Козачук Вячеслав Леонидович

День казни

Мне отмщение, и аз воздам…

Содрогаясь всем телом от пробирающего до костей озноба, Роберт Блоггз попытался глубже зарыться в валявшуюся на каменном полу охапку соломы, служившую ему и периной, и одеялом. Но слежавшаяся, отсыревшая солома грела плохо, и удержать ускользающую то ли дремоту, то ли полузабытье никак не удавалось. Да и раны от неосторожного движения сразу заныли, мгновенно прогоняя остатки зыбкого сна. Баронет с сожалением открыл глаза и всмотрелся в кромешную, плотную, словно черный бархат, почти осязаемую мглу. Собственно, непроницаемой она была для него только в первую полудюжину суток, затем глаза приобрели необычайную остроту, и Блоггз даже мог различать массивную деревянную дверь, отделявшую его камеру от тюремного коридора. Сквозь крохотные щелочки ее рассохшихся досок по ночам украдкой прокрадывался неровный, мерцающий свет факелов. Днем факелы не зажигали — видимо, в крепостной коридор, ведший к камерам, попадал естественный свет. Кроме того, днем из-за двери время от времени доносились шаркающие шаги, похоже, страдающего от плоскостопия тюремщика — слух у баронета, несмотря на непродолжительное заточение, стал чуть ли не собачьим.

Вперекор то ноющей, то грызущей боли громко, требовательно заурчал желудок, настойчиво вымогая хоть какой-то еды. Пытаясь определить время суток, Блоггз посмотрел в сторону двери: свет факелов не пробивался — значит, день уже наступил, но и шагов тюремного охранника пока еще не слышно. Похоже, кормежка будет еще нескоро, решил баронет, и попытался осторожно перевернуться на спину. Сломанные в потасовке ребра тут же отозвались резкой болью, дыхание перехватило, в глазах поплыли разноцветные круги, лоб покрылся испариной. Блоггз полежал, отдышался и предпринял еще одну попытку. Она оказалась более успешной. Да и раны в такой позе, как ему казалось, беспокоили меньше.

Внезапно на правой ноге, где была громадная кровоточащая рана, он почувствовал осторожное шевеление. Огромная, вконец осмелевшая крыса, привлеченная запахом сочащейся сукровицы, в очередной раз попыталась добраться до увечного места. Баронет несколько раз осторожно шевельнул левой ногой, отгоняя наглого грызуна. Крыса сразу сбежала, но даже такая, казалось бы, вялая борьба отняла уйму сил, и измученный Блоггз моментально провалился в неглубокий, не приносящий сил сон.

…Это сновидение посещало его каждый раз, когда баронету было крайне муторно. Наверное, таким способом Провидение стремилось облегчить страдания плоти, испытываемые в реальности. Блоггзу снова снилось, как его отряд после безумного, кровавого боя наконец-то ворвался в замок молодого герцога Обертона, приходившегося внучатым племянником самому королю. Охрану герцог подбирал под стать себе — таких же отъявленных мерзавцев, бешеных псов, поэтому воины прекрасно осознавали, что в случае поражения снисхождения и пощады им не будет, и дрались, не жалея сил. Когда последнего лучника, засевшего в башне и оттуда обстреливавшего нападающих, наконец, выкинули на плиты двора, баронет отправил своих людей на поиски герцога. Его нашли в подвале, спрятавшегося среди многочисленных корзин со съестными припасами, выволокли во двор и поставили перед Блоггзом. Распаленный боем баронет все же нашел в себе силы сдержаться и не сразу убить молодого Обертона. Опустив окровавленный меч, он подошел к герцогу и пристально посмотрел ему в лицо. Тот закатил глаза, издал жалобный стон и стал медленно, будто мешок со стружкой, оседать. Он упал бы, но крепкие слуги баронета подхватили герцога, встряхнули и поставили на ноги, за волосы подняли голову и таким образом заставили смотреть в лицо их господину. Взглянув на взъяренного Блоггза, герцог невнятно что-то забормотал. Cэр Роберт приблизил ухо к окровавленным разбитым губам Обертона и прислушался. Тот бубнил о своей невиновности, о том, что он не хотел, все получилось не намеренно, затем всхлипнул и стал грозить гневом короля и неминуемой расплатой, и вдруг снова запросил пощады. Последнее вмиг привело баронета в ярость. Кровь ударила ему в голову. «Она тоже молила о снисхождении!» — закричал он, вскинул клинок и рубанул герцога, а когда тот упал навзничь, пригвоздил его мечом к земле.

Обертон умер не сразу. Он еще несколько минут беспорядочно дергал руками и ногами, подобно навозному жуку, перевернутому вверх брюхом…

Блоггз никогда не испытывал ни сожаления, ни раскаяния за совершенное. Герцог, известный необузданным нравом, впадавший в неукротимое буйство по любому маломальскому пустяку, наводил почти животный ужас не только на крестьян и вассалов, но даже на близких к трону, всячески обласканных королем баронов и маркизов. Именно герцог Обертон, возвращаясь с охоты, настиг на дороге, проходящей вдоль опушки своего леса, тринадцатилетнюю Дэйзи, юную баронетессу Блоггз. Разъяренный Обертон лично засек девушку плетью до полусмерти и бросил истекать кровью в пыли на обочине. Когда Роберт Блоггз после долгих поисков, наконец, нашел дочь, она уже была без сознания и тихо скончалась у него на руках.

Доброхоты, конечно, тут же сообщили, чьих рук это дело, и тогда же, над коченеющим телом дочери Блоггз во всеуслышание поклялся покарать убийцу. Чего бы это ни стоило. Даже смерти.

Око за око! Кровь за кровь! Смерть за смерть!

Но кто-то из слуг баронета донес его слова герцогу. Несмотря на неистовость и лютость, молодой Обертон был трусоват. Он окружил себя многочисленной, хорошо вооруженной охраной, без которой за ворота своего фамильного замка и шагу не ступал. Сам же замок превратил в крепость и подготовил к длительной осаде — свезенных припасов еды и питья хватило бы не на один месяц.

А Роберт Блоггз взял с собой дюжину верных слуг и ушел в лес.

Два года маленький отважный отряд наводил страх на разнузданных баронов не только по всей Англии, но и в Уэльсе, и даже в Шотландии. Лихая и прекрасно обученная дружина Смита — лишь самые верные знали настоящее имя вожака — громила и жгла замки сюзеренов, отнимала награбленное у их вассалов. Но — странное дело! — за все время покой герцога Обертона ни разу не был потревожен. Подобная исключительность, конечно, не осталась незамеченной. Однако недалекий и самонадеянный герцог, бахвалясь, приписывал неприкосновенность только своей силе и репутации.

И никто не мог его разубедить.

Наконец, наступил момент, когда бдительность герцога, как докладывали баронету лазутчики, окончательно притупилась. Пришел день мщения…

Внезапный скрежет массивного засова, запиравшего дверь камеры, показался измученному Блоггзу подобным реву валаамовой ослицы. Дверь медленно, со скрипом открылась, и камера осветилась неровным, мерцающим светом факелов. Первым, шаркая, вошел тюремщик, а вслед за ним в камеру протиснулись два огромных стражника. Тюремщик кашлянул, а затем хрипло прокаркал:

- Вставай! Пробил твой час! Сегодня будешь ответ держать перед Всевышним!

Баронет, превозмогая боль, зашевелился, пытаясь подняться. Стражники, наблюдавшие за тщетными усилиями, злорадно загоготали. Однако тюремщик цыкнул на них, и они тут же покорно замолчали. Наконец, сэру Блоггзу удалось подняться. Он горделиво выпрямился, с трудом удерживая равновесие и стараясь не опираться на раненную ногу, небрежно откинул упавшие на глаза длинные вьющиеся волосы и сказал:

- Я готов! Ведите!

Но баронет переоценил свои силы. Весь недолгий путь из подземелья дался ему с большим трудом. Пока они поднимались из каземата, он несколько раз чуть не упал, только двигавшиеся по бокам стражники не позволили ему свалиться. Особенно тяжелым оказался подъём по крутым склизким ступеням…

Внутри крепости, возле ворот, отделявших казематы от городской площади, осужденного ожидал городской палач, высокий мосластый мужчина, бессмысленный взгляд которого наводил беспредельный ужас на добропорядочных горожан. Подведя узника к нему, тюремщик остановился и показал рукой на баронета.

- Это он? — спросил палач.

Тюремщик кивнул.

Палач, ничего не говоря, повернулся и пнул тяжелую, окованную железом створку тюремных ворот. Она нехотя подалась, и яркий дневной свет ударил баронету в глаза. Он зажмурился и непроизвольно вскинул руку, закрывая отвыкшие от солнечного света глаза. Но стражники схватили его за предплечья и буквально поволокли несчастного на площадь, где уже был установлен эшафот.

Городская площадь, на которой обычно совершали казни и экзекуции, находилась на вершине единственного в городе холма и была крайне невелика — всего около 150 ярдов в длину и почти столько же в ширину. С востока от пронизывающих морских ветров торговцев, собиравшихся на размещенном на ней небольшом рынке, — преимущественно зеленщиков, за что площадь получила название Гринмаркет, прикрывала полукольцом застройка из невысоких трехэтажных домов, где жили мелкие чиновники магистрата, ремесленники и лавочники, чьи рабочие конурки и торговые места занимали первые этажи. С запада на торговую площадь выходили четыре мощеные бутовым камнем улочки, соединявшие верхнюю часть города с нижней. По ним люд, живший у подножья холма, поднимался на площадь в торговые дни, в праздники, а также поглазеть, как городской палач выводит из казематов узников находящейся тут же башни и лихо расправляется с приговоренными на муки или к казни.

Накануне рокового дня глашатай обходил все улицы города и высоким, гнусавым, вечно простуженным — даже в летнюю жару — голосом возвещал о мрачной церемонии, которая состоится в городе. Непосредственную же подготовку к казни всегда предвещал стук топоров плотницкой артели, возводившей эшафот почти в самом центре площади. Работа начиналась заранее, вечером, пока не стемнело, а продолжалась рано утром, как только рассветало, и уже до утренней молитвы уродливое и страшное сооружение — помост с возвышавшейся над ним виселицей или установленной в самом центре плахой — было готово.

Самым верным признаком статуса очередного посетителя эшафота для горожан служило водружаемое сооружение — виселица или плаха. Если виселица, значит, уголовный преступник — разбойник, убийца или контрабандист — из людей простого звания. А если на помосте была водружена тяжелая массивная деревянная плаха, что бывало, конечно, гораздо реже, то сие означало, что сегодня по короткому крутому пандусу на эшафот возведут знатное лицо – рыцаря, не угодившего чем-то герцогу, либо какого другого мелкого дворянина — доведенного до отчаяния вассала, и потому выступившего против своего сюзерена…

В дни казни на площади было так же — а может, даже и более — многолюдно, как в праздники. Похоже, все жители города, отложив свои дела, сходились поглазеть на мрачную церемонию.

Задолго до начала казни на площадь начинал стекаться простой люд, стремясь занять местечко получше, откуда беспрепятственно можно было наблюдать экзекуцию. Самые отчаянные сорванцы, дети простых горожан взбирались на деревья, росшие по краю площади, рассаживались на ветках, словно вороны в жаркий полдень, и даже висели гроздями на стволах. В домах, выходящих фасадом на площадь, жившие там простолюдины сдавали внаем места возле окон. Окна на вторых этажах, да еще находящиеся ближе всего к помосту, котировались крайне дорого — за место запрашивали по восемь и даже девять пенсов, а если посетитель хотел подешевле, он шел на третий этаж или на чердак, где и за полушиллинг можно было получить очень даже неплохое местечко.

В ожидании горожане — ремесленники и мелкие фермеры из городской округи, городские нищие и уличные торговки, рыцари и монахи, почтенные торговцы и ученики аптекаря, богатые ростовщики и полуголодные белошвейки, мастеровые и помощники стряпчих, учителя и чиновники магистрата — бурно и заинтересованно обсуждали предстоящую мрачную церемонию.

- Ах, мистер Мэдисон, — всплеснула руками дородная, с вытянутым, что называется, лошадиным лицом, выпирающими передними зубами зеленщица миссис Арчибалд. — Никогда доселе мне не доводилось видеть, как отрубают голову! Ведь простолюдинов вешают, а на плаху голову кладут только благородные. Вот повешение наблюдала раз пять. Ну, может, шесть… Ох, это было так интересно!.. Осужденного ведут на помост, выступает глашатай, затем палач зачитывает приговор… Как все торжественно обставлено!..

- А при отрубании головы, должен вам сообщить, добропочтенная миссис Арчибалд, бывают весьма странные вещи! — довольно бесцеремонно перебил ее простодушные воспоминания сухопарый учитель школы из нижней части города мистер Диксон. — Вот читывал я в исторических хрониках, что некогда в Германии по приговору инквизиции за ересь к обезглавливанию был приговорен монах. Но вину свою он так и не признал, и во время заточения, до самой казни днем и ночью неистово молился и просил Господа нашего принять его грешную душу. Даже на эшафоте за миг до смерти попросил палача повременить немного, чтобы он смог сотворить последнюю молитву. Палач был человеком очень набожным и, конечно же, предоставил такую возможность. Монах смиренно опустился на колени перед плахой, склонил голову на неё и стал возносить молитву Всевышнему. Сначала он молился громко, но затем молитва перешла в еле слышное бормотание, которое становилось все тише и тише. В какой-то миг палачу вдруг почудилось, что монах закончил молитву. Тогда он поднял топор и одним сильным ударом отсек приговоренному голову. И, о ужас! — учитель Диксон истово осенил себя широким крестным знамением, — обезглавленное тело монаха упало на спину, правой рукой перекрестилось, а затем скрестило руки на груди… Видно, Господь в последнее мгновение смилостивился над несчастным и внял его молитвам…

- А мне старики рассказывали, что в стародавние времена, — нахально влез в разговор маленький, круглый, словно шарик, нотариус Форестер, — еще в эпоху правления короля Генриха VIII был невероятный случай! Король приговорил к казни рыцаря Томаса Кэмбла и его жену, леди Изольду. Сэр Томас очень любил свою красавицу Изольду, и уже стоя на эшафоте, отчаянно предложил монарху сделку: если он обезглавленный добежит до края помоста, то король помилует его жену. Генрих VIII согласился и перед всеми придворными и собравшимся городским людом дал своё королевское честное слово помиловать леди Изольду. А эшафот, надо сказать, был немаленьким — ярдов шесть – семь в длину и пять – шесть в ширину, плаха же стояла как раз посередине. Король, наверное, подумал, что ни один человек без головы не в состоянии даже фута сделать, а не то что встать с колен и три – четыре ярда пройти… И вот сэр Томас крепко поцеловал оцепеневшую от происходящего и давно простившуюся с жизнью жену, затем решительно положил голову на огромную деревянную плаху и поднял руку над головой. Палач вскинул огромный, остро заточенный топором и застыл в ожидании. Присутствующие затаили дыхание. Томас Кэмбл напрягся, лицо покраснело, лоб вспотел, его поднятая вверх рука задрожала мелкой дрожью. И вот рука резко опустилась вниз, и раздался леденящий душу на высокой ноте крик сэра Кэмбла: «Руби!». В ту же секунду его голова покатилась по доскам помоста. Но к изумлению всех присутствующих безголовое туловище рыцаря Томаса поднялось и неуверенно двинулось к краю помоста, как раз в ту сторону, где расположился король со своей свитой. Из рассеченных шейных артерий пульсирующими струями выбрасывалась кровь. Но обезглавленный Кэмбл продолжал идти, пока тело не свалилось с высокого эшафота прямо на королевских придворных, обрызгав их кровью. Что тут началось!.. Король вскочил со своего кресла, однако силы внезапно оставили его, и он осел на землю, придворные дамы попадали в обморок, офицеры королевской свиты кинулись приводить всех в чувство… Даже простолюдины стали креститься и быстро покидать место казни…

- А что же леди Изольда? — заикаясь от волнения, спросила худая, плоская девица Кэролайн, по привычке стеснительно прикрывая рукой некрасивые, врастопырку, зубы. — С ней что сталось-то?

- Леди Изольда… Она держалась очень стойко и не упала в обморок, но её роскошные русые волосы прямо на глазах стали седыми. Затем она подошла к отрубленной голове супруга, подняла её, бережно прижала к груди, не замечая, что стекающая кровь заливает её роскошное дорогое красное с чёрным платье, медленно спустилась с эшафота и стала покидать площадь. Но вдруг остановилась, обернулась, пристально посмотрела на короля и громко выкрикнула: «Будь ты проклят!». Стражники королевской охраны хотели было остановить её, но пришедший в себя монарх вяло помахал рукой, давая знать, чтобы ее не трогали.

А затем леди Изольда вместе с детьми отплыла на корабле во Францию…

- Да-да, я тоже слышал об этом, — вставил учитель Диксон. — Еще когда учился в колледже, нам, тогда еще безусым студентам, рассказывали…

Рядом с беседующими безмолвно стоял и внимательно слушал разговор вечно мрачный, насупленный владелец шорной мастерской мистер Уилсон. Вдруг он раскрыл рот, хрипло откашлялся и без предисловия стал говорить:

- Король Баварии Людвиг за попытку покушения на его жизнь приговорил к смертной казни дворянина Дина фон Шауберга и четырёх его родственников. Перед самой казнью фон Шауберг обратился к королю и попросил оставить в живых родственников, если он после отчленения головы встанет и пройдёт несколько шагов. Король милостиво дал согласие. А казнь, надо сказать, должна была состояться посреди огромного ровного луга, поросшего густой травой, в середине которого поставили тяжелую дубовую плаху. И вот палач ударил топором, и отсеченная голова покатилась по траве. А Дин фон Шауберг встал с колен и прошёл по лугу больше сорока шагов. Конечно, король Людвиг выполнил обещание, которое дал в присутствии своих подданных, и сохранил жизнь подельникам казненного.

Милую беседу прервали возбужденные крики собравшихся на площади: «Ведут, ведут!..»

Огромная толпа начала вдруг колыхаться и без всякой видимой причины подаваться то назад, то вперед, подобно океанским волнам. Возбуждение нарастало. Городская стража, сотворив собой плотный живой барьер, старалась всячески препятствовать тесно сгрудившемуся люду подойти вплотную к помосту. Наиболее рьяных зрителей стражники бесцеремонно отгоняли ударами пик. Однако самым шустрым из сорванцов — как мальчиков, так и девочек — все же удалось проскочить между стражниками и устроиться перед самым помостом. Городская стража, сдерживая напирающую толпу, уже не обращала на них внимания.

Наконец, когда Блоггза буквально втащили на эшафот, волнение достигло предела: собравшиеся зрители самых различных званий и сословий испустили вопль, вернее, рев, напоминавший рык обманутого зверя, у которого более сильный и злобный отнял лакомый кусок как раз в тот момент, когда он уже готовился проглотить его…

Сэр Роберт Блоггз стоял на эшафоте, с горечью и отвращением наблюдая за тем, как исступленно беснуется толпа…

…Чернь! взбесившаяся чернь, жаждущая крови… Для них ничто не свято: ни своя жизнь, ни чужая… Они рвутся, отталкивая друг друга, поближе к помосту, чтобы в мельчайших деталях разглядеть, как моя голова покатится по грязным бугристым доскам, а тело, из которого будет струями хлестать кровь, забьется в конвульсиях. И уже сегодня в трактире за кружкой эля до самой ночи вдоволь посмакуют увиденное, мимоходом проклиная меня… А опьянев, тут же всё забудут и станут выяснять между собой отношения из-за старых пустячных обид, о которых и вспоминают-то только в трактире…

Небрежно толкнув плечом баронета, да так, что тот еле устоял на ногах, к краю помоста вышел глашатай и сорванным гнусавым голосом стал зачитывать прегрешения, за которые сэр Роберт должен поплатиться головой.

По толпе, как рябь по водной глади, прокатился недоуменно-возмущенный ропот:

- А где судейский? Почему глашатай, а не он читает приговор? Это нарушение закона!..

В это время палач подошел к баронету и надел ему на шею табличку, на которой большими буквами были перечислены все его грехи перед короной.

Подслеповатая миссис Арчибалд моментально обернулась к нотариусу:

- Мистер Форестер, а что там написано?

Нотариус, зрение которого тоже было далеко не орлиным, злобно зашипел:

- Слушайте, слушайте! Он все говорит!

И, приставив к уху раковиной ладошку, полуобернулся в сторону глашатая. Даже шею вытянул от усердия.

Наконец глашатай закончил монотонное чтение и отошел за плаху, словно предоставляя главную роль палачу. Тот приблизился к баронету и тихо пробурчал:

- Помолитесь, сэр. Закон — и людской, и Господний — дозволяет сотворить последнюю молитву перед смертью…

Роберт Блоггз послушно сложил руки и смиренно склонил голову. Губы его зашевелились, высказывая последнее прошение. Палач, опершись на длинное узловатое топорище, годами отполированное его руками, терпеливо ждал, пока он закончит.

Наконец, баронет поднял голову, пристально глянул в глаза палачу и вымолвил:

- Я готов. Делай свое дело.

И, отказавшись от помощи, мужественно превозмогая терзавшую его боль, опустился на колени и покорно склонил голову на плаху.

Палач, не мешкая, поднял тяжелый топор. В этот момент из-за туч выглянуло солнце, и в его мутных, неровных лучах острозаточенное лезвие засияло, засверкало, будто небо подавало кому-то неведомый знак. Толпа напряглась, затем вдруг охнула и моментально прихлынула к помосту, легко сметая и сдвигая жидкую цепь городской стражи. Впрочем, стражники, больше глазевшие на деящееся на эшафоте, не больно-то и сопротивлялись…

В наступившей мгновенно полной тишине даже в самых отдаленных углах площади было отчетливо слышно омерзительное чваканье лезвия, рассекавшего мышцы и кости шеи, а затем глухой деревянный стук покатившейся по обшарпанным доскам помоста головы сэра Роберта Блоггза.

Палач неспешно отложил своё орудие, с лезвия которого яркими каплями медленно стекала кровь, наклонился и поднял за спутанные волосы то, что еще только-только венчало мощную фигуру баронета, неизменно вызывавшую восхищение у дам и зависть у рыцарей.

Толпа, тесно обступившая эшафот, восторженно взревела.

В этот момент плотно сомкнутые веки головы дрогнули и медленно открылись. Губы неуверенно зашевелились, будто сэр Роберт в последний раз обращался к достопочтенным горожанам.

…Больно! Как больно!!

Чему они радуются?.. Моим последним мгновениям? Разве так много плохого я им сделал? Причинил много зла и горя?

Что их привело в такой восторг?!

Больно…

Когда же я умру? Или это уже моя душа наблюдает за ликующей чернью?

Больно… Как больно…

Content

Козачук Вячеслав Леонидович День казни