Тибета.

С Лембертом они встречались в том же доме, что и в прошлый раз.

— Я чувствую, что наша аргументация постепенно доходит до кремлёвских лидеров, — начал Лемберт после обмена приветствиями.

— Не всё так просто. Сейчас для закрепления успеха нам нужна чётко выраженная позиция Антанты по поводу «экспорта революции». Это должен быть знаковый демарш, чётко показывающий решимость Запада остановить экспансию марксизма в Европу.

— Ваше предложение работать через поляков разумно. Это поможет решить вопрос с Францией – у них любовь как в 17 лет. Что касается Британии, то мы попросим людей в Лондоне с вниманием отнестись к этим вопросам. Там думающие люди. Они последовательно выступают против угрозы большевизма. Мы можем рассчитывать на их позицию.

— Прекрасно. Я отбуду в Париж и буду ждать там результатов. Я надеюсь, мы не затянем с этим делом. Но, кстати, у меня есть маленькая проблема?

— Опять решительные ребята из этого, как его? «Разведупра»?

— Нет. На этот раз дело серьезнее.

На следующее утро у подъезда отеля его ждал знакомый автомобиль с молчаливым охранником. Тот же громадный маузер лежал у него на коленях и тот же шофёр услужливо открыл дверь перед Надеждой. Только стекло заменили – оно было чистое и прозрачное. До отхода поезда был практически весь день, и получив немецкие паспорта как русские эмигранты, они поехали в «Имперский физико-технический институт» на встречу, которую организовал Лемберт. Вчера был длинный разговор, на который подъехал какой-то видный полицейский чин. Было решено, что надо начинать с научной среды – Лемберт и полицейский были единодушны в том, что поэты и писатели не обладают должным организационным талантом. Говорить о новой религии, о человеческих жертвах с целью пробуждения спящих богов – это они горазды. А вот реализовывать это на практике – тут требовались другие люди.

В институте их встречал какой-то господин с фамилией Сименс, и Коля долго гадал – тот или не тот. Так и не придя к чёткому мнению, он отбросил эту проблему как несущественную. На вопрос как организована наука в республике, они услышали целую лекцию.

К своему удивлению Николай узнал, что Германия первой стала применять принцип финансирования не только прикладных исследований, но и фундаментальной науки. Так этот самый Институт был основан аж в 1887 году на частные капиталы Вернера фон Сименса. Имперское правительство тоже весьма активно финансировало научные разработки. Поэтому германская наука считалась самой передовой на континенте. Поражение в войне оказало двоякий эффект – конечно, денег стало меньше. Но с другой стороны на фоне национального унижения возникло нечто вроде лозунга о реванше в области науки. Поэтому ресурсы, хотя и с трудом, находились. Так что в Германии была целая сеть институтов, которые разрабатывали различные научные программы. Центром их финансирования было «Общество Кайзера Вильгельма».

В «Обществе Кайзера Вильгельма» удалось узнать, что существует «Общество изучения Тибета». Николай попросил переслать список его членов, как действительных, так и почётных в Москву, для Аршинова.

В Париже, он, без излишней выдумки остановился в отеле «Риц» и, взяв самый дорогой номер, долго смотрел из окна на Вандомскую колонну. Надежда ходила по номеру и потрясённо открывала двери. Дверей было много, комнат тоже, так что занятием на ближайшие полчаса она была обеспечена. На берлинский отель «У Зоопарка» это было совсем не похоже. Так, в номере была горячая вода, от чего Николай уже, надо признаться отвык. Обилие зеркал и белого с золотом вполне отвечали стилю «Ампир», столь любимому императором Наполеоном III, оформившим эту часть города. Наконец, Надежда угомонилась и они пошли обедать. Правда по дороге пришлось заглянуть в магазины и парикмахерские – надо было приводить себя в соответствие со средой. Как-то случайно они оказались на набережной. Острова лежали перед ними, и тихая Сена всё так же бежала между набережными. Только баржи были совсем другими. На некоторых дымились довольно массивные очаги и хозяйки готовили обед. Николай пошёл к мосту, ему хотелось взглянуть на химер Собора. Там было много туристов – судя по говору американцев. Они щелкали фотоаппаратами и с интересом глядели на закопчённые окна и тусклые витражи. Колю, как историка, волновали эти камни. Было видно, что муниципалитет ещё не понял их значимости для города и не особо давал средства на реконструкцию. Но пора было ужинать. Пока они ехали в «Ротонду», у него зародились кой-какие мысли. А когда они пришли за десертом в «Куполь», где, по воспоминаниям конца ХХ века был прекрасный крем-брюле, он приступил к реализации своего плана.

— Я что думаю, может ты съездишь, Ленку привезешь. Заодно и посмотришь, как она там устроилась. За пару дней смотаешься.

Надя посмотрела на него, облизнув крем с ложки.

— Ты знаешь, я иногда уверена, что ты можешь мысли читать. Здесь в принципе очень близко. Но как я тебя оставлю, ты же языка не знаешь.

— Попробую разобраться. А потом, на сколько ты уедешь? Ночь, день, ночь, а может и ещё быстрее. Так что всего ничего. Я думаю, что наши немецкие друзья не успеют ничего сделать. Да и если телеграмма придёт, я думаю в отеле найдётся кому перевести.

— Хорошо, я быстро. Что, по Ленке соскучился?

Ох, коварные эти бабы. Слов нет. Всё ей надо точки какие-то поставить на тему любит не любит, а если любит, то кого больше.

— Ты знаешь, после первого десятка все женщины кажутся примерно одинаковыми. Так что скучать нам нечего. Есть женщина – хорошо. Нету – тоже не повод для трагедии.

Надя отвела взгляд. Ему стало стыдно. И чего он её всё время обижает?

— Ладно, ладно, я пошутил. Не дуйся. И вообще поехали на вокзал.

— Ты только Ленку не обижай так. А я ничего. Мне не привыкать.

Вот, блин, ещё и обиделась.

— Надюша, я же сказал, не дуйся. Ты молодец, и это все знают, не только я. Даже китайцы тебя оценили. Вон, посмотри, как на тебя тот француз смотрит.

Молодой человек действительно не отрывал он Надежды глаз. Было как-то даже неприлично. Надя обернулась и посмотрела на него. Присмотревшись, она потрясённо сказала.

— Мишка.

Тот услышал и начал приподниматься с кресла.

— Мишка, — повторила Надежда уже громче и заплакала. — А я думала, тебя убили.

— Надя, — сказал молодой человек. — Ты здесь, в Париже?

Судьба молодого человека была проста и типична. В 20-м, в Крыму, он всё-таки попал на пароход в Константинополь, и через два года мытарств оказался в Париже, благо воспитание позволяло говорить по-французски. Работы в Париже не было, да он особо и не искал. Перебивался случайными заработками, в основном рисовал портреты. Пока они говорили, он тут же на салфетке набросал Надькин эскиз быстрыми, короткими линиями в стиле Матисса.

Когда разговор пошёл по второму кругу. Николай решил вмешаться.

— Я рад, что всё так удачно устроилось. Мы сейчас отвезём Надю на вокзал, а Михаила я пристрою поработать при себе гидом и переводчиком. Я думаю, что деньги ему лишними не будут.

Проводив поезд, они вышли на площадь. Уже вечерело. Николай потянулся и посмотрел на Михаила.

— Ну что, Миша, поехали на Пляс Пигаль?

В этом и заключалась вторая часть его коварного плана. Отправив Надежду за сестрой, он хотел заняться в Париже любовью. Причём с француженкой. Когда он в конце ХХ века бывал в этом городе, всё никак не получалось. Тогда работницы древнейшей профессии в этом городе были в основном негритянками или украинками. А этого добра и в Москве хватало на каждом перекрестке. Резонно рассудив, что негритянки здесь наверное всё-таки пока ещё экзотика, он и решил закрыть досадный пробел в своём образовании.

Видимо адрес был Михаилу знаком.

— На какие суммы рассчитывать? — спросил он.

— Рассчитывать надо на самое лучшее. Деньги вроде как бы есть.

За два дня, пока не приехали девчонки, они обошли все заведения, которые и в конце века не поменяли своего места, но были активно действующими, а не бутафорией для туристов.

Николай ещё спал, когда в дверь постучали. Он разрешающе крикнул, ожидая какого-нибудь официанта с завтраком. Но вместо человека с подносом с дикими визгом влетела Ленка и бросилась к нему на шею. Радостно целуя его во все места, куда могла дотянуться, она одновременно пыталась раздеться, с целью продолжить встречу в более интимной обстановке. Постепенно Коля стал ей помогать, с трудом справляясь с какими-то крючками и петельками. Наконец все препятствия были преодолены и им ничего не мешало. Тут из ванны вышла Надежда, и к юной непосредственности младшей добавился опыт старшей сестры.

С Байером и Сташевским они встречались в кафе у Ратуши. Сташевский заказал кофе и вопросительно взглянул на Николая.

— Ну, как начальство? — спросил тот.

— Начальству, как всегда виднее, но ваши бумаги произвели впечатление и на них. Думают, но в определённых кабинетах есть намерения сменить курс.

— Понятно. Если нам удастся избежать войны, на том свете нам с вами зачтут множество грехов.

— Вы знаете, Николай, я прекрасно понимаю господина Байера, который пытается помешать беспорядкам в своей стране. Но мне, честно говоря, не совсем понятна ваша позиция. Почему вы выступаете против традиционного российского курса?

— Надо полагать, это не поляки в 1610-е годы сидели в Кремле и поддерживали Лжедмитрия, как первого, так и второго? И не польский король Владислав претендовал на царский престол? Господин Сташевский, признаюсь вам что мне одинаково претят имперские амбиции как в форме Мировой Революции, так и в форме «Великой Польши от Балтийского до Черного морей». Но если большевиков толкает вперёд сама логика их теории, то что толкает на экспансию Польшу мне убей бог не понятно.

— Что касается Лжедмитриев, то это была экспедиция отдельного магната. А Польша хорошо помнит историю захватов и разделов. Мы просто хотим восстановить наши границы до тех рубежей, которые когда-то занимали.

— Я уверен, что этот курс привёдёт вашу страну к национальной катастрофе. Как и Россию её стремление распространить свою идеологию на весь мир. Но это будет не завтра. Давайте вернемся к современности.

— Господин Байер уже описал мне суть проблемы. Я готов вам помочь. Я переговорил со своими коллегами из Второго Бюро. Там всё тоже не очень просто. Весьма сильны позиции людей, готовых пойти на всё, чтобы ослабить Германию. Но есть и разумные люди, заинтересованные в сохранении мира. Поэтому готовы встречаться с вами в любое удобное для вас время.

— Так может и не будем откладывать? Поедем прямо сейчас.

— Нам не надо никуда ехать, — Сташевский кивнул и немолодой господин в монокле подошёл к их столику. — Господин Корле, помощник премьер-министра, — представил его поляк.

Господин Корле склонился над рукой Надежды и поцеловав её разразился длинной речью. Надя что-то отвечала по-французски и улыбалась. Наконец сцена приветствия была закончена, все расселись, заказали ещё кофе и приступили к беседе.

Француз начал сразу.

— Я давно знаю господина Сташевского и готов верить его рекомендациям. Вы понимаете, что пока преобладает позиция людей, которые готовы на всё, чтобы Германия как можно дольше не смогла войти в клуб мировых держав.

— Я прекрасно помню боль Седана и ужас 1914 года, — политесно перевела Надя слова Николая.

— Спасибо. Интересы Франции и интересы Британии расходятся в этом вопросе. Англичанам нужна сильная Германия, как противовес сильной России. Францию и Польшу такая позиция не устраивает. Поэтому для нас было бы интересно нарушение Германией Версальского договора, прежде всего как предлог для оккупации страны.

— А у Франции хватит ресурсов на этот шаг? Это ведь резко толкнёт немцев в объятия тех, кто предложит силовой ответ на оккупацию. А уж если за ними будет стоять мощь Красной Армии – реакция может быть весьма болезненной. Немцам теперь нечего терять. А у вас всё-таки общая граница.

— Это маловероятно. Технически и мобилизационно Красная Армия не представляет серьёзной угрозы.

— И вы хотите попробовать это на себе? Пустить в самый центр Европы большевистские орды? Англия на острове. Она продержится, как в наполеоновские войны. А «Прекрасная Франция» будет истекать кровью на фронте. Мне кажется, что это рискованная игра.

— Хорошо, мы не можем отбросить ваш сценарий, — Корле сделал глоток кофе – видимо думал, — но что вы предлагаете?

— Мне кажется, что предметом нашего обсуждения может быть вопрос о прекращении русской помощи немцам. Ситуация, при которой Красная Армия так и останется на границе одинаково должна удовлетворить всех, в том числе и творцов вашей нынешней германской политики.

— То есть немцы возмущаются, но не получают поддержки?

— Примерно так. Поэтому мне надо донести до руководства понимание – что получит Россия, если мы сумеем осуществить этот план?

Корле напрягся. К такому повороту беседы он был не готов. Или не имел полномочий. Поэтому помолчав он осторожно спросил.

— Это что – поворот в идеологии или он выразится и в политических решениях?

— Сейчас в России это неразрывно связано. Начнём с идеологии и внутрипартийных дел. А дальше это будет распространяться кругами.

— А с чего начнётся практическая реализация вашего предложения?

— С компании по дискредитации наиболее видного проводника политики «экспорта революции» в стране – Троцкого.

Француз задумчиво покивал головой. Потом решительно сказал.

— Дальнейшее продолжение беседы требует консультации. Где мы можем встретиться вечером?

— Может быть здесь же? — совершенно искренне сказал Коля.

Иностранцы слабо улыбнулись. Коля понял, что что-то сделал не так. Он развёл руками, и пользуясь моментом выпустил пробный шар.

— Я сожалею, но последние несколько лет я пробыл в далеко в Азии. Сибирские равнины, Китай и Тибет – это всё как-то заставляет пересмотреть представления о «comme il faut».

— Я думаю, можно встретиться на нашей вилле за городом.

Они поехали с Надькой в Сакре Кёр – большой собор в неовизантийском стиле на холме Монмартра. Николай любил это место и это большой и помпезный собор. Они зашли внутрь – шла служба. Как сказала Надя, поминали солдат, не пришедших с войны. Тускло горели лампады и лица женщин на скамейках были строгими и скорбными. Когда они вышли и стали смотреть на город, лежащий у ног, Надежда вдруг взяла его за руку и спросила.

— Коля, а ты говорил, что ты женатый.

— Ну да, а что?

— У тебя двое детей?

— Точно. Парень уже взрослый почти и дочка. Ей два года.

— А ты их любишь?

— Очень.

— Коля, ты понимаешь, я никак не могу поверить в то, что происходит. Ещё три недели назад я была на Пятницкой улице и пределом моих мечтаний было заработать хоть что-то, чтобы накормить Ленку. А теперь я в Париже. Ленка в Брюсселе и вполне ничего устроилась. Может быть это сон?

Николай положил ей руку на талию и притянул к себе. Он посмотрел ей в глаза. Ну что тут скажешь? Коля погладил её по щеке. Она улыбнулась.

— Коленька, а можно я поеду с тобой?

— Куда, в Москву?

— Нет, туда откуда ты пришёл. Там, где у тебя жена и дети. Ты ведь туда вернешься, я это чувствую. Решишь здесь свои дела и вернешься. Возьми меня, пожалуйста. Я не буду тебе обузой. Не бросай меня. Я не знаю, как я буду жить без тебя.

Николай представил заснеженную Москву, отсутствие денег и кредиторов под дверью. Отсюда туда не хотелось. Причём очень сильно. Он ещё раз погладил Надю и вспомнил Розенбаума «Я богат и сыт, живу в Париже».

— Да ладно, не расставайся раньше времени. Дурная примета. Даст бог, решим что-нибудь.

— Ты, Коля, хоть предупреди, когда будешь уходить.

— Там, откуда я жизнь совсем не сахар. Здесь значительно лучше.

— Ну и что. Я такое видела. Я смогу Коля. Смогу.

— Ладно. Давай потом поговорим. Нам ещё до расставания ой как долго. У нас сейчас другие заботы – как бы нас здесь не пристрелили. А то ты у нас не переводчик, а носитель страшнейших тайн. Тебя, кстати, это всё не пугает?

— Меня ничего не пугает. Что я нового увижу? Расстрел в ЧК? Так это, поверь, не самое страшное.

На вилле всё было в деревенском стиле. Не хватало только пастушек и овечек. Стулья стояли на большой террасе, рядом был маленький пруд и лягушки плескались в нем, изредка вызывая гнев пуделя, мирно дремавшего под столом.

Кроме господина Корле было ещё два человека. Байера и Сташевского на встречу не пригласили. Французы пили вино и были сильно удивлены отказом Николая. После вступления и обязательных фраз по «столицу мира» они всё-таки перешли к делам.

— Без сомнения, Франция готова поддержать усилия здравомыслящих людей в России по борьбе с экстремистскими теориями «экспорта революции», — начал более пожилой господин, который представился как мсье Георг.

— Не надо иметь иллюзий, что это легкое решение. В стране и партии очень сильны люди, выступающие с крайних позиции. Они связали свой успех с этой идеей, и отказ от неё будет болезненным.

— Речь идёт об амбициях отдельных лиц?

— Нет, речь идёт о достаточно крупном слое военных и политиков, которые не могут найти себя в послевоенном мире. То, что Россия потеряла традиционные рынки сбыта своих товаров серьёзно влияет на нашу экономику. Она просто не может принять этих лишних в данной политической ситуации людей.

— То есть, вы считаете, что развитие торговых отношений способно сгладить остроту агрессии и способствовать нормализации режима?

— Без сомнения. Более того, это будет способствовать достижению стратегических целей вашей страны. Россия и Германия имеют сходные позиции экспорта – и это прежде всего зерно. Если позволить выйти российскому зерну на прежние рынки, это существенно подорвёт немецкий аграрный сектор, а значит и ослабит позиции прусского дворянства – наиболее агрессивной части общества.

Французы переглянулись между собой. Более молодой сделал заметочки в блокноте. Они внимательно слушали Николая, пока он рассказывал о прелестях взаимной торговли.

— Российские товары всё равно находят путь во Францию, только теперь они идут через Германию и Турцию. Выигрывают от этого немецкие и турецкие спекулянты.

— Давайте вернёмся к политическим вопросам, — сказал мсье Георг. — Вы считаете, что есть шанс остановить процесс русско-германского сближения?

— Нет, есть шанс не дать победить социалистической революции в Германии и не дать начаться новой войне. А российско-германское сближение будет продолжаться – Антанта, навязав Версальский мир не оставляет этим странам иного решения.

— Вы считаете, что Троцкий готов двинуть армию на помощь восстанию в Берлине? Ударом через Польшу?

— Немцы собрали много доказательств активности Коминтерна.

— Мы знакомы с документами, предоставленными немецкой стороной, но у нас нет уверенности, что Красная Армия вмешается в процесс. Уроки 20 года в Польше наверное ещё не забыты.

— Это вопрос не ко мне. Это вопрос к вашей разведке. Пусть они оценивают степень готовности и решимости России начать сейчас новую войну. Я только считаю, что заняв твердую и ясную позицию по этому вопросу, вы сумеете остудить горячие головы.

— Наш демарш может вызвать и обратный эффект – вспомните реакцию большевиков на ноту Керзона.

Николай задумался. Собеседники оказались зубастыми. Ясно было, что они настолько уверены в своём положении, что плевали на все игры в далёкой России. И даже волнения в Германии были для них чем-то вполне безобидным. Вот так, братцы, вы и докатились до 1940 года, — со злобным злорадством подумал Коля. — Жареный петух вас в попу не клевал. В 14 году вас спас Ренненкампф и Самсонов, думаете и сейчас что-то подобное будет?

— Господа. Я не хочу вас пугать. Если вы готовы поддержать курс России на нормализацию отношений с Западом, нам есть смысл продолжать разговор. Если вы считаете, что одна шестая часть суши полностью выключена из мирового порядка и не представляет не то что угрозы, а даже интереса – тогда я не буду занимать у вас время. Время – деньги, как говорят наши друзья американцы.

— Ну зачем же так заострять вопрос, — вмешался господин Корле. — Просто господа хотели бы действовать наиболее эффективно. Грубо говоря, на что Россия готова поменять отказ от идеи «экспорта революции»?

— Торговля, кредиты, оборудование и технологии.

— Вы считаете, что курс на агрессию персонифицирует Троцкий?

— Я это знаю. Он и отвечает за его практическое проведение как министр обороны.

— Значит в России есть коалиция его противников.

— Да, — разозлился Николай. — И она ждёт вашего сигнала. Когда мы увидим, что отказ от политики Троцкого может России что-то дать, мы сможем начать наше выступление. Но сначала Троцкий должен понять, что его агрессия наткнётся на единую позицию Запада. Это ослабит его позиции.

Коля возвращался в Париж мокрый и злой. На третьем часу беседы пошёл дождь. Он начался как-то резко и практически мгновенно всё стало мокрым и холодным. И даже продолжение разговора в зале у камина не согрело. Французы обещали ответить завтра, поэтому вечерним поездом можно было отбывать в Берлин.

В Берлине его встречал Аршинов. Он приехал к поезду вместе с лембертовским телохранителем. По его виду Николай понял, что дело с китайцами начало своё движение.

— Ну, рассказывайте, — нетерпеливо спросил Коля уже в машине. — Что накопали?

— В вашем списке «Друзей Тибета» мы нашли людей, которые в последнее время бывали в России. Самый серьезный из них – швед Свен Андерс Гедин, известный исследователь Тибета. В последнее время он активно курсирует между Стокгольмом, Москвой и Берлином. Так что он вполне тянет на организатора всего процесса.

— И кто же его у нас принимал? Бокий?

— Нет. Луначарский, Чичерин.

— Чичерин, — Коля задумался. — А что же Спецотдел?

— Пока ничего не показывает на чекистов. Складывается впечатление, что это работа армейцев.

— Степан Терентьевич, давайте с самого начала. А то я ничего не понимаю.

— Хорошо. Дом мы проследили. Им, до 1921 года владели военные. Это первое. В 21 году они передали его одному из своих снабженческих подразделений, и в итоге, он оказался в собственности «Нефтесиндиката». Последним сейчас практически руководит Ломов. Ксенофонтов его знает, работали вместе в Иваново. Интереснейший мужик, я даже не знал, что такие у большевиков есть. Дипломированный юрист, участник полярных экспедиций. Он до последнего в Сибири сидел, сейчас вытащили в Москву и бросили на топливо. Переговорили мы с ним. Он про это здание ни сном ни духом. Стали разбираться – военные снабженцы по топливной отрасли – у них с «Нефтесиндикатом» общая структура.

Про Ломова Николай слышал. Так как в коммерции пытался заниматься нефтью, то знал, что в годы Гражданской войны он заведовал топливной политикой. То, что его снова бросили на нефть подтверждает готовность Троцкого к войне. Если он планирует дойти до Берлина и Парижа, то снабжение наступающих армий – самый сложный вопрос. А в Германии нефти как известно нет. Значит надо организовать доставку из России. Вот и вызвали из Сибири Ломова-Оппокова.

— Дальше лучше. — продолжал тем временем Аршинов. — Когда стали осматривать тела, ничего не можем понять. Но потом разобрались – убитые оказались не русскими. Это жители Средней Азии – так определили эксперты. И скорее всего таджики. Мы с Сушиным нашли одного профессора, он в восточных делах вполне понимает. Дальше, ваши китайцы разобрались в ритуале и сказали, что вызывали бога войны и разрушения. Я думаю, чисто религиозную сторону они сами вам расскажут, если спросите. Но мы специально уточняли – это бог битв с иноземцами. Для разбирательства внутри страны есть специальный бог власти, и к нему обращаются совсем по-другому. И наконец, самое главное. Позавчера нам удалось узнать, что убитые в доме охранники до этого служили в одном из управлений Штаба РККА. Так что получается весьма интересная картина.

— Значит это армейцы балуются такими извращениями. Ничего не скажешь, люди они решительные, по-военному тупые. Если надо для победы они и больше народу зарежут. Ладно, тут надо думать. А в Берлин зачем?

— В Берлин я профессора-эксперта и китайцев привёз.

Нить рассуждений, едва сформировавшаяся у Николая, была тут же утеряна. Он опять ничего не понимал.

— Зачем? На экскурсию, что ли?

— Нет, — хохотнул Аршинов, — дело в том, что как говорят китайцы, для того, чтобы был достигнут нужный эффект, надо в месте будущего действия бога разрушения принести в жертву членов того же рода, что и в Москве. Это обряд такой.

Николай глубоко вздохнул. Весь этот бред каменного века с человеческими жертвоприношениями начинал разрастаться как снежный ком. Началось всё это где-то в Тибете, теперь пришло в Москву, а сейчас уже в Берлине. Это же хуже СПИДА. Чёрт, а куда христианство смотрит. Если те боги реальность, то что же наш Бог молчит. Он же ещё в Ветхом завете сказал, что надо жертву людьми заменить на барана.

— Степан Терентьевич, а вы в церковь не ходили? Не говорили со священниками?

— Эту задачу взяло на себя руководство. А наше дело маленькое. Как у таксы. Копать, хватать и тянуть на хозяйский суд.

Коля хмыкнул. Позиция Аршинова обещала ему долгую и счастливую жизнь. Хотя наверху всякое случается. Сегодня ты в фаворе, а завтра в расстрельном подвале.

— Степан, а ты не жалеешь, что со мной встретился?

— Ну, это конечно всё не просто, но поинтереснее, чем уголовников гонять. И опять же, я в Берлине с 1909 года не был. Мне тогда медаль давали – мы шайку поляков-фальшивомонетчиков вскрыли.

— Ладно, вернёмся к делам. Это что же получается. Бедных таджиков тащат сначала в Москву, потом разделяют, часть убивают на месте, а оставшихся тайком везут через пол-Европы в Берлин? За что им честь такая?

— А вы попробуйте, такую семью в России найти. Это же человек сорок. Да изъять так, чтобы никто не заметил и искать не начал. Вот поэтому и взяли военные какой-нибудь кишлак где-то в горах. Кто там в чём разбираться будет. Был кишлак и нету.

— И что, жертвы-то уже приносили?

— Здешние и наши китайцы говорят, что нет. По звёздам вроде как завтра должны.

— Ну и что мы будем делать?

Телохранитель обернулся с переднего сидения и на русском языке сказал, тщательно выговаривая слова.

— Мы постараемся не допустить.

Глава 18

Лемберт встречал их в компании нескольких человек, в которых даже неопытный Николай сразу узнал типичного прусского офицера. Линь и его берлинский представитель, Герхард и господин из полиции, с которым они ездили в физико-технический. До Коли неожиданно дошло, что Московский физико-технический институт был наверное скалькирован с берлинского.

Почти без приветствий и лирических отступлении про погоду они пошли совещаться. Кратко поинтересовавшись у Николая о ходе переговоров с французами, хозяин сказал, что с англичанами контакт был и они поняли важность вопроса. Надо подождать день-два и результат будет.

— К сожалению, мы сейчас должны оторваться от этих вопросов, — с неудовольствием сказал он. — Я протестант и верю в бога. Но в последнее время у меня создаётся впечатление, что весь мир сошёл с ума. Все оставили реальные занятия и хотят заниматься чем угодно, кроме дела. Поэтому я предоставлю слово нашему другу Фрицу. Он расскажет нашим русским коллегам предысторию вопроса.

Герхард встал из-за стола и пошёл к небольшой кафедре, наверное специально принесённой в эту комнату.

— Я говорил с господином Хаусхофером. Он крупнейший теоретик геополитической науки, основой которой является любимая мною идея союза континентальных держав. Одновременно с этим он увлекается изучением загадочных тайн Азии, в частности Тибета. По его просьбе Свен Гедин, известный исследователь Азии неоднократно в последнее время бывал в Германии и выступал с докладами перед людьми, изучающих религии Востока. На одной из своих лекций он цитировал древние книги, описывающие кровавые ритуалы добуддистских культов в Тибете. У нас было мало времени на выяснение, но судя по тем записям, которые удалось собрать, это очень похоже на те ужасы, которые вы видели под Москвой. Создаётся впечатление, что здесь, в Германии, нашлись весьма решительные люди, которые захотели использовать эти знания для исправления тяжёлого положения, в котором оказалась наша страна. То, что в действие ритуала оказалась вовлечена Россия легко объясняется основным тезисом геополитики. Похоже, что они вышли на представителей вашей страны и завлекли их этой идеей. А дальше уже русская сторона начала её конкретную реализацию.

— Я понимаю, что достаточно легко установить круг и личности этих людей, — вмешался Аршинов. Надя перевела, и на его вопрос отреагировал полицейский.

— Эти люди установлены. Мы ждём сигнала о начале практических действий.

— А что думает господин Линь? — спросил Николай у китайцев, бесстрастно сидящих за столом.

— Мы считаем, что надо немедленно начинать и готовы дать своих людей, готовых убивать. Промедление может быть опасным.

Решение о проведении акции принял Лемберт. Коля так и не понял, какую роль он играет в стране, но то, что он уважаемый человек было видно по реакции немецких участников совещания. Николай не поехал на задержание и допросы – несмотря на бурное развитие событий вкус к этим делам у него как-то не проявился. Хозяин гостеприимно предложил ему комнату, и Коля с благодарностью решил воспользоваться возможностью поспать – делать это в Париже было весьма затруднительно. Чёрт возьми, жаль, что мне не двадцать, ностальгически подумал он, вытягиваясь на кровати. Надежда уехала переводить Аршинову, поэтому можно было выспаться, чем он и занялся.

Его разбудили через пять часов. Фриц деликатно постучал в дверь и сказал, что есть новости. Новости действительно были. В Англии Черчилль выступил с резкой речью, посвященной агрессии Советской России в Европе и во Франции началась серьёзная компания в газетах и парламенте под лозунгом «Не дадим в обиду Польшу». То, что это произошло одновременно говорило о том, что работа Николая и Лемберта не прошла даром. С удовлетворением разглядывая газеты, Николай подумал:  "Ну вот, сталинское поручение выполнено". Теперь разберёмся с китайцами и можно домой. Главное только не словить пулю в этот промежуток. Сильно уж я засветился в политических делах. Все меня знают, и поляки, и французы. Про немцев и русских я даже не говорю. Интересно, а что я буду делать с такой известностью, если возврат не удастся? Коля всерьез задумался над этим вопросом. Получалось, что надо опираться либо на китайцев, а лучше всего на немцев. Китайцы народ неясный, а для немцев он сделал много. В Германии сейчас бардак, сначала уйти туда, а дальше в Штаты. Там и жить. Но это на крайний случай.

Пришел слуга принёс запечатанный конверт и пригласил на ужин. Конверт был от Сташевского. Тот давал телефон в Варшаве и приглашал посетить для разговора. К письму прилагался документ на польском языке, его надо было показать любому польскому военному начальнику. Николай подумал над этим вопросом, но ничего не решил и пошёл ужинать. За столом одиноко сидел Фриц. Он приветственно кивнул и предложил быть без церемоний.

— Оскар отбыл в Гамбург, у него там торговые дела. Он конечно большой аристократ и имеет двенадцать поколений предков, занимающихся торговлей, но мыслит весьма здраво, и весьма удачен в делах.

— Похоже на то. Он занимает какие-то посты?

— Нет, он частное лицо, но он друг очень видных политиков.

Николай решил воспользоваться моментом. Ещё первое знакомство с Фрицем и его геополитическое кредо произвело на Колю сильное впечатление. Ему очень хотелось уточнить ряд вопросов, но горячка боя всё не давала время. Теперь оно было.

— Фриц, скажите, а ваша теория, геополитика. Вам не кажется, что это критика капитализма справа. Со стороны феодальных ценностей. Я понятно выражаюсь?

— Поясните, удивительный человек.

— Вы «Манифест коммунистической партии» Маркса и Энгельса читали?

— Ой, когда-то очень давно. Кстати наш друг Оскар – его дальний родственник. Они в Гамбурге все друг друга знают и сроднились.

Коля уже успел забыть, откуда родом Энгельс, поэтому не стал развивать эту тему. Но пошутил.

— Пусть юридически оформит права на получение денег за переиздания его работ. Получит очень много денег.

— Он пробовал, но на этом сидят социал-демократы, а у них, как это говорят в России «Зимой снега не выпросишь». Так что лучше не трогать эту тему, а то начнут орать про капиталистическую эксплуатацию и грозить забастовками. Деньги, они и революционерам нужны.

— Революционерам они нужны больше – потому что у них их нет.

Фриц непонимающе глянул на Колю, но потом до него дошло. Он рассмеялся, и начал ожесточенно сражаться с бараниной на косточке. Выиграв эту битву, он довольно откинулся на спинку стула.

— Так вот, — продолжил Коля. — Под критикой справа я понимаю выпячивание таких позиций как верность, честь и прочей феодально-дворянской чепухи. В противовес либеральным ценностям отдельной жизни и денег выдвигаются понятия долга, чести, примата классового или национального над личным.

— Вы удивительно правы, удивительный человек. Да, мы считаем, что атлантическая цивилизация, как и цивилизация Рима идёт по пути распада, когда ценности долга и расы заменялись на абстрактные права человека и гражданина. И вспомните чем кончилось римское правление.

— Понятно. И нашествия каких варваров вы ожидаете?

— Это же элементарно – Азия. Это гигантский монстр, который проглотит Европу даже не задумываясь. Посмотрите, сейчас только Германия и Россия демонстрируют рост населения в своих странах. Франция стоит на месте, Англия тоже. В то время как в Китае и Индии прирост населения происходит невиданными темпами. Через десяток лет ситуация будет просто катастрофической. И когда потоки азиатов хлынут на наши земли, что сможет их остановить? Пусть даже это вторжение будет мирным. Но оно будет. Мы просто растаем в массиве, как лёд тает в луже воды.

— Значит союз России и Германии остановит это нашествие чуждой расы? Пока что с этим вполне справляются англичане.

— Англичане роют себе могилу. Они как и римляне, расширяют права гражданина на туземное население. Это кончится тем, что их выкинут из колоний. Они не смогут сдержать напора Азии.

У Коли было, что возразить по этим вопросам. Но он считал неэтичным спорить, опираясь на опыт будущего. Тем более, что сермяжная правда в словах Фрица всё-таки была. Да и задачи такой не было – Фрица переубеждать.

— Скажите, Фриц, а как отнесутся серьёзные люди в Германии, если Россия усилит свои позиции в Китае? Эти действия будут поддержаны?

— Конечно. Европейские державы должны создавать механизмы контроля и управления этим монстром.

— В Китае не будет внешнего правления. Китай – это целый мир, и он не допустит чужеземного владычества.

— Пусть это будут сами китайцы. Лишь бы не анархия, как сейчас.

— Не понял. Многие наоборот считают, что распад страны на множество мелких территорий обеспечит более легкий контроль и противодействие. Разделяй и властвуй.

— Вот это политика глупцов и торговцев. То, что привело к упадку Рим, и что может привести к крушению Европу. Они уверены, что когда много продавцов, легче устанавливать нужные цены. А когда много мелких государств – легче проводить свою волю. Но в борьбе это очень опасно.

— Почему? — Коля никак не мог понять логики Фрица.

Действительно легче будет бороться с Китаем, когда он будет раздроблен на множество мелких государств, отчаянно грызущихся между собой. Пусть китайцы убивают китайцев – это же разумно.

— Вы понимаете, Коля, — Фриц даже привстал от волнения. — Во-первых, раздробленный и угнетённый народ всё равно будет бороться за свои права. И пока он не получит то, что ему положено по праву географии и истории, эта борьба не закончится. А во-вторых – при такой картине теряется стабильность. Теряется предсказуемость политики. Империя, которая проводит такую политику, постепенно теряет свою силу – у неё нет соперников. Вместо армии начинают появляться карательные отряды. Вместо идеи, которая могла бы объединить людей и привлечь в страну новые свежие силы, начинается торговля и подкуп. В итоге приходят совсем неизвестные варвары и легко захватывают развалины того, перед чем когда-то трепетала вселенная.

Николай задумался. Этот взгляд был для него не то, что новым, но как-то редко приходилось прибегать к его рассмотрению.

— Вы знаете Фриц – это очень общая мысль. А политика – она ведь делается всегда здесь и сейчас. Вряд ли кто-то вдохновится идеей создания себе сильного врага для того, чтобы только не терять форму. Может быть в глобальном смысле вы и правы, но те, кто принимают решения не могут руководствоваться такой логикой.

— Просто никто ещё не ставил перед собой задачу бороться за выживание расы. А это весьма глобальный вопрос. Поэтому мелкие политические дрязги, которые дают сиюминутный выигрыш, могут, в итоге, привести к окончательному поражению.

Аршинов и Надежда вошли в комнату взволнованные и возбуждённые. Попросили кофе и стали рассказывать. Говорил, в основном, Степан, Надя вставляла редкие реплики. По рассказу Степана получалось, что взяли фигурантов достаточно легко. Они были не готовы к такому развитию событий и не сопротивлялись. Допрос тоже был не очень трудным – всё-таки это были не профессионалы. Поэтому на конкретно поставленные вопросы они быстро стали давать конкретные ответы. В целом всё совпадало с реконструкцией Герхарда.

— Линь поехал за таджиками. Они содержаться в загородном доме, недалеко от Потсдама.

— И куда их девать? — поинтересовался Николай. Он представил двадцать человек которые и по-русски-то не говорят, не то, что по-немецки и ему стало интересно, как же решится этот вопрос.

— Линь сказал, что поможет здешняя китайская община. По крайней мере им это не будет трудно.

— Логично. Ладно, одной заботой меньше. А что фигуранты рассказывают о русских товарищах?

— Вот тут-то и самое интересное. Они должны появиться завтра, как раз к моменту начала. Поэтому, наверное, придётся ставить засаду. А так, немцы дали пару адресов и фамилии. По их словам это эмигранты, наш немецкий коллега поехал проверять их по картотеке.

— А как началось их взаимодействие? Кто выступил инициатором?

— По словам немцев, один из них жил в пансионе вместе с русским эмигрантом. И рассказал ему о лекциях господина Гедина. Тот заинтересовался, вник, а потом предложил услуги.

— Ну а всё-таки, кто предложил проверить ритуалы на практике? Чья была первая идея принести жертвы? — Николая страшно интересовал этот вопрос. Большевики люди конечно решительные, он непохоже, чтобы они пошли на мистические ритуалы. Они всё большие на практические меры налегали – всё-таки реалисты до мозга костей. Скорее всего немцы, для себя решил он. Это очень характерно для побеждённых хвататься за любую соломинку.

— Я думаю, этого сейчас не выяснишь. Может в результате расследования можно будет понять. Когда их возьмут за глотку они начнут кивать друг на друга. Мы пытались понять их конкретные действия в завтрашнем ритуале – так они стали врать, аж сами запутались. Поняли, что речь об убийстве пойдёт. Мы с Надеждой поехали – пусть их немцы дальше колют. А нам это не очень интересно.

— Почему же. Если это армейская операция, то тогда наши должны были предложить закончить ритуал в Германии. Немцы знали, что в России уже совершалось что-то подобное?

— Что-то не спросили… — Степан задумался. — Да, жалко. Интересный поворот получается. Но если бы я это дело проводил, я бы немцам ничего не прояснял. Впрочем, подожди минутку, — Аршинов заволновался и полез в портфель за какими-то бумагами. Долго искал, а потом сказал радостно.

— Вот, глядите. Один из наших фигурантов был в России в мае, и этот господин до сих пор там. Значит его и надо завтра ждать вместе с нашими. Да, тут не разберешься, кто всю эту кашу затеял. Подожди, подожди. А можно позвонить в Москву? — спросил он Фрица.

— Можно, сказал тот. Можно к нам в посольство или ко мне в фонд.

— Прекрасно. Пусть Сушин узнает, где находится этот господин. А если выехал из России, то как он это сделал. И вообще, кто ему давал визы и разрешения.

— А что, весьма разумно, — одобрил Николай, но Степан уже не заметил его реплики. Он решительно шёл за Фрицем давать указания в далекую Москву. Минут через пятнадцать они вернулись, и тут Николай решил посмотреть на вечерний Берлин.

— А у меня есть предложение, — сказал он. Не пойти ли нам в казино?

— Куда, куда? — удивился Герхард.

— В казино. Там где люди играют. На деньги. Они у нас есть, времени до завтра много, поэтому почему его не занять? Вон Степан явно не против.

— Я не против, — подтвердил Аршинов. — Сто лет там не был. Помню до войны в Петербурге захаживал, бывало, по служебным надобностям.

— В казино, так в казино, — пожал плечами Фриц. — Играть так играть.

Казино было шумным, огни горели ярко и женщин было много. Это было какое-то увеселительное заведение комплексного типа – казино совмещалось с рестораном, а всё это со сценой, на которой полуголые девушки дрыгали ногами. Как понял Коля, развлечения были на любой вкус. Сам он казино не любил, и даже на волне успеха туда не захаживал – что-то ему было неинтересно. Ресторан, считал он, это ресторан. Стриптиз – это стриптиз. А азарта ему и в бизнесе хватало с головой. Поэтому, вытащив толстую пачку денег, он сказал.

— Предлагаю совместную игру – каждый ставит сам, но выигрыш общий. Играем, пока хватит денег.

Они закупили фишек и пошли к рулетке. Что это такое Коля знал чисто теоретически и правила игры ему были не известны. Поэтому он пошёл играть в карты. Приглядевшись, он нашёл игру по типу «двадцати одного» и стал потихонечку раскидывать картишки. Надежда с Аршиновым стояли у рулеточного колеса и тот что-то объяснял девушке. Фриц где-то потерялся, но это почему-то не беспокоило.

Через час Николай остался практически без фишек, а у Аршинова и Нади были весьма ощутимые кульки. Фриц тоже пришёл пустым и они обменялись долгим, понимающим взглядом. Получив денег, они пошли в зал, где на сцене шло активное представление и сели за столик. Есть не хотелось, поэтому заказав минимум к кофе, стали глядеть на представление. Коля за годы перестройки и строительства капитализма в СССР наведался всякого, поэтому его эскапады девиц не волновали. Но Фриц и Аршинов довольно бурно реагировали на их ужимки и прыжки, в чём были солидарны с залом. Шумный зал, подогретый вином и азартом, был зрителем благодарным и поддерживал артистов рёвом и аплодисментами. Надежда смотрела на всё это с чисто женским профессиональным интересом. Николая уже давно интересовал подобный взгляд, и он пытался понять, что за ним скрывается. Уловив, что зал достаточно разогрет, девочки покинули сцену и оркестр стал играть что-то бравурное. Наверное, это фокстрот, решил Коля. Кавалеры стали приглашать дам и вскоре все довольно весело плясали. Аршинов встал и несколько церемонно пригласил Надю. Они пошли танцевать, а Фриц с Николаем были атакованы парой невысоких блондинок. Фриц сдался и пошёл танцевать, а Коля жестами показал, что у него нет ноги, руки и сам он несчастный инвалид. Наверное выражение лица было у него самое жалостливое и поглядев на него блондинка пошла искать более легкую добычу.

Степан и Надя вернулись, отплясав своё, а Фриц стал задерживаться. Они уже допили кофе, танцы снова сменились на представление, а Фрица всё не было. Наконец он появился, и обе блондинки сопровождали его как конвой.

— Я предлагаю встретиться утром, — радостно сказал он. Блондинок это почему-то развеселило, и они стали смеяться низким, грудным смехом. Причём обе. Николай выразил радость по поводу будущих встреч и Герхард отбыл куда-то по направлению к выходу.

— Ну вот, человек нашёл себя, — меланхолично сказал Николай, — а что же делать нам. Степан Терентьевич – чего же ты теряешься?

— Как старый полицейский скажу, что знакомство с женщинами в подобных местах, не подтверждённые знанием языка могут привести к весьма печальным последствиям. Расследовали мы в своё время одно дело в Риге…

Надежда лукаво посмотрела на Аршинова и сказала.

— В этих делах от мужчины умения владеть языком не требуется.

Николай засмеялся, отметив для себя что все анекдоты придуманы ещё наверное древними греками. А вот Аршинов смутился, но Надежда разрешила ситуацию.

— А не пойти ли нам в русский ресторан? Я слышала, что их здесь много.

Данное предложение было с энтузиазмом встречено участниками, и, в итоге, они попали в место под прозаическим названием «Берёзка». Основной вечер уже прошёл, поэтому в ресторане народу было немного. Женщины сиротливо сидели за сдвоенным столиком, да компания человек из восьми шумно гуляла в углу. Её шум и выкрики ровным гулом заполнял пространство. На сцене сидело обязательное из фильмов тридцатых годов трио балалаечников и весело бряцало «Калинку». Народ благосклонно слушал и просил водки. К вящему удивлению Коли, в потолок не стреляли и "Боже, царя храни", петь не требовали.

Подскочил официант и что-то спросил по-немецки.

— Водки и пельменей, — по-русски попросил Николай, но совместными усилиями состав заказа был уточнён в сторону борща, жаркого по-московски и чая. Коле удалось отстоять свои пельмени лишь когда он привёл в качестве аргумента своё сибирское происхождение. Тем временем трио балалаечников на сцене сменилось человеком с гитарой, который запел что-то из Вертинского. Пел он хорошо, но долго. Пьяная компания хотела что-нибудь пободрее, и после небольших переговоров с музыкантами те заиграли «Прощание славянки». Услышав знакомые звуки народ внезапно замолчал, а певец, отложив гитару, выпрямился и запел. Это был какой-то полковой подвариант, не сильно отличающийся от более поздних модификации. Николай и сам пел что-то подобное, попадая в ногу под барабан. Но здесь песня звучала совсем по другому. Люди в зале это тоже почувствовали и потихоньку стали подпевать, тем более, что простые слова сами просились на язык. Николай удивлённо посмотрел на поющих. Приглядевшись и прислушавшись он понял – в зале сидели бойцы. Этих эмиграция не сломала. Они были готовы драться. Чувствовалось, правда, что им нет особой разницы за что. А насчёт жизни и простого человеческого счастья – так это как в бою, где смерть может прийти в любую минуту.

Уже потом, до Николая дошла простая мысль, что интеллигенты по ресторанам ночью не ходят. Уж если человек сидит в кабаке, значит он при деньгах, а значит любит и умеет бороться. Но это было потом. А пока он ошарашенно смотрел на зал. И какого же фига вы проиграли войну, думал он.

Он вспомнил историю про уважаемого им профессора Лотмана, долгие годы преподававшего в Тартусском университете в Эстонии. Тот стоял за дефицитными при советской власти бананами и, ввиду нехватки, пошёл без очереди, как ветеран Отечественной войны. Стоящий рядом пожилой эстонец стал плеваться и кричать, что он тоже ветеран, и ему тоже надо.

— Ну и берите без очереди как я.

— Но я ветеран другой стороны.

— Тогда терпите, раз так плохо воевали.

В конце концов всё успокоилось. Хозяин снова выпустил балалаечников и они лихо заиграли что-то про родные осины.

Вновь прибывшую группу заметили. Да, чужие здесь не ходят, меланхолично подумал Коля. Он вспомнил, что в современной ему Германии сходить на русскую дискотеку считалось подвигом. Здесь, наверное, так же, решил он. Он вдруг сообразил, что уже сжился с пистолетом – совсем его не замечает. И как же я у себя в Москве буду?

— Простите – закурить не позволите? — подход женщины был весьма тривиален. И ведь что интересно, она сразу выбрала Аршинова в качестве молодого, холостого и неженатого.

Степан привстал и начал о чём-то с ней разговаривать. Женщина слушала его и кивала головой. Потом взяла какую-то денежку и пошла обратно, к тому столику, откуда пришла. Вскоре оттуда поднялась довольно молодая, но весьма фигуристая дама и пошла к ним. Аршинов позвал официанта, тот быстро принес стул. Она несколько скованно присела и оглядела компанию.

— Здравствуйте. Меня Женей зовут, — сказала она Аршинову.

В это время официанты стали приносить еду и расставлять приборы. Аршинов кивнул официанту и даму стали заставлять тарелками. Она отрицательно замотала головой.

— Мне лучше деньги.

— Деньги тоже будут, — уверенно сказал Степан. — Меня Степаном зовут. А это Надежда. Оставшийся – Коля. И не волнуйся – никто тебя не обидит.

Николай с интересом глядел на уверенного в себе Терентьевича. Вот что значит опыт, печально думая про себя. Лихо он с ней. А я всё что-то телепаюсь и телепаюсь. Женя постепенно успокаивалась и, переглянувшись с Надеждой, сделала какие-то свои выводы и стала вести себя менее напряженно.

— А по вам сразу видно, что вы не из Берлина.

— Почему, — удивился Коля. — Чем мы не такие как вон тот господин, который шампанское стоя пьёт?

— Это игрок на бирже. Он сегодня выиграл. Поэтому и поит всех. Завтра проиграет и его будут поить. У нас здесь довольно узкий круг собирается – все друг друга знают. А у вас выражение лиц другое. Как у американцев. Но они здесь редко бывают. У нас район не туристский.

— Что, совсем работы нет?

— Инфляция. Её для немцев-то не хватает. А для женщин тем более. Надо отсюда выбираться. Наверное в Штаты, отец так говорит.

— Почему? — спросил Степан.

— А ему на работу не устроиться. Он военный, офицер Генштаба. Он говорит, что в Германии своих военных хватит ещё на три войны. А в Америке армии почти что нет, а она им будет нужна.

— И с кем они будут воевать? — снова вмешался в разговор Коля.

Женя удивленно посмотрела на него. Она уже ела борщ, поэтому, чтобы ответить даже положила ложку.

— С японцами конечно. У меня папа специалист по японцам. Он даже язык знает. Мы бы в Японию уехали, но его не пускают. Он ходил в посольство, но ему отказали.

Степан поднял рюмку и аккуратно держа её за тонкую ножку сказал.

— Ну что, за Родину. Чтобы у неё и у нас всё было хорошо.

— Будем надеяться, — кивнул Коля.

Так, под водочку, они быстро съели борщ. Он был хорош. Коля ел такой в «Шинке» – это был ресторан около Московского Центра Международной Торговли. Его держал какой-то эмигрант и кормили там прекрасно. А через дверь был его же французский ресторан «Ле Дюк». Вот тот был страшно дорогой и на любителя. Поэтому гуляя в компании, они часто ждали в пустом «Ле Дюке» пока освободятся места в «Шинке».

Когда они приступили ко второму, в зал вошёл Линь вместе с профессором-экспертом.

— Когда кто-то работает, кто-то неизбежно отдыхает, — сказал он очередную выстраданную мудрость многотысячелетнего китайского народа. Им налили водки, и они выпил. Женщины за своим столиком было оживились, но Аршинов выразительным взглядом поставил их на место – надо будет, позовём.

— Как успехи, — спросил Коля. — Нашли?

— Нашли, — ответил профессор, активно жуя хлеб. — Восемнадцать человек. Было двадцать один – троих убили, чтобы лишних не тащить. Практически с Памира. Говорят, что взяли их военные. По-русски не говорит ни один. Хорошо, я фарси знаю. Говорят, что жили одной семьей – сорок человек. Окружили кишлак и забрали всех. Говорить с ними тяжело – таких слов как железная дорога или пароход совсем не знают, но судя по рассказу – пешком догнали до железной дороги, потом в какой-то большой город. В Германию везли пароходом – если я их правильно понял сунули в трюм, три дня не кормили. Здесь выгрузили ночью и повезли в машине. Вот и весь их рассказ. Что случилось с первой половиной – не знают.

Принесли ещё борща и профессор стал жадно его есть. Похоже, что в своих розысках они не успели пообедать. Линь тоже ел борщ. Бедная Женя ничего не понимала, но старалась смотреть только на Степана, мужественно делая вид, что всё остальное её не касается.

— Скажите Линь, а у вас какие ощущения?

— Завтра в полдень всё решиться. Мы оставили там людей, теперь всё зависит от воли провидения. Если оно будет благосклонно – мы поставим точку в этой истории. И миропорядок будет развиваться так, как ему полагается.

Николай встал и поманил Аршинова.

— Ну что, Степан, покурим.

Они вышли. Ночь уже практически кончалась. Ещё часа полтора и начнёт светать.

— Бери девчонку и двигай в гостиницу. Я думаю, она знает что где. Завтра к девяти подходи сюда – машина будет тебя ждать. И ещё имей в виду – Америка – стратегический противник России. Не сейчас, но лет через двадцать. Поэтому подумай про этого специалиста по Японии. В будущем может пригодиться. А мы с Надькой наверное утром двинем в Москву – делать мне здесь больше нечего. Линя я тоже заберу. Переводчика тебе Фриц обеспечит. Возьмёте вы их, или не возьмёте – главное всё равно будет решаться в Москве. Как только разберётесь, сразу лети в Москву.

— Николай Эдуардович, а может поездом. Боюсь я этих аэропланов. Уж больно неуютно в них.

— Степан Терентьевич. Время работает не на нас, а на наших противников. Пойми сам – так мы здорово выигрываем во времени. Они-то в Германию летать не могут. Нелегально они проходят либо пешком через границу, либо на пароходе. Ты думаешь, почему мы с тобой ещё живые? Они просто не успевают нас отследить и поймать.

— Хорошо, аэропланом, так аэропланом. Но если бы господь хотел, чтобы люди летали, он бы дал им крылья.

В резиденцию они приехали быстро. Ночной Берлин был пуст, машин и трамваев не было, митингующих толп тоже. Было видно, что многие увеселительные заведения открыты, в них толпился народ, из дверей и окон доносилась музыка. В машине он заговорил с Линем. Китаец сидел молчаливый и серьёзный, поэтому Коля долго не решался задать ему вопрос, который волновал его с утра, как только схема взаимодействия немцев и русских стала вырисовываться в деталях.

— Скажите Линь, а что вы будете теперь делать? Документы и записи докладов Свена Гедина уже разошлись по всей Европе. Теперь каждый, кому не лень, будет обращаться к вашим богам.

— Ну, вы, христиане, обращаетесь к своему богу каждый день, но что-то он не очень отвечает на ваши молитвы. Мы найдём другие формы обращения, а эти останутся в прошлом. Но на это уйдёт несколько лет. А сейчас мы думаем над тем как нейтрализовать последствия. Пока мы склоняемся к идее уничтожения всех, кто прикасается к запретным ритуалам.

Решительные ребята. Всех убьем, одни останемся.

— Ну, всех не перебьёшь. И потом, это хорошо, пока не наткнешься на сопротивление организованной государственной структуры. А то, что они потянутся к этим секретам, я вам обещаю. А там уже вопрос – кто кого уничтожит. Как бы не вас со всем Тибетом вдогонку.

Фриц был уже на месте. Судя по тому, что он пил кофе в курительной, он недавно вернулся, поэтому был доволен и вальяжен.

— Ну что, Николай, чем закончилась ваша поездка?

— Мы оставили господина Аршинова с дамой, завтра в 9 его надо будет забрать у ресторана «Березка».

— Хорошо. Я вижу господина Линя. Каковы успехи в загородном доме?

— Они нашли таджиков и оставили засаду. Завтра в полдень должно начаться жертвоприношение, поэтому можно надеяться, что жрецы этого дурацкого культа всё-таки появятся. Но придут они или не придут, в любом случае, полдела сделали, мероприятие сорвали. Других-то жертв у них нет.

— Чудесно, удивительный человек. А что думает господин Линь?

— Я считаю, что нам всем надо в Москву, — сказал китаец, наклоняясь в поклоне в сторону Фрица. — Дело будем доделывать там. И потом, некоторое время назад, господин Николай попросил меня подготовить ему медиума для общения с нашими богами. Мы сделали это. Девочка готова. После проведения обряда она сможет вещать. Звёзды благоприятствуют свершению – надо торопиться.

— Постойте, постойте, какой обряд? — всполошился Герхард.

— Вы же сами просили меня заглянуть через завесу будущего. Мы с Линем подготовили медиума. Так что собирайте желающих – будем залазить в грядущее.

— Удивительный человек, что же вы раньше молчали? Когда вы можете вылететь?

— Первым же рейсом. И пусть летчики возьмут карты Польши, полетим через Варшаву, нас будет ждать Сташевский.

— Вы думаете, это так просто? — Фриц укоризненно посмотрел на Николая.

— А кто сказал, что будет легко?

Надя ждала его в спальне. В легком и прозрачном пеньюаре, лежала на кровати, но свет не гасила. Закину руки за голову, она смотрела на краешек окна, за которым начинало подниматься солнце. Здесь, в резиденции было тихо, птицы ещё спали, поэтому звуки города долетали слабыми и приглушёнными. Когда Николай вошёл, Надежда встала и босиком подошла к нему. Осторожно провела рукой по лицу, прижалась к груди. Потом стала снимать пиджак. Она молча раздевала его. Так же ничего не говоря, она стала на колени и, наклонившись, стала целовать его ноги. Постепенно она поднималась всё выше и выше. Коля начал чувствовать возбуждение, поэтому когда она распрямилась, он был уже готов. Осторожно, одними губами она коснулась его. Аккуратно провела язычком вдоль, как бы пробуя на ощупь. Потом, охватив губами, стала медленно продвигаться вперёд. Её язык, плотно прилегающий снизу, двигался то вверх, то вниз и от этого Коля застонал, чувствуя будущую силу наслаждения. Он положил руки ей на плечи, и стал гладить ей волосы, осторожно придерживая голову.

А Надя все продвигалась и продвигалась вперёд. Её дыхание стало тяжелее и глубже, внезапно она закашлялась, но быстро перестала. Он чувствовал, что зубы чуть задевают за кожу, но ему было уже не до этого. Он с силой держал её голову, чувствуя, приближение конца. Почувствовав его напряжение, она убыстрила движения языком, готовясь принять всю его мощь и силу. Острое чувство стало все сильнее и сильнее охватывать его, пока напряжение не потребовало выхода. Он дернулся, но Надя крепко держала его и продолжала ласкать даже после того, как он кончил.

Шатаясь, Николай подошел к кровати и тяжело лег на неё.

— Спи, — сказала она и погладила его по лицу.

Фриц разбудил минут через сорок, и уже через час они ехали на взлётное поле. Было светло, и так рано город казался вымершим. Заведения уже закрылись, и на улицах практически никого не было, а когда выехали за город, люди и машины перестали попадаться вообще.

— Вы не представляете, Коля, каких мне это усилий стоило. Столь ранним утром найти самолёт, найти летчика, готового лететь, как это говорят в России «к черту на кулички», да ещё через Варшаву, которую мы не любим и которая нас не любит.

— Почему же не представляю. Вполне представляю. И ценю величие вашего подвига. Это могут далеко не все. Но потрясённая Европа вас не забудет. А потом, в Москве вы узнаете столько нового и интересного, что все наши мытарства покажутся вам чем-то весьма безобидным и даже приятным.

— Вы бы всё шутили, удивительный человек. Но действительно, общаясь с вами я всё глубже проникаю в области весьма загадочного и даже мистического. Так что вы правы, мне самому чрезвычайно любопытно. Но я надеюсь, в Москве нас будут ждать только приятные сюрпризы?

Коля вздохнул и честно ответил.

— Я тоже.

Самолёт был какой-то необычный. Не такой, как регулярный «Юнкерс», к которому он уже привык. Но дареному коню в зубы не смотрят, и Коля решил, что к самолётам это тоже относится. Лётчик был молодой и представительный. Фриц радостно хлопнул его по плечу.

— Это наш ас. У него сейчас неприятности – французы требуют его выдачи. Но вроде пока держим, не отдаём.

Лицо летчика было чем-то знакомо. Николай присматривался и так и эдак – он его явно знал.

— Ну что Герман, полетим на Варшаву, сказал Байер, и тут у Коли в мозгах звонко щелкнуло. Он даже выматерился вслух от удивления и неожиданности. Надя удивлённо поглядела на него. Нет, такое бывает только в книжке. Его летчиком был Герман Геринг. Возникло дурацкое желание попросить автограф, благо красивый блокнот был по-прежнему в кармане. Мучаясь самыми разноречивыми желаниями и эмоциями, он пошёл занимать место. Сидения были откидными и он с тоской подумал, что до Варшавы часа четыре. Это издевательство какое-то, — с отчаянием подумал он. В годы студенческой юности он регулярно куда-то летал и просто мечтал, чтобы в самолёте была кровать. Но, похоже до личного самолёта ему не дожить. Так ничего не решив, он сел на сиденье и попытался заснуть.

Аэродром в Варшаве встречал солнцем и мальчишками на дальнем конце поля. Они там во что-то играли, и Николай подумал, что в футбол. К самолету довольно скоро подходили люди в знаменитых польских конфедератках. Коля достал бумагу Сташевского и передал Надежде – начинать разговор по-немецки или по-русски они с Фрицем посчитали неправильным. Надя с бумагой шагнула вперед и поляки, всегда славившиеся своим отношением к женщине, тут же убавили шаг. Она заговорила по-французски, офицеры растерянно переглянулись и один попытался ей ответить. Но она уже протянула письмо. Минут через пять всё во всём разобрались. Судя по всему, в письме было написано что-то такое, после чего поляки стали страшно вежливы и предупредительны. Офицеры перешли на русский язык и объяснили, что они сейчас организуют машину и быстро доставят господ пассажиров на место. А пока можно пойти выпить кофе.

После двухчасового перелёта это было совсем нелишне и они пошли в деревянную постройку, которая наверное и была собственно аэровокзалом. Там действительно поили кофе, и оно было неплохим. Старший офицер сопровождал их, пресекая всяческие попытки расплатиться. Коля выбрал момент и спросил.

— Скажите, я не читал это письмо, что там написано?

Офицер удивленно посмотрел на него, а потом сказал, со редкой смесью уважения и презрения.

— Это приглашение вам от маршала Пилсудского.

— Ага, понятно, — попытался значительно ответить Николай, лихорадочно пытаясь вспомнить, как же зовут этого спасителя польской государственности, лихо разгромившего Западный фронт Тухачевского. Так и не вспомнил, поэтому не стал развивать тему дальше. А Надя тем временем, лихо болтала с молодым поручиком и рассказывала ему про Париж. Тот со знанием дела вставлял реплики, и Коля подумал о какой-то мистической связи этих двух стран.

Наконец, машины пришли, и Николая повезли в Варшаву. Коля был в ней в первый раз, поэтому с удовольствием вертел головой, рассматривая низкие домики и разбитые дороги. Впрочем вскоре пошла брусчатка, появились трамвай и движение людей стало весьма оживлённым.

Как уже он начал догадываться, их привезли к особняку, стоящему далеко в глубине сада. Ворота открылись, и у подъезда машину встречал господин Сташевский. Он коротко кивнул Коле, который всё время пытался вспомнить если уж не имя, то хотя бы должность маршала. Но и это не выходило. Нет. «Мы ленивы и нелюбопытны» с отчаянием подумал он.

Пилсудский быстро вошёл в комнату. Власть, она и есть власть, едва успел подумать Коля, поднимаясь со стула. Он не должен был это делать, на аура власти маршала была столь велика, что его подбросило, как и всех польских офицеров.

— Добрый день, — сказал хозяин. — Мы вне протокола, поэтому давайте говорить по-русски. Я понимаю, что это неформальная встреча, которая нигде не будет отражена? По каналам смешанной комиссии всё пойдёт своим чередом. А пока мы можем спокойно поговорить. Как я понимаю, Советская Россия снова хочет начать свое движение на Запад?

— Ну, пока это основной постулат марксистской политики.

— Пока? А что, возможны перемены? — маршал смотрел строго и по взгляду чувствовался человек сильной воли.

— Возможны, — коротко ответил Николай. Ему уже порядком надоело петь эти песни.

— Мы тоже не хотим войны. Ни с Россией, ни с Германией. У нас сейчас другие задачи, и нам, как и нашим соседям, нужна передышка для внутренней консолидации. Но наше положение не оставляет нам выхода. Только силой мы можем защитить наши границы, поэтому мы всегда готовы умереть на наших рубежах.

— Я понимаю, что страна такой исторической судьбы должна болезненно относится к любым намёкам насчёт судьбы вашего государства. Тем не менее, вы правильно отметили, что сейчас период стабилизации. Все наши страны должны получить передышку и освоить произошедшие в ходе войны перемены. Это так же тяжело, как и вести боевые действия, и для этого требуется мужество, не меньшее, чем для войны.

— Да. Вы совершенно правы. Время для освоения полученного. Это хорошее определение. Тем не менее, факты говорят об обратном.

— Как и у вас, в России есть свои экстремисты, связавшие свою судьбу только с военными методами решения проблем. Они не готовы к мирной жизни. Но и ваша страна ведёт достаточно активную внешнюю политику, которая тоже вызывает раздражение соседей.

Боже, каким слогом я говорю, что за кошмар, — подумал Николай. — Это наверное от волнения. Да ещё и Пилсудский настроил своими рубежами.

— Но стратегический курс лежит в другом направлении. От экспорта революции страна может перейти к мирному развитию, и в партии есть силы, стоящие за это. Я считаю, что в государственных интересах Польши помочь этим силам.

— Конечно, — сказал хозяин. — Это и является темой нашей беседы.

Он протянул руку. Один из помощников достал из папки конверт и передал его маршалу. Тот вручил его Николаю.

— Тут данные о нашей мобилизационной готовности. При необходимости мы можем мобилизовать 800 тысяч резервистов. По нашей договорённости с Францией, мы готовы начать боевые действия по её сигналу. Это наша позиция. Мы не допустим, чтобы Красная армия пробилась к Берлину.

— Это понятно, но ваши разведслужбы работают вместе с людьми Разведупра против Германии, фактически подготавливая коммунистическое восстание.

— Это близорукая политика. Я думаю, что нам удаться добиться от правительства Польши поддержки действий законного правительства Германии по подавлению большевистского переворота. И мы будем всеми силами бороться за то, чтобы наши ближайшие союзники заняли такую позицию.

— Прекрасно. Но как опытный политик, вы понимаете, что Троцкий и его штаб Мировой Революции должны получить такую информацию из более широковещательных источников. А ваши слова услышат его противники и это придаст им силу.

— Подтверждением моих слов будут официальные документы правительства. Но мне хотелось бы знать – когда планируется выступление против Льва Бронштейна?

— После провала восстания в Германии, его позиции будут сильно подорваны. Он первый начнёт драку, за что и получит по морде. Я думаю, это будет не раньше января.

— Ну что. Удачи вам, господа.

Глава 19

На пятом этаже Старой площади было тихо. Отгороженные от коридора анфиладой комнат с помощниками, кабинеты секретарей давали возможность для работы. Шум толпы сюда не долетал, и поэтому Сталин говорил негромко и веско.

— К сожалению, отчётливо видно, что Троцкий и Уншлихт несколько неудачно затеяли всё дело. Когда о перевороте знают все – он обычно не удаётся – об этом говорит весь опыт революционной борьбы, а он, слава богу, немаленький. Поэтому ваша поездка на Запад была полезна. Позиция Антанты по германскому вопросу стала более понятной. Да и те сведения, которые приходят к нам через Коминтерн примерно подтверждают нашу точку зрения.

— Да, Иосиф Виссарионович, в условиях кризиса в Германии буржуазия легко воспользуется возможностью развязать новую войну, тем самым заглушив обострившиеся противоречия. Я не знаю военного потенциала Красной Армии, но положение в экономике нашей страны оставляет желать лучшего. Даже по первичным, самым общим оценкам, она не выдерживает просто активных военных закупок. А в случае войны, она просто рухнет. Более того, царские военные склады истощены гражданской войной, материальная часть военных механизмов изношена.

Партийный новояз стал даваться Коле гораздо проще. В принципе, самое главное было не пугать Сталина смелостью подходов. Ещё раз Николай отчетливо понял, что, наверное, все семьдесят лет советской власти, все извивы марксистской теории лишь маскировали повороты политики, вызванные давлением обстоятельств и борьбой за власть.

— Вы правы – наша страна не готова к прямому столкновению с Антантой. Её решимость видна не только в заявлениях, но открыто проявилась в усилении франко-бельгийских войск на территории Германии. Позиция пана Пилсудского тоже понятна. Старик Йозеф играет в свои игры и его поведение логично. Конечно же он боится новой войны. Франция далеко, а мы близко. Тем более, поляки умудрились поссориться почти что со всеми соседями. С Литвой у них до сих пор война. Хотя они и храбрятся, но на самом деле война с нами будет для них концом. А что ещё можно извлечь из проведенных переговоров?

— Мне кажется, что сейчас самое время получить от Запада плату за наше временное отступление. Уход Троцкого с политической арены можно и нужно выгодно продать – как за дипломатические признание, так и за экономические отношения. Курс на мировую революцию, если проводить его не на словах, а на деле, требует индустриализации страны, технического перевооружения её армии и флота. А внутренних ресурсов может не хватить. Поэтому нужна торговля. Поэтому нужны кредиты.

— Да. Это будет важным направлением нашей политики. Запад пойдёт на это, потому что они хотят получать прибыль. Мы им дадим такую возможность. Надо построить промышленность на их деньги, а каким будет возврат кредита – покажет время. Я думаю, что с этой частью наших отношений существует полная ясность. Сейчас меня гораздо больше волнует вся эта загадочная история с Востоком, человеческими жертвами и вовлеченностью в это наших официальных структур. Пока вы ездили, мы достигли здесь определённых успехов. Мы выяснили, что отправка этих крестьян в Германию проходила через нашу совместную фирму «Рустранзит». Из Петрограда на Штеттин. Опять же все эти фирмы созданы ведомством Троцкого и работают под контролем Разведупра. Всё указывает на прямое участие если не его самого, то его людей.

— Это непростой вопрос, и я не могу дать мне самому понятного объяснения, — Коля действительно не знал, как лучше подойти к тому, о чём он собрался говорить. То, что Сталину нельзя давать и намёка на запретное знание ему было ясно. В руках большевиков это будет страшнее атомной бомбы. Другое дело, что всё равно это дойдёт до него. Весь вопрос когда. И на каких условиях.

— Дело это мистическое и совершенно неясное. Но китайцы как-то определяют и характеристики ритуала, и место его проведения. Я лично, ничего не понимаю. Поэтому подхожу к этому вопросу как к простому убийству. Если кто-то верит, что человеческие жертвоприношения способны повлиять на ход борьбы – это его дело.

Сталин кивнул головой.

— Обращение к религии – это признак слабости. Если бы мы молились, а не подготавливали наш успех кропотливой работой, то вряд ли были бы сейчас здесь. Но может быть там есть своё рационально зерно?

— Не знаю, Иосиф Виссарионович, — Николай решил держаться до конца.

— Ну хорошо, — согласился вождь. Царизм тоже обращался к восточным культам. Бадмаев, Гурджиев – все они активно проповедовали мудрость Востока. И даже проводили какие-то ритуалы. Но царизму это не помогло. А что говорят на Западе по поводу нашего возможного поворота по направлению к усилению работы в Китае?

— Французам это безразлично, а вот англичане со временем будут против. Но это будет не быстро. Года через три-четыре, когда наше влияние там усилится. Но это естественная реакция. Им есть что защищать в разных районах земного шара, да и Россию они не любят просто по определению.

— Значит, вы считаете, что буржуазия Европы спокойно воспримет наш поворот на Восток?

— Даже более того. Мы ведь оттянем туда на время наиболее агрессивную часть рабочего класса. Что им там делать в эпоху стабилизации капитализма? А в Китае мы обкатаем их в реальных условиях борьбы, проверим на стойкость. Да и они глубже поймут нашу позицию. Главное – правильно сформулировать принцип.

— И кто же тогда останется в компартиях на местах?

— Те, кто лучше подходит к этому историческому периоду. Люди, готовые к спокойной и кропотливой, мелочной работе по усилению нашего влияния в массах. Так, чтобы к следующему кризису у нас были одинаково хорошо развиты и боевое и организационно-пропагандистское направления.

Сталин задумался. Потом покачав головой, улыбнулся, словно что-то вспоминал.

— Да, мы делали в своё время что-то подобное. Когда ситуация в пролетарских центрах Кавказа, прежде всего в Баку переходила в более спокойную фазу, мы отсылали наши боевые группы в горы. Там всегда хватало возможностей для схваток, в которых воспитывались настоящие бойцы. А в городах мы отрабатывали другие методы выступления против самодержавия, организационно укрепляли партию, усиливали её связь с массами. Я вижу, вы хорошо усвоили уроки нашей борьбы.

Доктор Шанцев ждал его прихода на Солянке. Он мило болтал с Надеждой и с интересом поглядывал на странные восточные причиндалы, стоящие на низких столиках. Коля быстро поздоровался и стал объяснять доктору суть вопросов, которые надо было решить. Он написал на бумажке две простые истины, которые надо было донести до сознания девицы. Их было бы больше, если бы он лучше учился на своём историческом факультете. Но было поздно горевать, надо было делать. Доктор посмотрел на листик и было видно, что он ничего не понимает. Но, решив, что люди наверное знают, что хотят, решил ничему не удивляться.

— Это, в принципе, не сложно, — сказал доктор. — Давайте девочку, будем работать.

Машка вошла как пава. За то время, как они не виделись, она серьезно изменилась. Подросла, в походке и движениях исчезла резкость и некая детская незаконченность. Это было очень пластично. Коля хмыкнул. В каждой женщине живёт змея. Надо только ее разбудить. А дальше уже она сама поднимется и всех покусает. Машка сдержанно поздоровалась не поднимая глаз и сделала что вроде книксена. Воспитание в европейской манере, которым, как помнил Коля, должна была заниматься бывшая балерина, тоже нашло свои плоды.

Доктор встал и щелкнул пальцами. Он достал маленький блестящий шарик и стал ловить им солнце, которое пробивалось сквозь прикрытие шторы. А дальше пошла работа.

Коля посмотрел на процесс, а потом кивнул головой Надьке и они пошли в соседнюю комнату. Вообще, надо сказать, выглядела она усталой и замученной. Наверное, такой ритм движения, в который она оказалась втянута, был ей пока непривычен. Да и самолёты давались ей нелегко. Честно говоря, этот перелёт и для Коли был не простым. Самолёт болтало и вертело как семечко клёна. Но Коле было легче чисто психологически – он налетал столько, что часом больше, часом меньше роли не играло.

— Ну что устала, — он погладил её по щеке. — Не бойся, скоро всё успокоится и отоспишься.

— Вот это меня и пугает. Всё успокоится и ты уедешь. А я останусь.

— Слушай, давай доживём сначала до этого момента. А думать о том, что будет дальше, будем потом. Ладно, рассказывай, что китайцы придумали в своём ритуале.

Надя стала говорить и показывать. Она увлеклась, поэтому в деталях изображала кто куда пойдёт и где будет стоять. В целом всё получалось вполне неплохо. И у него тоже формировалась последовательность событий. Теперь всё зависело от событий в Потсдаме. Если там всё будет хорошо, и удаться взять организаторов, то выход на русскую часть этих затейников будет не сложным. А вот если не получится, то одна надежда на эту самую мистерию, которую они обсуждали. На середине беседы к ним подошел Линь. Он внимательно слушал Надю, периодически вставляя комментарии.

— Вот что нам надо, — Николай перешёл к главному. — Вы, как специалист, должны определить, с каким божеством она ментально связана.

— Извините, не понял, — вполне натурально удивился Линь.

— Ну, как это сказать. Я не знаю ваш пантеон, но представляю, что у вас много богов или ипостасей верховного существа. И каждая отвечает за свой участок работы.

— Как-то вы очень странно говорите. Но в целом, если подумать, это действительно так.

— Так вот. Нам надо, чтобы Машка была как бы связана с тем богом, которому наши оппоненты приносили жертву и завершение обряда которому мы сорвали.

Линь, как всегда соображал очень быстро.

— То есть, вы хотите, чтобы они попытались достать девочку, чтобы закончить обряд? Тогда они выйдут на нас, а мы их встретим. Разумно.

— Ну вот и прекрасно. Я знал, что вы поймёте. Поэтому внесите изменения с этой точки зрения. Что-то по типу могучий воин, девственность и так далее.

— Как это всё далеко от самой идеи нашей религии. Только в извращённых мозгах европейца может возникнуть такой план. Ни один знающий человек нам не поверит.

— А где вы нашли здесь знающих людей, кроме себя, конечно. Каждый слышал что-то краем глаза и видел где-то краем уха. Но сути не понял никто. Я так думаю, для этого надо не одну жизнь учиться.

— Ваши мысли парадоксальны по звучанию, но в целом, верны. Вам не говорили, что вы очень загадочный человек.

— Если бы это ещё помогало в жизни. А то ведь все только говорят.

— Это вам зачтётся в будущих перерождениях, — с чрезвычайно серьёзным видом сказал Линь.

— Надеюсь.

В «Весёлой собаке» было по-утреннему тихо. Горностаев звонил пару раз Перовскому и Коля заехал оставить записочку о встрече вечером. Надя поехала на Калужскую, к старику архитектору сообщать про Мишку и говорить чтоб не беспокоился насчет использования планов дачи Спецотделом. Со Сретенки он поехал на Никольскую. Там усталый и полусонный Герхард предложил ему кофе.

— Мне бы лучше чаю, — сказал Николай, поудобнее устраиваясь в кресле.

На низком столике лежали бумаги и стояла начатая бутылка коньяка. Было видно, что человек лечился.

— Как вы выдерживаете все эти перелеты, — с болезненной усмешкой спросил Фриц, наливая себе рюмку. Жестом он предложил присоединится, но Коля, как всегда, отказался. — Летели почти что двадцать часов. Я думал, что умру в этом самолёте.

— Фриц, — укоризненно сказал Коля, — у нас великая миссия. Как учат нас большевики, отдыхать будем на кладбище, если, конечно, доживем.

Фриц помолчал – видимо переводил, потом коротко хохотнул.

— Вы, удивительный человек, как всегда, парадоксальны, Признайтесь, в юности писали стихи?

— Кто ж не писал их в юности? Даже, говорят, Ульянов-Ленин пробовал, жаль, что не получилось, был бы сейчас у нас еще один плохой поэт. А вместо этого получили плохого, но весьма решительного государственного деятеля. Кстати, как там Берлин?

— Сейчас пойду звонить в посольство.

Минут через тридцать он пришёл. За это время Коля успел вздремнуть в мягком кресле. Приходили люди, приносили чаю, но он решил не торопиться. Фриц вошёл в комнату быстрым шагом, лицо его было перекошено. Непонятно, от чего он морщится, — подумал Коля, — то ли от новостей, то ли от головной боли. Немец снова налил коньяку и лихо опрокинул рюмку.

— Перестрелка там. Приходили четыре человека. Одного убили, двое застрелились. Один ранен, его приводят в чувство. Но говорят, не выживет. Аршинов поехал на самолёт. Все убитые – немцы.

Николай только крякнул. Но в принципе он ждал чего-то подобного. Теперь придётся отрабатывать вариант с мистерией. Будем пробовать.

— Ну, может быть он заговорит? В любом случае, мы сильно испортили им праздник. Впрочем, бог с ними. Нам надо готовиться к нашему представлению. Жертва, как говорится, готова.

Фриц ошарашенно посмотрел на него.

— Нет, мы не будем никого убивать. У нас будет более легкий вариант обряда. Мы обратимся к богам, используя силу юности. Невинная девочка войдёт в транс после ряда процедур и коснётся сознания богов. Они и ответят. Что-то вроде спиритического сеанса.

— И кого будем спрашивать?

— А кто ответит, того и спросим. Формулируйте вопросы.

— Объясните, ради бога. У вас и так все удивительно, удивительный человек, а тут ещё и эти перелёты. Непонятно.

— Ну там у них что-то вроде Пантеона. Как в древней Греции. Один бог отвечает за войну, богиня за любовь, кто-то за ремёсла, кто-то за здоровье. До кого достучимся, тот и будет говорить. Точнее у медиума пойдут образы. В Тибете целая наука их интерпретирует. У нас, как вы понимаете, такого нет. Будем обходиться подсобными средствами.

— Значит о чём будет разговор – неизвестно?

— Совершенно. Почти до самого конца мы ничего не поймём. Даст Бог, поймём позже.

— Ясно, — Фриц налил рюмку и снова вопросительно глянул на Колю, но тот был не готов пить. — И когда можно будет приступить?

— Да когда скажете. Хоть завтра.

— Завтра, — Фриц потёр лоб. — Нет, завтра будет трудно. Давай в пятницу, через неделю. У нас как раз будет вечер по поводу дня рождения одной прелестной особы. Она переводчица у военных. Что-нибудь специальное нужно будет готовить?

— Я лучше завтра с утра подошлю Линя и вы обо всем договоритесь. Если будет вечер то, наверное, понадобится зал в восточном стиле и прочая мишура. У него есть ширмы, маски, статуи.

— Обеспечим и поддержим. Но нельзя ли это сделать в узком кругу?

— Я рекомендую начать с большого представления. Тем более, что нужна определённая аура. А её могут дать люди.

— Да, кстати, Николай. Я давно хочу спросить. А что это за китайцы? Я обратил внимание, они и в Берлине есть. А ведь раньше я их не встречал.

Коля задумался. Действительно, а что это за китайцы. Он и сам не знал, честно говоря. Всё в этом дурацком 23 году он счастливо воспринимал как данность. Вот теперь надо отвечать.

— Ты знаешь, Фриц. Это как послы, только без верительных грамот. Китайцы очень организованные люди, и даже за границей, в непривычной обстановке они всё равно выстраивают свои, чисто китайские порядки. Так вот, такие люди и следят, чтобы эти порядки не сильно нарушались.

— Понятно. То-то я гляжу, у них дисциплина и порядок. А как они соотносятся с правительством?

— Каким? Китай расколот на несколько районов, в каждом сидит свой генерал. Линь скорее замкнут на какие-то купеческие структуры, или, даже скорее, религиозные. Там они сильные, гораздо мощнее и весомее политических. Всё-таки за ними две тысячи лет опыта. Да и всё это время они гонят на Запад чай и шёлк, а взамен берут серебро и золото. Так что много накопилось.

— Ой, да бог с ними. Голова трещит, а ещё куча дел. Надо в себя приходить.

— Слушай, Фриц, поехали к китайцам. Они живо поднимут тебя на ноги. Через час как новенький будешь.

На Солянке Колю ждал раввин из Праги.

— Я слышал, пан добился успехов?

— Ну, если вы так считаете, то да. Но я бы так не сказал.

— Пан предотвратил войну. А для евреев это хорошо. Потому что в любой войне будут первыми страдать именно они.

— Правильно. Нельзя быть сильно умными. Это раздражает.

— Пан почему-то сильно не любит евреев?

— А кто их любит? У пана раввина есть дело, или он зашёл просто так?

— Нет. Я зашел передать вам несколько адресов. В Вене, Париже и Нью-Йорке. Когда у пана Николая будет настроение и желание, он может туда зайти и ему помогут. Вот адреса и записочка.

— Спасибо. Я воспользуюсь при случае. А скажите, вы можете воздействовать на евреев в этой стране. На Троцкого, к примеру?

— Он давно сказал, что он не еврей, а коммунист. А я всё-таки раввин, а не секретарь партии.

— Понятно. А на кого можете влиять? На Уншлихта?

— Уншлихт поляк. И как все поляки сильно нас не любит.

— Правда? Не знал. А Склянский?

— С ним можно поговорить. А что, пан военный как-то замешан в наши дела?

— Всё идет к тому. И это очень плохо. А что это за адреса в записочке?

— Это хорошие люди. Они многое могут.

— Я бы всё-таки рекомендовал уехать из Вены. И из Будапешта. Там будет смерть.

— Нашему народу к этому не привыкать. И если это будет цена прихода мессии, она не будет высокой.

Коля сжал зубы, до скрипа. Он ненавидел такие решения и таких людей. Решай за себя, но не за шесть миллионов человек, которые сгорели в печах Освенцима и Бухенвальда, не за детей, ещё даже не родившихся. У него от злобы затряслись руки.

— Вы плохой раввин. Вы не можете руководить людьми. Вы можете решать свою судьбу. Но обрекать на гибель других людей – это… это неправильно.

— Пан Николай плохо знает историю своего народа. Веками уничтожали наш народ. Ещё фараон начинал это делать. Но где он – этот фараон. А наш народ живёт. И будет жить. А потом, пан Николай может что-то предложить?

Николай только сейчас понял все муки Кассандры. Наверное, её тоже понимали, но сделать тоже было ничего нельзя. За это её и гоняли.

— А пан раввин ещё удивляется, почему евреев не любят. Испортили настроение на весь день и рады.

— У пана Николая большое сердце. Пану Николаю жалко евреев?

— Мне жалко всех, кто умер не за свои грехи. А евреи они или русские – меня это не волнует.

Когда равви ушёл, Коля лег на низенький китайский диванчик и задумался. А ведь действительно. Евреев в Холокосте погибло шесть миллионов. Русских как минимум в три раза больше. В голод 32 года погибло десять миллионов русских крестьян, и никто, никто этого не заметил. Сталин в конце тридцатых уничтожил пять, ну десять тысяч бывших ответственных работников, на руках которых была не смытая кровь расстрелов Революции и Гражданской войны и их дети подняли вой после ХХ съезда. Да за одну коллективизацию их надо было не просто расстрелять. Вместе со Сталиным и всем его окружением. А почему-то их было в детстве жалко после слезливых романов Трифонова и воспоминаний Эренбурга. А про русских крестьян просто никто не знал. В Индии, в 42 году, в войну, от голода погибло 40 миллионов человек. И кто про них слышал? Почему одни имеют право на жалость? Чем они лучше?

Когда убили Листьева, который может и был хорошим журналистом, но погиб в разборках по чисто деловым вопросам, телевизор бился в истерике три дня. В Чечне гибли наши ребята тысячами, и никто не обращал на это внимание и не предлагал устроить общенациональный траур. Когда таких же бизнесменов, как этот деятель рекламы, отстреливали почти каждый день, то самое лучшее, что они заслужили – это краткий репортаж на три минуты, и хмурую реплику прокурора «вот, опять бандитские разборки».

Ладно, что это я завёлся. Справедливости что-ли захотел? Так нету её, справедливости. И не будет.

Неожиданно он вспомнил Высоцкого «Вы оба пострадавшие, а значит, обрусевшие – мои без вести павшие, твои безвинно севшие». Прав был мужик. Ничего не скажешь. Может, как говорят, не сильно умный, но писатель и не должен быть сильно умным. Он должен чувствовать. А Владимир Семёнович чувствовал. И отражал. А ведь верно отразил.

Герхард пришёл весь обновленный, как Эйфелева башня в миллениум. Он сверкал и блестел. Ему хотелось двигаться и шутить. Коля его понимал, и решил, что настал момент познакомить его с Перовским. Они заехали на Мясницкую и довольно долго обсуждали идею создания ресторана-клуба для иностранцев. Фрицу эта идея понравилась. Он был готов давать деньги. Но надо было провентилировать этот вопрос в ЦК. Но как-то всё возможности не было. В принципе, Коля был рад. Перовский и Фриц нашли друг друга. Дальше всё пошло бы само собой. Узнав у секретарши, где можно искать Василия, он с большим внутренним удивлением поехал в Румянцевскую библиотеку. Васька действительно сидел там и читал какой-то толстый фолиант, делая выписки в тетрадь. Писал он перьевой ручкой и Николай подивился как это лихо у него получается. Вытащив ученого прогуляться на Арбат, где было много заведений, как и в конце века, он приступил к детальным расспросам про его будущее.

— Я наверное за границу поеду. Денег у фонда много, ему их зарабатывать не сложно. А за границей можно развернуться. Там археология тоже пока ещё на уровне Индианы Джонса. Пришёл, выкопал и унёс. А надо по-научному, тщательно. Здесь ты прав, заставят советскую археологию строить. А мне это ещё в 80-е годы надоело. Это вообще прикладная наука. Не бывает ведь советской физики.

— Ещё как бывает. Ты просто не сталкивался. В Германии есть, например, арийская физика, которая активно противостоит еврейской. Догадайся, кто побеждает.

— А что тут догадываться. Они завсегда в науке побеждают-

Василий с удовольствием пил пиво и ел воблу, которая в изобилии была представлена в пивной, со скромным названием «Бочка».

— Время сейчас такое просто. Идеологизированное. Но ты прав. Мотай куда-нибудь в штаты или в Южную Африку. Там Зимбабве еще не выкопано. Это даже лучше, чем Штаты будет.

— Я посоображаю. Я думаю надо получать американский паспорт, а дальше пристраиваться где-нибудь действительно в тихом месте. Только тут Интернета нет. Будешь сидеть где-нибудь в медвежьем углу куда даже журналы не доходят. Нет, жить надо либо в Штатах, либо в Англии. У немцев с археологией неплохо, но вот идеология подкачала. То фашисты, то коммунисты.

— Ладно, разберешься. Тебя Спецотдел не искал?

— Да нет, вроде никто не приходил. А что?

— Да нет, это я так. Давай вот что. Я тебя в Германию отправлю, а дальше уже сам. Лады.

— Отправляй, там сейчас неплохая компания подобралась. Один Бердяев чего стоит, — Васька глотнул пиво, которое любил ещё при советской власти, когда его особенно и не было. — Слушай, а может заедешь вечерком. Посидим, песни попоем. Бабы тут неплохие, я проверял.

— При них что ли песни будем петь?

— А что, не помешают.

— Ладно. Это пока не для нас. Давай, великий археолог всех времён и народов. Топай в библиотеку, конспекты ждут.

— Вот уж нет. В кои веки можно пивка попить. Библиотека никуда не убежит. Она и через 80 лет, почти на том же месте осталась. Принеси-ка дружок ещё рыбки, — вальяжно сказал он официанту.

Аршинов приехал на Петроверигский весь зелёный – самолет, как всегда это бывает, попал в грозу и обходили ее практически по кругу. Так что его промотало лишних часа два где-то над Белоруссией. Но Степан держался бодро. Выпив для успокоения водки, он стал рассказывать. Немного послушав, Коля отозвал Сушина и попросил его позвонить Сталину и попросить их принять.

Сушин был замучен своим отцовством. Как понял Николай, жилье у него было самое символическое, старших родственников не было, а жене было чуть ли не семнадцать лет. Естественно, что ни он, ни она ничего не знали и не умели. На вопрос, чего же он помощи не попросит, Алексей объяснил, что у страны и так много вопросов, которые надо решать, а он, Алексей и сам справится, не барчук. Коля для себя решил поднять вопрос у Сталина. Это не дело, человек засыпает на ходу. А пока он послал Надежду с детским бельем, которое специально купил в Париже, к сушинской жене.

Сталин принял их быстро. По скорости приёма было видно, что его сильно интересует развитие этого дела.

Степан, который от Петроверигского до Старой площади шёл пешком для успокоения здоровья, делал доклад в своей манере – быстро и четко рассказывал факты, несмотря на то его все равно сильно мутило. По ним выходило, что взяли таджиков в их кишлаке с совершенно непроизносимом названии военные. Где этот кишлак находится, никто не знал. Из рассказов получалось, что в горах. А в наших, или, например, в Афганистане, было совершенно непонятно. Но присутствие людей в форме таджики подтверждали. В момент сегодняшней операции по захвату пришедших на жертвоприношение ничего существенного не происходило. Пришли четыре немца, попытались войти в дом. Активно сопротивлялись. Когда двое были окружены и поняли, что уйти не удастся, застрелились. Судя по оружию и манере боя это были бывшие солдаты. Раненый был в больнице, он сказал, что ждали ещё двух товарищей. Один из них был русским. Они должны были подойти попозже. Так что с точки зрения эффективности, засада была провалена. Но самое интересное, что заставило Николай поехать в ЦК, было у Аршинова утром, ещё до выезда на засаду.

— Утром немцы взяли ещё нескольких человек из списков «общества друзей Тибета». В том числе и двух эмигрантов, которые хотя официально в общество и не входили, но были знакомы с его членами и активно посещали заседания. Я присутствовал при их допросе. Узнав, что я из Москвы, один из допрашиваемых, некто Григорий Куликов попросил передать об его аресте в посольство. Я не стал возиться и на всякий случай взял его с собой. Он сейчас на Петроверигском. Дал показания, что завербован ОГПУ и давал информацию человеку из торгпредства.

— Именно ОГПУ? — спросил Сталин. — Многие, наверное, путают политохрану с военной разведкой. На первый взгляд разница между ними невелика.

— Куликов назвал фамилию Трилиссера.

— Так что же? Это всё-таки операция чекистов? — Сталин был удивлён не меньше Николая. Он даже встал со стула и пошёл к окну. Отдернул штору, посмотрел на что-то за стеклом и вернулся обратно.

— Похоже, Иосиф Виссарионович, это два разных направления. Военные проводят свою операцию, а чекисты решили за ней присмотреть. А может быть ведут свою работу по проверке обществ такого рода, — сказал Аршинов. — Я считаю, что надо с ними разговаривать.

— Это у нас товарищ Бокий специалист по такого рода вещам. Трилиссер просто организатор сети за рубежом. Она у него ещё маленькая, но он старается. А заказчиком этой вербовки должен выступать Глеб Иванович. Ну что же, всё-таки придётся его звать сюда. Мы давали ему задание – пусть теперь отчитается. Наша повторная встреча уже назрела. Алексей, займись этим вопросом. Я думаю, мы подождём пока к нам подъедет товарищ Бокий. А вам, Степан Терентьевич, надо немного отдохнуть. Алексей вас проводит. Вообще, я заметил, что у нашего Николая какой-то бешенный ритм жизни. И он как-то навязывает его окружающим. Надо порекомендовать ему бережнее относиться к людям. Не все же такие двужильные, как он.

— Товарищ Сталин. Я предлагаю пару человек из аппарата послать на Нью-Йоркскую или Лондонскую биржи. Пусть поучатся принимать решения за секунды. Это может очень пригодиться. Когда придётся поднимать промышленность и готовиться к новым битвам, каждая минута, не то что час, будут на счету.

— Глеб Иванович. У нас происходят странные вещи, которые никто не может объяснить. И почему-то они крутятся вокруг прошлой темы нашего разговора – Тибета и его религии «чёрный бон». Всё это творится и у нас, и в Германии. Впрочем, мы об этом уже говорили. Что вам удалось узнать нового?

— Да, Коба, я занимался этим вопросом и меня тоже удивляют дела, которые в последнее время стали происходить в России. Насчёт германских событий у меня мало возможностей и информации, хотя кое-чем обладаем и там.

— Куликов – ваш человек? — Сталин спросил мягко, как бы пробуя.

— Да. А что, он вам как-то интересен? — Николай прекрасно чувствовал мысли Бокия. Тот ничего не понимал и поэтому вел себя крайне осторожно.

— Нет. Нам он не интересен. Вы можете забрать его. Он сейчас в Москве. Нам потребовалось его допросить. Расскажите, зачем вы завербовали этого человека?

— В Германии наблюдается всплеск интереса к тайнам Востока. Немцы активно проводят попытки организовать экспедиции в эти края, находят людей, которые там бывали, собирают разные бумаги, связанные с оккультизмом восточного толка. Мы не можем оставить без внимания эту активность. Тем более, что в неё вовлечены очень серьезные люди, люди, которые сильно влияют на определение политики.

— Хорошо. С Германией понятно. А что вы можете сказать про нашу страну?

Бокий молчал, видно собирался с мыслями. Момент был решающий. Если он в операции, он должен сейчас продумывать, под каким соусом это преподносить и как это должно рифмоваться с постулатами марксизма. Если он вне операции, то должен определить долю своего знания.

— Мы сталкиваемся с непонятной активностью в этой области в последнее время, — осторожно начал он. — Но нам трудно работать, у нас практически нет грамотных в этом отношении кадров. Окружение Бадмаева разгромлено. Кружок Гурджиева тоже. Присланные партийные товарищи из Бурят-Монголии и Калмыкии слабо разбираются в этих вопросах. Старые специалисты убиты, либо эмигрировали.

— Глеб Иванович, если можно, что конкретно заставляет вас думать об усилении активности, — товарищ Сталин тоже был не прост.

— Вот, мы подготовили справку. Так, например из запасников Кунсткамеры и музея были изъяты предметы культа тибетских шаманов, привезённые русскими путешественниками начала века. Наблюдался повышенный интерес к рукописям из подобного рода архивов. В Петрограде произошли ограбления нескольких квартир, хозяева которых долгое время работали в Китае и Монголии. Наша агентура в буддистских кругах докладывает о слухах, широко распространённых сейчас среди монахов и послушников. Это слухи о появлении новой секты, чрезвычайно опасного по их мнению, толка. Но здесь многое надо уточнять. Нам трудно работать. Основные архивы находятся в руках военных – в России этими вопросами традиционно занимался Генеральный Штаб, его службы. Так что знания и специалисты у них. Мы обращались к ним в декабре прошлого года и повторили наш запрос в феврале этого. Ответ ходит по канцеляриям до сих пор.

Сталин кивнул Аршинову. Было ясно, что Бокий не при делах. В противном случае, начнись склока, Троцкий сдал бы его с потрохами. Он бы настаивал на совместности операции – это снимало бы тогда с него все подозрения. Степан встал и второй раз стал излагать. На этот раз он рассказывал всю историю, постаравшись опустить только роль китайцев в этом процессе. Фотографии трупов пошли по рукам. Николая в который раз замутило. Аршинов показал и фото немецких таджиков. Зрелище, конечно, было жалкое. Ну чисто узники Освенцима. Судя по всему их не кормили дней двадцать.

Начальник Спецотдела побледнел, увидев трупы, снятые с очень близкого расстояния, но было видно, что он заинтересовался и рассматривает характер ранений. Степан кончил докладывать и опустился на стул.

— Теперь многое становится ясным, Иосиф Виссарионович, — сказал Бокий. — До нас доходили отрывки, которые мы никак не могли связать друг с другом. Например, я могу сказать, что такие раны бывают от ритуального ножа, который как раз и изъяли из запасников музея.

Он показал фотографии убитых детей. Коля, сдерживая тошноту пригляделся. Действительно, порезы были не такие как у взрослых. Аршинов заинтересованно потянулся.

— Про исчезновение целого кишлака в Таджикистане мы тоже слышали, но были уверены, что это не наш вопрос. А перевоз людей в Германию проходил через наши службы, я это помню. Только они были оформлены цыганами, как бы кочевье. По бумагам это проходило как обеспечение операции военной разведки. Непонятным для нас был и приезд в Россию Свена Гедина. Этот человек хорошо известен как принципиальный враг России и русского. Ещё до революции его исключали из членов Географического общества за резкие антирусские статьи. А тут приехал и слова добрые говорит.

— То есть, у вас есть информация, но не складывается общая картина? — Товарищ Сталин сделал для себя какие-то выводы и теперь подводил итоги. Я думаю, вам надо собраться втроем и обсудить как этот вопрос, так и ваши действия. А как выработаете позицию, приходите ко мне, будем решать, что нам делать.

Когда все пошли к выходу, Николай улучил момент и подошёл к вождю. Коротко он рассказал про Алексея и его беды. Сталин кивнул головой, но Коля знал, что тот запомнил. Наверняка, как-то поможет. Судя по отзывам очевидцев, не заинтересованных врать, Сталин умел и любил обращаться с людьми. Поэтому все, кто с ним работал, вспоминали про него хорошо. Так что за Сушина Коля был спокоен.

А вот вопрос с рестораном и клубом Сталин сначала просто не понял. Но постепенно до него дошли все выгоды этой идеи с точки зрения сыска и контроля. Его это заинтересовало.

— А ведь подобные места можно открывать и для наших товарищей. С поправкой, конечно, на большевистскую мораль.

— Конечно, товарищ Сталин. Например, санатории. Люди пусть отдыхают в определённых местах, где они будут окружены заботой и вниманием. А то, чтó может предложить Москва ответственному работнику, приехавшему из провинции? Только традиционные буржуазные развлечения. Да ещё и с большой примесью уголовщины. Но люди не могут всю жизнь учить историю партии. Вот и получается, что мы сами толкаем их в объятия чуждых нам элементов.

— Вы что же, рекомендуете публичные дома открывать? Впрочем сейчас усилиями Коллонтай это и так упростилось до невозможности. В наше время это было как-то более церемонно, а теперь просто «половой вопрос». Все стали марксистами и ссылаются на «Манифест коммунистической партии», где говориться про общность жён.

— Это временное явление, Иосиф Виссарионович. Страна находится в капиталистическом окружении, а значит живёт в идеологии военного лагеря. А она требует крепкой семьи – крепкая семья это много детей, будущих солдат.

— Вы ставите под сомнение Маркса? Вообще-то он писал в совершенно других условиях, другом времени. Если его рабски копировать, можно потерять завоевания революции. Величие Ленина и состоит в том, что он адаптировал теорию марксизма к отсталой, аграрной стране. Так что можно будет пересмотреть и другие его положения.

— Ну, его идея о трудовых армиях тоже весьма спорный вопрос.

Сталин посмотрел на Николая, потом опустил взгляд и перевёл его на стол, заваленный бумагами.

— Да. Вы правы, товарищ Николай. Он теоретик. А практикой приходится заниматься нам. А насчёт иностранцев – это правильная идея. Только надо, чтобы она исходила от какого-нибудь товарища из ЧК – всё-таки контроль, это их дело. Вот, кстати, с Глебом и поговорите. Скажите ему, что я эту идею поддержу.

Когда Николай вошёл в кабинет, Аршинов и Бокии оживлённо составляли план на завтра. Действия были чисто розыскными, так что Коля не стал мешать профессионалам. У него был свой план и посвящать в него Бокия он пока не хотел. Может быть завтра, решил он, а сейчас не будем им мешать. У них всё должно само получиться. Он, правда, прервал их на минутку, сообщив Глебу Ивановичу о идее Сталина с рестораном. Бокий идею понял и сказал, что всё напишет.

— Глеб Иванович. К вам недавно мой товарищ попадал, некто Василий Конев. археолог. Он человек контуженный и местами сознание выпадает.

— Так это ваш человек? А мы-то гадали, что он в Москве делает. Вы сами тоже из Сибири?

— Да, как и он. Мы приехали организовывать экспедицию по раскопкам могилы Чингисхана. На мне организационная, а на нём должна была лежать научная часть.

— Понятно, понятно. А то мы сами хотели его привлечь. Там, в Забайкалье, говорят странные вещи творились. Было бы интересно посмотреть.

— Ну, одно другому не мешает. А пока его лечиться пошлём, в Германию. Пусть в себя приходит. Вы как, поддержите?

— Почему нет. Пусть подаёт бумаги, выправим паспорт, немцы, я думаю, визу дадут.

— Ну и чудесно. Я не буду вам сейчас мешать. Можно будет вам завтра позвонить, если вдруг мысли появятся?

— Конечно, конечно. Пишите.

Глава 20

Следующий день был наполнен движением и подготовкой к организации мистерии. С утра пришлось ловить Перовского, Петечку и всех, до кого могли дотянуться руки и снимать особняк для Машки. К ней Линь приставил «Старшего» и старую китаянку и выправили бумаги. По ним получалось, что «Старший», опытный жрец культа «Чёрный Бон», проезжает в Германию из Тибета. Остановка в Москве объяснялась интересом «Старшего» к событиям в России. Поэтому «Старшего» отправили ходить по инстанциям и собирать документы. Много пришлось заниматься размещением сушинской активной группы и продумывать планы взаимодействия с фигурантами в случае, если все будет идти по плану и они клюнут на этот маскарад. Работы было много, и в суете дел Николай почти что забыл о встрече с Горностаевым. Однако, мотающаяся вместе с ним Надька вспомнила историю про дом Извекова, когда они осматривали особняк. Коля мгновенно среагировал и поехал звонить Якову. Дело как раз было к обеду, поэтому они встретились всё там же, у Политехнического музея.

Горностаев был усталым и осунувшимся. Было отчётливо видно, что ему хочется спать, но спать ему явно не давали. Он поздоровался с Колей и постарался не зевнуть, щурясь от яркого солнца.

— Ты что такой хмурый, — спросил Николай. Если проблемы, то рассказывай, будем решать.

— Так торчу в Наркомате у Красина почти что весь день и весь вечер, выбиваю эти машины. И движения почти никакого. То одну бумажку подпиши, то другую. А у меня своей работы в отделе полно, и её никто с меня не снимает. Вот и получается, что спать некогда.

— Ну, это всё не страшно. Это приятные хлопоты. Ты, главное, сейчас ни в коем случае не соглашайся на поездку во Францию за этими машинами. Это сразу вызовет неодобрение окружающих. Оставь это начальству. Они большевики старые, там, за границей, всю жизнь прожили. Им будет приятно. Надо в чём-то помочь?

— Ну, может вы шепнёте Красину, пусть вмешается, а то ведь бегать надоело, — просительно протянул Яков.

— Попробую. Но ты привыкай сам всё решать в жизни это знаешь как пригодится. А что это за бумажка?

— Да я вот выдержки сделал из отчётов по германскому кредиту. У нас этим занимается Экономический отдел, поэтому я немного поработал там вечерами. Материалы это не секретные, так что можете смело использовать.

— Спасибо, — Коля задумался. Что такое бегать по инстанциям он знал хорошо, потому что практически всю свою коммерческую деятельность в них и провёл. Поэтому надо было как-то порешать вопрос. Но, в принципе, решение лежало на поверхности. — Давай так, — сказал он. — Сейчас поедешь со мной, я тебя познакомлю с одним крупным хозяйственником, нэпманом. Он тебе поможет во Внешторге. Ты товарищ ещё молодой, поэтому как эти дела делаются, пока не знаешь. У тебя, наверное, ещё с Гражданской методы работы остались. А сейчас нужно по-другому. Вот и будете друг другу помогать.

Коля познакомил Перовского с Горностаевым и те сразу перешли к решению практических вопросов. Их было немало, потому что ОГПУ было большим хозяйственным организмом, требующим снабжения, ремонта и обновления. Оставив их решать свои сложные снабженческие проблемы, Коля поехал на Петроверигский. Надо было узнать, что Аршинов с Бокием придумали на своём ночном заседании.

Аршинов сидел в буфете и пил чай с всё той же осетриной, добываемой стараниями Сушина в Центральном Комитете. Он был задумчив и внимательно рассматривал хрящик. На взгляд Коли, хрящик был совсем ординарный, но видимо Степан видел в нём то, что недоступно другим. Николай прервал это созерцание и осведомился об успехах.

— Пока идём простым путём – выявляем стрелочников. Кто, например, отправлял таджиков в Германию, где раньше служили убитые охранники, кто грабил дома востоковедов. Но видит бог, как подсказывает опыт – это зряшная работа – всё равно всё упрётся в дядю, который давал указание. А дядя будет на таком верху, что допрашивать его будет бессмысленно – никто на это не пойдёт, даже Хозяин. Это мы всё проходили.

— Как сказать, — Коля сходил за чаем с рыбкой и продолжил, — как ты думаешь, Хозяин в этом деле свои интересы имеет?

— Душа хозяйская темна для понимания. Наверное имеет, раз дал команду копать. Не имел бы, так мы бы занимались чем-нибудь другим.

— Вот это опасный подход, Степан Терентьевич. В дела начальские лезть не надо, но понимать картину его замыслов необходимо. А то ненароком можно и помешать. А это опасно.

— Так кто же с этими большевистскими начальниками разберет. Я в своё время попытался что-то социал-демократическое почитать, но уснул, не осилил. А они по этим вопросам готовы сутками спорить. Вот и сейчас – перманентная революция, социал-предатели – я и слов-то таких не знаю.

— Ну хорошо, давайте попроще. Кто сейчас самая сильная фигура в стране?

— Ульянов-Ленин, может быть Троцкий.

— Прекрасно. Если с лидерством Ленина Сталин более или менее мирится, то усиление Троцкого для него прямая опасность. Он видит себя и свою группу как руководителей партии. А Троцкий, соответственно, себя. Причём надо учитывать, что сейчас Лев Давыдович сильнее.

— Ну, это обычная драка за власть – дальше всё понятно – все эти восточные безобразия творит армия, а значит – прямая ответственность наркома. Понятно, почему Хозяин поддерживает наши поиски. А как же теории и прочая литература?

— Тут своя логика. Они клянутся марксовским «Капиталом» как раньше библией. И это сейчас для Сталина минус – по теории прав Троцкий. Действительно, коммунистическая революция в России победить не может, несмотря на все усилия РКП(б). Её рано или поздно растворит крестьянское окружение. На что, кстати, рассчитывают сменовеховцы. Отсюда, по Троцкому, один выход – ускорить революцию в Европе. С помощью Европы, в частности Германии, можно будет строить социализм уверенно.

— Так он что, толкает страну в новую войну? Это будет трудно – народ устал от боев. Да и сил явно не хватает с Антантой воевать. Вон, поляки как нам накостыляли. А тут Германии помогать. Я думаю, что это полный бред.

— Вот и Сталин так думает. Но по теории Троцкий прав. А это значит, если Мировую Революцию не поддерживать, то надо власть самим отдавать, потому что целей, которые в «Капитале» записаны, всё равно не достигнешь. А этого, как ты понимаешь, не хочется. Вот Хозяин и крутится, придумывает как теорию изменить.

— Это что, как священники Ивану Грозному оправдание нашли его шести бракам?

— Примерно так. Тем более, что за Хозяином семинария, его там этому учили. Как только он что-то придумает, так он с Троцким всерьёз сцепится. А пока может только исподтишка вредить. Так что, каков наш вывод?

— Будем убедительно доказывать, что Троцкий всех зарезал лично.

— У вас талант к формулировкам. Но будут звать в идеологи, – не соглашайтесь, оставайтесь сыщиком. Так какие у вас планы?

— По большому счёту, хорошо бы в Питер съездить, посмотреть, что с Кунсткамерой и востоковедами. А то у Бокия всё хорошо, но реальных профессионалов нет совсем. В основном мальчишки сопливые, да бывшие каторжники. А у нас совсем другая наука.

Аршинов допил чай и пошёл куда-то звонить, а Коля, от нечего делать, стал смотреть листик, переданный чекистом. С трудом разбирая его почерк, Коля, тем не менее, вчитался и даже почувствовал интерес. К его, давно забытому китайскому меморандуму, кажется вполне подверстывалась и внешнеполитическая часть. Но для этого надо было её понять более подробно. Он полез в карман и достал свой красивый блокнот. Нашел там запись об ученом из исторического музея и решил поехать туда.

Господин Симочкин сидел в своей небольшой комнатенке и оживленно беседовал с группой молодых людей. Коля почувствовал, что попал в родную атмосферу, услышав знакомые слова, характерные для обсуждения исторических проблем. Поэтому он скромно сел на стул и стал ждать окончания семинара. Семинар был посвящён проблеме раскола русской церкви и тому, как это сказалось на дальнейшем развитии страны и её отношения с другими державами.

— В 1685 году были приняты 12 статей против старообрядцев. Это были очень жестокие меры, нетрадиционные для русского законодательства. Если вы помните, оно всегда было достаточно миролюбиво и спокойно. Но тут страшная смерть за приверженность старой вере. Но надо обратить внимание, что почти что в это время король Франции Людовик XIV отменил Нантский эдикт о веротерпимости, что привело к изгнанию гугенотов из Франции. Эти два события произошли одновременно и несут печать одинакового действия. А что ещё произошло в идеологической жизни страны в это время?

— Это год, когда на Русь стали пускать иезуитов, — ответил один из молодых людей. — Тогда Софья, сестра Петра вместе с Голицыным завязывала отношения с католическими странами, в частности с Польшей и готовила сближение Руси с ними.

— Это что же получается? — вмешалась девушка с роскошной косой. Николай любовался ей чисто эстетически и даже начинал строить кое-какие планы. Но девушка была увлечена стихией диспута. — Контрреформация действовала по единым схемам и в Европе и в России? Ведь для католиков раскол православной церкви всегда был сигналом к усилению своей деятельности в нашей стране. Ведь именно в это время происходит расцвет Киево-Могилянской академии, которая сотнями посылала на Русь своих воспитанников. Идея возврата России под сень папского престола никогда не покидала стены Ватикана.

— Причины и характер католического влияния на это отдельная тема, — вмешался Симочкин, — но я думаю, что здесь своё влияние оказали события внутри православной церкви. С её точки зрения протестанты были такими же раскольниками, как и русские старообрядцы. А опыта борьбы с расколом не было. Как идейного, так и юридического. Вот они и искали помощи у тех, кто имел опыт борьбы за чистоту веры. Но вы продолжайте, Саша.

— Пётр выбрал в качестве объектов для подражания страны протестантские – Голландию и Англию. Это были наиболее передовые страны того времени. Поэтому было решено использовать их как образец.

— Не только. Обратите внимание, Россия была для той Европы чем-то вроде Америки – местом, чрезвычайно далёким и опасным. Поэтому, когда мы с вами рассматривали торговлю между Россией и Англией, было видно, что по степени риска путешествие в Россию стояло наравне с путешествиями в Америку. Страна стояла на отшибе мировой политики, поэтому если люди туда уезжали, то в основном потому, что не нашли себе места на родине. Вот это и будет темой нашего дальнейшего обсуждения – надо будет проверить религиозный состав жителей Немецкой слободы.

Участники семинара разошлись, и Николай подошёл к приват-доценту.

Они сидели в ресторане и, под сноровистые движения официантов, учёный излагал своё видение советско-английских отношений.

— Долгие годы Англия отрабатывала механизмы управления колониальной торговлей. По сути дела, её роль строилась, как промежуточное звено между Европой и остальным миром, что позволяло ей получать весьма серьезные дивиденды. Начиная с 50-х годов прошлого века происходит революция в средствах транспорта. Появление торгового флота на ýгле, резко ставит Англию в невыгодное положение, так как это привело к ломке традиционных, отработанных веками маршрутов парусного флота, которые она держала под своим контролем. Более того, резкое сокращение сроков доставки продуктов открыло Европе новые рынки и поставило, тем самым под удар рынки, контролируемые англичанами. В результате, пришлось торговое преимущество подтверждать юридически, что и привело к всплеску колониальных захватов и разделу мира к началу века. Сейчас Остров находится в тяжелом положении. Европа разрушена войной и практически не может из себя представлять тот старый рынок, торговля на котором принесла славу и деньги. Посмотрите, Россия и Германия полностью выключены из мировой торговли. Как рынок для товаров колоний и промышленности метрополии, они перестали существовать. Что остаётся? Сейчас правительство Болдуина активно отрабатывает вопрос о возможности создания самодостаточной империи. То есть идея заключается в том, чтобы вообще уйти с европейского рынка. Теоретически, Остров может себе это позволить – поставки из Европы легко компенсируются поставками доминионов. Но вот обратный процесс – с трудом. При всей широте «империи, над которой никогда не заходит солнце» в ней проживает очень немного населения, которое может потреблять товары, произведённые в метрополии. В основном это те же туземцы, которым по-прежнему нужен ром, бусы и порох. А это значит, что тяжелая промышленность Бирмингема не найдёт своего рынка сбыта – разве что Латинская Америка.

— Значит, вы считает, что в случае победы этой линии, Англия будет искать себе рынки вне континента. Западное полушарие, Африка, Китай? А Европа пусть варится в своём соку? — Николай задумался. — А что, вполне вероятно. Только это должно привести к резкому расширению внутренних рынков колоний, а для этого нужны политические сдвиги – равные права туземцам, развитие индустрии. А гордые бритты навряд ли к этому готовы сейчас. Вот лет через сорок… Но тогда будет уже поздно. Эти рынки захватит Америка.

— Примерно так. Континент будет оставлен Англией и она с интересом будет смотреть за развитием событий. Тогда вся политика в Европе будет определяться Францией. Она придавит Германию, наверное вплоть до раздробления, окружит Россию кольцом лимитрофов – Прибалты, Польша, Румыния и будет проводить политику недопущения большевизма за пределы Линии Керзона.

— То есть, грубо говоря, это новая война. Франция будет усмирять непокорных, а те будут объединяться. Но в случае победы, Франция вырастет в монстра наполеоновских времён. И что останется делать Англии тогда? Наверное то же самое, что и делала – искать союзников на континенте. А это Германия и Россия.

— Совершенно верно. Поэтому, вне зависимости от победы того или иного направления, отношения с Россией всегда будут для Англии в первой пятерке приоритетов. Но если победит линия ориентации на европейские рынки, тогда в этой пятерке поменяются местами лидеры. Восстановление отношений с Россией станет приоритетом номер один. В отличие от Германии у нас более предпочтительные условия для торговли.

Николай был рад. Общеполитическое обоснование поворота в политике экспорта революции постепенно вырисовывалось. Многого конечно ещё не хватало, но контуры уже были.

На Петроверигском была какая-то суета. Николай ничего не понял и пошёл искать Сушина, но его не было – он поехал перевозить жену в новое жилье. Ему дали комнату в Первом доме Советов. Как понял Коля, это была гостиница «Националь», приспособленная под общежитие для руководства. Теперь Алексей, вместе с Надеждой перевозил туда свой нехитрый скарб. Записав, что надо будет не забыть его навестить и поздравить с новосельем, Коля пошёл искать Аршинова. Степан налетел на него сам и было видно, что-то случилось.

— У Бокия погибли люди. Обстреляли машину, четыре человека убиты, один ранен. Я взял активную группу, еду туда.

Николай сразу представил себе картину. Примерно этого он и боялся. Военная разведка снова рубит хвосты и делает это безжалостно. Можно не ехать, но, пожалуй надо. Опыта боевых действий конечно нет, но книжек про эти дела я явно прочёл больше.

До поворота дороги, гдё всё это произошло, ехали быстро. Скорость движения того времени была конечно невысокой, зато про пробки за пределами Садового Кольца можно было не думать. По оценкам Николая, машину бокиевской группы расстреляли где-то недалеко от Салтыковки. Засада была классической и на повороте машину остановил патруль, которых в ту пору было еще немало. Убедившись, что в машине едут те, кто надо, из кустов открыли огонь два пулемёта. Один человек из группы чудом остался жив, наверное его просто не заметили. Он-то и сумел доползти до деревни и дать знать о случившемся.

Когда Аршинов с Николаем подъехали к месту трагедии, Бокий был уже там. Он смотрел на пробитые двери машины и скорбно качал головой. Какие-то люди рассматривали кусты в стороне от дороги, несколько человек укладывали тела убитых в открытый грузовик. Николай посмотрел на труппы. Ребята были все молодые, и, как говорили в его время ботанистого типа. Никаких тебе крепышей вроде Леши Сушина. Коля сразу сообразил, что по официальной версии Спецотдел занимался шифровкой, дешифровкой и прочей вспомогательной механикой, поэтому не было смысла набирать туда здоровых лбов. Так что ребята были совершенно не готовы к бою. Они даже оружие из карманов достать не успели, не то что открыть огонь. Только на лице шофёра, мужика значительно старшего возраста было написано понимание непоправимого. Судя по всему он почувствовал опасность, но не успел ничего сделать.

— Глеб Иванович, а куда ехала группа? — спросил Аршинов осторожно трогая Бокия за плечо. Тот повернулся. Было видно, что он совершенно не ожидал такого поворота событий.

— В Салтыковке было то здание, где содержали таджиков перед тем как повезти их в Петроград на корабль. Поэтому мы послали туда ребят проверить, опросить местных – в общем, должна была быть рутинная работа, а оказалось…

— Глеб Иванович, со мной активная группа. Я думаю надо поехать, посмотреть этот дом. Наверняка там что-то важное, если противник пошёл на такие меры. Дайте адрес.

Бокий достал блокнот и начал быстро листать страницы. Наконец он нашёл нужный адрес и кивнул шоферу своей машины, чтобы тот собирался и заводился. Договорившись с кем-то из своих о дальнейших шагах, он повернулся к Аршинову и приглашающе кивнул.

Несмотря на уже довольно позднее время, в сельсовете были люди. Увидев столько вооруженного народу председатель было дернулся, но когда ему предъявили мандаты успокоился. Он оказался коммунистом, бойцом опытным, воевавшим с 1918 года. Поэтому сразу вошёл в дело и вскоре машины уже стояли перед длинным бараком, со всех сторон окруженного забором.

— Здесь у нас рабочие жили. Временные, когда ещё дачи строили. А потом военные приехали, забрали.

Сушинские ребята мрачно смотрели на забор и вперед не лезли. История с ритуальными убийствами никого не радовала, всем не хотелось даже смотреть, не то что лезть под пули. Николай понял смысл фразы, давно уже в его время утратившей свой изначально высокий смысл. «Коммунисты, вперед», подумал он и шагнул в сторону бойцов.

— Вот что мужики. Вы наверное ещё не забыли ту дачу, и тех детей. Мы сейчас с вами воюем против извергов, которые ни перед чем не остановятся. Но охраны сейчас нет. Они не зря расстреляли машину с чекистами – они выигрывали время, чтобы убрать следы. Поэтому я думаю, что здание внутри пустое. Ни людей, ни трупов. Максимум, какая гадость нас может ждать – это мина за дверью. Поэтому, если подрывники есть, то вперёд. Но в дверь не лезьте, попробуйте через окно, и посмотрите на растяжки по комнатам.

Командир группы хмуро кивнул.

— Петров, Сыров – вперед, всё осмотреть. Мы ждём.

Два человека полезли через забор. Остальные расселись за машинами и стали закуривать. Кто просто лег на травку и смотрел в вечернее небо. Николай подошёл к Бокию и сказал.

— Решительные ребята – наши оппоненты. Ничего не скажешь, крови не боятся.

Бокий поглядел на него и промолчал, потом подумав малость, достал из кармана какой-то листик и протянул Николаю. Там было машинописное письмо на имя Дзержинского. В нем на бланке Штаба РККА было написано, что своими действиями группа Спецотдела срывает выполнение операции «Разведывательного отдела Управления 1-го помощника начальника Штаба РККА». Дальше описывались действия группы, и Коля с удовольствием узнал, что дело Френкеля и их берлинская стычка была воспринята именно в этом ключе. Значит, они про Особый отдел ЦК не знают, с удовольствием подумал он. И это хорошо. Поэтому мы ещё живы.

— Иосиф Виссарионович просил вас ознакомить. Как вы видите, наши оппоненты не только решительные, но и весьма информированные люди. Мы с ним решили не светить Сушина и вас, поэтому всю операцию будем дальше проводить под маркой Спецотдела.

Николай глянул на подпись. Подписал какой-то для него совершенно незнакомый человек.

— Ну, мне разницы нет. Главное чтобы дело было сделано. А как вы считаете, вся эта восточная чехарда, она имеет под собой смысл, или просто люди балуются от незнания?

Бокий глянул на Колю, потом потянулся и достал портсигар. Достав папиросу он умело закурил её, держа так, как в конце ХХ века принято было у наркоманов – горящим концом в верх.

— Знаете, товарищ Николай, Владимир Ильич когда-то сказал, что идея становится материальной силой, когда овладевает массами. Иногда, чтобы стронуть с места лавину действия не хватает маленького камешка. Такого рода уверенность может иметь страшные последствия. Посмотрите, в идеи марксизма верило не так много человек в царской России. Но именно эта вера помогла им поднять на дыбы всю страну, разрушить старый порядок вещей и суметь повести за собой всю эту разгулявшуюся анархическую вольницу.

Коля с уважением посмотрел на начальника Спецотдела. Ещё неизвестно какой ты чекист, но мыслитель ты, однозначно высокого полёта. А ведь действительно. Иногда, чтобы добиться результата и сделать так, чтобы всё завертелось не хватает только вот такой веры, веры в чудо. Дальше уже можно будет обойтись без неё, дальше люди всё сделают сами, сами сотворят все чудеса и перекроят историю так, что никому и не снилось.

— Это чрезвычайно новая для меня мысль. Я как-то всегда был связан с другими материями. Но вы не просто правы, вы очень правы.

Он не успел докончить мысль, как калитка распахнулась и в ней появился один из посланных товарищей. Он подошёл к начальнику группы и что-то сказал. Тот махнул рукой и крикнул.

— Всё, можно заходить. Мин вроде нет, но под ноги всё равно смотреть.

Бойцы гуськом потянулись в ворота. Коля остался стоять у машины. Лазать по дому ему совсем не хотелось. Если что найдут, то ему скажут. А вертеться под ногами у профессионалов – самое последнее дело. Он полез в машину немного подремать. Надо было обдумать мысль Бокия, она была чрезвычайно продуктивной.

Коля проспал минут тридцать, когда Аршинов потряс его за плечо.

— Ничего особенного, — сказал Степан. Подвал, где держали этих несчастных, сожженные бумаги в печках, пара столов и лежанок. Скорее всего, расстрел был сделан для устрашения, чтобы не лезли глубоко.

— По-моему, наоборот – убито четыре человека, дело ляжет на стол Дзержинскому и он даст приказ разрыть до основания, а затем… — удивился Николай.

— Вы мыслите в категориях мирного времени, — сказал подошедший командир активной группы. — А в условиях борьбы, когда каждый человек на счету, потеря четырёх бойцов может просто привести к закрытию этого направления поиска. Другие задания идут. Их делать надо. А людей, тем более опытных, не хватает. Вот и бросают их туда, куда прикажет начальство. А дело постепенно выгорает. Глядишь, и через неделю сделать будет уже ничего нельзя.

Аршинов с уважением посмотрел на начальника группы. Было видно, что таких мудрых слов он от него не ожидал.

— Были когда-то и мы рысаками, — понял его взгляд командир. — Ну что, поедем назад? Здесь осталась работа для следователей – опрос населения, поиск следов. Моим орлам тут делать нечего.

Всю дорогу до города Коля обдумывал слова Бокия. В них явно таилась рациональное объяснение всего происходящего. Тут было надо было выбирать. Принимать ли на веру слова настоятеля Линя, и верить в то, что можно действительно общаться с высшими существами и заставить их вмешаться в дела человеческие. Или действительно всё это хитрый спектакль, чтобы дополнительно убедить сомневающихся, и выбить из них согласие, деньги, ресурсы и политическую поддержку. Надо бы узнать позиции основных вождей. Кто-то кого-то обрабатывает. Вдохновляет, так сказать.

Доехав до города, он стал двигаться в центр, на Моховую, в Первый Дом Советов. Там должен был быть Сушин, и Коля, не откладывая, хотел выполнить свой план и поздравить с новосельем, тем более, что был шанс застать там Надежду. Зайдя в магазин, он купил фруктов для жены и коньяку для Алексея. Попросив всё это тщательно обернуть и запаковать, он купил портфель и положил подарки туда. Как ему представлялось – жизнь там была большим общежитием, поэтому светить дорогие подарки было рискованно. Коммунисты в ту пору жили аскетично, и за лишнюю десятку к зарплате вполне можно было загреметь в ЦКК. Вообще, как понял Николай из рассказов того же Алексея, страна была разделена на две большие группы – основная масса населения, подотчётная ГПУ, и партия, которую ГПУ не трогало. Более того, наблюдалась некая либерализация режима и смягчение нравов. Если раньше ЧК имело право суда и вынесения наказания, то теперь ОГПУ этих прав было лишено. Теоретически за Политуправлением стоял сыск и арест, суд судил, а прокуратура обвиняла. Естественно, это всё не снимало пресловутого принципа классовой целесообразности, но все же для обывателя свободы было побольше. Раньше ЧК выслеживало, хватало, допрашивало, приговаривало и у ближайшей стенки исполняло, зачастую в лице одного и того же работника органов. Теперь все было как у порядочных – дело передавалось в суд, прокурор со своей скамейки обвинял от имени государства и уже после выносили приговор. Так что в этот микроскопический зазор можно было и просочиться.

А партийных судил ЦКК. Причём, если неизбежная доля политиканства присутствовала при этом, то, в отличие от более поздних времен, она была очень невелика. Естественно, люди сводили счёты, это всё понятно. Но, ввиду того, что партия строилась по принципам клановым и групповым, каждый партиец был вписан в свою группу. С кем-то из вождей он сидел в ссылке, с кем-то вместе жил в эмиграции – в общем каждый второй человек был знаком с нужными людьми и мог запросто к ним обратиться. Да и в условиях враждебного окружения, члены партии считали себя братьями, и это было одно из условий выживания. Поэтому на Контрольную Комиссию вытаскивали людей с реальными просчётами в рамках строгой коммунистической морали. Много пьёт, лишние деньги, случайные связи с беспартийными. И судили там строго, потому что рядом были такие же товарищи, которые жили такой же жизнью и всё это прекрасно знали. Разве что для очень узкого слоя высших вождей было сделано исключение.

В приемной «Националя», а именно там и был 1-й Дом Советов стоял часовой и была комендатура. Оттуда надо было звонить Сушину, и только после того, как он подтвердил готовность принять, Николаю выписали пропуск. Правда, когда он предъявил бумаги Орготдела, комендант вытянулся в струнку. Коля барственно буркнул что-то вроде «порядок есть порядок» и ободряюще покивал головой, за что и был лично сопровождён до дверей сушинской комнаты. Потолки в Национале всегда были дай боже, поэтому комната была большой и просторной. Более того, к ней ещё и прилагалась ванна, что было по тем временам совсем роскошью.

— Ну что, поздравляю с новосельем, — сказал Николай, выкладывая редкие в тогдашней Москве апельсины. — Это брат, большое событие. Сына-то как назвали?

— Владимиром, — гордо сказал Алексей. — Как вождя.

— Ну вот и прекрасно. Это же здорово. А где они сами?

Из-за ширмы появилась жена Алексея – худенькая после родов молодая женщина с короткими волосами и трогательной шейкой.

— Э, Алексей. А где же ты такую красавицу откопал, — с чистым сердцем позавидовал Николай. Женщина была в его вкусе.

— На Каховском плацдарме. Мы там вместе с Левкой Мехлисом воевали.

— Здравствуйте, Николай. Татьяна, — коротко представилась женщина. — Спасибо вам большое за белье, оно очень кстати. И Надя нам очень сильно помогает. Она сейчас уехала, обещала няню привезти.

— Раз обещала, значит привезёт. А ребенок спит?

— Спит. А он всё время спит. Такой соня, — её лицо осветилось изнутри какой-то радостью, недоступной для мужчин.

— Таня, а вы что в Каховке делали?

— Как что, воевала. Я у Василия Константиновича Блюхера в штабе Правобережной группы была, переписчиком. У меня почерк хороший. Мне даже орден дали.

Алексей закончил приготовления и замахал руками.

— К столу. К столу. Давайте, порубаем. — Он разложил фрукты на тарелке, к коньяку достал стаканы, наверное из домашних запасов достал ветчину и банку сметаны. Коля, на правах старшего, разлил коньяк маленькими порциями. Заметив движение Алексея, он улыбнулся и сказал.

— Леша, ты теперь ответственный человек. Поэтому привыкай к другой жизни. Люди много веков общаются друг с другом и поэтому выработали определенные правила. И тебе придётся эти правила выучить. Ну, за новую жизнь. Пусть у Владимира она будет счастливой и долгой.

Они выпили, потом минут через пять болтовни, повторили. Николаю было интересно, что привело в революцию эту женщину, да ещё на совершенно мужскую должность писаря при штабе. Машинок в армии практически не было конца 50-х годов, а бюрократия плодила приказы и распоряжения начиная с Петра Первого. Поэтому люди с хорошим почерком ценились. На фоне поголовной неграмотности они были редкостью, их вылавливали, оценивали, они служили обменным фондом. Но зато и жизнь у них была попроще, не такая как у обычного бойца на передовой. И опять же, у начальства на виду.

— Таня, а как ты к Блюхеру попала? Тебе ведь лет и сейчас-то немного, а тогда наверное совсем маленькая была?

— А мы с мамой и папой ехали из Петрограда на Украину. На поезд напали бандиты, началась паника, вот я и отбилась. Так и шла одна, пока не наткнулась на ребят, комсомольцев из Полтавы. Так с ними и шаталась. Куда их, туда и я. Так мы в армию и попали.

— Ну, ты только не рассказывай, что тебе за почерк орден дали. В разведку наверное ходила?

— Ходила, маленькая была, меня никто не трогал, наоборот даже подкармливали.

На третьей рюмке в комнату вошла Надежда с какой-то старушкой-бабушкой. Им тоже налили, и бабушка, перекрестясь, с прибаутками лихо выпила, со значением поглядев на Николая. Наверное его посчитала главным. А может быть возраст был ближе. Алексей достал гитару, и запел. Пел он хорошо, играл тоже. Было видно, что учился. Коля обратил внимание на его пальцы – длинные и тонкие, они совсем не вязались с общим образом эдакого бойца-краснофлотца. Он пел что-то вроде тихоновских баллад начала двадцатых годов.

Ночь стоит у взорванного моста

Конница запуталась во мгле

От коньяка Николая разморило. На душе было тревожно, как после звонка кредитора. Он пытался сосчитать сколько человек уже успели убить, за этот неполный месяц его приключений. Получалось что уж очень много. В его время он не видел столько и за десять лет жизни. Ему снова вспомнился пыльный и залитый кровью пол на даче «Нефтесиндиката», потом бокиевские ребята, лежащие в ряд на обочине дороги. Господи, пронеси мне испытания эти, взмолился он. На душе всё тяжелело, всё неожиданно стало сумрачным и тяжёлым. Ну что за жизнь, в который раз взмолился он. Ведь я тут ни причём. Никуда не лез, взят был статистом, моя роль была ходить и улыбаться. А получилось опять вот такое безобразие. Сглазили меня, что-ли. Мало, там, к XXI-м веке неприятностей куча, так ещё и здесь. Неужели это сидит во мне? Неужели куда я ни пойду, это будет преследовать меня без конца, без остановки.

Чтобы сбить этот настрой, он глотнул конька и взглядом попросил у Алексея гитару. Потом заиграл Городницкого

Зовет за тридевять земель

Трубы серебряная трель,

И лошади несутся по стерне.

Но что тебе святая цель,

Когда пробитая шинель

От выстрелов дымится на спине?

Привычный лад гитары успокоил и Николай снова вошёл в ровное, рабочее настроение. Всё равно у него не было другого выхода. Только вперёд, а что там отмерено господом, надо принять и нести со смирением. Жаль, если убьют. Но умирая надо сознавать, что ты сделал всё, что мог. А смерть, что смерть. Может, как обещал Линь, зачтется в будущих перерождениях.

Николай отпустил Александра, и они с Надей пошли пешком на Солянку. Вроде идти было недалеко, а получилось долго. Совершено другой Охотный ряд, маленькие, невысокие домишки. Какие-то магазины, ресторанчики. Надя шла молча, наверное думала о чем-то. Коля тоже молчал, потому что на душе было по-прежнему тяжко.

— Ну что, как тебе эта пара? — спросила Надежда.

— Хорошие ребята, — задумчиво ответил Коля. — Дай им бог счастья. А Лешка сам верит в то, за что борется. Это в таких кругах не частое явление.

— Да и Татьяна тоже считает, что другого пути у России нет.

— Ну, Татьяна очень молода. Её сунули в комсомольскую среду, вот она и приняла законы этой группы, Попала бы она к другим – приняла бы другие законы. Женщины они вообще как обезьянки, об этом ещё Мопассан писал.

— А что нам ещё остается. Мы живём в мужском мире, приходится приспосабливаться. Вот странно, Коля, я читала, что женщин на Земле больше чем мужчин. А законы всё равно устанавливают мужчины. И правила жизни тоже они. Женщины никогда бы не воевали и не делали революций.

— Я боюсь, ты плохо знаешь женщин. Они по жестокости могут не уступать мужикам, а иногда даже превосходят. Впрочем, я давно понял, что это только кажется. что мир вокруг нас мужской. Он на самом деле сделан так, чтобы женщины могли без помех делать своё единственное дело, рожать детей.

— А если женщина не хочет только рожать детей? Если она хочет работать, бороться, воевать? Разве она может добиться этого.

— Конечно может.

— Странный ты какой-то, Коля. Почему же может. Ведь ей приходится пробиваться через непонимание, через вражду мужчин. Они не любят конкуренции.

Так они болтали, пока шли мимо будущей Думы, мимо Большого Театра, сияющего огнями со своей квадригой, сильно выделявшейся на фоне темно-синего неба.

— Надь, а что ты будешь делать после? — спросил он, когда знакомая громада Политехнического Музея замаячила за поворотом.

Она всё поняла сразу. Наверное тоже думала об этом.

— Ты всё-таки не возьмёшь меня. — это прозвучало утверждением, а не вопросом. В нём даже горечи не было, так, констатация факта.

— Нет, не возьму. Некуда и незачем. Здесь видишь, сколько дел. Да и жить тут значительно проще.

— Я понимаю. Придумаю что-нибудь. Видишь, сколько полезных знакомств образовалось. Без работы не останусь, а всё остальное тоже потихоньку приложится. А что, совсем нельзя?

— Совсем.

— А ты хоть будешь приезжать?

— Наверное буду. Николай ненавидел эти объяснялки. Что можно сказать, когда не знаешь ничего. Что можно обещать, когда завтра всё изменится за час. Он остановился и повернул её лицом к себе.

— Ты знаешь, Надя – я не знаю, что будет завтра. Тем более, я не знаю, что будет позже. Но я могу сказать тебе одно. Я буду помнить тебя. Как бы то ни было, ты вошла в мою жизнь. Будем надеяться, что я сумею вернуться. А если вернусь, я найду тебя.

Она посмотрела ему в глаза, а потом уткнулась лицом в плечо, прижавшись к нему всем телом.

— Спасибо. Чтобы ни случилось, я буду ждать тебя. Ты только вернись. А остальное мы сделаем. Как ты говоришь, порешаем.

Глава 21

Наутро Николай поймал Аршинова в своём кабинете и начал методично, пункт за пунктом ставить вопросы, на которые он хотел бы получить ответы. Аршинов потел, недовольно ёрзал, но вскоре уловил смысл и стал заинтересованно думать. В результате этой кропотливой работы стройная теория, разработанная в Берлине, зашаталась и сильно накренилась. В неё не вписывалась по времени армейская операция в Таджикистане, в неё совсем не вписывались ограбления квартир востоковедов в Петрограде. Совсем не получалось немецкого следа. Так, например, если Свен Гедин знал все нужные заклинания, то почему он молчал так долго. Наверняка, адепты восточных мистерий с удовольствием бы использовали эти ритуалы за четыре года кровопролитной войны, раздиравшей континент на два противостоящих блока. До отравляющего газа додумались, до аэропланов с бомбометанием тоже. А вот до тибетских мистерий пришлось ждать аж пять лет после её окончания? И люди тогда были не менее решительные чем сейчас. Но если теперь это надо делать в подполье, то тогда это вполне можно было осуществить с полным благословлением государства. На самом деле вопросов выплывало очень много.

Они со Степаном попытались порешать их поездкой к Бокию. Глеб Иванович их быстро принял, но ясности со своей стороны тоже не внёс. У него вырастала детальная картина конкретных действий, по типу кто что сказал, кто когда отгрузил, но общий вид был для него ещё более невнятен.

— Глеб Иванович, а что ваш отдел знает про тайные общества в России, — на всякий случай спросил Николай, — например масоны или там Гурджиев?

— По масонам у меня вполне ясное представление. Они укрепились в России с XVIII века, ещё при Екатерине Великой. Она их преследовала, но не сильно. И далее, при всех царях это было модным поветрием для высшего света. У меня создаётся впечатление, что это было нечто вроде клуба, объединяющего людей одного уровня в разных странах. А вся эта ритуальность – исключительно от эпохи романтизма.

— То есть, рококо, Жуковский и масоны – это всё одна эстетика?

— Практически да. Мне кажется, что идея «Пролетарий всех стран, соединяйтесь!» она была вторичной, после идеи о соединении высшего света всей Европы.

— Значит, по-вашему, это безобидная говорильня? — вмешался в этот высокоучёный разговор Степан.

— Не только. Когда говорят люди облечённые властью, политической и финансовой, даже зряшные разговоры могут иметь крупные последствия. Возможна и была какая-то согласованная политика, но она была отделена от конкретных государств.

— То есть, Германия не могла приказать своим масонам добиться чего-то от своих русских собратьев?

— Ещё Ленин сказал, что буржуазия, как и пролетариат, не имеет отчества. Для масонов были важны их внутренние дела. А всё остальное они рассматривали как проходящие события.

— Значит, масоны тут ни при чём, — сказал Николай. — Я при всём богатстве фантазии не могу представить себе единую политику, которая совместила бы интересы правящих кругов разных европейских блоков. Разве что в случае китайского нашествия.

— Ну почему, — Глеб Иванович развёл руками. — Например ликвидация самодержавных монархий и замена их на республики. Распад империй на национальные государства – это их давние идеи, ещё начиная с Французской революции. А в 1910 году Беклемишев подвел под это экономическую базу, написав, что содержание имперского аппарата стало слишком дорого обходиться для финансовых кругов. Считалось, что республики эксплуатировать дешевле.

— Тогда их тоже надо убирать из рассмотрения. Ибо если они настолько всесильны, то нет смысла с ними бороться – всё равно проиграешь. И лучший способ борьбы в этом случае, это пойти и тихонько застрелиться в уголке, чтоб не мучиться, — Николай безжалостно процитировал Бушкова, но как оказалось, эту шутку в 1923 году знали, потому что Аршинов и Бокий только кисло хмыкнули в ответ.

— Я думаю, надо смотреть в архивах Генштаба, — неожиданно сказал Степан. — Кто с ними работал, что брал. Эти записи должны остаться. Вряд ли оппоненты будут отсекать хвосты и там. И потом, по бумагам найти следы проще. Что, кстати, у вас с Кунсткамерой?

Бокий пожал плечами.

— Тут всё совсем непонятно. В Кунсткамере были люди из Наркоминдела. Мы посмотрели на бумаги, они за подписью Ганецкого, он там член коллегии.

— Что ж тут странного? Решили какому-нибудь важному собирателю подарок сделать. Вот и взяли музейную вещь. Не очень хорошо, конечно, но к сожалению, в наших условиях вполне естественная вещь, — Степан пожал плечами, выражая свое неодобрение подобной практикой.

— Мы проверяли. В Наркомате совсем ничего не знают об этой акции. Похоже, это личное деяние Якова Станиславовича.

Коля вспомнил китайский ресторан в Петербурге и рассказ про Ганецкого, как агента Германского Генерального Штаба. Это след. И он ведёт к немцам. Но Бокию мы его не покажем. Чёрт их знает, как они отнесутся к тому, что я своими лапами трогаю светлую память Владимира Ильича. Как бы не отнеслись плохо.

— Я думаю, что надо ехать в Питер и посмотреть на дело оттуда. Глеб Иванович додёргает за те ниточки, которые видны отсюда, а мы со Степаном Терентьевичем посмотрим, что можно сделать там. Нам будут нужны документы и мы должны попасть в архивы Генштаба.

— Я "за", — сказал Бокий. — А документы я думаю надо будет сделать от Секретариата. Они откроют любую дверь.

Алексей поехал в ЦК оформлять документы и решать вопрос с отправкой, а Коля тем временем, пошёл давать инструкции Александру. Они договорились, что встретятся там в гостинице «Астория». Это заведение Николай знал и любил ещё по прошлой жизни. Сам неоднократно в ней останавливался, поэтому вид Исакия и памятника Николаю Первому его в принципе радовал. А съездить в Питер надо было давно – тем более, что Сашин друг уже подготовил какие-то справки. Так что появление на горизонте товарища Ганецкого в качестве фигуранта нашего вопроса заставляло ждать встречу с бывшим агентом русской разведки с большим нетерпением. Выдав Саше деньги на транспортировку в Город на Неве, Коля пошёл к Линю.

— Еду в Питер, будем разбираться с архивами Генштаба. Нужен либо ваш человек, либо записочка к тамошним китайцам, чтоб помогали разобраться. Как решим?

— Я лично поеду с вами. Небо сказало мне, что разгадка всех наших вопросов может быть там.

— Как вы этого добиваетесь? Научили бы. А то мне небо ничего не подсказывает. Бьюсь как слепой.

— Вы зря гневите небо. Оно вас бережёт. Поэтому не забывайте возносить ему хвалу утром и вечером.

Николай испугался до одури. Вплоть до холодного пота, несмотря на летную московскую жару. Он вдруг почувствовал, что верховные силы действительно берегут его. И теперь могут неожиданно бросить из-за того, что ему дураку лишний поклон лень отбить. Поэтому он жалобно посмотрел на Линя и просипел.

— Это мы от малограмотности. А что так-то. Мы завсегда отработаем, люди привычные.

С этими словами он выскочил из комнаты настоятеля и побежал к телефону, звонить в ЦК, чтобы на Линя тоже сделали бумажку. Звонок оказался кстати, потому что Николая хотел видеть Сталин.

Вождь ходил по кабинету своей знаменитой походкой, не раз описанной в мемуарах великих людей ХХ века. Он то подходил к столу, то шел к окну, подолгу останавливаясь и любуясь заоконным пейзажем. Коля понял, что вождь хочет что-то сказать, но не знает как начать. Это здорово настораживало. Было совершенно непонятно, что вызывает такую тревогу Генерального Секретаря ЦК РКП(б). Наконец он решился.

— Я уже убедился в вашей способности проникать в суть вещей. Поэтому у меня есть к вам просьба. Если в Петрограде будут вскрываться какие-то факты, затрагивающие серьёзные интересы партии, я прошу вас сделать так, чтобы об этом знал минимум людей. Я понимаю важность того расследования, которое мы с вами затеяли. Мы впервые столкнулись с ситуацией, когда одни наши товарищи подняли руку на других своих товарищей. А это очень опасный признак. В партии назревает раскол. А это означает крах советской власти. Потому что авторитет партии держится на очень узком слое людей, способных на решительные действия по спасению страны.

Николай решил двинуть ситуацию в нужном направлении. Если он не прав, вождь его поправит. Но, скорее всего, речь идёт именно об этом. Как понимал Коля, они уже молчаливо договорились бороться с Троцким. Значит сейчас речь шла о другом.

— Я думаю, что авторитет партии держится во многом на одном человеке – на Владимире Ильиче. Россия страна крестьянская, и она понимает одного вождя, одного хозяина. Справедливый царь и неправедные бояре – вот основная русская политическая идея. И она ещё очень долго себя не изживет. Поэтому поддержание авторитета вождя – первейшая необходимость сохранения власти.

Сталин остановился у стола и поворошил бумаги в тоненькой папке, лежащей на самом краю.

— Я не знаю, что вы найдёте в Питере. Но, что бы там ни случилось, это должно остаться знанием очень узкого слоя людей. С вами поедет Бокий. Если у вас будет возможность не посвящать его в результаты ваших находок – не посвящайте. Я дам вам Сушина – он разбирается в местной ситуации и должен будет закрыть вас от пристального внимания товарища Зиновьева. Бокий будет решать вопрос с местным аппаратом ОГПУ. Аршинов – как мы уже успели убедиться, прекрасный розыскник. Тем более, что он работал в Петрограде, и у него наверняка там остались завязки. Так что я надеюсь на результат.

— Я уверен, что результат будет, Иосиф Виссарионович.

В Питер они отъезжали через час. Всего их было шестеро – Коля с Надеждой, Аршинов, Линь и Бокий с помощником. По начальнику Спецотдела было видно, что его всерьёз воспитывали наверху. Помощник, молодой парень лет двадцати, шепнул, что перед отъездом их принимал сам Феликс Эдмундович. Понятно, подумал Коля, делу придан серьёзный оборот. ОГПУ озаботилось вопросом. То ли гибель сотрудников впечатлила, то ли до Дзержинского дошли материалы дела, но Бокий был суров и молчалив.

Состав был специальным и в нём было три вагона. В одном ехала железнодорожная бригада, а два других предназначались для их миссии. В Коля прикинул какие усилия необходимы, чтобы втолкнуть этот паровоз вне графика и внутренне присвистнул – как функционируют железные дороги он знал изнутри, поэтому оценил ту важность, которая придавалась этой поездке. Основная группа начальства села в свой спецвагон, всю первую часть которого занимал большой салон для совещании. Огромный стационарный стол, лампы со стеклянным зелёным абажуром, хорошие кресла и стулья – все это производило впечатление роскоши и государственной важности. Сразу за салоном начинались купе. Коле с Надей выделили самое большое. Там стояла нормальная широкая кровать, небольшой столик и встроенные шкафы для одежды. Неплохо живут начальники, подумал Николай, растянувшись на кровати. Поезд тронулся почти что сразу, и с ходу стал ускоряться, так что обычные постукивания на стыках сразу слились в один сплошной металлический звон. Коля закрыл глаза. Вагон качало и шатало, поэтому он быстро уснул, даже не раздеваясь.

Снился ему сон про злобного тибетского бога. Который имел много рук и крылья как у летучей мыши. Бог перебирал человеческие черепа и мерно их отсчитывал, приговаривая «чюки-чюки-чюк». Внезапно он поднял глаза и увидел Николая. Его глаза сверкнули, он резко нагнулся и схватив его за плечо, стал трясти. От этой тряски Коля проснулся. Только вместо злобного бога Кхьябла перед ним стояла Надя, которая аккуратно трогала и призывала вставать, потому что его ждут на совещании. Он помотал головой, прогоняя остатки сна и пошёл к умывальнику, стоящему в виде шкафа в углу. Придя в себя он пошёл в салон, где все уже сидели и ждали чаю. Стаканы для чая были аккуратно расставлены на маленьком столике в углу и мелодичный звон подстаканников и ложек придавал всей этой картине ощущение отдыха от забот.

— Ну, что, товарищи, начнём, — Сушин был серьёзен до чрезвычайности. — Нашему делу придан особый статус. И наша задача сейчас – максимально быстро найти ответы на все вопросы. Поэтому кратко знакомлю с обстановкой: В соседнем вагоне еде группа работников Орготдела ЦК. Всё наше мероприятие оформлено как комплексная проверка работы партийной организации города. Я и эта группа займёмся собственно партийной работой в рамках этого поручения. Товарищ Бокий будет, насколько я понимаю, проверять работу ОГПУ. Это позволит нам обратиться в любое учреждение и получить любую нужную нам информацию от любого человека. Соответствующие мандаты можно будет забрать у меня позже. Но, перед тем как начинать работать в городе, надо составить план наших действии и скоординировать его с общей работой группы. Так нам будет легче. Для этого я хочу, чтобы у нас была полная ясность по нескольким вопросам. Поэтому в качестве первой меры, я попрошу каждого сформулировать свое понимание того дела, которым мы занимаемся. Товарищ Бокий, начнем с вас.

— Я считаю, что мы ведем расследование действий контрреволюционной группы, которая с целью подрыва авторитета Советской власти осуществляет варварские обряды под маской государственных структур. Это будет использовано для очередной идеологической атаки наших врагов.

— Вы, Степан Терентьевич?

— Я склонен рассмотреть эти действия как раскольнически-сектантское преступление на религиозной почве. Я бы назвал это сатанизмом. Такие случаи известны в истории русского сыска.

— Вы, Линь

— Степан правильно сказал про сатанизм. Сатанизм восточного толка.

— Николай?

— Сатанизм с использованием аппарата государства и при поддержке отдельных личностей, обладающих властью. — Коля постарался быть как можно более мягким в формулировке.

— Хорошо, общий итог получается – сатанизм. То ли он используется кем-то для дискредитации Советской власти, то ли люди верят всерьёз, и может быть, наоборот, хотят этой власти помочь – это сейчас не суть важно. Двигаемся дальше. Кто как считает по вопросу вовлечённости иностранных разведок?

Отрицать их наличие было трудно, хотя бы потому, что действие происходило в Германии – этой мысли придерживались Бокий и Аршинов. У Линя не было своего мнения по этому поводу, а Николай считал, что возможно обошлось и без них.

— Это вполне может быть группа энтузиастов, которая проводит свои действия в тайне от всех. Все, кто был в Германии отмечают, что там сейчас царит хаос и анархия. Поэтому необязательно, что официальные власти об этом знают.

— Хорошо, по этому вопросу ясности нет. И наконец третий, самый главный вопрос – что мы будем делать в Петрограде.

Так, постепенно, сформировался план действий – Аршинов должен был заняться квартирами востоковедов. Это дело было ему близко и понятно. Бокий брал на себя Кунсткамеру и музеи, Николай вызвался идти в архив. Так, постепенно, они распределили роли и стали обсуждать механику действий. Было решено, что Николай и Аршинов поселятся в «Астории», Сушин в Смольном, а Глеб Иванович, соответственно, решит этот вопрос с чекистами. Собираться и думать решили вечером в вагоне. Связь держать тоже через него. Бокий увлеченно стал расписывать действия по схеме «кругом враги», Сушин и Степан его напряженно слушали и тут же вносили уточнения и поправки. Коля извинился и пошёл досыпать – чувствовал, что если в Питере пойдут дела, спать там будет некогда.

В «Астории» было как всегда – солнечно и просторно. Окна глядели на Собор и на пустой вечером площади он казался ещё огромнее и больше.

— Пойдём, побродим. Я люблю Питер и готов им любоваться часами, — сказал он Надьке. Спать не хотелось – он прекрасно выспался в поезде.

Они пошли по вечернему городу. Невский проспект был заполнен толпами гуляющих людей. Все были хорошо одеты и было видно, что место используется для променада. Коля с интересом глядел на лица людей – в его пору жители Северной Пальмиры были совсем другими. Тут, несмотря на революцию, голод и чистки, преобладали интеллектуалы. Очень мало было этого комсомольского типажа – косоворотки и штаны галифе. Может быть город накладывал свой отпечаток, но всё было как-то строже и церемоннее. Как-то незаметно, они подошли к Петропавловской крепости. У ворот стоял часовой и был настроен решительно, но Коля показал свои бумаги и после недолго разбирательства с начальником караула их пустили внутрь. Внутри было зелено и тихо. Никого не было. Полуразрушенные здания давно не ремонтировались, двери в некоторые казематы были открыты. Они пришли к церкви, высокий шпиль которой так же яростно рвался в небо. Надя стала на колени и долго молилась, глядя на храм, жёлто-красный в лучах заходящего солнца. Коля терпеливо ждал. Он смотрел на церковь и думал, что уже совсем не готов возвращаться в свой век, к своим проблемам и заботам. Он как-то свыкся с вольным положением 23 года, с его возможностью выбора, хорошим уровнем жизни и его достаточно спокойным ритмом жизни. Коля хорошо понимал, что это всё иллюзорно, и на самом деле тут гораздо опаснее, чем дома. Дóма что, дóма вариант, что могут отстрелить – он не сильно велик. А здесь – за милую душу хлопнут – моргнуть не успеешь. Причём и понять не успеешь, за что и почему. Но всё равно, здесь казалось лучше. Коля вспомнил жену и дочку. Как они там? Сколько времени я тут болтаюсь – уже месяц практически. Интересно, сколько прошло в той Москве.

С утра Коля поехал в архив. Сначала он долго искал, где же он находится. Как обычно, никто ничего не знал, и понадобилось всё розыскное искусство Аршинова, чтобы попасть наконец в Общий архив Генерального Штаба. Там, Николай оставил Степана разбираться с хранителями и выдачами, пошёл искать специалистов по Востоку.

Им оказался высокий и представительный старик, сохраняющий выправку и стать бывшего офицера. Он внимательно глядел на Колю и ждал развития событий. Доставать бумаги из ЦК РКП(Б) Николаю не хотелось. Что-то не верилось ему, что на востоковеда это произведет впечатление. Поэтому, подумав, он честно спросил.

— Скажите, а вы как относитесь к Советской власти и коммунистам?

— Мне их любить не за что. — честно ответил старик. — Я своё уже отжил, мне бояться нечего, поэтому говорю всё как есть.

Коля хмыкнул.

— Завидую. Меня зовут Николай. А вас?

— Викентий Федорович Новгородцев. Дворянин. Уволен в отставку в чине полковника.

— Тогда вот что мы сделаем, господин полковник. Очки у вас есть?

— Есть.

— Тогда доставайте и смотрите, — Коля достал из кармана фотографии из дома «Нефтесиндиката».

Новгородцев долго смотрел, потом аккуратно сложил фотографии в стопочку и вернул Николаю.

— Хорошие фото. Чёткие. Вы, что, занимаетесь этим делом?

— Немножко. Вы можете что-нибудь прояснить?

— Практически нечего. Я понимаю, что это ритуальное убийство?

— Да, по отзывам специалистов – это извращение некоей тибетской религии, которая называется «Чёрный бон». По крайней мере её жрецы заявляют так.

— И с какой целью это сделано?

— Скажите, Викентий Федорович, вы как офицер понимаете значение слов государственная тайна?

— Конечно. Я узнал об этом гораздо раньше вас, молодой человек.

— Так вот, то что я вам скажу как раз к ней и относится. Поэтому я надеюсь на ваше понимание.

Выслушав рассказ Николая о целях жертвоприношения, бывший полковник некоторое время был задумчив. Потом встал, и поманив Колю, пошёл по длинным коридорам архива. Тот шел за стариком по этим лабиринтам полок, и остро чувствовал, что очень любит свою науку. И очень жалеет, что суровая волна перестройки смыла его с палубы этого прекрасного корабля. И что это ужасно интересно, по крупицам искать правду, среди бесконечного количества папок и листиков.

Викентий Федорович остановился около стеллажа. Там стояли шесть коробок без надписей. Судя по всему, их никто не разбирал.

— Если это и может быть где-то описано, то только здесь. Это материалы из фонда барона Маннергейма. Он сейчас в родной Финляндии, вроде как военный министр. А в 1906–1908 годах, по заданию начальника Генштаба генерала Палицына, путешествовал в Китай. Там, на севере страны, в городе Утай он встречался с далай-ламой, который там временно жил в изгнании… Тот передал ему эти свитки для Императора. А вы читать-то это всё умеете?

— У меня есть прекрасный, дрессированный китаец. Почти как настоящий. Мы поручим это ему. А сами пойдём пообедаем. Возьмём моего коллегу, он из бывших сыщиков, сейчас допрашивает коменданта. Выбор ресторана за вами. А пока он возится с вашим начальником, хорошо было, если бы вы рассказали мне о российской политике по отношению к Тибету.

— Ну, это простая политика. Тибет лежит на дороге от Индийских владений Англии к нашему стратегическому тылу – Средней Азии и Сибири. В условиях той анархии, которая с середины прошлого века творится в Китае, нам надо иметь чёткое представление о возможностях использования этой территории как нашими войсками, так и их подразделениями. Более того, в России имеется весьма серьёзный буддистский элемент – это калмыки и буряты. И те и другие потомки монгольских племен Чингисхана, но, так как калмыки продвинулись гораздо западнее, то их роль в истории страны несравненно выше.

Коля заинтересовался. Калмыков он знал, жил с ними в общаге в одной комнате. Ребята были интересные и очень гордились своим народом.

— Для нас калмыки всегда были иррегулярной конницей, если я правильно понимаю, что-то вроде казаков? — спросил он, чтобы показать знание предмета.

— Да, но они выполняли ещё и мощную психологическую роль – они представляли для Запада весь азиатский потенциал России. Например, они, как и казаки, не были связаны правилами ведения войны, да и от них этого никто не ожидал. Они и воевали так, как это было при хане Батые.

— Да, я помню – битва при Лейпциге в 1813 году, когда калмыки использовали луки.

— И не только, — полковник разгорячился, встал со стула и стал ходить, размахивая руками. — Вы представляете как влияет на современного человека атака калмыцкой конницы, с пиками, со свистом и каждый войн держит в зубах отрубленную руку врага? В Азии это наверное не так пугало, но когда при этом за этими воинами стоит вся мощь России – это должно было впечатлять.

Коля представил себе эту картину и задумался. Да, действительно. А что, правильно – разбирались люди. Большевики отошли от этой традиции, вернее не стали рассматривать ее всерьёз. Поэтому уравняли калмыков во всех правах, то есть отобрали у них вековые привилегии, регулярно подтверждаемые русскими царями. Это привело к тому, что в 1942 году, когда шестая армия Паулюса дошла до волжских степей, старейшины приняли курс на сотрудничество с Германией. И в результате дружно, как и тысячу лет назад, откочевывали с немцами на запад, под ударами Красной армии. Как, кстати, и Донские казаки. Но только казаков англичане в 1945 выдали, а калмыков почему-то нет. А чтобы не мозолили глазе в Европе, отправили их в Парагвай, где они, как говорят, вполне прижились.

— Ну, как я помню, — резюмировал Николай, — ещё Александр Невский принял курс опоры на восток в противовес западной агрессии. Так что у нас в этом плане богатый опыт. Но вернёмся к Тибету. Что же делала армия в предвоенные годы?

— Прежде всего это экспедиции Императорского русского географического общества – Пржевальский, Робровский и Козлов. Засылка агентов под видом паломников. Экспедиция Уланова-Ульянова, которая привела к возвращению далай-ламы из Китая в Тибет. В итоге мы смогли добиться, что англичане перестали рассматривать его в качестве спорной территории, и приняли неизбежность обращения к центральному китайскому правительству. То есть угроза присоединения территории к Британской империи была сведена к минимуму.

Ресторан действительно оказался хорошим, хотя полковник долго бурчал, что распустили их, сволочей – никакого уважения. Оставив Линя разбираться с бумагами, Николай с Аршиновым решили разговорить полковника, потому что без него всё равно ни в чём не разберешься. Начальник архива – бывший балтийский матрос службу свою не понимал, не ценил и очень изводился, что его – боевого наводчика, сунули в эту дыру, где одни бумаги и старики. И ни одной приличной бабы! Поэтому в основном, он пил спирт, и уходил с работы в три часа. Всем заправлял его зам, бывший царский генерал, которого не дал расстрелять Бонч-Бруевич. Тот был значительно умнее своего руководителя, и поэтому Аршинов потратил два часа на разговор с ним.

— Всё равно получается, что никто специально за этими восточными бумагами не обращался, — говорил Степан, отпивая мелкими глоточками какую-то водичку, которая заменяла в ресторане минералку. Вода была сладкая, настоянная на каких-то ягодах. — По крайне мере он не помнит, и в журнале выдач не зафиксировано.

— Да, молодые люди. К этим документам уже много лет никто не обращался. Я понимаю, что сейчас нам не до экспедиций в Китай, хотя, конечно, рано или поздно это будет приоритетом нашей политики на Востоке.

Николай было хотел вмешаться поговорить, но Степан предупреждающе поднял руку. Решив, что лучше всего не мешать, Коля начал методично отрезать от куска мяса маленькие частички, с целью дальнейшего обмакивания их в соус.

— Скажите, Викентий Федорович, а у вас в отделе за последний год новых людей не появлялось?

— Какие новые люди? Нас так сократили, что из всего отдела остался только я. А было нас четыре человека, когда я пришёл сюда работать.

— И куда они все делись? Как устроились?

— Да не знаю. Ко мне только один заходит – профессор Журавлёв с факультета Востоковедения. Он сейчас снова в университете преподаёт. А остальные пропали в революцию. Но Пётр Павлович регулярно работает с документами. Делает выписки. Студентов даже приводил – им для практики надо было. Но я вам вот что скажу, не тот нынче пошёл студент, не тот.

В университете было пустынно и гулко, поэтому они долго искали нужное место. Извилистые коридоры старых зданий всегда вызвали у Николай удивление странностью конструкции и необходимостью множества переходов, пока он, наконец не понял, что без внутреннего двора в эпоху дровяного отопления было не обойтись. И чёрный ход был придуман для того же. Разумно люди делали – не таскаться же с охапкой деревяшек по парадной лестнице. Так что всё было сделано с целью, а не абы как. Наконец они нашли нужную кафедру и Аршинов пошел скоренько выяснять адреса и телефоны.

Профессор, к счастью, был дома. На кафедре их напугали, что он практически всё лето живёт на даче, где-то в районе Ропшино, и Коля уже приготовился туда ехать. Но Степан решил сначала проверить городскую квартиру.

Звонящего впечатляла сама дверь. На ней было 16 табличек и бумажек, объясняющих как, в какой последовательности и сколько надо стучать, звонить и дёргать. Всё это очень напоминало рассказы Зощенко. Внутренности квартиры тоже отвечали стереотипу скандальной коммуналки. Впрочем до профессора удалось добраться без особых осложнений. Только раз Аршинов шуганул какого-то пьяного слесаря, который завёл шарманку на тему проклятых интеллигентов, которые только и знают, что взад-вперёд ходют. За что и был несильно стукнут Степаном в ухо. Почему-то это привело к резкому изменению жизненной позиции пролетария и он виновато скуля пополз в свою комнату зализывать раны. Но перед этим долго извинялся.

Грозные мандаты Аршинова произвели на профессора впечатление, только совсем не то, которое ожидалось. Такие явно были ему знакомы. Он взволнованно встал со стула и спросил.

— Ну как, помогло?

Аршинов не изменился в лице. Он меланхолично достал записную книжку и мягко сказал.

— Расскажите пожалуйста все поподробней. А то, мы наверное, не всё знаем. Тогда и сумеем вам ответить.

— Ну как же. Ваши же люди брали у меня рецепты и списки. Я специально переводил…

— Господин профессор. Если можно, с самого начала.

По рассказу профессора получалось, что к нему обратились группа студентов-бурятов из Забайкалья после того, как он читал лекцию на тему тибетской медицины и попросили его сделать более подробный доклад на тему ритуалов, посвященных выздоровлению больного. Он посчитал это хорошей основой для семинара и организовал ряд занятий прямо в архиве. Заодно студенты упражнялись в переводе текстов, что было чрезвычайно полезно.

— Мы ходили в архив и там смотрели рукописи, привезенные в экспедиции начала века. Тогда очень много привезли всего, потому что англичане вторглись в Тибет, шла какая-то совсем вялая война и монастыри охотно делились с нами – я понимаю, что там был курс на сотрудничество с Россией как противовес английскому давлению.

— А кто конкретно из студентов обращался к вам с этим предложением? — Аршинов стал в стойку и из ноздрей его повалил пар профессионального добывателя информации.

Коля решил, что он опять же будет только мешать и смирно сидел в уголке, делая в блокноте записи своих мыслей о китайской революции. Фамилии студентов ему ничего не говорили. Интересно было другое – может быть ритуал был действительно направлен на излечение какого-нибудь важного больного? Тогда появление Ганецкого в Петрограде много проясняет. Студенты обратились в ЦК и нашли ход в окружение Владимира Ильича. И круг замкнулся. Те решили начать обряды. Только тогда непонятно причём тут Германия? На кой чёрт волочить этих таджиков за тридевять земель? Хотя, как говорит Аршинов, ставший после поездки и общения с этой девочкой большим знатоком эмиграции, вид на жительство стоит всего десять долларов. То есть там бардак. Но бардак-то бардак, а резать людей на охраняемых армией дачах не в пример сподручней, чем в чужой стране. Непонятно.

Степан мучил профессора по полной программе. Он вытягивал из него мельчайшие подробности развития событий, связанного с тибетскими текстами.

— Значит, к вам в университет приезжал человек из Москвы, который подробно расспрашивал вас о ритуалах, окружающих тибетскую медицину.

— Да, мы с ним проговорили около двух часов. Он ещё бумагу написал, чтобы меня в покое эти пролетарии оставили, — и Петр Павлович брезгливо показал рукой на дверь своей комнаты.

— А вы переводили ему только тексты с ритуалами, посвящёнными болезням и лечению?

— Ну да. Это достаточно общеизвестные данные. Здесь только дана несколько иная трактовка ряда ритуалов.

— Понятно. А человеческие жертвоприношения эти ритуалы включают в себя?

Журавлев в изумлении посмотрел на такого профана.

— Помилуйте, это же буддизм. Пусть одна из ветвей, но всё же. Жизнь человека считается священной. Это просто исключено.

Они вышли от профессора в прохладный летний день. Тот жил на Васильевском острове, поэтому Нева бежала почти что под окнами. Было свежо и пахло морем. Степан задумчиво сел на ограждение и покивал концом ботинка.

— Надо к Алексею идти. Брать людей и искать студентов. Причём после всех этих наших заморочек последних недель я бы взял ребят из активной группы. Наш поход в архив – прекрасная вешка направления нашего движения.

— Ты считаешь, что студентов будут убивать?

— Чёрт его знает. Но ты обрати внимание, как жестоко они рубят любые концы. Пойти на расстрел группы чекистов – это серьезное решение. Правда у меня всё равно нет общей картины, но, тем не менее, бережённого бог бережёт. Надо разделиться. Я обратно в университет, а вам надо в поезд, брать людей.

— Я всё-таки все равно не понимаю. Профессор отрицает наличие кровавых ритуалов. Может это просто какая-то другая линия?

— Николай, чем отличается яд от лекарства? Дозировкой. Я прочёл ряд дел по сатанизму. Там всё как в церкви, только наоборот. Поэтому вполне возможен вариант, когда всё началось с ритуала исцеления, а кончилось ритуалом убийства. Вообще-то надо с Линем переговорить. Он всё это должен знать.

Коля поехал в «Асторию». Там, по расчётам, должен был ждать Саша. С ним было как-то поспокойнее. Чувство опасности, так умело разбуженное Степаном, заставляло ежиться и внимательно смотреть на проезжающих мимо извозчиков. Другое дело, что умом Коля понимал – так быстро принять решение о силовых акциях – это вряд ли. Здесь, как с этими студентами – кто-то уехал на лето в родные края, кто-то в запое, а кого просто нет на рабочем месте. Был вот пять минут назад и ушёл неизвестно куда. Вряд ли оппоненты, если даже они присматривают за архивом, так быстро смогут принять нужные решения. А уж брать на себя ответственность – совсем маловероятно. Разве только что у них договорённости рубить концы при первом же случае обращения по этой линии.

— Давай-ка, братец, побыстрее. Чего плетёшься как вошь по члену?

Саша был на месте. Его автомобиль стоял весь грязный и пыльный – было видно, что путешествие далось нелегко. Экая у меня дурацкая идея – человек устал, а я его под пули погоню, — подумал Коля, дергая дверцу. Но шофёра внутри не было. Коля похолодел, но потом всё быстро сообразил и бросился в гостиницу.

Надежда сидела в кресле и читала книгу, а Саша спал на диване.

— Привет, он давно спит?

— Часа полтора. — Надя встала и потянулась, распрямляясь. Коля понял, что ей надо показать какое новое платье она купила и бросил что-то одобряющее в её сторону. Он легонько потряс спящего и тот мгновенно открыл глаза.

— Силы есть?

— Найдутся – куда нам их девать-то было, — Саша был настроен весело и игриво.

— Сколько тебе времени надо в себя прийти. Учти, может быть стрельба.

Шофёр напрягся. Он быстро встал с кровати и стал рыться в небольшом портфеле, доставая оттуда мыло и полотенце.

— Минут через пять буду полностью готов.

Надя подошла к Николаю и заглянула ему в глаза.

— А мне с тобой можно?

— Можно. Но зачем. Если там стрельба будет, так это профессионалы, от нас с тобой толку мало.

— Ну, от меня кой-какой будет, — уверенно ответила она.

Коля хмыкнул. Будет так будет, подумал он. Девочка взрослая, да и скакать со всеми легче, чем ждать неизвестно чего в пустом номере.

— Лады, поехали… — Он рассмотрел, что у Нади не только новое платье, но ещё и новая прическа. — Что-то ты всё красивее и красивее становишься. Смотри, не нарушь некоего предела.

— Почему, — удивилась она.

— «Потому что нельзя, потому что нельзя, потому что нельзя быть на свете красивой такой», — пропел он арию из «Белого Орла».

Надя ничего не поняла, но довольно улыбнулась. Вот и хорошо, решил Коля. Веселее будет.

В архив они приехали через полчаса и, перехватив пробегающего мимо работника, пошли к Новгородцеву. Там они застали вполне мирную картину – Линь сидел и разбирал тексты, одновременно беседуя в Викентием Федоровичем. Беседа обеих увлекла, потому что появления их стремительно топающей группы никто не заметил. К удивлению Николая, беседа шла по-китайски.

— Хао, — решительно сказал Коля, вторгаясь в сферу чистого научного знания, которая наверняка и была темой обсуждения.

Линь оторвал голову от свитка и посмотрел на их живописную группу.

— Чем мы обязаны визиту столько почтенной компании? — спросил он, видимо с трудом переходя на русский язык от китайских церемонных оборотов.

— Есть опасность, что к вам могут прийти гости с пистолетами.

Коля вкратце рассказал о разговоре с профессором и добавил свои размышления. Линь задумался самую малость, а потом сказал.

— Вы не могли бы подбросить нас с Викентием Федоровичем до того ресторана, где вы обедали в прошлый раз. Там мы будем в полной безопасности. Вы позволите взять эти свитки с собой – здесь очень нехарактерное древнее письмо и мне хотелось бы проконсультироваться с более знающими людьми. А чтобы ваше сердце было спокойно, мы возьмём свитки вместе в вами.

— Хорошо, — несколько растеряно ответил бывший полковник. Я понимаю, господа, надо – значит надо. Но почему не выставить охрану здесь?

— Здесь мы тоже выставим охрану. Только мы не будем подвергать вас ненужному риску.

— Тогда пойдёмте через другой вход, — Новгородцев быстро все понял. Коля для себя решил потом порасспрашивать старика – судя по ухваткам он понимал толк в конспиративной работе.

Они вышли сначала во двор, а потом через какой-то подъезд на другую сторону здания. Линь и архивист несли короба со свитками, а Саша напряжённо глядел по сторонам. Охрана, которая должна была их вроде бы остановить, не обратила на их группу никакого внимания, а только сонно проводила глазами. Разве что появление Надежды, которую предусмотрительно пустили сзади, вызвало у дюжих ребят с ружьями положительные эмоции. Быстро поймав извозчика, они погрузили туда исследователей древних текстов, а сами пошли к машине – надо было ехать на вокзал, брать ребят из активной группы.

Глава 22

В университет к Аршинову они приехали только через час. Пока объяснили задачу, пока отвезли людей в архив – прошло время. Степан уже злобно прогуливался у входа, поглядывая на часы и на облака, быстро надвигающиеся со стороны залива. Погода ощутимо портилась, и происходило это по-морскому быстро.

— Вот адреса, четыре человека. Все живут в общежитии.

Как это было в благословенное ранешнее время, общежитие располагалось непосредственно рядом с учебным корпусом. Несмотря на лето, оно было полно народу и жизни. Коля быстро поймал пробегающую мимо девушку в халатике и милым голосом попросил её провести к студентам из Бурятии.

— По поводу заготовки дров на зимний период, — зачем-то сказал он, заглядывая в бумажку с именами. — А то по этим вашим катакомбам плутать, зима скорее наступит и без дров останемся.

Как ни странно, эта чушь вполне удовлетворила девушку, и она без лишних слов повела их куда-то вглубь, по коридорам. Изредка она косилась на Надежду, и едкая женская зависть отчетливо выражалась даже в движениях попки под тонким халатиком. Саша, отпустив пистолет в кармане, внимательно наблюдал за этими движениями и видно делал свои, куда-то далеко идущие выводы. Впрочем, почему куда-то? — подумал Коля. До ближайшей койки. Вон, у девушки явные финансовые затруднения, а Саша у нас теперь человек состоятельный.

Наконец-то они достигли нужной двери. Как понял Коля, проходя мимо полуоткрытых дверей, кроватей в комнате было четыре – так что не исключено, что все они жили в одном месте. Девушка уже было ринулась постучать, как Саша её мягко отодвинул в сторонку, не забыв погладить при этом, и решительно толкнув дверь, заглянул внутрь.

Потом он аккуратно закрыл дверь и у Николая сердце провалилось куда-то вбок. Он вдруг просто носом почуял запах крови. Николай решительно взял девушку за руку и повел к соседней двери, кивнув Степану, чтобы тот занялся комнатой. Девушка ничего не понимала упиралась и оглядывалась, но увидев, что Надя достала из сумки наган, покорно пошла за Александром.

Степан открыл дверь и шагнул внутрь. Коля с Надей пошли следом. Увидев ожидаемую картину из трёх трупов на полу, Степан кивнул Наде.

— Возьми девчонку, она отведет тебя в вестибюль. Пусть командир пошлёт сюда человека для охраны, а сам летит в архив и арестует коменданта – там есть такой полупьяный матросик. Николай, вы езжайте к Бокию, пусть пришлёт сюда людей. Это комендант, он сволочь. Его и посадили для контроля. Ну, это хвост. И его уже полностью не отрубишь.

Надя задержала взгляд на трупах и вышла. Все трое были убиты холодным оружием и убиты мастерски. Никто из обитателей комнаты ничего не успел сообразить, тем более ничего не слышали и соседи. Профессионалы, холодея от ужаса, подумал он. И ведь они где-то рядом. А что, вполне резонная мысль оставить людей и посмотреть, кто придёт. Он покрылся пóтом, как в детстве, когда рассказывали сказку про «чёрную руку» и «гроб на сорока колёсиках», и лишь когда вынул из кобуры браунинг, слегка успокоился.

Саша что-то крикнул и открыл дверь. Поглядел на трупы, покачал головой. Несмотря на общий кровавый антураж, у него был вид человека, который получил свое и теперь очень доволен. Чем-то он напоминал большую хищную кошку, по типу леопарда, которая лениво смотрит на мир со своей ветки, но если уж прыгнет, мало не покажется. Ай да Саша, подумал Николай. Сколько ему времени на студенточку потребовалось – минут пять? Ну, лихой мужик.

— Да, господа, опять та же история. — сказал Александр, глядя на труппы. — Серьёзные люди с нами воюют. А почему их трое? В соседней комнате сказали, что тут четверо живут.

Степан пожал плечами.

— Может в магазин пошёл, а может сам всех прирезал. Пусть Бокий со своими чекистами разбирается. Нам и без этого копать не перекопать.

Он сел на свободную кровать, ногой пошевелив руку, мешающую пристроить сапог и стал что-то писать в записной книжке. Коля подумал, что наверное это план расследования. Он вдохнул побольше воздуха и вышел их комнаты – его конкретно мутило. Ну почему это всё случается со мной? — печально подумал он. А потом задал себе вопрос – а что, готов обратно, к кредиторам и безденежью. А самое главное – к полному непониманию, что делать дальше? То-то. Ясно что не готов. Здесь хоть и драка, но какая логика присутствует – что-то можно делать, как-то бороться. А там – вообще никаких надежд и делать практически нечего. Но ничего, неожиданно подумал он. Вот вернусь, разберёмся. В крайнем случае книгу напишу о своих похождениях.

Они собрались как и планировали – вечером в вагоне. Вид, конечно у всех был ошарашенный, но глаза горели.

— Судя по реакции оппонентов, мы конкретно наступили кому-то на хвост. И это след. Всех не перестреляешь, тем более, что остаются бумаги. Итак, суммирую. — Алексей сидел в торце стола и вел заседание. Делал он это мастерски, и Коля подивился, где и когда он успел этому научиться.

— Я занимаюсь следующей линией, — продолжал он, — письмо бурятов Ленину об излечении – раз. Фотография Ганецкого, чтобы показать профессору – два. Разборки с комендантом архива и его начальниками – три. Всё это требует прямого взаимодействия с Москвой, оно у нас есть, так что будем работать. Если у кого какие вопросы в столице есть – обращайтесь. Связь в наличии, что у вас, Глеб Иванович?

— Розыскная работа по убийству в общежитии. Здесь вместе с петроградскими коллегами надо делать рутинные дела, опросы свидетелей, но главное – поиск четвертого студента и коменданта. Что касается наших старых планов: из кунсткамеры ножи взял Ганецкий лично. Приложил письмо от Наркоминдела за своей подписью и обращение главы «Нефтесиндиката». Тому он нужен для подарка в Швецию – там собираются строить танкеры для перевозки нефти.

Аршинов поднял голову от своих бумаг.

— А дом «Нефтесиндиката» использовался, как мы помним, нашими оппонентами.

Бокий кивнул, подтверждая, и продолжил.

— В счёт разработки идеи о подготовке к излечению, надо переговорить с работниками клиники Бадмаева. Они активно практикуют тибетскую медицину, и наверняка любая работа по этой линии не могла пройти мимо неё. И пусть Линь даст нам информацию по реакции буддистских кругов на эти события.

Настоятель встал со своего места и коротко поклонился присутствующим. Было видно, что чтение шелковых свитков не прошло даром – он выглядел усталым и как-то постаревшим.

— Изучение документов подходит к концу. Завтра к обеду я смогу уже поднести свои скромные выводы на ваш суд. Пока что можно сказать, что основное содержание коробок – это свитки, посвящённые поддержанию здоровья человека. Товарищ Николай спрашивал меня, не могут ли быть события в Москве обрядом для выздоровления больного? Мне пришлось поговорить со всеми знатоками, каких я только мог найти. Поэтому отвечу – то, что было в доме «Нефтесиндиката» никак не может являться обрядом излечения. Пусть даже извращенным обрядом. Это обряд обращения к богу войны и крови. Кто-то очень хочет, чтобы она пролилась. Искать надо в этом направлении.

Сушин делал какие-то пометки по ходу речи китайца. Потом, поняв, что тот кончил, кивнул Степану.

— Мы вчера говорили, что возможно этой действие группы энтузиастов, не связанных с властью. На примере сегодняшнего дня могу сказать одно – это хорошо организованная группа с четкой системой связи и управления. Такая группа без поддержки государства или какой-либо его части не сможет существовать сейчас в наших условиях. Я это понимаю, и готов на этом настаивать. Я считаю, что это важнейший момент, который надо обязательно принять во внимание и строить свою политику, исходя из этого. Я привлёк как эксперта командира активной группы. Он видел убитых. Так вот, он утверждает, что характер ран говорит о работе людей с профессиональной подготовкой. Где-то на уровне дореволюционных пластунов. Это не бандиты. Далее, по моей просьбе, Глеб Иванович привёз материалы по ограблению квартир востоковедов. Мне надо будет завтра ещё поработать, поговорить со здешними сыщиками, но пока могу сказать одно – на бандитский налёт это не похоже.

Николай посмотрел на Бокия. Тот был задумчив. Он вдруг вспомнил, что тот руководил в своё время боевыми отрядами и должен в этих делах разбираться.

— Глеб Иванович, а вы что думаете?

Вопрос Николая застал начальника Спецотдела врасплох. Он пожевал губами, но потом отшутился.

— Головорезов во все времена и во всех структурах хватало. Не такое это уж и хитрое дело. Но линия правильная. Я отработаю по своим каналам. Только всё-таки страна пережила две войны и революцию, боюсь, что сильно много таких умельцев найдём.

— Много-то много, — вмешался Аршинов, — но так чтобы они при этом были в Петрограде на сегодняшний день…

— Нет, нет, я же не отказываюсь. Сегодня же дам указание в Учетно-регистрационный отдел.

Коля очень заинтересовала идея об указании. Судя по реплике, Бокий был нечто большим, чем начальник отдела, пусть даже специального. В который раз он злобно ругнул преподавание истории в советской высшей школе. Вся страна учила историю партии, в глядишь, не знаешь ничего.

Совещание вскоре кончилось, и народ стал расходиться. Коля с Аршиновым повезли Линя к китайцам, где он нашёл вполне надёжное убежище. Вместе с Новгородцевым он просматривал там тексты экспедиции Маннергейма. Когда они сели в машину, Николай спросил Линя.

— Скажите, настоятель, а вот тот ритуальный нож, который забрали в Кунсткамере, он необходим для ритуалов излечения?

— Его можно использовать где угодно. Он как обычный нож, может резать и овощи, и людей. Всё зависит от намерений.

В китайском ресторане было шумно и накурено. К удивлению Коли, уже привыкшего к мелодиям Востока, между столиками ходил человек с гитарой и его помощник с со скрипкой. Они мастерски играли жалостливую песенку про «Цыплёнка жареного». Оставив настоятеля разбираться с текстами, Коля с Надеждой пошли перекусить, благо запахи были одуряющими. Хозяин, знакомый ещё с прошлой поездки господин Лю, повел их в отдельный кабинет. Кабинет был украшен китайскими фонариками и весьма широким ложем, наводившим на самые разные мысли. По стенам висели разные картины. В основном на тему китайского секса. Выполненные в типичной манере старых мастеров, они даже не возбуждали, а выглядели скорее учебными плакатами. Коля сразу вспомнил занятия по Начальной военной подготовке в школе и плакаты об оказании первой помощи пострадавшим от разных неприятностей. Впечатление было такое же. Официанты в традиционных халатах стали приносить разные закуски и красиво выставлять их на столе. Появился и графинчик с водкой, окружённый типичными русскими стопками. Так как стопок было три, то путем неслабых умственных размышлений Коля понял, что к обеду будет прилагаться разговор. Вот только с кем, лениво подумал он, цепляя кусок мяса в вишневом соусе.

— Любезный, — поймал он официанта. — А где креветки? Почему же нет креветок?

Официант глядел, ясно не понимая, что от него хотят. Коля напряг свои знания языков и потребовал «shrimps», потом «prawns». Но, похоже, китаец не был готов продолжить разговор на английском языке. Коля даже расстроился. Однако появление салата из пяти вкусов отвлекло его от грустных мыслей. В кабинет вошёл господин Лю.

— Что господин желает? Наши возможности скромны, но мы постараемся удовлетворить все потребности господина Николая со всем возможным тщанием.

— А креветки у вас есть? Ну такие, маленькие, в море живут. В панцире.

Выражение лица хозяина приняло чрезвычайно озабоченное выражение. Наверное, он переводил это слово на какое-то местное название. Потом до него дошло, и он, вынув карандаш, изобразил на листике из блокнота креветку.

— Ja, ja, naturlich, — почему-то по-немецки ответил Коля. Устал, наверное, вот и хотелось повыпендриваться.

— Jawohl, — также захотел повыпендриваться китаец. Он как-то хитро вытянулся вверх, так что сразу создалось впечатление офицера германской армии. Николай даже напрягся в ожидании стука каблуков, щелкающих друг о друга. Но хозяин быстро сказал по-русски.

— Конечно, конечно. Вам варёные или жареные?

— Жареные в остром соусе. Всё как обычно, лук и всё такое…

Господин Лю ушёл, а Коля расслабленно откинулся на спинку стула – что-то ему сильно хотелось спать. Но тут в дверь постучали, и в комнату вошёл давешний знакомый – агент разведки. Он привычно кивнул головой и вопросительно посмотрел на Надю.

— Чего уж там, — сказал Коля. — Она в наши дела впутана по самое не могу. Можно, конечно, что-нибудь придумать, но я думаю, что это лишне.

— Смотрите сами. Это больше для её безопасности. Я подготовил документы, о которых мы говорили. Мне удалось кое-что систематизировать, так что получается интересная картина.

— Рассказывайте, — устало сказал Николай. Время есть, подумал он, а информация явно не бывает лишней.

Агент ОГЕНКВРА опять, как и в прошлый раз встал и одёрнул невидимые фалды. Недослушали его в прошлой жизни, что ли, комплекс наверное какой-то, — решил Коля, с интересом наблюдая за этими жестами рассказчика. Впрочем, тот вскоре начал.

— В 1915 году, известный социал-демократ Александр Парвус, натурализовавшийся подданный Германской империи подал в Генштаб меморандум. В нём он довольно развёрнуто описал, что он планирует сделать в России, дабы та вышла из войны. Суть его предложений сводилась к активной поддержке левых антиправительственных партий, и, прежде всего, большевиков. Для этого он просил два миллиона марок. Ему дали больше. Известно, что Ульянов ещё в 1914 году в Швейцарии выдвинул лозунг «поражения своего отечества», поэтому и рассматривался немцами как основной объект для вербовки.

— Его что, действительно вербовали, — не удержался Николай, — что-то в это не верится.

— Ходят слухи. Подсылали разных людей – в основном из национальных меньшинств. Им обещали свободу для их маленькой Родины. Но это не принципиальный вопрос. Важно то, что деньги эти он получал и тратил. Впрочем конкретные механизмы через какие фирмы и кто это проводил – всё это изложено в бумагах. Но вас интересовали ключевые фигуры по передаче денег. Первая из них – это Ганецкий. Он личный финансист Ульянова и именно через него шли основные потоки денег от германского и австрийского Генштабов.

Николай задумался. Ганецкий как личный финансист. Близкий человек. Ищет способы излечить от болезней. Так-так.

— То есть цепочка была простая: Парвус – Ганецкий, — спросил он.

— Да. Туда включается ещё и Радек. Впрочем всё, о чём я вам рассказываю, уже было неоднократно написано и проговорено в открытой прессе. Да и сейчас, в 21-м году немецкие газеты активно печатали тамошних социал-демократов, которые доказывали очевидное. А в 1917 году я лично готовил документы для князя Львова.

— Ну и почему же Временное Правительство ничего не сделало?

— Потому что у них у всех было рыльце в пушку. Вместе с Лениным из Швейцарии ехали, например, и эсеры, которые сильно влияли на политику в 1917 году.

— Понятно. А из чего следует, что Ганецкий работал на Генштаб?

— Из самой сути разведывательной работы. Вы бы стали передавать многомиллионные суммы не заручившись пониманием результативности процесса? Скорее всего, предварительные переговоры велись и с Ульяновым Что-то по типу гипотетического обсуждения вопроса о политике его в случае прихода к власти. И если Ленин мог не давать формальных подписок и прочих агентурных бумажек, то Ганецкий этого избежать не мог. Денежный поток начинался с его фирмы.

Коля подцепил палочкой креветку и осторожно стал макать её в соус. Вроде как всё цепляет одно за другое и выглядит довольно логично. Только непонятно, что со всем этим делать. То, что Ленин работал в интересах немцев – это общее место.

— Ну хорошо. Ганецкий, Радек. Кто ещё?

— Козловский, Чудновский, Зиновьев. Это может быть доказано. У нас есть сведения от «Бинта и Самбина» – это частное детективное бюро, которое вело слежку за социал-демократами в Швейцарии.

— Ну а если рассмотреть вопрос, что это были частные деньги Парвуса? Я слышал он немеряно разбогател, торгуя с Турцией. Практически он был одним из организаторов перевооружения турецкой армии.

— Нет, от Парвуса остались расписки в получении денег. Ссылки на них есть в бумагах. Да и потом можно проследить движение денег по счетам – контора Ганецкого была в Стокгольме – а он войной не затронут.

— Значит вариант с частными деньгами совсем исключён?

— Частные деньги давал Карл Моор – есть такой австрийский социал-демократ. Есть данные, что он связан с австрийцами, те очень активно вели подрывную работу на наших окраинах – поднимали поляков и украинцев. Но доказать происхождение его денег сложно. А вот контакты с немецким посольством в Швейцарии «Бинт и Самбин» отследили и докладывали об этом Красильникову.

— Простите, Красильников это кто? — Коля в первый раз слышал эту фамилию.

— Представитель департамента полиции за рубежом. С ним работал Джим Генри Бинт, совладелец бюро. Впрочем, я думаю, он параллельно работал на французов. Они в своё время очень активно двигали эту информацию в печать. Даже выписали из Парижа эсера Бурцева, несмотря на то, что он имел за плечами приговор и его ждала каторга. Его конечно на границе сразу взяли, но те его вытащили и дали денег на газету. Поэтому он всё лето 1917 печатал статьи про связи большевиков с немецким Генштабом. Довольно убедительно это у него выходило.

— Понятно. Для французов приход большевиков к власти продлил войну на год. А это лишние жертвы. Франция и так сходит с мировой арены – рождаемость падает, промышленность тоже. Вот им и нужна была Россия, чтобы было кому ломать шею проклятым «бошам».

Тут у Николая возник один вопрос, который его заинтересовал. А как интересно это прошло по партии. Поддержала ли она поведение вождей?

— Скажите, а что, все большевики работали на германские деньги? Или были те, кто категорически отказывался?

— Конечно были. Прежде всего нынешний кровавый палач – Дзержинский. Он категорически протестовал против использования денег немецкого и австрийского Генштабов. На этом фоне сильно ругался с Радеком и Ганецким и даже добился исключения их из партии. Люксембург ему активно в этом помогала. Но он впрочем всегда был немного не в себе. Нынешний вождь Сталин, и все те, кто находился в это время в России, естественно не могли принимать участие в этом процессе. Так что из крупных вождей – Сталин, Каменев, Калинин, Троцкий.

— Вы сейчас затронули очень серьёзный вопрос. Скажите, в политической деятельности подобных партий всегда существует противоречие между работой вождей в эмиграции и теми, кто остался в стране. Как вы оцениваете, кто сильнее влиял на политику партии в 1917 году?

— В том-то и дело что приехавшие эмигранты. Они ведь не просто приехали, они привезли мешок денег и надежду для тех, кто постепенно умирал здесь. Накал ненависти к пораженцам был велик. Наш народ, он по своей сути патриот, поэтому не любил «тех, которые в пломбированном». И от партии большевиков здесь оставались крохи. Но тут Родзянко и прочие либералы убрали царя, и русскому народу стало всё дозволено. На этом фоне выигрывали те, у кого больше денег, больше решительности и способности к организации. Как мы видим, у Ульянова всего этого хватило.

Николай принял решение. Все креветки были съедены, мясо впрочем тоже. Лекция бывшего агента тоже вроде нашла своё логическое завершение. Надо было закругляться.

— Хорошо. Вы проделали большую работу. И её обсуждать надо конечно не в ресторане. Но меня сильно интересует не это. Неоценимую важность играют ваши контакты в банковском мире Швейцарии. Большевики из страны увели кучу денег. И эту кучу они частично хранят там. Поэтому продумайте следующий вопрос – что вам нужно, чтобы устроиться, причём вполне благополучно устроиться где-нибудь в Латинской Америке – в Бразилии или Аргентине. Осесть, прижиться. Врасти так сказать, корнями. России будут нужны ваши контакты. Не сейчас – время ещё не пришло. Пока только идёт борьба за формирование нового курса. Лет через десять поднимутся и укрепятся люди государственной и националистической ориентации. Вот им и будут нужны ваши знания. А стране будут нужны деньги, которые ушли из неё после 1917 года.

— Хорошо. Вы говорите от имени какой-либо структуры?

Хороший вопрос, подумал Коля. Я и структура. Самое главное, ещё понимать бы зачем это мне всё. Это же дела таких минувших дней. Какая мне разница кто сколько денег украл. Впрочем, если я не смогу уйти к себе, надо будет решать финансовые вопросы. Впрочем, если брать в расчёт деньги фонда в саквояже Сергея. То там сейчас 150 000 долларов. Покупательная способность доллара сейчас в 100 раз выше, чем в конце века. Значит у меня полтора миллиона. Это немало. По крайней мере для России и Германии.

— Нет, — решил он. — Я говорю от собственного имени. Но я думаю, что вместе мы сумеем решить вопросы вашего ухода из страны и первичного размещения там. А дальше – покажет время. Ещё денёк, максимум два, мы будем здесь. Потом снова в Москву, далее везде. Так что день у вас есть. Решайте.

Они остались с Надеждой сидеть за заставленным тарелочками столиком. Надо было мельком посмотреть бумаги и осмыслить то, что он узнал. Бумаги были добротные – движение денег по ним было прослежено весьма и весьма тщательно.

— Коля, — осторожно позвала Надя. Её голос был какой-то необычный, и он пригляделся – точно, на глазах у неё стояли слезы.

— Ты что так расстроилась, кошка? — спросил он, действительно не понимая в чём дело.

— Коля, а почему большевики победили?

Честно говоря, Николай ждал всего, только не этого вопроса. Но потом понял – революция полностью поломала жизнь Нади. Пополам. Как для его родителей война. Чтобы ни происходило потом, для них весь мир делился на две части: до войны и после. И эти части не соприкасались никак. Так и здесь. Наверное спокойный, обеспеченный мир до переворота 1917 года и все ужасы потом. Действительно, вопрос почему так произошло будет восприниматься не как строка в экзаменационном билете, а как личное, больное и выстраданное.

— Ты знаешь, Надя, основная проблема тех, кто правил была в том, что они совсем не понимали русский народ. Они считали, что тот хочет Проливы, а народ хотел землю, они считали, что народ готов воевать до победного конца, а народ хотел мира. Вот этот зазор и увидели большевики. И они нашли такие слова, которые подняли всю Россию на поддержку их программы. А вот их противники были к этому явно не готовы.

— Коля, но я ведь помню это время. Я тогда была совсем девчонкой, но ведь тогда понимали, что стоит только начать давать народу землю, как мы развяжем весь этот страшный мешок народного гнева. Если мы отбираем землю у владельцев, почему этого не могут сделать другие?

— А большевики, видишь, этого не боялись. Они смело раздували пожар крестьянского бунта, безжалостного и беспощадного, как писал Пушкин. И обрати внимание, они сумели загнать джина обратно в бутылку.

— Значит, всё равно нельзя было не пройти через кровь и смерть?

— Надюша, ты понимаешь, еще в начале XIX русское дворянство говорило исключительно по-французски. Вспомни первую главу "Войны и мира" Толстого. Они и жили совсем другой жизнью. А всё потому, что они не желали смешиваться со своим народом. Они хотели жить другой, западной, цивилизацией, играть по совсем иным правилам. Когда в деревне случался недород и крестьяне пухли от голода, в городе, наоборот, снижалась цена на мясо. Крестьянам надо было несмотря ни на что, платить налоги и подати, вот они и гнали родных бурёнок на убой. И откуда тут возьмётся любовь и понимание? Для крестьян барская жизнь была чем-то непонятным и загадочным. Поэтому, как дворяне не считали крестьян за людей, так и крестьяне так же относились к дворянам. Поэтому, как только государство ослабило вожжи, так эта вековая ненависть вырвалась наружу. А большевики просто подлили масла в огонь.

— Но почему такая жестокость? Почему эти расстрелы, обыски. Беззащитные люди… — её голос сорвался, губы дрожали.

Она ещё пыталась что-то сказать, но у неё не получалось. Коля понял, что дело плохо. Он подошёл к ней, обнял, стал гладить и что-то говорить, успокаивая. Надя уткнулась в него лицом и зарыдала. Она плакала долго и прижималась к нему, словно искала защиты. Коля молча гладил её по голове и плечам. Она постепенно приходила в себя, затихая.

— Значит все эти жертвы были неизбежны?

— Наверное, да. Но будь чуть порешительнее противники Ленина, я думаю, что их было бы гораздо меньше.

В комнатке у Линя было очень жарко и пахло благовониями. Настоятель сидел в позе медитации и, закрыв глаза, смотрел «в себя». Бывший полковник спал на низкой китайской тахте и всё было очень мирно и камерно. Коля было подумал, что надо не мешать людям отдыхать, но Линь открыл глаза и одним движением встал на ноги.

— Пойдёмте Николай, не будем мешать человеку. Он много поработал и душа его устала. Пойдёмте, обсудим результаты наших поисков.

Они зашли в какую-то маленькую комнату, где еле-еле помещались тахта и два стула. Линь жестом указал на них Коле, а сам сел по-восточному на тахту. Немного помолчав, он как-то печально сказал.

— Мы просмотрели все документы. В основном это традиционные тибетские тексты. Но среди них есть вклейка в которой описываются наши самые старые обряды. Скорее всего, когда-то давно, когда в монастырях избавлялись от запретного знания, кто-то из адептов спрятал свиток таким образом. В итоге, он так и пролежал всё это время. Сначала в Тибете. А потом в Петрограде. А кто-то очень умный его нашёл и перевёл. Я думаю, это один из студентов. Поэтому надо брать список студентов, которые работали в архиве.

— Аршинов этим занимается. Как раз после совещания он поехал к профессору, уточнять данные.

А что будет если профессора уже убили? — с какой-то привычной обреченностью подумал Коля. Господи, ну и дельце. Но, впрочем, всех же не убьешь. Остаются другие студенты, списки в деканате наконец.

— Я бы посоветовал вам вот что. Когда будете искать – ищите европейца. Человек, воспитанный в буддизме, никогда, вы слышите Коля, никогда не пойдёт на этот шаг.

— Ну, люди революцию совершили. Уже невозможное сделали.

— Наши народы очень дорого заплатили за запретное знание ещё много лет назад. В войнах междуцарствия было убито пятьдесят миллионов человек – это в пять раз больше, чем погибло в войну 14 года. А ведь тогда не знали бомб и снарядов. Убивали мечами. И не через прицел, а глядя глаза в глаза. Поэтому ищите европейца. Я думаю, что немца.

— Почему?

— Когда я бывал в Германии, мне очень ощущалось чисто немецкое качество – вера в изначальный порядок, к которому надо идти через преодоление хаоса. Тщательно исполняя какие-то правила, человек, по мнению европейца, и особенно, немцев, может достигнуть того состояния духа, которое мы на востоке называем Нирваной. То есть он сольётся с вселенной в единении духа. Поэтому увидев этот текст, человек посчитал, что он сможет сделать то, что там написано, как бы согласно инструкции. А раз там ничего не написано про плохие последствия, значит их не будет. Ищите немца, Николай. Ищите немца.

Линь кончил говорить и закрыл глаза. Его фигура вдруг как-то опала, он наклонил голову и опустил плечи. Коля сразу понял правильность сравнение «как проколотый шарик». Это было именно так, словно из человека выпустили воздух и он стал складываться, сильно уменьшаясь в размере.

— Вы идите, Коля. Вам надо поспать. Завтра будет очень трудный день.

— Хорошо, Линь. Я пойду. А вот что завтра вы будете говорить на очередном совещании в вагоне?

Линь поднял голову.

— Да, я как-то не подумал об этом. Наверное скажу так как есть, только дам атеистическое объяснение – скажу, что обряды древних времен, не приводящие к реальным результатам.

— Правильно. Подумайте ещё как лучше. Если центральная власть у коммунистов придёт к выводу, что в вашей религии есть реальные механизмы влияния на какие-то потусторонние силы, вы первый, Линь, падёте жертвой их любопытства и решимости. А с вами ещё и огромное количество людей.

— Вы правы, Коля. Конечно. Мы уберем эту идею вообще. Я подумаю и найду решение.

Надя легонько дремала в кабинете над остатками ужина. Впрочем, когда скрипнула дверь, она встрепенулась и с улыбкой посмотрела на него. Колю поражало это умение – смотреть с улыбкой. Казалось, она сначала улыбается, а потом уже смотрит, делает, говорит. Ему было это приятно. Он так и не решил для себя, чем это было – отработанным жестом, позой, какой-то продуманной позицией. Просто он для себя решил, что человек радуется его появлению. Это могло быть неправдой, и даже, скорее всего так и было. Но лучше счастье, чем правда. Он это давно понял и старался следовать этому правилу, насколько мог.

— Ну что, поедем? — он подошёл к ней и протянул руку. Она дала свою и поднялась, но не рывком, как ожидал Коля, а мягко, как пантера. Её глаза были усталыми и косметика немного размазалась. Но для Николая это был близкий человек среди всех тех ужасов, в которые он попал. Наверное, очень близкий, потому что отступать ей было тоже некуда – события несли её вместе с ним.

— Поехали. А куда?

— В гостиницу. Надо поспать немного. Завтра нам обещают тяжёлый день.

В гостинице Аршинова в номере не было, и Коля пошёл искать его в ресторан. Там и нашёл. Степан сидел в окружении двух весьма фигуристых девиц и вёл с ними светскую беседу. Её содержания уловить он не мог, но девицы реагировали соответственно – весело хихикали и всячески демонстрировали радость от общения с таким интересным кавалером. Николай подошел к столику и мигнул Степану. За соседним столиком сидели два человека из сушинской активной части. Тоже, кстати, при девицах.

— Ну что, Степан, профессор-то живой? — первым делом просил он, когда они вышли в холл гостиницы.

— Живой, живой, — успокоил его сыщик. — Ты не беспокойся – всех убивать не будут. Сил не хватит. А потом у него коммунальная квартира – туда проникнуть не очень просто, а уж выйти после убийства незамеченным – совсем невозможно. Самое лучшее место для расследования – все за всеми следят и все обо всех всё знают.

— Ясно. Список студентов-переводчиков взял?

— Конечно, — Степан было потянулся доставать, но Коля решил проверить логику настоятеля. Он кивком головы остановил Аршинова, уже собравшегося передать бумагу ему и изложил точку зрения Линя. Сыщик хмыкнул и посмотрел на бумагу. Там было, среди прочего, было написано «Марта Фрислер». Аршинов присвистнул. По его лицу явственно читалось стремление ехать, искать и хватать, но Коля понимал, что уже поздно.

— Степан Терентьевич, адрес всё равно узнаем только завтра с утра. Да и нету его уже наверное с конца апреля.

Аршинов что-то прикинул в уме. Действительно, если брать активную часть операции с таджиками, то скорее всего, товарищ давно покинул Петроград и сейчас находится либо в Москве, либо в Германии.

— И еще, Степа, — продолжил Николай. Ты про Линя никому не рассказывай. Моральных ограничителей у большевиков нет никаких. Если они не дай бог почувствуют, что в этой мистике есть рациональное зерно, они всю Россию изведут на опыты. Другое дело, что и себя они не пожалеют, но мне, честно говоря, их как-то не очень жалко. А вот баб и особенно детей, которых они под ритуальные ножи положат – очень. Поэтому не спеши. Пусть всё будет в рамках обычного расследования.

Степан хмыкнул и как-то растеряно потёр в затылке. Потом сказал задумчиво.

— Ну, наше дело маленькое. Можем копать, а можем и не копать. Тем более, что девки заждались. Тогда до завтра. Я поеду в университет, а потом по адресам. Так что давай в 12 здесь и встретимся, подумаем, что делать и как быть.

Глядя на удаляющуюся фигуру Степана, Коля уже в который раз подумал, что человечество придумало все шутки и остроты много тысяч лет назад. А мы всё их повторяем и повторяем, и вот, что загадочно – ведь ещё и смеёмся при этом.

Глава 23

Естественно, что поспать, как хотелось, не удалось. Люди от Бокия вежливо разбудили и пригласили на очередное совещание. Поэтому голодный и злой, Коля поехал на вокзал, к пресловутому вагону, который после чтения всех бумаг бывшего работника русской разведки так и тянуло назвать пломбированным. Было видно, что разведка поработала хорошо – движение денег подтверждалось телеграммами и банковскими документами. В который раз Коля подивился, что форма и образцы документации совсем не изменились.

У Сушина как всегда, кипела работа. Вокруг поезда была выставлена охрана, какие-то курьеры на огромной скорости вбегали и выбегали из штабного вагона, а молодая телефонистка монотонно повторяла в трубку «Москва, ответьте». В общем всё было, как у взрослых.

Бокий сел за торец стола, и когда весь этот рабочий бардак прекратили, начал рассказывать.

— Первое. Комендант исчез напрочь. Дома нету и не появлялся. На работе – тем более. По документам видно, что назначен службой первого помощника начальника Штаба РККА. Значит, соответственно, искать его бесполезно. Эти товарищи своих не выдают. Наверное, комендант ушел либо в Москву, либо сразу за рубеж. Второе. Это хорошо объясняет столь быструю реакцию в деле со студентами, что позволяет нам с высокой точностью описать круг подозреваемых в убийстве. Это активная часть военной разведки, скорее всего при штабе округа. Третье – надо слать запрос в Москву – пусть дают добро на проведение операции по задержанию и следствию.

Сушин поднялся со своего места.

— Запрос будем писать к кому? В Политбюро, или решим силами ОГПУ?

— Я думаю, хватит пока ОГПУ. Тем более, что соответствующее поручение секретариата ЦК там уже имеется. Глеб Иванович, у вас есть проект запроса?

Бокий вынул из кармана гимнастёрки бумагу и дал Алексею. Тот прочитал, расписался снизу и дал помощнику.

— Что у нас с четвёртым студентом?

— Ищем, пока не нашли. Мы направили запрос в Бурят-Монгольскую республику, но, насколько я знаю их методы работы, ответ придёт дня через два, не раньше.

— Хорошо. В ЦК нашли письмо, присланное нашими студентами. Там они предлагают помочь Ильичу методами тибетской медицины. Письмо читала Фотиева. К середине дня мы постараемся аккуратно узнать, что она предпринимала по этому вопросу. Фотографию Ганецкого мы получили и вашего профессора уже опросили. Действительно приезжал он. Так что эта часть замыкается на него.

Бокий вмешался.

— Я хорошо знаю Якова. Могу сказать, что силовые действия для него не характерны. Он не боец. Он скорее купец, капиталист. Но принимать участие в человеческих жертвоприношениях, а тем более санкционировать серию убийств для заметания следов – это не для него.

Коля почувствовал, что настал его выход. Он достал из кармана список студентов и протянул его Алексею.

— Это студенты, которые имели доступ к текстам. Необходимо проверить каждого по линии ЦК и ОГПУ. Аршинов сейчас занимается их поисками.

Глеб Иванович внимательно изучил бумагу и переписал фамилию студентов себе в блокнот.

— А что нам наконец скажет настоятель Линь?

— В текстах архива нам удалось найти оборванное упоминание о древних обрядах народов Тибета. Судя по всему в недостающей части описывались жертвоприношения богу войны и крови. Кто-то видимо нашёл их, перевёл и вырвал из свитков. Судя по всему это было сделано не так давно. Глупые люди, надеются, что путём человеческих жертв им удаться повлиять на поступки людей и богов.

— Их просто притягивает мистика Востока, — поддержал линию Коля, — все народы мира прошли через этот период, но возрождать жертвоприношения славян или германцев – как-то не интересно. А Восток манит.

Сушин снова встал и начал нервно ходить по салону.

— Манит-то манит, это понятно. Но ведь они нашли людей, убедили их и сумели организовать реализацию этих мероприятий. Причём получили поддержку со стороны верха. Чтобы задействовать разведку надо согласие по крайней мере Склянского, если не самого Наркома. Меня вот эти люди интересуют. Я довольно плотно работал с Разведупром на Юге и в Польскую войну – и могу сказать – там сидят трезвые люди, им никаким Востоком голову не заморочишь.

Все помолчали, оценивая сказанное. Действительно. Какой-то дурак читает тексты. Это понятно и объяснимо. Но давали людей и организовывали все эти убийства явно не дураки. А люди, очень хорошо понимающие как реально крутятся колёсики властного механизма.

— Ладно, будем работать. Может быть через допрос разведчиков удаться найти организаторов, — сказал Бокий. Он был старше всех по возрасту и как-то потихоньку начинал доминировать. Да и опыта в ведении совещаний и постановки задач у него было явно больше, чем у Алексея. Коля вспомнил партийную этику того времени – авторитет партийца начала века был несравненно выше, чем у мальчишки, какую бы должность тот ни занимал. Да и внутренне Сушин Бокия уважал и это было видно. Глеб Иванович встал, и сразу вслед за ним стали подниматься остальные.

— Какие планы? — спросил он Николая, когда они шли к машинам.

— Не знаю, наверное поеду в гостиницу, буду ждать приезда Степана. Он обещался к двенадцати подъехать с результатами своей работы по списку.

— Я вижу, товарищ Аршинов опытный работник. Он бывший специалист?

— Не в курсе, я его знаю-то без году неделя – надо спросить у Алексея, он вроде у него работает.

— У меня в отделе много старых специалистов. И мы достигли серьёзных успехов. Некоторые товарищи правда жалуются на меня, что я плачу им много денег. Но я считаю это вполне оправданным. Мы занимаемся там дешифровкой, кстати, может быть можно будет забрать тибетские тексты. Мои специалисты на них посмотрели бы.

А вот и начинается, — подумал Коля. — Каждый тянет одеяло на себя. Тексты тебе нужны тибетские. Понятно. Будут. Ссориться с тобой смысла нет, тем более, как я знаю, твои попытки дойти до Шамбалы так и не удались.

— Нет проблем. Пусть ваши люди заедут вечерком – я возьму у Линя. Только надо будет выемку оформить – архив есть архив, там документы прописаны, должна пометочка быть куда выбыли.

— Хорошо. Так я вечером подошлю своих людей?

Аршинов сидел в ресторане и ждал Николая. Хотя ещё до двенадцати было далеко, было видно, что сидит он уже долго. Несколько чашечек кофе и булочки показывали, что он не терял времени зря. Увидев Колю, он улыбнулся и поглядел на официанта, так что к тому моменту, когда Коля подошел к столу, тот уже предупредительно стоял, изящно изогнувшись в поклоне. Вообще, Николай заметил, что Степан оказывал на окружающую прислугу какое-то магнетическое действие. Не успевал он кивнуть головой, как те сломя голову бежали раздевать, одевать, приносить и оказывать прочие услуги, положенные им по штату. Наверное это от большого опыта работы, решил он. Надо будет учиться, а то совсем у меня ничего тут не получается.

Заказав себе чай и пару бутербродов Николай вопросительно посмотрел на сыщика. Тот спокойно пил очередную чашечку кофе и ничем не показывал, что у него есть какая-то информация. За его спиной двигалась неторопливая утренняя жизнь ресторана. Официанты меняли скатерти на столах, кто-то нес поднос с рюмками, уборщицы протирали пол на эстраде.

— Ну и как у нас дела, — Коля не выдержал первый. Ему уже принесли чай и он с удовольствием вгрызся в бутерброд, который был хоть и не из цековской осетринки, но всё же приятен на вкус. Аршинов жестом фокусника достал из нагрудного кармана сложенный листик.

— Марта Фрислер, студентка факультета Востоковедения. Послана учиться по направлению ЦК РКП(б) в 1921 году. Хорошо учится, дисциплинированная студентка. Отбыла по предписанию того же самого ЦК в апреле этого года. А вот и само предписание.

Николай внимательно рассмотрел бумажный листок с машинописным текстом. Студентка такая-то отзывается в распоряжение ЦК РКП(Б). Подпись Гляссер М.И. Это имя ему ничего не говорило.

— И ты представляешь, — продолжил Степан. — Она умудрилась все экзамены сдать досрочно. Сессия у них начинается в мае, у неё предписание приходит в апреле и она за три дня сдаёт все экзамены и зачёты. Деканат на неё не нахвалится. На фоне все этих бурятов из рабфака – она как яркая звезда, — почти что пропел он.

— Тогда поедем к Сушину. Пусть ищет концы в ЦК. Он это умеет. Только я сейчас чай допью. Кстати, я на неё поиск уже заказал – он нас с утра собрал совещаться и я дал твой список. Правда про немцев уточнять не стал, там был Бокий, при нём не хотелось. Так что не исключу, что приедем к ним, а у него уже результаты. А что другие студенты?

— Кто где. Кто дома, кто на даче, кто работает. Жизнь у них нелёгкая – вон Саша подтвердит. Я его первого в общежитии встретил – говорит, что своё расследование проводил.

— Ага. По глубине проникновения в некий предмет.

Степан на секунду напрягся, но потом сообразил и улыбнулся.

— Да, он в этих делах толк знает.

Сушин посмотрел на предписание и покачал головой. По его лицу было видно, что что-то ему в этой истории не нравится, причём очень сильно. Он покачал головой еще раз, а потом как бы машинально сложил листок и положил его в карман.

— Не томи, Леша, — сказал Николай, чувствуя, что пауза затягивается.

Сушин беспомощно посмотрел вокруг. Рядом никого не было. Тогда понизив голос, он сказал.

— Мария Игнатьевна Гляссер – секретарь Владимира Ильича по Политбюро.

Было видно, что он растерялся и не знает, что делать. Коля умом понимал его состояние. Они прикасались к святыне. Алексей спокойно умер бы сам, лёг под этот жертвенный нож добровольно, но допустить, что вождь играет в такие игры – он был не готов. Люди постарше, видевшие Ленина в разных видах, в победах и поражениях политической борьбы, могли бы более спокойно допустить мысль, что тот может быть не прав. Алексей, для которого партия заменила всё и дала единственный смысл жизни, сама идея, что такое может быть допустимо казалось полным переворотом картины мира. Впрочем, про что-то такое и предупреждал его Сталин в их последней беседе. Он внимательно посмотрел Сушину в глаза.

— Алексей, — строго сказал он. — Имя вождя для нас святыня. Но вокруг него могут быть самые разные люди. А вот они могут играть в свои хитрые игры. Ты провокатора Малиновского помнишь?

— Помню, — коротко кивнул Алексей.

— Значит ты всё понял. Никому ничего не говори. Будешь в Москве, доложишь лично. А пока ты ничего не видел и мы тебе ничего не говорили. До ЦК об этом забудь.

Сушин просветлел лицом. Важнейшая проблема оказалась снята с его плеч. Вот начальство, оно во всём разберется. Оно на то и начальство, чтобы такие проблемы решать. Успокоенный он пошел звонить и так громко орал на телефонистку на другом конце провода, что казалось – у него в вагоне стоит рупор, один конец которого находится непосредственно в Москве. Минут через двадцать Алексей пришёл успокоенный и бодрый. Он был готов к дальнейшим боям и победам.

— Докладывай, Лёша, что говорит начальство, — барственно сказал Аршинов, развалившись в ампирном кресле салона. Ему было хорошо. Он добротно сделал своё дело, а теперь начальство распоряжалось той информацией, которую он нашёл. Никаких особых чувств он к Ульянову-Ленину не испытывал, поэтому душевных переживаний у него не было никаких. Скорее всего, он просто отдыхал в кресле от ночного недосыпа.

— Начальство сказало продолжать копать всё, что можно. Вот так, — в тон ему ответил Алексей.

Копать собственно говоря, было особо нечего. Сейчас всё зависело от Глеба Ивановича. Как помнил Коля, он в своё время возглавлял Петроградскую ЧК, поэтому кое-какие связи без сомнения остались. Лезть в его дела – было по меньшей мере бессмысленно. Что-что, а допрашивать ЧК за эти пять лет постоянных классовых боёв научилась. Надо было просто ждать, пока он приедет и привезет информацию. Поэтому немного подумав, он натолкнул Сушина на мысль, что им со Степаном лучше будет ждать в гостинице. А как только информация прибудет, Алексей сразу пришлёт за ними человека. Алексею тоже наверное хотелось побыть одному, поэтому он с радостью согласился. Но они поехали не в гостиницу, а обратно в Университет. Коля решил, что сам факт наличия записки из ленинского секретариата надо тщательно закамуфлировать. Именно в этом ключе он дал инструкции Степану. Тот отсутствовал минут двадцать, и вернувшись, сказал, что всё в порядке.

— Ну что, поехали в гостиницу обедать, — сказал Коля, — все что могли, мы сделали.

Надежда ушла бродить по городу, куда не сказала, да и Коля лишний раз не спрашивал. Похоже, у неё с Городом на Неве была какая-то своя связь в которую она не хотела никого посвящать. Уходя утром, сказала, что придёт часам к пяти. Может просто ходила по улицам, а может здесь жили какие-нибудь родственники – которых надо было навестить. Ну да ладно, пусть бродит, решил Коля, раскидываясь на стуле и готовясь заказать обед. Однако сделать это им не дали. В дверях ресторана появился молодой помощник Глеба Ивановича, и захватив со стола краюху хлеба, они пошли работать.

Начальник Спецотдела с комфортом расположился в особняке на Фонтанке. Особняк располагался во дворе какого-то дворца, но Коля никак не мог сообразить какого. У его подъезда стояла охрана и несколько автомобилей. Широкая лестница вела на второй этаж, и через широкое окно в два пролёта на поднимающегося Николая вдруг обрушилась волна света. Видно солнышко, в вечной питерской игре в прятки, выглянуло наконец из-за тучки и вся казённая затхлость бюрократического присутствия озарилась светом летнего дня. В кабинете у Глеба Ивановича сидел четвёртый студент. Он весь трясся, и видимо совсем потерял голову от страха. Вместо того, чтобы как-то начать разговор, он прибёг к любимому оружию малых народов – стал делать вид, что не понимает по-русски. Так что кроме нечленораздельного набора звуков, Бокий от него, похоже, ничего не добился. Но, надо признать, что Глеб Иванович вовсе не бил допрашиваемого наганом по голове, как это практиковалось в более поздние времена. И два его дюжих помощника скромно стояли около окна и любовались пейзажем.

— Степан Терентьевич, — сказал Бокий, кивая на студента. Мы его взяли, но внизу в подвале у нас ребята из активной части местного округа. Возможности возиться с этим уродом нету. Будь другом, сними с него показания, а я пойду вниз. Там сидят ребята крепкие, а народу, как ты понимаешь, у нас совсем мало.

Аршинов плотоядно улыбнулся, да так, что несчастный бурят попытался ещё больше вжаться в стул.

— Всё сделаем в лучшем виде. Он у меня заговорит как лучший оратор на митинге про мировую революцию. Так что смело Глеб Иванович мне его оставляйте, верну в целости и сохранности.

Тут он продлил паузу.

— Может быть.

Собственно Николая от студента интересовало только одно – степень их завязки с немкой Мартой. Поэтому он смело оставил Аршинова доводить дело до ума, а сам поехал к Линю – если кто и мог разговорить студента, то только настоятель Да и надо было всё-таки перекусить – время было обеденное.

В китайском ресторанчике было полутемно, но пахло вкусно. К нему сразу подошёл хозяин Лю и поинтересовался заказом. Удостоверившись, что вкусы клиента за последнюю ночь не изменились, и ему надо тройную порцию всего, он лично провел его в комнату к настоятелю. Линь вежливо разговаривал с господином Новгородцевым о влиянии Китая на русскую Среднюю Азию. По словам настоятеля получалось, что влияние было так себе, слабым. Полковник защищал другую точку зрения, но спор тек как-то очень спокойно, по-китайски, без огонька.

— А мы тут решили, что Викентий Федорович вполне может поработать в Китае в качестве советника.

— Наверняка может, только кому он будет советовать? Чан Кайши, или местным коммунистам?

— Нет, у нас в Тибете есть своя небольшая армия. И ей тоже нужны командиры, знающие европейское оружие и европейские приёмы ведения войны.

— Ну так бог в помощь. Я думаю, что вы, настоятель, вполне справитесь со всеми проблемами транспортировки рекрута.

— Конечно, конечно, не беспокойтесь. Мы решим этот вопрос.

Коля взял это на заметку. Возможность спрятаться у китайцев, ежели чего вдруг начнётся, нельзя было сбрасывать со счетов. Значит у них есть свои пути-дороги. Это очень хорошо. Такие новости греют душу. Он начал активно участвовать в разговоре про Среднюю Азию, обращая внимание на общее историческое мышление настоятеля. По его словам выходило, что каждый народ расселился там, где ему было удобно, поэтому менять место обитания ему было не интересно. Так, например, китайцы совершенно не могли жить в степях Центральной Азии, а тамошним кочевникам было нечего делать в земледельческом междуречье основных китайских рек – Желтой и Красной. Вот и получалось по Линю, что узбеки, освоившие оазисы пустыни, совершенно не были готовы к жизни в иных условиях. Разговор был интересный, но тут появился господин Лю, который сказал, что всё готово и все пакеты загружены в автомобиль.

Их появление в особняке на Фонтанке вызвало фурор. Количество свёртков с едой было неисчислимым, а пахло это так, что бедные часовые даже не решились их пустить. Наконец всё было улажено и они вошли в комнату, где Степан бился со студентом.

— Ну, что Степа, понял каково профессорам приходится?

Увидев Линя, студент потихоньку расцвёл начал с ним активно говорить на каком-то восточном языке. Оставив их разговаривать, Коля пошёл позвать Бокия, чтобы угостить принесённой едой. Тот пришел, еде отдал должное и удивился, почему простая идея пригласить Линя не пришла в голову ему.

— Ну как там разведчики, — спросил Николай. Ему было интересно, приведёт это след куда-либо, или всё как всегда закончится пшиком. Но Бокий сдержанно улыбнулся и попросил немного подождать.

— Часа через два встретимся и обменяемся информацией, — сказал он, дожевывая жареный китайский пирожок. Тем временем, бурят полностью пришёл в себя, и при помощи Линя начал рассказывать. Выяснилось, что это не тот студент, которого все ищут. И жил он совсем не там. Так что взяли его по ошибке. И вообще он не бурят, а монгол. Он только-только приехал из аймака в Петроград, где должен обучаться на рабфаке университета. Тем не менее, эту историю с излечением батыра Ленина он слышал. Погибшие студенты ему это сразу рассказали, как только он приехал.

— Когда они стали изучать священные тексты, они решили, что раз Ленин-батыр по национальности является наполовину монголом, то лечить его надо священными буддистскими средствами. И тогда они написали письмо в Москву, Ленину. А потом к ним из Москвы приезжал дарга – это слово Николай знал, а настоятель перевел его как «большой человек», забрал рецепты, забрал лекарства и сказал, что обязательно передаст это Владимиру Ильичу. Он дал им много подарков и сказал, что те могут этим летом съездить, посмотреть на город Москву и Ленина-батыра.

Оставив их оформлять все эти показания, Коля пошёл в коридор, сел на подоконник и стал смотреть на зеленые деревья в саду. Пока что было непонятно с какого боку тут у нас эта самая немка, которую срочно откомандировали в распоряжение Гляссер. Так было всё логично – ребята находят рецепты, шлют вождю. Ладно, будем ждать, что накопает Бокий.

Как и обещал Глеб Иванович, через два часа они были в вагоне. Алексей уже вполне освоился, и это было видно по тому, что заседающим подали чай и знаменитую рыбу. С нарочным её из Москвы привезли, что ли, — недоуменно подумал Коля, запивая бутерброд чаем. Под эти бутерброды Степан рассказал свою историю про несчастного монгола, которого так лихо приняли за бурята. Все посмеялись, но решили, что тому надо учить русский язык – чтобы не повторялись подобные приключения. Отсмеявшись, все обратили взоры на начальника Спецотдела. Тот в ответ обвёл взглядом присутствующих и веско сказал.

— Всю операцию в Петрограде поставил комбриг Семён Петрович Урицкий.

Аршинову это явно ничего не сказало, Алексей наморщил лоб, что-то вспоминая, а Коля быстро сообразил, что примерно представляет, кто это такой. Это был племянник того, убитого в 1918 году в Петрограде. Потом он руководил Разведупром и был уничтожен в 1937 году. В книжке про Зорге была его фотография.

— Он, по-моему из второй конной? — напрягся Алексей.

— Точно, — ответил Бокий. — Впрочем запросить всё равно надо. Я составил бумажку, можно отправлять.

Он передал Алексею листок, на котором он снова, как и утром, поставил свою подпись.

— Я не стал арестовывать ребят. Они выполняли задание, которое получили. Документы все оформлены. Подписи руководства Разведотдела на его полномочиях. Конкретной вины тут нету. Надо искать Семёна, пусть рассказывает. Ну что, давайте подводить итоги. Что мы имеем? Первое: осенью наши восточные друзья пишут письмо Ленину и предлагают его вылечить. К ним приезжает Ганецкий, берёт рецепты, берёт ритуальный нож и уезжает. Тут всё понятно. Второе: Примерно в это же время в Петербург приезжает Урицкий и начинает ставить операцию с архивом – то есть садит своего коменданта и даёт команду рубить хвосты, когда кто-нибудь заинтересуется этим вопросом. Полномочия Урицкого подтверждены Берзиным и Зейботом. И эти два момента никак не стыкуются между собой. Если Яков приезжает и берёт все с исключительно мирными, медицинскими целями, то Урицкий делает всё сугубо наоборот. Я этого не понимаю. Операция военной разведки ясна, но обычно так скрывают какую-то страшную тайну. И на её роль вполне подходит наше с вами ритуальное убийство. Значит, надо делать вывод, что это два не связанных между собой явления.

Из операторской комнаты вышел человек и положил перед Алексеем несколько листов бумаги. Тот его быстро просмотрел первый и толкнул к Бокию. Начальник Спецотдела взял его, и скользнув глазом, громко сказал.

— Семён Петрович Урицкий в настоящий момент находится к служебной командировке в Германии.

— Я не знаю, как Ганецкий, а вот комбриг Урицкий – явно замешан в наших делах, — задумчиво сказал Аршинов, — что мы ещё не сделали в Питере? У вас Глеб Иванович, остались дела?

— У меня нет. Общая картина развития событий мне ясна. Дальше будем подбирать частности.

— А у вас? — он кивнул в сторону настоятеля и Коли.

— Я могу ехать, — сказал Линь, — мне всё ясно.

Коля кивнул – у него тоже здесь больше не было забот. Только забрать Надежду. Впрочем, до пяти было ещё два часа. Алексей встал и посмотрел на часы.

— Ну что, будем паковаться? Отбываем в 20.00. Раньше бессмысленно. А так выспимся и к утру будем в столице.

Они с Аршиновым выходили вместе. Коля всё думал над этой историей. Германия была, по его мнению, в её середине, а всё остальное – антураж, так завихрения от движения основного потока. Интуиция Линя, а, её нельзя было сбрасывать со счетов, тоже говорила об этом.

— Знаешь что, Степан, езжай-ка ты к профессору. Переговори с ним. Меня очень интересует эта самая Марта Фрислер. Суть вопросов с моей стороны можно свести к одному – буряты сами придумали писать Ленину, или это Марта им подсказала. Сейчас этот ответ может дать объяснение всему.

Николай задумчиво сидел у окна и смотрел на однообразие лугов, перелесков и покосившихся, серых домиков. Ничего не радовало глаз – всё было очень однообразно, и как-то монохромно. Он подумал, что российская природа не предполагает красок – однообразно зеленая летом и черно-белая зимой. Понятно, почему Пушкин так любил осень. На этом фоне её желто-красный наряд сильно радовал глаз.

Но до осени было ещё далеко, а пока надо разбираться с делами, — подумал Коля и стал тупо смотреть в разложенные перед ним чистые листики. После окончания совещания он подошёл к Алексею и попросил его дать данные о раскладе сил в Германской революции. Почему-то, несмотря на отчётливый след Ганецкого, явно ведущий к Ленину, он понимал, что разгадка происходящего лежит именно там. Да и ему самому хотелось разобраться, кто и что хочет от этой, разрушенной Версальским Договором, утратившей силы и волю к борьбе страны. Берлин 23 года запомнился ему прежде всего каким-то внутренним надрывом. Было ощущение, что страна не понимает, что ей делать. И это очень разнилось от той уверенной и сытой державы, которую Коля видел в своё время.

В конце века Николаю часто приходилось бывать во Франкфурте-на-Майне. Он очень любил «Люфтганзу» и предпочитал летать на запад именно этой авиакомпанией. Как-то раз, возвращаясь из Венеции, он попал в нелётную погоду и его самолёт в Москву улетал только утром. Привыкший за годы студенческой юности к советскому сервису, он уже приготовился спать на лавочке в зале ожидания, но пассажиров быстро рассортировали, и направили в гостиницу. Там его покормили ужином за счёт компании, делать было нечего и он решил проехаться в город. На такси он доехал до знаменитого Оперного театра. Посмотрел на него и спереди и сзади, подумал, что до Большого ему далеко и пошёл дальше бродить по улицам. Без цели и без смысла. Минут через десять ходьбы он попал на какой-то проезд, закрытый для движения. Он был шириной со старый Арбат и по его бокам стояли фургончики. В них что-то варилось, скворчало, шипело и жарилось. А вся улица была заставлена столиками. И за ними сидели люди. И все они что-то ели и пили. Улица была не маленькая, и Коля потрясённо шёл по ней, вдыхая запахи жирной немецкой кухни и с интересом глядя на жующих и пьющих людей. Эта картина надолго стала для него символом страны. А сейчас, страна была сломана и в ней продавалось всё. Включая веру, политику и надежды.

Коля тупо смотрел то на машинопись, то в окно, пытаясь найти смысл во всём происходящем. На бумагах были данные о фракциях немецких коммунистов. Как всегда, там были левые – это те кто хотел немедленного выступления, и правые – те, кто считал всё надо делать вдумчиво и основательно. Был и центр. Там просто были уверены, что в Советском Союзе всё знают и расскажут им, что и когда надо делать. В качестве страшного человека Германской революции выступали некто Мясников, Маслов и Рут Фишер. Как было видно из бумаг, они совсем не хотели слушаться Коминтерн, и его руководителя, товарища Зиновьева. Но, тем не менее, за восстание были горой. Он отложил левых и правых в сторону. Было не похоже, чтобы и те и другие пользовались услугами военной разведки. Всё-таки она подчинялась Москве. Оставался центр – Тельман, Брандлер и Троглер. Вот основные фигуры Германской революции. А что в России?

В России был Троцкий – сильная фигура 1923 года. Руководитель армии, авторитет для множества партийцев. Его теория предполагала, что только победа в Европе обеспечит построение социализма в России. В принципе, это была не только его теория. Это было общее место для марксистов начала 20-х. Только потом, в 25–26-м годах Сталин с Бухариным разработают идею построения социализма в одной стране. А пока что всем было ясно, что без поддержки пролетариата развитых стран в крестьянской России социализм не построить.

И военная разведка относилась к ведомству Льва Давыдовича. Причём, как понял Коля, она была в прямом кураторстве его соратника Склянского. Так что все пути шли к нему. Поэтому и товарищ Сталин так активно поддерживал розыски по этому делу – как известно Троцкого он не любил, а его политику считал авантюризмом. Одно мешало поверить в то, что за всей этой историей стоит «политическая проститутка» Лев Давыдович. Он всё-таки был человек действия. И в 1923 году, чувствовал себя на гребне успеха. Он себя реализовал и был международной фигурой. За его спиной была революция и выигранная гражданская война, а это многого стоило. Как-то не верилось, что он способен пойти на такие странные способы достижения цели. Финансирование революции – понятно, создание партизанских отрядов, отправка боевиков и оружия – тоже. Это была его работа, работа привычная и уже один раз проделанная. И, судя по статьям в газете и запискам в ЦК, он был уверен, что это сработает и на этот раз. Так что непонятно, для чего ему резать бедных таджиков. Были бы ещё буржуи – туда-сюда. А то ведь неграмотные крестьяне с Памира. Что-то не верилось.

Дальше шёл руководитель Коминтерна товарищ Зиновьев. Про него сказать было нечего. Судя по позиции, он поддерживал Троцкого и его идеи насчёт Германии. Но реальных сил за ним не было. Аппарат Коминтерна, который представлял из себя мощную силу в тридцатые годы, ещё не был сформирован. Деньги давались из Москвы, проходило через руки Григория Евсеевича их довольно много, но реальных людей, способных на организацию всего этого безобразия у него не было. Выхода на военную разведку он не имел. И это было понятно. Он теоретик, оратор. Но реальная власть в руках Троцкого. А вот друг друга они не любили. Причём, как помнил Коля ещё с 1917 года. Тогда Каменев и Зиновьев не поддержали решения ЦК о начале восстания и даже напечатали об этом в газете. Судя по всему их позиция отражала позицию партии, потому что Ленин хотя и страшно ругался, но ничего не сделал. Троцкий был настроен гораздо решительнее. Да и потом в Петрограде, 1918-19 годах, у них, говорят нередко были стычки. Так что блок между ними был исключён.

Вот и все международные дела. Дзержинский и Сталин за рубеж не лезли – им было не до этого. Иностранный отдел ОГПУ был в процессе становления, да и позиция Бокия, как представителя чекистов была недвусмысленна. Сталин, как помнил Николай, вообще отрицательно относился к идее революции в Германии на этом этапе. Он всегда был реалистом, и хорошо понимал, что в том бардаке, который творился в Берлине в 1923 году взять власть было бы нетрудно. А вот что потом с ней делать? Ввязаться в войну с Антантой? Так ведь побьют, как есть побьют. Понадеется на авось, как Лев Давыдович? «Ввяжемся в драку, а там посмотрим?» – такая позиция будущему вождю народов сильно претила. Весь его последующий опыт говорил, что он внимательно продумывал свои шаги и все их последствия. Так что, как не крути, как не верти, а в числе подозреваемых оставался один Наркомвоенмор, товарищ Троцкий.

Николай вздохнул и полез смотреть в справку по Урицкому. Где служил и что делал – все эти сведения ему ничего не говорили. Племянник Урицкого, того самого, убитого в 1918 году, воспитывался в семье Воровского. Вацлава Вацлавовича судя по всему. Коля помнил, что того убили в Швейцарии в 23-м, весной. Впрочем, эта фамилия где-то попадалась. Где-то недавно я он нём читал. Только не машинку, а рукопись. Он напрягся и полез в портфель, за бумагами про немецкие деньги. Точно, там было донесение об отношениях Балабановой и Вацлава Вацлавовича. Похоже, что они любили друг друга. И где они любили – в Швейцарии и Стокгольме? Воровский, он что, тоже из пломбированного, что ли?

Сделав для себя заметочку, что надо будет этот вопрос уточнить, Коля потянулся во весь рост. За окном уже начинало смеркаться и читать было трудно. От долгого сидения спина затекла и захотелось размяться. Надежда спала на полке, и он не стал её будить. Что-то в Питере её сильно мучило, потому что из своих походов она возвращалась уставшая и очень молчаливая. Даже её привычная улыбка и та реже появлялась на лице. Он подоткнул одеяло и пошёл в салон.

Там горел свет и народ в лице Бокия и Аршинова активно пил коньяк, закусывая как положено осетринкой и лимоном. Он подошёл к столу, и Глеб Иванович тут же полез доставать новую рюмку.

— Ну как, поспали? — спросил он, сноровисто наливая алкоголь. Лил как положено, не много, но и не мало. Аккурат на один глоток.

— О чём идёт столь возвышенная беседа. Под такие напитки нельзя говорить о трупах и прочей ерунде. — сказал Николай, рассматривая коньяк на свет. Он был хорош, потёки по краям рюмки отчётливо говорили об этом.

— Мы обсуждаем литературу, — Степан подцепил вилкой кусочек рыбки и стал поудобнее ее располагать на тарелке.

— А я предлагаю за неё выпить, — тоном профессионального тамады сказал Бокий и тут же сделал, что сказал. Коля и Аршинов последовали его примеру, и тут же пустились в спор по поводу последней повести Толстого «Ибикус». Коля его когда-то читал, классе в девятом, но, естественно, ничего не помнил. Чьи-то приключения в Революцию и Гражданскую войну. Кажется ещё и эмиграция там была. Но, в целом, Николай Толстого Алексея за писателя не считал, хотя в школьные годы читал с удовольствием. Потом, на фоне Булгакова, он как-то не шёл.

— А мне близка позиция Эренбурга из "Хулио Хуренито". ЦК пытается подмять под себя литературу, а этого не может получиться в принципе. Потому что художник свободен как птица. И попытка запереть его к летку, пусть даже золотую, приведёт к его гибели. Человек останется в клетке жить, а вот художник умрёт.

Этой длинной фразой он резюмировал свое отношение к политике советской власти в этом направлении, и тут же спросил Бокия, хотя ещё минуту назад не хотел этого делать.

— А что, Воровский был в войну за границей?

— Кажется да, ответил начальник Спецотдела. Точно да. Он с Лениным возвращался. И с Ганецким он знаком очень хорошо, — упредил он второй вопрос. — Что мысли на эту тему появились?

— Они никуда и не уходят. Куда же им деться.

— Ты считаешь, что это личная инициатива Урицкого-младшего?

Коля удивился.

— А ему-то это зачем? А потом, он что, имеет соответствующие полномочия на такие масштабные действия?

— В нашем хаосе любые полномочия можно получить. Было бы желание. А уж в наших службах – вообще не проблема.

— Нет, мужики, тут дело не в одном человеке, пусть даже сошедшем с ума, — Степан наконец кончил прожёвывать свой кусочек. — Я просто чую – за этим стоит чья-то организованная воля. Но Урицкого надо бы допросить.

— Где, в Германии? — Бокий стал наливать следующую порцию.

Было видно, что пить он любит и умеет. Под столом, как заметил Коля стояли ещё две бутылки, но мужики держались молодцом.

— Из Германии его не вытащишь. Я думаю, что его и немцы там не найдут, не то, что мы.

— Можно оформить запрос на возврат в Москву, — предложил Бокий. — Дзержинский подпишет, Сталин тоже. Прискочит как миленький.

— Почему нет. Только если он замешан в наших делах, то он уже в Москве, — сказал Коля. Нечего ему в Германии делать. Всё равно всю его «черную мессу» мы сорвали. Он теперь или её по новой будет организовывать, или другие пути искать. А это надо делать у нас. В Германии новых путей нет. У них тупик и капиталистическое загнивание.

После выпитого коньяка его тянуло на длинные, округлые фразу в стиле партийного руководства массами. Впрочем, чёрт с ним, с массами, лениво подумал он, а Бокий, тем временем, лихо наливал по новой.

Глава 24

За окнами Центрального Комитета бушевала гроза. Молнии разрывали низкие тучи и между их вспышками и раскатами грома почти  что не было перерыва. Товарищ Сталин сидел за столом и, морщась при особо сильных ударах, набивал трубку. Сушин уже ушёл и Николай остался один.

— Итак, самое печальное во всей этой истории это то, что мы с вами плетемся в хвосте. Мы всё время догоняем несущиеся события, и хорошо, если догоняем. Непонятные люди творят чёрт знает что у нас под носом, а мы даже не можем понять, что и зачем они делают. Это непорядок.

— Я думаю, Иосиф Виссарионович, что концы надо искать в секретариате Владимира Ильича. Пока что всё упирается туда. Пока мы не поймём роль Марты Фрислер в этой истории, мы не сможем двинуться вперёд. Я старался не поднимать этот вопрос в присутствии товарища Бокия. Для него действия Ганецкого напрямую связаны с письмом студентов – что-то вроде чудачества, попыток при помощи шаманства вылечить Ленина. Но вчера я попросил Аршинова ещё раз переговорить с профессором Журавлёвым. И после этого разговора он уверен – идею написать письмо Ленину подсказала бурятам эта самая Марта.

Сталин тяжело посмотрел на Николая.

— Кто такая эта Фрислер? Я первый раз про неё слышу.

Коле стало не по себе. Опять я, что ли, вляпался в партийную интригу? Ещё этого не хватало. Или Алексей не доложил по каким-то причинам?

— Иосиф Виссарионович, давайте попросим Алексея рассказать, всё, что он знает. Может быть он собирает более полную информацию. Я его специально предупреждал, чтобы он не сильно афишировал интерес к этой части расследования.

— Товарищ Николай. Расскажите лучше вы, а мы Алексея всегда успеем позвать. Тем более, если он собирает информацию, пусть у него будет побольше времени.

Коля подробно рассказал о Марте Фрислер и её роли в этой истории. Услышав, что предписание было подписано Гляссер, Сталин нахмурился. Он отложил трубку в сторону и стал внимательно смотреть на Николая.

— Теперь вы понимаете, почему я просил Алексея провести дознание максимально тихо. Вы предупреждали меня о возможности такой ситуации, я выполнил вашу просьбу.

Алексей вошёл, держа в руках тоненькую синюю папку. По формату Коля узнал «Основную карту коммуниста» и у него отлегло от сердца. Из воспоминаний он знал, что Сталин обладал редкой злопамятностью, и утрата доверия Алексеем могла в итоге привести к его гибели. Но, судя по всему, он сумел просчитать содержание беседы, поэтому пришёл во всеоружии. Сушин вопросительно глянул на вождя и тот разрешающе кивнул головой.

— Марта Фрислер, участница событий в Баварии. Любовница Мясникова, того самого, подруга Рут Фишер. — коротко сказал он. Числится во НКИДе, от него послана учиться в Петроград. Сейчас откомандирована в Германию по линии Коминтерна. Я уже послал туда за документами.

При упоминании фамилии "Мясников", Сталин поднял глаза от поверхности стола.

— И Мясников сейчас в Германии, — задумчиво сказал он. — Подождите, эта не та Фрислер, которая совместно с Радеком выдвинула идею совместной борьбы националистов с коммунистами?

Алексей замялся буквально на секунду. Было видно, что он ещё не успел обработать полученный материал, поэтому открыл папку и быстро заглянул туда.

— Ну да, сказал он. — Июньские выступления по делу Шлагетера. Тогда он ещё сказал, что «люди, которые могут погибнуть за фашизм», ему «гораздо симпатичнее людей, которые борются за свои кресла».

Николай не врубился.

— Простите, я был в Сибири. Если можно расскажите поподробнее.

Уловив разрешающий взгляд Сталина, Алексей стал быстро листать страницы, и восстановив последовательность событий, заговорил.

— После того, как в январе Франция ввела войска в Рейнскую область, там начались теракты. За их осуществление был расстрелян Лео Шлагетер, националист, близкий к крайне правому крылу. По предложению группы товарищей из Компартии Германии это было использовано для агитации и пропаганды, в том числе и в политике Коминтерна. Так 20 июня 1923 г. Радек на заседании расширенного пленума ИККИ выступил с речью, которая была посвящена расстрелянному националисту. Были попытки совместных выступлений, выпуска совместных изданий. Радеку даже пришлось давать пояснения, сказав, что это вопрос трезвого политического расчета.

В дверь постучали и вошёл дежурный секретарь, неся в руках папку. Взглядом спросив у Сталина разрешения, он положил эту папку перед Сушиным. Тот открыл её и стал коротко рассказывать.

— Будучи членом баварской организации КПГ, Марта в 1920 году вместе с Оскар Томасом сотрудничала с корпусом «Оберланд», дралась в Верхней Силезии с поляками.

— «Оберланд» – это националисты?

— Да, товарищ Сталин.

— Весьма решительная и боевая дама. И друзья у неё боевые. Только, к сожалению, возможность победить для Германской революции сейчас минимальна. Когда большевики брали власть, они имели поддержку армии, которой был предложен мир и крестьянства, которому была преложена земля. Ничего этого сейчас немецкому народу предложить нельзя. Остаётся национальная идея, но в военном отношении Германия слаба и не сможет противостоять давлению Антанты. Тогда остаётся одно – надежда на Красную Армию. Но, у нас, к сожалению, нет общей границы, а рассчитывать на быстрый успех польской операции мы сейчас не можем.

Коля подивился, какими ясными и чёткими стали сталинские формулировки. Он хорошо помнил момент, когда всё начиналось. За какие-то три недели генеральный секретарь выработал свою позицию по этому вопросу, которая вполне опиралась на русский революционный опыт и марксистскую теорию.

— Значит, если я правильно понимаю, близко связанная с националистами немецкая коммунистка Марта Фрислер организует письмо ряда бурятских товарищей в секретариат Владимир Ильича. Письмо доходит до назначения, и в Петроград отправляется товарищ Ганецкий, для конкретной организации дела. Одновременно с этим, комбриг Урицкий организует и проводит дело с таинственными жертвоприношениями. Между этими двумя частями есть разрыв. И в этот разрыв надо заполнить.

Николай решил вмешаться. Надо было чётко осветить этот вопрос. Если Сталин решит, что убивали ради здоровья Ильича он может прекратить всю активность в этом направлении. А это в планы не входило. Как бы там ни сложится жизнь, а поддержка китайцев будет нужна – это Коля так себя успокаивал как материалист. Но в душе он побаивался, что все эти ритуалы, как говорил Линь, действительно имеют смысл. А их проведение означало кровь и войну. С этим Коля был готов бороться.

— Иосиф Виссарионович, я неоднократно задавал этот вопрос и всегда получал однозначный ответ от наших тибетских партнеров – для мероприятий по излечению больного кровавые жертвоприношения не нужны. В этой части мы однозначно можем говорить, что кто-то пытается вызвать бога войны и крови. Я вполне могу допустить, что потерявшиеся в нынешней ситуации националисты в Германии, не имеющие большевистского опыта и практики борьбы могли пойти на этот безумный с нашей точки зрения шаг.

— Я с вами согласен, товарищ Николай. Это действительно похоже на мелкобуржуазные эскапады. Как раз для экзальтированных дамочек. Но причём здесь наша разведка? Если бы немцы организовали и сделали это сами – тогда понятно. Но почему этим занимается Семен Урицкий?

Сушин внезапно напрягся. Его лицо покраснело, но он начал говорить.

— Иосиф Виссарионович, Марту Фрислер отозвали из Университета запиской Гляссер. Вот она, — он протянул измятую бумажку, добытую Аршиновым в Петроградском Университете.

В кабинете воцарилось молчание. Было только слышно как по стеклам бьет дождь, да вдалеке грохочет гром. Сталин молчал, вертя в руках трубку. Наконец он что-то для себя решил и подошёл к окну.

— Если кто-то использует нашу заботу о вожде для обтяпывания своих делишек, какими бы важными они ни были, мы этого не потерпим. Это дело приобретает характер чрезвычайной важности. На надо будет посоветоваться с товарищами. Что у вас есть ещё?

— Иосиф Виссарионович, мы на всякий случай ликвидировали все следы этой записки. Глеб Иванович об этом не знает. Мы решили не акцентировать на этом внимание, — закрыл тему Николай.

Вожди должны принимать решения. Наше дело маленькое. А как и с кем они будут бороться – пусть у них голова болит. Единственное, что можно было бы сделать – это поспрашивать немцев про убийство Воровского. Всё таки Семён Урицкий рос в его семье.

Фриц Герхард был такой же бодрый и весёлый. Он радостно смотрел на Коля с Надей и на его лице была написана искренняя радость от этой встречи.

— Добрый день, удивительный человек. Я вас не видел всего несколько дней, а кажется, что прошла целая вечность. Как наш сеанс – пятница уже близко.

— Сеанс будет строго по расписанию. Мы поговорим с богами и узнаем у них прогноз погоды на завтра. Кто, кроме них может точно сказать, что будет в будущем? Только политики.

— Почему политики, — удивился Фриц, заранее улыбаясь.

— Ну, это ещё Черчилль сказал, что хороший политик это тот, кто может подробно предсказать будущее, а потом убедительно объяснить, почему это не произошло.

Герхард рассмеялся. Коля любил это высказывание и относил его не только к политикам. В любом деле дать прогноз – это самое главное. А всё остальное потихоньку приложится. Даже если он и не сбудется.

— Я никогда не слышал этого высказывания. Но впрочем на него это похоже – он известный любитель парадоксов. А с чем вы к нам пожаловали?

— Уточнить список приглашённых на наше суаре. Договориться об организации процесса, да у нас куча дел!

— Вы правы, — сказал Фриц, доставая из стола список с пометками, — вот кто здесь будет.

Коля наискосок посмотрел бумагу. Эти фамилии ему ничего не говорили. Видных немецких коммунистов не было, да и из русских в основном были представители НКИДа и Наркоминдела. Впрочем, было несколько крупных военных.

— А как наш Оскар? — спросил он, размышляя может ли армия быть связана с красно-коричневыми. Получалось, что может. Правда Байер не тянул на партийного приверженца – проще было его воспринимать как военного бюрократа.

— Оскар обязательно будет. Он очень хочет увидеться с вами. У него накопилось множество вопросов.

— Вот кстати, о вопросах. Вы не напомните, что за волнения были в верхней Силезии в 1920 году?

— Вы имеете в виду восстание Корфанти – в мае-июле?

— Наверное? Я тогда был далёк от европейской политики.

— Помню, помню, вы рассказывали. Было такое. Опьянённые успехами первого периода наступления на Советскую Россию и атакой на Вильно, поляки решили примерно то же самое сделать в Силезии и начали там беспорядки. Там тогда стоял международный контингент, но только итальянцы смогли организовать хоть какое-то сопротивление. В конце концов, немецкое население сорганизовалось и дало отпор.

— И в итоге?

— В итоге Верхняя Силезия осталась нашей. Поляки получили урок и с тех пор ведут себя прилично.

— А организация немецкого населения – это было как, официально?

— Скорее нет, но тогда, в 20-м году у нас было множество объединений ветеранов, вот они и выступили ударной силой.

— Я слышал, там коммунисты дрались вместе в националистами?

— Вы лучше поговорите с Оскаром – он больше в курсе событий. Но я тоже слышал что-то подобное. Впрочем сейчас снова такой же всплеск. Оккупация Рура вызвала естественное возмущение немцев… Но я думаю, мы пока слабы для решительных действий. Только это не все понимают. Ситуация в стране ухудшается день ото дня. Инфляция превзошла все мыслимые и немыслимые ожидания. Это просто крах экономики.

Коля вспомнил Ремарка. Да, марка летела вниз, а правительство, не имеющее опыта борьбы с этим явлением, ничего не могло поделать и только усиливало работу печатного станка. Немцы настолько потом усвоили этот урок, что даже в 80-е годы ссылались на опыт 20-х годов.

— Как человек, заглянувший сквозь завесу будущего, — Николай скорчил ужасно важную рожу, — могу сказать, что всё неминуемо стабилизируется. Страна с населением в 60 миллионов человек в центре Европейского континента, не может быть ввергнута в хаос.

— Ах, удивительный человек. Вы говорите такие банальности, а вам почем-то хочется верить. Признайтесь – вы имеете большой успех у женщин?

— У женщин я имею большие проблемы. Наверное, это естественные спутники успеха. Впрочем, бог с ними, давайте о делах.

Обсудив технические вопросы подготовки выступления Машки, они пошли к Оскару, который давно ждал их в курительной. Он был по-военному краток.

— Политическая ситуация в стране ухудшается день ото дня. Инфляция привела к резкому обострению положения основной массы немцев. Коммунисты явно и спокойно готовятся к восстанию. Поток денег из России всё увеличивается. Они уже покупают оружие у рейхсвера.

Военный был сильно взволнован. Это было видно по тому, что он даже начал жестикулировать, чего за ним раньше не наблюдалось.

— Я не против, если это восстание позволит сбросить иго версальского договора. Но я не вижу реальной возможности победить. Германский народ снова станет заложником непонятного эксперимента и кровью заплатит за эту попытку выйти за пределы Диктата.

Это было кстати. Можно было поговорить на интересующую его тему не сильно отклоняясь от общего направления беседы

— Оскар, что касается коммунистов, то я могу вам обещать, что они не представят из себя реальной угрозы. Я только сегодня убедился в этом ещё раз. Здравые силы пока не понимают, что им делать с властью, даже если она упадёт им в руки. Но вы правильно акцентировали внимание на другой проблеме. Ведь кроме коммунистов есть ещё и националисты. И если первые хоть как-то управляются из Москвы, то последние неуправляемы, что вы можете противопоставить их активности?

— Наша политика будет решительной. Всё, что может спровоцировать державы Антанты на большую войну будет подавлено.

— Прекрасно. А что вы знаете про эти структуры?

— Да практически ничего. Я ведь занимаюсь вопросами сотрудничества с Россией. — извиняющимся тоном сказал успокоившийся военный. — Но я слышал – это очень решительные люди. И коммунисты ищут пути управления этими маленькими группами. Сейчас всерьёз поговаривают об альянсе. Даже фон Ревентлов и тот выступает в «Роте Фане», а он националист с сильным монархическим духом.

— Скажите, а те действия на вилле в Потсдаме, которые нам удалось так вовремя предотвратить – у вас есть какая-нибудь новая информация?

Оскар снова заговорил извиняющимся тоном. Чувствовалось, что ему неприятно сообщать это известие.

— Вы знаете, Николай, но всё указывает на активное участие коммунистов и русских. По результату наших изысканий мы можем назвать две фамилии – Маслов-Чемиринский и Мясников. Именно к ним тянутся ниточки от того человека, которого удалось задержать.

— Спасибо за информацию. Она нам очень пригодится. Я надеюсь вы не думаете, что это варварство поддерживается государством?

— Ну, ряд моих товарищей придерживаются таких мыслей. Но мне почему-то кажется, что большевики научились делать революции и воевать реальными методами. И им незачем прибегать к таинственным заклинаниям. У них вроде бы и так всё получается.

Коля внутренне хмыкнул. Тут всё зависит от точки зрения. Можно же и развернуть всё в другую плоскость – сначала большевики наприносили жертв, а потом у них стало всё получаться. Но Оскар человек военный, и он верит в то, что видит.

— Вы знаете, Оскар, когда рейхсвер будет продавать оружие экстремистам, постарайтесь поставить дело на хорошую ногу – эти деньги будут нужны стране. И главное. Не продайте им ваши запасы иприта. А то потом сами не расхлебаете последствий.

— Я не выдам военную тайну, Николай, если скажу, что все запасы отравляющих веществ купили ваши военные представители ещё примерно год назад. Так что за эту часть оружия не бойтесь.

— Главное, чтобы вы не боялись. Машина мировой революции раскручивается вот уже шесть лет, и именно ваша страна и ваша армия стоит у её истоков. Если бы не Николаи и Парвус, если бы не пломбированный вагон – вряд ли бы революция в России приняла такие формы. Но мельница крутится, она перемолола нашу страну, и на очереди ваша. Здравые люди пытаются остановить этот бег, но это трудно. Однако, начало уже положено.

Военный только развёл руками. Возражать по существу дела было нечем.

— Будем надеяться на лучшее, — философским тоном сказал он.

Аршинов сидел у Линя и еще раз проговаривал с ним план действий по поездке Машки к Фрицу. Надо было продумать всё. И отправку, и сопровождение, а самое главное – последующие после этого действия. Нерешенными были куча вопросов. Поэтому разговор был долгий и включал в себя много разных моментов, которые надо было обязательно учесть. Однако общие контуры плана уже вырисовывались. Окончив планировать, они пошли на Петроверигский.

Там Алексей уже не сидел – его, как начальника отдела перевели в ЦК, на Старую Площадь, оставив в особняке только руководство активной группы, да Аршинова. Наверное для того, чтобы своей беспартийностью не мозолил глаза. Дежурный тут же, прямо на входе передал записку Алексея и они поехали к нему. Записка была тревожной и срочной.

Алексею выделили кабинет на четвёртом этаже, что означало высокую степень доверия. На пятом сидели одни вожди, и степень приближения к ним многое определяла в иерархии. Он сидел один, на столе лежала куча дел, из которых он делал отдельные выписки. Судя по выражению лица, работа шла, но особой радости она у него не вызывала.

— Обращались люди из аппарата Троцкого. Им непонятна наша активность в Петрограде и они требуют объяснений. Вот, сижу, строчу бумагу.

— А как они объясняют активность своих головорезов – убили трех человек и это считается нормальным? — отреагировал Николай. — Кстати, обратился он к Степану. — Я до сих пор не понимаю, почему были убиты студенты.

— Чтобы не дать выхода на Марту Фрислер. Дело в том, что она обеспечивала секретность этого проекта и всячески настаивала, что в случае возникновения вопросов она не должна быть замешана. Объясняла, что ей, как коммунисту, нельзя признавать знакомство с отсталой, реакционной медициной. Так что, тот факт, что один из студентов обратился к профессору – это скорее случайность и отражение умения профессора работать со студентами. Как оказалось, он хорошо знал представителей этого рода, ещё в те времена, когда путешествовал по Монголии. Поэтому буряты ехали не наобум.

Алексей вмешался в разговор. Подняв толстый конверт, он показал его Николаю.

— Вот, Бокий прислал. Материалы по бурятскому влиянию в Петербурге до революции. Я мельком глянул – у них были весьма сильные позиции. Бадмаев и другие – все они вертелись около верхов. Но давайте, други, к делу. Проблема вот в чём.

Он сделал паузу и поднял глаза к потолку.

— Решено потихоньку внести ясность в это дело. Поэтому Хозяин встречался с Дзержинским и Бокий работает над этим вопросом по своей линии. Он отрабатывает вопросы в Секретариате Ленина и в Коминтерне. Нам поручено выяснить что стоит за этой самой тибетской медициной. Может быть в ней есть рациональное зерно?

— Это решение Сталина? — тихо спросил Коля. От ответа зависело многое. По публикациям конца века он помнил, что Генеральный Секретарь приложил много сил для вывода Ленина из политики и фактической изоляции его в Горках. Надо было разобраться, какого ответа ждёт вождь от них.

— Да, — по-прежнему негромко сказал Алексей. — Это его личный вопрос.

— Хорошо. К вечеру можно будет дать серьёзное заключение. Мы расспросим Линя, и наверное кого-нибудь из исследователей Востока. Так что своё мнение сформируем.

— Ладно. Тогда, как будет ясность – сразу ко мне.

Они зашли в буфет, потому что с переездом Алексея поставка осетринки в особняк кончилась. Приходилось довольствоваться чаем, да сушками из ближайших лавок.

— Что ты думаешь об этом странном поручении? — спросил Степан. По-моему нас просто отстранили от расследования. Заключение по влиянию Восточной медицины проще дать врачу, а с нас-то какой спрос?

Коля сделал знак, что надо будет поговорить на улице. Пока он продумывал варианты, да и разговор в буфете на эти темы его напрягал. Тем более, что осетринка была как всегда на высоте, и портить вкус деловым разговором было бессмысленно.

Когда они вышли на улицу и пошли пешком через сквер, Коля сформулировал наконец свои мысли в менее или более понятной форме.

— Степан, мы уже говорили, что в партии идёт активная борьба за власть. Фигура Ленина сейчас стоит над схваткой. Он как бог из машины – его появление, даже простая записка способна поломать любые планы, изменить любой расклад. С этой точки зрения – вопрос о его здоровье – это первейший и важнейший вопрос власти, а значит и политики. Вот и посмотри на проблему с этой точки зрения.

Аршинов задумался.

— Выходит, что нам поручено важнейшее дело. Тот, кто держит в руках прогноз о здоровье Ульянова – может чрезвычайно сильно влиять на политику.

— Правильно. Разбираться сейчас, как, что происходило в секретариате Ильича – дело сугубо второстепенное, и нужное, скорее для архива. Даже пресловутая революция в Германии бледнеет по сравнению с этим. Потому что это для Хозяина – вопрос о власти.

— То есть он специально пустил Бокия в ту сторону, отвлекая его от основного. А он стратег. ОГПУ сейчас утонет в этом копании, которое действительно, ничего нового не даст. Как я понимаю, после смерти Ульянова, его секретариат выйдет в тираж. Значит данные об измене в этих рядах практического значения иметь не будут. Пусть Бокий пользуется этим отработанным материалом.

— Ну вот видишь, Степан Терентьевич. Ты и сам в этом всём разобрался. А говоришь, задвинули в угол, отстранили от расследования.

Так, размышляя они дошли до Солянки. Линь, к счастью, был на месте, так что разговор прошёл быстро.

— Наша медицина не может вылечить больного человека, особенно если болезнь зашла чрезвычайно глубоко. А я понимаю, что там именно такое состояние. Если бы раньше, мы могли бы приостановить вредные процессы. А теперь уже поздно. Я думаю, что какой-то частичный эффект наше лечение может дать, но не более того. Процесс разрушения уже не остановить.

Получалось, что восточная медицина – это не панацея, а система методов по поддержанию здоровья. Ей надо заниматься постоянно, тогда она будет оказывать свой положительный эффект. Наверное, она должна помогать при переломах и травмах – в Тибете должен быть накоплен богатый опыт борьбы с ними. А вот лечить запущенные внутренние болезни – за это врачи Востока не брались.

— Скажите Линь, — уже от себя спросил Николай. — А если на ранних этапах обращаться к вашим врачам – что тогда?

— Всё зависит от характера болезней. Мы научились лечить традиционные болезни духа и тела. Это может у нас получаться. Кстати, мы нашли нашего монаха, которого возили в Москву для осмотра Ульянова.

Линь сказал это будничным, ничего не значащим тоном. Николай посмотрел на него, чрезвычайно удивлённый. Действительно, ведь это обязательный элемент лечения. Как он раньше не догадался. Интересно, а Бокий додумается или нет?

— И где сейчас этот врач, — Коля спросил первое, что пришло на ум.

— Здесь у нас, — ответил Линь. — Он рассказывает, что болезнь Ульянова неизлечима. Ему совсем недолго осталось жить.

— Настоятель, сейчас это не главное. Вы совершили очень рискованный поступок. Кто-то знает, что этот врач у вас?

— Нет, никто. Его утром привезли из Петрограда и сейчас он находится на одной из наших квартир.

— Вот, что Линь. Это очень опасно. Его, наверное, уже ищут чекисты. Вы должны этого врача спрятать. Спрятать надолго, чтобы до конца жизни Ульянова его не могли найти. Иначе выйдут через него на вас и будет очень плохо. Состояние здоровья вождя – это государственная тайна, а вы к ней прикоснулись. Не знаю, как в Китае, а в Советской России это наказывается смертью. Поэтому немедленно займитесь ликвидацией всех хвостов.

Было видно, что монах не обрадовался. Действительно, работа предстояла серьёзная, да ещё и люди Бокия висели на хвосте.

— Вы полагаете, что всё так серьёзно?

— Ещё серьёзнее, чем вы думаете. Я уже говорил Степану – одно слово, одна записка Ленина может обронить весь этот политический Олимп, на котором уже поделена власть, должности и деньги. Правящая верхушка будет защищать то, что она уже считает своим всеми средствами.

— Хорошо. Я отдам соответствующие распоряжения. Вас не волнует судьба врача?

— Нет, не волнует. Расскажите подробно, кто и когда возил его к Ленину.

Николай сидел в кабинете у Сушина и ждал, пока тот вернётся. Он передал записку Сталину с просьбой о немедленной встрече и буквально силой погнал Алексея в кабинет. Минуты через четыре раздражённый Сталин вошел в кабинет. Это было видно по походке и движениям рук. Наверное он что-то говорил Алексею, но входя в комнату взял себя в руки.

— Я надеюсь, что важность вашей информации заслуживает того, чтобы прервать заседание Политбюро? — голос у него был обычный, раздражение ничем не проявлялось.

— Я думаю да, — сказал Коля и кивнул в сторону Алексея. — Нам лучше будет переговорить вдвоём.

Алексей вышел и они остались одни.

— Ганецкий возил восточного врача к Ленину. Тот его осмотрел. Выводы – он умрет не позже февраля будущего года. На данный момент он полностью недееспособен. Врач сейчас отправлен в Китай, может быть и дальше. Люди Бокия его не найдут.

Сталин поднял на него глаза. Взгляд был тяжёлый – человек явно готовился к принятию решения.

— Вы уверены в этой информации? Прежде всего в сроках?

— Полностью, товарищ Сталин.

— Кто ещё знает эту информацию?

— Китайцы, но им на неё наплевать. У них свои заботы.

— Какой они ставят диагноз? — Сталин проверяет, подумал Коля и вспомнив Герхарда решительно сказал.

— Сифилис.

Сталин задумчиво покачал головой.

— Вы понимаете, что стали носителем важнейшей тайны нашего государства?

— Иначе я не поставил в известность бы вас.

Коля решил идти ва-банк. Надо сейчас расставить точки. Иначе они будут путаться во взаимоотношениях.

— Я считаю, — сказал он, — что вы будете вождём русского народа. Поэтому буду вам помогать. Мне без разницы, какую политику будете проводить – сейчас стране нужна твёрдая рука. А она у вас есть.

— Ну что же, считайте, что мы договорились. Мы ещё с товарищем Сергеем выработали определённые принципы сотрудничества. Я рад, что вы их так умело подтвердили. Большое спасибо за сообщение. Это гораздо важнее, чем вся болтовня на Политбюро.

Бокий откашлялся и начал докладывать. Работа была проделана громадная. Лично им были опрошены Ганецкий и Гляссер. Работники помельче провели большую выборку у военных. Пока получалось, что получив письмо бурятских студентов, Надежда Константиновна Крупская, жена Ленина, обратилась к другу семьи Якову Ганецкому и попросила его съездить в Петроград и проверить информацию. Тот познакомился там с Мартой Фрислер, которая, попав в Москву, взяла на себя роль технического исполнителя всех необходимых операций. Ввиду того, что для осуществления необходимых ритуалов требовались различные предметы, она и взялась за их поиск и добывание. По просьбе Марты, Ганецкий написал записку Воровскому, тогдашнему полпреду в Италии. Их связывала совместная коммерческая работа в Стокгольме. Такую же записку написала Вацлаву Вацлавовичу и Гляссер.

— Я считаю, что Воровский, не разобравшись, дал полномочия Урицкому на проведение этой операции и выполнение просьб Фрислер. С учётом того, что речь шла о выздоровлении Владимира Ильича и фактически исходила от Марии Игнатьевны, Семён Петрович был готов выполнять любые действия, направленные на достижение этой цели.

— Значит какая-то неизвестная Фрислер заставила работать на себя Политбюро и аппарат военной разведки? — хмуро спросил Сталин.

— Выходит, что так, — пожал плечами начальник Спецотдела.

— Этот вопрос будет вынесен на Политбюро. Готовьтесь, Глеб Иванович. Этот дикий случай хорошо показывает тот бардак, который у нас творится. Продолжайте доклад, товарищ Бокий.

— Что касается Марты Фрислер, то все оценки сходятся в одном – это чрезвычайно националистически настроенная дама, готовая бороться за возрождение Германии. К коммунистам она примкнула в 1919 году – наверное посчитала их наиболее решительной силой, способной бороться с Антантой. Активно участвовала во всех силовых акциях, как против поляков, так и против французов. По отзывам товарищей, конспиративную работу любит и толк в ней понимает. В компартии и Коминтерне связана с левыми кругами – Рут Фишер, Маслов, Мясников.

— Понятно. Эта группа очень хочет ускорить революцию. И идёт ради этого на всё. А свои недостатки в организационной работе с массами, они, выходит, решили подлечить средневековыми заклинаниями. Авантюристы, что очень хорошо доказал Мясников своим поведением и тогда в Перми и позже. А вы как думаете? — Сталин обратился к Алексею.

— Я считаю, что это типичный пример нарушения партийной дисциплины и интриганство самой низкой пробы. Использовать Политбюро для достижения своих целей – это преступление, которое должно караться по всей строгости.

— А что вы практически для этого сделали, товарищ Бокий?

— Мы ужесточим контроль над военной разведкой, чтобы никто не мог так беспардонно использовать её бойцов. Сейчас товарищ Зейбот находится у Феликса Эдмундовича и выводы, я думаю, последуют. Для отзыва Урицкого и Фрислер нужна санкция Политбюро.

— Такая санкция будет. Только я не особо вижу смысл в отзыве Урицкого. Разве что это может пролить новый свет на убийство его дяди в Лозанне. Фрислер тоже не поедет в Москву. Её надо будет искать. А нельзя ли придумать вариант, чтобы она сама пришла в Москву. Как я понял из рассказа товарища Николая, ритуал в Германии был сорван, они должны будут как-то его заканчивать.

Николай задумался. О его планах он пока подробно не рассказывал. И ему было не ясно, надо ли это делать. Судя по разговору с Линем, у того вполне хватало сил на проведение боевой операции. Активная группа Сушина могла быть задействована и без особого объяснения. Совершенно неизвестно, как Бокий отнесётся к тому, что будет предложен какой-то силовой вариант, выработанный в обход его.

Он решил промолчать. Пусть Глеб Иванович уйдёт.

Не дождавшись вразумительного ответа от начальника Спецотдела, Сталин раздражённо опустил трубку с табаком на стол.

— Хорошо, товарищ Бокий. Готовьте проект постановления Политбюро. Мы заслушаем ваш доклад на следующем заседании.

Когда чекист ушел, Николай рассказал свой план проведения мистерии у Фрица. За прошедшую неделю слух о приезде с Тибета какого-то мага широко распространился по Москве. Развлечений тогда было немного, и появление новых фигур в городе вызывало интерес. Другое дело, что таких магов было немерено, и все они открыто практиковали. Но, рекламная компания, она и в 23-м году рекламная компания, поэтому про «Старшего» довольно активного говорили.

— Так это ваш человек? — спросил Сталин.

— Так точно, — ответил Алексей, проявляя свойственную ему смекалку. Он обратил внимание, что докладывая, Коля говорил во множественном числе, поэтому вовремя перехватил инициативу.

— И вы рассчитываете, что Фрислер клюнет на это?

— При грамотном оформлении мистерии – обязательно. Для неё представится редчайший случай закончить ритуал без особого напряжения.

— То есть, у неё здесь есть своё подполье. Своя группа на которую она должна рассчитывать. Я надеюсь, что их общение с военной разведкой нам удастся прервать. Если это так, что это уже не просто фракционная борьба – это прямая борьба с советской властью. Нет, в этой истории надо ставить точку.

Глава 25

На Никольскую, к Фрицу, они приехали в самый раз. Вечер ещё не начался, и гости только только начали приезжать. Машка, в сопровождении старого китайца, которого Коля привычно называл Старшим, смело пошла вперёд по широкой парадной лестнице.

Она была одета в что-то восточное, которое делало её фигуру округлой и скрывало подростковую угловатость. Глаза были подведены, и похоже, что в них что-то закапали – зрачки были огромными и чёрными. Машка гордо шла вперёд, глядя в какую-то одну, видимую только ей точку, не оборачиваясь и даже не качая головой. Николай обратил внимание, что мужчины реагировали на неё, провожая глазами. Линь предупредительно спускался вниз, и почтительно взяв её под руку, повёл в комнату, где они должны были приготовиться к мистерии.

Коля с Надеждой смотрели на всё это в маленькой толпе близких хозяину людей. Из знакомых там был Оскар, и паренек из Юнкерса, по-моему Стечкин, вспомнил он. Военный обрадовался, его увидев и тут же стал что-то быстро говорить Наде. В итоге, он уже привычно повёл их в курительную и, сев в кресло, сказал — Я знаю, сегодня мы отдыхаем, но мне хотелось бы довести до сведения следующий вопиющий факт – военный атташе в Берлине, господин Петров, ответственный за закупку оружия в рамках наших отношений, передает это оружие коммунистам.

— Ну и что, — спокойно отреагировал Коля. — Я вам давно говорил, что так и будет. Вам что, деньги лишние?

— Но он срывает выполнение наших обязательств перед вами. Потом наступит период и вы же предъявите нам претензии. Мы и так вынуждены крутиться и вертеться – проклятые французы не дают нам алюминий из Рура. Они блокировали этот район ещё в июне и теперь препятствуют доставке металла оттуда.

— Господи, Оскар, вы наивны как настоящий военный. Петров искренне считает, что революция в стране победит, и никакие обязательства не надо будет исполнять – всё и так будет народное. Так что с его точки зрения всё логично – он тратит немного денег, чтобы потом получить на отдельный самолёт или бочку с ипритом, а всю Германию – со всеми заводами, фабриками, землями, лесами и даже знаменитым берлинским зоопарком. Впрочем, если я правильно помню, такую политику первым испробовал немецкий Генеральный Штаб и полковник Николаи, как глава его разведслужбы. А что касается французов, то это их работа – вот они и стараются. Им же надо сорвать Рапалльский договор.

— Ну какой же вы циник, господин Николай. Мы не дадим этим планам победить.

— И слава богу. Иначе Европу ждёт ещё одна кровопролитная война. А это сильно много для одного поколения. Надо подождать, пока подрастут новые бойцы.

— Но ведь Россия реально теряет деньги на такой политике!

— Наша страна велика и обильна, — это написано ещё одиннадцать веков назад. — Хватит на всё. Помнишь, Надя, как писал Некрасов «Вынес достаточно русский народ Вынес и эту дорогу чугунную Вынесет все, что господь ни пошлет». Так что перетерпим.

— Предлагаете и нам потерпеть?

— Нет, вам-то как раз надо действовать. А то начнётся в стране кровавый хаос – не обрадуетесь. Ладно, пойдёмте вращаться среди публики – а то нас там потеряют.

Они пошли обратно в салон, где уже было довольно людно и шумно. Гости разбились на группы и что-то оживленно обсуждали. Среди фраков Коля обратил внимание на френчи наших военных. Он так и не научился разбираться в сложнейшей системе званий, поэтому определить кто какие посты занимает было трудно. К своему удивлению, он обнаружил среди них того пожилого военного, который консультировал его в академии по Китаю. Вот только этого нам здесь и не хватало, — подумал он. А вдруг специалист по этим самым культам? Он пошёл искать Линя, чтобы предупредить его.

Линь сидел в комнате, где уже происходила подготовка к мистерии. Судя по позе он молился, его глаза были закрыты и выражение лица был полностью отсутствующим. Молчаливые китайцы в это время драпировали стены и быстро расставляли светильники, на которых горкой были насыпаны резко пахнущие травы. Постепенно, в середине комнаты сформировался подиум, на котором было поставлено очень невысокое ложе. Впрочем, как пригляделся Николай, ложе занимало очень малую часть пространства – остальное оставили свободным. Сегодня праздник у девчат, сегодня будут танцы, — подумал он. Зрители за свои денежки получат всё – и секс и движение, разве что может кто ещё споёт?

Он осторожно тронул настоятеля за плечо. Линь открыл глаза и посмотрел на Николая, потихонечку фокусируя взгляд.

— С возвращением вас, настоятель, что вам сказали звёзды?

— Звёзды молчат, а душа готова к действию. Вас взволновало что-то в салоне?

— Среди гостей есть специалисты по Востоку. Я бы хотел вас предупредить об этом.

— Я же не маг «тибетских тайн» – как написано в газете. Нам нечего бояться. А впрочем кто это?

— Не знаю. Предлагаю пойти и познакомиться.

Линь встал своим особым движением, когда тело как бы выгибается одним рывком. Широкий халат упал вниз и настоятель был готов выйти к людям. Они подошли к военному и Николай обратился к нему, напомнив о первой встрече.

— Снесарев, Андрей Евгеньевич, — представился тот.

Коля буквально подавил в себе желание вытянуться по стойке "смирно". Это была легендарная личность – основатель Советского Востоковедения, ещё царских времён специалист по Среднему Востоку. Его книгу «Авганистан» читали в 80-е годы как учебник и она сильно влияла на действия наших войск к этой южной республике. Широко известный своими антианглийскими взглядами, сформировавшимися ещё чуть ли не при Александре Втором, он считался одним из основателей российской геополитической науки. Линь завёл с ним разговор о чём-то своём, восточном, и беседа начала их увлекать. Впрочем, они говорили о местах, которые были для него совершенно незнакомы, но было видно, что и тот и другой знают о чём говорят.

А народу тем временем всё прибывало и прибывало. Гул голосов уже достаточно набрал обороты, и народ лихо ловил пробегающих мимо официантов с подносами. Приём был а-ля фуршет, поэтому на подносах было спиртное, а закуска в виде бутербродов стояла на столах. Кроме того, были и салаты, рядом с которыми стопками стояли маленькие тарелочки. Как понял Николай, немецкая сторона постепенно приспосабливалась к русским привычкам. Занявшись закусками, он не обратил внимание, когда Фриц вышел на середину зала, и только громкий хлопок в ладоши заставил его оглянуться.

— Дамы и господа. Одним из поводов нашего сегодняшнего приёма является моё желание познакомить вас с известным на Востоке человеком, жрецом культа «чёрный бон». Его зовут «Старший». Он долгие годы исследовал возможности человеческого и запредельного, поэтому сейчас овладел некоторыми тайнами старых ритуалов.

Дверь комнаты, которую готовили под представление, открылась и оттуда вышел старый человек восточного вида, в одежде буддистского монаха. Он низко поклонился в традиционном жесте и внимательно оглядел толпу. Взгляд был тяжелый, оценивающий. Вокруг это почувствовали и напряжение толчком прошло по комнате. Сразу стало тихо, даже стало слышно как где-то за окном по улице едет автомобиль. Старик стал что-то гортанно говорить, и его голос был тревожен. Слушая его и совершенно не понимая о чём он говорит, Николай почувствовал ощущение опасности, которая ещё не здесь, но уже где-то близко. Опасность была страшной и неотвратимой.

Незаметно появившийся молодой азиат в европейском костюме стал громко переводить.

— Старший говорит, что мы стоим на рубеже веков. Страшные события уже разделили пополам наши жизни. Сейчас мирное время, но оно не навсегда. Мир стоит рядом с новыми потрясениями, которые затронут каждого из здесь присутствующих. Но это путь континента к счастью и благоденствию. Кровь, которая пролилась и ещё прольётся – это кровь рождения нового мира, мира радости и счастья.

Фриц понял, что нужный эффект достигнут, потому что люди стали шевелиться и оглядываться. Они как бы отряхивались от первого ощущения, вызванного речью Старшего.

— Господа. По моей просьбе, уважаемый Старший готов приподнять завесу над будущим и показать нам грядущее. Всем, кому это интересно лучше будет пройти в соседнюю комнату, где сделаны все приготовления для этой процедуры.

Коля пошёл вслед за всеми. За то время, пока они говорили с востоковедом, комната разительно преобразилась. Вместо неё возник амфитеатр на два ряда, с помостом посередине. Окна и стены были затянуты черным шелком, вместо электричества горели неяркие факелы, издающие запах благовоний Востока. Немолодая дама закашлялась, и к ней подошёл молодой китаец. Он дал ей какой-то порошок и воду, проведя руками какие-то пассы. Кашель прекратился. Народ рассаживался, но наконец-то все заняли свои места. Несколько молодых азиатов в европейских костюмах вышли из-за дверей и стали в импровизированных проходах. Старший вышел на середину подиума и поманил к себе Фрица. Он что-то сказал, и молодой тут же начал переводить.

— Мы сейчас обратимся к древним богам Востока. Я не знаю, откликнутся ли они на наш призыв, но мы постараемся сделать всё, чтобы это произошло. Для этого нужно чистое, незапятнанное грехами существо, которое смогло бы донести до богов наши самые глубинные вопросы. Поиск такого существа происходит очень тяжело, в Тибете, в специальных монастырях, многие дети отбираются с самого раннего возраста, чтобы служить посредниками между миром богов и миром людей. К сожалению, каждое такое обращение к богам – это большое потрясение для человека. Здесь, в России, мы нашли такую девочку. Мы обучали её этому ритуалу.

Ударил гонг, и в комнату вошла Машка. Николай уже один раз видел, как это происходило, но всё равно эффект был ошеломляющим. В неярком свете факелов ее тело резко оттенялось белой накидкой, которая была одета прямо на голое тело. Перехваченная веревкой на поясе, она оставляла свободными руки и ноги. В более поздние времена её размер определили бы как мини.

Машка стояла тихо, спокойно опустив руки. Она почти не шевелилась. Где-то стала негромко играть щипковая восточная музыка.

— Сейчас Мария будет танцевать для богов. Кто-то из них ответит на её призыв. И по тому, как изменится её танец, мы сможем понять, с кем она вошла в контакт. А когда это произойдёт, он ответит на те вопросы, которые больше всего волнуют всех, присутствующих здесь.

Музыка начала звучать чуть громче. Снова ударил гонг, уже гораздо ниже чем раньше и Машка начала двигаться.

Николай не отрываясь смотрел на неё. Он не мог выразить словами все свои ощущения, но понимал, что зрелище всё больше и больше захватывает его. Она двигалась всем телом и в этом был и призыв и вопрос. Музыка постепенно набирала обороты, и танец всё убыстрялся и убыстрялся. Белый балахон всё быстрее и быстрее мелькал вокруг девочки. Это соотношение темного и белого почему-то подействовали на Колю возбуждающе. Он глянул по сторонам – в темноте было плохо видно, но мужики не отрываясь смотрели на неё. Неожиданно всё изменилось. Музыка продолжала играть, и Машка продолжала двигаться, но тело девчонки вдруг начало говорить. Глядя на неё Коля вдруг понял, что значит каждый жест, каждый наклон и взмах руки. Все её движения говорили об одном – она была готова любить. Это было ясно видно и он вдруг ярко увидел в этой девочке предназначение женщины. Он начал возбуждаться, но тут почему-то вспомнил свою первую встречу с ней, этого костлявого и угловатого подростка и это позволило сбросить наваждение.

Коля огляделся. Мужики явно входили в нужное состояние. Его сосед слева хрипло дышал, на виске у него выступили капельки пота. Танец Машки возбудил и многих женщин. Они не отрываясь смотрели на подиум. Николай заметил, что некоторые крепко держали своих мужиков. Он внутренне усмехнулся.

Неожиданно светильник вспыхнули ярче, и в танце девочки стали появляться другие темы. Он стал как-то жестче. Более чёткими стали движения, резко стали обрываться повороты и наклоны. Музыка не успела за этим изменением и первое время её мелодия звучала диссонансом, но кто-то увидел и начал подстраиваться.

А зрители тем временем пришли в себя и по залу пронесся тихий шёпот. Было видно, что народ осматривается, пытаясь понять, что же происходит. А музыканты, тем временем, стали всё больше и больше попадать в такт движениям. Музыка стала очень тревожной – к щипковым добавился барабан, который подчёркивал мертвую точку в Машкином танце. Постепенно ритм барабана стал убыстряться. Николай уже не понимал, кто ведёт, а кто подхватывает – Машка или музыка. Но резкие движения девочки вдруг стали ускоряться. Теперь в них было что-то мужское. Та округлость, на которую Коля обратил внимание ещё в первый раз снова сменилась на подростковую угловатость и уже было трудно определить, кто на сцене – девочка или мальчишка-подросток. Постепенно Китайские мотивы заменил Ближний Восток. Неожиданно сделав резкое движение, Машка сбросила своё платье. Под ней было что-то вроде набедренной повязки, которая только оттеняла голое тело. Медленно, она начала танец живота. В который раз Коля подивился такой метаморфозе. Только что он видел в ней мальчишку, а теперь перед ним была женщина, которая танцевала для своего мужчины. Танец впечатлял. Коля почувствовал напряжение. Он обратил внимание, что многие мужчины тоже подались вперед и напряженно глядят на девчонку.

Ударил гонг. Музыка смолкла. Машка застыла, потом медленно стала опадать на пол. Пожилая китаянка подскочила и осторожно посадила её в кресло. На подиум снова поднялся старик. Он повернулся к ближайшим зрителям и о чем-то спросил сидящего мужчину.

— Старший спрашивает, что вы чувствовали в конце?

— Я видел мужчину, ради которого девочка танцевала. Это могучий воин.

— А вы? — он обратился к рядом сидящей женщине.

— Мужчина выбрал её. И она горда этим.

Старик поднял руку. Где-то ударил гонг и звук ровной звенящей волной прошёл по квартире.

— Бог войны ответил нам.

Светильник снова вспыхнули и в комнате стало даже как-то темнее.

— Сейчас девочка войдёт в транс и он будет говорить. Он ответит на самые глубинные вопросы, которые мучают вас.

Старуха принесла чашку с какой-то жидкостью. Он дал её Машке а потом резко щелкнул пальцами, резко подняв вверх какой-то жезл из белого металла. Девочка стала медленно подниматься. С ней что-то произошло – потому что вместо неё Николай отчетливо видел мужчину, решительного мужчину, умеющего и привыкшего воевать.

— Этот год пройдёт без следа. Крови не будет, — голос Машки был совсем другим. Она всё больше выпрямлялась и вытягивалась. Это было непонятно и пугающе. А она продолжала говорить.

— Враг уйдёт обратно на Запад в следующем году. Но провал восстания даст стране нового вождя. Вождя, который сумеет поднять страну с колен. Это будет не скоро, но это будет. Это человек посвящён мне, и он отдаст мне то, что я не получил до конца. Я могу помочь, но я должен получить то, что обещано.

Машка говорила совсем низким мужским голосом. Зал замерев смотрел на неё. Коля был готов поклясться, что образ Гитлера был отчётливо заметен на её лице. Потом оно смягчилось.

— А помощь придёт из-за большого моря. Это будет в будущем году. И сразу станет легче. Все остановится и будет как раньше.

Она замолчала и в изнеможении опустилась на стул. Старик подошёл к ней, погладил по голове и легко поднял на руки. Он нес её в соседнюю комнату и голова девочки болталась как у мертвой.

Когда он вернулся публика уже пришла в себя и начала тихо переговариваться.

— Я не знаю, что сказала девочка. Наверное, вы лучше меня сможете объяснить то, что она говорила. От себя могу сказать одно – с вами разговаривал бог войны и крови. Он разбужен, он жаждет дополучить то, что кто-то по неосторожности ему обещал. А это очень плохо.

— А что будет с девочкой? — спросил Фриц.

— Теперь она посвящена ему. Когда она потеряет девственность, бог получит её жертву и будет удовлетворен. Мужчина, который это сделает – умрёт – бог не простит ему. Или наоборот – бог посчитает его братом и будет помогать ему в войне. Это неясно.

— Спасибо, Старший, — проникновенно сказал Фриц. — Вы настоящий мастер.

По его знаку в комнате зажгли электричество. Народ стал подниматься со стульев и люди потянулись к выходу. Почему-то они шли молча. Не было обычного обсуждения и комментариев. Все молчали и думали о чём-то своём.

Николай зашёл в комнату, где были старик и девочка. Линь стоял рядом с Машкой и массировал ей плечи. Надя стояла рядом и держала её за руку. Коля подошёл и заглянул ей в глаза.

— Ты молодец. У тебя здорово получилось.

Девочка слабо улыбнулась. Было видно, что её это далось нелегко.

— Настоятель – ей наверное надо отдохнуть? — спросил он.

— Конечно. Но она молодая и здоровая. Поэтому быстро придёт в себя. Так что вы можете не беспокоится.

В дверь требовательно застучали.

— Откройте, Главное Политическое Управление, — раздались голоса на улице.

Аршинов достал пистолет. На втором этаже Сушин должен был дать сигнал активной группе. Впрочем было понятно, что и без сигнала они готовы к бою – никакое ГПУ сюда прийти не могло. Коля тоже расстегнул кобуру. Ему не хотелось воевать, и он надеялся, что всё будет кончено малой кровью. Он посмотрел на луну за окном и все-таки достал оружие. Он вдруг понял, как это всё ему надоело.

До открытия двери домой оставалось ещё семь дней.

Content

Иванов Олег Эдуардович 1923

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25