Ради жизни на земле

Пройдут годы, столетия, но никогда не забудется героический подвиг советского народа в Великой Отечественной войне. Из уст в уста, из поколения в поколение будут, как легенды, передаваться сказания о тех, кто в смертельном поединке с фашизмом отстоял свободу и независимость нашей многонациональной Родины.

Люди из легенды… Один из них — Иван Григорьевич Драченко, единственный летчик в Вооруженных Силах Герой Советского Союза — полный кавалер ордена Славы. Я знал многих талантливых воздушных бойцов, но И. Г. Драченко отличался особой смелостью, дерзостью тактической грамотностью. Прославленный пилот-штурмовик сражался на Курской дуге, в Белгороде, участвовал в освобождении Украины, Молдавии, Польши, Чехословакии, закончил войну в поверженном Берлине. В одном из ожесточенных боев его в бессознательном состоянии схватили гитлеровцы и отправили в концлагерь. Враги, подвергал советского летчика пыткам, склоняли перейти на сторону власовского отребья. Убедившись в тщетности своих замыслов, они вырезали И. Г. Драченко глаз, чтобы он никогда больше не смог подняться в небо.

Но мужественный летчик все-таки сел за штурвал грозного ИЛ-2, чтобы отомстить фашистам. Сделав 178 боевых вылетов, И. Г. Драченко провел 24 воздушных боя, уничтожил 76 танков и бронетранспортеров, 37 артиллерийских орудий, 17 крупнокалиберных спаренных эрликонов, 654 автомашины, 122 повозки с грузом, 7 складов с боеприпасами в продовольствием, 6 железнодорожных эшелонов, 18 дотов, разбил 4 моста, сбил 5 и уничтожил 9 самолетов на вражеских аэродромах.

В своих воспоминаниях И. Г. Драченко рассказывает об участии сослуживцев-штурмовиков в борьбе с фашистскими захватчиками, о коммунистах и комсомольцах, проявивших исключительный патриотизм и мужество при защите Родины, показывает, как росли и крепли крылья молодых воздушных бойцов, о высокой гуманности советских воинов.

Автор с любовью повествует о своих полковых побратимах, командирах и политработниках, об их беззаветной преданности Отчизне, о жестоких воздушных боях, победах В горечи утрат, обнажает зверское лицо фашизма, его преступную идеологию.

Книга Героя Советского Союза И. Г. Драченко вызовет несомненный интерес у тех, кто прошел горнило войны, и у нашей молодежи, уверенно несущей эстафету отцов и дедов.

Герой Советского Союза

маршал авиации

С. А. КРАСОВСКИЙ,

бывший командующий 2-й воздушной армией

Далекое — близкое

Мы поднимались по щербатым ступенькам лестниц рейхстага, между колонн, чем-то напоминавших хребты динозавров. На них — следы пуль в глубокие росчерки осколков. На зубах неприятно хрустела пыль от тяжелого каменного тумана, медленно оседавшего на хаотическое нагромождение развалин. Колонны в сплошной вязи надписей. Писали всем, что попадало под руки: чернилами, мелом, карандашами, углем, лезвиями ножей.

Невдалеке на обугленном обломке балки примостился старшина Золотарев Павел Иванович с тугими пшеничными усами, с самокруткой, прилепленной к нижней губе. Он поставил гофрированную коробку трофейного противогаза между колен и что-то в ней усердно помешивал.

Мы с Николаем Киртоком поинтересовались «кухней» старшины, которую он затеял под громадой колонн, бессмысленно уходящих в небо.

— Имею, товарищи летчики, превеликое желание оставить и свою память на склепе Гитлера. Я мазутом такое нашкрябаю фрицам — век будут помнить Павла с Полтавщнны.

Переглянувшись с Николаем, мы по примеру старшины тоже оставили свои подписи на светло-сером мраморе одной из колонн «третьей империи».

Идя дальше, мы оказались на площадке, на которую когда-то выходили довольно массивные двери, теперь сорванные с петель. Внутри помещений все было исковеркано, исполосовано, разрушено — потолки, пол, лестничные марши. Сквозь разрушенные перекрытия, бетонные пролеты лестниц виднелось тело огромного сферического купола. Всюду стоял тяжелый спрессованный запах гари.

Наконец мы увидели имперскую канцелярию. Главный подъезд снесла наша артиллерия. Почерневшего от копоти бронзового орла буквально исклевали пули. Окна — словно провалы мертвых глазниц. Ничего не осталось от гитлеровской канцелярии и ее фанатического хозяина, метившего в повелители мира!

Под ногами шуршал бумажный мусор: разноцветные папки со срочными приказами, так и не дошедшими до исполнителей, никому теперь не нужные воззвания Гитлера к населению стоять насмерть, членские билеты нацистов, фотографии, увесистые книги, напоминавшие могильные плиты. Пол завален огромным количеством крестов. Казалось, здесь денно и нощно работал целый завод, производя эту металлическую дребедень, которой хватило бы на десять лет войны.

Мы подошли к чудовищно безвкусному памятнику Вильгельму. Возле него — повальное фотографирование: солдаты и офицеры, молодые и пожилые, веселые и усталые, улыбающиеся и мрачные, с орденами и медалями, до ослепительности начищенными трофейным зубным порошком, желали оставить себе память о последней точке, поставленной гитлеровскому фашизму.

Я присел на лафет раздавленной пушки и вдруг явственно почувствовал страшную усталость — всю сразу, накопившуюся с первого до последнего дня войны. И было как-то странно ощущать, что нахожусь вот здесь, на чужой земле, которую знал лишь по школьным географическим картам, что за спиной оборвалась долгая фронтовая борозда, пропахавшая жизненное поле, и почти не верилось, что завтра будут спокойно стоять зачехленные самолеты и не придется подниматься в небо, наполненное грозами.

Близлежащие постройки тонули в пыли — едкой, ржавой, перемешанной с жирными витками дыма. Рядом медленно змеился поток пленных и исчезал в этом сером тумане. Так уходят в небытие!..

В десяти шагах в «плен» попала наша полевая кухня. Ее тесным кольцом окружила детвора. Смуглолицый кавказец, лихо заломив пилотку, бросал осмелевшим немецким детишкам в синие эмалированные ведерца, кружки, консервные банки жирные комья гречневой каши, заправленной тушенкой.

Мысли мои полетели далеко-далеко, в мою Севастьяновку на Уманщине. Я будто бы увидел опрокинутое над головой весеннее небо нежно-василькового цвета, белые, словно кружевом вытканные черешни, малиновые гребешки рощиц, подрумяненные зорькой, малахит камышовых клиньев, бегущих в прохладную озерную гладь…

В памяти из глубины прожитого всплывало все далекое и близкое, услышанное и увиденное, словно какая-то невидимая кисть рисовала полотна разных оттенков: и светлые, и грустные, и даже смешные.

Наша хата, спрятанная под истлевшую солому, стояла на самом косогоре возле кладбища, замыкая улицу, прозванную Каратаевкой. В ней прожили свой век и деды, и прадеды. Говорят, последние, исполняя барскую прихоть своевластного и жестокого графа Станислава Потоцкого, на своих горбах вместе с крепостной чернью тащили гранитные глыбы, создавая каменную сказку — парк Софиевку. Стоит он и поныне, сохранив свое имя, названный так в честь красавицы жены графа. Но никто не узнает имен тех, чьи кости стали фундаментом уманского чуда.

Как жили? Что видели крестьяне? Измученность малоземельем. Недороды. Вечную голодуху. Хлеба хватало только на полгода. А потом? Потом многие, перекинув через плечо тощие торбы, окинув взглядом гнилье соломенных крыш, заколачивали подслеповатые окна и с болью и отчаянием (придется ли еще свидеться?) уходили запутанной паутиной троп куда глаза глядят.

Отца, Григория Антоновича, «спасла» первая империалистическая. Сбежал он на фронт добровольцем. На галицийских полях изрядно отведал австрийской шрапнелевой каши. В полевом госпитале чуть ногу не отняли — не дал! Без ноги крестьянину — хоть в гроб живьем. Рана затянулась, а хромота так и осталась — довеском к трем Георгиевским крестам.

Там, в госпитале, встретился с одним мужичком: сам хилый, а глаза черные, посмотрит — словно выстрелит. Сначала на всех косился подозрительно. Освоившись, как-то невзначай завел разговор:

— Земли-то много у вас, крестоносцы?

— А ты что, дашь? — зашевелились черные одеяла.

— Дам. Только для этого надо штыки повернуть не в ту сторону. Мы вот австрияков колем, а надо-то не их, у которых тоже земли кот наплакал. А кого — знаете. Впрочем, спросите у нашего священника, как дальше будете жить. Вот он идет.

Все моментально притихли. В палату вкатился румянощекий, рыхлый попик в шуршащей шелковой рясе. С ним вошла сестра милосердия. Потирая пухлые руки, он медленно шел между тесными рядами коек.

— Молитесь всевышнему о здравии своем, — рокотал поповский басок, — и вы еще послужите престолу и отечеству на поле брани с коварным супостатом.

— Мы здесь, батюшка, толковали о своем житье-бытье, — послышалось из дальнего угла. — Вот закончится война, придем домой, Все останется по-старому?

— В писании сказано, чада мои: «Мы пришли в сей мир по воле господа, дабы со смирением и верой нести крест свой, искупая первородный грех людского рода. Богу — богово, кесарю — кесарево, малым сим — малое…»

Когда поп, пряно начиненный запахом ладана, удалился из палаты, разговор продолжился. Первым приподнялся на острых локтях черноглазый.

— В переводе на наш мужицкий язык «малым сим — малое» понимать следует так: тяни лямку, как вьючное животное, хлеб добывай насущный в поте лица для богачей, а сам получай шиш…

О многом тогда передумал отец. Почему вокруг много голодных и мало сытых, почему у господ все в избытке, а у народа в хатах — хоть шаром покати. Плюнул он на «веру, царя и отечество», шинелишку и костыль — в руки, кресты — в платок и домой.

А там по-прежнему слепая, жестокая сила гнула людей, но уже явственно чувствовалось — что-то будет. Терпению придет конец.

Октябрьская гроза, разорвав темные тучи, звучным эхом прокатилась и над Уманщиной. Новое, лучшее пробивало себе дорогу сквозь свинцовые ливни, сабельные всплески, разгул кулацких обрезов.

И вот наступил долгожданный час — отложена в сторону винтовка, крепкие руки, пропахшие порохом, потянулись приласкать свою землю-кормилицу.

Возвратился с гражданской войны и дядько Михайло, кавалерист, буденновец. Все пули обходили его стороной, а вот здесь, дома, он не смог обойти косу костлявой. Выкуривая из одной хаты кулака, предложил ему подобру-поздорову бросить оружие. Тот согласился и затих. Когда дядько подошел поближе к плетню, из окошка хлестанул выстрел. Разрывная пуля свалила его на землю.

В народе говорят: пришла беда — отворяй ворота. Не затравянилась еще могила дядьки Михаила, а тиф скосил старшую сестру Ганнусю.

Родился я, как говорили, неудачным. Меченым. На левой щеке кровянилось родимое пятно. Отец не обращал внимания, а вот мать… Старухи, увидев ее, мелко крестились и обходили десятой дорогой. А если сталкивались лоб в лоб, шипели:

— Бога забыла, Параска, отсюда и такое наказание — печать на сыне каинская. А еще твой Гришка о какой-то коммуне балакает, баламутит бесштанное мужичье, чтоб ему язык и руки отсохли.

Руки у отца назло старушенциям не отсыхали: работа в них горела, да так, что стружки от рубанка кудрявились с шипением. И сапожничал он тоже классно.

Мать, наслушавшись всяких небылиц о способах моего исцеления, вынесла меня однажды на зорьке в огород, повернула лицом к молодому месяцу, брызнула «заговоренной» водой. Через некоторое время пятно действительно стало бледнеть, а потом и совсем исчезло. Вся Каратаевка смотрела на меня, как на дитя чуда, и в каждой хате я чувствовал себя желанным гостем. А отец только посмеивался: живая икона в доме…

Как и все крестьянские дети, я отчаянно любил лошадей, любил ходить с ними в ночное. Распустив их по оврагам, мы табунились около рыжеватых костров, пекли картошку, обжигаясь, катали ее между ладонями. Это была поистине пища богов!

Но к лошадям колхозным я получил доступ чуть позже. Экзаменовали меня… на свиньях. Стадо поручили небольшое, но удивительно неорганизованное. Потолкавшись на одном месте, хрюшки сразу разбредались кто куда. Хоть сядь и плачь! И я действительно как-то сел и разревелся в три ручья. Проходивший дед Березюк, увидев, в какую ситуацию я попал, хитровато прищурился и посоветовал поймать поросенка, крутнуть ему хвост. Завизжит малец, свиньи сразу сбегутся. Так я и сделал. Эффект получился прямо-таки поразительный — через минуту я стоял в плотном визжащем кольце, и стадо шло за мной в любом направлении. С тех пор я так и не разлучался со своей палочкой-выручалочкой.

Но однажды увиденное отодвинуло на задний план всю сельскую фауну — это был трактор «фордзон». Вынырнув из солнечного половодья на бугор, он протарахтел по сонной пыльной дороге, лоснящийся, в масляном поту. У людей стали квадратными глаза. Мы, мальчишки, резво бежали за ребристыми барабанами колес и что-то радостно выкрикивали.

Надо сказать, что появление у нас трактора вызвало новую волну в решительной борьбе за переустройство деревни. Зашевелилось кулачество, зашипели церковники, проклиная «нечестивую» машину. В ночной темноте загремели выстрелы из обрезов. Погиб тогда и наш родственник — комбедовец Юхим Лебедь. «Красный петух» загулял по домам активистов, подброшенные «святые» письма угрожали карой земной и небесной за вступление в кооператив.

Одним из первых записался в него отец.

В тридцатом году меня отвели в школу. Помешалась она в маленьком, осевшем по самые окна домике. Сидели на длинных, свежеструганных скамейках, тесно прижавшись друг к другу. Так как букварь был только у учительницы, азбуку повторяли за ней нараспев, стараясь перекричать соседа. Я очень любил рассказы Любови Ивановны о путешествиях и приключениях. Казалось, раздвигались стены нашего неуютного класса, к нам врывались ветры далеких южных и северных морей и уносили нас на крыльях в незнакомые края, где живут смелые, честные, мужественные люди, совершающие подвиги. У меня тогда появилось желание и самому совершать подвиги, побеждать злых и подлых врагов. После уроков убегал с друзьями в лес, где соревновались в беге и борьбе, секли самодельными саблями крапиву, осот.

Немало бед принес нам тридцать третий год: выдался он на редкость неурожайным. Наш колхоз имени Буденного тогда еще не крепко стоял на ногах, неразберихи хватало по горло. Отец от зари до зари пропадал в поле. Ругался с зажиточными мужиками, спорил с теми, кто оставался в плену «головокружения от успехов». У людей не хватало одежонки, обуви. Ели лебеду, варили крапиву, в огородах собирали гнилую картошку, травились зимовалым зерном.

Кулацкие сынки, науськиваемые своими родителями, сопровождали нас домой из школы свистом, улюлюканьем.

Вот тогда и начинались свалки: бились зло, до крови, с остервенением.

Вскоре мы всей семьей переехали в Ленинградскую область, где обосновались жить под городом Лугой. В то время там размещались военные лагеря. В одном из них и начал работать сторожем отец. Новая обстановка мне пришлась по душе: вокруг стояли дремучие леса с тьмой-тьмущей грибов, багряной брусникой, сладковато-горькой рябиной, пьяной ягодой гоноболи. В школу бегал в Лугу — пять километров туда и назад. Этот чистенький городок буквально тонул в буйной зелени. За рекой, на песчаных холмах, глуховато шумел сосновый бор. В Заречье, в чернеющей зелени мачтовых сосен, прятались нарядные дачи, ходила старая «кукушка».

А дружил я с ребятами из соседней деревни Николаевки. Уже после войны решил посмотреть места, где жили мои школьные товарищи Ваня Брюханский, Ваня Креузов, Аня Новикова, Валя Бух. Но никого тогда там не встретил: из бурьяна, как памятники на погостах, поднимались черные трубы сожженных изб, у развалин сиротливо клонились опаленные пожаром березки.

В северном лагере я знал все ходы и выходы. Помогал танкистам приводить в порядок боевые машины после учений, дотошно расспрашивал о назначении различных узлов и агрегатов, со временем научился водить БТ-5, грузовые и легковые автомобили, вместе с красноармейцами бегал, плавал, учился стрелять. Все это здорово пригодилось в будущем.

Особенно привязался я к коменданту лагеря. Куда он меня только не возил!

— Ванюша, ты был когда-нибудь в Ленинграде? — спросил меня как-то старший лейтенант Свиридов. Я отрицательно мотнул головой, продолжая протирать стекла его эмки.

— А хочешь, поедем? Собирайся. На рассвете — в путь.

Вечером я сказал родителям о разговоре с комендантом, тайком взял новые хромовые отцовские сапоги, за которые он в Торгсине отдал Георгиевские кресты, а утром мы катили в Ленинград.

В городе ожидал увидеть нечто чудесное. Но первые впечатления оказались куда богаче ожидаемых. Изящные площади с ровно подстриженными деревьями, мосты, сияющие стекла витрин — в каждую свободно мог въехать грузовик, море людей, поток машин, золоченый купол Исаакиевского собора, похожий на шлем сказочного богатыря, копьем вознесенная в небо Адмиралтейская игла, музеи.

Дома я с таким одухотворением рассказывал о поездке, что отец даже забыл наказать меня за увезенные без спросу сапоги, изрядно разбитые за время недельного вояжа.

Вскоре мы переехали со всем войсковым хозяйством в Красное Село. Последний год школы и параллельные занятия в 1-м Ленинградском аэроклубе на Моховой.

В то время рекордные полеты Чкалова, Байдукова, Белякова, Громова, Коккинаки, романтичные подвиги советских летчиков в небе Испании, на Халхин-Голе, кинофильмы, в частности «Истребители», будоражили немало молодых голов, тысячи юношей осаждали осоавиахимовские пороги. Необузданная страсть вела их ввысь. В полосу такой «эпидемии» попал и я. Но мной владело желание не просто научиться летать. Я был среди военных и поэтому отчетливо представлял звериное лицо фашизма со всей его преступной идеологией. А все события, происходящие в западном мире, говорили: рано или поздно незваные гости сунутся в наш огород. Все отчетливее на нацистских радиостанциях гремела медь грубых солдатских маршей, кованый сапог поднимал пыль на полях Европы. Обстановка требовала настоятельной военной подготовки.

Помню, как сейчас, прозрачное ноябрьское утро 1940 года. Наверное, с него и начался мой разбег в небо, поставивший раз и навсегда точку над вопросом — кем быть?

Самый первый полет! О нем словами так просто не расскажешь, его надо прочувствовать самому, пережить волнующие минуты неповторимости.

Погода стояла как по заказу — «миллион высоты». Невозмутимо чистое небо, подсиненное ультрамарином, выглядело с земли огромным выпуклым экраном. И лишь одно-единственное облачко висело над частоколом елей, словно его накололи на их твердые зубцы.

На порыжевшем ковре аэродромного поля выстроились У-2 — легкие деревянно-полотняные машины с невысокими козырьками открытых кабин. На нескольких самолетах работали движки, свистели прозрачные круги пропеллеров. Сладковато щекотал ноздри запах бензина.

В строю курсанты — Маркирьев, Мякишев, Петров, Хлынов, Кжесяк, Шабунин и я. Наш инструктор, Михаил Александрович Мишин, добрейшей души человек, невысокого роста, но плотно сбитый, как всегда, скупым точным языком рассказывал о предстоящем полете.

И вот я привязываюсь ремнями, присоединяю к надутому воздухом «уху» переговорный шланг. Слышу инструктора превосходно. Выруливаем на взлетную полосу. Стартер дает отмашку белым флагом. Легкий разбег — и пошли. Земля сразу под косым углом побежала назад. Самолет начал взбираться но незримой лестнице в звенящую синь. Все строения на аэродроме стали похожими на детали из детского конструкторского набора. А земля начала показывать все новые и новые мозаические картинки. Проплыли березовые рощи, отражающиеся вниз головой в озерках, похожих на выплеснутые плавки серебра. Под крылом — пятнистые, уходящие вдаль пологие лесистые холмы, перечеркнутые полевыми дорогами.

На развороте инструктор энергично опустил руку вниз: смотри, мол. Там лежало озеро Разлив, дальше, в стороне, в белесом мареве тонул легендарный Кронштадт.

— Запомни, — в шланге густой октавой пророкотал голос Михаила Александровича, — наш третий разворот — над шалашом Ленина.

Машина чуть снизилась. Теперь я отчетливо видел гранитный памятник. Все эмоции окрасила какая-то строгость, ответственность, возвышенность.

Тридцать пять полетов сделал я с инструктором, один контрольный — с начальником аэроклуба, и вот — разрешение на самостоятельный полет.

— Ну, а теперь полетишь с «дядей Ваней», — легко подтолкнул меня Мишин к самолету. — Максимум внимания, минимум волнения. Делай все так же, как со мной.

А ребята уже тащили «дядю Ваню» — мешок с песком в полцентнера весом, чтобы уложить на сидение инструктора.

В кабине я одни. Запустил мотор, дал газок, «прожег» от замасливания свечи, дал газ полностью и, все еще придерживая ручку управления, пошел на взлет, постепенно отдавая ручку от себя и поддерживая ее.

Лечу! В душе все поет и играет под свист ветра в расчалках плоскостей. Вот оно — чувство власти над машиной!

Я, выросший в бурьянах, бегавший до первых морозов босиком, познавший азбуку по единственному в классе букварю, священнодействую в кабине перед приборами, лампочками, стрелками, запросто справляюсь с железной птицей. Фантазия! Стоит только шевельнуть ручкой — и самолет отклоняется куда хочу.

И вот полет окончен. Все внимание посадке. Легко притираюсь колесами к земле. Подрагивают плоскости. Самолет катится по земле, замедляя свой бег.

Первым меня встречает инструктор Мишин. Жмет руку, что-то говорит. Но я его не слышу: я еще весь во власти неба.

Вскоре простые полеты по кругу были окончены. Я перекочевал в зону, приступил к отработке виражей, поворотов через крыло, петли Нестерова, боевым разворотам, спирали. Фигуры давались легко, без дополнительных усилий. И тут потянуло что-то сделать от себя.

Как-то разогнал я свою «удвашку» да так бросил ее в отвесное пикирование, что в глазах потемнело, кровь в висках заклокотала. Земля, словно гигантский шар, подпрыгнула к свистящему винту. Моментально убрал обороты, плавно выровнял машину. Откинулся назад, отдышался, виновато оглянулся вокруг.

Докладывая о выполнении задания, думал: говорить о своей проделке или нет? Только было рот открыл, а Михаил Александрович мне вопросик подбросил, чувствую, с подвохом:

— Ваня! Ты когда-нибудь целовался?

— Н-е-т, — протянул я, густо покраснев.

— Так вот учти: выбросишь еще такой фортель, крылышки сложишь и поцелуешься с землей. Вам понятно, комсомолец Драченко?

Последняя фраза была сказана стальным голосом.

Я стоял, втянув голову в плечи.

Узнал о моей проделке и дружок Евгений Мякишев. Он только и сказал:

— Тоже мне Чкалов нашелся. Авиакаши мало съел…

С Женей мы сошлись сразу, несмотря на абсолютно разные характеры. Он — выдержанный, расчетливый, спокойный, я — вихрь. Как взвинчусь! Не раз и не два Мякишев укрощал мои чрезмерные страсти, с логичной последовательностью доказывал, где я прав, а где нет.

Особенно туговато пришлось нам зимой. Форсировали налет. Руки у всех курсантов были обморожены металлом, бензином, маслами: приходилось самим быть техниками к летчиками, из кабин буквально вываливались, прокаленные насквозь холодом. Терли перчатками окостеневшие носы, бежали в помещения и, схватив порцию благодатного тепла, вновь возвращались на летное поле.

И снова гудели моторы, рассекая винтами звенящий морозный воздух, и ни одного звука ропота, жалоб, нытья не срывалось с обветренных губ ребят, которым через полгода впору пришлись и солдатская гимнастерка, и кирзовые сапоги. Поколение, чья юность опалена войной, еще и в мирное время, до наступления лихой годины, получило заряд мужества и патриотизма.

К весне 1941 года закончил учебную программу. Вскоре нас представили военным летчикам, прибывшим из авиационных школ.

Мной занялся майор Соловьев. Сначала слетал с ним в зону. Проверяли технику пилотирования, После обстоятельного разбора полета майор сразу задал вопрос:

— Сколько вам лет?

— Девятнадцать.

— Военным летчиком хотите быть?

— Да! Истребителем…

Наступила пауза. Затем проверяющий улыбнулся, продолжил:

— Ну, а если не истребителем? Хотя у нас есть и такие машины.

Майор мне так убедительно рассказал о других, более тяжелых самолетах, на которых совершаются подвиги, что я, не задумываясь, дал свое согласие «учиться не на истребителя».

Через несколько дней наша ленинградская группа ребят стояла на перроне Московского вокзала в ожидании тамбовского поезда. Меня провожал отец. Он тяжело опирался на суковатую палку, положив на плечо тяжелую мозолистую руку. Наказ его звучал строго: «Чтоб не упрекнули ни в пиру, ни в миру». Уходя, протянул пачку папирос «Красная звезда», которые я сразу раздал своим товарищам. Это была наша последняя встреча.

Поезд набирал скорость, покачивался на стыках, унося нас в новую жизнь. А у меня из головы не выходили отцовские слова: «Трудно вам будет, хлопцы, ох и трудно. Война на подходе…»

И действительно, не пройдет и месяца, как она сломает границы, разбросает тысячи семей по огромным пространствам, разъединит, оторвет друг от друга самых близких людей, бросит в круговорот мук и лишений. Разметает она и наше драченковское гнездышко.

А в парикмахерской летели на пол шевелюры разных цветов, затем, поеживаясь, будущие покорители пространства и времени гуськом заполняли баню. Смех, визг, шутки. Облачившись в военную форму, мы все стали одинаковыми. Но пожили, притерлись друг к другу, и постепенно начали вырисовываться характеры, наклонности, привычки членов большой курсантской семьи. Я по-прежнему дружил с Женей Мякишевым.

Начались занятия. Времени в обрез, дел невпроворот. Кое-какие предметы нам казались лишними, ненужными, но особо сомневающихся настырно убеждали — в военном деле все лишнее отсечено.

Некоторые роптали: зачем бегать с полной выкладкой, так что кишки вываливаются, если будущая специальность связана с воздухом. Командиры деликатно вносили свои коррективы в смуты, убедительно доказывали: небо начинается с земли, а летчик обязан иметь кремневую закалку, иначе в кабину сядешь тряпичной куклой. Физические нагрузки я переносил легко, потому что занимался лыжами еще в Ленинграде, систематически ходил на плаванье…

Война! Бронированные клинья вонзились в линию советской границы, черный фашистский хищник из-за черных туч кинулся на нашу Родину. Субботним июньским вечером мы еще ходили по закрученным тамбовским улицам, видели спокойных людей, возвращающихся с загородных дач, стайки выпускников школ, детей, строивших песочные домики. Но то, что мы узнали утром на следующий день, было как бы чертой, резко подчеркнувшей весь итог нашей сравнительно небольшой жизни.

— Началась война! Что же теперь делать? — взволнованно спрашивали мы своих командиров.

— Делать что? Учиться! До седьмого пота, с утроенной энергией, по всем законам военного времени.

Таков был ответ, не требующий пространных объяснений.

И мы с особой рьяностью набросились на аэродинамику, теорию воздушной стрельбы, навигацию, метеорологию. А технику зубрили до винтика, до последней заклепки.

К зиме теоретический курс закончили. Снова — здравствуй, небо! Сначала обжили Р-5, потом начали седлать сизокрылые скоростные бомбардировщики СБ и Петляков-2.

Первые тренировочные полеты сделал с майором Соловьевым, командиром отряда, с которым познакомился еще в аэроклубе и который убедил меня тогда учиться «не на истребителя». Мне нравилось в майоре все: и манера ходить, и разговаривать, и даже ругал он как-то особенно, по-отцовски, после чего никогда не оставалось на душе горького осадка. В курсантском кругу ребята иногда шутили: «Ты, Иван, у Соловья под крылышком живешь».

Вскоре к нам в служебную командировку приехала группа летчиков-бомбардировщиков. В глазах курсантов, естественно, каждый из фронтовиков выглядел героем: прибывшие уже изрядно понюхали пороху, совершали дальние боевые вылеты, пробирались сквозь заслоны заградительного огня, встречались с истребителями противника днем и ночью. «Бомбардировщик всем хорош, — говорили они, — и высоту приличную берет, и «гостинцев» можно загрузить порядком, а вот маневренность никудышняя: утюгом гладит небо; пока развернешься, оглянешься…»

На очередных полетах я решил попробовать «опровергнуть» мнение бывалых пилотов: попытался на СБ выполнить пилотажные фигуры и незамедлительно получил от начальника школы Ф. А. Агальцова полновесных десять суток ареста. К счастью, отделался сравнительно легко: наказание отбыл… за рулем эмки начальника школы вместо заболевшего шофера. Ну, а накраснелся тогда вдоволь.

Приказ поступил нежданно-негаданно: в кратчайший срок собрать матчасть, погрузиться в вагоны, курс — Средняя Азия. Подали эшелоны. Работали день и ночь. Не дождавшись отхода поезда, залезли в свои вагоны и упали, убитые каменным сном. Отдохнув, потянулись к вагонным проемам. Поезд, зычно покрикивая, без устали уносил нас все дальше и дальше на юго-восток. Мелькали полустанки, встречные эшелоны с техникой и людьми мчались на фронт. А на обочинах стояли дети и махали вслед всем едущим. Их ручонки напоминали поникшие стебли цветов.

Прибыли на конечную станцию. Перед рассветом последняя команда: «Подготовиться к выгрузке!» Собрали свои нехитрые пожитки, оружие, прибрали вагоны.

На календаре была ранняя весна, а здесь нестерпимо палило солнце, огромное, с желтоватыми подпалинами на боках. Знойная фиолетовая дымка смазывала очертания саманок, под ногами непривычно похрустывал песок.

— После такого климата поневоле станешь любителем костра и солнца, — смеялся Мякишев, подставляя лицо теплому ветерку. — Теперь нам не придется сушить портянки.

Женя намекнул на наши мытарства, когда мы жили зимой на училищном аэродроме в Тамбове в палатках и по ночам сушили мокрые вещи под собственным телом.

Всю прелесть «костра и солнца» мы поняли сразу. За железнодорожным полотном разбивали палатки, оборудовали аэродромное поле. Обмундирование напоминало ватные чехлы, пропитанные паром. Несколько раз наносил нам визиты свирепый ветер — афганец. Препротивный, скажу, гость! Налетит внезапно, поднимет песчаную бурю — ничего вокруг не видно! Приходилось работать в противогазах. Храпели в них с непривычки, как взнузданные лошади.

Постепенно обжились, привыкли к обстановке. Получили новую машину ИЛ-2. Полюбили ее все без исключения, как говорят, с первого взгляда. Нам инструктор. Н. Никулин перед освоением «ильюшина» прочитал целую лекцию о «горбатом» (так в шутку называли ИЛ-2 за выступающую, словно горб, кабину).

— Машина эта, ребята, сделана на «пять». Фашисты окрестили ее «черной смертью». А они умеют ценить технику. Появление штурмовиков заставило Гитлера срочно формировать специальные истребительные части для борьбы с ИЛами. Он даже издал приказ, в котором говорилось, что танки, орудия, пулеметы, автоматы — вес должно стрелять в советских штурмовиков. Недавно был создан так называемый «Инспекторат штурмовых самолетов», в задачу которого входило разработать самолет, противостоящий ИЛ-2. Но, как показывает действительность, все затеи «инспектората» безрезультатны.

Возможности «ильюшина» поразительные. Можно летать на такой высоте, что верхушки деревьев будешь животом задевать, физиономию каждого фрица на земле видеть из кабины. А броня, скорость, вооружение! Две пушки, скорострельные пулеметы, восемь эрэсов (реактивных снарядов) — хочешь — серией пускай, хочешь — шпарь одиночными. И бомбочки есть — целых шестьсот килограммов. Ну, чем вам не летающий танк?

Да, это было принципиально новое оружие, равного которому не имела ни одна армия мира, в чем я основательно убедился на собственном опыте в фронтовой обстановке.

Обычно аэродромная жизнь начиналась очень рано. Короткий инструктаж — и мы стрижами разлетались по кабинам. С высоты земля казалась куда интересней: то жирная, ухоженная, перевитая венами арыков, то вспученная, пересохшая, покорно убегала она под крыло. В далеком опаловом мареве голодной степи виднелась извилистая, как след медянки, Сыр-Дарья.

После десяти утра никто не мог выдержать жары: ни люди, ни техника. В прямом смысле слова вода закипала в радиаторах моторов самолетов, в переносном — кровь в жилах людей. Спасительные минуты наступали тогда, когда солнце падало за горизонт, обугливалось небо, похожее на саржевое покрывало, обсыпанное алмазной крошкой, и с гор робко текла прохлада.

Вечером обсуждали полеты, жадно прислушиваясь к вестям с фронта.

Лагерь затихал. В тишине слышались крики ишаков, неприятно выли шакалы. То там, то здесь раздавались повелительные окрики часовых.

Для полетов у нас были идеальные условия, единственное, что тормозило работу, — перебои с доставкой бензина. В такие дни раскапочивали самолеты, проверяли все агрегаты до винтика, драили, чистили своих «ильюшиных», постоянно наблюдая за железнодорожной станцией. Когда кто-нибудь голосом Робинзона, увидевшего спасательное судно, во всю мощь кричал: «И-д-у-т цистерны!», мы бежали наперегонки до самой станции, футболя шары верблюжьей колючки.

Горючее распределяли по группам. Например, соседи летали, а мы ждали своей очереди. Но без дела не сидели. Так сказать, сочетали приятное с полезным. Шли в соседний колхоз всей эскадрильей работать: ремонтировали технику, убирали хлопок, хлеб, вывозили с поля зерно, сортировали пшеницу.

Как-то к концу работы подкатил на ток полуторкой завгар Мельниченко. Мы знали его давно, частенько забегали в гости на чашечку чаю. Семей Осипович нашел меня. Отошли в сторонку.

— Завтра проскочишь на станцию и доставишь груз. Везти нужно очень осторожно. — Семен Осипович подмигнул мне и захлопнул дверцу своей машины. — Понял?

Утром я подъехал на станцию. Поезд пришел и ушел. Но где же груз? Странно! Рядом в кружок сбилась стайка девушек, выпорхнувшая из вагона. Они о чем-то говорили, затем одна из них, наверное старшая, подошла и спросила:

— Вы не подскажете, как проехать или пройти в совхоз? Вообще-то нас должны встречать. И машину обещали…

Так вот о каком грузе говорил Осипович! Ну, погоди, машинный бог! Я притворно возмутился и дал девчатам команду садиться.

В кузов полетели сумки, корзины, сетки, жакетки.

В апреле 1943 года нам присвоили звания младших лейтенантов и вручили полевые погоны. Сформировали специальную группу, в которую попал и я.

Да, мы направляемся на фронт! Сомнений никаких. И вдруг, как снег на голову, приказ: немедленно выехать на испытательный полигон.

Жаркое лето

— Там люди воюют, идут на смерть, а мы в тылу штаны протираем. — Я со злостью швырнул шлемофон и плюхнулся на кровать.

Николай Кирток, находившийся в комнате, возразил:

— А мы что, в бирюльки играем? Да ты пойми. Иван, бой идет не только на линии фронта, но и здесь, на испытательном полигоне.

Я все понимал, но душа жаждала горячего дела, хотелось воевать с живым врагом, с его техникой, уничтожать ее бомбами и огнем, жечь воздушную саранчу поганившую родное небо. И напрасно уговаривал меня Николай. По всему было видно, что и он страдает «окопной» болезнью, что и ему надоело перегонять самолеты на прифронтовые аэродромы, возвращаться назад и «сражаться» на полигоне с макетами танков и орудий.

Растянувшись на траве под косой тенью плоскостей, разморенные дневным зноем, мы балагурили о всякой всячине. Вдруг послышался гул приближающегося самолета. И вот он, с незнакомым номером на стабилизаторе, скользнул крутой горкой на аэродромное поле. По элегантному почерку посадки определили сразу: пилотирует машину опытный летчик. Самолет мягко приземлился у посадочного знака, погасил скорость, подрулил к стоянке. С крыла спрыгнул молодцеватого вида полковник и размашисто зашагал в нашу сторону. На груди сверкнули боевые ордена. Лицо смуглое, худощавое, волосы ершатся из-под шлемофона.

— Заместитель командира штурмовой авиационной дивизии полковник Шундриков, — представился на ходу офицер, придерживая болтающийся планшет. — Где ваше начальство?

Оно было на месте.

— Машины готовы к отправке?

— Двадцать четыре, согласно приказу! — отчеканил командир запасного полка.

— Прошу представить мне список летчиков, которые погонят партию ИЛов…

— Подъем, погонычи, — кто-то подал с издевкой команду. — Может, возьмут посмотреть, что там делается на фронте.

И вот готовимся к вылету на оперативный аэродром — Евгений Бураков, Николай Кирток, Юрий Маркушин, Яков Луценко и я. Полковник Шундриков на построении до подробностей растолковал предстоящее задание, задал несколько вопросов «на засыпку», подверг сомнению отдельные положения из инструкции по технике пилотирования. Усвоили следующее: во-первых, устойчивость штурмовика позволяет взлетать без подъема хвоста даже при сильном боковом ветре, во-вторых, на посадке лучше всего смотреть в форточку под углом, а не в лобовое бронестекло. В случае дождя или пробоины жидкость из гидравлического узла обязательно плеснет на козырек бронестекла, и тогда видимости никакой! Другое дело — открытая форточка.

Владимир Петрович Шундриков еще до войны командовал отрядом, легкобомбардировочной бригады, воевал, много раз бывал в горячих переплетах. И конечно, его советы, отточенные на фронтовом оселке, мы принимали как руководство к действию.

…Роняя зеленые искры, взлетела ракета, вычертила крупную дымную дугу. «От винта!» — последовал а команда. «Тч-о-о-х, тч-о-о-х!..» — заговорили на своем языке две дюжины моторов, будто перекликаясь между собой на утренней поверке. Из патрубков запульсировали оранжевые языки пламени и дыма. Первым вырулил на взлет полковник Шундриков. Бурлящий поток воздуха пригладил траву, сбил с нее росу. Шлейф жидкой пыли, словно пар, повалил из-под днища машины. Самолет сделал стремительный разбег и важно понес ввысь свою бронированную тяжесть. За ведущим группы начали взлетать все остальные. В воздухе мы быстро пристроились к полковнику: Николай Кирток — справа, я — слева. Легли на курс, не отставая от командира ни на полкрыла, будто связанные одной невидимой нитью.

— Осторожней, черти! Слышите?.. — раздался в шлемофоне твердый голос заместителя командира дивизии, но без ноток раздражительности. Я искоса посмотрел на фонарь флагмана. Через боковую форточку отчетливо вырисовывалось его невозмутимое, загорелое лицо, подчеркнутое вертикальными полосками подшлемника. Осмотрелся вокруг: хорошо идут ребята — в кулаке, плотно. Кабину наполняет гул — мощный, слитный, словно от одного огромного двигателя.

Подошли к аэродрому южнее Нового Оскола и только здесь освободили головной самолет из-под «опеки», но сели с ним одновременно и почти рядом.

И вот после такого полета полковник учинил нам капитальный разнос, обозвал нас мальчишками, наградил серией нелестных эпитетов. А все из-за рискованного лихачества, даже из-за воздушного хулиганства: в этом полете погиб наш товарищ Яков Луценко, попытавшийся на бреющем полете передать привет своей девушке.

Чуть остыв, Владимир Петрович вынес нам приговор, услышав который мы чуть не заплясали: назад не возвращаться, стать на все виды довольствия в боевой 66-й штурмовой авиационный полк. Впереди нас ожидали очень горячие деньки!

Мчалось на всех парах жаркое лето сорок третьего. Фашистское командование, следуя плану «Цитадель», готовилось к «последнему сражению за победу Германии» под Курском. Приказ Гитлера, обращенный к войскам, гласил:

«…вы становитесь участниками крупных наступательных боев, исход которых может решить войну… Мощный удар, который будет нанесен советским армиям, должен потрясти их до основания».

Войскам фронта, в состав которого мы входили, противостоял сильный ударный кулак: 4-я танковая армия, оперативная группа «Кампф», нашпигованная разным бронированным зверьем — «тиграми», «пантерами», насыщенная самоходными орудиями «фердинанд». Здесь же были сосредоточены отборнейшие дивизии «Адольф Гитлер», «Рейх», «Мертвая голова». С воздуха группировка имела мощное прикрытие, особые надежды возлагая на «Фокке-Вульф-190-А» и «Хейнкель-129».

На линии Курского выступа повисла обманчивая тишина. Вулканическая! Готовая в любой момент взорваться, залить огнем, засыпать пеплом все живое и мертвое. Мы окунулись в сложную боевую жизнь. Командиры и политработники полка готовили нас, молодых летчиков, не только в плане тактическом, но и морально, раскрывали сильные и слабые стороны противника, его коварные замыслы, расчеты на призрачную победу, делились опытом, накопленным в тяжелых воздушных сечах.

Мой командир эскадрильи — старший лейтенант Николай Евсюков. Я почему-то представлял комэска парнем с косой саженью в плечах, с трубным голосом. Оказалось все наоборот: Евсюков был худощавый, но жилистый, с суховатыми пальцами на тонких руках, неторопливый на слово. Но за обманчивой внешностью скрывалась масса энергии, твердость характера, трезвый расчет, умение быстро, рационально сориентироваться в самой неблагоприятной обстановке.

Еще на Калининском фронте в первом своем вылете Николай Евсюков доказал верность братскому закону: когда смерть смотрит в глаза твоему товарищу, бери ее взгляд на себя.

…Командиру полка майору Лавриненко случилось выполнять задание девяткой ИЛов. Пять молодых летчиков из группы ни разу не участвовали в бою, что сразу заметили гитлеровцы. Весь огонь они сосредоточили на самолете командира. Молнией бросился Евсюков на помощь Лавриненко, метким огнем отсек «мессершмитты» от его поврежденной машины, дал возможность дотянуть за линию фронта на ближайший аэродром.

И вот те горячие деньки, о которых говорил полковник Шундриков, наступили. Нас включили в боевой расчет. Молодых летчиков собрал командир эскадрильи. Расположились на лужайке. Говорит он спокойно, словно преподает урок.

— Команды выполнять четко и неукоснительно. Строй — место святое. Никакой самодеятельности. Не забывайте включать электросбрасыватель бомб. Работать будем так: сначала угостим немцев бомбами, затем накроем огнем пушек и пулеметов. Держать гитлеровцев под наркозом до моей команды.

Начальник штаба полка майор Дмитрий Спащанский приказал подготовить карты, нанести на них линию фронта, исходный и конечный пункты маршрута, контрольные ориентиры, «прощупать» каждый метр земли в районе предстоящих действий, дабы не ударить по своим.

Сдаем партийные и комсомольские документы, ордена и медали, получаем дополнительные пайки.

Коротка июльская ночь. Ворочаюсь на жестком матраце. А сон, хоть убей, не берет. Бессмысленно смотрю на серое полотно потолка. В голове множество различных дум. В таком состоянии и застает меня команда «подъем». Кого-то будят, кто-то чертыхается: перепутали сапоги.

Утреннее солнце, выкатившееся из-за дымчатого горизонта уже наливалось жаром, набирало силу. На небе — ни облачка. Все вокруг выкрашено в мягкие акварельные тона. Получив задание, бежим к машинам, где механики сбрасывают последние маскировочные ветви. Сажусь в кабину. Прохладно. Откинувшись назад, сосредотачиваюсь на деталях предстоящего полета. Мучительно томительные минуты ожидания. Наконец-то! Всплеск зеленой ракеты — и аэродром закружился под аккомпанемент монотонного воя винтов. Прелести свежего утра как не бывало: все исчезло, потонув в хаосе звуков и пыльной метели. ИЛы, начиненные скрытым огнем в оболочках бомб, эрэсов и снарядов, гуськом тянутся к взлетной полосе и один за другим поднимают на пятнадцатиметровом размахе крыльев свою тяжесть. Взлетаю и я, мягко оттолкнувшись от земли. Набрав высоту, пристраиваюсь к ведущему группы старшему лейтенанту Евсюкову. Направление — Курск.

Внизу плывет овражная степь, покрытая буйной порослью молодого дубняка и орешника, белеют плешины на склонах балок, взбегают на пригорки ряды хат под соломой. По дорогам в разные стороны движутся танки, автомобили, конные упряжки. Через четверть часа подходим к петляющей линии фронта. На моей карте она обозначена красным и синим. Уже отчетливо видна изломанная, многолинейная даль позиций противника, разбрызганные розовые кляксы от пожаров, дым, ползущий в лощинах.

Скоро цель! На земле, как мы и предполагали, забесновались вражеские зенитки, их трассы сплели но курсу такую цветную картину из смертоносных нитей, что казалось, ничто живое не в силах проскочить через этот нарядный фейерверк. Разрывы зенитных снарядов то слева, то справа пятнали небо, воздух вокруг кипел, бурлил, машину болтало, как щепку на большой волне. В форточку ударил едкий кисловатый запах тротила. Быстро изменяем курс, маневрируем. По команде ведущего набираем высоту. Неотступно от наших двух шестерок ИЛов, готовых к атаке, следуют чуть выше истребители прикрытия капитана С. А. Корнача.

В шлемофоне раздалась команда Евсюкова: «Атака!» — и «ильюшины», подгоняемые тысячью семьюстами пятьюдесятью лошадиными силами, как по желобу скользнули на цель. С новой силой заговорили зенитки гитлеровцев. Ножницы трасс эрликонов (крупнокалиберных автоматических пушек) скрещиваются прямо у самой земли. Наткнешься — срежут, вспыхнешь, словно бенгальский огонь.

Но нервы, к удивлению, спокойны, хотя между лопатками уже проступает изморозь, на губах запекается соленая пленка.

Команда ведущего: «Бросай!» — сразу отрезвила, ободрила. Затвердевшей подушечкой пальца нажал на кнопку бомбосбрасывателя. Освобождают бомболюки комэск Кудрявцев, Кобзев, Полукаров. Черные чушки вспучили землю, ударная волна подбросила самолет, по обшивке пробежала металлическая судорога. Выходим мы из пикирования, левым разворотом делаем второй заход с бреющего полета, Бомбы положили точно в цель, как подтвердил «Грач» — наша станция наведения. Она же в предупредила: в воздухе рыскают «мессеры».

И снова торпедами несемся к земле. Стрелка высотомера энергично ползет влево. Ловлю в сетку прицела орудийный расчет. Проекция мишени все увеличивается и увеличивается. Заколачиваю в цель парочку эрэсов, крещу бегущих артиллеристов пулеметными очередями. Азарт боя так вскружил голову, что и не заметил, как отстал от своих. Лихорадочно разбираюсь в создавшейся обстановке, слышу голос Сергея Смирнова, моего стрелка: «Командир! Сзади «тощие» шпарят…»

Этого еще не хватало! Делаю крутой левый вираж, ныряю вниз. «Мессершмитты» — тонкие, опасные, как лезвие ножа, просвистели рядом. Проскочили… и сразу же попали в «объятия» ЯКов. Спасибо, маленькие, выручили!

Наконец-то пристроился к своим.

Возвращаемся домой: под крыло наплывает аэродромное поле. Над посадочной полосой в форме буквы «Т» ведущий резко отходит влево. Повторяю такой же маневр выдерживаю безопасное расстояние от других машин закопченных от патрубков до хвостов, на которых отчетливо видны пробоины, масляные пятна.

На стоянке открыл фонарь, подставил лицо бодрящему ветерку. Расстегнул привязные ремни. Тикают в спокойном беге часы на приборной доске. А шея так болит словно кто положил на нес мельничный жернов. От ребят из группы Ивана Голчина узнаю: вражеская зенитка подбила Николая Киртока. В первом бою — и такая осечка! Начало — ни к черту! В голову лезут разные мрачные мысли: что с Николаем? Сел или нет? А вдруг?..

«Только не это…» — отогнал предположение, от которого стало зябко.

Долго смотрю на небо: голубой цвет, говорят, успокаивает. Медленно сползаю с плоскости, плетусь в окружении щебечущих оружейниц на обед. Успеваю только выпить стакан теплого компота и мчусь на КП. Там уже вся первая эскадрилья в сборе, готовится к очередному вылету.

…Ослепительным ледоходом плывут кучевые облака. Восходящие потоки воздуха волнами подходят под бронированные брюха ИЛов. Внизу извивается мутный в тенях и бликах Северский Донец. Скоро выйдем на цель! На пути к ней, конечно, вражеские зенитки поставят огненную завесу. А пока — тишина. Идет невидимая психологическая дуэль между небом и землей. Мы готовы ринуться на зенитчиков сверху, заколотить их по самые уши в землю. Они видят нас. Злые глаза, прижатые сталью касок, напряженно следит за полетом. Отдаются последние четкие команды, лихорадочно крутится штурвалы наводок. Жерла зениток хищно поворачиваются вслед ИЛам. Секунда, другая — и небо словно зашевелилось. К штурмовикам потянулись ядовито-красные трассы, то выше, то ниже начали раздаваться хлопки рвущихся снарядов.

Благополучно проскочив поток огня, мы пошли после бомбометания утюжить противника в окопах. Пустили в ход эрэсы, пушки, пулеметы. Немцы прятались в укрытия, но и там напрасно искали спасения: над укрытиями пузырилась земля, перемешанная с обломками бревен. Эх, жаль, нет здесь Коли Киртока! Он бы обязательно сказал: «Иван, а интеллектуально получилось…»

Мы исполнили первую часть настоящей симфонии смерти. А в наушниках раздавалась стальная команда Евсюкова:

— «Горбатые», делаем второй, третий, четвертый заход…

Мы начали набирать высоту за ведущим.

— За мной! — приказал Евсюков. Подтягиваемся, потом по команде бросаем машины в атаку. Загоняю в кольцо прицела автомобиль с высокими бортами под тентом. Полосую его очередями. Механизированная махина подскочила и поползла, словно побитая собака, распушив грязноватый хвост. Горит!..

В наушниках шлемофона стоит то пронзительный писк, то завывающее урчание. Кто-то падает, кто-то зовет на помощь «маленьких» — самолеты прикрытия. А это захлебывающийся голос фашистского летчика: «Аллес капут!..»

Да, для него наверняка все окончено.

Меня отбрасывает в сторону. Впереди лопнул большой белый шар, брызнуло осколками. Смотрю: у Николая Полукарова на левой плоскости зияет огромная дыра. Его кренит, но самолет удерживается от разворота. Да, на посадке товарищу придется попотеть изрядно. У него и на стабилизаторе дыр хватает.

Вернулись с задания все. Осматривая пробоину на «ильюшине» Полукарова, комэск покачал головой: «Получи такой апперкот чуть правее, и… С восьмидесятивосьмимиллиметровым снарядом шутки плохи, если с ним столкнешься нос в нос». Мы отчетливо представляем, что такое «правее, и…»

Старший лейтенант Евсюков сделал тщательный разбор боя, прошелся по отстающим, даже кое-кого пристыдил за ошибки на посадке.

С КП ехали в автомашине, еще раз делились впечатлениями от первого боя.

— Проклятые зенитки стегали как батогами. Думаешь щелкнет — и «с катушек», — запустив в льняные волосы пятерню, полулежал в углу ЗИСа Михаил Хохлачев мечтавший когда-то строить дома в родной Москве, красивые, светлые, воздушные. Сбудутся ли, Миша, твои мечты?

— А я чуть не сварился в кабине. Казалось, попал в преисподнюю, где вместо чертей немец смолу и серу варит. — Георгий Мушников показал под мышками темные круги, обнял за плечи Алексея Смирнова.

— Легче, кости поломаешь. А они мне еще пригодятся.

Ужинали все вместе. Командир полка майор Лавриненко поздравил с успешным выполнением задания, отметил молодежь, принявшую первое боевое крещение.

— Сегодня вы на собственном опыте, хотя и маленьком, начальном, усвоили: ни при каких обстоятельствах нельзя робеть перед силой врага, — обратился к нам Лавриненко. — И мы ее обязательно сломаем! Гитлеровская машина уже буксует, вот и поможем ей совсем остановиться.

Да, мы, коммунисты и комсомольцы, знали: трудности встретим неимоверные, но хребет Гитлеру сломаем!

Наслаждаясь долгожданной прохладой, сидели у палаток, слушая нашего комполка. Он брал неразлучную фронтовую подругу — гитару и пел старинные романсы. Потом крутили одну-единственную пластинку о синем платочке, каким-то чудом сохранившуюся в полку.

Темнота густела, скрывая очертания тополей. Мирно поскрипывали сверчки. Патефонная игла скользила на одной ноте. Тогда уходили отдыхать. Завтра снова в бой.

На рассвете пришел Николай Кирток. Целый и невредимый. Под крик «ура!» его дружно качнули, затем по очереди бросились обнимать. Мы долго стояли друг против друга, уронив головы на плечи. И плакали. Тихо, скупо…

Забегая далеко наперед, скажу: это случилось единственный раз, когда сбили моего хорошего друга и верного фронтового товарища и ему пришлось идти на вынужденную посадку. За всю войну Николай Кирток сделает более 350 боевых вылетов и станет Героем Советского Союза.

А летние дни бежали своей неспокойной чередой. Мы уже побывали в различных переделках, паши люди почернели и осунулись, души ожесточились. Каждый вылет был постоянной схваткой за жизнь, связанной с предельным напряжением, выдержкой и огромной волей к победе.

…12 июля. Теплился розовый рассвет. Ночью шел дождь, и воздух отдавал сыростью. Вереница бомбардировщиков и штурмовиков взяла курс и поплыла в район Прохоровки, где началось памятное сражение. Сотни танков, сойдясь лоб в лоб, как разъяренные мастодонты, рвали друг другу гусеницы, сворачивали башни, плевались бронебойными снарядами. Горели, но шли, шли, шли. Воздух гудел от разрывов, все тонуло во мраке дыма и поднятой земли. Взметнувшись вверх, она оставалась висеть вопреки всем законам притяжения. Померк, исчез дневной свет, словно вернулась ночь, словно земля вдруг сделала обратное вращение. Даже ракеты не могли проткнуть этот мрак, сомкнувшийся с облаками.

Наша эскадрилья держала путь прямо в это пекло. На подходе к линии боевого соприкосновения встретили зенитки — рябит в глазах: страшное, смертное поле. Не каждому суждено его пройти. Проскочили. На огромном желтом поле пылят фашистские танки со всякой бронированной мелочью, издали похожие на жирных пестрых мух. Я знаю, что граненые коробки с крестами на покатых лбах — предметы неодушевленные, и главный их двигатель из живой плоти находится внутри, защищенный стальной шкурой.

Зачем вы здесь? Что вам надо на моей многострадальной земле? А они ползут — два механизма: один, появившийся на свет в Баварии или Саксонии, вскормленный коричневым молоком, спешащий сюда за «жизненным пространством», другой — рожденный на дымных берегах Рейна в цехах крупповских заводов из сортовой мертвой стали. Лязгают гусеницы, давят перезревший хлеб, разваливают молчаливые хаты, оставляют за собой влагу на свежих березовых пнях. Я не должен позволить им продвинуться ни на метр, ни на шаг!

Круто пикирую на комбинированное чудовище, ценюсь в ребристую корму. Танк будто почувствовал, что его ждет, елозит брюхом на подъеме пологого вала, утыканного «ежами».

«Ну, Марья Петровна, не подведите, душечка! Аллюр три креста!..» Зеленые трассы пушек МП-23 связали мой ИЛ с танком, и в их огне проявилась не просто механическая разрушительная сила, рожденная взрывчатым веществом, а и клокочущая ненависть к врагу.

Заюлил, задымил еще один «тигр». Работа Михаила Хохлачева. Хорошо дали фашистским гадинам Кобзев, Кудрявцев и Баранов.

Штурмовики неслись у самой земли, распластав крылья и разбрасывая смертоносное семя — ПТАБы — противотанковые авиационные бомбы, новинку, примененную на Курской дуге. Она сразу не понравилась фашистским танкистам. Еще бы! Прожигали бомбы броню, как картонку. «Тигры», словно хищники, попавшие в прочную есть, заметались по полю, натыкаясь друг на друга.

Домой возвращались уже под вечер. Солнце садилось в нагромождение облаков, перемешанных с дымом. Садились и мы, долетев на последних каплях бензина, без боеприпасов. Вражеские зенитчики изрядно поцарапали нам глянец: на многих «ильюшиных» изрешечены плоскости, вырваны куски обшивки фюзеляжей, продырявлены рули поворота.

— Что, Микола, призадумался? Банька классная получилась, — подошел я к сгорбившемуся Полукарову.

— Банька-то банька, а я чуть не нанес визит небожителям. Еле вывел машину в горизонтальный полет на высоте каких-то двух десятков метров.

Мы уже кое-что повидали, но такое — впервые: Михаил Хохлачев приземлился на сплошном решете, истерзанный, с огромной рваной пробоиной, вопреки всяким аэродинамическим законам. Это еще и еще раз под твердило: наш ИЛ-2 — машина уникальная.

Вечером после ужина в кружок пилотов и стрелков подсел замполит полка майор Константинов. Он к каждому человеку умел найти стежку-дорожку, ободрить, внести эмоциональный настрой, вызвать на откровенность. Просто и понятно говорил замполит о задачах части, о личном вкладе каждого летчика, вселял уверенность в победу над заклятым врагом.

— Так вот, батенька (его обращение ко всем слушателям), в одной из своих исторических речей Гитлер заявил: «Славяне никогда ничего не поймут в воздушной войне — это оружие могущественных людей, германская форма боя». А германская-то форма боя трещит по швам. Даже сегодня мы болтуну из Берлина доказали: можем бить фашистов и в воздухе, и на земле. Да так, что зубы у него плавятся, как говорит капитан Гришко. Верно, орлы?..

Мы одобрительно загудели. Да, хваленые «тигры» и «пантеры» поджимают хвост при встрече с штурмовиками.

Напряжение на летчиков ложилось колоссальное. В день делали по три, четыре вылета, а иногда и по пять. Доставалось и «наземникам» — мотористам, техникам, оружейникам. Мы поражались их трудоспособности. Посмотришь: оружейница, девчушка, ей куклы, наверно, снятся, а катит бомбы на тележке весом в центнер. Отдышится, улыбнется и только скажет: «Вам, ребята, в сто раз труднее…»

Случай этот запомнился особенно надолго. Отштурмовав северо-восточнее Прохоровки скопление живой силы и техники противника, потянулись домой. И вдруг на пас навалилась свора «мессершмиттов». Моментально перестроились в круг, замкнули кольцо, охраняя от ударов хвосты. «Огонь, стрелки!» — полетела в эфир команда ведущего. Делаем одни круг, другой, третий. Перед глазами мельтешат красные, синие жгуты трасс. Руки сжимают штурвал, наливаются синевой. Сохнет во рту. Кто-то горит! «Месс», объятый пламенем, закувыркался, факелом пошел вниз через наш боевой порядок. Бросаю машину влево, вправо, прижимаюсь к земле и на бреющем ухожу на юго-восток а направлении своего аэродрома. И здесь напоролся на пару «тощих» с кокетливыми пиковыми тузами на бортах. Они, описав крутую дугу, пристроились к моему ИЛу, зажав меня в клещи. Все! Сейчас чуть отпустят, шарахнут из всех установок — и крышка!

Смотрю на фонарь левого МЕ-109. Пилот молодой, рыжие волосы прилипли ко лбу, смеется, обнажив белые зубы. Справа несется матерый волк, помятый злобой, с физиономией, порезанной палашами. Наверное, не один раз участвовал в дуэлях на сборищах буршей. Сначала он показал мне указательный палец, затем большой. Я в ответ фашисту сконструировал комбинацию из трех пальцев и сунул ему в открытую форточку. Мгновенно созрела мысль: нужно сделать какой-то маневр, неожиданный, даже рискованный, и выйти из-под опеки незваных провожающих. Убавив газ, нырнул под молодого гитлеровца. Тот шарахнулся вверх, видно, растерялся. Воспользовавшись замешательством своих поводырей, выполнил каскад фигур и вскочил в дымное облако. Драгоценное время выиграно. А с нашего аэродрома уже взлетели ЯКи, оставляя за собой буруны пыли. «Мессеры» взмыли и, набирая высоту, начали улепетывать. Даже помахали плоскостями, собачьи души. Думаете, отвязались? Захожу на посадку, а они ждут. «Земля» уже предупредила: «Фиалка», будь внимательный!» Не убирая шасси, дал полный газ, стал в вираж. Над головой пронеслись пушечные очереди. Опоздали «тузы»! Наперерез им мчались наши истребители.

Что же означает этот фашистский жест? Ну, мой — вполне понятно. А его! Строили с ребятами всякие предположения. «Они подумали, что ты заблудился, и любезно показывали дорогу домой», — подначивали шутники. Ближе к истине оказался Николай Кирток. «Это тебя, Иван, спрашивали, с какой очереди сбить — с первой или со второй…»

Хорошо, спрашивали. Но почему сразу не уничтожили? До сих пор не могу понять.

В эскадрилье, да и в полку, мы знали друг о друге все. Летчики жили одной жизнью, одними интересами. Прилетит кому-нибудь долгожданная весточка из дому — помятый треугольничек, проштампованный полевом почтой, — и его содержание становилось общим достоянием. Делились всем пополам: и маленькими радостями и большими, не таили в глубине души и плохое.

Чувство товарищеской близости! Как оно было дорого нам, как помогало в трудную минуту!

Несколько писем получил от сестры Галочки из блокадного Ленинграда. Читал, а слышал, видел тишину смерти и грохот смерти, рабочий паек хлеба весом в 250 граммов на дефектной муки, страдающие лица детей, вой сирен и отблески ночных пожаров на стеклах, перечеркнутых бумажными полосами, ночные дежурства сестры в госпитале. И сердце наполнялось режущей болью так, что казалось, оно не выдержит страшной тяжести.

И все-таки, несмотря на жестокие будни, на адское напряжение, мы находили время и для шуток, и для песен, и для развлечений.

Остывая от боя, часто собирались в небольшом домике. Сидели и лежали на нарах при колышущемся пламени снарядов «катюш». Их отсветы скользили по лицам летчиков. Говорили обо всем, затем Кудрявцев брал баян и ронял голову на потертые меха. Голос у Виктора был хоть и несильный, но приятный. Пел он проникновенно. Под него настраивал гитару Юрий Маркушин, летчик второй эскадрильи.

Потом комэск проводил «эксперимент». Посреди комнаты клали длинную доску. По ее краям становились два летчика. Евсюков приглашал в помещение кого-либо из воздушных стрелков и строго спрашивал:

— Прыгать не боишься?

— Никак нет, товарищ командир.

— Проверим, Становись на доску.

Тот недоуменно выполнял команду. Стрелку завязывали глаза, в помещении сразу прекращались разговоры. «Подопытного» медленно поднимали, одновременно раскачивая на доске. Евсюков приседал, отпуская руку стрелка, приговаривая: «Выше, давай выше!» А доску не поднимали, ее только раскачивали. Кто-то бросал:

— Крепче держись за воздух!

Человеку с завязанными глазами казалось, что его поднимали на солидную высоту.

— Прыгай! — приказывал комэск.

Одни «прыгали», другие терялись… перед полуметровой высотой. Розыгрыш заканчивался хохотом, от которого дребезжали стекла в окнах. Прошедших «проверку» оставляли, дабы не рассказать тайну, и на «прыжки» вызывали из коридора следующего стрелка.

К 23 июля гитлеровцев отбросили на рубеж, с которого они начали атаки. Надежда немецко-фашистского командования операцией «Цитадель» вернуть стратегическую инициативу рухнула навсегда. А накануне этого дня в моей жизни произошло следующее.

…Под крылом стелились склоны долин и балок, во многих местах расчлененных густой барражной сетью. Изредка мелькали низенькие, нахохлившиеся хатки с соломенными крышами. Все вокруг выжжено, вытоптано неумолимой пятой войны. Отчетливо виднелось кладбище битой техники: танки, самолеты, бронетранспортеры, артиллерийские тягачи. Ветер доносил запах пороховых газов и жженого железа. Такая картина наблюдалась на всем Обоянском шоссе.

На цель нас вел штурман полка капитан Горобинский. Николай Миронович по праву считался грандом неба. В воздухе он действовал дерзко, с ювелирностью истребителя, вражескую технику крушил как заядлый бомбардир, а его штурманские расчеты поражали своей безукоризненной точностью.

В вытянутой лощине, утыканной чахлым мелколесьем, сгрудилось штук тридцать вражеских танков.

— Перестроиться и круг! — скомандовал Горобинский, и четыре тройки ИЛов пошли на замыкание. Я держался от ведущего слева. Его машина наклонила нос, безудержно устремляясь вниз. Из-под плоскостей с визгом сорвались эрэсы. Полоснул пушечным огнем крестатый танк и я по хребтине. После первого захода разошлись веером, собрались, и Горобинский с левым креном потянул нас на высоту. Сделали три захода — зенитки притихли. Сразу подумалось — не к добру такая молчанка.

И точно: видим, что на нас идет целая орава «мессершмиттов». Один тонкой стальной полосой сверкнул на солнце и влез прямо в перекрестие прицела. Очередь — и «мессер» вздыбился, как необъезженная лошадь, свалился на крыло, затем заштопорил вниз.

Сергей Смирнов волчком крутился в задней кабине, не давая зайти «тощим» в хвост. Его пулемет стучит, как швейная машинка. Увидев сбитого «мессера», он во всю мочь кричит: «Командир! Один уже отшпрехался…» Второй МЕ-109 подстраивается к командиру снизу. Тактику эту мы раскусили давно: в таком положении воспрепятствовать нападению врага трудно по той причине, что воздушному стрелку невозможно вести огонь снизу. Над Горобинским нависла явная опасность. Не может прийти на помощь и Кирток. На него самого слепнями насели фашисты, клюют со всех сторон. Инстинктивно чувствую: «мессер» вот-вот ударит по самолету штурмана полка. Нажимаю на гашетки — боеприпасы нуль! Открываю фонарь, кричу стрелку в СПУ: «Прыгай!» — и на полных газах мчусь навстречу врагу под властью какой-то силы. Ставлю «ильюшин» на ребро и правой консолью рублю желтобрюхого стервятника. Перед глазами полетели какие-то комки желтого пламени, и наступил провал в сознании: очнулся, поняв, что падаю. Без парашюта. Нащупал вытяжную скобу, наотмашь ее дернул, вручая жизнь спасительной силе надежного шелка.

Приземлился в поле — жухлом, выжженном дотла солнцем и огнем, пропахшем горьким тротиловым дымом. Оглянулся, отстегнул лямки парашюта и, вжимаясь ящерицей в каждую впадину, пополз к ближайшей воронке. Метрах в трехстах виднелся скелет моей «семерки», охваченный пламенем. Окликнул стрелка, никто не отозвался.

«Нашли!» — кто-то загудел басом сзади. Я резко поднялся и сразу присел: в ноге почувствовал поющую боль. Ко мне подошли четверо наших пехотинцев, ободряюще бросили: «Сейчас, браток, поможем». В мгновение ока они располосовали дырявый парашют, как по команде накрутили на ноги портянки, по-ребячьи попрыгали.

— Вот теперь можно и до Берлина топать, — подмигнул мне бровастый сержант с нашивками за ранения.

Через минут двадцать я сидел в блиндаже командира стрелкового полка. По его рассказу, штурмовики соорудили неплохой натюрморт фашистским танкам. Командир угостил меня стопкой спирта, открыл банку американской тушенки. А вечером я уже был в своем полку.

…Стрелки на стратегических картах переменили свои направления: уже не немцы нз Орла и Белгорода наступали на Курск, а наоборот, наша армия безудержно гнала гитлеровцев к Орлу и Белгороду. Ничего не помогло врагу: ни «тигры» и «фердинанды», ни пропаганда, ни «победный сезон» — лето.

5 августа столица нашей Родины — Москва отсалютовала освободителям Белгорода и Орла двадцатью залпами из 120 орудий, засвидетельствовав этим крупнейшее поражение фашистских армий, последовавшее после Сталинградской битвы.

Приказ Верховного Главнокомандующего, залпы орудий, услышанные по радио, обращение ЦК Компартии Украины, Президиума Верховного Совета и Совета Министров республики со словами: «Выходи на решающий бой, народ Украины! В борьбе мы не одни. Плечом к плечу с нами идут русские, белорусы, грузины, армяне — сыны всех народов Советского Союза…» вдохнули в нас новые силы, зовя на новые боевые дела.

По кругам ада

Итак, путь на Харьков открыт. Наши поиска, нанося сокрушительные удары по противнику, преодолевали его яростное сопротивление. Гитлеровцы, откатываясь все дальше и дальше, ожесточенно оборонялись на промежуточных рубежах, предпринимали безуспешные попытки сдержать наступление частей Красной Армии. Мы нанесли ощутимые удары северо-западнее Харькова по опорным пунктам врага, расправились с железнодорожным узлом Люботин, где скопилось немалое количество техники и живой силы фашистов. Здесь впервые произошло «знакомство» с новыми истребителями — «Фокке-Вульф-190».

Суббота 14 августа. Ласковое солнце, перешагнув полуденную линию, клонилось к закату. К вечеру командование собрало лучших летчиков полка, способных произвести посадку в сумерках, и приказало тремя шестерками ИЛов нанести удар по танковой колонне, двигающейся по шоссе Валки — Харьков. В штурмовую группу попал и я. Вел ее сам командир полка майор Лавриненко под прикрытием двенадцати ЯКов, возглавляемых подполковником В. А. Меркушевым.

В правом пеленге идут «ильюшины». Время от времени я посматриваю по сторонам и вниз. Серая пелена лежит на освобожденной земле Харьковщины. Видны редкие засеянные участки, посевы не обработаны. Развалины, развалины, развалины. По проселочным дорогам бредут толпы людей. Маршрут знакомый. Однажды мглистым июльским рассветом мы с Виктором Кудрявцевым получили задание дойти до Харькова в сопровождении истребителей и, встретив штабные машины, любой ценой их уничтожить. По данным разведки, по шоссе могли ехать представители фашистской ставки, даже сам Гитлер. На удивление, дорога оказалась пустынной. Наш поиск позже станет притчей во языцех у полковых острословов. На каждом шагу они подначивали: «Ну, покажите нам мешок, в котором привезли Гитлера!»

Командир полка, боясь, что темнота нас застанет в воздухе, решил повести группу напрямую — через Мерефу, железнодорожный узел, окольцованный мощной зенитной артиллерией. И, естественно, этот тактический просчет командира обошелся нам дорого. На подходе к станции штурмовиков встретил шквальный огонь зениток. Машины рассыпались в разные стороны, как бильярдные шары. А зенитки все интенсивнее наращивали огонь, бились в спешной судорожной лихорадке, небо то и дело перечеркивалось трассами и вспышками. Штурмовики буквально висели на разрывах. Из-за облаков желто-зелеными акулами выскользнули с двух сторон «мессеры». Вижу, дело плохо!

Один ИЛ уже тянул за собой дымный след, второй напоролся на скрещенные трассы истребителей, третий, клюнув носом, камнем пошел вниз, расшвыривая по сторонам оранжевые клочья.

На верхнем этаже истребители прикрытия и часть «мессершмиттов» устроили гонку но кругу. Трагически сложилась судьба нашего командира полка. В этом воздушном бою машину Лавриненко подожгли. Остался жив, но потом больше не командовал. Второй раз, уже будучи инспектором дивизии по технике пилотировании, нарвался на своем ПО-2 на звено «лапотников» (так мы называли пикирующие бомбардировщики Ю-87 за их неубирающиеся шасси), которые забросали майора бомбами. Самолет разнесло, а Лавриненко сильно контузило. Летать после лечения он уже не мог.

…Подбит ведущий третьей группы старший лейтенант Шаповалов. Рассыпалось хвостовое оперение на машине Николая Бойченко. Он кое-как пристроился к Шаповалову и они вместе потянули к линии фронта. Четверка «мессеров», заметив легкую добычу, решила доклевать поврежденные ИЛы, но им преградил путь Александр Овчинников. Он обрушил на стервятников такой огонь, что те заметно растерялись. Опомнившись, один «мессершмитт» зашел в хвост Овчинникову и сразу наскочил на огонь Александра Смирнова. Другого фашиста меткой очередью припечатал его стрелок — младший сержант Богудинов. «Тощий», кренясь на крыло, закувыркался к земле.

В этой кутерьме гитлеровские летчики отсекли несколько самолетов от основной группы и погнали прямо на свои зенитные позиции. Сумерки сгущались, и теперь еще отчетливее виднелись их сверкающие щупальцы. Облачка разрывов лопались все ближе и ближе. Глянув влево, я засек приближающуюся к кабине трассу. Работал рулями, чтобы от нее отвернуться скольжением, отчетливо услышал, как воздух расщепился от скрежета металла. Сгоряча не понял: меня полоснула зенитка или Николая Пушкина. Переворотом ушел на бреющий и, прижавшись к земле, через минуты две сделал горку. Только теперь определил визуально: лечу не в сторону своего аэродрома, а в сторону Харькова. Но там же немцы!..

Новый взрыв потряс машину. Мотор стал давать перебои. Стрелка указателя оборотов то прыгала влево, То в такт вырывающемуся изнутри глубокому вздоху подскакивала вверх. Штурмовик с каждой секундой «тяжелел», и управлять им становилось все труднее и труднее. Высота неумолимо падала. Уже отчетливо вырисовывались подковообразные позиции зениток, пулеметные гнезда. У дороги сновали немцы. Надо тянуть подальше от них, ближе к оврагу. В кабину хлестало гарью, горячим воздухом. Перед глазам» плавал едкий сизый дым…

— Пулемет к бою! Держись крепче! — крикнул я стрелку. Мне удалось немного выровнять самолет. Замелькали воронки, борозды, петли окопов. Зверская сила потянула от сидения, в глазах засверкали, замельтешили разноцветные круги, кровь из ноздрей потекла на подбородок. Я провалился в темноту. И нет конца этому падению.

Сознание вернулось, вложившись в считанные секунды: плен. Словно в тумане, около мотоцикла увидел сухопарого обер-лейтенанта с молнией на петлицах. Он ткнул в мою сторону руку и выдавил вопрос:

— Вы штурмовик?

Глотнув соленую слюну, я отрицательно покачал головой. Рука гитлеровца выразительно легла на кобуру парабеллума.

«Только бы, гад, скорее кончал», — мысленно подгоняя решение офицера, я с трудом поднялся, ища руками опору. Сделав шаг, упал. Снова провалился в какую-то бездну.

…В углу простонали двери. Луч солнца воровато проник в щель и зажег в темноватой комнате бледный пыльный след. Ко мне возвращалось сознание. Но почему перед глазами стоит такая непроглядная темнота, подступившая к самым зрачкам?

— Люди? Есть тут кто? Я ничего не вижу, — протянутая рука наткнулась на заплесневелую стенку. На мой голос скрипом откликнулись ржавые койки, перемятая солома зашевелилась в рогожных матрацах.

— Повернись сюда, товарищ, — отозвался кто-то рядом. — Давай сниму бинты.

— Бинты? Нет, я сам.

Рванул задубелую на голове повязку. Взгляд остановился на стенах с подозрительными коричневыми пятнами, на единственном окошке, затянутом решеткой. Провел ладонью по лицу: сплошное месиво. Кровянится опухший рот В палату прошмыгнул какой-то тип. Морда лоснится, рябой, как вафля. Молча положил на табуретку возле койки ломоть хлеба. Хлеб был теплый и источал такой знакомый, вкусный, приправленный хмелем запах, что мне сразу стало плохо от внезапного приступа голода Только сейчас вспомнил — двое суток во рту не держал маковой росинки. Отломав кусочек хлеба, хотел положить в рот, но неимоверная боль связала зубы. Десяток пар глаз наблюдало за безнадежными попытками проглотить хлеб, бессильные чем-либо помочь. Тогда один из пленных подполз на коленях к моей койке, взял ломоть хлеба и стал жевать.

— Зачем, товарищ? — задыхался я от волнения. — Я сам. Я попробую еще раз, может, смогу.

— Бери ешь. Нам надо выжить. И учти, — прошептал на самое ухо сосед, — тебя начинают обрабатывать.

Пожеванный хлеб приятно щекотал во рту. И все-таки от такой заботы мне стало не по себе. Какой я беспомощный! Из глаз покатились тяжелые слезы, и, чтобы их никто не видел, я отвернулся к стене, до боли сжимая закопченные кулаки.

На завтрак снова принесли хлеб, на сто граммов больше, чем всем остальным. Заметив мой недоуменный взгляд, надзиратель промычал: «В Полтаве украинцам дают хлеба больше, чем русским. И не вздумай с ними делиться. Прибью…» Упитанный мордоворот показал мне кулак величиной с лошадиное копыто.

Вечером в камеру-палату вошел длинноногий офицер в фуражке с высоко вздернутой тульей. Сверкнув золотым зубом, заулыбался, а глаза холодные, словно утренний пней:

— В регистратуру.

«Регистратурой» оказался кабинет с наглухо закрытыми окнами. Сидевший за столом лысый толстяк в форме немецкого полковника поднялся, пригласил сесть.

— Мы знаем все. Ты летчик, штурмовик. А штурмовики — насколько я знаю — народ очень смелый, и машины у вас сущие дьяволы. Кто же тобой командует? — Полковник ткнул в мою сторону острием карандаша.

Я молчал.

— Ну, тогда я тебе помогу. Отто! — Полковник негромко выкрикнул, и на пороге вырос золотозубый. — Принесите альбом.

На столе полковник разложил десятки снимков. Среди них я заметил портрет командира полка. Чуть не вскрикнул, но сдержался. Мотнул головой:

— Нет, знакомых не вижу.

— Хорошо, верю. А вот ваши комиссары. — Передо мной вновь рассыпали пачку фотографий. И с них смотрели знакомые лица. Но я опять покачал головой.

Полковник нервно сгреб в кучу снимки.

На допрос меня водили по несколько раз на день, и частое мое отсутствие показалось кое-кому в камере подозрительным. Однажды услышал в темноте обидное до боли: «Наверно, уже продался с потрохами». Я, весь налившись злостью, закричал на всю камеру:

— Еще не сделали таких денег, чтобы меня купить. Не найдутся они ни у берлинских лавочников, ни у мюнхенских пивоваров. А жизнь свою я отдам за дорогую плату…

— Тише, ребята, — понеслось из разных концов. — Отсюда надо вырываться. Любой ценой.

Меня перевели в отдельную палату. Вокруг чисто, все сверкает белизной, уход. Молча приходят врачи, дают лекарства и исчезают белыми призраками. Зачастил ко мне и сосед на костылях. Прыгает воробьем, выставляй пистолетом забинтованную ногу. Отрекомендовался офицером-танкистом. Сам немолодой, плешь на голове просматривается. Весь какой-то невыразительный, говорит намеками. Он-де понял: возврата к нашим нет, пленных там ставят к стенке, так что надо менять стаю. А залетел в нее, то каркай по-другому. Всякий там долг — ерунда, а совесть — не дым, очи не выест.

Так вот куда клонишь, «офицер-танкист»!

— Ты мне, гад, туману не напускай, — прорычал я на плешивого, — Я идругие поговорки знаю. Говори прямо, без всякого словесного тумана.

Как ни изворачивался «сосед», я узнал: немцы уже начали испытывать недостаток в летных кадрах и согласно приказу Гитлера собирали в специальные лагеря пленных летчиков с целью использовать их на своей стороне под флагом «русской авиации». Да, видать, туго приходится «люфтваффе»!

Теперь понятно, почему меня так внимательно обхаживают врачи, а на столе вместо баланды и черствого хлеба появляются ресторанные блюда с неизменной порцией вина.

А сосед мне напевал:

— Согласишься — жить будешь с шиком, вот так… — И он показывал мне журнальчик, где вкушали «прелести» слуги власовские.

— Ну, а если я откажусь?

Сосед прошептал:

— Не понравится, сам знаешь, что можно сделать, когда в руках самолет. Махнешь к своим, а тебя там, как бабочку на булавку, р-а-з! — и в коллекцию.

— Мразь! — Я схватил «танкиста» за грудки, хотел ударить его, но тот, изловчившись, выскочил из палаты, забыв о костылях.

Через минут десять вошел полковник, его сопровождали тот же золотозубый Отто и еще два офицера.

— Ты просил подлечить, мы великодушно пошли на это, — начал полковник, — А теперь, как говорят русские, долг платежом красен. Подпиши документ, и…

— Никаких бумаг подписывать не буду.

— Так ты, может, коммунист?

— Да, я — коммунист и служить всякой погани никогда не буду. Не дождетесь! Если мне суждено умереть, я умру на своей родной земле, а ваши могилы останутся безызвестными, и даже волки на них выть не будут.

Полковник рассвирепел.

— Не надо патетических изречений, молодой человек. Больше здоровых, трезвых инстинктов. Бросьте корчить из себя эдакого героя, ибо, как говорят русские, ни сказок о вас не расскажут и, кажется, песни о вас не споют. Взять!!!

Меня, выкинув из койки, два дюжих санитара потянули во двор.

— Мы тебе покажем небольшой спектакль. — Ядовитая улыбка расползлась по лицу полковника. — Для профилактики.

Спустились в подвал. Там я увидел худого высокого человека в лохмотьях, с глубоко провалившимися глазами. Он стоял, опершись о каменную стену подвала.

— Вот, посмотри, как горят комиссары, — резанул взглядом лысый.

Я никак не мог догадаться, какой смысл таится за фразой полковника. А человек, видимо, понял. Но он не попятился, не закричал, а только выпрямился и поднял вверх голову, серую от проступившей седины, словно желая увидеть, что там находится выше.

— Отойди дальше! — Фашист оттолкнул меня и взмахнул неведомо откуда появившейся у него в руках бутылкой с горючей смесью. У полковника был наметанный глаз. Бутылка звякнула о решетку карцера, разлетелась на куски, а вспыхнувшее пламя, прыгнув на пленного, змеей опоясало тело. Человек стоял. Он так и остался черным, обуглившимся остовом у каменной стены. Такое не раз повторялось в больших камерах, забитых нашими людьми.

— Может, теперь припомнишь знакомых и примешь наше предложение? — Полковник заложил руки за спину.

— Никогда.

Полковник, поднимаясь по ступенькам, бросил на ходу.

— Подумайте до утра, наш несостоявшийся друг. Приятных сновидений.

Два солдата и полицаи втолкнули меня в подвал. Пахло бензином и паленой резиной. Не успел оглядеться, как ударом приклада был сбит с ног. Потолок пошел кругом и потонул в багровой тьме.

Утром в камеру, где вчера сгорел комиссар, швырнули и меня. Ночью снова зашел полковник. Вытер платком желтую, похожую на обглоданную кость, макушку:

— Поговорим…

— Разговор не состоится!

Солдаты, прижав меня к цементному полу, снова ударили головой о твердое покрытие. Отто, натянув резиновые перчатки, поднял шприц и куда-то его воткнул. В лицо плеснуло огнем. Сознание окаменело…

Затем начались галлюцинации. Мать! Как она сюда попала? Я ведь хорошо знал, что она жила рядом с блокадным Ленинградом. Но как пробралась через фронт, как вошла сюда, в глухой, смертный застенок? Ладонь ее теплая, маленькая, шершавая. Гладит изрубцованную щеку, лоб. «Больно?» — спрашивает. «Нет». — «Ты терпеливый, как отец». — «А где он, батько? Как ты вышла из Ленинграда?..»

Скрип дверей возвратил в действительность. Голова гудела, исполненная мрака, черного, осеннего. Куда-то несут. Свалили на прелую солому, буквально шевелящуюся от насекомых, набросили ватное одеяло. От нестерпимой боли, пригвоздившей к нарам, начал ковырять ногтями кирпичную стену. Не будь ее, боли, выскочил бы на вольный простор, ударил бы в набат, крикнул бы на весь земной шар: «Уничтожайте фашистских гадов, травите их, жгите, живьем закапывайте в землю… Нету им никакого прощения!..»

С каждым днем мне становилось все хуже и хуже. От грязи и зловония гноилась правая пустая глазница. Тело деревенело от холода, гулявшего в бараке. За стеной раздраженно бился ветер, выл от ярости. По стене шарил скользкий луч лагерного прожектора. Кто-то всхлипывал, метался в бреду, смеялся, стонал. Как ни старались растоптать в воспоминаниях все человеческое, превратить нас в бесчувственных тварей, сделать это им не удавалось. Мы боролись до конца, используя любую возможность, чтобы вырваться из этого кошмара.

Задолго до рассвета пленных начали грузить в открытые машины. Загоняли человек по пятнадцать, сзади усаживался автоматчик. Нас предупредили: «Везут в Кременчуг, в крематорий». Раскисшей от непогоды дорогой эшелон смерти выехал в поле. Не видно ни зги. Моросит дождь. Машины черепахами еле ползут, держась травянистой обочины. Под шинами чавкает грязь. Еле виднеется размытый теменью силуэт конвоира. Я переглянулся с Виктором, старым знакомым по палате. Его я знал хорошо — летчик, сбили ночью над Полтавой. Прижавшись друг к другу, сделали вид, что дремлем.

Мгновение — и удар ребром ладони по выпирающемуся кадыку конвоира. Хриплый вой прозвучал в моих ушах сладкой музыкой. Автомашина в наших руках. Можно бежать! Темень… Грязища… Бездорожье… А впереди и сзади слепящие фары машин. Пора! Валимся за борт. Пять человек. Машина прорычала возле самых ушей. Редкая жижица брызнула в лицо. Отползали все дальше и дальше. Разделились на две группы. Я оказался с Сашей и Виктором. Ребята свои. Ныряем в туманную мглу, задыхаемся от бега. Скорее, скорее, подальше от страшного места! Ветки кустарника хлещут по лицу, ноги вязнут в болоте. Присели передохнуть. Давит усталость.

Временами слышится голос с неподдельной явью. Близкий, знакомый. «Держись, Иван, ты очень нужен нам нужен!» Это, кажется, приказывал комэск Николай Евсюков.

Голодные, изможденные, с воспаленными ранами, брели мы ночами на восток. Казалось, дороге нет ни конца, ни краю и на каждом шагу обязательно подстережет смерть. Саше стало совсем плохо. У него началась гангрена.

— Хватит, хлопцы, со мной мучиться. Идите сами. А я здесь…

Но его несли. Так на руках и умер. Вырыли заостренными палками могилу между двух берез. Постояли, бросили по обычаю в яму слипшиеся комья глины и снова побрели дальше.

С рассветом спрятались в глубокой балке. Заезды одна за другой, словно спички, гасли в водах. Трезвонили птицы в камышах. Издали доносилась стрельба.

Отощали с Виктором мы порядком, еле тащили ноги. Подошли к селу, остановились у крайней хаты. Виктор спрятался за деревом, а я окликнул усатого дядьку на крыльце:

— Не найдется у нас хлеба, земляк?

— Сейчас вынесу. Подожди…

Хозяин нырнул в хату, долго не появлялся и вышел… с двумя полицаями.

— Бежим! — крикнул я Виктору, и мы понеслись в сторону леса. Сзади раздался топот, выстрелы, пули секанули по березовым стволам. Отдышались, прислушались. Погоня прекратилась.

Целую ночь плелись вдоль дороги по заросшим чахлым осинникам и лишь на рассвете замертво повалились на кучу хвороста. Здесь нас и подобрали разведчики. У меня хватило силы только сорвать матерчатую грязную бирку с номером 3706 и сказать, кто я такой…

Привезли меня на аэродром в Чугуев.

…Ребята! Штурмовики! Обнимаю незнакомых хлопцев, уткнулся забинтованной головой в их широкие груди. В горле стоит колючий комок. Ведут прямо в столовую, шумно садятся за столы. Окружили меня, расспрашивают. Лица ребят темнеют от суровости, сжимаются каменные кулаки. Николая Степановича Петрова, своего однокашника по аэроклубу и училищу, замечаю сразу. Узнает ли? Слышу: «Неужели Иван?..» Я сделал вид, что его не знаю. Нагнулся, заправил портянку в ботинок без шнурков.

— Хлопцы! Так это же Ваня Драченко! — сорвался с места Николай, схватив меня в объятия. — Ах ты «аллюр три креста…»

Летчики встали, оглушительно крикнули «ура!».

— А твои синекосые (коки наших «ильюшиных» были синего цвета) сейчас базируются не здесь. Небось, соскучился?

— О чем ты говоришь? Я пешком согласен идти.

Пешком идти к своим мне, естественно, не пришлось.

На рассвете Николай Петров поднял свои ИЛ и взял курс к месту базирования. Вместо стрелка летел я. От высоты кружилась голова. Недавние события казались страшным сном, если бы… если бы я не помнил каждую минуту горьких дней плена.

Как встретят меня, пропавшего без вести на столько недель?

Вылез из задней кабины стрелка. Огляделся.. ИЛы нашего полка стоят в ровном строю, отдыхая после боя. Хотелось упасть и расцеловать стылую землю, где находилось все мое: и техника, и люди. Вот они! Первым бежит Николай Кирток. Колю Полукарова толкает Анвар Фаткулин: «Смотри, ведь это Драченко вернулся». Меня сжимали в объятиях, слегка колотили по бокам от избытка чувств. Тянут руки Женя Алехнович, Николай Пушкин, Виктор Кудрявцев. Нашу встречу с боевыми друзьями, радостную и вместе с тем трогательно-грустную, прервал полковой врач капитан медицинской службы Ларцев. Он взял меня под руку и увел в санитарную часть.

Коротки встречи с однополчанами. Припомнили тот злополучный августовский день, когда потеряли четырнадцать машин. И людей, по-разному возвращавшихся а боевую семью.

Сурово и задумчиво лицо Саши Кострикина. Ему «везло» на истребителей фашистов: за время боев на Курской дуге дважды был сбит. На лбу багровый шрам в виде креста, который Саша называл отметкой «Белгород — Харьков».

Как черная туча, сидел Николай Пушкин, плотный, похожий на дубок, которому, казалось, нипочем никакие невзгоды. А он их хлебнул с лихвой.

…К командному пункту, пошатываясь, шел человек в лаптях. Телогрейка изодрана, вместо пояса — веревка. Да, это был он, Николай Пушкин. Целый месяц скрывался от немцев. Кроватью ему служила голая земля, одеялом — открытое небо, пищей — известные с детства съедобные растения. В лесу встретил ребятишек. Обступили. Доверчивые, родные ребятишки! Они-то и принесли поесть, кое-какую-одежонку. Если бы не мальчишки…

— «Мессеров» тогда слетелось штук под шестьдесят, — рассказывал комэск Николай Евсюков. — И тут не помог бы даже организованный ответный огонь, слишком неравные были силы. «Тощие» взяли количеством. В таких случаях следовало сомкнуться, прижаться к земле, чтобы исключить атаки истребителей снизу. Тогда так сделать не смогли. Бой проходил в очень быстром темпе.

Я собирался в госпиталь. На душе было тоскливо, не хотелось расставаться с родным полком.

— Ты, Иван, поправляйся, да быстрее. Незачем боевому штурмовику залеживаться на больничных койках, — прощаясь, сказал Николаи Кирток. — Мы с тобой фашистам еще хвост покрутим.

Я смотрел на внешне бодрых товарищей, но на их лицах читал: на возвращение у меня нет никаких надежд. Ну что ж, посмотрим…

Транспортный самолет лег курсом на Москву. Убаюканный ровным гулом двигателей, я заснул крепким сном. Приземлился на аэродроме Внуково. Оттуда увезли в Сокольники, в Центральный институт травматологии и ортопедии. Госпитальные дни, как бесконечная пряжа — ни конца, ни краю. В палате — голые светлые стены, устоявшийся запах лекарств, гнетущая тишина. Одна операция следовала за другой. Нос «ремонтировал» профессор Рауль, а глаз — профессор Свердлов. Он вычистил глазное дно, вырезал глазные мешки, подобрал протез.

— Оба глаза как две капли воды! — похлопал меня профессор по плечу. Я посмотрел в зеркало: действительно — разницы никакой, только над правым чуть опущено веко. Сойдет!

После двух месяцев лечения собрался в дорогу. Уже и комиссию прошел. Перед отъездом забежал к профессору Свердлову, чьи руки вернули мне человеческий облик.

— Дорогой мой исцелитель, — обратился я к профессору. — Готов отправиться на фронт! Мне нужна бумажка, что снова могу летать.

Но тот сразу перечеркнул все мои устремления:

— Вы, молодой человек, летать уже не сможете. Не молите и не упрашивайте.

— Но я же здоров как бык. Вижу вас во всех ракурсах, читаю таблицу до самой нижней строки. Посмотри те меня еще раз! Вы просто ошиблись…

— Возможно, я и ошибся, — стоял на своем Свердлов, — но вот послушайте заключение профессора Александра Васильевича Вишневского применительно к нашей ситуации: «Едва ли с одним глазом летчик сможет при посадке правильно определить расстояние до земли. Он теряет так называемое глубинное зрение. От этого не уйти: закон физики». Вы поняли, молодой человек. — Профессор назидательно поднял вверх указательный палец. — Это закон и медицины!

— Тогда подпишите справку, в которой бы значилось: такой-то летчик направляется в свою часть для прохождения дальнейшей службы. Я и близко не подойду к самолету, буду механиком, укладчиком парашютов, вооруженцем, кем придется!

Свердлов долго вертел бумажку в руках, посмотрел ее даже на свет, на минуту задумался. Потом взял ручку и размашисто расписался.

— Что ж, рискуем вдвоем.

— Спасибо, профессор.

Только меня в госпитале и видели.

Поезд застрял среди развалин. Рельсы, разбросанные шпалы, пропитанные смолой, носили следы недавнего пожара. Безлюдно. Лишь через несколько секунд из покосившейся будки, на скорую руку пристроенной к капитальному зданию, выбежала девушка в берете с красным околышем — наверное, дежурная по станции.

— Полтава! Кому — Полтава? — крикнула она бригадиру поезда, и ее слова передались из уст в уста.

Я дремал в уголке теплушки, но сразу вскочил на ноги, услышав название города.

— Это же моя станция! — Засуетившись, набросил шинель и выскочил из вагона.

Девушка взмахнула флажком — и поезд напрягся, застучал колесами. Заскрипели ржавые рельсы, закачались разболтанные вагоны.

Оглянулся — все заросло бурьяном, дымятся развалины. Кое-где сохранились жалкие остатки деревьев.

— Девушка! — обратился к дежурной. — Вы не подскажете, где здесь аэродром?

Она покачала головой:

— Не знаю, но зайдите в сторожку, там у отца сидят какие-то военные.

Двери сторожки открыты. Заглянул. Ба, да это же наш инженер Косарев чай распивает. Поздоровались. Оказывается, в полк из ПАРМа (подвижной авиаремонтной мастерской) не может перегнать несколько машин.

— Хорошо, что ты подвернулся! — Косарев накинул шинель. — А то думал, что до весны загар придется принимать.

— Так это мы запросто, — поддакивал я инженеру дивизии.

Едем на аэродром…

Летное поле затянуло легким туманом. Бомбардировщики сидели на приколе, уныло нахохлившись, словно огромные птицы. Подошел к группе летчиков, куривших в кружке. Представился, но те и ухом не повели. Даже смерили подозрительным взглядом: я был в шапке-ушанке, длиннополой шинели, старых сапогах.

А когда попросил у них посмотреть карту, бомберы чуть не отвели меня куда положено. Объясняться пришлось долго. Карту все-таки дали. Снял кроки, наметил ориентиры, определил маршрут.

Подошел к ИЛу, а сердце чуть не выпрыгнет, чувствую, как колотится в грудной клетке. С душевным трепетом залез в кабину самолета. Посмотрел на затвердевший после осенних дождей грунт и покачал головой. Подумал о предстоящей посадке, но ровный гул мотора перечеркнул все опасения. За стеклом фонаря слева понеслась земля, а справа стояла густая темнота. Легко взял ручку на себя. Сделал круг на посадку. Затем последовал второй, третий круг. Как будто ничего.

— Летим, хлопцы! — крикнул Косареву и механику Свиридову, взяв их в заднюю кабину.

Двинули на юго-запад.

Для боевых побратимов я свалился как снег на голову. После первых приветствий, рукопожатий, восклицаний спросил:

— А где же Наумыч? Киртока среди летчиков не вижу.

В это время Николай, возвращаясь из разведки, заходил на посадку. Мне не терпелось побыстрее показаться другу, обнять его.

— Сейчас подрулит! — указал на свободное место Анвар Фаткулин. — Вон его стоянка.

Увидев меня, Кирток замер.

— Ну что, не ожидал?

— Откровенно — нет!

— А я-то, ошалелый, мчался сюда продолжить наш «бой».

С Николаем мы устраивали жестокие «бои», чтобы доказать свое превосходство в пилотировании самолетов, пытаясь зайти друг другу в хвост.

— Туговато тебе придется, — рассмеялся Кирток.

— Ничего, не хвастайся. Все может быть.

Так с шутками-прибаутками встретили командира полка майора Круглова. Представился:

— Товарищ майор! Младший лейтенант Драченко прибыл для прохождения дальнейшей службы.

Подал документ. Майор внимательно прочитал предписание:

— Ну что ж, поздравляю вас с возвращением в строй. Пускай Евсюков принимает «молодое пополнение».

Командир улыбнулся и крепко пожал мне руку.

Снова в строю

Вынужденное длительное отсутствие, безусловно, сказалось на моей технике пилотирования. Смогу ли я опровергнуть закон физики? Должен! Потому что живет еще фашизм с двумя глазами, который передо мной в неоплатном долгу за свои злодеяния. Но только ли передо мной? А разве не взывают к мести ребятишки с разбитыми черепами, поруганные женщины, расстрелянные старики, никому по причинившие зла, спины раненых, на которых упражнялись на досуге резчики по человеческому телу, тот комиссар и те офицеры, сгоревшие в гестаповском застенке?

Закались, сердце, ненавистью для грядущих боев! С мыслью о ней просыпайся, с мыслью о ней иди, с мыслью о ней живи!

Завтра я начинаю летать. О моей трагедии пока знает лишь начальник штаба полка майор Спащанский и Николаи Кирток. Кое-кто догадывается. Ну и пусть!

Уже сделал несколько контрольных полетов. С каждым днем пилотирую машину все увереннее. Сначала, когда выходил к посадочному «Т», Кирток «дирижировал» моей посадкой. Один недоумевали, другие понимающе сочувствовали: «Человек вернулся из госпиталя. Малость подзабыл элемент пилотирования…» Освоили мы с Николаем и такой сложный и хитрый перекрестный маневр, как «ножницы». Суть его заключалась вот в чем: пара штурмовиков, идущая чуть уступом по отношению друг к другу (ведущий немного выше ведомого), начинала меняться местами. Скажем, если ведомый идет справа сзади, то он переходит низом влево, а ведущий — сверху вниз направо. Потом снова, но уже в обратном порядке. А поскольку маневр осуществлялся креном, оба штурмовика все время видели хвосты друг друга и надежно прикрывали их.

В короткие минуты отдыха я подсаживался к ребятам, расспрашивал их о боевых действиях под Харьковом, Красноградом, Полтавой, Кременчугом, Александрией. Как губка впитывал все новое, что появилось в практике штурмовиков. И это было не простое любопытство.

Сразу к себе расположил командир второй эскадрильи Девятьяров. Александр Андреевич считался приданным мастером штурмовых атак, его боевой хватке завидовали многие. В эскадрилье, а затем и во всем полку Девятьярова (он многим из нас годился в отцы) авторитетно называли Батей. «Бати приказал, Батя сказал» — часто слышалось в разговорах летчиков.

— Ты, Батя, расскажи, как мы Верховцево штурмовали, — загадочно улыбнулся Владимир Жигунов.

— Да, чуть тогда впросак не попали, — оживился Александр Андреевич, — думал, что своих накрыли. Группу из девяти ИЛов повел на Верховцево. Прошли от Пятихаток по железной дороге, построились в круг и сделали несколько заходов. Рядом находилась летная площадка противника, на которой стояли транспортные самолеты. Около них — бензозаправщики. Полоснули это скопище пушками-эрэсами. Обо всем доложил начштабу Спащанскому. Но когда подошли к машинам, Володя Жигунов говорит: «А ведь ты, Батя, того — наврал».

Я даже остановился: никто и никогда из всех моих товарищей не смог бы сказать, что я доложил неправду.

— Наврал?

— Да, Батя. Штурмовали-то мы не Верховцево, а Верхнеднепровск.

— Так думаешь?

— Точно!

Владимир отлично ориентировался на местности, и не верить ему я не мог.

— Молчи. Надо проверить, — говорю.

Через пару дней получил задание штурмовать Верховцево. Опять повторил старый маршрут: выйдя на Пятихатки, пошел влево по линии железной дороги. Подо мной Верховцево. Как же я тогда не заметил его, проскочил дальше? Хорошо одно — и в Верховцево, и в Верхнеднепровске сидели фашисты. А если бы по своим ударил?..

— А как ты, Батя, железнодорожный состав «помиловал»? — не удержался наш комэск Евсюков.

— Ох, было, сынки. Пошерстили мы бегущую пехоту фашистов и технику по дороге Аджамка — Медерово: гитлеровцев с нее как ветром сдуло. А вот железнодорожный состав и паровоз, нацеленный в сторону Николаева, обошли своим вниманием. Возвратились домой с сознанием исполненного долга. Примерно через десяток минут вызывает меня к телефону начальник штаба дивизии и первым вопросом припер к стенке:

— Батя! Ты видел на станции железнодорожный состав под парами? Почему не атаковал?

Я доложил: имел приказ прочесать шоссейную дорогу, обозначенную на карте.

А голос по телефону еще жестче:

— На разъезде стоял эшелон. Мог его уничтожить, но «помиловал», ушел со своими орлами. Ты что, приказа не знаешь: обнаружив эшелон, тем более с паровозами, стоявшими под парами, ведущему разрешается менять маршрут и уничтожать его независимо от того, какое имелось первоначальное задание.

О таком приказе я тогда не знал, но в ближайшее время исправил «грех»: долбанул эшелон с семьюдесятью товарными вагонами на той же станции…

Так вперемешку с шутками, подыгрываниями друг над другом происходили как бы неофициальные разборы полетов, где назывались наши ошибки и промахи.

Текли боевые дни. Фашисты откатывались на запад. Войска Советской Армии на пути таранили вражескую оборону, рассекали ее, обходили с флангов. Куда и делась воинствующая спесь всяких «Рейхов», «Мертвых голов», «Викингов», хваленая слава асов генерала Деслоха.

В преддверии нового сражения наш полк дислоцировался на кировоградском аэродроме. В основном работали на разведку с охотой. И она, надо сказать, стала для меня второй профессией.

Штурмовик, находясь над полем боя в горячем деле, может погибнуть. Разведчик не имеет такого права. Он должен в любую ненастную погоду любой ценой доставить аэрофотоснимки, пробиться через заслоны зенитного огня, обойти истребители противника. Ибо в его руках разгадка замыслов противника: где он собирается ударить, куда думает направить острие наступления, как строит свою оборону. Низкие тучи, густая облачность — самая надежная маскировка для разведчика, позволяющая в мгновение ока вынырнуть над оборонительной линией врага, засечь аэродром, скопление техники, переправу, склады.

Стояло серое, мглистое утро. Осень дожигала холодные тополиные костры, и влажный северняк вихрил медно-коричневую жесть опавших листьев. Поеживаясь, мы залезли в кабины штурмовиков. Иду на задание со своим напарником Евгением Алехновичем. Земля под крылом серая, однообразная. В низинах разлились широкие лужи. Пейзаж выцветший, грустный. Обшариваем каждую рощу, каждую проселочную дорогу, каждую ложбинку. От Цветкова на бреющем полете идем вдоль железной дороги на Умань. Что это? На полотне замечаем две платформы. Забаррикадированные мешками, в небо тянутся рыла зенитных установок. Внимательно присматриваюсь. Так вот что делают, гады! Специальным плугом режут шпалы. Только снизились — захлюпали зенитки. Ястребами бросаемся на путеразрушитель. Огненные струи от двух ИЛов уперлись в платформы, в разные стороны летят щепки, тряпки от мешков. Цель расстреливаем спокойно, как на полигоне. Для верности делаем еще один заход…

В наушниках голос Жени: «Шабаш им. Поехали фашисты по шпалам на тот свет».

Продолжаем вести разведку. На карту ложатся условные знаки. Набираем высоту, прижимаемся к облакам. Теперь бы не столкнуться с истребителями противника. И все-таки на подлете к станции Шевченково не миновали встречи с крестатыми «охотниками». Маневрируем между наседающими «мессерами», огрызаемся как можем. Вокруг — вой разящего металла. А у меня открытый фонарь кабины. Друзья предупреждали: не летай без броневой защиты, советовали не храбриться. Но какая здесь храбрость, если с правой стороны — потемки! По плоскости прошлась зубастая пулеметная очередь. Вторая…

Силы слишком неравные. Закувыркался «ильюшин» Алехновича, оставляя за собой дымный след. «Женя!» — отчаянно кричу, высунув голову из кабины, а встречный поток воздуха раздирает рот. Среди «мессершмиттов» заметил замешательство. Внизу вижу белый грибок парашюта. Все-таки Евгений выскочил из горящего штурмовика. Молодчина! Фашистам явно не до него. Краснозвездные истребители, подоспевшие на помощь, растаскивают «мессеров» от моего ИЛа, гвоздят их меткими очередями. Я замечаю точку приземления Алехновича, выбираю площадку для посадки. Местность сравнительно ровная. Приземляюсь. Втаскиваю раненого Евгения в кабину стрелка, делаю короткий разбег. А рядом поднимают фонтаны земли квакающие минометные взрывы, цокают пули — бегут автоматчики.

Добрались на свой аэродром удачно. Алехнович сразу попал в руки полковых эскулапов, а я, осмотрев машину (продырявленный «ильюшин» походил на решето), побежал в штаб на доклад.

На карте снова пролег маршрут разведки: Шпола — Умань — Христиновка. Прошел без всяких осложнений контрольные пункты, за исключением того, что в Умани чуть не врезался в трубу — стояла довольно низкая облачность. Возвращаясь назад, я не преминул заглянуть в Севастьяновку, где родился, провел свое детство. Самая высокая точка, с которой еще мальчишкой пришлось однажды увидеть живописное небо, была церковная колокольня. Теперь я смотрел на нее из кабины боевого штурмовика, и сердце отдавало щемящей болью.

Сквозь пелену сизого тумана вырисовывались обугленные остовы хат, безлюдные улицы, тоскливые рощицы. Кое-где на мотоциклах прокатываются носители «нового порядка». Рядом с нашим огородом, как кроты, что-то роют гитлеровцы. Не удержавшись от соблазна передать незваным гостям пламенный привет, под крутым углом пошел вниз, направив пулеметные очереди в гущу «архитекторов». Затем угостил двумя снарядами. «Вот вам, оккупанты!» Серые фигуры бросились врассыпную, покатились по овражному скосу, поприседали, придерживая пилотки, точно они могли прикрыть их головы от разящего свинца. Помахав фашистам плоскостями, я повел ИЛ на восток.

Новый год пожаловал не с крепкими, как обычно, морозцами, а принес довольно сумбурную затяжную непогоду. Длительные дожди сменились вьюгами. Оттепели развезли дороги, с аэродромов не всегда можно подняться в воздух. Полеты проходили в крайне тяжелых метеоусловиях. Штурмовикам не часто удавалось добраться до целей: снежные бураны, низкая облачность, плохая видимость усложняли ориентирование, фонари покрывались льдом, машины становились плохо управляемыми. Но непогода не останавливала победного наступления ни на земле, ни в воздухе. Кольцо окружения сжимало горло корсунь-шевченковской группировке противника. Гитлеровское командование пыталось любыми путями спасти свои войска, попавшие в ловушку, подбрасывало к внешнему фронту окружения свежие танковые дивизии, направляло «пострадавшим» транспортные самолеты. В штаб фронта поступило указание Верховного Главнокомандующего: основной угрозой считать не те войска, которые окружены, а те, что стремятся прорвать внешний фронт. Приказ есть приказ, и выполнять его следовало невзирая на непогоду.

3 февраля шестерка «ильюшиных», ведомая командиром эскадрильи Девятьяровым, ушла в район села Капустино, на юго-запад от Шполы, с заданием найти танковую дивизию «Мертвая голова» и наносить удары до тех пор, пока не подойдет очередная смена ИЛов. Ни в коем случае нельзя было пропустить танки, которые спешили на помощь войскам, угодившим в «котел».

Мы шли на малой высоте. Куда ни кинь оком — повсюду серое однообразие. Земля словно вымерла и покрылась пепельным одеялом Наметанный глаз ведущего различил следы танковых гусениц. А где же такая нужная нам «голова», которую надо сделать по-настоящему мертвой? Примерно в трех-четырех километрах от Капустино в воздух потянулись трассы зениток. Теперь уже отчетливо видим притаившуюся колонну бронированных коробок, штук их так шестьдесят пять. Ведущий, сообщив командованию о «находке», перестроил группу в «круг».

Атакуем! С нарастающим ревом моторов «ильюшины» стремительно несутся на цель. Нажимаются кнопки электросбрасывателей бомб. Градом летят на танки из кассет ПТАБы. Делаем еще заход. Целей предостаточно — выбирай любую! Я в перекрестие прицела ловлю, на мой взгляд, самого лучшего «тигра» и вонзаю в его кормовой отсек пушечную очередь. Вражеская машина словно вспухает, и ее башня-шишак отскакивает от металлического туловища, ошпаренного космами горячего дыма. Как обезглавленный петух, танк продолжает бежать вперед.

У многих уже израсходованы боекомплекты, но ИЛы с облегченными винтами носятся над гитлеровцами, холодя их звериные души ревом моторов.

Девятьяров выводит нас из боя. На подходе следующая группа штурмовиков. В тот день три группы «ильюшиных» полка «засвидетельствовали свое почтение» танковой колонне, а артиллерийские противотанковые части, подброшенные в угрожаемый район, добили «тигров» и «пантер» гитлеровцев.

Противник, зафлажкованный как волк, стремился вырваться из «котла», но окружение было прочным. Дух обреченности витал над фашистскими войсками. Наше командование предложило прекратить бессмысленное сопротивление. Первым это понял генерал Зейдлиц, друг генерала Штеммермана, командующего окруженной группировкой. Зейдлиц написал личное письмо Штеммерману, в котором просил того сдаться на милость победителя. Письмо и его автор Зейдлиц попали в плен. Штурмовики нашего корпуса помогли доставить письмо по адресу. Охотников выполнить столь деликатную миссию нашлось немало, но отобрали самых опытных летчиков. Они сбросили пакет на площадь перед двухэтажным домом, где располагался штаб Штеммермана. Ответа, к сожалению, не последовало. Упрямство генерала, не внявшего голосу разума, стоило фашистским солдатам очень дорого.

Облетая районы от Корсуня дальше на юго-запад, где кольцо окружения смыкалось особенно туго, я все ярче видел внушительную картину заднепровской битвы. Брошенные танки, бронетранспортеры, скелеты транспортных «юнкерсов», автомашины всех видов и марок — начиная от крохотных малолитражек до семитонок с дизельными двигателями — образовали прямо-таки выставку трофейной техники. В черноземье — густом, тягучем, мощном — перестали крутиться колеса машин, транспортеров с зерном, со снарядами, с боеприпасами, с топливом. На полях и улицах поселков валялись тысячи разорванных и обгоревших трупов.

17 февраля корсунь-шевченковская группировка была окончательно разгромлена.

В селе Джуренцы вскоре найдут труп генерала В кармане его мундира обнаружат воинское удостоверение на имя Штеммермана, семейные фотографии, право на вождение автомобиля, документ (!) на охоту в заповедниках. Фашистский генерал так и не дождался обещанной помощи от Гитлера, прихватив с собой на тот свет 55 тысяч вояк «тысячелетней империи».

…Последний раз я видел младшего лейтенанта Алексея Смирнова в воздушном бою над Мерефой. Он тогда дотянул до своих, а меня сбили зенитки. Но жизнь круто обошлась и с ним.

Октябрьским утром 1943 года Алексея вызвали на командный пункт полка и приказали в составе третьей эскадрильи (девятку ИЛов вел Николай Миронович Горобинский) вылететь на штурм колонны бронетранспортеров и минометных позиций противника восточнее села Попелястого. «Ильюшины» с басовитым рокотом один за другим вышли на взлетную полосу, и вскоре группа легла на боевой курс. Сплошные ватиновые облака плыли над Днепром. В район цели добрались в точно рассчитанное время. Заухали зенитки, рядом с ИЛами возникли серые шапки разрывов. Наземная артиллерия создала перед летящими самолетами сплошной огневой заслон. Но штурмовиков-то вел в бой сам Горобинский! Протаранив стену огня, ИЛы ринулись вниз. Тяжко, протяжно лопались бомбы, вздымая высоко вверх дымящуюся и горящую землю.

На втором заходе Смирнов, кинув послушный ИЛ в атаку, прошел на бреющей высоте и стал выбирать ручку на себя. В этот момент шальная трасса эрликона проткнула насквозь машину Алексея. Управление отказало. Пилот приказал стрелку прыгать. В СП-2 — молчание. Теперь единственное спасение — парашют. Выпрыгнул, но запутался ногою в стропах. До земли — считанные метры. Плашмя ударился о пахоту и сразу потерял сознание. Опомнившись, рядом увидел гитлеровцев-зенитчиков. Рука потянулась к пистолету, но верзила в расстегнутой куртке сорвал с Алексея шлемофон, ударил летчика по голове, затем по лицу. Немцы обыскали Смирнова, сорвали погоны и повели в сторону зенитной батареи. Обшаривая летчика, солдаты недосмотрели под стеганкой комбинезона комсомольский билет и орден Отечественной войны II степени. Алексею с язвительной улыбкой помахивал рукой тощий пожилой солдат, щурясь в кружки очков. Это он сбил нашего «ильюшина», а за это полагается, как известно, Железный крест. Рядом в огромном костре корчился самолет, в котором горел стрелок Нурмиев.

Смирнова бросили в крытую машину и повезли по расквашенной дороге а неизвестном направлении. Надвигались густые осенние сумерки. Остановились в селе. Алексея поместили в шалаше. Здесь же завалились спать четверо немцев. Когда те захрапели, Смирнов отвинтил с гимнастерки орден, вынул из кармана комсомольский билет, закопал в землю и притрусил сверху прелой соломой. Хотел проскользнуть мимо часового, но тот загнал обратно в шалаш. Побег не удался!

На следующий день Смирнова привезли в Пятихатки и сдали лагерному начальству. Там военнопленных подготовили к эвакуации, затолкали в железнодорожные вагоны. Уж слишком отчетливо слышался гул советской артиллерии, и фашисты торопились вывезти живой «груз».

В криворожском лагере Алексей познакомился с Сергеем Степаренко, летчиком из дивизии генерала К. Г. Баранчука. Оказалось, Степаренко часто ходил на прикрытие штурмовиков, был сбит там же, на Днепровском плацдарме. «Будем держаться вместе и любой ценой попытаемся вырваться из лап фашистов», — решили товарищи по несчастью. И такой случай вскоре представился. Наступающие войска уже вели бои на окраине города, ночные бомбардировщики методически наносили удары по объектам врага. Над Кривым Рогом стояло сплошное зарево. Отступая, немцы по тревоге подняли лагерь и без обычной проверки погнали на запад. «Надо бежать!» — решил Смирнов и укрылся в одном из бараков. Лагерь опустел, на вышках уже не маячили ненавистные фигуры часовых. Нигде ни души. Заглянул в лазарет — тишина: раненые и больные разбрелись. Остались только Степаренко с перебитой ногой и обгоревший радист-стрелок. Далеко ли на костылях убежишь! Но надо уходить. На пути встретили двух женщин, рассказали о себе, о своих мытарствах. Те, не задумываясь оказали товарищам помощь, Надежда Бидниченко укрыла у себя Алексея, а Степаренко остался в семье Тимощенко. Стрелка поселили у соседей. Однако оставаться у добрых, отзывчивых людей стало небезопасно. Гитлеровцы вновь мутной волной захлестнули город. Смирнова переправили в поселок Черногородку, в дом Алексея Мельниченко и Галины Могильной. Степаренко помести ли в больницу. Один из врачей был русский, знал, кто такой Сергей, всячески поддерживал версию о травме: бревно при разгрузке вагонов свалилось на ноги, и человек не смог добраться к семье, живущей в нескольких километрах от города. Присматриваясь к Смирнову Мельниченко понял, что это настоящий мужественный парень, преданный Родине, и связал его с партизанами. Вместе с народными мстителями Алексей громил оккупантов до тех пор, пока жители города не встретили воинов-освободителей 3-го Украинского фронта.

И вот младший лейтенант Смирнов возвратился в родную часть. Для меня встреча с боевым побратимом была вдвойне радостной: ведь он, как и я, попав, казалось бы, и безвыходное положение, делал все возможное В невозможное, чтобы вырваться из кровавых лап бесчувственного зверья и снова взять в руки оружие.

Вскоре командир полка майор Круглов вручил Алексею Смирнову орден Красного Знамени за форсирование Днепра и предоставил отпуск на родину. Но Смирнов от него отказался и попросил разрешения поискать орден и комсомольский билет. Получив добро, Алексей отправился в дорогу. Ориентируясь на карте-двухкилометровке, он обошел десятки населенных пунктов. Безрезультатно. Отчаявшись, хотел возвратиться в часть. Нет! Для него найти две ценности чрезвычайно важно. Вышел к селу Михайловка. Огляделся внимательно. Что-то всплыло знакомое: вот эти строения, деревья, улочка. Около одного дома увидел женщину, коротко рассказал ей, что его привело сюда. Оказалось, она помнила тот вечер, когда фашисты привезли с собой пленного летчика. А вот шалаш давно сожгли.

Алексей начал перелопачивать землю, перемешанную с пеплом. Разминал каждый ком. В руку что-то укололо… Орден! Да, на его ладони лежал закопченный орден. Комсомольского билета не нашел: очевидно, документ сгорел.

Прибыв в полк, Алексей показал находку майору Круглову. Тот попросил назвать номер награды. Смирнов доложил — 29734. Сомнения никакого — орден Отечественной войны II степени принадлежал Алексею.

Мой фронтовой товарищ снова начал поднимать в небо свой грозный штурмовик, совершил на нем семьдесят боевых вылетов, а в памятном 1945-м стал коммунистом…

Весна 1944 года вступала в свои права. Накануне перебазирования на новую точку за Днестром всю ночь валил густой тяжелый снег. Но когда утром в дневную кочевку ушло небо, все вокруг залило ослепительным светом. Сквозь влажную кисею снега, как на фотобумаге, проявлялись черные пятна проталин. Мы летим в направлении Ясс, пересекая извилистую ленту реки. Ее поверхность отливала отшлифованной сталью: Днестр нес свои вешние воды в Черное море.

Экипажи «ильюшиных» приземлялись под городом Бельцы. С нового аэродрома начали совершать разведывательные полеты, бомбили ближние тылы противника, ходили на «свободную охоту». Особый интерес для нас представляла связка железных дорог Кишинев — Яссы. Какое значение имела эта линия для противника, видно из захваченного в архивах немецкого генштаба письма Антонеску, который в марте 1944 года писал Гитлеру:

«…Если противнику, наступающему в направлении Ясс, удастся захватить линию Кишинев — Яссы — Роман, отступление армейской группы «А» и 8-й армии будет совершенно невозможно, если оно не будет начато заблаговременно».

…На разведку вылетали обычно лучшие экипажи, и товарищи, которым поручалось важное и ответственное дело, выполняли его, как правило, успешно.

Стартуем вдвоем с Анатолием Кобзевым. Прикрытие — шестерка ЯКов.

Анатолий — парень бывалый, не раз и не два крылом к крылу мы устраивали с ним «баню» гитлеровцам ври штурмовках. Потомственный туляк, он искусно владел техникой пилотирования (до того, как пересел на ИЛ-2, окончил школу истребителей), умел выжимать из машины все, даже сверх ее возможностей.

На бреющем прошли Унгены. Впереди отчетливо виднелись поросшие кустарником заболоченные участки, а за ними справа тянулась холмистая гряда с отдельными высотками. По лугу, извиваясь змейкой, протекала небольшая речка Жижия. Проскочив над станцией, еще ближе притерлись к земле. Кое-где заговорили зенитки. Железнодорожный состав заметили сразу. Он на всех парах мчал к Унгенам: из окон вагонов, окрашенных в кирпичный цвет, отчетливо виднелись каски фашистов, сзади катились четыре цистерны с горючим. Сразу вспомнился промах Девятьярова: нет, так просто мы с гитлеровскими бандитами не разойдемся!

Посмотрел на Анатолия: прищуренные глаза, сжатые зубы — вот это и надо для боя — ненависть, а в мастерстве ведомого сомневаться не придется. Передаю Анатолию: «Бомбы на сброс с малой высоты». Заходим с боков по ходу поезда, швыряем на эшелон бомбы. Со второй атаки бьем по цистернам, прошиваем эрэсами вагоны. Реактивный снаряд угодил в паровоз: из котла повалило густое облако пара. Горят цистерны, окутанные дегтярно-вишневым облаком. Уцелевшие фашисты бревнами скатываются с насыпи. Набрав высоту, мы любовались своей работой: состав чем-то напоминал змею, разрубленную на части острой лопатой.

Жизнь на аэродроме, где базировалось сразу три полка, не затихала ни на миг. Одни группы штурмовиков уходили на боевое задание, другие возвращались. Зачастую взлетно-посадочная полоса была занята, и приходилось висеть в воздухе, пока не взлетят на ИЛах соседи. На таком «зависании» оказались однажды машины Евгения Буракова и Георгия Мушникова. Посадку им запретили. Вопреки элементарным правилам безопасности, Бураков и Мушников начали ходить над аэродромом на бреющем полете. За художествами летчиков наблюдал прибывший на аэродром командир дивизии Шундриков. Он немедленно вызвал к себе Девятьярова и учинил комэску капитальный разнос.

Батя, естественно, взвинтился. Он, бросив в сердцах на землю шлемофон и планшет, насел на лихачей. Обращение на «вы» означало последний градус гнева Александра Андреевича. Даже комдиву показалось, что он «перегнул палку».

— Потише, Девятьяров, — успокоил Батю Шундриков, — а то быки от нас убегут. (На них молдаване возили воду).

Инцидент, казалось, уже был исчерпан, но тут комдив приказал:

— Девятьяров! Строй свою группу.

Неужели снова какой-то «прокол»?!

Построились. Полковник Шундриков, слегка улыбнувшись, сказал:

— За работой штурмовиков наблюдал командующий фронтом Маршал Советского Союза Иван Степанович Конев. Оценил ее отлично. Всем и лично товарищу Девятьярову объявил благодарность.

Легкий вздох облегчения прошелестел над строем.

Праздник Первого мая мы встречали на молдавской земле. В гости к нам пришли крестьяне, угостили всех добрым вином, домашней снедью. Выпили за братство, за победу, за мир. Для молдаван он уже пришел, а мы готовились к большим боям, и никто из нас не знал: дойдем ли до заветной цели по имени Победа.

Под гвардейским знаменем

Есть в жизни события, которые наполняют тебя всецело гордостью; сами собой разворачиваются плечи, и ты готов принять на них новые трудности фронтового бытия, готов идти наперекор всему во имя святая святых — независимости Отчизны.

У нас большой праздник. Застывший строй полка, словно высеченный из малахита. Яркие лучи солнца играют на боевых наградах летчиков, воздушных стрелков, техников. Перед личным составом командир корпуса генерал В. Г. Рязанов проносит гвардейское знамя. Пламенеет горячий шелк стяга, на котором золотом вышит портрет любимого Ильича и призывно сияют слова «За нашу Советскую Родину!». А вручить высокую награду приехал сам командующий фронтом Маршал Советского Союза И. С. Конев. Командир полка опускается на одно колено, целует конец знамени. Вдоль строя катится мощное «ура!». После официальной церемонии командующий начал беседовать с летчиками. Оказывается, он знал многих штурмовиков полка, не раз наблюдал за их действиями в воздухе.

Позже маршал И. С. Конев так напишет о нас в своих воспоминаниях:

«Летчики корпуса Рязанова были лучшими штурмовиками, каких я только знал за весь период войны. Сам Рязанов являлся командиром высокой культуры, высокой организованности, добросовестнейшего отношения к выполнению своего воинского долга».

Да, мы всегда гордились командиром корпуса. Василий Георгиевич Рязанов прошел за свою жизнь как бы два служебных этапа: сначала он был политработником, потом авиационным командиром. Вот этот сплав и помогал ему изучать людей, прислушиваться к их мнению, вселять в подчиненных боевой дух, вызывать на откровенность. Летчики охотно и живо делились с Василием Георгиевичем своими мыслями, и его всегда радовали тактическая зрелость, умение трезво оценить обстановку, широта кругозора рядовых воздушных бойцов. Генерал Рязанов, как правило, находился в боевых порядках на своем КП, наводил штурмовики на цель, командуя по радио отдельными экипажами или группами, ставшими в «круг». Бинокль и стереотруба давали ему возможность видеть цели, поэтому наведение всегда было эффективным.

Мы — гвардейцы! Гордое, высокое звание. С этого момента наша часть стала именоваться так: 140-й Киевский гвардейский штурмовой авиационный полк, который в будущем прикрепит на алое полотнище с портретом В. И. Ленина два ордена — Красного Знамени и Богдана Хмельницкого.

…Вставало светлое, ласковое июньское утро. Умытое росой солнце ласково щурилось, и, кажется, нет на свете войны, крови, слез. Одни только свет и спокойная синева! Но ничего этого не замечаешь, когда мысли заняты предстоящим полетом. Обхожу несколько раз «ильюшин», кулаком постукиваю по обшивке плоскости. «Куда же сегодня понесешь нас, конь-огонь?» Стрелок Аркадий Кирилец облокотился на парашют, лежит, покусывая и сплевывая сочную травку.

— Драченко, к командиру, — кричит дежурный.

Захожу в блиндаж, майор Круглов подводит меня к карте.

— Нужно пройти до Ясс, затем спуститься к Хуши, сфотографировать дороги, потом правый берег Серета. Ведомый — младший лейтенант Круглов. Прикрытие — шестерка ЯК-3. Командир — капитан Сергей Луганский.

С Костей Кругловым мне не часто приходилось выполнять подобные задания, хотя я знал, что летчик он прекрасный, смелый, дерзкий в бою, а вот с Сергеем Луганским каши фронтовой пришлось похлебать изрядно. Прикрывал он нас еще под Харьковом, когда водили «хороводы» над вражескими аэродромами.

Сергей имел завидную внешность: голубоглазый, блондинистый, атлетического сложения. Был он большим квалифицированным мастером воздушного боя, легко «читал» и знал повадки врага, его манеру драться; «опробовал» своим огнем почти все типы фашистских машин. Я хорошо знал и его товарищей по оружию Николая Дунаева, Николая Шутта, Ивана Корниенко.

И вот летим во вражеский тыл. Видимость на нашей территории — 6 баллов. Около Ясс небо — как стеклышко. Под нами зеленеют поля виноградников, тянутся перелески, плывут тонкие извилистые черточки дорог. Вполне мирная картина. Но рядом с этой идиллией замечаем и колонны машин, и многочисленные дзоты, отсечные позиции, проволочные заграждения, «спирали Бруно», «пакеты Фельдта». Все надо положить на пленку, запомнить визуально.

Сфотографировав мощные оборонительные рубежи и дороги в районе Ясс, Хуши, Роман, берем курс на север по западному берегу реки Серет с выходом на Тергул-Фрумос. Вот тут-то попал я в огненный водоворот. Как наскипидаренные, откуда-то выскочили четыре тупоносых «фоккера». Я их заметил сразу.

— Командир! — истошно кричит в СПУ стрелок Кирилец. — Снизу подходят двенадцать «мессеров».

Да, обстановочка складывается отчаянная! «Фокке-вульфы» резко вышли на второй «этаж», связали боем истребителей Луганского. Ясно: решили отсечь нас от прикрытия. Для дюжины фашистских «мессеров» мы оказались прямо-таки летящими мишенями. «Почему же Сергей не выручает?» — стиснув зубы, я подавил в себе чувство гнева. Посмотрел вверх: там «фоккеры» и ЯКи сплелись в один дымящийся клубок, клокочущий огнем.

— Переходим в «ножницы»! — приказал я Косте Круглову.

И мы на высоте 600 метров начали уходить в глубь территории противника. Но «мессеры», сломя голову, бросились преследовать нас, впившись в нас, как клещи в тулуп. На моей левой плоскости белой полосой взбугрилась обшивка. Кирилец волчком крутится в задней кабине, бьет из турельной установки короткими очередями по стервятникам, норовящим подстроиться в хвост. В СПУ слышу захлебывающийся радостный голос Аркадия:

— Командир! «Мессу» приделали хвост!

Действительно, желтопузый, как подранок, свалился на крыло и, охваченный пламенем, заштопорил к земле. Мимолетная радость за успех сменилась щемящей болью: на какой-то миг стоило оторваться от моей машины Косте Круглову, и его подстерегла ядовито-оранжевая трасса наземного эрликона. «Ильюшин» товарища лизнули языки пламени, и он, минуту тому сильный и неприступный, беспомощно начал отсчитывать последние метры падения. Потрясенный случившимся, я сдавил пальцами виски, провел рукой по онемевшей коже лица. Двинув сектор газа до отказа, еще ниже притерся к земле. Глистоподобный ME-109 с желтым коком продырявил надо мной воздух, заполнил кольцо прицела — ВВ-1. Нажав на все гашетки, я его развалил как перезревший арбуз. «Месс», только что казавшийся неуязвимым демоном, рассыпался и грудой провалился вниз.

— Присвоили еще одному фашисту осиновый крест, — глухо прокомментировал сзади Кирилец удачу и, перебрасывая турель с одной стороны на другую, выплеснул из ствола веер каленых пуль. А я, возвращаясь назад, уже вел штурмовик по фарватеру Серета. Ожесточившись, гитлеровцы старались загнать «ильюшин» в огненный мешок. Под крылом — Фалешты, дальше село Егоровка.

Жизнь машины да и наша собственная внесла на волоске. Несколько поперхнулся мотор, на плоскостях кучерявилась разодранная дюраль. В Егоровке приметил на горе церквушку с колокольней. Подскочив к ней, поставил крыло самолета вертикально к земле, ввел штурмовик в стремительный разворот и пошел вокруг колокольни наматывать концентрические круги. Что подумали о моей затее фашисты, не знаю, но наверняка подумали, что тронулся умом. «Мессеры», как воронье, кружились над церковью и, вдруг собравшись, начали уходить. Я даже машинально перекрестился: неужели отвязались? К Бельцам не летел, а полз, словно тяжесть машины повисла у меня на плечах. Ее то мотало из стороны в сторону, то она клевала носом, то наоборот — задирала нос. Стрелка бензиномера подбиралась к красной черте. Ручка управления выскальзывала из рук. Все силы прилагал к тому, чтобы уменьшить угол планирования. На аэродром не садился, а падал. Приземлился на одно колесо, немного погнув левую консоль.

В кабине сидел с выражением тяжелой сосредоточенности. Еле стащил с педали онемевшие ноги, обжигаемые горячим воздухом от мотора. Со всех сторон обдавало смесью запахов горячего масла, глицерина, эмалита. Посмотрел на ИЛ со стороны — ни дать ни взять — дуршлаг: более 400 пробоин, но фотокамеры оказались целыми. А машина лежала загнанной лошадью, на боках которой лоснилась жирная испарина.

Доложив командиру полка о выполнении задания, не преминул вставить в рапорт два сбитых «мессера». Майор Круглов, довольный результатом разведки, по-отечески обнял меня и пожал руку Аркадию Кирильцу. Сзади ребята подмигнули: сегодня, мол, тебе положена двойная чарка. По пути к расположению рассказывал о том, как сбили ведомого Костю Круглова. Если выпрыгнул, то все равно попал к гитлеровцам. Нет уж, лучше похоронить себя вместе с машиной в огненном смерче, зарыться в землю, рассыпаться, раствориться!

Короткая передышка, наспех проглоченная тарелка борща, без ощущения вкуса и запаха, и — вылет. У новой машины Кирилец, пошатываясь, запрокинул голову.

— Что с тобой, Аркадии?

— Командир, убей меня на месте, лететь не могу. Дай отдохнуть… Ну хоть чуть-чуть…

Пришлось менять стрелка. Его место занял Александр Савин. Меня и самого трепала нервная дрожь, холодила спину, сползала к ногам. В теле непреоборимая тяжесть, от озноба стучат зубы. Только на высоте начал приходить в себя, ощутив прилив сил, сбрасывая с плеч свинцовую усталость. Сзади справа неотрывно за мной следовал ведомый Паша Баранов. В районе Ясс засекли новые цели, взяли курс на свой аэродром. В воздухе царило относительное спокойствие. Но вот из-за облаков выкатились четыре самолета.

— Наши «лавочкины», — густой октавой пробасил в переговорное устройство Савин. Одновременно с этим ведомый доложил: — «Фиалка!» По курсу — «фоккеры».

Да, это неслись на нас изделия Курта Танка. Мы уже научились отличать ФВ-190 от нашего истребителя ЛА-5. На первый взгляд, оба самолета казались похожими. Но у немецкого истребителя часть фонаря состояла как бы из одной прямой с утонченным фюзеляжем, а у «лавочкина» фонарь заметно возвышался.

«Фоккеры» плеснули на нас огнем.

— Вот тебе и «лавочкины»! Смотри в оба, — приказал я стрелку.

В облака вскочить не успели и перешли с Барановым в стремительное пикирование. Истребители кинулись следом. Мы стали в вираж, у земли змейкой уползая домой. Сзади что-то сверкнуло, на пол кабины посыпалась стеклянная крошка. Переключили рацию на стрелка.

— Савин, как ты там?

В ответ — молчание.

Посадив машину, я содрал с рук перчатки, отстегнул ремни, спрыгнул на левую часть центроплана. Савин сидел в кабине ссутулившись, обплетенный парашютными лямками и без головы. Его руки застыли на гашетках, окоченело сжали их, а головы нет. Меня будто саданули сзади увесистой дубиной. Я начал вытягивать тело стрелка из кабины, но сам ничего не смог сделать. Позвал на помощь. Кое-как с механиками вытащили стрелка, положили на плащ-палатку. Девушки — укладчицы парашютов, прибористки, — в страхе закрыв лица, бросились от машины в сторону. Я плелся по летному полю и глотал слезы, уткнувшись в шлемофон. Смерть, жестокая, неумолимая! Почему же ты так нещадно косишь нашу юность! Парню бы радоваться восходу солнца и вечерней зорьке, работать, учиться, целовать девушек, а он лежит, обезглавленный, скрючившись на выцветшей солдатской плащ-палатке! С нами уже нет Жени Буракова, Володи Колисняка, неизвестна судьба Кости Круглова.

Вечером в столовой я опрокинул свои наркомовские, но спокойнее на душе не стало. Сцепились с Сергеем Луганским, вспыхнули берестой. Я выговаривал ему за то, что его истребители, увлекшись боем, бросили нас на произвол судьбы. Сергей доказывал, что ситуация сложилась чрезвычайно трудная, сами еле дотянули до аэродрома. Так и разошлись, надолго затаив друг на друга обиду.

Вскоре я узнал, что меня представили к ордену Славы III степени за уничтожение железнодорожного состава и доставку ценных разведданных о дислокации противника в районах Ясс, Хуши, Тергул-Фрумос, а также за сбитый ME-109 в неравном схватке с двенадцатью «мессерами».

Скоротечны последние майские ночи: не успеешь забыться в глубоком сне, а уже румянеет восток, утренняя прохлада врывается вместе с аэродромным гулом в открытые окна. Ребята выскакивают размяться, возвращаясь, бодро покрякивают. Завтракаем — и к машинам. Задание получено. Для меня уже стало привычкой ходить на разведку во вражеский тыл, быть готовым ко всяким неожиданностям.

…Водянистый круг трехлопастного винта сечет воздух. «Ильюшин» мягко подпрыгивает на мелкой кочке, поднимает клубы пыли. Совершив пробег, отрываюсь от земли. Ведомый у меня Анатолий Кобзев. Забираемся на высоту и под облака. В разрывах молочных облаков зеленеют поля, мелькают извилистые черточки дорог, кудрявятся перелески. Как всегда, с противозенитным маневром резко теряем высоту, меняем курс полета, пересекаем линию боевого соприкосновения. Ни одного выстрела, ни одного самолета в воздухе. Только истребители прикрытия старшего лейтенанта Николая Быкасова из 156-го гвардейского истребительного полка неотрывно сопровождают нас к намеченным объектам. Все время держу связь со своим командным пунктом. Сфотографировал правый берег Серета, около Роман засекли аэродром «подскока» с целым скопищем авиационной техники без всякой маскировки. На многих самолетах работали двигатели. Около Хуши — подобная картина: штук шестьдесят «мессершмиттов», Ю-87, Ю-52, ХЕ-111 готовились к вылету. Командование сразу среагировало на мой доклад: в воздух немедленно подняли шесть шестерок ИЛов. Ведущий — командир эскадрильи Иван Голчин. К нему пристроились еще шесть ЯК-3.

Боем руководил командир корпуса генерал В. Г. Рязанов. По его команде: «Гвардейцы! Атака!» — завязался ожесточенный поединок. Мне впервые пришлось видеть такую потрясающую картину. Море огня и свинца! В эфире разноязычные команды перекрывали друг друга. Меткие очереди штурмовиков и истребителей пронзали фюзеляжи, окантованные крестами, крылья, хвосты вражеских стервятников гасли в них, как спички, опущенные в воду. То один, то другой «юнкерс», напоровшись на сфокусированные жгуты трасс, вздыбившись, вставал свечой и волок за собой рыжее пламя. Почувствовав, что пахнет жареным, «юнкерсы» освободились от бомб и старались вырваться из смертельного круговорота.

Четыре пары «лапотников» столкнулись в воздухе, развалились, лопнули кроваво-черными пузырями. Дымили тупорылые тяжеловозы Ю-52, издали похожие на мохнатых шмелей. На фоне грязноватых облачков разрывов виднелись купола парашютов, под которыми покачивались гитлеровские летчики, чем-то напоминая дергающихся кукол.

Я приземлился на десять минут раньше остальных, так как выполнял роль разведчика-контролера. Личным наблюдением и подтверждением наземных войск было определено: противник в бою потерял 24 машины, мы — ни одной.

Не могу не вспомнить курьезный случай, происшедший с Николаем Пушкиным. Поработав на совесть около Ясс, шестерка «ильюшиных» шла по курсу на аэродром. Командир корпуса лично следил за действиями гвардейцев, оставивших после себя что-то наподобие вулканического извержения. Он запросил лидера:

— Кто ведет группу?

— Пушкин! — бодро доложил Николай и снова услышал голос генерала В. Г. Рязанова с явными нотками раздражения:

— Я еще раз спрашиваю: кто возглавляет группу?

— Пушкин, — каким-то поникшим голосом ответил лейтенант.

— Придется разобраться… — оборвал разговор генерал, и Николай понял, что над его головой сгустились тучи. Но что же случилось? Ума не мог приложить.

Через пару часов на аэродроме приземлился командир корпуса и приказал майору Круглову срочно собрать летный состав. Все забеспокоились: неужели попали в своих? Тут пощады не жди! За такие вещи у нас никого не гладили но голове.

Генерал Рязанов, широко вышагивая перед строем, так что полы кожаного реглана разлетались в стороны, строго спросил:

— Так кто же вел шестерку? — Его глаза пронзили стоящих от правого фланга до левого. — Выйти из строя.

Николай сделал три шага, и я понял, что значит сделать эти шаги навстречу неизвестности.

— Лейтенант Пушкин. — Голос у Николая был словно одеревеневший.

Генерал еще раз переспросил фамилию. Тот повторил.

— М-да! — протянул командир корпуса, улыбнулся и сбил фуражку на макушку. — А я думал, что решили меня разыграть. Уже приготовился дать перцу новоявленному поэту. Так вот, товарищ Пушкин, фашистов сегодня вы поколотили по-гвардейски, со знанием дела. Действуйте, орлы, так и впредь. От лица службы вам, лейтенант, и вашему летному составу группы объявляю благодарность!

Николай, воспрянув духом, звонко отчеканил:

— Служу Советскому Союзу!

…Среди нашего брата бытовали разные поверья: перед вылетом ни в коем случае нельзя прощаться с товарищами, фотографий с собой не брать, не садиться в машину, на которой тебя сбили, не бриться, с опаской поглядывать на 13-е число и прочие «не». Если придерживаться всех этих примет, то выходит, что летать некогда. Я не очень верил во всякие «заповеди» и «предчувствия», даже доказал: 13-е число счастливое.

Два штурмовика — мой и Анатолия Кобзева — стремительно набирали высоту. Держим курс на юго-запад с заданием разведать переправы на реке Серет. Как к предполагали, фашисты не очень-то любезно нас встретят и дадут безнаказанно сфотографировать свои важные объекты. С берегов на нас посыпался град термитных снарядов. Эрликоны визжали внизу, трассы ярким фейерверком неслись около самолетов — вертикальные, наклонные, пересекающиеся. Тысячи разрывов в одну секунду. Наткнись на такого «ежа», не поможет никакая броня. Активность вражеских зенитчиков мы раскусили сразу: где-то рядом переправа. И действительно: через реку севернее Роман тянулась темная лепта, а по ней шли танки, машины, тягачи с пушками. Снизившись, я заметил вторую переправу. Хитер фриц! Ее он притопил, думал — не обнаружим.

Но что это?! Прямо по фарватеру шли два бронекатера, и не какие-то замызганные, обеспечивающие понтонеров, а элегантные, вроде бы прогулочные. Они шли быстро, распустив сзади белые усы.

— Кобзев! — сказал я Анатолию по радио. — Атакуем, аллюр три креста!

Обе машины ринулись в отвесное пике, с направляющих бешено сорвались эрэсы.

Мимо! Точечную цель бить довольно трудно эрэсами, но все же. Делаем второй заход, третий, четвертый. Что за чертовщина? Катера выскальзывают, как налимы, умело маневрируют зигзагами, уходят вверх под защиту береговых батарей, которые ожили, выдавая себя частой, косматой щетиной огня. Возле нас, словно огромные маковые бутоны, лопались то розово-красные, то черные, то фиолетовые, то белые вспышки зенитных батарей. Озлобился до предела: козявки плавающие, а вон какие штучки выкидывают. Взъерошили зеркальную гладь пушечно-пулеметными очередями. Фонтаны воды веером рассыпались перед катерами. На шестом заходе все-таки выпустили из них пар. Один перевернулся, другой рассыпался на части, они медленно, словно нехотя, перестали существовать. Сфотографировав их в момент затопления, набрали высоту и нырнули в облака.

Прошло три дня. Я уже и забыл о катерах, тем более неудобно было рассказывать о шести заходах над ними, как вдруг меня срочно вызвали к командиру полка. Вездесущий начальник штаба майор Спащанский, встретив, схватившись за голову, только и сказал: «Ой, что же ты, Иван, натворил!» Я шел к майору Круглову в полном недоумении. Ступив на порог командирской землянки, увидел его сияющее лицо.

— Иван Григорьевич, — торжественно, по имени-отчеству обратился ко мне Круглов, — вы пустили на дно штабные катера. По данным нашей агентурной разведки на этих утюгах находилось восемнадцать гитлеровских генералов, а выползли на берег только пять. Один из фашистских генералов, выплывая на берег, заявил, что если бы хоть одного их этих русских львов сбили, он дал бы свой Железный крест. Кое-кому на противоположной стороне обязательно сдернут погоны вместе с головами, А вас приказано представить к ордену Славы II степени. С чем и поздравляю.

На ужине я во всеуслышание объявил:

— Цифра тринадцать — счастливая цифра. А вылетать в такие дни надо обязательно бритым.

Уже давно баюкала землю теплая июньская ночь, а мы шутили, дурачились, как будто завтра ждала нас обыденная работа: учеба, заводская проходная, полевой стан…

В конце июля 1944 года наша 8-я дивизия, входившая в состав 1-го гвардейского штурмового авиационного корпуса, из Молдавии перебазировалась на Львовское направление. Войскам фронта здесь противостояла мощная группировка противника, насчитывающая более 10 дивизий, более 900 танков и штурмовых орудий, около 1000 боевых самолетов. Используя выгодные условия местности, гитлеровцы создали глубоко эшелонированную оборону, превратив в крепости такие крупные города, как Львов, Перемышль, Рава-Русская, Сокаль, Горохов и другие. В ходе подготовки к оборонительному сражению немецко-фашистское командование широко рекламировало личное обращение Гитлера, в котором он требовал, чтобы фронт группы армий «Северная Украина» стоял непоколебимо, как скала.

Львовско-Сандомирская наступательная операция началась 13 июля. А утром во всех частях, в том числе и в нашем полку, прошли митинги.

Замер строй. Перед ним развевалось гвардейское знамя, как будто стремилось туда, ввысь, куда улетят краснозвездные эскадрильи.

Под святыней части гвардейцы поклялись сломать хребет фашистскому зверью, загнать его в собственное логово, уничтожить, освободить народы Европы от коричневой чумы.

На митинге со страстным призывным словом выступил замполит полка майор Константинов. В эти дни наша армейская газета «Крылья победы» писала:

«Воздушный воин! Ты помнишь Курскую дугу, пылающий Белгород, дымное небо над Прохоровкой… Теперь ты далеко от тех героических мест. Теперь под твоим самолетом старинный Львов, Станислав, Перемышль. Теперь ты гораздо сильнее, чем год назад. Перед тобой враг, не раз уже отступивший под силой твоих ударов, с ужасом ждущий грядущего возмездия за совершенные им преступления. Пусть же не знает враг пощады. Он пришел сюда, чтобы грабить твою страну. Пусть же найдет он здесь свою смерть».

…Аэродром тонул в сплошном гуле. Взлетали группы штурмовиков с тяжелым грузом «гостинцев» и брали курс туда, где наземные войска стальным клином вонзились в оборону противника. На следующий день обстановка обострилась: фашисты резервом с юга нанесли контрудар в районе Золочева. Пять часов над полем боя висели «петляковы», «ильюшины», ЯКи, отражая натиск озверевших гитлеровцев. Шестеркой ИЛов, ведомых Героем Советского Союза капитаном Николаем Евсюковым (комэск первым в полку получил это высокое звание), преодолев густой заслон зенитного огня с бреющего, набросились на танки и автомашины фашистов. Высыпав из бомболюков всю «начинку», начали методически расстреливать технику, косить ошалевшего от внезапного удара противника. Танки, словно контуженные, слепо расползались по полю, искали укрытия за складками местности. Цели выбирали на свое усмотрение, били крестатые коробки наверняка. Над землей, окутанной сплошным огнем, плыл густой смрадный дым.

Участник этих событий гитлеровский генерал Меллентин писал впоследствии:

«На марше 8-я танковая дивизия, двигавшаяся длинными колоннами, была атакована русской авиацией и понесла огромные потери; все надежды на контратаку рухнули».

Оборону врага наши войска все-таки прогрызли, но, как оказалось, на довольно узком участке — всего в четыре-шесть километров. В любой момент фашисты могли закрыть образовавшуюся брешь, перерезать «колтовский коридор». И они попытались это сделать. Но в узкую горловину стремительно ринулась 3-я танковая армия генерала П. С. Рыбалко. Обстановка накалялась до невероятности. Фашистское командование поставило на карту все, пытаясь любой ценой заткнуть злополучный «коридор».

Но его потуги оказались тщетными: танки рыбалковцев шли и шли в тыл врага, а мы расчищали им дорогу, оставляя за собой остовы хваленой брони, раскусив эрэсами очередную загадку гитлеровцев — «королевские тигры», развороченные муравейники дотов и дзотов, захлебнувшиеся зенитки, разбросанные серо-зеленые поленья трупов среди перезревших хлебов и безмолвно тлеющих хат.

Летали в эти дни как ошалелые: садились, заливали баки бензином, подвешивали эрэсы, заряжали пушки и снова уходили на штурмовку.

На подступах к Львову немецкие танки контратаковали наши войска. Авиация сразу же бросилась на помощь наступающим частям. В воздухе творилось что-то невообразимое. Как комары на закате, толклись десятки крылатых машин. Три этажа «ильюшиных», чуть выше ПЕ-2, а еще выше — ЯКи, «лавочкнны». И все бомбило, стреляло, штурмовало. Фашистские танки мы буквально засыпали ПТАБами. В такой ситуации не исключалось получить бомбу и в свой самолет. Так и получилось: «малютка» продырявила плоскость кобзевского ИЛа, застряла в ней, но, к счастью, не взорвалась. Анатолий Кобзев отошел от нас на некоторое расстояние, но мы внимательно следили за своим товарищем, чувствуя себя как на иголках. В любую секунду «игрушка» могла взорваться, однако Кобзев уверенно вел машину на аэродром.

— «Сокол-4», я — «Сокол-1», — волнуясь запросил по радио капитан Николай Евсюков. — Как там дела?..

— Засела, проклятая, прочно, но ведет себя пока смирно, — ответил Кобзев.

Комэск дал указание летчику, как посадить машину, и тот мастерски притер «ильюшин» к траве, примятой воздушной волной, отрулив от стоянки других самолетов. Спрыгнув с плоскости, Анатолий поблагодарил авиаспециалистов за хорошо подготовленное вооружение, показал им на плоскость, где торчал стабилизатор бомбы. Те только прищелкнули языками. Оружейники осторожно изъяли смертоносную «малютку» и обезвредили ее.

…Чем дальше кружил нас вихрь войны, тем крепче становилась дружба, испытанная в суровом фронтовом небе. Нам не хотелось думать о смерти, хотя она ходила по пятам, рядом, слепо хватала костистой рукой боевых побратимов. Нет уже с нами белокурого Миши Хохлачева. Так и остались недостроенными те города, которые возводил он в своем воображении.

…Михаил вел разведку вражеских резервов. Пройдя густой лесной массив, он увидел колонну тупорылых черепах с черными крестами. Танки! Застучали в спешной судорожной лихорадке зенитки. Но Хохлачев шел между серыми шапками разрывов, фиксируя все увиденное в памяти. Впереди брызнуло ослепительное пламя, ИЛ будто натолкнулся на стенку. Обливаясь кровью и теряя последние силы, Хохлачев понял: сбить пламя невозможно. Осталось единственное… И горячая машина вонзилась в месиво гитлеровских танков, автомашин, орудий. Черный клубок дыма и сильный взрыв возвестили, что летчик Михаил Хохлачев нанес свой сокрушительный, последний удар по врагу. Произошло это возле села Деревляны на восточном берегу Западного Буга.

В начале августа мы перелетели на аэродром в районе Жешува. Среди мелких польских хуторков, зажатых узкими полосками земли, Жешув, взобравшись на опуклый бугор, чем-то походил на карточный городок. Наскоро обжив новый аэродром, летный состав готовился к боевым действиям.

…Командир полка поставил на карте крупную точку. Вот здесь, в квадрате местечка Кросно, разместился штаб танкового корпуса. Разведка точно определила его местонахождение. Приказ: уничтожить любой ценой. Мы понимали всю сложность задания и чувствовали: прорваться туда будет весьма нелегко. Решили пойти на хитрость. Свернув карты, поднялись из-за нетесанного стола.

Группу вел майор Николай Миронович Горобинский, человек, обладавший способностью умело ориентироваться в воздухе, исключительно грамотный в вождении штурмовиков. К цели шли правым пеленгом. Слева от командира следовал я. Встречные облака кремовой пеной оседали на фонари, словно пряжа, наматываясь на винты. Но вот сбоку блеснуло солнце. Ведущий приказал удвоить бдительность, поработать «швейными шарнирами». Под броней ИЛов закружилась огненная пластинка. Небо расцвело гирляндами рвущихся снарядов. Ощущение такое, будто ступаешь по полю, усеянному минами. А внизу отчетливо виднелся массивный дом с метлами антенн, мотоциклы, черные жуки легковушек. По задумке я должен «гореть и падать». Привожу в действие дымовую шашку, спрятанную в бомболюке, и валюсь к земле. Представляю себе, как злорадствуют зенитчики, увидев русский самолет с хвостом маслянистого дыма!

Действительно, снизу огонь перенесли на другие машины. Отвлекающий маневр удался. По мнению гитлеровцев, я уже отлетался. Ну, нет! Сейчас я испорчу вам настроение… Перевожу машину в стремительное пикирование и навскидку, по-охотничьи бью эрэсами и пушками по штабному зданию, разваливаю его на части. Крушат все вокруг и остальные штурмовики. Мечутся в панике патрульные, как люди в бою, раскинув ветви, валятся стволистые буки, всплескиваются мутные фонтаны земли. Огонь и дым столбами подперли небо…

На аэродром пришли на последних каплях горючего.

«На Сандомирском плацдарме идут бон местного значения», — сообщалось тогда в печати. Но с нашей, рядовых летчиков, точки зрения, это были жестокие, кровопролитные бои. Противник повсеместно бросался в контратаки, пытаясь столкнуть войска в Вислу, ощутимо активизировал противовоздушную оборону. Штурмовики от зари до темноты барражировали над полем боя и уничтожали «королевских тигров», оказывая неоценимую помощь тем, кто гнал гитлеровцев теми дорогами, которыми они наступали.

Усталость буквально косила людей. Евгений Алехнович однажды признался, что уснул в кабине, но проклятый эрликон, к счастью, разбудил.

И все-таки неимоверные нагрузки не отупляли, не делали из нас механических роботов. Урывали время и почитать газеты, и обменяться мнениями, и помечтать о будущем. С нетерпением ждали свою армейскую газету «Крылья победы», страницы которой всегда пахли порохом.

…Зарулив на стоянку, я подошел к механикам эскадрильи. Те в один голос: «А с вас, товарищ младший лейтенант, причитается». Разобрался, что к чему. Протянули газету. Смотрю на заголовок: «Два разведчика» Прошу прочитать вслух, а то в глазах рябит от взрывов. Присели. В статье рассказывалось:

«Мы приехали на аэродром, когда Иван Драченко отправлялся в разведку. Уверенной походкой шел он к самолету. Во всех его движениях ощущалось то неподдельное спокойствие, которое люди обычно проявляют, когда делают привычное и хорошо знакомое дело. И мы поняли, почему этот еще совсем молодой годами летчик, преследуемый однажды двенадцатью «фокке-вульфами», сумел все же разведать порученный ему участок и почему в других полетах он вышел победителем из поединков с «мессершмиттами» и «рамой».

Драченко забрался на плоскость «ильюшина», деловито заглянул в кабину, привычным движением приладил парашют, надел шлем и скрылся за горбатым колпаком кабины.

— Пошел в район, где «мессеры» ползают, — заметил стоявший рядом офицер. — Сегодня уже третий раз туда идет.

В голосе офицера, товарища Драченко по работе, прозвучала та же уверенность, которая слышалась в словах командира части, когда он приказал выслать разведчика на ответственное задание. Младший лейтенант вернулся через час. Коротко доложил об обнаруженной им колонне автомашин, о расположении артпозиций, о погоде и воздушной обстановке. Он не уходил из землянки до тех пор, пока командир не снарядил группу штурмовиков по следам разведчика…»[1]

Дальше говорилось, как мы соревнуемся с Борисом Мельниковым, летчиком из соседнего полка, одним из лучших разведчиков соединения, каковы наши обоюдные успехи.

Приятное сообщение я отпраздновал… очередной разведкой в тыл противника.

И снова мы несем непоправимую потерю: когда возвращались с боевого задания, на наших глазах погиб младший лейтенант Юрий Маркушин. Самолет вошел в отвесное пикирование и глухо ударился об землю, закрутив себя петлями ржавого дыма.

— Даже не верится. Вернуться домой и… Ну, в бою — понятно! А тут… — Анвар Фаткулин, выдавливая фразы, скорбно опустил глаза.

Вот отзвенела и твоя гитара, Юрий, лопнула еще одна жизнь-струна, печально резанула по сердцам всех. Больно, ох как больно терять хлопцев-орлов. Но горечь утрат не сутулила наши плечи, а еще сильнее звала к справедливому возмездию.

…Лопасти винтов рассекают серебристую вуаль утреннего тумана. Под крыльями плывет необозримый степной малахит, вмятины глубоких балок, на краях которых, словно уснувшие, стоят неказистые хатенки. Наши уже вышли к Висле, прочно удерживают плацдарм на ее левом берегу в районе Сандомира.

Шестеркой ИЛов идем на район Кобеляны, где сосредоточились танки гитлеровцев, готовые для контрудара. Сверху нас прикрывают четыре ЯКа из эскадрильи Героя Советского Союза старшего лейтенанта Н. Буряка. 25 минут лету, и перед нами серо-голубым лезвием выгнулась Висла, а дальше сплошное месиво дыма. Обстановка резко изменилась: ведущему группы Николаю Киртоку приказано перенацелить удар. Флагман решил сделать круг у линии фронта и определить местонахождение танковой колонны.

Плавно вошли в левый круг. Справа от Николая иду я. На борту моего «ильюшина» нарисован сокол, держащий в клюве бомбу, сверху и снизу которого надписи:

«За Родину!» и «Смерть немецким оккупантам!»

К группе пристраивается седьмой штурмовик — кок винта красный. Николай запрашивает незнакомца: «Горбатый» с красным носом, ты чей?» Молчит. Ну что ж молчит — нас будет больше. Высота 1300 метров. Линию фронта пересекаем с потерей высоты. Вот уже и зенитки зашевелились, черно-желтые жгуты трасс вьются, клокочут у самого виска. По команде: «Горбатые!» Работать будем в боевом порядке «круг». Приготовиться к перестроению!» — с разворотом в 90 градусов с высоты 800 метров вводим свои «летающие танки» в планирование. Освобождаемся от бомб. Три танка уже отвоевались: над ними пляшут жаркие фитили. Как смерч носился над полем «красноносый» штурмовик. Он, словно макеты на полигоне, один за другим поджигал с короткой дистанции ползущие коробки, которые огрызались желтизной термитных снарядов. Очередной заход — и «красноносый» врезался в скопление танков и бронетранспортеров, похоронив в огромном, шумном огне несколько из них. Позже мы узнали фамилию героически погибшего летчика: им оказался командир штурмовой авиации подполковник А. С. Фетисов.

Август месяц был для меня особенно памятен и тем, что боевые товарищи-коммунисты оказали мне доверие — приняли в члены партии. Как коммунист, я понимал: оправдать высокое звание можно только в новых жестоких схватках с ненавистным врагом и любой ценой дойти до земли, откуда выползла воина.

Осенью 1944 года войска Советской Армии на широком фронте достигли предгорий Карпат и подошли к границе Чехословакии. После короткой подготовки начали Восточно-Карпатскую операцию. Наступление осуществлялось в исключительно тяжелых условиях.

Хмурые, извилистые ущелья с вечным рокотом неистовых рек, крутые обрывы скал, сумрачные дубовые и буковые дебри, буйные ветры, срывающиеся с главного хребта, — вот что такое Карпаты!

По скатам высот тянулись ряды траншей, окопов. На противоположной стороне скатов — позиции гитлеровцев. Враг вгрызся в землю, построил множество дзотов, опоясал высоты сплошными линиями траншей, заложил тысячи мин в балках и ущельях, протянул проволочные заграждения.

Кровопролитные сражения шли за Дуклинский перевал. Резко пересеченная местность, бездорожье, лесные массивы и горы мешали передвижению танковых войск, затрудняли ведение артиллерийского огня. В «пещере дракона», как называли фашисты карпатское ущелье, сосредоточились танки гитлеровцев. Не подступишься ни с земли, ни с воздуха. Только артиллерия царапает могучие скалы. Уже несколько раз вылетали бомбардировщики с целью выколупать «ежа» — и все безрезультатно. А наземное командование требовало поддержки штурмовиков с воздуха.

В составе шестерки ИЛ-2 я пошел на задание с ведущим группы Николаем Пушкиным. Темень — зеленые тела штурмовиков плыли среди клочьев шерсти мглистых облаков и, словно орлы, сорвавшиеся с пиковой тверди, стремились к желанной жертве.

Но как к ней дойти? Облака, горы, огонь… В глаза глядят три смерти. В то время всем было известно, что танк «тигр» оснащен 101-миллиметровой пушкой и стрелял на прямой наводке 2 километра. Тогда как наши 37-миллиметровые на самолете стреляли прямой наводкой 800 метров. Идти «тигру» в лоб означало погибнуть. Надо было перехитрить фашистов. Договорились при пикировании на цель создать скольжение, и тогда снаряд, обходя кабину, улетал в пространство. При переходе линии фронта ушел на свой аэродром флагман, гонимый вражеской зениткой. Моторы ревут все гуще, тягучее, сильнее. Пятерку «ильюшиных» теперь веду я. Все звуки в горах, кажется, сникли, пропали, бушует только бешеная сила двигателей. Заходим в ущелье. Небо покрылось всполохами зенитных разрывов, серыми головкам дымных одуванчиков. Но танки мы уже заметили.

— Приготовиться к атаке! — скомандовал я группе. — Вперед!

Нажимаю на кнопку бомбосбрасывателя — и черные чушки стремглав посыпались на танки, заполнив грохотом ущелье. Чтобы не врезаться в скалы, надо было бросать машины почти вертикально вниз и вверх. Тридцать минут непрерывной штурмовки, и в ущелье заполыхали черные костры. Над поверженным металлическим зверьем взвивались десятки огненных штопоров.

…На аэродроме вышли из машин шатаясь. Я подошел с докладом к майору Круглову, а тот лишь махнул рукой. Не надо, мол, докладывать. Молча обнял меня. Потом пришло поздравление от генерала П. С. Рыбалко: от души благодарим за чистую работу, а командование представило к награде — к ордену Славы I степени, которая нашла меня лишь в конце 1958 года.

Дорого нам обошлась Дукля. Многие летчики оказались на госпитальных койках, погиб любимец полка замполит майор Константинов. Зенитный снаряд попал прямо в бомбоотсек «ильюшина». Не успев покинуть самолет, Константинов врезался в гору. Я особенно переживал гибель этого человека, Человека с большой буквы, мужественного коммуниста, исключительно душевного и обаятельного, отличного пилота, который первый дал мне рекомендацию в партию.

За два дня до окончания Восточно-Карпатской операции, то есть 26 октября 1944 года, меня прямо на КП полка генерал В. Г. Рязанов поздравил с высокой правительственной наградой — присвоением звания Героя Советского Союза — и прикрепил к гимнастерке орден Ленина и Золотую Звезду. Я на всю жизнь запомнил товарищеский ужин в мою честь, на котором собрались боевые побратимы, чье крыло я ощущал всегда рядом — на Курской дуге и под Харьковом, над Днепром и в небе Корсунь-Шевченковского, в боях на Сандомирском плацдарме и здесь, над мглистыми вершинами Карпат, запомнил трогательные слова заместителя командира по политчасти полковника Е. И. Лапина, большого любителя поэзии. Свою речь он закончил так: «Иван Григорьевич Драченко правильно решил: «Что лучше с бурей силы мерять, последний миг борьбе отдать, чем выбраться на тихий берег и раны горестно считать!» Волнующие, неповторимые минуты тогда пережил я и предложил выпить за тех, кого уже с нами не было. Украдкой смахнул слезу, не стыдился ее: со слезой, говорят, из человека выходит горе.

С жешувского аэродрома мы производили учебные полеты на полигоне, «натаскивали» молодых летчиков, одновременно вели разведку, ходили на свободную «охоту».

Во время тренировочных полетов четверка «мессершмиттов» атаковала наш самолет-разведчик ПЕ-2 прямо над аэродромом. Руководитель полетов, увидев, как «мессеры» клюют беззащитную «пешку», отрадировал нашим ЯК-3, находящимся в воздухе:

— Безобразие! На наших глазах бьют «пешку», а вы прохлаждаетесь. А ну, развернитесь влево…

ЯКи моментально разогнали любителей атаковать одиночек, а одного зажали и привели на аэродром. Ас попался матерый, на вопросы отвечать не пожелал, но потом, поломавшись, дал любопытные ответы. Во-первых, гитлеровские военно-воздушные силы делают ставку на новые виды оружия: ФАУ и реактивные самолеты; во-вторых, население панически реагирует на приближение советских войск к Германии; в-третьих, летный состав поступает в части сырой…

Да, это были уже не те «бриллиантовые мальчики» Геринга, которые пели бравурные песни и расстреливали на дорогах беззащитных женщин и детей, пускали под откосы санитарные поезда, картинно несли на своих бортах удавов, львов, черных кошек, тузы и прочее.

Летчика отправили по назначению, а его пистолет «вальтер» и ручной компас командир дивизии вручил Бате, майору Девятьярову, который уезжал лечиться.

Скоро уехал и я получать новые машины для полка. По возвращении узнал страшную для меня весть: при разведке в районе Кракова погиб мой боевой друг Евгений Алехнович, наткнувшись на танковый термитный снаряд. Указом Президиума Верховного Совета СССР ему посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза.

А путь наш лежал все дальше и дальше на запад. Гитлеровские заправилы полагали, что Висла станет тем рубежом, дальше которого советские войска не смогут пройти. Вражеская система укреплений включала в себя полосы долговременных инженерных сооружений, траншей с многочисленными дотами и дзотами, минные поля, чередовавшиеся с противотанковыми рвами и надолбами.

Готовясь к прорыву мощного оборонительного пояса, советские войска произвели тщательную разведку, в которой авиация принимала самое активное участие. Разведданные батареи, доты и дзоты врага заблаговременно наносились на карты артиллеристов. Когда же 12 января 1945 года по точно разработанному графику загремели залпы прорыва, все эти огневые точки были стерты с лица земли.

Туман, низкая облачность и снегопад крепко приковали авиацию к земле. Отдельные экипажи все же отважно бросали свои машины в эту слепящую мглу.

Постепенно погода начала улучшаться. Теперь советские летчики стали действовать группами, поддерживая вырвавшиеся вперед танковые части. Штурмовики, истребители и бомбардировщики налетали на отходящие колонны немцев, наносили бомбовые удары, расстреливали из пулеметов.

Перелетели всем хозяйством на аэродром под Ченстоховом. Командир эскадрильи Николай Евсюков, рассматривая новое расположение полка, устремил взгляд в небо. Самолетов в воздухе не было.

Что же его заинтересовало?

Спросили.

— Костел вот, думаю, нам пригодится. Шпиль высоченный, прямо тебе приводная станция с крестом.

Вдруг нашу мирную беседу всколыхнула команда: «В ружье!»

Что за шутки? Однако прибежавший с командного пункта капитан Евсюков в догадку внес ясность: фашисты лезут на аэродром. Не по воздуху, а по земле. Моментально развернули «ильюшины» хвостом к лесу, стрелки заняли места в кабинах. Уже завязалась перестрелка. Несколько машин успели подняться в воздух и начали поливать фашистов, решивших «одолжить» у нас горючее для техники, пушечно-пулеметным огнем. По всей вероятности, нам бы пришлось туго, если бы не подоспели советские «тридцатьчетверки». Общими усилиями мы смяли и разогнали незваных гостей. В стычке принимал участие и замполит полка Е. И. Лапин.

— Хотя и в обороне оказался, — весело говорил потом полковник, — но все же двух мерзавцев пленил. Один — молодой-зеленый, все плачет и показывает фотографию «муттер», «швестер». Думал, мы его пустим в расход. А другой орет во все горло: «Хайль Гитлер!» Покричал и перестал.

А вскоре трех немцев привел оперативный дежурный. Болтаются по аэродрому без оружия, трясутся от холода, ищут место погреться. Летчики окружили «гостей», начали расспрашивать: кто? откуда? Через младшего лейтенанта Белякова (он шесть месяцев пробыл в плену и бежал из лагеря) узнали: идут по домам. А воевали под Сталинградом и в Крыму. Удивительно, как уцелели!

— Спроси ты их, когда ели в последний раз? — обратились мы к Белякову.

Немцы показали три пальца. Ясно, три дня подтягивают штаны. Тогда майор Девятьяров взял буханку хлеба, разломал на три части и протянул немцам. Они схватили хлеб и заработали челюстями, повторяя: «Гут командир», «Гут брот…».

«Эх, отходчивая и незлобная душа человеческая, русская!» — как сказал один наш товарищ. Не в бою она не мстит врагу. Может, среди этих троих был и тот, кто бил плетью седую мать, зимой выбрасывал на улицу жену, малых детишек, жег отцовский дом. Но вот выбито из рук врага оружие, и месть кончилась. Крепкие мозолистые руки, уверенно державшие штурвал «черной смерти», ломают хлеб вчерашнему врагу.

А смерть продолжает стоять за нашими плечами. И чем ближе была победа над заклятым врагом, тем она все чаще и чаще посещала полковую семью.

Приняв неравный бой с крестоносцами-стервятниками, на израненной машине тянул на свой аэродром лейтенант Кудрявцев.

— Самолет не слушается рулей…

Только это и успел сказать Виктор. Через несколько секунд «ильюшин» вошел в отвесное пикирование…

Мы долго хранили старенький баян Виктора. Казалось, распахнет дверь, влетит с морозца хозяин, отогреет пальцы и ударит по стертым пуговкам. И душу растревожит песня:

Улетал штурмовик на задание

И не сказал он милой «прощай»,

А сказал «до свидания…»

Но песня оборвалась…

В районе польской железнодорожной станции Вассовка принял свой последний бой младший лейтенант Петр Иванников.

Иванникова мучил жестокий ревматизм ног. Он имел полное право не летать, но каждый раз мы видели его рядом, идущего к машине со своей неразлучной палкой. Он и в воздух поднимался с ней, даже шутил: если собьют, палка пригодится, чтобы продолжать драку с фашистами на земле.

Полковой врач капитан Ларцев настоятельно требовал, чтобы Иванников лечился, по он и слушать об этом не хотел.

Над Вассовкой завязался воздушный бой. Группа «ильюшиных», врезавшись в боевой порядок «юнкерсов», начала их расстреливать с короткой дистанции. Те вошли в пикирование, пытаясь оторваться от штурмовиков. Боеприпасы на исходе. И тогда Петр бросил ИЛ на Ю-87. Таранный удар был настолько сильным, что обе машины буквально рассыпались в воздухе.

Долгое время я не мог примириться с мыслью, что рядом нет человека, у которого учился науке побеждать, чье крепкое крыло чувствовал рядом в неистовстве атак.

Потеряли мы своего боевого командира эскадрильи Николая Андреевича Евсюкова. Сложил он голову у Бунцлау, там, где проходили полки генерал-фельдмаршала М. И. Кутузова, преследуя армию Наполеона. По преданию, там осталось сердце полководца со скупыми строками эпитафии на памятнике:

«До сих мест князь Кутузов Смоленский довел победоносные русские войска, но здесь смерть положила предел славным дням его. Он спас Отечество свое и отверз путь к избавлению Европы. Да будет благословенна намять героя!»

На бунцлавском мемориальном кладбище можно найти среди надгробных плит и такую, где золотом высечено:

«Герой Советского Союза гвардии капитан Евсюков Николай Андреевич».

Последний рубеж войны

Германия… Наконец-то свершилось то, о чем мы мечтали, когда еще на наших картах мелькали названия Курск, Белгород, Харьков, Кировоград. Вступаем на землю врага, добивая коричневую фашистскую гадину. Теперь названия на штурманских картах совсем иные: Дрезден, Бреслау, Глогау, Герлиц, Берлин…

Мы в Германии… Помню испуганные лица гражданских немцев, в головах которых бродил угар геббельсовской пропаганды. Они ждали от нас звериной ярости победителей, а мы собирали женщин и стариков у солдатских ротных котлов, ласкали худеньких напуганных ребятишек, выкраивали кое-что из своего летного пайка.

Сидели мы тогда на аэродроме Зорау северо-восточнее города Моравска-Острава. Зачастую оставались без дела. Погода стояла пасмурная, частые снегопады затрудняли ориентировку. Грунтовое покрытие аэродрома раскисло: летать с него можно было лишь в утренние часы, когда земля еще скована морозом. Однажды приказали слетать на разведку. Выскочил из домика, опробовал машину — и по газам. Засек несколько вражеских аэродромов с бетонированными взлетно-посадочными полосами и возвратился домой. Сижу в столовой: шум, гам, разговоры. Прислушался к одному. Летчик из соседнего полка рассказывает: «Поразгонял немчура по белому свету людей. Ходят, ищут родных, знакомых. Сегодня встречает меня женщина с мальчиком, говорит: сын у нее тоже летчик. Не знает, жив ли. Фамилию называет: Драченко Иван Григорьевич, потертую фотографию показывает. Посмотрели ребята на снимок: никакого сходства с нашим Иваном. Там молоденький, нос с горбинкой. Ответили, мол, есть летчик с такой фамилией, но это не он. Не похож…»

У меня сразу пересохло в горле, хочу подняться, а тело будто электросваркой приварило к скамейке.

Еле подошел к рассказчику, разволновался, слова вымолвить не могу. Он на меня смотрит, думает, не «перебрал» ли?

— Низенькая худощавая женщина? — спрашиваю.

— Да…

— И родинка над переносьем?

— Родинка? Сейчас вспомню. Да, точно: у нее родинка была.

— Товарищи! — не помня себя, закричал на всю столовую. — Так это же моя мать!..

Как ошалевший выскочил из помещения, схватил первую попавшуюся машину, обшарил все аэродромное поле, искал по дорогам, заглядывал во все дворы, спрашивал у солдат и офицеров: как в воду канула. Не нашел…

Ночами не мог уснуть, а если и глушило мимолетное забытье, то перед глазами стояли они: мама и Сергей. Стоят, зовут, тянут руки.

Говорят, беды — те же самые осколки, одному ничего, а другому как влепит в грудь. Пережил одно потрясение, другое подстерегло.

…С утра по небу плыли рыхлые белые облака. Казалось, в вышину поднялись пушистые ватные хлопья. На земле кружилась метелица. Лечу на разведку и на свободную «охоту» в район Дрездена. Параллельно приказали посмотреть переправы через Эльбу. Взвыл мотор, и самолет поглотила вьюга. Замелькали еле заметные линии дорог, перелески. Машина шла на высоте десяти-пятнадцати метров. Приходилось «перепрыгивать» через телефонные столбы, вышки, крыши домов. Такой полет, да еще длительный, особенно утомляет зрение, тем более мое. А земля несется лентой конвейера…

На аэродром заходил осторожно и все-таки немного не дотянул, так как было повреждено крыло.

На КП доложил майору Спащанскому всю обстановку разведки. Зашел в домик, где отдыхали летчики. Стал платком вытирать лицо… и вдруг командир эскадрильи Иван Голчин от меня попятился как от нечистой силы. Да как закричит:

— Братцы, смотрите, наш Иван с ума сошел!..

Если бы я посмотрел на себя со стороны, сразу бы понял: вытирая лицо, я правый глаз перевернул на сто восемьдесят градусов. Под бровью отчетливо виднелось бельмо.

— Спокойно… — мой голос дрожал, — здесь сумасшедших нет, только здоровый инвалид.

Откуда-то вынырнул полковой врач. С присущей медикам таинственностью, взял меня под руку, успокоительно запричитал:

— Не волнуйтесь… Это пройдет…

И все-таки после случившегося без медкомиссии и проверки не обошлось. Доложили командиру корпуса. Василий Георгиевич приехал с заместителем командира дивизии полковником Володиным. Тот решил сам подняться в воздух и лично проверить меня. Сделали два полета по кругу, сходили в зону. Машину пилотировал я как обычно. После посадки генерал Рязанов нагнулся к командиру полка и сказал: «Хорошо, если бы все наши летчики так владели машиной и тактикой ее применения, как этот одноглазый летчик! Пусть летает, громит фашистов».

Услышав подобный разговор, я, конечно, не мог скрыть волнения, и вместо радости на душу наплыла какая-то щемящая тяжесть, и, казалось, после всего этого я вряд ли мог бы выдержать проверку.

Но теперь мне не надо было постоянно скрывать от товарищей свой «недуг», прятать ночью протез в носовой платок, отворачиваться, чтобы согреть его между пальцами.

Но война есть война, и потрясения выбивались клином будничной работы.

В районе реки Одер немецкое командование впервые применило реактивные двухтурбинные истребители типа МЕ-262 с кощунственным названием «ласточка». Первым счет открыл в воздушном бою с МЕ-262 майор Иван Никитович Кожедуб на ЛА-7. Почин прославленного аса поддержали и другие летчики. Но машина была довольно каверзной. Как торпеда, она насквозь пробивала наши боевые порядки и, натворив бед, со свистом скрывалась. «Ласточки» нападали исподтишка, подкарауливая штурмовиков на разворотах при заходе на цель или при выходе из атаки; «не брезговали» и поврежденными машинами, идущими на посадку.

Одна пара приноровилась перехватывать штурмовиков. С задания поодиночке хоть не возвращайся. Стоит отстать — тут же собьют. Одним словом, воюют из-за угла, как воры.

Командир корпуса приказал во что бы то ни стало прекратить наглые наскоки реактивных «мессеров».

План придумали довольно простой. Меня с напарником решили использовать в качестве приманки, обманывать видимостью легкой добычи.

Утром, часов в восемь, я поднял ИЛ в воздух. Боекомплект полный, но без бомб. Две пары ЯК-3 набрали высоту 1000 метров, пара ЯК-9-Д заняла эшелон еще выше — 3000 метров. Я медленно начал ходить над аэродромом. Вдруг со стороны линии фронта начали расти две серебристые точки. Ведущий МЕ-262 пошел в атаку. Я, маневрируя, дал пушечную очередь. Тут-то и подоспели наши истребители. Атакующий МЕ-262 свечкой ушел ввысь, а второго ребята все-таки накрыли. Фашисту ничего не оставалось, кроме катапультирования. Но почему у него не раскрылся парашют? Когда мы подъехали к месту, где упал гитлеровец, то сразу заметили, что парашют оказался законтренным. Всем стало ясно — смертник…

Вскоре меня перевели в соседний, 142-й штурмовой авиационный Сандомирский орденов Богдана Хмельницкого и Александра Невского полк, которым командовал Герой Советского Союза А. П. Матиков. Назначили заместителем командира в эскадрилью капитана Н. Носкова.

Полк облетела волнующая весть: идем на Берлин! Мы надели парадную форму, все свои ордена и медали.

В ночь на 16 апреля было зачитано обращение Военного Совета фронта. В нем говорилось, что войскам нашего фронта выпала историческая миссия: захватить столицу фашистской Германии и водрузить на ней Знамя Победы.

«…Пришло время, — говорилось в обращении, — подвести итог страшных злодеяний, совершенных гитлеровскими людоедами на нашей земле, и покарать преступников.

За нашу Советскую Родину! Вперед, на Берлин!»

Ура!.. Ура!.. Ура!..

Это кричали мы, это кричали наши наполненные ненавистью сердца. Это были голоса погибших товарищей, за которых мы клялись отомстить.

Это кричали седые матери, отдавшие сыновей войне в их восемнадцать весен, это кричали замученные в лагерях смерти, это кричали расстрелянные, истерзанные, поруганные советские люди. Это кричали моя Украина, мой Ленинград.

…С плацдармов западнее Губен и Форст в бой ринулись танковые и механизированные соединения. Сотни фар залили ярким светом местность на участках прорыва. С воздуха это зрелище представлялось внушительным и грозным: будто гигантская огненная волна катилась к цитадели фашизма.

С прифронтовых аэродромов поднимались армады штурмовиков, наносили точные удары в непосредственной близости от наступающих, содействуя им в форсировании реки Нейссе. По берегам ее тянулись длинные полосы желтого дыма — штурмовики ставили дымовую завесу. Выполняя специальное задание, погиб мой бывший штурман полка майор Николай Миронович Горобинский. Просто не хотелось верить, что его жизнь оборвется именно здесь, у порога победы, такой желанной, пронизывающей все наши мечты от первого вылета до последнего. Простились мы навсегда и с обаятельным весельчаком и надежным боевым товарищем Анатолием Кобзевым, погибшим чуть раньше, при разведке района Мехув — Краков — Тарнув. Не пришел тогда вместе с ним с задания и Павел Баранов…

Основные силы 2-й воздушной армии под командованием генерала Степана Акимовича Красовского громили франкфуртско-губенскую группировку. Этот огромный «блуждающий котел» упорно пытался прорваться на запад и соединиться с 12-й армией, наносившей удар со стороны Белитца. Работенки нам хватало.

Штурмовики корпуса прищемили хвост генералу Венку, а затем совместно с наземными войсками отбросили его к Эльбе. Франкфуртско-губенская группировка так и не дождалась обещанной помощи.

Противник, зажатый в железные тиски с воздуха и с земли, лихорадочно метался в лесах юго-восточнее Берлина. Впоследствии взятый в плен эсэсовский офицер на допросе сказал: «Русская авиация не давала нам ни минуты передышки, нельзя было пошевелиться. Я с адъютантом не мог выйти из-под танка, под которым укрылся, и был совершенно лишен возможности управлять боем».

Что ж, откровенное признание!

В эти дни в полках часто бывал командир корпуса генерал В. Г. Рязанов. Он поднимал наш дух, нацеливал на решительные, грамотные в тактическом отношении действия и вместе с тем расчетливые. Советовал в каждой группе иметь ветерана боев, умудренного опытом прицельного бомбометания и противозенитного маневра.

Довольно сложная обстановка сложилась в районе города Цана. На наш полк, вырвавшийся вперед, обрушилась всеми стволами фашистская артиллерия неподалеку от западной окраины города, на лесной опушке, «Тридцатьчетверки» отошли под защиту каменных зданий. Продвижение танков застопорилось.

Меня вызвал на КП командир полка полковник А. П. Матиков и передал личное приказание генерала Рязанова: подняться с шестеркой ИЛов и любой ценой подавить заслон.

Низкие тяжелые облака затянули небо. Шли на высоте всего 150 метров. Тучи расступились, и я от неожиданности чуть не вскрикнул: лесную опушку окольцевали пушки, около них суетливо бегала прислуга.

— Атакуем, аллюр три креста, батареи врага, — приказал ведомым. — Посамолетно за мной, в атаку!

Отвесно бросили машины вниз. На вражеские огневые позиции шваркнули бомбы, прошили зеленоватое поле снарядами, эрэсами. Сверху отчетливо виднелось — ни один заход не остался без ответа…

Через два часа комдив позвонил генералу Рязанову: удар наша шестерка нанесла мастерски. Путь танкам был открыт!

И наступил день — тихий, весенний, умытый ранними росами. Я уже не помню, кто первым крикнул: «Ребята, победа! Слышите, хана рейхстагу!» В застывшей тишине выщелкивала бездомная птица. Для слуха, привыкшего к гулу моторов, взрывам, трескам, звенящим звукам станций, нарастающий шум и гам ожившей природы, радостные крики, беспорядочная стрельба казались прекрасными песнями.

Ночью почти никто не спал. В эфире на сотнях языков повторялось слово «капитуляция». Небо озарялось всплесками огней. Зенитчики, не жалея снарядов, салютовали победному завершению войны.

И все-таки мы еще раз подняли в небо свои «Ильюшины». И случилось это на следующий день, когда в Карлхорсте, в двухэтажном здании бывшей столовой немецкого военно-инженерного училища, представители поверженной фашистской Германии подписали акт о безоговорочной капитуляции.

Празднуя окончание войны, весь наш полк сидел за банкетным столом. Шумно провозглашались здравицы за победу. И вдруг звонок. К телефону подошел начальник штаба полка Д. С. Уртаев. Он на секунду прикрыл трубку и призвал всех к тишине. Говорил маршал И. С. Конев. Начштабу Уртаеву он сказал следующее: «Пока вы даете салюты, устраиваете банкеты, остатки войск предателя Власова продвигаются на запад с целью соединиться с армией союзников».

По тревоге мы выскочили из столовой, бросились к ИЛам. Через какие-то минуты внушительная группа штурмовиков под командованием Героя Советского Союза В. А. Рогожина вылетела надеть «смирительную рубашку» на предателей Родины, фашистских холуев.

По дороге в лихорадочной спешке бежали разнокалиберные машины, мотоциклы, конные, пешие… Расправились мы с ними быстро. Воздух от огня оглушительно выл и клокотал.

Пикируя у самой земли, не думали ни о жизни, ни о смерти. Видели только врага, трусливо бросившегося наутек, которого надо уничтожить любой ценой.

После выполнения задания снова позвонил командующий фронтом: всему личному составу полка он объявил благодарность. Обслуживая вернувшуюся технику, авиаспециалисты вынимали из радиаторных сопел многих машин срезанные ветки.

Да, ярость наша к врагам, изменникам Родины, была беспредельной! За многие злодеяния мы отплатили иудам сполна.

Из Зейфтемберга мы ездили смотреть поверженный Берлин. Вот тогда с Николаем Киртоком и расписались на колоннах гитлеровского рейхстага.

В природе что-то происходило символическое: отступили пыль, дым, копоть, и над островерхими крышами засияло небо. Легкий ветерок играл молодой листвой кленов и акаций. Спасенный мир благодарил живых героев и склонял головы перед павшими.

Наш полк перелетел в Австрию. Оттуда я по вызову уехал в Москву в академию. Там получил задание: возвратиться назад и передать в корпус документы о наборе Героев Советского Союза в высшие учебные заведения. У командования отпросился на несколько дней отыскать сестру, брата и мать. В Ленинграде нашел Галю. Она всю войну проработала в госпитале. От сестры я узнал, что мама живет и работает в Красном Селе, при ней находится и младший брат Сергей. Дали им телеграмму…

…Стоял на перроне как на иголках: просто не верилось, что встречу человека, образ которого денно и нощно стоял у меня перед глазами. Но вот все вокруг опустело, и я остался в одиночестве на перронном полотне.

Вдруг вижу, идет парнишка. Он как-то внимательно посмотрел на меня, опустил голову и проследовал дальше. У меня екнуло сердце.

— Ты кого встречаешь? — спросил я хлопчину.

Он пристально окинул меня взглядом с головы до ног, несмело подошел:

— А вы случайно будете не дядя Драченко?

Я остолбенел. Сгреб его в охапку, прижал к клокочущей груди:

— Сережка! Брат Сергей! Да какой же я тебе дядя?.. А где мама?

Сергей шмыгал носом, повеселел:

— Мама сейчас на работе, она на ферме.

Через час мы катили на райкомовской машине в колхоз. На ферме в это время обедали. Женщины сразу зашушукались: приехал старший сын и ищет Прасковью. И вот мы стоим в столовой колхоза друг перед другом. Ни она, ни я не можем сказать слова. Мать смотрит куда-то мимо меня, напрягает зрение, будто старается разглядеть что-то далеко-далеко.

— Мама! Это же я, Иван, твой сын… — почти застонал я и подошел ближе к столу.

— Я вас не знаю… — Она закрыла руками лицо и пошатнулась. Потом протянула сухие, искалеченные работой руки, крикнула: — Ваня! — и стала падать.

О том, что отец погиб на Ленинградском фронте, я знал раньше. Но сколько еще бед легло на материнские плечи!

Побывала с Сережей в Освенциме — чудовищной фабрике смерти, где эсэсовское зверье убивало, жгло, травило, стреляло, мучило, терзало миллионы человеческих душ. Мне ли это не понять? А потом ее вместе с Сергеем увел в свое имение в Зорау гроссбауэр Вилли Шульц, отобрав украинок, которые хорошо могут «арбайт». Жила у него вместе с французом, полячкой. Правда, не бил, но спину гнула на немца от зари до зари. Когда я слушал все это, у меня наливались синевой кулаки. Если бы я его встретил!..

Да, и я его встретил. Проезжая через Зорау, попросил в комендатуре пару дюжих хлопцев и на виллисе покатили искать Шульца. Нашли. Кое-как перевели трясущемуся хозяйчику, кто мы и как у него оказались. Тот упал на колени, рядом бухнулась в ноги жена, плачут, клянут Гитлера. Говорят: работой людей истязали, но никого даже пальцем не трогали. Зачем портить живые механизмы.

Но я на них не смотрел. Рядом всхлипывали двое детей. Нет, они никогда не должны видеть жестокости, чувства слепой мести.

В моем чемодане были кое-какие продукты, даже бутылку спирта прихватил. Выложив все на стол, попросил хозяйку соорудить нам ужин. Та моментально захлопотала на кухне. Сначала накормили детей, затем присели сами. За рюмкой Шульц оживился. Я его спрашивал, что читал, знает ли Маркса, Энгельса, Тельмана. Тот лишь отрицательно мотал головой. Ну, а «Майн кампф», эту фашистскую библию Гитлера? О, это читал, но кое в чем не разобрался. Кое в чем! Хозяйка сказала, что у них, когда к городу подходили русские, умерла от разрыва сердца мать Шульца. Старушка оказалась жертвой геббельсовской пропаганды: ей вбили в голову, что русские варят из стариков мыло, вот она и отдала богу душу.

Мы уезжали поздно. Я потрепал малышей по льняным головам и пожелал им счастья…

В Краснознаменной Военно-Воздушной академии проучился около года, но и здесь подстерегала беда: от большого напряжения стал часто воспаляться здоровый глаз. Врач-окулист, внимательно обследовав меня, вздохнул: «Вам придется оставить академию». Такого удара я не ожидал: как это оставить? Только сейчас время и учиться. Медицина была неумолима в диагнозе: буду учиться — совсем потеряю зрение. Пошли комиссии, госпитали, институты… и списали. Подлечился, но об учебе не забывал: осенью 1948 года поступил в Киевский госуниверситет на юридический факультет.

Давно отгремели грозы, отполыхали зарницы пожаров, остыло горячее небо, обвалились и заросли травой окопы, противотанковые рвы и траншеи. В музеях мирно покоятся наши простреленные шлемофоны, наши карты, компасы, пистолеты, награды.

Разлетелись, кто остался жив, дорогие друзья-фронтовики. Да разве забудешь их, с кем разделял долгий и крутой путь, политый потом и кровью, путь, озаренный радостью побед, мужеством и подвигами товарищей, пламенем сердец, слитых воедино волей партии, дышавших ненавистью к врагу и сыновней любовью к Родине!

В памяти, как живые, встают образы друзей, погибших о жестоких воздушных боях; заместитель командира полка по политчасти майор Константинов, штурман полка Горобинский, командир эскадрильи Н. Евсюков, A. Кобзев, П. Баранов, Б. Кендарьян, Е. Алехнович, B. Кудрявцев, П. Иванников, М. Хохлачев, Н. Пушкин, А. Александров. Их жизнь была коротка, но прекрасна, ибо самое дорогое, что дается человеку, они отдали Отчизне.

Когда я бываю в Москве в Центральном военном госпитале ВВС, мне нередко приходится встречаться с фронтовыми друзьями, живущими в разных концах страны. Однажды в коридоре госпиталя встретился с генералом С. Луганским. Сначала разошлись, а потом узнали друг друга. Обнялись. Забыты прежние обиды, мы во власти воспоминании пережитого. Пошли в сокольнический сад, присели на скамейку. Поговорили до заката о друзьях военных лет — о Михаиле Девятаеве, Дмитрии Глинке, Николае Шутте, Леониде Афанасьеве, который после войны стал композитором, лауреатом Государственной премии.

В канун 20-летия Победы состоялась встреча ветеранов 2-ой воздушной армии, которой командовал маршал авиации С. А. Красовский. Он же был и инициатором этой встречи. Здесь, в Краснознаменной Военно-Воздушной академии, я обнял и своих друзей-однополчан Героев Советского Союза Николая Полукарова, Николая Киртока, Александра Овчинникова.

Степан Акимович Красовский говорил о славном боевом пути армии, прошедшей от Ельца и Сталинграда до Берлина и Праги. Почтив память погибших, мы склонили головы перед теми, кто ушел из жизни после войны — любимым командиром корпуса В. Г. Рязановым, командиром дивизии В. П. Шундриковым.

А в дни, когда наш народ праздновал 25-летие Победы, в Центральном театре Советской Армии собрались кавалеры ордена Славы. Перед нами выступил министр обороны СССР Маршал Советского Союза А. А. Гречко и вручил всем памятные подарки.

Я часто встречаюсь с молодежью, рассказываю им о юности, опаленной войной, о суровых фронтовых дорогах. Среди многих вопросов задают и такой: «А страшно ли было?» На это я отвечаю словами поэтессы-фронтовички Юлии Друниной. Она написала так: «…кто говорит, что на войне не страшно, тот ничего не знает о войне». Да, порой было страшно. И волосы дыбом становились. И страх давил. Но в том-то и дело, что мы находили силы, собирали волю в кулак и преодолевали это к чувство.

Война — колоссальное потрясение для страны в целом и для каждого в отдельности. Мы пережили это потрясение. И мне очень хочется, чтобы нынешние юноши и девушки знали о войне не так, как знают по учебнику о битве на Куликовом поле или сражении у Ватерлоо, а хоть частично пережили с нами то, что пришлось пережить нам. Не просто знали о миллионах погибших, а жили бы этой памятью.

Где-то я прочитал такие слова: «Сохраните память о нас, и мы ничего не потеряем, уйдя из жизни!»

Прекрасно сказано!

Командующий 2-й воздушной армией Герой Советского Союза С. А. Красовский

Герой Советского Союза полный кавалер ордена Славы И. Г. Драченко

И. Г. Драченко после окончания Ленинградского летного аэроклуба № 1 (май, 1941 г.)

И. Г. Драченко — курсант-выпускник Тамбовского летного авиационного училища (май, 1943 г.)

Командир эскадрильи 143-го авиаполка Герой Советского Союза Н. Н. Кирток

Командир 1-го штурмового авиационного Кировоградско-Берлинского корпуса дважды Герой Советского Союза В. Г. Рязанов

Вручение гвардейского знамени 1-му гвардейскому штурмовому авиационному корпусу

Начальник штаба 140-го гвардейского Киевского краснознаменного ордена Богдана Хмельницкого штурмового авиационного полка Д. М. Спащанский

Маршал Советского Союза И. С. Конев приветствует 140-й гвардейский Киевский краснознаменный ордена Богдана Хмельницкого штурмовой авиационный полк (1944 год). Первый слева в строю — И. Г. Драченко

Командир 140-го гвардейского Киевского краснознаменного ордена Богдана Хмельницкого штурмового авиационного полка К. Л. Круглов

Командир первой эскадрильи 140-го гвардейского Киевского краснознаменного ордена Богдана Хмельницкого штурмового авиационного полка Герой Советского Союза Н. О. Евсюков.

Командир 8-й гвардейской Полтавской краснознаменной штурмовой авиационной дивизии В. П. Шундриков

И. Г. Драченко с матерью Прасковьей Кузьминичной и племянником (1953 год)

И. Г. Драченко (крайний справа), командир 142-го гвардейского Сандомирского краснознаменного ордена Богдана Хмельницкого штурмового авиационного полка Герой Советского Союза А. П. Матиков (в центре) и командир 143-го гвардейского Львовского краснознаменного ордена Богдана Хмельницкого штурмового авиационного полка Герой Советского Союза А. А. Яковицкий.

Герои Советского Союза полные кавалеры ордена Славы И. Г. Драченко (в центре), А. В. Алешин (слева) и П. Х. Дубинда (справа)

Примечания

1

«Крылья победы», 16 августа 1944 г.

Content

Ради жизни на земле

Далекое — близкое

Жаркое лето

По кругам ада

Снова в строю

Под гвардейским знаменем

Последний рубеж войны

Примечания