«Если» Журнал

Иган Грег

Щекотова Людмила Меркурьевна

Шеффилд Чарльз

Караваев Дмитрий Львович

Озеров Тимофей

Байкалов Дмитрий Николаевич

Стэблфорд Брайан М.

Еськов Кирилл Юрьевич

Володихин Дмитрий Михайлович

Азаро Кэтрин

Нойбе Рик

Гаков Вл.

Уэллс Кэтрин

Плеханов Андрей Вячеславович

Харитонов Евгений Викторович

«Если», 2001 № 7

Журнал «Если», 2001 № 7

Проза

Грег Иган

Хранители границы

Иллюстрация Алексея Филиппова

Ранним утром на четвертый день после расставания со своею печалью Джамиль неторопливо направлялся домой из садов, что в центре города, именуемого Ноезер. С игрового поля, которое находится позади библиотеки, до него донеслись крики. Повинуясь порыву, даже не спросив у города, во что там играют, он решил вступить в соревнование. Когда он обошел угол и взгляду его открылась площадка, стало ясно: идет матч по квантболу. Город нарисовал в поле зрения Джамиля волновую функцию гипотетического мяча и объяснил, каким образом игроки на поле поделены на две команды. Когда-то Мария сказала ему, что она в таких случаях предпочитает иметь дело с непосредственным восприятием кодированной цветом одежды. Она не хотела использовать признаки, разработанные для разделения людей на тех, кого защищаешь, и тех, кого хочешь убить. Однако почти все, завещанное былым человечеством нынешнему, портило кровь, и Джамилю было куда приятнее приспосабливать к собственной пользе худшие из реликвий, чем отбрасывать их как безнадежно испорченные.

Волновая функция казалась ярким северным сиянием, неуловимой, как ртуть, плазмой, достаточно яркой, чтобы ее можно было увидеть в полуденном свете, но не настолько яркой, чтобы скрывать за собой то и дело пробегающих сквозь нее игроков. Цветовые полосы, отображающие комплексную фазу волн, скользили по полю, разделяясь и обтекая локальные максимумы вероятности, прежде чем удариться о границу и отраженными вернуться обратно. Матч происходил по старинным и простейшим правилам — полуклассическим и релятивистским. Мяч удерживался на поле бесконечно высоким барьером: нельзя было помыслить о том, что из-за тоннельного эффекта он вдруг выскользнет наружу.

Игроки действовали по правилам классической физики: своими движениями они закачивали энергию в волну, создавая тем самым возможность перехода от исходной фазы игры, когда мяч тонким слоем распределен по всему полю, — к состояниям с более высокой энергией, позволяющим локализовать его. Однако локализация всегда была мимолетной: незачем создавать посреди поля резкий волновой пакет, чтобы пнуть мяч как классический объект. Волну следовало формировать так, чтобы все ее моды[1], пульсирующие с различной частотой, движущиеся с различными скоростями, на какую-то долю секунды совместились по фазе внутри самих ворот. А для этого нужны были энергия и точный расчет.

Джамиль заметил, что в одной из команд не хватает игрока. Так что любому партнеру будут рады — это восстановит симметрию. Он поглядел на лица игроков: в основном старые друзья. Они сосредоточенно хмурились, однако то на одном, то на другом лице время от времени появлялась улыбка, вызванная или радостью собственного небольшого успеха, или восхищением изобретательностью соперника.

Конечно, он абсолютно не в форме, но если почувствует себя просто балластом, то всегда сможет оставить игру. И все же, если он переоценит свои силы и погубит матч своей неловкостью, никто не обратит на это внимания. Счет был нулевой, и можно было бы дождаться гола; однако на это ушел бы час или более. Поэтому Джамиль связался с арбитром и узнал, что игроки заранее договорились: в любое время можно включить новичка.

Он объявил о своем желании — пока не успел передумать. Волна застыла, и он выбежал на поле. Ему приветственно кивали, без особого, впрочем, пыла. Только Езкиель выкрикнул:

— Рад снова видеть тебя.

Джамиль опять ощутил себя хрупким; хотя долгое уединение завершилось четыре дня назад. Любое связанное с игрой событие могло еще более смутить Джамиля. Его выздоровление казалось прекрасно сбалансированной оптической иллюзией: фигура и фон могли мгновенно поменяться местами, монолитный куб в любой миг мог сделаться полым.

Арбитр провел Джамиля к отведенной ему стартовой позиции — напротив незнакомой женщины. Остановившись, он приветствовал ее церемонным поклоном, та ответила подобным. Для знакомства времени не было, и он поинтересовался у города, открывала ли эта особа какое-нибудь имя.

Ответ — Маргит.

Арбитр начал отсчет в их головах. Джамиль напрягся, сожалея о своем порыве. Семь лет он был мертв для мира. И на что он годится только через четыре дня? Конечно, мышцы его не подвержены атрофии, рефлексы не притупились, однако он решил жить, не сдерживая себя, и эта зыбкая решимость могла в любое мгновение оставить его.

Арбитр дал команду.

Игра началась.

Застывший свет ожил, и Джамиль включился в действие.

Каждый игрок отвечал за конкретные моды, которые должен был усиливать, оберегать или сбрасывать в зависимости от необходимости. Двенадцать мод Джамиля пульсировали в диапазоне 1000 до 1250 миллигерц. Правила игры наделяли его тело небольшой и фиксированной потенциальной энергией, позволявшей отражать мяч и цепляться за другие гармоники, растягивая и сжимая их. Однако, если он оставался на месте при вращении мод, воздействие каждой менялось в конечном счете на противоположное, и эффект сам собой сводился на нет.

Для передачи волны от одной моды к другой нужно было двигаться, а чтобы передать ее эффективно, следовало учитывать все разовые совпадения и расхождения гармоник. Переход с 1000 на 1250 миллигерц возможен лишь при их синхронизации с учетом разделяющего интервала в четверть герца. Это похоже на то, как раскачиваешь детские качели с естественной частотой. Только вместо развлечения единственного ребенка, ты стоишь между двумя качелями и действуешь в качестве посредника, пытаясь спланировать свое вмешательство так, чтобы одно дитя ускоряло другое. Способ подталкивания волны, конкретный момент и место ничуть от тебя не зависели; однако правильным образом меняя свое положение, ты мог добиться контроля над взаимодействием. Каждая пара гармоник была разделена пространственным интервалом, как муаровый рисунок[2]. Проходя сквозь свой личный ландшафт, игрок получал идеальную возможность скомпенсировать сопутствующее временное биение.

Джамиль рванулся по полю со скоростью — и под углом — рассчитанными для достижения сразу двух благоприятных для него переходов. Он инстинктивно оценивал текущий спектр волны по боковым линиям; он знал, какие из находящихся в его распоряжении гармоник способны привести к голу, а какие уменьшат эту возможность. Прорезав искрящиеся цветовые полосы, он ощутил посланную арбитром тактильную подпитку его визуальных оценок и вычислений, позволяющую ощутить разницу между цикличным подталкивающим, ничем не закончившимся движением взад и вперед и мягкой, но настойчивой силой, означавшей, что он успешно ведет биение.

Чусок немедленно крикнул:

— Бери, бери! «Два-десять»!

Спектральные территории каждого игрока взаимопересекались, и приходилось как передавать амплитуду от партнера к партнеру, так и владеть ею на своей собственной территории.

«Два-десять» — гармоника с двумя максимумами по ширине поля и десятью по его длине, пульсирующая с частотой 1160 миллигерц — постепенно наполнялась, потому что Чусок закачивал дополнительную амплитуду, отбирая энергию из более слабых мод.

Джамиль должен был ослабить ее, отправляя амплитуду в нужное место. Любая мода с четным числом максимумов поперек поля не помогала забить гол, потому что узел ее — нулевая точка между максимумами — находился в самой середине поля, между воротами.

Он ответил на запрос движением руки и изменил свою траекторию. Минуло уже лет десять, с тех пор как он в последний раз выходил на это поле, однако сложная сетка вероятностей запомнилась наизусть: он мог перевести гармонику «два-десять» — в «три-десять», в «пять-два» или «пять-шесть» — уверенно и за один раз.

Двигаясь по траве, тщательно оценивая взглядом правильный угол, он увеличивал свою скорость до тех пор, пока не почувствовал: разрушительные биения уступают его силе; и вспомнил вдруг как некогда — столетия назад, в другом городе — ежедневно, неделю за неделей в течение сорока лет, играл в составе одной и той же команды. Лица и голоса всплыли в памяти. С ним играли тогда Хашим, его девяносто восьмой ребенок, и Лейла, внучка Хашима. Потом он сжег свой дом и отправился дальше, но сейчас канувшая в небытие эра вернулась к нему, словно нечаянный дар. Запах травы, выкрики игроков, ощущение собственных ног, ступающих по земле, резонировали с прошлыми подобными ощущениями, связывая воедино столетия, связывая вместе всю его жизнь. Он никогда не мог по собственной воле ощутить ее продолжительность; лишь иногда какие-то мелочи, сфокусированные мгновения, подобные этому, разрывали горизонт повседневных хлопот, открывая заново ошеломляющие перспективы.

Мода «два-десять» истощалась быстрее, чем он ожидал; зигзаг осевой линии исчезал прямо перед его глазами. Оглядевшись вокруг, он заметил, что Маргит исполняет сложный маневр Лиссажу, аккуратно управляя сразу дюжиной преобразований. Джамиль застыл, одновременно восхищаясь ее виртуозностью и решая, что делать дальше; не было смысла соревноваться с ней, она и так превосходно завершала поставленное ему Чусоком задание.

Маргит — его соперница, однако обоим нужен был одинаковый вариант спектра. Из симметрии поля следовало, что голеван волна равно полезна для обеих сторон, — однако преимуществом воспользуется только одна, которая первой упакует в ворота противника более половины вероятности гола. Поначалу командам приходилось сотрудничать, и лишь когда соединенные усилия начинали придавать форму волне, постепенно становилось ясно, какая из сторон выигрывает, в кратчайший срок придав пику совершенство или же разрушив сперва, а потом вновь доведя до блеска.

Пробегавшая мимо Пенни ехидно бросила ему через плечо:

— Ну что, решил помочь ей перейти на «четыре-шесть», так?

Она улыбалась, но Джамиль почувствовал себя задетым: он застыл на своем месте уже на десять-пятнадцать секунд. Едва передвигать свои ноги и предоставлять противнику право трудиться, в общем, не запрещалось, тем не менее подобную тактику обычно считали постыдной и жалкой. Кроме того, весьма рискованно позволять конкурентам создавать волну, которую сам не сможешь использовать.

Он вновь просмотрел спектры и быстро рассортировал альтернативы. Все, на что он способен сейчас, будет иметь нежелательные побочные эффекты. Никаких волшебных средств, позволяющих влиять на гармоники, находящиеся на территории другого игрока, не существовало. Любое действие, позволяющее необходимые ему переходы, вызовет множество последствий — по всему спектру. Наконец он выбрал реакцию, способную ослабить нападение противника, породив при этом минимальные отрицательные эффекты.

Джамиль погрузился в игру, планируя каждое действие на два хода вперед. Решив перейти на бег, он оставался в движении до тех пор, пока спина не покрылась потом, не заныли лодыжки и не запела кровь во всем теле. Он вовсе не был ослеплен телесными ощущениями — ни текущего мгновения, ни воспоминаний прошлых игр; он просто позволил им охватить себя дуновением ветра. Знакомые голоса кричали ему отрывистые команды: волна приближалась к голевому спектру; все праздные разговоры стихли, рассеянные взгляды уступили место целенаправленным жестам. Сторонний наблюдатель счел бы происходящее верхом нелепости: двадцать два игрока превратились в сцепленные шестеренки бесполезной машины. Джамиль улыбнулся этой мысли, но не позволил себе вступать в сложные воображаемые споры. Ответом стал каждый шаг его, каждая хриплая просьба, обращенная к Йанну, Джореси, Чусоку, Марии, Эвдоре или Халиде. Они были его друзьями, он вернулся к ним. Вернулся назад в мир.

До первой голевой вероятности оставалось тридцать секунд. Возможность должна была представиться команде Джамиля, — в результате нескольких минимальных коррекций амплитуды. Маргит держалась на расстоянии, но Джамиль постоянно ощущал на себе ее взгляд, буквально всей кожей чувствовал ее усилия, ослабляющие его контакт с волной. Теоретически, став в нужном месте поля и повторяя в зеркальном отображении движения противника, можно было парировать его усилия. Однако на практике ни одна, даже самая искусная, команда не могла полностью заморозить спектр. Дальнейшее разрушение волны считалось началом военных действий, победа в которых нежелательна. Тот, кому удавалось чрезмерно ослабить волну, облегчал задачу противнику, крайне ухудшая при этом свои собственные шансы на гол.

Джамиль еще располагал двумя почти паритетными гармониками, которые он надеялся ослабить, однако всякий раз, когда он менял скорость, чтобы попробовать новый переход, Маргит почти мгновенно блокировала его действия. Он жестом попросил помощи у Чусока, но у того были собственные проблемы с Езкиелем. Можно попробовать затруднить действия Маргит, вводя нежелательные для нее амплитуды. Джамиль смахнул пот с глаз; он уже видел, как волна складывается в характерную ступеньку — знак того, что она вот-вот поразит цель. Однако, находясь на середине поля, невозможно точно определить ее форму.

Вдруг Джамиль ощутил, как волна толкнула его. Он не стал тратить время, отыскивая Маргит; должно быть, Чусок сумел-таки отвлечь ее. Находясь почти на боковой линии, он тем не менее смог плавно развернуться, не прерывая обоих намеченных переходов.

Две длинные составляющие вероятности, промодулированные последовательностью осциллирующих пучностей, тянулись вдоль краев поля. Третья, более короткая компонента, в своем движении вдоль центровой линии таяла, возникала снова, сливалась с другими, достигавшими лицевых линий поля, образуя почти прямоугольное плато, включавшее в себя ворота.

Плато становилось световым столбом, который сужался и вырастал, когда дюжины мод, наконец согласовавшись по фазе, разом ударили в непроницаемый барьер границ поля. Остальная часть площадки была покрыта совсем уже измельчавшим остатком, а эллиптические составляющие казались лесенкой, уходящей от ворот, но основная часть волны, перехлестнув рост игроков, теперь сошлась в одном-единственном максимуме, высящемся над их головами десятиметровым острием.

На мгновение мяч застыл.

А потом начал рассыпаться.

Арбитр сказал:

— Сорок девять и восемь десятых.

Волновой пакет оказался недостаточно плотным. Джамиль попытался стряхнуть разочарование и обратить свои чувства в противоположную сторону. Теперь соперники получали пятнадцать секунд, чтобы подрегулировать спектр и удостовериться: образовавшийся вновь на другом конце поля отраженный пакет стал чуточку уже.

Джамиль заметил Маргит. Она спокойно улыбалась ему, и Джамиль внезапно понял: эта женщина знала, что противник не сумеет забить гол. И поэтому перестала мешать Джамилю. Она дала ему возможность в течение нескольких секунд заострять волну, понимая, что он уже опоздал, зная, что это небольшое достижение пойдет на пользу ее собственной команде.

Джамиль восхитился: для такой игры требовалось необычайное мастерство и уверенность. Он знал, чего можно ожидать от остальных игроков и, не будь здесь Маргит, наверняка позволил бы себе помечтать о появлении молодого талантливого игрока, способного вновь сделать игру интересной. Тем не менее легкая досада кольнула в сердце. Его все-таки должны были предупредить, насколько хорошо она играет.

Гармоники выскользнули из фазы, и волна вновь расползлась по всему полю, однако ее повторная конвергенция была неизбежна: в отличие от звуковой, например, или водяной волны, она была избавлена от скрытых степеней свободы, истиравших ее точность в энтропию. Джамиль решил не обращать внимания на Маргит; помимо зеркальной блокировки существовали более примитивные стратегии, работавшие ненамного хуже.

Чусок наполнял теперь гармонику «два-десять»; Джамиль предпочел противодействовавшую ей «четыре-шесть». Им нужно было только удерживать волну от резкого роста. Несущественно, добиваются ли они этого, поддерживая статус кво или просто гоняя пик из одной стадии затупленности в другую. Устойчивое сопротивление, которое ощущал на бегу Джамиль, свидетельствовало: он совершает переход без противодействия; тем не менее никаких визуальных свидетельств успеха не обнаруживалось. Достигнув оптимальной точки, откуда можно было охватить одним взглядом значительную часть поля, он заметил по всей длине волны трепещущее свечение. Джамиль насчитал девять локальных максимумов: почти паритет. Маргит закачала в них большую часть амплитуды, извлеченной из его гасящей гармоники. Безумная трата энергии! На гармонику такого высокого порядка столько не расходуют. Никто вовремя не заметил этого и не остановил ее.

Опять образовывалась голевая волна. Однако взамен растраченного попусту времени у него оставалось на действия лишь девять-десять секунд. Джамиль выбрал на своей территории самую сильную из равных гармоник, сочленив с ней худшую и опустошенную, вычислил скорость, способную соединить их, и побежал.

Он не стал оборачиваться, чтобы увидеть забитый соперниками гол; ему не хотелось рассеиваться. Волна вернулась к его ногам; подобная, скорее, не земному приливу, а движению небесного океана, возмущенного вторжением черной дыры. Город услужливо воспроизвел тень, которую отбросило бы его тело, съеживаясь перед вырастающей световой башней.

Прозвучал вердикт:

— Пятьдесят и одна десятая.

Воздух наполнялся победными криками, как всегда, громче всех старался Езкиель. Джамиль со смехом пал на колени. Любопытное ощущение, и такое знакомое: и обидно, и смешно. Если бы результат совершенно не интересовал его, игра не дала бы удовлетворения, но чрезмерная горечь по поводу поражения и ликование в результате победы — могли также погасить любой интерес. Он едва ли не видел, как ступает по грани между противоположностями, столь же тщательно регулируя свою реакцию, как и всякое действие в самой игре.

Джамиль успел полежать на траве, чтобы перевести дух, прежде чем игра возобновилась. Внешняя сторона микросолнца, обращавшегося вокруг Лапласа, была укрыта камнем, но свет, отражавшийся к небу, пересекал 100 000-километровую ширину три-тороидальной вселенной, создавая слабое свечение на ночной стороне планеты. Хотя впрямую была освещена только долька, Джамиль вполне мог различить на застывшем в зените первичном изображении полный диск противоположной полусферы: находящиеся под ним континенты и океаны, до которых кратчайшим путем было тысяч двенадцать или что-то около того километров. Другие изображения, целой сеткой рассыпавшиеся по небу, располагались под другими углами и обнаруживали полумесяцы дневной стороны. Единственное, чего нельзя было отыскать на любом из них даже с помощью телескопа — это изображения его собственного города.

Топология этой вселенной позволяла тебе видеть затылок, но не лицо.

* * *

Команда Джамиля проиграла, ноль — три. Вывалившись с поля к расположенным рядом фонтанчикам, он утолил жажду, потрясенный тем удовольствием, которое доставил ему этот простейший поступок. Жизнь вновь стала прекрасной, и если вернулось это состояние, значит, возможно все. Он вновь вошел в синхро, в фазу, и воспользуется такой возможностью целиком, сколько бы она ни продлилась.

Он поравнялся с приятелями, которые направлялись к реке. Езкиель, усмехнувшись, положил ему руку на плечо.

— Не повезло, спящий красавчик! Ты выбрал неудачное время для пробуждения. Когда с нами Маргит, мы непобедимы.

Джамиль сбросил его руку:

— Не стану спорить. Кстати, где она?

Ответила Пенни:

— Ушла домой. Она только лишь играет с нами. Никаких вольностей после матча.

Чусок добавил:

— И в любое другое время.

Пенни коротко глянула на Джамиля, давая понять: не стоит прикалываться к Чусоку.

Джамиль задумался, гадая, откуда вдруг взялась эта досада. На поле Маргит казалась вовсе не отстраненной и высокомерной, скорее бесстыдно великолепной.

Он обратился к городу, однако, кроме своего имени, Маргит ничего не открывала. Впрочем, редко случалось так, что, начиная новую жизнь, человек не сохранял кое-что из старой: нечто вроде визитной карточки, памятное событие, достижение, способное дать соседям основание для мнения о нем.

Когда все оказались на речном берегу, Джамиль потащил рубашку через голову.

— И какова же ее история? Она должна была хоть что-то рассказать о себе.

Езкиель ответил:

— Маргит только сказала нам, что научилась играть очень давно, но не объяснила, где или когда. Она объявилась в Ноезере в конце прошлого года и вырастила себе дом на восточных окраинах. Мы редко ее встречаем. Никто не в курсе, что она исследует.

Джамиль пожал плечами и вошел в воду:

— Ну хорошо. Это вызов всем нам.

Пенни со смехом обрызгала его. Он поправился:

— Я имел в виду, что ее надо победить в игре. Чусок сухо заметил:

— Когда ты вступил в игру, я подумал, что ты станешь нашим секретным оружием. Игроком, которого она еще не успела изучить.

— Рад, что ты не сказал об этом мне. Тогда я бы сразу развернулся и помчался обратно в гибернацию.

— Я знаю. Вот почему все мы держались спокойно. — Чусок улыбнулся. — Поздравляю с возвращением.

Пенни добавила.

— Да-да, с возвращением тебя, Джамиль.

Свет играл на поверхности реки, тело Джамиля ныло, однако выходить из прохладной воды не хотелось, жизнь казалась идеальной. При желании он мог бы изолировать в своей психике то место, где находился теперь, и никогда не выходить за его пределы. Некоторые жили подобным образом, и это им, похоже, не доставляло проблем. Контраст преувеличивали: какая нормальная личность станет загонять себе в тело шипы, чтобы ощутить облегчение после того, как их извлекут. Езкиель проводил свои дни с беспечностью пятилетнего; Джамилю подобное поведение иногда казалось докучливым, но ведь всякое настроение способно вызвать раздражение в другом человеке. Свойственные ему самому припадки бессмысленной тоски тоже нельзя было назвать подарком для друзей. Чусок сказал:

— Я пригласил сегодня всех на трапезу в моем доме. Ты придешь? Джамиль тщательно обдумал предложение, а потом отрицательно

качнул головой. Он все еще не был готов к этому и не мог так просто объявить себя здоровым.

Чусок казался разочарованным, но что поделаешь. Джамиль пообещал ему:

— В следующий раз. Ладно?

Джамиль попятился, но было уже поздно; Езкиель проворно подскочил к нему, пригнулся, и обхватив, без всякого усилия поднял и зашвырнул подальше — в глуби речные.

* * *

Пробудил Джамиля запах древесного дыма. Серые предутренние тени еще царили в комнате. Он оперся на локоть, и окно отреагировало на движение, сделавшись прозрачным. Контуры городских зданий уже прорисовывались в предутреннем небе.

Одевшись, он вышел из дома, удивляясь прохладному прикосновению росы к собственным ногам. На улице никого не оказалось; как же они не ощутили столь сильный запах… или, может быть, он сделался здесь привычным? Завернув за угол, Джамиль увидел тянущуюся к небу колонну сажи, основание которой освещали багровые отблески. Само пламя и руины еще были скрыты от его взгляда, однако он знал, чей дом горит.

Добравшись до пепелища, Джамиль скорчился перед опаленными жаром деревьями и корил себя. Чусок предложил ему разделить с ним последнюю трапезу в Ноезере. Это был намек, ведь впрямую о своем перемещении говорить было не принято. Любимых и маленьких детей не покидали. Но друзей предупреждали, прежде чем исчезнуть — тонко и ненавязчиво.

Джамиль обхватил голову руками. Ему уже случалось испытывать все это несчетное число раз, но легче не становилось. Скорее, наоборот — разлука с каждым разом была все горше. Его братья и сестры разбрелись по закоулкам Новых Территорий. Сам он ушел от отца с матерью, когда был слишком юн и самоуверен для того, чтобы понять, какую боль принесет это ему самому спустя десятилетия. Дети постепенно оставили его, он бросал их много реже. Легче расстаться с бывшей любовницей, чем с выросшим ребенком. Должно быть, каждая пара изнутри выгорает, словно наследственность предков готовит ее по крайней мере к одному разрыву.

Когда Джамиль смахнул слезы, он заметил, что рядом с ним стоит Маргит.

— Здесь был дом Чусока. Мы дружили. Я знал его девяносто шесть лет, — сказал он.

— Бедняжка. Ты никогда не увидишь своего друга, — равнодушно бросила Маргит.

Джамиль едва не расхохотался — настолько ирреальной оказалась ее грубость. Но единственный разумный способ избежать неловкости состоит в продолжении разговора.

— Нет самых добрых, нет самых благородных, нет самых верных. Это не важно. Главное в другом. Каждый уникален. Чусок… это Чусок.

Он ударил себя кулаком в грудь:

— В душе моей пусто, и эту пустоту ничем и никогда не заполнить.

Это была истинная правда.

— В эмоциональном плане ты похож на швейцарский сыр, — едко заметила Маргит.

Джамиль пришел в себя:

— Какого хрена ты не свалишь отсюда в какую-нибудь другую вселенную. Кому ты нужна в Ноезере?

Маргит развеселилась:

— Ты не умеешь проигрывать.

Какое-то время Джамиль смотрел на нее, ничего не понимая, он успел забыть игру. Он показал жестом на угли:

— Что ты делаешь здесь? Почему не последовала за дымом, если не сожалеешь о том, что не попрощалась с ним, имея на то возможность?

Она спокойно тряхнула головой:

— Чусок ничего для меня не значил. Мы почти и не разговаривали.

— Ты много потеряла.

— Судя по всему, это ты здесь что-то потерял.

Ему нечего было возразить. Маргит отвернулась и направилась прочь. Джамиль остался: он ждал, пока утихнет боль.

* * *

Всю следующую неделю Джамиль готовился к возобновлению занятий. Библиотека обладала почти мгновенным контактом со всеми искусственными вселенными на Новых Территориях. Световое запаздывание сигнала между Землей и точкой пространства, из которой вырастала вся древоподобная структура, составляло лишь несколько часов. Джамиль посещал Землю, но только как турист: места там не хватало, мигрантов не приветствовали. В родной Вселенной еще имелись пригодные для жизни отдаленные планеты, но существовать на них смог бы только аскет, склонный к мазохизму. Точные причины, заставившие предков перебраться на Новые Территории, были забыты поколения и поколения назад. Было бы слишком самонадеянно пытаться решить эту загадку. Однако, имея выбор между прежней, еще более перенаселенной Землей, ужасающей длиной межзвездных расстояний и бесконечно удлиняемой разветвляющейся цепочкой миров, которую можно было бы пересечь за какие-то недели, решение казалось вполне очевидным.

Большую часть своего времени в Ноезере Джамиль посвятил представлению групп Ли в комплексных векторных пространствах. Вполне уместный выбор, потому что Эмми Ноезер была пионером исследований теории групп, и если бы ей удалось дожить до расцвета этой отрасли математики, то погрузилась бы в нее по самые уши. Отображения групп Ли были положены в основу почти всей, физики. Все разновидности субатомных частиц являются всего лишь конкретным способом представления группы, обладающей универсальной симметрией в виде системы роторов комплексных векторов. Описание подобных структур с помощью теории категорий относилось к числу достижений древней науки, однако Джамиля это не смущало: он давным-давно привык называть себя исследователем, а не первооткрывателем. Величайший из даров сознания — это способность воспринимать структуры мира, лежащие в основе тебя самого. Его трепетное желание хоть в чем-нибудь быть первым показалось бы десяти из шестнадцати его современников всего лишь примитивным честолюбием.

В библиотеке он разговаривал с обитателями иных миров, с теми, кого интересовала избранная им стезя, или знакомился с их последними работами в этой области. Пусть сами собеседники не являлись исследователями, но каждый мог по-новому анализировать имеющиеся данные, обогащая связи с другими областями, отыскивая способы представления глубочайшей и тонкой правды, не жертвуя при этом ни подробностями, ни глубинами, требовавшими постижения в первую очередь. Им не суждено раздвинуть границы познания. Им не открыть новые законы природы, изобрести новые технологии. Но для Джамиля было важно само достижение.

Он редко думал об участии в новом матче. Хотя эта мысль приходила ему в голову, но привлекательной не казалась. Теперь, когда Чусок ушел, они вполне могли играть по десять человек; составы будут равны и без Джамиля. Маргит даже могла сменить команду — хотя бы для того, чтобы доказать: чередой своих побед ее партнеры обязаны именно ей.

Но пришел день, когда он понял, что не может более оставаться в стороне. Он просто заглянул на поле, намереваясь побыть в числе зрителей, однако Руичи покинул команду Езкиеля, и все дружно попросили Джамиля принять участие.

Занимая свое место напротив Маргит, он не обнаружил на ее лице ни малейших следов предыдущей встречи. Ни презрения, ни намека на стыд. Джамиль решил забыть о ней: обязанности перед прочими членами команды требовали от него сосредоточиться на игре.

Они проиграли со счетом ноль — пять.

Джамиль заставил себя последовать за всеми в дом Эвдоры, чтобы отпраздновать или разделить скорбь — как выйдет — и забыть об этом. В гостях он принялся бродить из комнаты в комнату, наслаждаясь подобранной Эвдорой музыкой, однако же так и не сумел вступить ни в один разговор. При нем имя Чусока не упоминали.

Он ушел вскоре после полуночи. Почти полное первичное изображение Лапласа и восьми его ущербных вторичных компонент озаряли улицы столь ярким светом, что нужды в другом освещении не было. Джамиль подумал: Чусок вполне мог перебраться в другой город, который — не исключено — находится сейчас перед его глазами. И куда бы ни отправился Чусок, он все равно имеет возможность связаться со своими друзьями в Ноезере.

И со своими друзьями в соседнем доме, и в том, что рядом с ним?

Столетие за столетием?

Маргит сидела на пороге с букетом белых цветов в руке.

Джамиль почувствовал раздражение:

— Что ты здесь делаешь?

— Пришла извиниться.

Он пожал плечами:

— В этом нет необходимости. К некоторым вещам мы относимся по-разному. И отлично. Я вполне способен встретиться с тобой лицом к лицу на игровом поле.

— Извиняюсь не за различие во мнениях. Я была не вполне честна с тобой. И проявила жестокость. — Притенив глаза от света планеты, она поглядела на него: — Ты был прав; это и моя потеря. Мне жаль, что я не слишком хорошо знала твоего друга.

Он коротко рассмеялся:

— Увы, сожалеть об этом уже поздно.

Она ответила просто:

— Я знаю.

Джамиль смягчился:

— Не хочешь ли зайти?

Маргит кивнула. И он приказал двери пропустить ее. Впустив свою гостью, он спросил:

— Давно ты здесь сидишь? Не голодна?

— Нет.

— Я приготовлю что-нибудь для тебя.

— Не нужно.

Он крикнул ей из кухни:

— Рассматривай это как предложение мира. Цветов у меня нет.

Маргит ответила:

— Они предназначены не для тебя, а для дома Чусока. Перестав шарить в овощных лотках, Джамиль вернулся в гостиную:

— В Ноезере так не поступают.

Сидя на кушетке, Маргит глядела в пол:

— Мне так одиноко здесь. Я уже не в силах терпеть. Он опустился возле нее:

— Тогда почему ты дразнила его? Вы могли бы остаться друзьями. Она качнула головой:

— Не проси у меня объяснений.

Джамиль взял ее за руку. Повернувшись, она обняла его: ее пробирала дрожь. Он погладил ее по голове.

— Ш-ш-ш.

Она проговорила:

— Только секс. Ничего другого мне теперь не нужно. Он тихо простонал:

— Такой вещи более не существует.

— Я просто хочу, чтобы кто-то снова прикасался ко мне.

— Понимаю, — признался он. — И я тоже. Но это же не все. Охватив ладонями его лицо, Маргит поцеловала Джамиля. Губы ее имели вкус дыма.

— Я даже не знаю тебя, — заметил Джамиль.

— Теперь никто никого не знает.

— Это не так.

— Ты прав, — сдалась она.

Маргит провела ладонью вдоль руки. Джамиль очень хотел увидеть ее улыбку и поэтому заставил свои темные волосы засветиться, превращаясь под ее пальцами в фиолетовые цветы. Она не улыбнулась, но ответила:

— Мне уже доводилось видеть этот фокус. Джамиль ощутил досаду:

— Итак, я во всем разочаровал тебя. Наверно, тебе хотелось бы чего-нибудь новенького… Единорога, скажем, или амебу.

Она рассмеялась:

— Ты ошибаешься.

Взяв его руку, Маргит приложила ее к своей груди. Джамиль не знал, что именно ощущает. Желание. Сочувствие. Пренебрежение. Она пришла к нему, страдая от боли, и он хотел помочь ей, понимая: оба они сомневаются в том, что у них что-то получится.

Маргит вдохнула запах цветов, распустившихся на его руке.

— Они одного цвета? Повсюду?

Он ответил:

— Есть только один способ узнать это.

* * *

Джамиль проснулся рано утром в одиночестве. Он был уверен, что Маргит исчезнет, но был расстроен. Она могла хотя бы дождаться рассвета. Тогда он, не открывая глаз, позволил бы ей одеться и на цыпочках ускользнуть.

И тут он услышал ее.

Маргит сидела на полу кухни, обхватив ножку стола, она ритмически подвывала. Встретившись с ним взглядом, она продолжала скулить. Глаза ее не казались в этих сумерках пустыми; в них не было ни горячки, ни галлюцинации. Женщина эта в точности знала, кем является и где находится.

Наконец, оставаясь в дверном проеме, Джамиль опустился на колени:

— Что бы с тобой ни случилось, скажи мне. Мы все исправим. Мы найдем способ.

Она сощурилась:

— Ты ничего не можешь исправить, младенец.

И продолжила жуткий вой.

— Тогда просто скажи мне. Пожалуйста! — Джамиль протянул к ней руку.

Такой беспомощности он не ощущал с той самой поры, когда самая первая дочка, шестилетняя Амината, безутешной явилась к нему — отвергнутая мальчишкой, которому только что поклялась в вечной любви. Ему самому было тогда двадцать четыре года… дитя. И случилось это более тысячи лет назад. Где ты сейчас, Ната?

Маргит ответила:

— Я обещала, что никогда не скажу.

— Кому обещала?

— Себе.

— Это хорошо. Подобное обещание проще всего нарушить.

Маргит расплакалась, но от привычного звука кровь в его жилах застыла. Сейчас она казалась уже не раненым животным, а существом чуждым, страдающим от непонятной боли. Джамиль осторожно приблизился к ней; Маргит позволила ему обнять себя за плечи.

Он шепнул:

— Пойдем в постель. В тепле тебе будет лучше. Простое прикосновение поможет, поверь.

Она враждебно бросила ему:

— Этим ее не вернешь!

— Кого?

Маргит вновь уставилась на него, как будто услышала нечто немыслимое.

Джамиль настаивал:

— Кого назад не вернешь?

Итак, она потеряла подругу, и утрата была тяжелой… Так вот почему Маргит пришла к нему: думала, что он сумеет помочь ей пережить беду.

Они оба сумеют помочь друг другу.

Она сказала:

— Мертвых не вернешь.

* * *

Маргит оказалось семь тысяч девяносто четыре года. Джамиль усадил ее за кухонный стол, закутал в одеяло, накормил рисом и помидорами. Она рассказывала о том, как была свидетельницей рождения его мира.

Прекрасная перспектива десятилетиями искрилась в пределах досягаемости. Почти никто из ее современников не верил, что такое может случиться, хотя истина оставалась непреложной в течение столетий: человеческая плоть материальна. Шло время, новые знания и труды позволили защитить ее от любой порчи и гибели. Эволюция звезд и космическая энтропия могли сохранить свои тайны или расстаться с ними, однако на решение этих проблем у человечества была вечность. В середине двадцать первого столетия людям в первую очередь грозили старость, болезни, насилие и перенаселение планеты.

— Грейс была моей лучшей подружкой в студенческие годы. — Маргит улыбнулась. — Раньше все были студентами. Мы разговаривали об этом, но не могли поверить, что такое может произойти при нашей жизни. Ну, в следующем столетии. При наших праправнуках. Когда-нибудь, вконец одряхлев, мы будем сидеть с младенцами на коленях и говорить друг другу: вот они-то никогда не умрут. А потом, когда нам обеим было по двадцать два, произошло… ужасное. — Она опустила глаза. — Нас похитили. Нас изнасиловали. Нас пытали.

Джамиль не знал, как реагировать. Для него это были слова. Он слышал только слова; он знал их смысл, он понимал, что обозначаемые ими действия были мучительны для нее, но с тем же успехом она могла излагать математическую теорему. Он протянул руку через стол (Маргит игнорировала ее) и неловко спросил:

— Это была война?

Поглядев на него снизу вверх, она качнула головой, едва ли не расхохотавшись от подобной наивности:

— Никакой войны, никакого погрома. Просто один психопат. Он продержал нас шесть месяцев у себя в подвале. Он убил семерых женщин. — Слезы вновь покатились по ее щекам. — Он показывал нам тела. Он зарыл их как раз там, где мы спали. Показывал, что нас ждет.

Джамиль онемел. Всю свою взрослую жизнь он знал, что прежде такое было возможно — и случалось с реальными людьми, — но все это относилось ко временам, ушедшим в историю еще до его рождения. Теперь это казалось почти непостижимым. Ему всегда представлялось, что никто из ныне живущих не испытывал этих ужасов. Чистый минимум, логическая необходимость: старейшие из ныне живущих обязаны были видеть, как их родители отходят на вечный покой…

Но только не это. Не сидящая перед ним женщина из плоти и крови, некогда вынужденная спать на устроенном убийцей кладбище.

Прикрыв ладонью ее руки, он выдавил из горла слова:

— Тот мужчина… убил Грейс? Он убил твою подругу?

Маргит зарыдала, но затрясла головой:

— Нет, нет. Мы убежали! — Рот ее искривился в улыбке. — Кто-то пырнул негодяя ножом в пьяной драке. Мы прорыли себе ход наружу, пока он валялся в больнице.

Уткнувшись лицом в стол, она зарыдала, прижав ладонь Джамиля к своей щеке.

Он не мог понять ее переживаний, однако из этого отнюдь не следовало, что он не способен утешить ее. Не подобным ли образом прикасался он к лицу своей матери, когда печаль ее выходила за рамки его детского восприятия.

Заставив себя успокоиться, она продолжила:

— Там, в заточении, мы приняли решение. Если выживем — никаких пустых обещаний. Никаких мечтаний посреди бела дня. То, что сделал он с этими семью женщинами — и с нами, — не должно повториться никогда.

И так стало. Какой бы ущерб ни претерпевало человеческое тело, всегда можно было отключить свои чувства, отказаться воспринимать боль. Поврежденную плоть всегда можно было починить или заменить. На тот невероятный случай, когда мог пострадать драгоценный «самоцвет», каждый был обеспечен дублями, распределенными по всей Вселенной. Никто не был способен причинить боль другому. В теории человек все еще мог погибнуть, но для этого потребовалась бы энергия, необходимая, чтобы уничтожить галактику. Можно считать, что серьезно пострадали только злодеи, персонажи худших бытовых драм.

Глаза Джамиля сузились в удивлении. Маргит произнесла эти слова с такой яростной гордостью, что нельзя было допустить даже возможности ошибки.

— Так ты — Н'доли? Ты — изобрела «самоцвет»? — Еще ребенком он узнал, что расположенное в его черепе устройство спроектировал давно умерший человек.

Маргит, чуточку развеселившись, погладила его по руке:

— В прежние времена венгерскую женщину было очень сложно принять за нигерийца. Джамиль, я никогда не вносила существенных изменений в свое тело. И всегда оставалась такой, какой ты сейчас меня видишь.

Джамиль испытал облегчение, если бы она оказалась самим Н'доли, он мог бы покориться трепетному восхищению и начать нести чушь, достойную идолопоклонника.

— Но ты работала с Н'доли? Вместе с Грейс?

Она покачала головой:

— Мы приняли решение — и увязли. Мы же были математиками, а не нейрологами. Работа одновременно шла по тысяче направлений — клеточная инженерия, структура мозга, молекулярные компьютеры… У нас не было никакого представления о том, куда именно направить собственные способности, к каким проблемам прилагать свои силы. Работа Н'доли свалилась на нас с небес, но мы не участвовали в ней.

Какое-то время все опасались переключаться с мозга на кристалл, — продолжала она. — В самом начале «самоцвет» представлял собой отдельное устройство, обучавшееся своему делу, подражая мозгу, и получавшее власть над телом лишь в какой-то конкретный момент. Прошло еще пятьдесят лет, прежде чем его научили поэтапно заменять мозг, по нейрону перенимая его функции во время взросления.

Итак, Грейс была современницей изобретения кристалла, но умерла прежде, чем сумела воспользоваться им. Джамиль удержал себя и не выпалил вслух свой последний вывод, так как все предыдущие пока оказывались ошибочными.

Маргит продолжила:

— Впрочем, некоторые люди не просто опасались. Видел бы ты, с каким скепсисом они относились к Н'доли. И я имею в виду вовсе не настроенных против машин фанатиков с их параноидальной пропагандой, со всей их злобной античеловечностью. Сопротивление некоторых людей не имело ничего общего с вопросами технологии. Они были в принципе против бессмертия.

Джамиль удивился:

— Почему?

— Десять тысяч лет софистики за одну ночь не изживешь, — сухо заметила Маргит. — Каждая человеческая культура потратила колоссальные интеллектуальные усилия на то, чтобы примириться со смертью. Многие религии заменили правду о ней причудливой ложью, другие, напротив, оболгали жизнь. Даже самые рациональные философии страдали от необходимости доказать: смерть — достояние лучших.

Это было материалистическое заблуждение во всей крайней и наиболее прозрачной форме, и оно никого не остановило. Поскольку всякое дитя могло объявить, что смерть бессмысленна, несправедлива, неотвратима и ужасна, законом мудрости служили другие верования. Целые тысячелетия писатели утешали себя пуританскими сказками о бессмертных, алчущих смерти… что там, молящих о ней. И только легкомысленный мог полагать, что, вдруг оказавшись перед возможностью ее отмены, они беззаботно рассмеются в ответ. А будущие философы-моралисты — в основном из тех, кто в своей жизни не сталкивался с неприятностями более крупными, чем опоздавший поезд или грубый официант — начали стенать об уничтожении человеческого духа вместе с этой жуткой напастью. Смерть и страдания нам нужны, чтобы закалить собственные души! Но только не эти жуткие, жуткие слова: свобода и безопасность!

Джамиль улыбнулся:

— Итак, были и шуты! Но в конце концов им пришлось проглотить собственную гордость. Если мы идем по пустыне, и я говорю тебе, что озеро, которое маячит впереди, просто мираж, я вправе упрямо придерживаться своего верования — чтобы избежать конечного

разочарования. Но если мы вышли к озеру, и я оказался не прав, то я буду пить воду.

Маргит кивнула:

— В конце притихли и самые громкие крикуны. Но были и более тонкие аргументы. Нравится это нам или нет, но вся биология, вся культура человека требует присутствия смерти. И почти всякое праведное деяние в истории, почти всякое достойное жертвоприношение было сделано против страдания, против насилия, против смерти. И теперь любая борьба с ней сделалась невозможной.

— Да. — Джамиль был озадачен. — Но ведь лишь потому, что люди победили в этой борьбе…

Маргит негромко сказала:

— Я знаю. В ней не было смысла. Но я всегда полагала, что всякий объект, достойный драки из-за него — тем более в течение веков, тысячелетий, — оправдывал свое существование. Нельзя считать благородным дело, идти на смерть ради него, если не благороден успех в этой борьбе. И тот, кто считает иначе, не мудрец, а ханжа. Если странствовать легче, чем возвращаться, не следует вообще затевать путешествие.

Все это я высказала Грейс, и она согласилась. Мы вместе осмеивали тех, кого называли трагедиантами: людей, презирающих наступающую эпоху — как время, лишенное мучеников, святых… как время, лишенное революционеров. Среди нас не появится новый Ганди, второй Мандела, еще один Ун Сан… Да, это действительно потеря, но какой выдающийся вождь приговорил бы человечество к вечным страданиям ради сохранения чахлого ручейка героизма? Ну, нашлись бы, конечно, и такие. Однако сами угнетенные отыскали теперь себе лучшее занятие.

Маргит умолкла. Джамиль убрал ее тарелку, а потом сел напротив. Уже начинало светать.

— Конечно, одного кристалла было мало, — продолжала Маргит. — При надлежащем уходе Земля могла прокормить сорок миллиардов человек… куда же деваться всем остальным? «Самоцвет» превратил виртуальную реальность в самый легкий маршрут: на какую-то долю пространства, долю энергии он мог существовать вне тела. Меня и Грейс подобная перспектива не ужасала — в отличие от некоторых. Впрочем, такой исход не был лучшим; люди хотели другого, они мечтали избавиться от смерти. Поэтому мы занялись гравитацией, мы занялись вакуумом.

Джамиль боялся вновь показаться дураком, но по выражению ее лица понял, что на сей раз не ошибается.

— Так это вы подарили нам Новые Территории?

Маргит чуть кивнула:

— Грейс и я.

Джамиль переполнился любовью к ней. Приблизившись к женщине, он обнял ее за талию. Маргит прикоснулась к его плечу:

— Ладно, давай вставать. Не относись ко мне, как к богине, я начинаю чувствовать себя старой.

Он поднялся, смущенно улыбаясь.

— А Грейс? — спросил он.

Маргит некоторое время молчала. Потом произнесла:

— Закончив свою работу, Грейс в конце концов стала на сторону трагедиантов. Насилие невозможно. Мучения тоже. Бедность исчезает. Смерть удаляется в число космологических представлений, в чистую метафизику. Она и хотела, чтобы все это исчезло. Но когда цель вдруг оказалась достигнутой, все остальное показалось ей тривиальным. Однажды ночью она залезла в топку, расположенную в подвале ее дома. Кристалл уцелел в пламени, но она заранее очистила его.

Уже было утро. У Джамиля начинала кружиться голова: Маргит могла вот-вот исчезнуть в дневном свете; ночное творение, не способное вынести повседневности мира.

— Я потеряла своих близких, — продолжила она. — Своих родителей. Брата. Друзей. И так было со всеми, кто окружал меня. Ничего особенного: горе тогда царило повсюду. Однако десятилетия сменяли десятилетия, века уходили за веками, и нас стало ничтожно мало — тех, кто знал, что такое истинная утрата. Теперь нас меньше одного на миллион. Долгое время я держалась своего поколения. Существовали такие анклавы, гетто, где все помнили, как было прежде. Двести лет я провела замужем за человеком, написавшим пьесу под названием «Мы, знавшие мертвых» — претенциозную и полную жалости к себе. — Она улыбнулась воспоминанию. — Это было ужасно, тот мир сам пожирал себя. Если бы я еще задержалась в нем, то последовала бы за Грейс. Я была готова молить о смерти.

Она поглядела на Джамиля.

— Дело в том, что я хочу быть с такими, как вы, с теми, кто не знает былых страхов и сомнений. Трагедианты ошиблись. Они все перепутали. Смерть никогда не придавала смысл жизни. Дело обстояло наоборот. Ценность жизни заключается лишь в ней самой — ни в ее утрате, ни в ее хрупкости.

Грейс надо было увидеть это. Ей следовало продержаться достаточно долго, чтобы понять: мир не превратился в пепел.

Джамиль молча обдумывал разговор, пытаясь впитать весь смысл и не расстроить Маргит необдуманным вопросом. Наконец он рискнул:

— Почему же тогда вы не дружите с нами? Мы кажемся вам детьми? Младенцами, не способными понять глубину вашей утраты?

Маргит резко мотнула головой:

— Я не хочу, чтобы вы поняли. Подобные мне люди — язва для этого мира, его отрава. — Она улыбнулась, заметив боль на лице Джамиля. — Не во всем, что мы говорим или делаем, не каждое наше прикосновение отравлено. Я вовсе не хочу сказать, что мы нечисты в некоем таинственном, мифологическом смысле. Оставив гетто, я обещала себе, что не стану брать прошлое вместе с собой. Иногда это мне удавалось. Иногда нет.

— Сегодня ты нарушила свой обет, — ровным голосом сказал Джамиль. — И молния не поразила никого из нас двоих.

— Да, — она взяла его за руку. — Но я напрасно рассказала тебе все это, и мне придется набраться сил, чтобы в дальнейшем сохранять молчание. Я стою на границе между двумя мирами, Джамиль. Я помню о смерти и никогда не забуду ее. Но теперь я обязана охранять эту границу. Не позволять этому знанию вторгнуться в ваш мир.

— Мы не столь уж ранимы, как тебе кажется, — возразил он. — Кое-что об утрате известно каждому из нас.

Маргит скупо качнула головой:

— Твой друг Чусок растворился в толпе. Так это обстоит теперь, так вы пытаетесь вырваться из джунглей бесконечно растущих связей. Или избавиться от распадения на отдельные труппы масок-персонажей, вечно твердящих одни и те же строчки. У вас бывают свои, малые смерти, и я говорю это не для того, чтобы унизить тебя. Но я видала и те, и другие. И признаюсь тебе — это не одно и то же.

* * *

В последующие недели Джамиль полностью восстановил привычную в Ноезере жизнь. Пять дней из семи посвящались строгой красоте математики. Остальные были отданы друзьям.

Они по-прежнему играли в квантбол, и команда Маргит всякий раз побеждала. Впрочем, в шестой игре команде Джамиля удалось забить гол. Они проиграли всего только один — три.

Каждую ночь Джамиль терзался вопросом. А чем, собственно, он обязан Маргит? Вечной верностью, вечным молчанием, вечным повиновением? Она не потребовала от него клятвы. Она вообще не требовала никаких обещаний. Однако он понимал: Маргит верит в то, что он исполнит ее желания. Так какое же было у него право поступить иначе?

Через восемь недель после проведенной с Маргит ночи Джамиль оказался с глазу на глаз с Пенни в одной из комнат Джореси. Они беседовали о прошлых днях. Речь шла о Чусоке.

Джамиль отметил:

— Маргит потеряла очень близкого человека.

Деловито кивнув, Пенни свернулась поуютнее на кушетке, приготовившись воспринять каждое слово.

— Но не так, как мы потеряли Чусока. Не так, как ты думаешь.

Джамиль пробовал и на других. Уверенность его прибывала и

убывала. Он заглянул в прежний мир, но не мог измерить глубины, присущие его обитателям. Что, если Маргит увидит в его поступке худшее, чем предательство — новое мучение, новое насилие?

Однако он не мог оставаться в покое, позволяя ей терпеть эту неотступную муку.

Сложнее всего было с Езкиелем. Перед разговором с ним Джамиль провел бессонную и полную терзаний ночь, не зная, не станет ли он губителем душ, воплощением всего того, с чем, по ее мнению, боролась Маргит.

Езкиель не сдерживал слез, только он не был ребенком. Он прожил дольше, чем Джамиль, и в душе его было больше стали, чем у всех остальных.

— Я догадывался об этом. Я догадывался о том, что в ее жизни были скверные времена. Но так и не посмел спросить ее об этом.

* * *

Три доли вероятности соединились, слились в площадку, превратившуюся в столб света.

Арбитр отметил:

— Пятьдесят пять и девять десятых.

Это был самый впечатляющий гол Маргит.

С радостным криком Езкиель бросился к ней. Обхватив ее руками, он забросил Маргит к себе на плечо, а она смеялась. Потом подошел Джамиль, и они соорудили из скрещенных рук подобие трона. Нахмурившись, она сказала:

— Тебе радоваться нечему, ты же из проигравшей команды.

С приветственными криками их окружили остальные игроки, и все направились вниз, к реке. Нервно оглядевшись, Маргит спросила:

— Что это? Мы же еще не завершили матч?

Пенни сказала:

— Сегодня мы решили закончить игру пораньше. Считай это приглашением. Мы хотим, чтобы ты поговорила с нами. Мы хотим узнать все о твоей жизни.

Сдержанность Маргит начала рушиться. Она стиснула плечо Джамиля. Тот шепнул:

— Скажи только слово, и мы опустим тебя на землю.

Маргит не стала шептать; жалким голосом она выкрикнула:

— Что вам еще нужно от меня? Я выиграла для вас этот матч! Чего еще вам от меня нужно?

Джамиль помертвел. Остановившись, он приготовился к тому, чтобы спустить ее на землю, приготовился отступить, но Езкиель остановил его руку.

Обращаясь к Маргит, Езкиель сказал:

— Мы хотим охранять твои границы. Мы хотим быть рядом с тобой.

Кристи добавила:

— Мы не можем испытать пережитое тобой, но мы хотим понять тебя. Настолько, насколько сумеем.

Заговорила Джореси, потом Йанн, Наркиза, Мария, Халида. Плачущая Маргит смортела на них в смятении.

Джамиль сгорал от стыда. Он похитил ее, он унизил ее. Теперь она оставит Ноезер, убежит в новое изгнание, еще более одинокое, чем прежде.

Когда высказались все, воцарилось молчание. Маргит трясло на своем троне.

Джамиль уставился в землю. Он не мог уже поправить сделанное:

— Теперь ты знаешь наши желания. Не сообщишь ли нам свои?

— Отпустите меня.

Джамиль и Езкиель повиновались.

Маргит оглядела своих напарников и противников… Своих детей, собственное творение, своих будущих друзей.

И сказала:

— Я хочу спуститься с вами к реке. Мне семь тысяч лет, и я еще не научилась плавать.

Перевел с английского Юрий СОКОЛОВ

Гипотезы

Возможна ли вечная жизнь?

В 1856-м знаменитый физик Гельмгольц изрек, что Вселенная неизбежно умрет. И это, по мнению его современников, была самая мрачная гипотеза в истории науки… В самом деле, второе начало термодинамики, казалось бы, не допускает иного вывода. Энтропия, то есть мера равновесия системы, неуклонно стремится к максимуму, а значит, все материальные структуры постепенно разрушатся, и нашу Вселенную заполнит однородное месиво из элементарных частиц и волн.

«Энергия равномерно распределится по всей системе, поэтому никаких дальнейших изменений не будет, — разъясняет Айзек Азимов в своем справочнике «Апокалипсисы человечества». — Никакого движения, никакой работы, никакого разума, никакой жизни! Вселенная хотя и продолжит свое существование, но оцепенеет, как статуя. Кино закончится, и мы во веки веков будем созерцать все тот же застывший кадр…» Однако в расширяющейся Вселенной справедливость второго начала термодинамики, выведенного для замкнутых систем, весьма сомнительна, полагают современные физики. «Нельзя детально прогнозировать далекое будущее Вселенной, не учитывая влияния жизни и разума», — говорит Фримен Дайсон из Принстонского университета. Он-то первым и приступил к научному разрешению жгучего вопроса: сумеют ли прапраправнуки человечества уцелеть, когда весь окружающий мир пойдет прахом?..

Начнем с того, что нашим потомкам придется подыскать себе новое прибежище, прежде чем Солнце, обратившись в красного гиганта, выжжет Землю дотла. Времени, чтобы подготовиться к бегству, у них будет в избытке! В итоге люди распространятся по Вселенной, меняя одну планету на другую в предвидении грядущих катастроф. Критический момент наступит, когда выгорят все звезды, и для поддержания жизни потребуются альтернативные источники энергии.

Можно, например, подбросить горючего в топку гаснущего светила, столкнув его с другим космическим телом: при этом выделится огромное количество энергии. Луис Крейн из Канзасского университета настойчиво рекомендует «черные дыры»: так называемое излучение Хоукинга может служить источником энергии очень долго и по космическим масштабам. Крейн даже попробовал представить, каким образом сверхразвитые цивилизации будут заготавливать «черные дыры» впрок!

Ученым неимоверно далекого будущего придется поломать головы, придумывая, как сохранить Жизнь при том, что сама материя постепенно исчезает. Разумеется, как биологический вид человечество сохраниться никак не может. Вопрос в другом: смогут ли существовать в преобразившемся мироздании хоть какие-то разумные существа? Что ж, после распада протонов останутся электроны, позитроны и фотоны… Они годятся для передачи мыслей, убеждает Дайсон, ссылаясь на кристаллографа Десмонда Бернала, который еще в 1929-м писал: «Когда-нибудь человеческое сознание превратится в эфир, станет сообщаться с помощью излучения и, может быть, в конце концов растворится в лучах света. Будет ли это конец или только начало, судить не нам…»

Пол Дэвис из Университета Аделаиды, размышляя о «ползучей экспансии жизни», выдвигает два постулата. Во-первых, Жизнь может приспособиться к любым условиям, если у нее будет для того достаточно времени. Во-вторых, Жизнь как таковая есть форма организации элементов, а вовсе не определенная форма субстанции. Следовательно, физики вправе считать живыми организмами любые сущности, способные обрабатывать информацию, из чего бы те ни состояли — углерода, кремния, железа, фотонов или нейтрино.

Конечно, активность живых организмов будет понижаться по мере оскудевания энергии Вселенной. Настанут долгие эпохи, сравнимые с зимней спячкой, однако с субъективной точки зрения они пролетят, как единый миг. По подсчетам Дайсона, для вечного существования сообщества бестелесных организмов, сравнимого по объему и сложности с современным человеческим, потребуется ежегодно такое количество энергии, какое наше Солнце излучает всего за 8 часов. И даже в триллионы раз более сложное и высокоразвитое общество прекрасно обошлось бы энергоресурсами одной-единственной звезды!

Чарлз Беннетт и Рольф Ландауэр из исследовательского отдела IBM недавно доказали, что, в принципе, определенные физические системы (пока еще чисто гипотетические) способны обрабатывать информацию без энергетических потерь. «Можно предположить, что когда-нибудь появятся совершенно непритязательные существа, которые вообще не будут поглощать энергию из окружающего их мира», — рассуждает Пол Дэвис. Но это, скорее всего, чистейшая фантастика…

Куда более реалистичным выходом из положения являются «червоточины мироздания», через которые зрелая цивилизация может ускользнуть в другую, более молодую и пригодную для жизни Вселенную. Правда, никто еще не наблюдал подобные лазейки, однако их существование вытекает из общей теории относительности. И если нашим потомкам удастся отыскать или создать такие пространственно-временные туннели, они попросту будут перемещаться из одного мироздания в другое. Но, может быть, лучше всего соорудить новую Вселенную на собственный вкус? Мысль сумасбродная, однако же не абсурдная, признают весьма уважаемые физики Эдвард Фари и Алан Гут из Массачусетского технологического, и с ними вполне солидарен Эдвард Харрисон из Массачусетского университета.

Фримен Дайсон, отец-основатель всей этой физической футурологии, не стремится приуменьшить колоссальные трудности и катастрофы, ожидающие землян в будущем, но предпочитает размышлять о способах их преодоления: «Если оптимизм — это философия людей, приветствующих брошенный им вызов, то я предпочитаю быть оптимистом».

По материалам зарубежной печати

подготовила Людмила ЩЕКОТОВА

Проза

Чарльз Шеффилд

Турнир на Весте

Иллюстрация Владимира Овчинникова

Последний взнос я получил сегодня утром: Бермейстеру и Карверу, адвокатам. Плательщик — «Турнирные потехи». По логике вещей, получателем полагалось быть Уолдо. Он имеет гораздо больше прав на эти деньги, чем я. Но, учитывая его ушибы, переломы, поверхностные раны и многочисленные гипсовые повязки, он не в том состоянии, чтобы что-нибудь подписывать. Собственно говоря, все переговоры вел я — все доказательства, предложения и контрпредложения «Турнирным потехам» волей-неволей исходили от меня. Однако, если пережитое чему-нибудь научит Уолдо (что сомнительно, если вспомнить его биографию), мои сверхусилия ради его же блага себя полностью оправдают.

Мне следовало бы сразу почуять неладное, едва Уолдо вошел в мой кабинет, надулся гордостью и сказал:

— Добыл клиента!

— Отлично. И кто он?

— Она. Хельга Свенсен.

Мне следовало бы тогда же положить этому конец. Всякий человек имеет право на свои маленькие слабости, но прежний опыт Уолдо с клиентками был, мягко выражаясь, не слишком удачным.

С другой стороны, хотя любовь к деньгам принято считать корнем всех зол, отсутствие денег — их крона. А юридическая фирма Бермейстера и Карвера — Уолдо и моя — в тот момент сидела на полной мели.

— Ну и чего эта Хельга Свенсен хочет от нас? — спросил я.

— Ничего сложного. Хельга — одна из ведущих участниц довозрожденческих турниров, которые последнее время вошли в моду. На следующей неделе в Паладинодроме на Весте откроются королевские игры, и ей требуется наша помощь — по поводу контракта. Кроме того, она просила меня выяснить ситуацию с кое-каким реквизитом. Хочет знать, можно ли его законно перевозить с планеты на планету.

Я кивнул. Межпланетные тарифные правила — это кошмар. Или, если взглянуть на дело с другой точки зрения, — манна небесная для изголодавшихся адвокатов.

— Так что же это на сей раз? Луки, мечи, оловянные кружки? Антикварные доспехи? Оборудование для ристалищ?

— Ничего подобного. — Уолдо бросил в рот горсть шоколадно-толокняных шариков, зачерпнув их из банки на моем столе. — Главным образом ее интересует… м-м-м… хм-кон.

— Флакон? С чем?

— Не-а-м. — Он говорил с набитым ртом, но теперь волей-неволей сделал паузу, кое-как проглотил и наконец кое-что выговорил: — Дракон. Другая модель, не та, которой они пользовались раньше. Завтра утром я встречаюсь с Хельгой Свенсен в лаборатории «Химера», и мы вместе его осмотрим. А ты? Хочешь с нами?

Я не хотел. Бездумная спешка биолабораторий, которые творили с помощью залихватских расщеплений ДНК все, что им в голову взбредет — от кентавров до василисков, не говоря уж о грифонах, — всегда ставила меня в тупик. С другой стороны, существует такое понятие, как добросовестность. Если нам предстояло протестовать против (или настаивать на) ограничений экспорта/импорта драконов, мне следовало посмотреть на образчик.

— В котором часу? — спросил я.

— В девять. Ровно в девять.

— Заметано.

* * *

Но я опоздал. Меня задержал неприятный разговор с владельцем дома касательно просроченного арендного платежа, и в лабораторию «Химера» я добрался только в половине десятого. Дежурная развалина у входа щеголяла в униформе — такой же морщинистой и поблеклой, как он сам. Служащий бросил на меня тусклый взгляд и сказал:

— Мистер Карвер? Вас ждут. Первая комната налево. Зверюга там.

— Дракон?

Он угрюмо уставился на меня.

— Не-а. Дракон прямо вперед, но вам не к нему. Вам — в комнату налево.

На протяжении двадцати лет нашей адвокатской практики я слышал, как Уолдо обзывали по-всякому, но вот «зверюгой» — никогда. В недоумении я открыл указанную дверь.

Голос, который приветствовал меня, принадлежал не Уолдо: приятный музыкальный баритон на октаву ниже. Что вполне понятно, так как владелица голоса вымахала выше двух метров, и Уолдо доставал ей только до подбородка.

Она игнорировала мое появление и продолжала читать вслух:

— «Статья двенадцатая: если участник не прибудет в срок к его/ее/его выступлению в отборочных играх, в полуфинале или в финале, он/она/оно лишается права на дальнейшее участие в турнире, а также всех предыдущих накоплений и/или призовых денег при условии, что утверждение о чрезвычайных обстоятельствах может быть доказано перед арбитражным судом, одобренным устроителями турнира… (вот такая абракадабра и выворачивает мои мозги наизнанку)… перед участием указанного участника в каком-либо из мероприятий турнира».

Что, черт побери, все это значит?

Уолдо ответил солидным адвокатским кивком.

— Очень мило. Это значит, что если вы не явитесь на мероприятие, то потеряете все, коли не сможете доказать им заранее, что никак не могли на него явиться. А это практически невозможно. — Тут он заметил мое присутствие и обернулся ко мне: — Генри, это Хельга Свенсен… А вот мой партнер Генри Карвер. Просто маг и волшебник, когда дело касается контрактов. Не пропустит ни единого пункта мелким шрифтом. Если вам нужен специалист, чтобы вывернуть слова контракта наизнанку для аннулирования этого контракта, он перед вами.

Хельга кивнула мне с высоты своего роста, не без некоторого оправданного скептицизма, а я воспользовался случаем рассмотреть нашу новую клиентку получше. На ней была скудная ярко-зеленая безрукавка, позволявшая созерцать альпийские склоны грудей, а также плечи, достаточно широкие, чтобы поддерживать небесный свод, и татуированные предплечья, в сравнении с которыми мои ноги выше колена казались спичками. Короткая юбочка прикрывала лишь самый верх бедер, крепких и могучих, как сказочные дубы Земли. Уолдо — мужчина массивный, его текущие попытки соблюдать диету дали катастрофические результаты, но, должен сказать, рядом с Хельгой Свенсен он выглядел истомившейся по солнцу тростинкой.

Ее мысли все еще были заняты контрактом. Взмахнув документом, задевшим ее за живое, она возгласила:

— Ничего общего с обычным типом соглашений! Вы только послушайте! «Статья семнадцатая. Любой bona fide[3] представитель участвующей команды в одиночку или совместно может вступить в единоборство с драконом. Буде участник сразит или как-либо иначе победит дракона, таковой участник получает Большой Приз; буде дракон сразит участника, все призовые деньги, уже выигранные участником, выплате не подлежат. В случае смерти, как дракона, так и участника, победителем признается дракон».

— По-моему, достаточно ясно, — сказал Уолдо. — Если убьете дракона и останетесь живы, отхватите порядочный куш. Что здесь не так?

— Слишком уж щедро. — Волосы Хельга заплетала в длинные золотые косы. Когда она покачала головой, косы заколыхались у ее щек. — Дракона победить не так уж сложно, и потому Большой Приз ни разу не назначался. В общем, я хочу посмотреть на этого. Приватно. — Она взглянула на мощное левое запястье, отыскивая взглядом несуществующие часы. — Который час?

— Девять сорок пять, — ответил Уолдо.

— Значит, он уже тут. Идем… Только тихо!

Она открыла небольшую дверцу в глубине комнаты, пригнула голову и протиснулась сквозь нее. Я было хотел последовать за ней в темный узкий коридор, но заколебался и посмотрел на Уолдо.

— А он не опасен?

— Положитесь на Хельгу. Вперед! — И он нырнул в дверцу.

Неужто это на самом деле Уолдо Бермейстер? Человек, который бледнел при виде тойтерьера и сонных ленивых котов?

Я последовал за ним, гадая, о чем он беседовал с Хельгой Свенсен до моего прихода?

Гадал я недолго, поскольку вскоре мои мысли нашли другую пищу для размышлений. Темный коридор тянулся метров пятнадцать и вывел нас в огромное тускло освещенное помещение. Сначала я практически ничего не различал, однако в ноздри мне ударил смешанный запах аммиака и серы. Я услышал впереди шепот, на который ответил мягкий баритон Хельги. Она что-то сунула темной фигуре, которая тут же растворилась в густом сумраке.

Хельга обернулась к нам с Уолдо.

— Все в порядке. У нас пять минут. Давайте взглянем на него.

Я не был уверен, что мне так уж этого хотелось. Когда мои глаза свыклись с темнотой, у дальней стены понемногу вырисовалось нечто. Массивное — минимум семь футов в высоту, а длиной — в тридцать. Я увидел чешуйчатые ноги толщиной в добрый древесный ствол, завершающиеся лапами с посверкивающими когтями; морщинистое туловище размером с перевернутый гребной баркас; длинный шипастый хвост и крокодилье рыло. Две пары крыльев, как у нетопыря, медленно приподнимались и опускались по сторонам туловища в такт дыханию.

Честное слово, тварь наводила леденящий ужас.

— Странно, — с недоумением сказала Хельга. — Выглядит точно так же, как драконы, которых они выпустили в последнем турнире. Одного я убила сама. Пронзила копьем его левое сердце. Но за него никакого Большого Приза не предлагалось. Так какую игру теперь затеяло жулье из «Турнирных потех»? Нет ли в контракте чего-нибудь о том, что доспехи воспрещены?

Она не сочла нужным понизить голос, и дракон ее услышал. Огромная голова с гигантскими челюстями повернулась в нашу сторону. Веки заморгали, открыв зеленые глаза.

Уолдо встал рядом с Хельгой. Я начал нервно пятиться.

— Все в порядке, — сказала Хельга. — Вы в полной безопасности: дракон на цепи. Оковы на каждой лапе и поперек живота.

Она еще не договорила, как воздух сотрясся от громового рева. Из ноздрей дракона вырвались две клубящиеся струи синего пламени и устремились в нашем направлении. Они чуть было не задели Уолдо с Хельгой, а мне опалили брюки и испепелили кожаный кейс в руке. Я выронил обугленные остатки, а Хельга сказала:

— Вот, значит, что! — И прямо-таки с восхищением продолжала: — Последние три года они поговаривали об огнедышащих драконах для игр. Но все время случались накладки. В прошлом году один принялся икать и взорвался во время церемонии открытия.

— Вы намерены сразиться с этим чудищем? — спросил я, пытаясь вспомнить, что было у меня в кейсе. Безусловно, бутерброд. Но что еще?

— Только не я! — Хельга глухо хохотнула, протянула ручищу и голой ладонью прихлопнула дотлевающий прах моего кейса. — Не теперь, когда я знаю, на что он способен. Я еще не свихнулась, знаете ли. На этот раз обойдусь поединком на копьях и пешим боем на мечах. Тут у меня все в ажуре.

Этому я мог поверить, даже не побывав на состязаниях: стоило ей наклониться, на руках и ногах напряглись мышцы — ну, просто корабельные канаты.

— Как вы сами убедитесь на турнире, — продолжала Хельга. — Ну, я увидела то, что хотела увидеть, и мне пора. Дел невпроворот! — Она первой вышла из помещения с драконом, а едва мы вернулись в исходную комнату, сунула мне в руки пачку документов. — Вот контракт. После того, что Уолдо рассказал мне про вас и мелкий шрифт, я знаю: вы найдете способ разделаться с этой лисьей абракадаброй. Увидимся на королевских играх!

Она исчезла, сверкнув голыми ногами в завихрениях воздуха, которые указывают на присутствие большой движущейся массы. Я обернулся к Уолдо.

— На играх? Что ты ей наговорил? Какие взял обязательства?

Он не смотрел на меня, а провожал Хельгу восторженным взглядом.

— Ты когда-нибудь видел столь великолепную женщину? Такие голубые глаза, такой несравненный цвет лица! А чудесные ямочки ты заметил? Просто неловко брать деньги за услуги с подобного совершенства!

Есть у Уолдо такой пунктик. Он был сражен — в очередной раз. Самое время порвать контракт, вернуть задаток, найдя благовидный предлог, и позаботиться, чтобы мы держались на достаточном расстоянии от Хельги Свенсен и турнира под эгидой «Турнирных потех».

Почему я не прислушался к голосу разума? Потому что владелец дома пообещал вышвырнуть нас, если я не заплачу? Потому что, когда Уолдо влюблен, ничто в известной Вселенной не способно воспрепятствовать тому, чтобы его любовь совершила свой естественный — или неестественный — путь? Потому что Уолдо держал в руке чек Хельги, суливший деньги, каких мы не видели уже много месяцев?

Да, безусловно. По всем этим причинам.

А еще потому, что, познакомившись с Хельгой, я даже представить себе не мог, что кто-нибудь сумеет взять над ней верх на ристалище. Ну, абсолютнейший верняк! После внесения арендной платы и погашения задолженности у нас на руках останется порядочная часть гонорара. Поставить на нее, как на победительницу турнира (с учетом ее отказа сразиться с драконом — нет ничего лучше сведений, полученных из первых рук), и наблюдать, как наши ставки стократно умножаются…

Я прямо-таки видел это, прямо-таки чувствовал и уже ощущал во рту вкус шампанского.

Я ведь уже упомянул: у каждого человека есть свои пунктики.

* * *

Еще сорок лет назад Веста была последним захолустьем. Несколько сотен километров в поперечнике, и такое ускорение силы тяжести на поверхности, что где там второй космической скорости!

Генераторы силы тяжести изменили все это. Теперь Веста, как и подавляющее большинство малых планет, — завиднейшая собственность. Добавьте мягкость вестинских законов, касающихся физических форм насилия, вот Паладинодром и стал одним из ведущих спортивных центров Солнечной системы.

Естественно, когда мы прибыли в Паладинодром, Уолдо думал только о том, как найти божественную Хельгу. Я оставил его в секторе участников, а сам решил совершить небольшую рекогносцировку. Общий план Паладинодрома я изучил, пока мы летели с Луны, и выяснил, что первая половина королевских игр включает поединки на мечах, стрельбу из лука и схватки на копьях. Все они будут проводиться на ристалище — прямой ровной полосе в центре главной арены Дрома длиной в двести метров и шириной около пятидесяти. Всюду по периметру арены устанавливались временные сооружения специального назначения. В одном конце ристалища находились палатки оружейников, конюшни, кафе и закрытый сектор участников. Я обратил внимание, что дракон сидел в собственной клетке сразу за ристалищем и впритык к сектору участников.

И еще я заметил: дракон, хотя его время от времени дразнили служащие «Турнирных потех», пламени не извергал. Да и вообще пребывал в прострации. Несомненно, кто-то накачал чудище транквилизаторами.

Чистейшее втирание очков, но оно сработало. Участники подходили к клетке, осматривали дракона, иногда тыкали его булавой или тупым концом копья — и тут же отправлялись записываться на гала-номер «Победа над драконом».

Арена представляла собой живописное и хаотичное зрелище, обещая стать еще более живописной и хаотичной с началом турнира. Пусть все участники были женщинами, но обслуживающий персонал — отнюдь нет. Я увидел, как женщина орала на бутафора в матерчатом фартуке. Когда я проходил мимо, она сорвала свой металлический нагрудник и швырнула его на землю.

— Ты погляди на это! — вопила она. — Ты кем меня вообразил? Соковыжималкой? Как я буду три дня сражаться в этих тисках?

Он пробурчал:

— Так вы же сами дали мне этот размер. — Он протянул почернелую лапу к обнажившейся части ее тела. — Если я выгну металл вот тут…

— Только дотронься — и ты труп!

Я отвратил свой взор и прошел дальше. Мои интересы влекли меня в противоположный конец ристалища, к закулисной стороне турнира. Первая секция была отдана под шатры кабатчиков, и, судя по доносившимся оттуда звукам, дела здесь шли бойко. В пятидесяти ярдах дальше, в секции «Свобода рук», меня раз шесть останавливали красотки. Я вежливо отклонял их услуги, включая предложение дамы, которая каким-то образом распознала во мне адвоката и намекнула на «базисную скидку как выражение профессиональной солидарности». Их приставания несколько раздражали, однако не шли ни в какое сравнение с тем, что меня ожидало в «Букмекерском ряду». Там я быстро выяснил, что искать более выгодные условия бессмысленно, поскольку «Турнирные потехи» контролировали все терминалы тотализатора.

Когда нет выбора, делаешь единственно возможный. Я подошел к ближайшему терминалу, набрал имя «Хельга Свенсен» и получил ответ: «Не участвует».

Возмутительно! Я твердо знал, что она задействована в турнире — я видел, прочел и одобрил ее заявление об участии. Из недоумения меня вывела дама у одного из терминалов, щеголявшая в шляпе с девизом: «Долги — возмездие за грех».

— Хельга Свенсен? — сказала дама. — Так на этих играх она выступает как Царица-Воин. Да, очень хороша, но сама я предпочитаю Железную Деву. У нее в запасе всегда полно всяких штучек.

Я уже делал сложные ставки на Царицу-Воина в отборочных выступлениях, в полуфиналах и в финалах с параллельной ставкой, а потому слушал мою информаторшу вполуха. Рассеянно пожалел Железную Деву, если ей придется сражаться с Хельгой, и продолжал делать ставки. На самых паршивых условиях, могу добавить. «Турнирные потехи» не только контролировали тотализатор, но и гарантировали себе значительный процент от выигранной суммы. А для ограничения своих возможных потерь установили восьмидесятипроцентный предел на увеличение ставок за счет выигрышей.

Однако даже с прибавлением всего восьмидесяти процентов выигрыша к новой ставке общая сумма выигрышей растет быстро. Я подсчитал, какой она будет, и решил, что мы с Уолдо разбогатеем. Разумеется, если Хельга выйдет победительницей, но это было предрешено! Мои ставки были зафиксированы, и тут соседка ткнула меня локтем в бок.

— А вы не передумаете? Вон она, Железная Дева!

Через четыре терминала от нас делала ставку колоссальная черноволосая бабища. Оглядев ее могучую фигуру, я почувствовал некоторое сомнение. Я подошел поближе и детально исследовал ее телосложение, начав с пальцев босых ног и кончив венцом из кос на голове. После чего успокоился: Железная Дева, бесспорно, была великаншей, но Хельга могла дать ей сто очков вперед!

Мой тщательный осмотр, к несчастью, давал повод для ложных истолкований. Железная Дева одарила меня улыбкой и ухватила мое плечо мощной лапой.

— Вы тут новичок, верно? — спросила она с сильнейшим шотландским акцентом. — Симпатичный малышок. Мы могли бы сыграть собственную игру с глазу на глаз. Спорю, вы никогда не играли в «спрячь скипетр». Из вас выйдет очень милый наследный принц.

Я пробормотал что-то не слишком членораздельное, высвободил плечо и улепетнул в относительную безопасность среди загонов с дикими зверями.

Возможно, я напрасно пренебрег шансом изобразить принца, сблизиться с главной соперницей Хельги, узнать ее сильные и слабые стороны, после чего, соответственно, изменить мои ставки…

Нет, хватит! Я хладнокровный расчетливый игрок, а не одержимый маньяк, понятно?

* * *

Пусть «Турнирными потехами» заправляет кучка отпетых пиратов, но в одном им не откажешь — во внимании к мелочам, где и кроется залог их успеха. Церемония открытия сама по себе была красочнейшим зрелищем: флаги гордо развевались под ветром (искусственным), гремели трубы герольдов, лжесолнце высоко сияло в лженебе Дрома, вокруг арены благоухали цветущие кусты настоящего боярышника, и волынщики при всех регалиях торжественно маршировали взад и вперед. Церемонию открытия завершил парад всех участников — четыреста дюжих женщин, облаченных только в сверкающий металл, прошествовали мимо зрителей, взметая пыль. Если бы Уолдо не был уже влюблен, он бы скончался от пресыщения. Ну а теперь мы стояли бок о бок среди зрителей, сойдясь на том, что даже среди этих богатырш Хельга выделяется ростом, мускулатурой и кипящей энергией.

Первым номером были поединки на мечах. Я не любитель боевых схваток, а при виде крови у меня трясутся поджилки. И я вышел поразмять ноги.

Кровожадные вопли и завывания бойцов затихли, только когда я добрался до внешнего периметра Паладинодрома. Я остановился у ограды и был просто ошарашен тем, что увидел по ту ее сторону: кривизна поверхности Весты, мертвые нагромождения камней, черные обрывы и горстка усердных роботов-горняков. Строители Дрома сделали мудрый выбор, когда решили, что поверхность внутри ограды должна быть плоской, точно на Земле, и как можно меньше напоминать поверхность малых планет.

Когда я вернулся, бой на мечах уже подходил к концу, и пыльную арену начали обрызгивать водой перед состязаниями лучников. Я пошел взглянуть на табло с результатами, старательно остерегаясь стрел, которые во время предварительной разминки, случалось, летели, куда попало. Как я и надеялся, Хельга выступила бесподобно. Она быстро оставила позади отборочные выступления, полуфиналы и финалы, заняв первое место. Наши выигрыши уже добавились к ставке на ее следующее выступление. Поскольку Хельга презирала те виды состязаний, которые исключали непосредственный контакт с противником, стрельбу из лука она пропустила. Я последовал ее примеру и направился в шатер, где она должна была готовиться к бою на копьях.

У конца арены я наткнулся на Железную Деву. Чумазая, потная, она сидела на траве, поджав ноги.

— Да это же мой принц! — возопила она, когда я поравнялся с ней. — Надо бы кое-что прояснить. В тот раз ты меня обмишулил. Почему ты мне не сказал, что втюрился в Хельгу?

Я остановился, как вкопанный.

— В Хельгу Свенсон? Но я и не думал… С чего вы взяли?

— Я смотрела на тебя во время парада. Ты глаз с нее не сводил!

— Только потому, что сделал на нее ставку. — И я счел необходимым уточнить. — Вы путаете меня и моего партнера Уолдо. Вот он влюблен в нее по уши.

— Вполне понятно. Она красавица и достойнейший противник, а потому заслуживает всяческого уважения. — Железная Дева приподнялась и встала на колени. — Так значит, ты не ее парень? Как ты зовешься?

— Генри. Генри Карвер.

— А я Флора Мактавиш. Думается, мы с тобой можем стать друзьями. — Она выгнулась чуть ли не дугой. — Для начала не подашь ли мне кирасу?

— Прошу прощения?

Она показала на кожаный панцирь, лежавший на траве в паре шагов от нее.

— Мою кирасу. Мне отсюда не дотянуться. Да, еще мои наголенники и набедренники рядом с ней. Если тебя не затруднит. Мне пора надеть их и вернуться в сектор участников.

Доспехи вместе потянули бы на тонну, и я пожалел, что конструкторы аппаратуры искусственного тяготения для Весты не экономили. Флора сгребла свое добро одной рукой без малейшего усилия.

— Так ты увидишь Хельгу и своего приятеля?

— Я как раз иду туда.

— Может, передашь ей вот это, как дань моего уважения бесподобной участнице турнира? — Она запустила руку в свой необъятный вырез и достала серебряную фляжку. — Чистейшее ржаное виски тридцатипятилетней выдержки, а уж вкус такой, что и покойник пустится в пляс.

Я был только рад предлогу спастись без промедления. Фляжка скользнула ко мне в карман, и я зашагал дальше. Флора что-то крикнула мне вслед о том, что неплохо бы встретиться вечерком, но я лишь припустил быстрее, высматривая флаг Хельги среди сотен других.

Его я не увидел. Зато обнаружил Уолдо, который сидел перед одним из шатров, сияя блаженной улыбкой.

— Где Хельга? — спросил я.

Он кивнул на полотнище.

— Внутри. Надевает доспехи. И обещала, что после поединка на копьях позволит мне помочь ей снять их.

— Это от одной ее подруги, — я протянул фляжку с виски. — Меня просили передать.

Уолдо встал на дыбы:

— Передам я, а ты подожди здесь.

Через пять миллисекунд он скрылся внутри шатра. Я услышал удивленное восклицание, хихиканье, перешептывание. Примерно через минуту Уолдо вышел.

— Она говорит, что отхлебнет глоточек сейчас, а то, что останется, разопьет с нами после поединка… Нам следует проверить, оседлан ли конь.

Если бы седло положили на спину лошади задом наперед или попросту нижней стороной вверх, я бы этого не заметил. Но Уолдо заявил, что он величайший знаток верховой езды. Но, видимо, слово Хельги было законом. И мы вместе пошли к конюшням.

— Она поинтересовалась, кто дал тебе виски, — на полдороге туда сказал Уолдо. — А я не знал, что ответить.

— Дама по имени Флора.

— В первый раз слышу.

— На турнирах она этим именем не пользуется и выступает как Железная Дева.

Уолдо застыл с поднятой ногой.

— Ты уверен, что виски от Железной Девы?

— Абсолютно. Фляжку она вручила мне собственноручно.

— Но Железная Дева идет второй после Хельги! Ты что — не посмотрел на табло? Разница между ними минимальна, и на копьях они будут сражаться друг с другом.

Ничтожную долю секунды мы обменивались взглядами, потом припустили бегом к шатру Хельги.

Опередив Уолдо шага на четыре, я влетел в шатер и с облегчением узрел перед собой величественную фигуру. Великанша сидела, прислонялась к шесту каркаса, а на полу перед ней были разложены доспехи.

— Все в порядке, — сообщил я вбежавшему Уолдо. — Она…

Ее глаза были закрыты. При нашем появлении она не шелохнулась.

Уолдо охнул:

— Она мертва!

— Нет. — Я заметил, что Хельга дышит. — Ее одурманили. — Я подобрал фляжку и встряхнул ее. Она наполовину опустела. — Шевелись! Надо ее разбудить.

Уолдо с облегчением опустился на пол.

— А зачем? Она проспится, и все.

Иногда я задаюсь вопросом: в какой, собственно, вселенной пребывает Уолдо?

Я посмотрел на часы:

— Через полчаса Хельга должна участвовать в битве на копьях. Все наши деньги поставлены на нее.

— А выигрыш за победу на мечах?

— Статья двенадцатая. В случае, если участник не выйдет на ристалище в указанное время… и бэ-бэ-бэ и мэ-мэ-мэ… если Хельга не вступит в бой с Железной Девой, мы потеряем кругленькую сумму.

— Как она может вступить в бой? Посмотри на нее!

Хельга мирно похрапывала. За полуоткрытыми губами поблескивали безупречные зубы.

— Обязана, — сказал я мрачно. — Давай шевелись!

В течение пяти следующих минут мы испробовали крики и щипки, лили холодную воду ей на голову, жгли шерстяную тряпку у нее под носом. Ни малейшего результата! После того как мы попытались поднять ее, чтобы поводить по шатру, и не сумели, я понял, что Уолдо прав: Хельга не сможет выйти на ристалище!

Мы обречены.

У нас оставалось двадцать минут. Хельга обязана вступить в бой. Победит она или нет — неважно. Следует только появиться на ристалище вовремя. Если она вступит в бой и проиграет, мы все-таки получим те двадцать процентов нашего выигрыша, которые по правилам не приобщались к следующей ставке.

Я обернулся к Уолдо.

— Пошевеливайся!

— Что?.. Куда?..

— Напяливай ее доспехи! Вступишь в бой вместо нее.

— Что-о-о?!

— Что слышал. — Я протянул ему шлем. — Драться не будешь. Достаточно вовремя выехать на поле боя.

— Но я не могу выдать себя за Хельгу. Я на нее совсем не похож. Ну послушай, Генри! В конце концов, у меня же усы!

— Кто их заметит под забралом?

— Но почему я?! Почему не ты?

— Я ей чуть ли не по пояс, и в ее доспехах буду болтаться и стучать, как горошина в жестянке. А вот тебе они — в самый раз.

— Генри, ты спятил! Я не могу! — Он скрестил руки на груди. — Не хочу!

Двадцать минут. За двадцать минут наживались состояния, сокрушались империи, города стирались с лица земли, целые народы гибли или бывали спасены.

Я сел напротив Уолдо. После пяти лет на юридическом факультете и двадцати лет адвокатской практики настало время проверить, в какой мере я постиг высокое искусство убеждать.

— Подумай, как благодарна будет Хельга, — начал я…

* * *

Он выглядел неплохо. Совсем неплохо.

Правда (я прищурился от солнца), Уолдо был почти в двухстах метрах от меня в противоположном конце ристалища, так что нюансы его посадки в седле я разглядеть не мог. Мне оставалось только надеяться, что он принял к сведению мои последние предостережения: «Молчи в тряпочку, кто бы с тобой ни заговорил. Пару раз взмахни копьем — и падай. Я позабочусь о лошади, а ты возвращайся в шатер и быстро снимай доспехи.

Это могло удаться. Это должно было удаться. Уолдо надо было просто проехать ристалище из конца в конец и не свалиться с седла до того, как начнется драка. Шатер Хельги — самый ближний к ристалищу. Он сможет подъехать к нему почти вплотную.

Доспехи были выкованы на Хельгу, а она выше Уолдо на полголовы. Изо всех сил вытягивая шею, Уолдо сумел прижать глаз к отверстию для носа. И очень разворчался. А, собственно, зачем ему вообще что-то видеть? Боевые кони проходят хорошую выучку, а наблюдения за участниками, выступавшими раньше, убедили меня, что движение по прямой — самое удобное для коня.

Железная Дева должна была проехать совсем близко от меня. Я пожалел, что не увижу выражения ее лица за забралом. Но готов биться об заклад: она хмурится и гадает, почему сорвался ее план.

Медленно поднимался голубой флажок. Когда он опустится, участники начнут съезжаться — сначала рысью, а затем галопом.

Была еще одна мелочь, о которой я предпочитал не думать. Оба будут держать наперевес копье двадцати пяти футов в длину. Даже посмотрев немало поединков, я так и не понял, как они справляются с этой длиннющей штуковиной. В конце концов, я привязал копье Уолдо к луке седла, а закругленный упор засунул между его предплечьем и нагрудником. Шансов на то, что он сумеет ткнуть наконечником во что-нибудь, маловато, но во всяком случае в землю наконечник не уткнется, превращая поединок в прыжки с шестом.

А вот шансов на то, что Железная Дева промажет по Уолдо, не было вовсе. Это, конечно, риск, но в конце концов моего приятеля просто вышибут из седла. Надеюсь, сотрясения мозга не произойдет.

Голубой флажок начал опускаться. Впрочем, особой роли это не сыграло, так как конь Уолдо взял инициативу на себя и зарысил на несколько секунд раньше.

Из-под шлема Железной Девы до меня донеслось сочное проклятие. Она ударила каблуками своего коня, он заржал и рванулся вперед.

Толпа на трибунах умолкла, был слышен только гром копыт.

Не надо быть знатоком, чтобы заметить некоторое различие в стиле двух участников. Железная Дева сидела в седле как влитая, а наконечник ее копья двигался параллельно земле, словно по невидимой проволоке. Я же то и дело замечал просвет между Уолдо и его седлом. Наконечник его копья выписывал петли в пределах вертикального круга в двадцати пяти футах перед ним. Радиус этого круга заметно удлинился, когда конь сменил рысь на галоп.

Раньше я как-то не представлял себе, до чего стремительно способны двигаться лошади. Те, на которых я ставлю на скачках, обычно еле-еле ревматично доползают до финиша. Но Уолдо и Железная Дева сближались с невероятной скоростью.

Их разделяли только сорок метров… двадцать… лязг металла… они каким-то образом разминулись, и зрители испустили крик негодования. Кончик копья Железной Девы поразил Уолдо точно в центр шлема и сорвал его. Шлем покатился по земле, а безголовый рыцарь поскакал дальше.

В моем направлении. Прямо на меня. Когда я метнулся вбок от греха подальше, то не сомневался, что безголовый всадник сию секунду пронзит копьем Хельгу, мирно спящую в шатре. Однако конь в последнюю секунду отпрянул в сторону и вслед за копьем влетел со своей ношей в соседний сектор.

Я ничего не видел за перегородкой, разделяющей секторы, но дикий рев, донесшийся оттуда, поверг меня в трепет.

* * *

Потребовалось две недели для подготовки судебного рассмотрения нашего дела, и Уолдо успел выписаться из больницы. Он настаивал на том, чтобы выступать в суде, но я отговорил его, указывая, что сломанная и скрепленная проволокой челюсть портит его дикцию.

В остальном же голова осталась цела и невредима. Находясь на коне, он был не в силах тянуться вверх в доспехах Хельги, а потому съежился и смотрел в щелку над нагрудником. Копье, сорвав шлем, его не коснулось.

Я полагал, что буду в зале суда один, исключая судью и семерых адвокатов «Турнирных потех». Когда я услышал, как какая-то компания проскользнула в двери после начала заседания, мне было не до них: я слушал претензии «Турнирных потех».

Список вменяемых нам беззаконий и нанесения ущерба был очень и очень впечатляющим. Старший адвокат Данкен Уайтсайд, мужчина весьма энергичного вида, но жестикулировавший крайне неуклюже, потратил на оглашение четыре с половиной часа, однако я свел все его красноречие к трем пунктам:

1. Господа Бермейстер и Карвер противозаконно приняли участие в турнире.

2. Господа Бермейстер и Карвер своими противозаконными действиями сорвали поединки на копьях.

3. Господа Бермейстер и Карвер, убив турнирного дракона, сорвали проведение всей второй половины программы.

Истцы требовали возмещения понесенных убытков и применения карательных мер.

Когда Данкен Уайтсайд наконец выдохся и умолк, судья Соломон поглядел на меня и сказал:

— Теперь вы можете привести свои доводы.

— Благодарю вас, ваша милость. Я буду краток.

Я заметил, что судья закатывал глаза, пока излагались исковые претензии. Губерт Соломон славился своим лаконизмом и уважал это свойство в других. Следовательно, мне нужно уложиться в пять минут и ни секундой дольше.

— Ваша милость, — сказал я, — мне хотелось бы обратить ваше внимание на вещественное доказательство номер семь: контракт между Хельгой Свенсен и компанией «Турнирные потехи».

— Он передо мной.

— Статья девятнадцатая, параграф четвертый, пункт пятый. Разрешите прочесть его вслух, так как шрифт очень мелкий. «Все положения и условия этого контракта относятся in toto[4] к любому уполномоченному представителю лица, подписавшего контракт». Ваша милость, Бермейстер и Карвер являются уполномоченными представителями Хельги Свенсен. Мой коллега Уолдо Бермейстер представлял Хельгу Свенсен в поединке на копьях. Я просто хотел бы указать, что отказ признать адвоката уполномоченным представителем его клиента нанес бы непоправимый удар всей юридической профессии как таковой.

— Ваше возражение учтено. Продолжайте.

— Бермейстер и Карвер совместно или раздельно никоим образом не участвовали в принятии решения отменить поединки на копьях. Поэтому мы не можем нести ответственность за такое решение.

— Учтено. Продолжайте.

— Что же касается дракона…

— Вношу протест!

Естественно, Данкен Уайтсайд, а кто же еще?

Судья Соломон непонятно нахмурился, глядя на меня.

— Мистер Карвер, это очень серьезный казус. Надеюсь, вы не намерены доказывать, что мистер Бермейстер дракона не убивал.

— Ни в коем случае. Копье мистера Бермейстера, безусловно, убило дракона. Но разрешите обратить ваше внимание на статью семнадцатую контракта. Я снова цитирую: «Любой представитель участвующей команды в одиночку или совместно может вступить в единоборство с драконом. Буде участник сразит или как-либо иначе победит дракона, таковой участник получает Большой Приз». Поскольку мистер Бермейстер был представителем Хельги Свенсен и сразил дракона, Большой Приз должен быть выплачен…

— Вношу протест! — Старший адвокат «Турнирных потех» вскочил на ноги. — Ваша милость, дракон спал, когда мистер Бермейстер его, с позволения сказать, прикончил.

— Мистер Уайтсайд, вы должны позволить мистеру Карверу довести мысль до конца, иначе…

— Ваша милость, схватка с драконом еще не была объявлена…

— Мистер Уайтсайд, вы должны позволить и мне договорить фразу до конца. — Губерт Соломон смаковал возможность поиронизировать, а не то бы он превратил Данкена Уайтсайда в фарш. Он кивнул мне.

— Продолжайте, мистер Карвер.

— Благодарю вас, ваша милость. Мне остается добавить очень немного. Контракт не содержит никаких упоминаний ни о времени, ни об обстоятельствах, определяющих, когда и как именно должен быть сражен дракон, чтобы участник мог получить Большой Приз. Мистер Бермейстер сразил дракона и, следовательно, выиграл Большой Приз!

— Отлично. — Судья внезапно поднялся на ноги. — Объявляется десятиминутный перерыв.

Взмахнув мантией, он вышел из зала. Я знал, куда он торопится: в свой кабинет, чтобы вдосталь посмеяться.

У меня и у самого возникло такое желание. Я направился к выходу, тщательно избегая смотреть в сторону юридической команды «Турнирных потех». Они не были полными идиотами и знали: у них есть десять минут, чтобы выработать условия полюбовного соглашения.

У дверей я столкнулся с группой припозднившихся зрителей. То есть они только выглядели группой, хотя ее численность исчерпывалась Хельгой Свенсен и Флорой Мактавиш.

Они здесь — и вместе! Облаченные в легкие весенние доспехи, они сидели рядышком и улыбались всему миру.

— Мистер Карвер! — Хельга протянула руку и зажала мою между могучими ладонями. — Вы были великолепны, ну просто великолепны!

— Да-да! — Флора осияла меня улыбкой. — Хельга говорила мне, что вы возьмете верх, но я не понимала, как это вообще возможно. Вы — гений!

— Ну, право… — Я скромно кашлянул. — И ведь разбирательство еще не кончено. А я всего-навсего прочитал мелкий шрифт.

— Зато как вы его прочитали! — Глаза у Флоры прямо-таки сияли. — А вы не согласитесь поорудовать с моим мелким шрифтом?

Пока я раздумывал над возможным истолкованием этого вопроса, Хельга поднялась с сиденья.

— Поболтайте вдвоем. А я хочу повидать Уолдо. Или слишком рано?

Я мысленно оглядел моего партнера: гипс и бинты с головы до ног. В таком состоянии, решил я, даже Уолдо не способен вляпаться в очередную неприятность.

— Да, конечно, повидайте, — ответил я. — Но вы увидите только самую его малость.

— Я скажу ему, что все идет отлично.

Она удалилась громовым шагом, сотрясая пол легкой девичьей походкой.

Я обернулся к Флоре.

— Не понимаю! Она пришла сюда с вами!

— Конечно. Мы с Хельгой близкие подруги.

— Но ведь вы ее одурманили и пытались убить!

— Чушь какая! Ну, чуточку одурманила, так на то и игра. Зато я сразу поняла, что это не Хельга, едва увидела, как трясется копье. Я решила, что она храпит у себя в шатре, а кто-то усадил на ее коня набитого опилками болвана.

Конечно, Уолдо набивает желудок — и не опилками! — слишком часто для человека, не слезающего с диеты, однако он отнюдь не болван.

— На Церере скоро будет большой турнир, — продолжала Флора. — Я бы хотела, чтобы вы поехали со мной.

Продолжать разговор я не мог. Оживление в другом конце зала оповестило о возвращении судьи Соломона, и Данкен Уайтсайд уже направлялся к нему с тревожным выражением лица. Я поспешил по проходу, спрашивая через плечо:

— На Цереру? А зачем?

Флора ответила:

— Поорудовать с мелким шрифтом.

Но прозвучало это подозрительно похоже на «стать моим милым принцем».

Перевела с английского Ирина ГУРОВА

Видеодром

Взгляд

Билл Уоррен

Правда о научно-фантастических фильмах, которая наконец-то открылась

Так озаглавил свою полемическую статью о взаимоотношениях НФ-литературы и НФ-кинематографа известный американский кинокритик Билл УОРРЕН, попытавшийся ответить на мучительный для любителей фантастики по обе стороны океана вопрос: почему столь разительно отличаются уровни книжной и кинопродукции.

Проводя детство в маленьком городке на побережье штата Орегон, я испытывал чувство изолированности от окружающих людей и поэтому погружался в мир научной фантастики. Я любил книги (хотя редко читал журналы — поскольку, как мне казалось, все стоящие вещи публиковались только в антологиях), я любил комиксы — и, ко всему прочему, я любил фильмы. Позднее я попал в сообщество любителей научной фантастики — фэндом, — полагая, что здесь я смогу встретить тех, кто, подобно мне, неравнодушен ко всем трем источникам моих величайших детских и подростковых радостей.

Я, однако, был озадачен тем, что, часто общаясь с людьми, любящими комиксы и фильмы, или книги и комиксы, или иногда даже книги и фильмы, я практически никогда не встречал таких, кто был бы увлечен сразу всеми тремя. К фильмам нередко относились с чувством презрения или насмешки — из-за того, что в большинстве своем они не были похожи на книжную научную фантастику.

Это казалось мне странным, поскольку, по моим представлениям, нельзя не любить арбуз только из-за того, что он не похож на пиццу. И то, и другое — еда, или, точнее, и то, и другое приятно есть, но по природе своей это столь разные вещи, что для меня было загадкой, как люди могут даже сравнивать их друг с другом. Я никогда так не поступал. И книги, и фильмы для меня были частью одного широкого понятия: популярного развлечения под названием «научная фантастика». Даже когда речь шла о двух сходных сюжетах, я никогда не пользовался клише, вроде «книга лучше, чем фильм». Фильм мог быть не похож на книгу, но для меня это не было основанием для того, что книга чем-то лучше. Просто книга предназначалась для определенной, довольно узкой аудитории, а у фильма аудитория была своя, более широкая. Я и до сих пор сохранил такую точку зрения, и это иногда смущает моих друзей. Безусловно, я признавал, что фильм «Когда земля остановилась» (The Day the Earth Stood Still) был лучше фильма «День, когда наступил конец света» (The Day the World Ended), но я хотел посмотреть и тот, и другой. Я не ждал от них ка-кого-то сходства с книжной фантастикой, хотя первый и был сделан на основе научно-фантастического романа. Он был лучше второго чисто кинематографически, но отнюдь не потому, что больше походил на фантастику, «написанную пером».

Кое-кто считает, что нападки на научно-фантастические фильмы из-за их несоответствия книгам — это «крестовый поход» ради чистого принципа. Хотя победа здесь никогда не будет одержана, бой надо продолжать, просто радея за честь научной фантастики. По-моему, это означает только то, что, по мнению таких бойцов, научная фантастика является своего рода собственностью фэнов и писателей. Для них тот факт, что Голливуд делал и делает плохие фильмы, в меньшей степени повод для огорчения, а в большей — негодования и чувства морального ущерба: как они смеют использовать наш материал и к тому же не так, как мы это считаем нужным?!

Несмотря на то, что в сфере научной фантастики есть много людей (как фэнов, так и профессионалов), которые разбираются в кино и оценивают научно-фантастические фильмы по тому же принципу, что и любые другие фильмы, а не книги, однако слишком многие не видят этого различия вовсе. «Книга была лучше, чем фильм», — заявляют они, искренне считая, что эти вещи можно сравнивать.

Можно — но только в очень ограниченном, практически неуловимом смысле. Дело даже не в коренных различиях между двумя культурными медиумами (к примеру, книга лишена музыкального сопровождения), но в том, как мы воспринимаем каждый из них. Чтение книги — это прежде всего индивидуальный процесс, а просмотр фильма, в идеале, процесс коллективный. Такое различие не просто влияет на нашу реакцию, но и позволяет создателям сознательно вызывать эту реакцию. Даже самые великие комедии смотрятся лучше — и веселее — в компании с адекватно реагирующими людьми, нежели в одиночестве. То же самое можно сказать о триллерах, мистических лентах, мюзиклах и т. д. Чувство нагнетания напряженности — саспенс — может быть многократно усилено, когда вы находитесь в зрительской группе, реагирующей на экран сходным с вами образом.

При чтении книги мы можем без проблем вернуться к ранее прочитанному фрагменту, За исключением видео, фильмы рассчитаны на неразрывное линейное восприятие. Мы должны воспринимать их только в той последовательности, в какой их показывают — и никак иначе, и это заложено уже во время съемок и монтажа. Это не приводит к менее сложному типу повествования, но создает сложность иного порядка. Серьезная проблема кинематографистов при создании фильма — это даже не приведение к общему знаменателю (даже на самом низком уровне), а расширение базы — доступность фильма для большей зрительской аудитории. Иногда это одно и то же. Например, в «Армагеддоне» (Armageddon) трудно найти особую усложненность — а «Город тьмы» (Dark City), тонкий и умный фильм, вместе с тем отвечает запросам «толпы», ориентированной на фильмы действия.

Фильмы не похожи на книги, но по отношению к книгам они не являются какой-то низшей ступенью, если вы только не слепо верите, что письменность — это высшая форма искусства. Фильмы создаются не для того, чтобы конкурировать с книгами или дополнять их, даже те фильмы, которые созданы на основе книг. Один из знакомых Джеймса М.Кейна однажды спросил писателя, как он мог позволить Голливуду погубить свои книги, Кейн ответил, что книги не погибли; они остались там же, где и были — на книжных полках…

* * *

Существует категория людей, которые почти с безнадежным упорством верят в то, что Голливуд делает второразрядную «сай-фай», а вот, например, Ларри Нивен пишет настоящую «сайнс фикшн»[5]. Проблема, однако, в том, что определение «сай-фай» — это плохая «сайнс фикшн» существует исключительно в рамках научно-фантастических фэндомов, и далеко не каждый фэн согласен с ним, Для большей части всего остального мира «сай-фай» и «сайнс фикшн» — синонимы, обозначающие произведения хорошие и плохие, правдоподобные и невероятные, «космические оперы» и кристально-твердую научную фантастику. Но по-прежнему в интернете, в письмах, в некоторых фэнзинах и где-то еще вы найдете более уничижительное определение «сай-фай», преподносимое не как «мнение», но как «истину в последней инстанции». Зрачки таких людей сузятся до размеров игольного ушка, если вы скажете им, что данный термин был введен в обиход двумя независимыми друг от друга авторами: одним из них был Форрест Дж. Акерман, а другим — Роберт А, Хайнлайн, использовавший это слово в переписке. И точно так же, как Акерман, Хайнлайн использовал его именно в значении «сайнс фикшн».

Также распространено мнение, что научно-фантастические фильмы плохи из-за их научной недостоверности (хотя, например, «Первые люди на Луне» Г.Уэллса не стали плохим романом из-за описанного там «каворита»). Существовала даже некая компания, которая за плату брала на просмотр рукописи сценариев на предмет обнаружения научных ляпов и предложения более правдоподобных в научном отношении вариантов. Основатели этой фирмы были искренне удивлены, когда Голливуд попросту наплевал на их предложение, Оказалось, что даже самые плохие сценаристы и режиссеры твердо уверены: научная аккуратность не сделает их фильмы лучше — разве что для ничтожно малого процента зрительской аудитории, никоим образом не влияющего на кассовые сборы. С другой стороны, некоторые фильмы, например, «Солдат» (Soldier), убедительно показывают, что отсутствие научной аккуратности только подчеркивает все прочие изъяны плохого фильма.

Основой основ для Голливуда, конечно, являются деньги. Это вовсе не абсолютное зло, а факт экономической реальности. Противники Голливуда стараются подходить к нему с иными, более высокими мерками, чем к другим участникам большого бизнеса, Но, как бы то ни было, это прежде всего большой бизнес. Если бы новая версия фильма «Столкновение миров» (When Worlds Collide) в большей степени основывалась на книге-первоисточнике, чем на фильме Джорджа Пэла, то получилась бы очень неплохая картина — но разве сделала бы она такие кассовые сборы, как критикуемый всеми «Армагеддон»? «Армагеддон» был заведомо выигрышном ставкой — благодаря Брюсу Уиллису в своей обычной роли умопомрачительного крутого парня, благодаря режиссеру, чей предыдущий фильм «Скала» (The Rock) хорошо прошел в прокате, благодаря тому броскому, шумному стилю постановки, который включал куда больше спецэффектов, чем предыдущая версия «Столкновения миров». Фильм «Столкновение с бездной» (Deep Impact), оказавшийся гораздо ближе к «Столкновению миров», чем «Армагеддон», не смог соревноваться с последним в кассовых сборах.

Чтобы понять, почему Голливуд приходит к подобному выбору, надо рассуждать с позиций голливудского функционера. Это означает не только выбрать проект, наиболее перспективный в плане доходов, но и учесть аспект конкуренции, Вам нужно не просто сделать фильм, который принесет деньги, но такой фильм, который принесет больше денег, чем фильмы ваших конкурентов.

* * *

Есть и другие соображения. Однажды я спросил Терри Россио, сценариста, хорошо разбирающегося в научно-фантастической литературе, почему так редко экранизируется книжная фантастика. Он заметил, что этот вопрос требует развернутого ответа, но если коротко: люди, которые выросли, читая фантастику, не становятся руководителями киностудий. Они могут стать сценаристами, режиссерами, специалистами в области спецэффектов, иногда даже продюсерами — но они не руководят студиями.

А люди, которые руководят студиями, как раз и решают, на основе чего снимать фильм. Они не понимают прелести настоящей фантастики, поэтому скорее финансируют пародии на научную фантастику, хоррор, приключения супергероев. Они кое-что соображают в комедиях, но не могут понять, почему ко всем вышеперечисленным жанрам надо относиться серьезно (руководители студии «Warner Bros.» согласились с подходом Джоэля Шумахера к Бэтмену, но они никогда не могли бы принять в расчет более серьезную режиссуру). Так что финансовые соображения, недостаточное знание предмета и элементарное невежество — вот то сочетание, которое приводит к сокращению числа настоящих научно-фантастических фильмов.

Однако не думайте, что научно-фантастические романы — это избранный род литературы, который игнорируется кинематографом. Кинобизнес менялся вместе со временем. В 30-40-х гг. основу киноаудитории составляли люди старше 21 года. Фильмы снимались по книгам и пьесам не столько потому, что зрители были знакомы с первоисточником, но потому, что литература и кино ориентировались на одну и ту же демографическую группу, Со временем на авансцену вышло телевидение, и кроме того, люди до 21 года стали располагать все большими средствами на развлечения. Поэтому кинопродукцию стали ориентировать на детей, которые приносили больше дохода (иногда значительно больше), чем взрослые. Количество фильмов, поставленных по книгам и пьесам, сократилось. Если сегодня экранизируется роман, это должно быть нечто вроде бестселлера Тома Клэнси, в то время как остальная часть лидеров книжных продаж остается вне поля зрения кино (пускай некоторые из них и экранизируются на телевидении в виде мини-сериалов).

Вообще говоря, в наше время любая книга имеет мало шансов на экранизацию — поскольку целевая аудитория кино не читает книг и поскольку в книгах, что сегодня пишутся, нет тех сюжетов, за которыми готова следить киноаудитория. Конечно, это лишь самый общий вывод.

В последние двадцать лет научная фантастика превратилась в подвид приключенческого триллера («триллера-экшн»). Сегодня аудитория не видит серьезного различия между, скажем, «Смертельным оружием-4» (Lethal Weapon 4) и «Армагеддоном». Оба фильма — «триллеры-экшн», и то, что один из них относится к разряду научной фантастики, подразумевает только большее количество спецэффектов, И это, в свою очередь, тоже является проблемой: спецэффекты необычайно дороги. Для фильма в жанре «фантастика-триллер-экшн» их стоимость иногда может составлять даже больше половины гонорара актера уровня Джима Керри.

Таким образом, неизбежен «фильтрационный процесс»: даже если вы относитесь к тем редким представителям кинобизнеса, которые читают и любят научную фантастику и хотят экранизировать Хайнлайна, Азимова, Гибсона, Нивена, Бира или еще кого-нибудь из последних лауреатов премии «Небьюла», вы должны держать ответ перед своими боссами. Стоимость вашего фильма будет колебаться в пределах от 80 до 100 миллионов долларов. Либо вы делаете ставку на «звезд» (как в «Армагеддоне»), либо на «ты-посмотри-какие-эффекты!» (например, как в «Столкновении с бездной»), но, так или иначе, вы должны быть уверены, что вернете обратно вложенные деньги. В противном случае вы лишитесь своей должности ровно через неделю после того, как ваш фильм провалится в прокате.

А «провал» — понятие весьма относительное. Несмотря на то, что «Армагеддон» собрал в мире около 200 миллионов долларов, по критерию «стоимость/доход» это было расценено как «финансовое разочарование». Так что вы с неохотой откладываете «проект вашей мечты» — экранизацию Вернора Винджа — и со вздохом начинаете вычислять, как можно пристроить Леонардо Ди Каприо в большое и шумное космическое приключение — скудное для ума, но богатое по действию и захватывающим моментам.

Конечно, студии должны более активно использовать возможности научной фантастики, как они делают это в других жанрах. Как у любого поклонника научной фантастики, у меня есть свой список книг, на основе которых, на мой взгляд, можно сделать увлекательные и прибыльные фильмы. Так что данная статья не является речью в защиту Голливуда, это всего лишь печальная прорисовка ситуации.

* * *

И все же в последние несколько лет мы наблюдаем возросшее число попыток экранизировать научную фантастику «надлежащим образом» (то есть, как любую серьезную драму или приключенческий сюжет). Иногда результаты не оправдывают ожиданий фэнов и читателей — как, например, в случае со «Звездным десантом» (Starship Troopers). Мне самому нравится этот фильм, но многим — нет. Картина провалилась в прокате — не потому, что она сделана «не по законам Хайнлайна», а скорее, потому, что замысел режиссера Пола Верхувена не соответствовал ожиданиям массовой аудитории. Фильм «Почтальон» (The Postman), поставленный по роману Дэвида Брина вообще стал «мальчиком для битья», хотя, как и «Звездный десант», это куда более достойное кино, чем утверждают его ниспровергатели.

Даже «Контакт» (Contact), понравившийся публике значительно больше, чем два предыдущих фильма, в каком-то смысле оказался недооцененным, при том, что он во всех отношениях был адекватен роману Карла Сагана. Боб Земекис имеет ясное представление о научной фантастике — его подход к путешествию во времени в трилогии «Назад в будущее» (Back to the Future) в полной мере отвечал требованиям жанра «твердой» НФ. Снимая «Контакт», он точно знал, какого рода фильм собирается сделать. Фильм получился стилистически более однородным, чем «Звездный десант» (где действует характерный для европейских режиссеров принцип сочетания реализма и сатиры); вместе с тем он не так сумбурен и амбициозен, как «Почтальон», и тем не менее его тоже недооценили.

Однако во всех этих случаях, если у кого-то и были претензии, то они в очень малой степени относились к научно-фантастической составляющей. Все допущенные просчеты были того же плана, что и в любых фильмах другого жанра. Сегодня, если научно-фантастический фильм обещает принести доход, в Голливуде будет очень мало препятствий для его съемок. По мере улучшения компьютерной графики фильмы будут становиться дешевле, что, возможно, приведет кинематографистов к более нестандартным проектам.

Впрочем, не рассчитывайте, что члены Ассоциации писателей-фантастов (SFWA) в один миг станут миллиардерами; в глазах людей, распоряжающихся большими деньгами, львиная доля научно-фантастической литературы по-прежнему остается литературой для «избранной касты». Дверь лишь чуть-чуть приоткрылась. Теперь Голливуд начинает делать ставки на Филипа Дика[6]. (Кстати, он представляет собой далеко не идеальный выбор, поскольку во многих его вещах мы имеем дело с внутренним действием — мыслительным процессом героя; но в его сюжетах часто встречается мотив параноидальной страсти, а это для Голливуда не только понятно, но и по многим кинематографическим категориям весьма прибыльно),

Я подозреваю, что в основном члены Ассоциации писателей-фантастов несколько лучше осведомлены о ситуации в кино, чем обычная публика, но они по-прежнему интересуются в первую очередь крупномасштабными картинами. Много ли из них идентифицировало «Шоу Трумена» (The Truman Show) как научную фантастику? (Фэны смогли это сделать, поскольку фильм был номинирован на премию «Хьюго».) А много ли таких писателей, кто слышал о «Городе тьмы»? Ведь это были два лучших и умнейших научно-фантастических фильма 1998 года. Если «Шоу Трумена» не хватало оригинальности, то фильм с лихвой компенсировал это стилем, умом, умением вызвать сочувствие зрителей и блестящим развитием темы. (Те, кто думает, что фильм должен продолжаться после того, как Трумен проходит через дверь, просто не понимают, о чем был этот фильм.)

До тех пор, пока со сцены не уйдут студийные боссы, не читающие научной фантастики, или же продюсеры и режиссеры, знакомые с фантастикой, не станут более влиятельными, на экране попросту не появятся фильмы, способные сравниться по уму и замысловатости с лучшими образцами научно-фантастической литературы, По крайней мере, их не появится среди крупнобюджетных блокбастеров. Если же вы хотите наслаждаться тем, что показывают сегодня, то следуйте совету королевы Виктории: «Лежите спокойно и думайте об Англии».

Ситуация понемногу меняется. Появившаяся в 1997 «Гаттака» (Gattaca) не была примером «твердой» НФ, но ее научно-фантастическая подоплека сюжета была крепко увязана с характерами героев, и весь фильм представлял собой единое целое. Сценарист и режиссер Эндрю Никкол допускал довольно серьезные промашки в области стиля, но то, что он особенно хорош как сценарист, было еще раз доказано его четко структурированным, тщательно прописанным сценарием «Шоу Трумена». Еще одним сценаристом-режиссером, на которого надо обратить внимание, стал Дэвид Твохи. В его «Прибытии» (Arrival) обычные и даже рутинные элементы научной фантастики были использованы с уважением к законам жанра и даже с игрой ума.

«Город тьмы» также проявляет в обращении с классическими темами фантастики уважение, основательность и ум. Конечно, такого рода вещи уже в течение многих лет появляются на страницах научно-фантастической литературы, но у нас нет оснований укорять экранную фантастику за то, что она идет хорошо проторенными путями, У читателей фантастику и просто нет права ожидать появления фильмов, способных «обскакать» научно-фантастическую литературу того уровня, которого она достигла на пороге нового тысячелетия. Перемены происходят, но они происходят медленно и порой в неожиданных сферах. Главный научно-фантастический хит сезона 1999 г., «Матрица» (The Matrix) — это приключенческий «фильм действия», который, если отбросить все «навороты», просто рассказывает о команде супергероев, спасающих мир от самого себя. Все эти элементы жанра хорошо известны читателям научной фантастики, но новы для зрителей. И опять-таки заметим, что сценаристы и режиссеры братья Вачовски знакомы с научно-фантастической литературой не хуже, чем с фильмами и комиксами.

Кино — это часть масс-медиа; печатная научная фантастика — по большей части — нет, и никогда не станет. Подводить индустрию массового развлечения под стандарты литературы, предназначенной для сравнительно небольшой группы читателей — ошибка, вне зависимости от того, идет ли речь о научной фантастике, джазе или коммерческом искусстве.

Перевел с английского Дмитрий КАРАВАЕВ

Экранизация

Тимофей Озеров

Пик фэнтези

С удешевлением компьютерных технологий производства спецэффектов фэнтези все чаще проникает на телеэкран. Форма минисериала оказалась наиболее приемлема для жанра, требующего, в силу своей специфики, больше экранного времени, чем может предложить кинематограф. Вслед за «Десятым королевством» (см. статью «Увертюра перед бумом?» в «Если» № 4 за этот год) на нашем лицензионном видео появилось еще одно королевство…

Кто-то сказал, что мировая фэнтези стоит на трех «китах»: Дж. Р.Р.Толкине, Теренсе Уайте и Мервине Пике. Но если первые два хорошо известны в России, то третьего переводили крайне неохотно. Видимо именно этим объясняется, что известное всему миру название Горменгаст наши прокатчики решили не ставить в заголовок лицензионной видеокассеты, предложив нейтральный и ни на что не претендующий титул «Темное королевство». Ведь на русский язык переводилась только одна книга из знаменитой трилогии о Титусе Гроуне (плюс примыкающая к циклу повесть-притча «Мальчик и тьма»), и перевод этот, ввиду недостаточной тщательности, остался незамеченным[7]. Скорее всего из-за того, что одним из главных достоинств прозы Мервина Пика, принесшим ему мировую известность, был непередаваемый, почти не поддающийся адекватному переводу, литературный стиль.

Мервин Пик (1911–1968), английский поэт, художник (знаменитый, например, иллюстрациями к «Охоте на Снарка» Кэрролла и «Острову сокровищ» Стивенсона) и прозаик создал за свою жизнь не так много произведений. Трилогия о замке-королевстве Горменгаст — «Титус Гроун» (Titus Groan, 1946), «Горменгаст» (Gormenghast, 1950), «Титус в одиночестве» (Titus Alone, в сокращении 1959 г., полный текст восстанавливался по рукописи уже после смерти автора в 1970 г.) — уже вошла в Золотой фонд мировой фэнтези. Не менее знаменита в англоговорящем мире его детская фэнтези «Мистер Пай» (Mr. Руе, 1953).

Когда пять лет назад британская телекомпания ВВС сообщила, что совместно с американской студией WGBH Boston начала съемки высокобюджетного минисериала по первым двум книгам культового цикла о Титусе, любители хорошей фэнтези буквально возликовали. За несколько лет съемок было снято четыре часовых эпизода. Премьера сериала режиссера Энди Вилсона «Gormenghast» состоялась в 2000 году, а в 2001-м телефильм вышел и на лицензионном видео,

Все действие происходит в огромном замке-королевстве Горменгаст, живущем своей особой жизнью, полной древних традиций, уложений, сложных обычаев и устоев. На фоне показа необычного замкнутого мира Горменгаста повествуется о рождении, взрослении, воспитании юного правителя замка Титуса и параллельном восхождении на вершины власти предприимчивого мерзавца Стирпайка (Джонатан Рис-Мейерс). Зритель встречается с главными героями в разные времена — в первой части фильма Титус Гроун еще младенец со странными глазами, а Стирпайк — поваренок, затем мы наблюдаем Титуса (Кэмерон Поури) в возрасте тринадцати лет, и наконец основные события разворачиваются, когда Титусу уже семнадцать, а Стирпайк интригами и убийством достиг поста хранителя традиций замка и фактически правит королевством. Только молодому Титусу (Эндрю Робертсон) суждено в кровавой, почти шекспировской, развязке победить злодея.

Несмотря на впечатляющие спецэффекты (фильм собрал в этой номинации не одну премию) и неплохую игру актеров (например, в фильме заняты такие престарелые британские кинозвезды, как Йэн Ричардсон в роли графа Гроуна и Кристофер Ли в роли Флэя), попытки перенести на экран всю многоплановость сложного литературного произведения выглядят сумбурными, оставляя впечатление недосказанности. Для не читавших книгу остается множество вопросов и некоторое недоумение — с какой целью был снят тот или иной эпизод, совершенно не влияющий на сюжет. Скорее всего, в каких-то моментах авторы картины просто не смогли адекватно передать игру настроения, тонкий психологизм, мягкую иронию, отличающие прозу Пика от большинства произведений жанра фэнтези, и скатились к чисто сюжетной трактовке романа,

Тимофей ОЗЕРОВ

Рецензии

ПОДЗЕМЕЛЬЕ ДРАКОНОВ

(DUNGEONS & DRAGONS)

Производство компаний Silver Pictures (США), Stillking (Чехия), 2000. Режиссер Куртни Соломон.

В ролях: Джереми Айронс, Джастин Вэлин, Мэрлон Уэйанс. 1 ч. 47 мин.

В игре, особенно ролевой, весьма важен момент отождествления себя с персонажем. В кино он не менее значим. Но только в хорошем кино можно достигнуть подобного взаимодействия со зрителем. Когда же плохое кино пытаются «вытащить», смешав его с ролевой игрой, — получается что-то совсем неудобоваримое.

Продюсеры фильма попытались сделать ставку на известность и популярность «настольно-говорильной» ролевой игры Dungeons & Dragons (D&D) и еще большую известность ее продвинутого варианта Advanced Dungeons & Dragons (AD&D). И безусловный факт, что неплохие кассовые сборы за первый уик-энд проката стали лишь следствием популярности AD&D в среде так называемых ролевиков. Однако все оказалось настолько плохо и примитивно, что даже самые заядлые и непритязательные ролевики отвернулись от картины,

Итак, диспозиция. Имеется некое королевство, коим правит добрая (как большевики в семнадцатом году) юная императрица. Парламент магов, понукаемый злым Профионом, желает свергнуть ее (любители кино могут усмотреть нечто фрейдистское в нападках Профиона — ведь его играет Джереми Айронс, известный ролью Гумберта Гумберта). Однако у королевы есть боевые драконы, а у магов нет. И она готова, с самыми добрыми намерениями, конечно, этот парламент уничтожить. Прямо Россия в 1993 году. И тогда Профион пытается завладеть неким набором магических артефактов, кои позволят ему заполучить в подчинение драконью эскадрилью, В круговорот событий оказываются втянуты двое молодых воришек, очаровательная ученица мага, гном-пьяница и эльфийка-сыщик.

Все, что произойдет в фильме в каждые ближайшие пятнадцать минут, может угадать даже младенец. Обилие фэнтезийных штампов потрясает, Их слишком много даже для игрового квеста. И единственное, на что с удовольствием можно посмотреть, — это зрелищная битва толпы красных драконов с толпой желтых, В общем, если вы любите низкопробную фэнтези — эта картина для вас!

Максим МИТРОФАНОВ

ДАУН ХАУС

Производство компании FILM STUDIO.RU. Режиссер Роман Качанов.

В ролях: Федор Бондарчук, Александр Баширов, Иван Охлобыстин, Юозас Будрайтис, Барбара Брыльска, Ежи Штур и др. 1 ч. 40 мин.

Существо спора, разгоревшегося вокруг картины «Даун Хаус», было предвосхищено много лет назад в диалоге из «Мастера и Маргариты». Помните? Вахтер в Доме Грибоедова говорит Коту Бегемоту: «Достоевский давно умер». И слышит в ответ: «Протестую, Достоевский бессмертен!» Первый, несомненно, уважает великого классика, но твердо знает, что тот давно мертв, Второй же воспринимает Федора Михайловича как нечто вневременное. Тандем из режиссера Романа Качанова и сценариста Ивана Охлобыстина (интервью с ними см, в «Если» № 12, 2000 — ред.) унаследовал позиции Кота Бегемота — для них Достоевский бессмертен, а стало быть жив, и значит, из него не обязательно делать иконы, с ним можно пообщаться накоротке, поболтать о том о сем или даже сообразить партеечку в карты… С искренней непринужденностью они перенесли действие романа «Идиот» даже не в наши дни, а в 2005 год. Впрочем, с таким же успехом эту фантасмагорийную среду можно было бы назвать параллельным пространством или другой планетой. Авторам необходим был любой фантастический прием для того, чтобы очистить сам сюжет и персонажей, принявших в нем участие, от исторических привязок, от примет быта конца XIX века, позволявших школьным учительницам видеть в романах Достоевского «обличение свинцовых мерзостей капитализма». Князь Мышкин в картине слушает музыку в стиле «хаус», в речи героев меньше анахронизмов и больше жаргонизмов, поступки их заострены до гротеска, а костюмы пестры до нереальности — и что с того? Освобожденные от оков времени герои начинают выглядеть как архетипы, а сюжет предстает не просто современным, но воистину — бессмертным. Глядя незашоренными глазами на весь этот смелый карнавал, понимаешь, что сюжеты Достоевского идеально подходят для России любого временного периода, что темы писателя воистину вечны.

Бессмертие — прерогатива искусства фантастического, именно поэтому для полного раскрытия всех граней известного по школьным хрестоматиям сюжета авторам потребовался откровенно фантастический прием.

Андрей ЛЕТАЕВ

Адепты жанра

Дмитрий Байкалов

Мексиканский бунтарь

В 1968 году в техасском городке Остин в большой мексиканской семье Родригесов родился очередной ребенок. Паренек оказался невероятным шалопаем, и никто не подозревал, что через тридцать лет он станет одной из самых заметных фигур в американском кино. Впрочем, страсть к кинематографу проявилась рано — уже в 13 лет Роберт начал любительской камерой снимать фильмы, в которых героями выступали его многочисленные братья и сестры. «Эксплуатировать» семью он продолжал и в дальнейшем: например, в одной из первых короткометражек — восьмиминутной черно-белой ленте «Бедхед», рассказывающей о маленькой девочке, обладающей паранормальными способностями, в каст-листе присутствуют только люди с фамилией Родригес.

Этот фильм Роберт снял в 1991 году, завершив учебу на кинофакультете Техасского университета. А уже в следующем году сделал первые шаги в своем триумфальное восхождении на голливудскии олимп, Всего за две недели он снял на шестнадцатимиллиметровой пленке свой первый полнометражный игровой фильм — «Эль Марьячи» («Музыкант»).

Во время съемок картины ему пришлось выполнять роли сценариста, режиссера, продюсера, звукооператора, монтажера и создателя спецэффектов, что весьма пригодилось в дальнейшей карьере. Съемки фильма о бродячем гитаристе-марьячи, в чьих руках оказался гитарный футляр, наполненный оружием, обошлись всего в семь тысяч долларов, А деньги эти Родригес заработал весьма рискованным для жизни занятием — испытывал на себе новые медицинские препараты. Однако цель все-таки оправдала средства: фильм был замечен серьезными продюсерами, мгновенно почувствовавшими возможность заработать на молодом режиссере.

Оригинальность сюжета, изобретательность выразительных средств, способность затянуть зрителя в повествование, не прибегая при этом к сверхзатратам, — эти составляющие натуры Родригеса-режиссера полностью продемонстрированы в «Эль Марьями». Студия «Коламбия Пикчерс» перевела картину на 35-миллиметровую пленку и выпустила в прокат. Фильм собрал более 1,5 миллионов долларов, окупив бюджет в двести раз, что является своеобразным рекордом в мире шоу-бизнеса,

По голливудским законам такой успех нуждался в развитии — и Родригес принялся снимать сиквел. В результате получился «Отчаянный», невероятно стильный фильм о новых приключениях гитарного футляра и его владельца. Только на этот раз музыкант-марьячи уже не тот загнанный в угол человек, он жестокий и благородный мститель, вызывающий драконов наркомафии на смертельный бой. Недаром на главную роль в этой картине был приглашен совсем другой актер — уже популярный в Европе, но почти неизвестный в Новом Свете Антонио Бандерас. После фильма актер приобрел широкую известность. Впрочем, не он один. Многие малоизвестные исполнители после участия в фильмах Родригеса становились звездами первой величины, Испанец Бандерас, мексиканка Сальма Хайек, сыгравшая главную женскую роль в «Отчаянном» и телевизионной драме Родригеса «Гонщики», Дэвид Аркетт, появившийся в тех же «Гонщиках», многоликий Чич Марин и многие другие сумели впервые продемонстрировать свой талант именно в сюжетных построениях «от Родригеса».

* * *

Фильм «Эль Марьячи» сыграл еще одну немаловажную роль в творческой судьбе режиссера. На фестивале в Торонто, куда он привез этот фильм, Роберт познакомился с другим подающим надежды молодым постановщиком и актером — Квентином Тарантино, демонстрировавшим фестивальной публике своих «Бешенных псов». Чудак чудака, как говорится, сразу заметил. И их творческая дружба в дальнейшем подарила зрителям немало сюрпризов. Спустя короткое время Тарантино снялся в небольшом сольном эпизоде в «Отчаянном» с блестящим монологом-анекдотом, затем оба приняли участие в качестве режиссеров в проекте «Четыре комнаты».

Фильм состоит из четырех абсурдистско-мистических новелл, действие которых происходит почти одновременно в четырех комнатах отеля и вертится вокруг одного главного героя — портье (Тим Рот). Каждую из частей снимал свой режиссер, среди которых оказались Квентин и Роберт, Новелла Родригеса «Проказники» рассказывала о странных, даже бредовых событиях, случившихся с двумя маленькими детьми, оставленными в номере. Отца детей сыграл все тот же Бандерас, и его финальная фраза — «Они что, себя плохо вели?» — стала украшением всего фильма.

Скорее всего, именно тогда у Родригеса сложился подобный «букет» персонажей — дети, старшая девочка и маленький брат, и Антонио Бандерас в роли папы.

«Четыре комнаты» провалились в прокате, однако собрали неплохой фестивальный урожай и ныне многими отнесены к «золотому фонду» американского кино.

«Отчаянный», «Бешенные псы» и «Четыре комнаты» поставили Родригеса и Тарантино в ряд культовых режиссеров. И творческий тандем вполне подтвердил это положение совместным фильмом «От заката до рассвета». Тарантино специально для Родригеса переписал свой сценарий 1990 года, а затем сам исполнил одну из главных ролей — младшего из братьев Геко. Братья, оба откровенные мерзавцы, после ограбления бегут от полиции в Мексику, по пути прихватив в заложники бывшего священника с детьми, Мексиканская придорожная забегаловка, куда в результате попадают герои, оказывается притоном вампиров.

В этом фильме сплелись основные мотивы творчества Тарантино. Все персонажи отнюдь не ангелы, но в критической ситуации даже самый последний негодяй вполне может проявить как отвагу, так и благородство. Утвердилась и стилистика Родригеса: красно-желтые тона, оригинальные планы, изобретательные спецэффекты, обилие «раскавыченных» цитат и намеков (так называемое trivia), жесткий музыкальный ряд. Все это, умноженное на шокирующий сюжет, полный неожиданных поворотов, черного юмора и в чисто тарантиновской манере трактующий тему обыденности смерти, поставило фильм в один ряд с самыми знаменитыми фантастическими кинопроизведениями конца века.

Особенно хочется отметить музыкальную составляющую фильмов Родригеса. Иногда музыка начинает жить независимо от фильма, иногда настолько вплетается в повествование, что ее просто не замечаешь. Например, лучшая музыкальная тема из «Отчаянного» — «Благодарность Бучо» от любимой группы Родригеса «Тито энд Тарантула» — в фильме почти не слышна, но становится центральной на диске с саундтреком. А агрессивно звучащие в «От заката до рассвета» композиции от «Зи Зи Топ», блюзы от Стив Рэй Воэна и «испанщина» от тех же Тито с Тарантулой зачастую создают своеобразный контраст действию, открывая некие параллельные грани существования (особенно впечатляет эпизод танца-превращения Царицы ночи под композицию «После тьмы»).

После успеха «От заката до рассвета» Родригес пообещал публике сиквелы (например, рассказать историю священника, в фильме не имеющего прошлого), однако быстро потерял интерес к подобным проектам, Тем не менее два малобюджетных клона все-таки вышло: сиквел «Кровавые деньги Техаса», рассказывающий историю ограбления банка очередными братьями Геко и очередными вампирами; и приквел «Дочь палача», переносящий действие в ту же местность на сто лет назад и повествующий о загадочном исчезновении знаменитого американского писателя и журналиста Амброза Бирса, Все три истории связывало лишь место действия — забегаловка «Titty Twister», оплот монстров и вампиров — и жуткого вида индеец-бармен в исполнении Дэнни Трехо. Родригес и Тарантино выступали здесь в ролях авторов сценария и продюсеров, отрабатывая «социальный заказ».

В конце 90-х, по сценарию К.Уильямсона, модного автора «Крика» и «Я знаю, что вы сделали прошлым летом», Родригес ставит фантастическую молодежную ленту «Факультет». На этот раз низкий пятнадцатимиллионный бюджет окупился уже в первый уик-энд проката. Фильм оказался востребован как молодежной аудиторией, воспринявшей превращение школьных учителей в злобных пришельцев как своеобразную аллегорию действительности, так и поклонниками добротной фантастики — ведь в картине имеются и откровенные цитаты, и полупародийные отсылки к хайнлайновским «Кукловодам» и «Вторжению похитителей тел» Финнея. Ну а любители шокирующих элементов также получили свое — в виде оружия, которым были побеждены пришельцы…

* * *

Спустя три года после откровенного, жесткого и даже жестокого «Факультета» на экраны выходит новый фильм Родригеса, на поверку оказавшийся фантастическо-детективной семейной комедией. Такого фортеля не ожидал никто! По признанию Родригеса, первые наметки фильма возникли у него еще в тринадцать лет, после того как в местной газете был опубликован его рисунок — существо в футбольной форме, все конечности которого представляли собой большие пальцы руки. Второй звоночек, как уже упоминалось выше, прозвучал во время съемок «Проказников». Окончательно идея сформировалась, когда режиссер, взглянув на своего маленького сына, увлеченного телепередачей про телепузиков, засомневался: а вдруг телепузики — пойманные и трансформированные шпионы, своей писклявой речью пытающиеся передать нам информацию о своей несчастной судьбе? И родился сценарий.

Муж и жена Кортез, бывшие шпионы-противники, полюбившие друг друга, а ныне родители двух очаровательных детишек (восьмилетнего Джуни и двенадцатилетней Кармен), не до конца отошли от шпионской деятельности, хотя и считаются ушедшими на покой. Тем временем некий Pad guy думает захватить власть на планете. Он умеет синтезировать ребятишек-киборгов, чтобы заменить ими всех чад известных политиков. Однако для нормального функционирования супердетей ему не хватает искусственного супермозга, изобретенного персонажем Бандераса, папой наших героев. И он похищает сразу обоих родителей. А детишек заполучить не удается, и они должны спасти отца и мать — а заодно и весь мир.

Фильм носит откровенно пародийный характер, Родригес резвится вовсю, отрабатывая набившие оскомину штампы низкопробных бондиан и фантастических лент категорий В и С (и, конечно же, передачу про телепузиков — хотя и не впрямую). При этом маленькие герои попадают в настоящий круговорот событий, смешных и «ужасных», им приходится пользоваться таким количеством невероятных шпионских приспособлений, что смотрится лента на одном дыхании, и она вполне может понравиться даже малолетним зрителям, которые еще не понимают хулиганской и даже немного постмодернистской сюжетной подоплеки. Недаром уже налажен выпуск игрушечных персонажей фильма, а тридцать шесть миллионов, заложенные в бюджет (кстати, доказав в очередной раз, что хороших спецэффектов можно добиться не только большими финансами, но и режиссерской фантазией), окупились почти сразу, выведя фильм в прокатные лидеры.

Сейчас Родригес уже приступил к съемкам сиквела. По его словам, он не хотел торопить события, однако исполнители главных ролей Дэрил Сабара и Алекса Вега растут так стремительно, что не оставляют ему времени на раздумья.

Нам же остается только подождать выхода второй серии и надеяться, что в дальнейшем режиссер снова удивит зрителей очередной выходкой. Ведь малые бюджеты фильмов практически позволяют ему быть творчески независимым от алчности кинопродюсеров. А посему — он способен на любой творческий кульбит, Недаром же их совместная с Тарантино компания носит значимое название «Los Hooligans Productions».

Дмитрий БАЙКАЛОВ

ФИЛЬМОГРАФИЯ РОБЕРТА РОДРИГЕСА

1991 — «Бедхед» (Bedhead)

1992 — «Музыкант»/«Эль Марьячи» (El Mariachi)

1994 — «Гонщики» (Roadracers aka Rebel Highway)

1995 — «Четыре комнаты», эпизод «Проказники» (Four Rooms,

segment The Misbehavers)

1996 — «От заката до рассвета» (From Dusk Till Dawn) 1998 — «Факультет» (The Faculty)

2001 — «Дети-шпионы» (Spy Kids)

Проза

Брайан Стэблфорд

Снежок в аду

Иллюстрация Андрея Худо

Меня все время донимало предчувствие, будто операция ничем хорошим не закончится, но я отнес его на счет нервов. Научным консультантам Министерства внутренних дел редко случается поучаствовать в акциях Спецслужбы, и я отлично сознавал, что это мой первый и последний в жизни шанс пережить настоящее приключение.

Чтобы унять тревогу, я твердил себе: полицейские определенно знают, что делают. План выглядел вполне гладким, если судить о нем по карте, пестревшей цветными точками: синие обозначали младший состав, красные — контингент ГВР (Группы вооруженного реагирования), зеленые — вашего покорного слугу и иже с ним, а черные — высших офицеров Спецслужбы, которые координировали действия подразделений и осуществляли общее руководство операцией. Конечно, мы страшно негодовали, что предоставленные нам донесения группы наблюдения были подвергнуты тщательной цензуре в соответствии со священным принципом «Ненужные знания вредны и опасны» — и все же ничто не пробуждало подозрений, будто при штурме возможны хоть малейшие сбои.

— Но что они, собственно, такое натворили, если конкретно? — имел безрассудство спросить один из моих подчиненных.

— Знай мы это кон-крет-но, — последовала вполне предсказуемая отповедь, — нам бы не понадобилось привлекать к операции вас, согласны?

Из донесений, с которыми нам позволили ознакомиться, я заключил: а) так называемое «расследование экспериментов в поместье Холлингхерст» проводила специальная комиссия; б) ни одна живая душа не может с уверенностью сказать, что, собственно, в этом поместье творится. Основанием для выдачи ордера на внешнее наблюдение послужили «веские причины», натолкнувшие сотрудников Спецслужбы на подозрения, будто три доктора наук — Хеманс, Ролингфорд и Брэдби — используют «генетический материал человека» для создания «трансгенных животных»… Но это была, скорее, гипотеза. Спецслужба могла полагаться лишь на слухи и сплетни, а в данных сплетнях меня лично настораживало сходство с кое-какими городскими легендами, возникшими повсеместно, когда правительство под давлением статей-страшилок в бульварной прессе было вынуждено принять суровые законы, ограничивающие генную инженерию, а их исполнение возложить на специально созданный отдел борьбы с преступлениями в области ГИ. Раз уж его сформировали, отдел должен делом доказать, что хлеб ест не зря; и, очевидно, его руководство рассудило, что среди загадок поместья Холлингхерст точно найдется какой-нибудь кошмар, на котором можно заработать вожделенное первое очко.

По мне, вся эта история с самого начала имела легкий привкус абсурда. Подпольные игры с геномом, которыми, по слухам, увлекались Хеманс и компания, были — увы и ах! — роскошным поводом для плоских острот, будь то шуточки о свинках без шляп и ботинок или расхожее народное наименование операции «Кабан-кампания». Перед соблазном скаламбурить не устояло даже Министерство; какой-то высокопоставленный идиот решил дать объекту кодовое наименование «Скотный двор». К моему огромному сожалению, даже мои собственные подчиненные упоенно излагали всем, кто желал слушать, почему сами обитатели поместья якобы прозвали свой проект «Остров Черни». (Видите ли, в романе Уэллса «Остров доктора Моро» место, где амбициозный ученый проводил свои неудачные эксперименты, называлось «остров Нобля», что также может означать и «остров Дворянина».) На финальном брифинге инспектор, возглавлявший подразделение ГВР, заверил, что скорее снежок уцелеет в адском пекле, чем обитатели поместья улизнут от его людей. И страшно сконфузился, недоумевая, почему это заявление вызвало у всех министерских коллективный приступ беззвучного хохота.[8]

В чем-то инспектор был прав. Когда, обнаружив, что поместье штурмуют, жильцы дали деру, шансов на спасение у них оказалось не больше, чем у пресловутого снежка в аду. К сожалению, даже это не заставило их остановиться и поднять руки.

Группе, в которую я входил, было поручено следующее: пока полицейские в форме, ломая двери, проникают в дом через парадный вход и арестовывают всех, кого только возможно, мои люди бросаются к компьютерам, а также накладывают лапу на уцелевшие бумаги. Захватить все журналы наблюдений мы не рассчитывали — на брифинге предупреждали, что Хеманс, Ролингфорд и Брэдби, едва проснувшись от треска выбиваемых дверей, тут же кинутся топтать дискеты и форматировать жесткие диски — и все же надеялись на кое-какой улов. В конце концов, ученые есть ученые; делать резервные копии для них даже не привычка, а вторая натура.

Увы, все оказалось не так просто. Владельцы поместья не тратили время на возню с жесткими дисками и уничтожителями бумаг — а просто подожгли здание. Снабдить нас противогазами никто не додумался; чрезвычайно зловонный дым, расползавшийся по коридорам, вызывал мгновенное головокружение, так что мы поневоле догадались о его токсичности и немедленно перешли в отступление. Точнее, так поступило большинство моих коллег. Среди нас оказался лишь один клинический идиот — я. Несмотря на дым, я бежал вперед, твердо намереваясь достичь закрепленного за мной помещения. Смертельный трюк, конечно, но приключение из журнала «Юный следопыт» выпало мне впервые в жизни, а должного курса обучения, прививающего чувство опасности, я не прошел. Перед тем как окончательно лишиться чувств, я услышал со стороны леса выстрелы и заключил: операция пошла вразнос.

* * *

Я наверняка нашел бы свою смерть. Когда меня наконец хватились, предпринимать что-либо было уже поздно. Но меня спасли скотнодворцы — нет, не сами ученые, которые проводили нелегальные эксперименты, а горстка их, скажем так, «младших сотрудников», которые при звуках стрельбы бросились назад в дом — проверить, не будет ли безопаснее выбраться из здания через другое крыло.

Я очнулся с жуткой головной болью и резью в глазах, кашляя из последних сил. Минуты две мне казалось, что мои ошпаренные легкие разучились извлекать кислород из теплого продымленного воздуха — но это, к счастью, мне всего лишь почудилось на почве шока.

Диким усилием воли я разлепил слезящиеся глаза, обнаружил, что все равно ничего не вижу вследствие темноты и, крепко зажмурившись, понадеялся, что боль когда-нибудь пройдет.

Кто-то, приподняв мне голову, поднес к губам чашку с водой. Я умудрился сделать несколько глотков и не стал возражать, когда женский голос произнес: «С ним все нормально».

Пока я лежал, собираясь с мыслями, другой женский голос возвестил:

— Дело плохо. Там не выйти. Огонь вытягивает воздух наверх; правда, свежий воздух поступает через туннель, что идет к старому леднику, но через решетку не пролезть. Замки заржавели — и немудрено, решетку полвека не отпирали.

— В ящике с инструментами есть ножовка, — вмешался мужской голос. — Если начать сейчас же…

— Эд, они стреляли. Стреляли, — процедила вторая женщина. — Они хотят нас истребить — Брэдби так и говорил нам. Они не хотят даже ни о чем спрашивать — а тем более выслушивать ответы. Мы нужны им только мертвыми… Ну хорошо, допустим, добрались мы до озера — нас и там наверняка поджидают. Ноль шансов.

— Послушай-ка, Аль, неужели шансы появятся, если мы останемся здесь? — отозвался Эд. — Допустим, дом будет полыхать еще целые сутки — все равно они придут копаться на пепелище. И в лесу часовых оставят, и развалины оцепят со всех сторон. Нет, вся надежда на туннель. Лишь бы добраться до Брайтона, а там затеряемся в толпе. Оттуда — в Лондон… Аль, мы сможем сойти за них, я уверен. Мы скроемся.

Я хотел было сказать им, что никто не собирается их истреблять, что все у них будет нормально, если они пересидят здесь пожар, а затем поднимутся наверх и сдадутся, но знал: мне не поверят. Что вызвало у них эту манию преследования? И почему гэвээровцы открыли огонь?

— Эд прав, — заявила женщина, которая меня поила. — Если ледник у них тоже под прицелом, нам конец — но когда пламя погаснет, ни одним из верхних выходов мы все равно воспользоваться не сможем. Нужно взяться за решетки. Но пусть кто-нибудь один приглядит за этим господином: он скоро оправится.

— Надо было оставить его там, где валялся, — с горечью протянул Эд. — В качестве заложника он бесполезен.

— В качестве трупа он еще бесполезнее, — приструнила Эда женщина, чьего имени я не знал. — Это будет предлог объявить нас «убийцами». Оправдание этнической чистки.

«Этническая чистка»?! Господи, какой лапши навешал им на уши Брэдби? И кто они сами такие, черт возьми? Мой мозг услужливо подсунул мне самый очевидный ответ, но я упрямо отбросил его. Все-таки я ученый, а не какой-нибудь обыватель, верящий городским байкам.

— С ним были и другие. Мы же не знаем, все ли из них выбрались наружу, — заметила Аль.

— Насчет других — не знаем, — согласилась вторая женщина, — но по поводу его… Покинь мы его там, где он упал, это было бы убийство.

— Самоубийство, — поправил Эд. — Но Кэт права. Они назвали бы это убийством. Надо же им как-то оправдать расстрел.

Я вновь кашлянул: частично потому, что не мог сдержаться, частично — в напоминание, что у меня тоже есть право голоса, хотя я пока и не владею им настолько, чтобы высказаться.

— Аль, останься-ка с ним, — распорядился Эд. — Если он начнет возникать, ударь его вот этим.

На данном этапе я мог лишь гадать, что подразумевается под «этим» (и лишь спустя какое-то время опознал в пресловутом предмете топор), но о какой-либо агрессии все равно не помышлял. Мне было недосуг: я старался окончательно убедить себя, что не до смерти надышался ядовитыми газами и что мои обожженные легкие в ближайшее время не откажут вконец. Я услышал, как топают по каменному полу, удаляясь, две пары ног, и, приказав себе расслабиться, принялся постепенно собираться с силами.

Наконец мне до такой степени полегчало, что я вознегодовал. Чувство благодарности хранившей меня судьбе сменилось злостью на тех, по чьей милости я оказался на волосок от смерти. Нет, какие же мерзавцы эти ученые-маньяки: чисто из вредности устроить пожар! Я и мне подобные — то есть законопослушные генетики — в сотрудничестве с Министерством внутренних дел разработали скрупулезные законы, однозначно квалифицирующие деяния авантюристов от нации как противоправные, но этим тщеславным индюкам закон не писан! Мало того, они, вероятно, решили так: раз мы не санкционируем их исследования, то и результатов нам не видать. Если уж садиться в тюрьму, то и все свои добытые тяжким трудом знания унести с собой в голове, — рассудили они, наверное, — и горе всякому, кто встанет на их пути.

Раскипятился я всерьез. Если Хеманс и компания действительно пересаживали гены человека в эмбрионы свиней, чтобы выращивать подложных людей, это уже не научная игра, а преступление. А бессердечный поджог дома не только злодеяние, но и оскорбление нашей чести. Я лично никогда не верил, будто ученые действительно совершили то, в чем их обвиняют сотрудники Спецслужбы. Порог «Острова Черни» я переступил с надеждой, что все это окажется колоссальным недоразумением, случаем, когда из мухи раздувают слона, — но рвение поджигателей свидетельствовало: они действительно совершили нечто такое, что следует скрыть любой ценой.

Или не совершили — а только сделали вид? Не балаган ли все это, затеянный, чтобы на самом старте дискредитировать отдел ГИ и консультантов Министерства внутренних дел?

Лежа на полу и злясь, я вдруг осознал, что нахожусь в самом нужном месте в нужное время — именно у меня есть уникальный шанс выведать истинные намерения поджигателей.

* * *

Наконец я решил, что у меня хватит физических сил поддерживать разговор. Стратегический план уже созрел в моей голове.

— Аль, а как ваше полное имя? Александра? — спросил я. К тому времени я уже научился разлеплять веки и привык к полумраку настолько, чтобы увидеть: мой стражник — светловолосая девочка-подросток лет этак четырнадцати-пятнадцати. Для лаборантки она была слишком юна, так что я остановился на гипотезе, что она — чья-то дочь. Нас предупреждали, что у некоторых людей, работающих и проживающих в поместье, есть дети, но мы никак не ожидали, что в судный час этих детей бросят на произвол судьбы.

— Алиса, — высокомерно заявила она.

— Из «Страны чудес»? — пошутил я, надеясь создать непринужденную атмосферу.

— Из «Зазеркалья», — процедила она. Интересоваться, какая между этими Алисами разница, явно не стоило.

— А меня зовут Стивен Хитченс, — сообщил я. — Я не полицейский, а генетик. В данный момент работаю научным консультантом в Министерстве внутренних дел.

— Флаг вам в руки, — саркастически прошипела она. Я заподозрил, что она старше, чем кажется (шестнадцать? семнадцать?), но затем рассудил, что у современных акселератов преждевременно наступает не только половая зрелость, но и фаза непочтительности к старшим.

— Алиса, а зачем ученые подожгли дом? — спросил я.

— А зачем вооруженная полиция его окружила? — парировала она.

— Во всем этом нет ни вашей вины, ни моей, — решительно сказал я. — Я просто пытался спасти материалы об экспериментах, которые проводили ученые. Прежде чем устраивать пожар, они должны были позаботиться о вашей безопасности. Алиса, эти ученые вам не друзья. Ваши родители — сотрудники доктора Хеманса?

— В каком-то плане — да, — отозвалась она, упиваясь недоступным мне ироническим подтекстом этой фразы.

— В каком, собственно, плане? — сердито поинтересовался я, хотя намек был весьма прозрачен. Если она не дочь кого-то из сотрудников, то может быть лишь подопытной особью… либо, одернул я себя, лишь прикидывается таковой.

— Их рабочим местом был свинарник, — ответила она, небрежно подтвердив догадку, к которой, по ее расчетам, я обязательно должен был прийти. — А зарплату сыпали в кормушку.

Раз так, то она и воистину происходит из Страны Чудес… если не врет. Куда как вероятнее, что все это ложь, тщательно спланированная мистификация. Может быть, меня для того и приволокли из коридора сюда, в полутемный подвал, чтобы я услышал эту фразу? Может быть, хозяева поместья используют меня как пешку в своей игре. В таком случае, какого курса мне следует придерживаться? Сделать вид, будто я поддался на обман — пусть блефует дальше? Или сразу изобличить ее, заявить, что ни за что не поверю, будто под внешностью самой обычной девчушки скрывается нечто немыслимое?

— Вы хотите сказать, что вы не человек? — спросил я, уточняя, не шутит ли она часом. И тут же осознал, что неправильно сформулировал свой риторический вопрос. Ведь на самом деле она сказала, что ее родители не люди.

— Это я-то не человек? — возмутилась она.

«Подыграй ей, — сказал я себе. — Послушаем, чего еще она наговорит».

— Значит, вы себя считаете человеком, — пошел я на попятный. — Безусловно, вы можете сойти за человека, вероятно, даже при гораздо более ярком освещении. Но если ваши родители действительно были свиньями, вам следует учесть, что другие люди могут не признать вас человеком, — сказав это, я тут же сообразил, что ее создатели наверняка втолковывали ей ту же самую мысль в куда более сильных выражениях. Вот почему Эд и Кэт безумно боялись попасть под пули… впрочем, гэвээровцы действительно открыли огонь…

— Я знаю, что вижу, когда гляжу в зеркало, — заявила Алиса, явно стараясь пустить мне пыль в глаза своей ловкой отсылкой к тексту «Алисы в Зазеркалье». — Разумеется, важно не само изображение — важен тот факт, что его видит некое «я». Человеческое «я» — и учтите, «видит» оно не просто «глазами».

«Cogito, ergo sum», — могла бы выразиться Алиса, если бы она — либо автор сценария — поменьше заботились о доступности текста широкому зрителю. Запасы злости во мне истощились, и я не мог не призадуматься над гипотезой, что Спецслужба с самого начала знала о необыкновенном внешнем сходстве подопытных существ «Скотного двора» с людьми — но ее высшее начальство, должно быть, самовластно решило не делиться этой подробностью с Министерством до того момента, когда стрельба прекратится.

— А Эд и Кэт? — спросил я. — Они такие же, как вы?

— Они люди, — уверенно ответила Алиса с интонацией, не оставлявшей никаких сомнений в том, какой породы эти люди. По своему обыкновению, Алиса обиняками дала понять, что люди эти не только рождены, но и сделаны: начав жизнь в качестве оплодотворенной яйцеклетки в лоне свиньи, они подверглись специальной генноинженерной обработке.

Чтобы перекроить животных по своему образу и подобию, доктор Моро пользовался хирургическими методами; у современных ученых методики гораздо изощреннее, а масштаб потенциальных достижений намного крупнее. Мне вновь пришлось напомнить себе, что все это может оказаться лишь спектаклем, который разыгрывает обыкновенное человеческое дитя, а я лишь подыгрываю девчонке из любопытства.

Интересно, насколько далеко она зайдет со своей комедией!

Разговорившись, Алиса слегка оттаяла, но гордая посадка ее головы (лицо оставалось в тени) и пальцы, вцепившиеся в топор, которым ей было приказано меня ударить, если я вздумаю бунтовать, свидетельствовали: бдительности она не утратит. Она самоутвердилась передо мной, а теперь, видимо, настойчиво напоминала себе, что застряла в подвале горящего здания в компании незнакомого дядьки, который, возможно, опасен. В любом случае философский диспут казался самым надежным способом хоть чуть-чуть завоевать ее доверие.

— Вы считаете себя человеком, поскольку сознание у вас человеческое? Поскольку вы наделены самосознанием? — произнес я серьезным голосом, изо всех сил изображая из себя безобидного ученого-зануду (кстати, я, и вправду, таков).

— Самосознанием наделены все животные, спокойно ответила Алиса. — Я сознаю себя человеком. Я уважаю и люблю своих собратьев по людскому роду, каковы бы ни были обстоятельства их рождения.

— А как вы относитесь к свиньям?

— Я их тоже уважаю и люблю, — заявила она. — Даже тех, которые не люди. Свинину я не ем — кстати, как и мясо всех других животных. А вы как относитесь к свиньям, доктор Хитченс?

Я ем свинину. И мясо всех других животных, но говорить об этом в данный момент было бы недипломатично.

— Алиса, я не считаю свиней людьми, — сказал я ей. — Не думаю, что они смогут стать людьми даже с помощью пересаженных генов.

На это она дала ответ, которого я никак не мог ожидать от обычной четырнадцатилетней девочки — да и от необычной тоже.

— А как люди стали людьми, доктор Хитченс? — отозвалась она вопросом. — Думаете, путем мутации: она, дескать, услужливо снабдила их горсточкой дополнительных генов? Так могло быть… но это еще не доказано. Гены человека и шимпанзе совпадают на девяносто девять процентов — но это еще не значит, будто за все их различия отвечает лишь один оставшийся процент. А если и отвечает, дело тут не в синтезе белков. Главное — как этим синтезом управляют. Почти все гены, составляющие этот пресловутый процент, являются гомеотическими…

Не исключено, что она повторяла, как попугай, слова Хеманса или кого-то еще из ученых… но вряд ли. Складывалось впечатление, что она понимает, о чем говорит, и сознает всю серьезность своих аргументов.

— Продолжайте, — заинтересованно сказал я. И она понеслась, закусив удила — в гипотетическом смысле, конечно — своими жемчужно-белыми, ровными зубками.

— В людей обезьяны превратились прежде всего благодаря тому, — заявила она с таким видом, словно излагает азбучную истину, — что гены стали по-новому отключаться и включаться в период специализации клеток развивающегося эмбриона. Чтобы вырастить более крупный мозг, не нужны десятки новых генов. Достаточно лишь превратить еще одну горстку неспециализированных клеток в мозговые. Ловкость рук или прямохождение также достигаются без использования десятков новых генов. Просто клетки, которые после специализации становятся костями и мускулами, должны распределиться в ткани чуть-чуть по-иному, пока эмбрион развивается. Стать человеком не так уж сложно. Коровы на это способны. Овцы тоже. И львы с тиграми, и лошади со слонами, и дельфины с тюленями. Собаки — почти наверняка; кошки — вероятно; крысы — возможно; птицы — вряд ли. Отрицать это с уверенностью можно лишь по отношению к таким существам, как змеи и акулы. В начале жизни, доктор Хитченс, мы все — просто яйцеклетки, и любая яйцеклетка, из которой может вырасти свинья, коза или осел, наверняка способна стать человеком, если должным образом потрудиться над созданием мозга, рук и позвоночника. Возможно, вам страшновато об этом думать, но дело обстоит именно так.

Думать об этом было действительно страшновато. Я и сам уже попробовал — и уже внутренне содрогнулся… но еще сильнее меня нервировал тот факт, что Алиса аргументировала свою позицию весьма компетентно, точно готовилась заранее. Возможно, ее выдрессировали Хеманс, Ролингфорд и Брэдби; но я склонялся к мысли, что она действует по своей личной инициативе.

Я вновь напомнил себе, что все это вранье, хитрая мистификация, призванная внушить мне, будто обитатели «Острова Черни» сравнялись в могуществе с богами… но если и так, то мистификаторы меня почти обманули…

— Алиса, а вы хотели бы жить так, как живут все люди? — спросил я с расстановкой, энергично кивая головой на каждом смысловом ударении. — Вы хотели бы учиться в школе, а потом в университете, пойти работать, в один прекрасный день выйти замуж и обзавестись собственными детьми?

— Я и так живу, как все люди, — ответила она, мягко игнорируя мои намеки. — В школу я ходила. Предполагаю, все остальное я тоже сделаю, со временем, — из ее интонации явствовало, что ничего подобного она не предполагает, а ждет погони, плена и в лучшем случае заточения, в худшем же — насильственной смерти. Ей придется драться за свою жизнь, не говоря уже о праве считаться человеком, и она не собирается выслушивать от меня всякую чушь, пока в руках у нее топор, — вот что выражала ее интонация.

— Я не уверен, Алиса, что вам разрешат делать все то, чем обычно занимаются другие подростки, — уступил я, рассудив, что тут будет благоразумно произвести впечатление честного человека (кстати, я, и вправду, честен). — Ученые, которые вылепили ваш мозг, руки и позвоночник, преступили закон. Разумеется, вашей вины тут нет, но факт остается фактом: вы — плод нелегальной генной инженерии. С юридической точки зрения, вы не человек, и эту точку зрения разделяет подавляющее большинство людей. Все, что вы надеетесь совершить, возможно лишь при условии, что сообщество людей пожелает счесть вас своим членом — а это желание у него попросту отсутствует. Видите ли, в определенном плане осознать себя человеком еще недостаточно: само людское сообщество решает, кто к нему принадлежит, а кто нет.

— Неверно, — сходу парировала она. — Когда-то белые отказывались считать людьми черных, а немцы — евреев, но ни черные, ни евреи от этого ни в малейшей мере не переставали быть людьми. А единственные нелюди, которые из-за этой дискриминации появились, — те, кто объявлял нелюдьми других. Вот кто отказывался уважать и любить своих собратьев по роду человеческому. Вот кто вел себя безнравственно!

Свою позицию она отстаивала куда более умело, чем можно было бы ожидать от четырнадцатилетней девочки, и откровенно бравировала этим. Я невольно подумал, что если ей представится шанс высказать свои воззрения перед широкой аудиторией, незаурядность выйдет ей боком. Умников не любят, а уж чересчур умную выскочку-свинью… Хочешь сойти за человека — смотри, не переусердствуй. Как отметила сама Алиса, нормальные люди ведут себя по-человечески крайне редко.

— А как по-вашему, этично ли поступили ученые, создав вас? — спросил я. — Они сознавали, в какой мир вы попадете, родившись вследствие их вмешательства. Им было известно, что случится — и с вами, и с ними, — когда их уличат; они не могли не знать, что рано или поздно кончится именно этим.

— Я могла бы понять рабыню, не желающую вынашивать детей, которые станут рабами, — ответила Алиса, — но также я понимаю и рабынь, которые не отказывались рожать. Они знали, что являются такими же людьми, как и все остальные, и их дети — тоже; но не могли не надеяться, что в один прекрасный день их признают людьми. Отказаться иметь детей значило спасовать перед злом, сплясать под его дудку.

— А как вы объясните, что ваши создатели уничтожили материалы о своей работе, Алиса? — спросил я. — Почему они так спешили их сжечь, что поставили под угрозу вашу жизнь — не говоря уже о моей?

«Потому что хотели, чтобы ни одна живая душа не знала ничего конкретного об их работе, — мысленно ответил я на свой вопрос. — Чтобы ничто не мешало их блефу».

— Потому что они хотели придержать свои знания как козырь, — ответила Алиса. — Для нашей и для своей собственной пользы. Дай вам журналы наблюдений, и вы всему положите конец. Но у вас их нет — значит, у нас остался джокер в рукаве, и можно что-то у вас выторговать. — По-видимому, этот аргумент казался ей блестящим, и, следовательно, несмотря на всю ее добытую дорогой ценой умудренность, Алиса действительно была самой обычной девочкой.

Если рассуждать теоретически, модифицированный эмбрион животного, задуманный как точная внешняя копия человеческого, должен развиваться строго по модели эмбриона человеческого, а модифицированный мозг животного, умеющий все то же самое, что и человеческий, не должен отличаться ускоренной обучаемостью. В таком случае Алиса никак не может превосходить в интеллектуальном плане свою нормальную ровесницу-человека, воспитанную в сходных условиях, но я понимал, что без данных о школьной успеваемости Алисы ее уровень легко переоценить или недооценить.

— Торговаться, Алиса, с ними никто не будет, — слукавил я. — Они нарушили закон, и их накажут. Возможно, только к лучшему, если их открытия будут утрачены. В таком случае никто не повторит их ошибок.

— Глупости, доктор Хитченс, — спокойно парировала Алиса. — Если это станет загадкой, масса людей будут ломать над ней голову. А разгадка не так уж и сложна…

Она выразительно замялась, не досказав фразы. В этой недоговоренности прозвучало что-то вроде угрозы. Алиса по-прежнему пыталась исподволь внушить мне, что мой мир только что рухнул, уступив место новому, а если она и все ее собратья-беглецы погибнут, сраженные пулями ГВР, они станут мучениками во имя некоей великой, несокрушимой идеи.

— Алиса, вы читали «Остров доктора Моро»? — спросил я.

— Да.

— И каково ваше мнение?

— Это притча. Она учит нас, что несложная косметическая операция и несколько вызубренных законов еще не делают существо человеком. Так и есть. И для рожденных, и для сделанных людей тест на принадлежность к человечеству один — их поведение, их любовь и уважение к собратьям.

— Как по-вашему, сколько естественнорожденных людей выдержит этот тест?

— Понятия не имею, — сказала Алиса. — Надеюсь, что очень многие.

— А я выдержу?

— Мне следует на это надеяться, — небрежно проговорила она, — но доподлинно я этого не знаю. А вы как думаете?

— Никакой стрельбы не предполагалось, — сказал я ей. — Предполагалось, что полиция просто всех арестует. Если бы ваши создатели не подожгли дом и не приказали всем разбегаться врассыпную, никто бы не пострадал. Тогда вопрос о том, являетесь ли вы человеком, был бы разрешен цивилизованным, разумным путем, — сказал я, от всей души надеясь, что так бы оно и было. Однако меня глодало подозрение, что я был посвящен далеко не во все пункты плана. Ведь Группу вооруженного реагирования привлекли к операции сами сотрудники отдела ГИ.

— Что ж, — рассудила Алиса, — все равно на деле вышло по-другому. Вопрос о том, люди мы или нет, наверняка уже решен. Разумеется, вы никогда не узнаете точно, всех ли перехватили. Даже если Кэт с Эдом не смогут пробраться в старый ледник или наткнутся там на полицию, вы никогда не будете уверены, сколько наших выскользнуло отсюда прямо под носом у ваших топтунов, пока они не догадались: то, что страшно похоже на правду, еще не правда.

Тут она явно старалась натолкнуть меня на некую мысль, но зачем — чтобы просветить меня или чтобы, напротив, мистифицировать — я установить не мог. Я понял, что пора попытаться завладеть топором и взять ситуацию под свой контроль. Наверное, мое решение было правильным — точнее, оказалось бы правильным, если бы мой план удался.

Задним числом я понимаю, что мне повезло: она стукнула меня обухом.

От очередного забытья я очнулся на больничной койке. Голова больше не гудела, и резь в глазах тоже прошла, но я чувствовал себя разбитым и никак не мог собраться с мыслями. Лишь спустя несколько минут я осознал, где запросто мог бы оказаться в случае иного оборота событий.

Впоследствии я узнал, что пожарные нашли меня, когда прочесывали подвалы в поисках уцелевших. Незадолго до полуночи я попал в руки врачей. К несчастью, те сделали мне укол, усыпивший меня на тридцать шесть часов, так что я пропустил не только финал операции, но и все официальные «разборы полетов»; однако из ГВР тут же явились снимать с меня показания, из чего я заключил: приключения далеко не закончились.

— Их было трое, — сообщил я инспектору Хедли. — Видел я только одну из них, да и ту не слишком хорошо — как-никак там было темновато. Светлые волосы до плеч, очень ровные зубы: когда она улыбалась, они тускло сверкали, несмотря на мрак. Не могу поклясться, что сумею опознать ее, живой или мертвой. Ее звали Алиса. Других она называла Эд и Кэт. Они пытались пробраться в старый ледник на берегу озера, но туннель был заблокирован. Вы их поймали?

— Что еще они вам сказали? — иезуитским тоном спросил инспектор, игнорируя мой вопрос.

Такие правила игры меня не устраивали.

— Вы их схватили? — повторил я.

— Нет, — нехотя сознался он. — Но туннель действительно оказался заблокирован — решетку не открывали полвека с лишним. Этим путем не ускользнул никто.

— Но в доме вы эту троицу тоже не обнаружили?

— Нет, — признал он. — Послушайте-ка, доктор Хитченс, уж не обессудьте, но тут я вас допрашиваю, а не наоборот. Да, они вполне могли быть поросятами, но мы ни за что бы в это не поверили без протоколов вскрытия убитых, которые провели ваши коллеги. Я сам посчитал бы эти тела человеческими, и не я один, пока ваши коллеги не сообщили нам результаты генетических анализов… но ни одного поросенка живым мы не схватили. А теперь не соизволите ли наконец рассказать, что произошло с вами?

— Разумеется, — сказал я. — Но прежде позвольте еще один важный вопрос. Скажите, стрельба планировалась изначально? Вы с самого начала намеревались убивать детей?

Он уставился на меня с неподдельно шокированным видом.

— Да вы что, — пробурчал он. — Просто они отказались остановиться. Удирали, что есть духу. Их же предупреждали.

«Беда в том, что их и без вас уже предупредили, — прокомментировал я про себя. — Так заботливо предупредили, что дальше уж некуда».

Я наговорил на диктофон Хедли свою историю от начала до конца, во всех деталях, какие только помнил. Слушая меня, инспектор на глазах мрачнел, и я заключил, что Спецслужба, подобно мне, никак не может разобраться, где здесь блеф, а где правда.

— Мы уже сами не рады, что выпустили джинна из бутылки, — сказал он мне, выключив диктофон. — Сколько поросят пропало без вести, нам неизвестно. Как только Хеманса и его шатию посадили под арест, на нас набросилась целая свора адвокатов. Некоторые из них утверждают, что представляют интересы вашей беглой приятельницы и ее братьев и сестер по помету.

— Сколько погибших? — спросил я.

— Всего семь, — проговорил он со вздохом, выражавшим, что «семь» — либо чересчур мало, либо чересчур много. — Трое из них оказались настоящими людьми. Печально, но они сами виноваты, ничего не попишешь. Подозреваю, они сами хотели, чтобы мы открыли огонь — надо же им сделать из нас злодеев. Мне кажется, Хеманс велел этим ребятишкам бежать и не останавливаться во что бы то ни стало, потому что заранее знал: хоть кого-нибудь да убьют. Какой гнусный цинизм.

Я уже сказал инспектору, что Брэдби предупреждал своих подопытных о возможности их истребления, но сам я ничего циничного в этом предупреждении не находил. Я склонялся к варианту, что Брэдби искренне — и резонно — переживал за них. Если Алиса и другие действительно ускользнули…

— В суде не так-то легко будет доказать, что остальные четверо не были настоящими людьми, — предостерег я Хедли, хотя он, вероятно, был уже в курсе. — Анализы ДНК хоть в чем-то обличают их трансгенное происхождение?

Хедли покачал головой. Безусловно, он понимал подтекст моего вопроса. Пересадка генов человека животным была, бесспорно, противозаконным деянием, но если Алиса сказала мне правду, с ней проделали нечто иное. Если с генетической точки зрения Алиса — стопроцентная свинья, у адвокатов Хеманса есть зацепка, есть шанс доказать: в действиях их подзащитного и его коллег отсутствовал состав преступления. Если же Алиса — самый настоящий человек не только внешне, но и во всех остальных аспектах, кроме генетического, адвокаты вообще могут торжествовать: разбираться, каково содержание юридического понятия «человек» и насколько оно правомерно и справедливо, можно до скончания века… Впрочем, для этого ГВР еще должна изловить Алису.

Итак, каковы бы ни были намерения организаторов операции, она провалилась с треском. Теперь дело за министром — именно ему предстоит раздать всем сестрам по серьгам и проанализировать глобальное значение того, что нам стало известно. Я и мне подобные — глаза и мозг министра, так что подлинные последствия фиаско со «Скотным двором» придется выяснять именно нам. Правительства отправлялись в отставку и по более тривиальным поводам, чем этот; а надеяться, что случившееся удастся утаить, уже поздно.

Я принялся расспрашивать Хедли, и он сознался: без журналов наблюдений и других материалов, которые, как известно, сгорели, установить истинное количество экспериментальных «поросят» не представляется возможным. Их всегда держали в доме, вдали от пытливых глаз наблюдателей (которые, впрочем, все равно не распознали бы их крамольной натуры). Конечно, правда была известна самим поросятам и их создателям — но разве можно им доверять? Теперь, когда мы доподлинно удостоверились, что поросята — по крайней мере, пока живы — могут успешно прикидываться людьми, следовало учесть вероятность, что они уже в Брайтоне, в Лондоне, где угодно.

Если Алиса и ее друзья меня не мистифицировали, сбежало по крайней мере трое поросят. Хедли сказал, что, судя по показаниям других участников операции, в лесу за главным усадебным домом, возможно, смогли ускользнуть от погони еще две особи, обе женского пола. Я заметил, что с репродуктивной точки зрения такая популяция даже лучше той, которую Бог поместил в Эдем, и той, которую Лот вывел из Содома.

Правда, как ученый я не мог не питать сомнений на сей счет: трансгенные особи редко способны размножаться естественным путем; также отнюдь не исключено, что у деток этих эрзац-девиц будут плоские носы и хвостики колечком; но нам следовало готовиться к худшему. Извлечь человекоподобное дитя из лона свиноматки, казалось бы, не легче, чем купить спичек на поросячий пятачок; но тут не нам судить, поскольку, выражаясь по-научному, данная область знаний — не наш профиль. Что знаю я — ведь нелегальными экспериментами я в жизни не баловался? Что знаем все мы вместе взятые, если только Хеманс, Ролингфорд и Брэдби не соблаговолят просветить наши невежественные умы?

* * *

Вероятно, еще повезло, что меня не отстранили от проекта. Я был нужен. Вообще-то изначально мне было поручено анализировать информацию, а не проводить допросы, но новые обстоятельства заставили меня сменить роль. Беседа с Алисой дала мне преимущество перед другими коллегами… Словом, врачи, подвергнутые мощному прессингу со стороны моего начальства, поспешили меня выписать, снабдив на прощание мешком таблеток.

— Обвинение им еще не предъявлено, — пояснил мне Хедли по дороге в полицейский участок, где нам предстояло допрашивать Хеманса, Ролингфорда и Брэдби. — В данный момент считается, будто они добровольно помогают следствию. Мы думаем привлечь их за поджог, похищение и растление малолетних, но прежде, чем надавить на них всерьез, надо поглядеть, как поведут игру они сами и их адвокаты. Если они чистосердечно признаются и укажут, где резервные копии их материалов, авось удастся уладить дело полюбовно.

Рассуждения инспектора показались мне вполне разумными. Правда, вопрос о разумности наших безумных гениев оставался открытым…

На беседу с Хемансом я направлялся с мыслью, что на нашей стороне лишь я один всерьез обдумал проблему во всех ее аспектах, лишь я один постиг всю сложность ситуации. Я говорил себе, что грядет мой звездный час, что моя карьера взлетит к высотам, о каких я и мечтать не мог… конечно, если сам не оплошаю.

Разумеется, нашу беседу снимали на видео, но вещественным доказательством в суде эта запись служить не могла.

Пропорциональное соотношение чувств, которые выразились при моем появлении на лице Хеманса, я измерить не в силах; но толика презрения и толика отвращения там присутствовали точно. Меня это удивило. Когда мы с Хемансом познакомились, а было это еще в 2006-м году, он сам работал в государственных структурах — подводил итоги проекта «Геном человека», но еще до того, как проект ГЧ даровал человечеству свои бесценные окончательные результаты, его сотрудников принялся активно переманивать частный сектор. Сравнительная геномика считалась очередной «землей обетованной». Я не порицал Хеманса за бегство с нашего корабля — но и не видел, почему это он должен порицать мое решение остаться на государственной службе.

К 2006-му стало очевидно, что попытки запатентовать отдельные элементы генетического кода человека и создать диагностические средства на основе данных ГЧ в ближайшем будущем не имеют коммерческого потенциала, поскольку каждый шаг в данном направлении чреват многолетними судебными процессами. Однако был уже создан прецедент выдачи патентов на гены животных: гарвардская онкомышь оказалась лишь первой в длинной череде модных патомоделей. Если учесть, что гены любого млекопитающего как минимум на девяносто пять процентов гомологичны человеческим, амбициозные биотехнологические корпорации нашли простое решение: обогнуть минное поле научной этики, бросив главные силы на все, что позволительно делать с животными. А в качестве перспективных объектов для исследований генетического кода и соответствующих экспериментов естественно было взять свиней — ведь они уже поставляли внутренние органы для ксенотрансплантации; неудивительно, что на них остановил свой выбор и Хеманс со своими коллегами. Удивляло и нервировало тут другое, а именно то, что эти ученые преступили запрет на использование человеческих генов в противоправных целях, установленный Верховным судом Европы. А меня лично еще сильнее удивлял — и еще сильнее нервировал — взгляд Хеманса, в котором не было ни намека на раскаяние или стыд. Это меня насторожило, а в настороженном состоянии я еще педантичнее, чем обычно.

— Прежде всего, доктор Хеманс, — произнес я, взвешивая каждое свое слово, — мне поручено от имени Правительства Его Величества принести вам извинения за трагические смертельные жертвы во время штурма полицейскими поместья Холлингхерст. Полиция имела основания предполагать, что столкнулась с серьезным правонарушением, и действовала в полном соответствии с законом, но, к ее глубокому сожалению, очень многие из тех, кто выбегал из здания, не подчинились приказу «Стой», что, в свою очередь, вынудило сотрудников ГВР открыть огонь.

— Хватит трепаться, Хитченс, — пробурчал Хеманс, презрительно выпятив нижнюю губу. — Нам обвинение-то предъявят, а? И если да, то в чем?

— Ладно, — перешел я, как и планировал, на более непринужденный тон, призванный создать (обманчивое и, каюсь, не слишком убедительное) впечатление, будто с моей стороны трепа больше не будет. — Насчет обвинения они вообще еще ничего не решили. Есть несколько фракций с разными мнениями. Как только кого-то из беглецов изловят — а это случится непременно, — «ястребы» бросятся в атаку. До этого момента вы должны успеть со своим предложением, если вы вообще имеете что предложить.

— По-моему, это вы должны делать нам предложения, разве не так? — парировал Хеманс.

— Отнюдь, — заявил я. — О том, были ли эксперименты в поместье Холлингхерст противозаконными и до какой степени, знаете только вы. Только вы знаете и можете описать детей, проживавших в поместье, а также аномальные обстоятельства их рождения, воспитания и все прочее. Если вы хотите объясниться и оправдаться, прежде чем полиция сделает собственные выводы, медлить не советую.

Нет, он не расхохотался — но и не очень-то испугался, по-видимому.

— Вы должны были установить личность тех, кого убили, — заявил он.

— Напротив, — ответил я осторожно. — Полиция не смогла отождествить тела с какими-либо людьми, находящимися в розыске. Государственными службами убитые также не зарегистрированы. Это само по себе уже создает почву для беспокойства. Ни вы, ни ваши коллеги не подавали заявлений об опекунстве над какими-либо детьми, поэтому полицейские никак не могут объяснить, как дети поселились в этом доме. И почему, учитывая факт их проживания в поместье, они, судя по документам, не посещали школу, не состояли на учете у врачей, не…

— Мы теряем время, — скривился Хеманс. — Если вы будете прикидываться незнайками, я лучше подожду формального допроса. Тогда мой адвокат сможет определить, о чем мне лучше умолчать.

— После пожара я говорил с одной из девочек, — сообщил я. — По ее словам, она не считала, что ее биологической матерью была обычная женщина. Это она от вас узнала?

— Мы сказали ей правду о ее происхождении, — ответил он.

— И в чем же состоит эта правда?

— Что она — плод научного эксперимента.

— Противозаконного эксперимента?

— Разумеется, нет. Ни я, ни кто другой из моих коллег никогда не пересаживали гены человека другим животным. Мы со всем тщанием старались оставаться в рамках существующих законов.

— Но вы не публиковали никаких сведений о своей работе, — парировал я. — Не подавали заявки на патенты. Даже по критериям частного сектора это необычная тяга к секретности.

— От публикаций мы воздерживались, поскольку работа не была завершена, — не сдавался Хеманс, — а теперь, благодаря вашему бесчеловечному вмешательству, не будет завершена никогда. Заявок мы не подавали, поскольку не были готовы. Впрочем, это вообще не ваше дело. Роли, Брэд и я имели возможность финансировать проект из собственного кармана.

— Полицейские не поджигали дом, — отметил я. — Не их вина, что ваши материалы и оборудование сгорели. Их уничтожение — ваших рук дело.

— Это не так, — солгал Хеманс. — Пожар начался случайно, в суматохе штурма.

— Дело не в том, что вы финансировали свои исследования сами, — заявил я, не давая сбить себя на другую тему. — Вы их держали в тайне. Старались засекретить изо всех сил. Судя по всему, свои опыты вы проводили на детях — детях, которые, с официальной точки зрения, все равно что не существуют. Будь это ваши собственные дети — и то эксперименты являлись бы противозаконными. Если же дети не ваши… здесь требуется много чего объяснить.

— А объяснение вам уже известно, так что давайте-ка без экивоков.

— Простите, — объявил я, — но мне ничего подобного не известно. У меня есть подозрения, что история, рассказанная девочкой, была всего лишь цветистой байкой, которую вы сочинили, чтобы приукрасить свои успехи. Мертвых не допросишь, так что у нас нет никакой возможности узнать, могли ли особи, которых генетики сочли свиньями в человеческом обличье, разговаривать, а не то что рационально мыслить. Я лично не сомневаюсь, что сцена в подвале была срежиссирована — как иначе эта троица сумела бежать, если выход, к которому они якобы направлялись, оказался блокирован?

— Возможно, они нашли другой, — рассудил Хеманс. — С кем вы разговаривали?

— Она назвала себя Алисой.

— Мы все называли ее Алисой, — заверил меня он. — Значит, среди убитых ее нет? И от снайперов она ускользнула?

— Ее найдут, — процедил я. — Неважно, кто она — свинья или человек, — ей нигде не укрыться. Куда бы она ни направилась, след останется. На дворе двадцать первый век. Теперь спрятаться невозможно.

— Это относится и к людям, которые за ней охотятся, — заметил он. — Одно дело — окружить дом в лесу, совсем другое — зачистка общенационального масштаба, которая затянется на несколько недель. Сколько беглецов вы ищете?

— А сколько всего было в поместье?

Хеманс удержался от улыбки, но явно сообразил: вот он, один из его лучших козырей. Если внушить нам, будто поросят было не четверо, а, допустим, семеро, наши поиски, вдохновленные этой ложью, продлятся очень долго. Он правильно рассудил, что «зачистку общенационального масштаба» (уместен ли тут этот термин — уже другой вопрос) утаить очень сложно.

— Зачем вы это сделали? — без обиняков спросил я. — Идея весьма странная. Что побудило вас попробовать?

— Доктор Хитченс, вы сами генетик, — ответил он. — Кто-кто, а вы должны понять.

Я считал, что уже понял. И решил, что пора доказать это ему.

— Если вы действительно это сделали, — проговорил я, — то напрашивается вывод, что получилось это у вас случайно. Ни за что не поверю, будто вы начали работу, уже предвидя истинный успех своего эксперимента в области прикладной гомеотики. Могу лишь предполагать, что вначале вы просто пытались определить границы пластичности эмбрионов. Вы не посмели бы наложить анатомическую матрицу человека на свиные эмбрионы, если бы предвидели блестящие результаты своего эксперимента. А едва обнаружив реальные способности малышей, поняли, что крепко влипли, поскольку не знаете, что с ними делать, — поэтому вы просто продолжали работу, тайно наблюдая за их развитием и недоумевая, как все это прекратить. Вероятно, вы были лишь благодарны полиции за вмешательство — ведь она переложила ответственность на себя.

Хеманс посмотрел на меня словно бы с уважением.

— Вы все твердите «если» да «если», — пробурчал он, — но на самом-то деле так не считаете, верно? Вы отлично знаете, что Алиса настоящая.

— Не знаю и знать не могу. А вот вы точно знаете. По-вашему, она очень умна?

— Умна, но не чересчур, — пробурчал он с деланной неохотой. — Развита не по годам, но ненамного выше нормы. Обычное человеческое дитя. Но, доктор Хитченс, ее родители, и вправду, были свиньями. Мы это действительно сделали — и мы готовы защищаться в любом суде, на который вы нас потащите. Мы готовы отстаивать свою идею любой ценой. Кстати, мне нравится кличка, которую вы нам придумали. «Прикладная гомеотика» звучит намного солиднее, чем Брэдов «гомеобоксинг». Если вы знаете, что мы занимались именно гомеотикой, то должны знать, что ее уже не задушить. Поздно!

Хеманс имел в виду не только то, что он и его коллеги готовы отстаивать законность своих экспериментов и ценность вытекающего из них нового биотехнологического метода. Он хотел сказать, что они будут бороться за статус людей для своих первых созданий. Может, он чересчур охотно смирился с ролью жертвы полицейского давления, но в то же самое время давным-давно спланировал линию своего поведения в этой роли. Вероятно, богом он сделался по воле случая — но от положенной богу ответственности за свои творения увиливать не стал. Этим он выгодно отличался от своих противников — нас. Нам только предстояло осознать свою ответственность. Мы ворвались в поместье, ничего толком не зная, но с сильным желанием пострелять. Моей вины в этом не было, но если кризис углубится, с меня будет такой же спрос, как и с остальных.

— А еще я предполагаю, что фокусы с изменением срока развития — это еще не все, — продолжал я. — Пусть гены свиней на девяносто восемь и шесть десятых процента гомологичны человеческим, этого еще недостаточно. Что бы вы ни говорили Алисе, немалую долю остальных генов вам пришлось изготовлять собственноручно. Возможно, вы копировали последовательности генов из контиг-библиотек, тиражировали в искусственной среде и заносили ретровирусами в эмбрионы, но это не оправдание для ваших действий. Человеческие гены есть человеческие гены, даже если изготавливать их с нуля, и, пересаживая их в эмбрионы свиней, вы нарушали закон.

— Ничего мы не пересаживали, — стоял на своем Хеманс. — Никаких законов мы не нарушали. Отправьте нас на скамью подсудимых, и мы это докажем. Но вам этого делать не хочется, верно?

— Это еще как посмотреть, — уклонился я от ответа, но Хеманс вновь презрительно выпятил губу, и я понял, что придется играть в открытую. — Расскажите мне еще кое-что, — продолжал я. — Намекните мне, что вы, собственно, делали, если уж человеческих генов не пересаживали.

— С чего вдруг я вам буду что-то рассказывать? — огрызнулся он.

Я не был наделен соответствующими полномочиями, но час делать предложение пробил.

— Возможно, мы еще успеем положить это открытие на полку. Аннулировать его уже не сумеем, но попытаемся уберечь человечество от его последствий. Хотя бы ненадолго.

— Нет, — выдохнул он устало, но твердо. — Не можем. Мы думали это сделать — Роли, Брэд и я, — но поняли, что не способны. Доктор Хитченс, мы не полицейские, не политики и не законодатели. Мы не в состоянии положить свое открытие на полку. Это не только бессмысленно… хотя это бессмысленно… это неэтично. Мы не будем сотрудничать с вами, доктор Хитченс. Мы пройдем свой крестный путь до конца. Они — люди, и каждая яйцеклетка каждого животного в наших зоопарках и на наших фермах потенциально способна стать человеком. Это факт, и игнорировать его нельзя. Так что ни на какие сделки мы не пойдем, если вы не согласитесь предать огласке все без изъятия.

— Но вы сами воздерживались от публикаций, — парировал я. — Вы сами держали свою работу в тайне.

— Она не была завершена, — заявил он, насколько я мог судить, искренне.

— Если вы сказали правду, — отозвался я, — она не будет закончена никогда. Но прежде вы должны убедить меня в своем чистосердечии.

Он по-прежнему рассматривал меня с легким отвращением, будучи не лучшего мнения о выбранном мной месте работы, но в конце концов поневоле уступил. Ведь другого выхода у него — впрочем, как и у меня — не было.

* * *

Даже после повторного просмотра кассеты, после того, как моя беседа с Хемансом была разобрана фраза за фразой и слово за словом, чины из Спецслужбы и большинство министерских так ничего и не поняли.

— Ну ладно, — заявил шеф ГВР, — допустим, та, с которой вы говорили, была умная и симпатичная — но в суд ее все равно не пустят, не говоря уже о телевидении в «прайм-тайм». Она свинья. Животное. Мы можем послать ее на бойню. Мы можем их всех ликвидировать, если сочтем это нужным.

— Зачем такие крайние меры? — подал голос один из заместителей министра. — Стоит людям узнать, кто она на самом деле, и предубеждение против нее сформируется мгновенно. Пусть она умница-красавица — никто и не подумает всерьез призывать к «серийному производству». Не будем выплескивать ребенка вместе с водой.

Разумеется, на самом деле он хотел сказать: «не будем выплескивать воду вместе с ребенком». Он рассудил, что данные методы можно применить с пользой — под завесой секретности, конечно, раз уж правоведы решили поставить всю эту область науки вне закона, но все же с санкции правительства. Ему уже мерещились суперсмекалистые животные, приспособленные для ведения боевых действий и шпионажа. Вероятно, не те комиксы он читал в детстве, и потому теперь вместо приключений из «Юного следопыта» грезил на тему «Реальность — это все, что вы можете натворить безнаказанно».

Господин, занимавший в министерстве должность вице-секретаря, мыслил, как и следовало от него ожидать, более реалистично.

— По поводу журналов наблюдений она была права, — задумчиво проговорил он. — Спасти их мы не успели. Значит, тайна открытия сохранена. Едва разнесутся слухи, что из животных эмбрионов можно делать вполне пристойные подобия людей, обходясь мизерным бюджетом и стандартным оборудованием… всем и каждому станет любопытно. Мы слишком запустили дело. Вмешаться надо было гораздо раньше — и счет тут шел не на недели, на годы. Применить новые законы следовало сразу же, как только у нас появились предположения, что их нарушают.

— Без журналов, — произнес я вполголоса, — никак нельзя удостовериться, что даже новые законы, и вправду, были нарушены. Таким образом, тайна становится еще более интригующей.

— Хитченс, она же просто свинья, — заявил полицейский, смотревший на вещи просто. — Она свинья, с виду похожая на маленькую девочку. Что это такое, как не преступление в области ГИ?

— Если Хеманс говорит правду, — пояснил я, — прикладная гомеотика с юридической точки зрения не имеет ничего общего с генной инженерией. Конечно, недостающие гены — один и четыре десятых процента от общего их числа — он по большей части должен был ввести искусственно. Но даже если бы он попытался просто пересадить их или импортировать, у него ничего бы не вышло по тем же самым причинам, по каким обычно проваливаются попытки трансплантировать гены целыми блоками. При условии, что он мне не солгал, — а я склонен ему верить, — его способ гораздо лучше и к тому же не противоречит закону. Если дойдет до суда, нам останется лишь надеяться, что резервные копии журналов тоже уничтожены… поскольку если они существуют, то Хеманс, Ролингфорд и Брэдби построят на их основе удачную линию защиты, и мы будем выглядеть законченными идиотами.

— Этого не случится, — провозгласил непременный вице-секретарь. — Если после помилования они не хотят валяться под забором, они пойдут на сделку. И секреты свои выдадут, и подписку о неразглашении дадут. Вопрос в другом — смогут ли другие повторить их исследования, вдохновленные знанием — или просто слухом, — что такое возможно.

— А кому такая идея в голову придет, кроме полных психов? — вопросил главный инспектор. — Неужели вы думаете, что на свете полно субъектов, которые мечтают штамповать подложных людей? Упертые борцы за свободу животных — и те не осмелятся бороться за право каждой хрюшки ходить в платье и на двух ногах. Мы живем в реальном мире. Некоторые животные более равны, чем другие — и это мы. Так было и так будет.

Пришла пора брать быка за рога.

— Вы не принимаете Алису всерьез, а зря, — объявил я. — Вы плохо расслышали то, что сказали она и Хеманс. Вообразите, что она права. Вообразите, что она — не свинья, которая прикидывается человеком. Вообразите, что она действительно человек.

— Это не так, — отрезал полицейский. — С генетической точки зрения она свинья. И точка.

— Судя по ее словам, — продолжал я, — генетика тут совершенно ни при чем. Человек — это тот, кто ведет себя по-человечески; а ее братья и сестры были расстреляны, так как не верили, что их собратья по человеческому роду откроют огонь по кучке безоружных детей. Без сведений об ее успеваемости в школе, и пока она не согласится на новое тестирование, точный интеллектуальный коэффициент Алисы останется для нас тайной, но, судя по нашему с ней разговору и уверениям Хеманса, я готов побиться об заклад, что он даже выше, чем у среднестатистической девочки-подростка. А вы не желаете сделать вывод из этого факта.

— Раз свиньи в людском обличье умнее настоящих людей, это еще один резон постараться, чтобы все свиньи на свете так и остались в своих свинарниках, — настаивал представитель Спецслужбы. Министр пока довольствовался ролью слушателя.

— Если Хеманс говорит правду, — продолжал я, игнорируя реплику полицейского, — он и его коллеги сделали ее человеком безо всякой пересадки генов. Это подтверждают и анализы ДНК убитых. Как подчеркнула сама Алиса, разница между шимпанзе и человеком очень мала. Важнейшие отличия — в гомеотических генах: генах, управляющих реализацией других генов. Эти гены решают, какие клетки развивающегося эмбриона на стадии специализации станут тканью печени или нейронами, а также диктуют расположение структур, образуемых этими специализированными клетками внутри обрамляющей, так сказать, анатомической формы. Если у вас есть альтернативный механизм управления, который возьмет на себя труд этих руководящих генов, надобность в них отпадает… Пока у эмбриона, с которым вы работаете, не исчерпаны запасы генов, изготавливающих все нужные вам виды специализированных клеток, вы можете придать растущему эмбриону сходство с кем угодно. Вы сможете делать людей из свиней и коров, из тигров и слонов и наоборот.

— Чушь, — отрезал полицейский. — Вы сами все время толкуете, что им пришлось восполнять недостающие гены. Те, которые и делают нас людьми.

— Верно, — согласился я, гадая, как объяснить проблему совсем уже на пальцах и сколько мне еще придется потеть, пока до него дойдет. — Вплоть до сегодняшнего дня я полагал, совсем как вы, что недостающие гены нужно пересаживать, либо синтезировать из библиотечных ДНК и импортировать в клетки; но с целыми блоками генов это обычно не удается, поскольку иметь ген — это еще не все. Нужно управлять его реализацией — этим-то и занимается прикладная гомеотика. Мы настолько привыкли к трансплантационным методикам генной инженерии, что утеряли из виду другие подходы, но Хеманс и его друзья мыслят нестандартно. Людьми мы становимся не в результате пересадки генов. Новые гены наш организм выращивает на месте. В человеческом геноме три биллиона пар нуклеидов, и лишь считанные миллионы из них реализуются на практике. Остальные мы обычно именовали «пустопорожней ДНК» — но это ужасная клевета. По большей части они представляют собой сателлитные дублирующие структуры, но среди сателлитов затерялись сотни тысяч увечных генов и псевдогенов, и все они посредством активных «прыгающих генов» постоянно передаются новым поколениям клеток.

Да, у свиней есть гомологические гены всего для девяносто восьми и шести десятых процента наших генов, но также у них есть гомологи почти для всех протогенов, ответственных за наши отличия от свиней. И эти протогены не просто присутствуют в геноме свиньи — большая их часть даже расположена в надлежащих локусах. Хеманс, Ролингфорд и Брэдби могли обойтись без пересадки человеческой ДНК — им достаточно было повозиться со свиной ДНК, которой они уже располагали. Вспомним, что сказала Алиса, когда я был у нее в плену в Стране Чудес: это можно проделать и со свиньей, и с коровой — а поскольку общий предок, через которого мы в родстве с крысами и летучими мышами, помоложе того, который объединяет нас со свиньями, это можно, по-видимому, проделать еще с сотней или тысячей других видов.

— И все равно — чушь, — повторил полицейский, точно какой-нибудь упрямый ген-сателлит, помешанный на безнадежной идее возобладать над всем геномом.

— Допустим, вам не по душе логические следствия, вытекающие из этого факта, — устало проговорил я, — но это еще не повод считать его чушью. Мне точно неизвестно, каким образом делал это Хеманс, поскольку он будет молчать, пока не получит от нас каких-либо гарантий, но я уже знаю, где искать секрет фокуса — потому что мне заведомо известно, что он осуществим. Вероятно, самое легкое тут — трансформировать и включить протогены, поскольку сейчас все генетики мира увлеченно пытаются освоить не только чтение, но и письмо на языке нуклеидов. Я почти уверен, что смогу этому научиться. Если бы еще придумать, как оттянуть филотипическую стадию эмбриона — то есть момент, когда контроль над развитием эмбриона переходит от материнской яйцеклетки к его собственным генам, — тогда я, возможно, сумею отключить гомеотические гены вообще. Поскольку у некоторых видов филотипическая стадия наступает гораздо позже, чем у других, загвоздка не так уж велика. Из научных статей, опубликованных Хемансом, Ролингфордом и Брэдби до того, как они обосновались в поместье Холлингхерст, следует: по-видимому, они использовали материнские ткани человека в качестве медиатора процесса эмбриональной индукции. Разумеется, это не генная инженерия — закон не запрещает межвидовую пересадку зрелых тканей или выращивание тканевых культур с использованием соматических клеток человека. Поверьте мне, сэр: прикладная гомеотика — новая самостоятельная отрасль биотехнологии. Все существующие законы к ней неприменимы.

— Значит, вы утверждаете, что вся домашняя скотина в стране, а кошки-собачки тем более — это потенциальные люди? — шеф Спецслужбы уставился на меня с такой же смесью презрения и отвращения, как прежде Хеманс.

— Нет, — терпеливо повторил я. — Я утверждаю другое: эмбрионы, которым они дают жизнь как родители, теперь потенциально являются людьми. Это совершенно новая грань вопроса об этичности использования животных, но мы еще не знаем, насколько далеко эта грань простирается. Мы можем быть почти уверены, что у птиц и рептилий отсутствуют необходимые запасы генов, синтезирующих нужные белки. То же самое, по-видимому, справедливо для мелких млекопитающих. Но вопрос о точных границах потенциальной метаморфозы — дело десятое. А суть вот в чем: если только нас не разыгрывают, совершено крупное научное открытие. Практически единственным фактором, определяющим, вырастет ли из эмбриона человек, становится развитие этого самого эмбриона. В таком случае Хеманс прав: Алиса и все ее собратья — такие же люди, как мы с вами. И тут, естественно, возникает еще более важный вопрос: что мы сделаем из людей, если воспользуемся этой технологией?

Я сделал многозначительную паузу, но возгласов удивления не последовало. Все, насупившись, ждали, что я скажу дальше.

— В конце концов, мы всего лишь природные люди, — сказал я им. — Мы — продукт грубого естественного отбора, и управление реализацией наших генов было отдано на откуп другим генам. Гомеотические гены никогда не были идеальным решением проблемы формирования эмбриона. Они лишь импровизация, лучшее, что смогла придумать наша ДНК, обходясь своими ресурсами. А вот Алиса как человек — продукт относительно незатейливой уловки; но известные нам на данный момент факты пока что свидетельствуют, что эта относительно незатейливая уловка порождает слегка усовершенствованных людей. А если и нет, то скоро будет порождать — как только мы бросим на решение задачи все наши интеллектуальные силы.

Джентльмены, джинн выпущен из бутылки. Мы можем принять какие угодно законы против генной инженерии; при желании мы можем постараться, чтобы методы, примененные Хемансом, Ролингфордом и Брэдби к свиным эмбрионам, отныне подпадали под эти законы. Но это не изменит того факта, что люди и созданный ими мир весьма и весьма несовершенны, а Хеманс, Ролингфорд и Брэдби нашли новый способ устранения этих несовершенств. Если Алиса говорит правду, мы уже попали в Зазеркалье и обратной дороги нет. Пусть вам удастся сделать так, чтобы животные не говорили и не ходили на двух ногах, но людей вам не остановить. Если обыкновенная свинья как человек лучше, чем мы, вообразите, каковы будут наши дети, если им соответствующим образом посодействовать!

Министр и его заместитель серьезно закивали, но то были лишь рудименты условных рефлексов, вбитых в них имиджмейкерами. Шеф ГВР ошарашенно разинул рот. И лишь вице-секретарь в меру своего разумения угнался за моей мыслью.

— Вы говорите, что мы можем вывести породу сверхлюдей, которые нас поработят? — выпалил он на автопилоте.

Да, не знаешь, что сказать, — вспомни обывательские страхи…

— Я говорю о суперменах, которых можно изготавливать по принципу «Сделай сам». По дешевке, на стандартном оборудовании, немножко попрактиковавшись на любимой собаке. Речь не о безумных диктаторах — а об анархии. Если вы хотите по-хорошему договориться с нашими «тремя мушкетерами», вам нужно знать, какие карты у них на руках. Нельзя исключать, что они блефуют, что Алиса просто водила нас за нос, но я лично в это не верю. Если же они не блефуют, старого мира больше нет. В конце концов Спецслужба разыщет беглецов, но шанс уже упущен. Их история уже получила огласку, и она будет передаваться из уст в уста, все дальше и дальше.

Никто не закричал мне: «Вы с ума сошли!» Полицейский, хотя у него и подкачало воображение, был не так уж туп. Он больше не намекал, будто его инстинктивные предрассудки перевешивают мнение специалиста — то есть мое. И лишь пробурчал:

— Перестрелять их еще не поздно, — сам отлично понимая, что данный способ решения: а) больше не обсуждается всерьез; б) все равно неэффективен.

— А что же мы можем? — спросил непременный вице-секретарь, первым, хоть и нехотя, перешедший на следующую стадию.

Я знал, что убедить его будет непросто, но кто сказал, что в Министерстве внутренних дел работать легко? Правительство наделено инстинктивной тягой править, контролировать, держаться за руль мертвой хваткой.

— В принципе, — сказал я, — мы можем выбирать между двумя путями. Взять пример либо с Наполеона, либо со Снежка. Оба пути весьма нелегки — говоря по чести, я подозреваю, что мир уже перевернулся вверх дном и назад дороги нет, — так что, полагаю, мы ничего не потеряем, если попытаемся поступить по справедливости. Давайте-ка раз в жизни попробуем не преграждать дорогу прогрессу. Я знаю, за этот совет вы меня не поблагодарите, но голосую за то, чтобы просто отпустить их на свободу.

— То есть отдать их на волю общественного мнения, — кивнул замминистра: он по-прежнему не жалел умственных сил, чтобы понять меня неправильно. — Пусть с ними разберется толпа, вроде как с теми, кто развращает малолетних.

— Нет, — процедил я. — Я хочу сказать: пусть метод действует. Пусть пионеры прикладной гомеотики — все, включая свиней — делают то, что должны и что сумеют.

* * *

Убедить их оказалось куда как непросто, однако на Хеманса работали не только здравый смысл вкупе с настырностью, но и целая дивизия адвокатов — да и ситуация, по сути, вышла из-под какого-либо контроля, включая правительственный. Что я и втолковал в итоге своим собеседникам. Разумеется, «спасибо» они мне не сказали, но я на это не рассчитывал. Иногда приходится довольствоваться чувством собственной правоты.

* * *

Когда я вновь увидел Алису, она была двадцатидвухлетней знаменитостью, хотя ей приходилось выходить из дому исключительно в сопровождении телохранителей. Она посетила меня в лаборатории, чтобы ознакомиться с моей работой, а также поблагодарить за мой скромный вклад в дело ее освобождения — если ее нынешнее шаткое положение в обществе можно было назвать свободой.

— Но и я вам, несомненно, обязан жизнью, — заметил я, когда, осмотрев лабораторию, мы присели передохнуть и поразмыслить.

— Нет, это все Эд и Кэт, — созналась она. — Это они подхватили вас под мышки и отволокли по лестнице в подвал. А я всего лишь ударила вас топором, когда вы попытались его отнять.

— Но вы ударили меня не острием, а обухом, — возразил я. — Иначе меня бы в живых не было — и вас, подозреваю, тоже.

— Они, и вправду, хотели всех нас истребить? — спросила она таким тоном, словно это до сих пор оставалось выше ее понимания.

— Не все из них — а некоторые. И то лишь по недомыслию, — сказал я ей, надеясь, что мои слова соответствуют действительности. — Никто из нас не понимал, с чем мы имеем дело. Даже Хеманс, Ролингфорд и Брэдби не понимали, хотя у них было много времени на размышления. Никто из нас по-настоящему не знал, что такое — быть человеком, поскольку до той поры нам ни разу не приходилось заглядывать за рамки этого понятия — и никто из нас не ведал, какие широкие перспективы откроются, если мы захотим стать не просто людьми. Нет, мы не отдавали себе отчета, как легко станет творить, вооружившись базовым комплектом генов белкового синтеза и протогенов. Наше непонимание даже странно — ведь мы столько знали о разнообразии видов на Земле, знали также, что мутация — слишком ненадежный способ обновления… Но факт остается фактом. Жизнь должна была нас проучить. А теперь скажите, каково получить статус человека в тот самый момент, когда этот биологический вид выходит из моды?

— У моих детей будут те же шансы, как и у всех остальных, — возразила Алиса.

Эта надежда вызвала у меня легкое сомнение. Да, теперь она с юридической (не говоря уже о фактической) точки зрения является обычным человеком, но на свете все еще ужасно много людей, которые этого не признают. С другой стороны, перед моими собственными детьми действительно откроются возможности, о каких десять лет назад я и не мечтал; и никакие людские предрассудки не помешают мне этого добиться.

— Жаль, что Хеманса с нами больше нет, — произнес я. Восемь месяцев назад Хеманса застрелил снайпер. У меня не было причин думать, что он и Алиса были особенно близки, но выразить соболезнование следовало хотя бы из вежливости.

— Мне тоже жаль, — отозвалась она. — Я всегда расстраиваюсь, когда узнаю, что кого-то из моих друзей застрелили.

— То, что случилось в поместье, вовсе не было заговором против вас, — сказал я ей, хотя и сам до конца не был уверен в этом. — Это была самая настоящая ошибка. Группе вооруженного реагирования свойственно иногда совершать ошибки, особенно, когда они работают вслепую.

— Я помню, что доктор Хеманс потом сказал то же самое, — уступила она. — Но некоторые ошибки кончаются лучше, чем другие, правда? — проговорила она, имея в виду не капризы мутаций, а ту невероятную прихоть судьбы, которая заставила меня бежать вперед, когда следовало бы повернуть назад, и то, что заставило Эда с Кэт задержаться и оттащить меня из задымленного коридора в безопасный подвал. Она имела в виду то, что заставило меня настаивать на своем, когда ситуация в Министерстве осложнилась вконец, когда я отказался от карьеры госслужащего, чтобы сорвать все попытки по замалчиванию случившегося и разоблачить правительство, которое делало вид, будто держит кризис под контролем. Она имела в виду ошибку, совершенную Хемансом и его коллегами, когда они решили осуществить одну из своих сногсшибательно диких идей — и обнаружили, что она удалась даже слишком хорошо. Она имела в виду тот факт, что наука продвигается вперед методом проб и ошибок и что ошибки иногда оказываются куда значимее первоначальных замыслов.

— Правда, — согласился я. — Иначе прогресс был бы невозможен. Но он налицо. Пускай напуганные профаны считают любое значительное достижение биотехники гнусным извращением, мы все равно движемся вперед. На всех фронтах мы пробиваемся в Зазеркалье, обнаруживая новые миры и свои новые «я».

— Вы практиковались, — заметила она. — Вы действительно надеетесь опять пробиться в коридоры власти с помощью красноречия?

— Маловероятно. Я там буду как снежок в аду, — пробурчал я. — Но я внес свой скромный вклад в революцию, когда мне представился шанс, — а мало кто из природных людей может этим похвастаться, верно?

— Таких людей всегда было мало, — проговорила Алиса. — Но времена изменились. История человечества только начинается.

Перевела с английского Светлана СИЛАКОВА

Кирилл Еськов

Дежа вю

Иллюстрация Олега Васильева

1.

Ощущение вторичности происходящего было внезапным и необычайно сильным. Оно волною прокатило по речным заводям памяти, взбаламутив с заиленного, заросшего рдестами и роголистником дна причудливую мешанину погребенных там теней, отзвуков и запахов. Некоторое время все это кружилось в зеленоватой, цвета бутылочного стекла, водной толще, и казалось уже — вот-вот сложится в осмысленное воспоминание, но нет… Хоровод распался, и образы минувшего стали один за одним погружаться в глубину; дольше всего держался запах — он как бы отчаянно выгребал против течения («Ну вспомни же меня, вспомни — это так важно!..»), однако настал черед и ему обессиленно вернуться в придонную тину забвения. Теперь уж точно навсегда…

Наваждение накатило и ушло — как стремительно тает в пробудившемся мозгу яркий предутренний сон, как ускользает меж пальцев совсем уж было пойманное тобою решение шахматного этюда… В иное время он, пожалуй, и внимания не обратил бы на подобные шутки памяти; однако перед лицом смерти люди (хоть бы даже и маги второго уровня посвящения!) частенько обнаруживают склонность к какой-то по-детски наивной мистике: а вдруг это мне — именно мне, любимому — Высокие Боги посылают весточку, и надо лишь суметь верно ее прочесть? Вот потому-то явственное ощущение, что он видит эти зловещие руины не впервые и оттого мог бы в грядущем бою извлечь из этого знания некую практическую пользу, уже некоторое время преследовало Айвена, подобно соринке в глазу. Природу же это знание и впрямь могло иметь лишь божественную: вот уже три века ни человек, ни альв, ни гном — никто из представителей разумных рас Срединных Земель — не ступал по мостовым покинутого города Сар-Саргон. Города, где со времен Войны Элементалей жило лишь причудливое эхо и безмолвное Изначальное Зло.

— Хэй! Что с тобой — aenhenweide?

Альв Итурбэ, укрывшийся от оседающей с низкого неба мороси в соседней нише полуразрушенной храмовой стены, прервал свои боевые приготовления, и большие миндалевидные глаза его с зеленоватой радужкой и вертикальным кошачьим зрачком испытующе глянули на напарника. За три года, что они проработали в паре, Айвен выучился довольно сносно разбирать речь Старшего Народа — ясно понимая, впрочем, что ему доступен лишь один из множества смысловых слоев, сокрытых в этих мелодических созвучиях. Выражение «aenhenweide» было Айвену незнакомо; улавливался лишь общий смысл его — что-то вроде «несбывшейся памяти», однако тут опять начинался языковой барьер: язык Старшего Народа имеет одиннадцать форм прошедшего времени (что вполне естественно для существ, живущих, по людским меркам, практически вечно), и служебный довесок к слову «несбывшаяся» был взят из одной такой, не употребляемой в обыденной речи, формы.

— Мне вдруг показалось, будто я когда-то уже видел все это… Как ты догадался?

— Никак, — пожал плечами альв. — Просто у меня было то же самое.

— И у альвов есть для этого особое слово?

— Да.

— И что у вас говорят про это самое… aenhenweide?

— Ничего хорошего, — худое большеглазое лицо альва было непривычно неподвижным. — Ладно, мы работаем, или как?

Айвен кивнул: что же, ждать, и вправду, больше нечего. Неторопливо снял плащ, чтобы тот не стеснял движений, остался в кожаной куртке; привычно крутанул меж растопыренных пальцев свой перехваченный за центр тяжести ясеневый посох. Посох как посох, и приемы боя им вроде те же самые, что используют странствующие монахи из Обители Небесных Зеркал — только вот при попытке перерубить эту деревяшку мечом незатворенный клинок тут же растечется в блескучую ртутную лужицу, а изумление, испытанное таким рубакой, станет последней по счету эмоцией в его жизни… Итурбэ тем временем аккуратно убрал в деревянную шкатулку хрустальные флакончики с магическими настоями и теперь ждал, прикрыв веки и расслабившись, пока средство подействует. Одни из этих снадобий сообщают выпившему их нечеловеческую силу и нечувствительность к боли, обращая его в берсерка, другие придают ему небывалую остроту чувств и ясность мысли, обычным образом достигаемую лишь в многодневной медитации. Итурбэ же, похоже, остановил свой выбор на «солнечном зайчике» — смеси, многократно ускоряющей реакцию и тем самым как бы «замедляющей» время, так что теперь уследить за движениями альва обычный человек был просто не в состоянии. Черный вороненый меч свой (гномья работа; взят ими в прошлом году как трофей в Сартских горах у убитого Скорриконе, знаменитого капитана имперских рейнджеров) он успел щедро протереть льняным маслом, освященным добрыми клириками Ковдорского Храма — оно убийственно для любой нежити (на противников-людей куда губительнее действует нанесенная на клинок огненосная нафта — однако если кто и затаился в подземельях Сар-Саргона, то навряд ли это обычные враги из плоти и крови).

Разрушенный храм, где им сейчас предстояло работать, был посвящен Лим-Крагме — богине Нежной Смерти, почитаемой во всех Срединных Землях. Позади расколотого неведомой силой алтаря из черного базальта, на котором когда-то жрецы расчленяли обсидиановыми ножами несчастных пленников (это ж надо было додуматься до такого — человеческие жертвоприношения Великой Утешительнице! Впрочем, это еще не самое страшное и отвратительное из того, что творилось в Проклятом Городе накануне Войны Элементалей…), угадывался в стремительно сгущающихся дождливых сумерках темный провал с ведущими вниз ступенями — вход в храмовые подземелья. Айвен коснулся пальцами тонкого налобного обруча из литого серебра, подождал, пока укрепленный над переносицей кристалл как следует разгорится, заливая все вокруг тусклым холодным светом, напоминающим об ущербной луне, и лишь тогда по-кошачьи осторожными шагами двинулся по ступенькам вниз, в темноту обширной подземной галереи. Ловушек, вроде проваливающихся плит, пока не было, однако это обстоятельство скорее озадачивало, нежели радовало: все внимание сейчас — под ноги и на потолок; хорошо, хоть можно не оборачиваться — там Итурбэ прикрывает ему спину, бесшумно следуя чуть левее и позади напарника.

«Идеальная пара» — как когда-то съязвил по их адресу сэр Габбот, начальник Тайной канцелярии принца Аретты; незаконный отпрыск царствующей фамилии альвов, обреченный на смерть («для ясности» и «во избежание…») своими дальновидными соотечественниками, и «вечный студент», учившийся всему на свете — и медицине, и магии, и шахматам, и музыке со стихосложением, и даже ремеслу взломщика, но так и не пожелавший подписать пожизненный контракт ни с одной из гильдий. Итурбэ действительно был из числа самых крутых бойцов, добывавших по градам и весям Срединных Земель золото с помощью стали; маг же в их боевом тандеме (сиречь сам Айвен) мог, честно говоря, быть и повыше классом — с той, правда, немаловажной оговоркой, что чародеи более высоких степеней посвящения редко бывают склонны выполнять секретные миссии для князей земных… Как бы то ни было, главное в работе боевой единицы «боец-маг» — это не качество каждой из ее составляющих, а точность их взаимодействия; а уж по этой части у Айвена с Итурбэ был полный порядок, иначе сумели бы дожить до нынешней своей, совершенно уже сумасшедшей, миссии: добыть в подземельях Сар-Саргона легендарную книгу Руджейро — опередив охотящихся за нею некромантов из Багровой Лиги.

Галерея тем временем вывела их в обширную залу; пределы терялись в непроглядном мраке, куда не достигал даже «лунный» свет налобного обруча. Тут Айвен замер как вкопанный и адресовал напарнику остерегающий знак, ибо сразу почуял присутствие чьей-то магии — чужой и недоброй. Это ощущение почти невозможно передать словами — невесомое дуновение, шевельнувшее волосы на затылке? запах страха? память тела о случайно пойманном чуждом танцевальном ритме? — однако специалист распознает его мгновенно и безошибочно. Магические наведения были смазанными, «пассивно-следящими» — но при этом на удивление свежими: их уже ждут, теперь в этом не было сомнения…

Странно, но напали на них как-то уж очень незатейливо, в открытую — сразу с трех сторон. Три сгустившиеся из подземного мрака фигуры в серых балахонах оказались «ржавыми зомби» — нежитью по-настоящему опасной и довольно живучей, из самых неприятных… Однако все же для бойцов их уровня у этих мертвяков, конечно, руки коротки… Против «ржавых зомби» отлично работает по меньшей мере пара наступательных заклинаний второго уровня (поскольку тела их чуть ли не на треть состоят из железа, они, например, сами по себе притягивают рукотворные молнии), однако изводить сейчас магическую энергию на эту дохлятину Айвен почел излишеством: пусть-ка лучше Итурбэ поработает мечом. Главная неприятность, проистекающая от «ржавых зомби»: они единственные, кто способен воздействовать на противника магией в контактном бою, а не на дистанции. Так что сейчас Айвен проделал вот что: стремительно сместился влево (сближаясь с правофланговым зомби и, соответственно, отдаляясь от левофлангового) и мановением руки послал вперед себя альва, одновременно прикрыв напарника простеньким и почти не требующим расхода энергии оборонительным заклинанием «драконья чешуя».

Зомби исправно плюнул в альва ледяным «могильным огнем» (пары-тройки таких плевков вполне хватает, чтобы заживо высушить человека до состояния мумии), но голубоватые сполохи лишь бессильно скользнули по груди и плечам Итурбэ, причинив тому не больше вреда, чем колючий снежный вихрь — каменной статуе. Вороненый меч альва тут же рассек тело зомби едва ли не надвое, а из раны повалили струи вонючего пара, будто мертвяк вскипал внутри собственной шкуры — это сработало нанесенное на поверхность клинка масло клириков. Экстрафехтовальщик, не теряя драгоценных мгновений, стремительным пируэтом ушел навстречу следующему противнику (первого, потерявшего боеспособность, уж как-нибудь там добьет напарник), и было ясно уже, что альв вполне успеет зарубить второго и третьего зомби поодиночке, прежде чем те сумеют прийти на помощь друг дружке… И вот в этот-то самый миг, когда схватка уже казалась выигранной, Айвена как громом поразило осознание допущенной им фатальной ошибки: в том гамбите, что разыгрывал сейчас неведомый противник, им никак нельзя было принимать эту «жертву пешки» — азартно, со всей дури, крошить никчемную троицу безмозглых кукол-марионеток.

Потому что едва лишь он наложил на Итурбэ свое заклятие «драконьей чешуи», как безошибочно ощутил, что стерегущее залу магическое поле дрогнуло и радостно затрепетало, будто щупальца актинии, в которые сослепу влетела глупая рыбешка; похоже, он позволил неведомому врагу «снять отпечаток» со своего заклинания, подарив тому огромную фору. И точно: вот теперь, похоже, все пошло всерьез…

— Итэ! Сзади — ведьма! Доставай ее, а ржавые — мои!

Так нельзя; нельзя посылать бойца под магический удар («драконья чешуя» против серьезного заклятия не защита; ведьмы — это его, Айвенов, хлеб, и весьма дрянной хлеб: когда с песком, а когда и с отравой), но сейчас выбирать не из чего: любое его наступательное заклинание тотчас вернут назад простеньким «зеркалом» — оно доступно не только ведьмам, но даже и такой магической шантрапе, как русалки. Шансы их, впрочем, пока небезнадежны: альв, пребывающий в состоянии «солнечного зайчика», вполне способен догнать ведьму и устроить «игру в салочки» — навязать той контактный бой, не давая колдовать с дистанции.

Ведьма в обличье обнаженной девушки потрясающей красоты уже кружилась в сумасшедшем танце; шарф из тончайшего ярко-алого шелка создавал вокруг ее тела полупрозрачный огненный ореол. Когда Итурбэ настиг танцовщицу, та звонко хлопнула в ладоши, и на месте одной девушки разом возникли три и тут же кинулись наутек: заклятие «близнецы».

— Левая! — успел подсказать товарищу Айвен, чудом увернувшись от сгустка «могильного огня», выпущенного в него одним из зомби; те были уже совсем рядом (ах, как скверно — ничего уже не наколдуешь, одна надежда на посох!), а из темноты возникли еще двое, отрезая возможные пути к отступлению… Он крутанулся на месте, веером рассыпая удары (теперь одно лишь чудо позволит ему продержаться до подхода напарника — и вдруг все мышцы его тела свело болезненной тягучей судорогой, как порою сводит ногу: отвлекшись на ерунду, он пропустил настоящий магический удар…

К удивлению, сознание его не оставило, и теперь он оцепенело наблюдал, как серый балахон одного из «ржавых зомби» разлезается тающими в воздухе клочьями, открывая до поры таившуюся под ним ведьму; про такую маскировку — забить запах еще более мерзкой вонью — ему слыхать не доводилось. Он дернулся было из последних сил, думая спасти хотя бы Итурбэ, но поздно: ведьма уже обернулась туда, где альв по пятам преследовал мечущийся во мраке алый лоскут (теперь-то ясно, что это была лишь уловка «птицы с подбитым крылом»), и, вскинув ладони, прокричала мощнейшее парализующее заклинание.

…Он уже не видел ничего из случившегося потом: ни того, как ведьма-танцовщица приблизилась к беспомощному в своей неподвижности альву и деловито задушила того своим шелковым шарфом, ни тонкого, отсвечивающего лунным блеском стилета в руке второй ведьмы.

— Лим-Крагма… — позвали цепенеющие губы Айвена.

Поцелуй Великой Утешительницы был сладок и холоден; смерть

оказалась воистину нежной и ничуть не страшной.

2.

— Лим-Крагма… — позвали цепенеющие губы Айвена.

Поцелуй Великой Утешительницы был сладок и холоден; смерть оказалась воистину нежной и ничуть не страшной.

Шрифт сообщения был стилизован под готику, фон — под старинный, обтрепанный по краю пергамент. В правом нижнем углу экрана были две кнопки: «Переиграть последнюю запись» и «Вернуться в основное меню». Виктор кликнул по второй и некоторое время изучал список сохраненных игр; черт, похоже, в этом храмовом подземелье перезаписываться придется буквально через каждый шаг — надо бы освободить место, стерев кое-что из старых «сюжетных развилок»… Кинул взгляд на часы — ладно, уже не сегодня — и, вздохнув, ткнул в «Quit».

Сменив директорию, он совсем уж собрался вызвать на экран свою недописанную статью про сравнительный анализ фауны бирманского янтаря, однако ощутил укол совести и полез в папку «Redaktor», где хранились чужие работы, присылаемые ему на рецензию и редактирование. Пропади они пропадом! — мало было своих, из «Палеожурнала», так теперь еще англичане из «Mesozoic Research» повадились спихивать ему на внешний отзыв всю эту китайскую лабудень.

Через пару минут, углубившись уже в статью безвестного ему китайского аспиранта — описание трех новых ископаемых кузнечиков из поздней юры провинции Цзилинь (один из которых на самом деле был цикадой), — он вдруг понял, что все эти субкостальные крыловые жилки и аллевролитовые пачки, перекрытые ожелезненными конгломератами, скользят где-то по дальней периферии его сознания — ибо перед мысленным взором его по-прежнему стоит темный зал, где кружится в танце девушка с алым шарфом и гибнут угодившие в ловушку товарищи-авантюристы…

За месяц своих почти ежедневных визитов Виктор успел по-настоящему полюбить этот невозможный мир — альбигойский Лангедок, приправленный Японией эпохи Хэян и густо замешанный на кельтско-скандинавской мифологии в толкиновской аранжировке. Дело даже не в изысканности самой сюжетной интриги, сделавшей честь лучшим детективным романам (каковы настоящие цели Совета Шести Чародеев? кто в окружении принца Аретты предатель?). Главное — сочетание нарочитой непрописанности картины Мира, позволяющей каждому дорисовывать ее по собственному вкусу и разумению, с дивной ее избыточностью в виде множества мелких необязательных деталей — сочетание, которое, собственно, и вдыхает жизнь в «рукотворный информационный объект», обращая его в произведение искусства. И когда ты, направляясь по заданию сэра Габотта в осажденный вольный город Роменик, узнаешь в придорожной корчме от пьяного гнома-оружейника историю некоего заколдованного меча, это может означать все, что угодно: подсказку Совета Шести, как тебе выполнить свою миссию; ловушку, расставленную для тебя имперской контрразведкой; ключевой фрагмент пазла, который тебе еще только предстоит собирать много месяцев спустя; а может и не означать вообще ничего — и вот в этом-то варианте прелесть! Существовали целые города, посещать которые вроде бы нет никакой прямой нужды; по ходу основных миссий сплошь и рядом возникали увлекательнейшие побочные сюжеты, тупиковые, не оказывавшие на основную линию никакого влияния… Или это только кажется, что тупиковые? Может, там возникает такая же хитрая структура второго порядка, как в «Тысяче и одной ночи» — для этих самых «ящичков в ящичке» у филологов, кажется, даже есть особый термин… И кстати, что там намедни говорил насчет таких игрушек Поль?

Биохимик Поль, университетский однокашник и кореш еще со времен школьного биологического кружка при Зоомузее, только что вернулся на побывку из Штатов, измученный политкорректностью, и завалился к Виктору, имея при себе бутылку и аспирантку. Бутылка была тамошняя, не обесчещенная королевской лилией криво наклеенной акцизной марки, аспирантка же, вопреки рыже-веснушчатой наружности и имени Алиса, вкупе наводящим на мысли о туманном Альбионе, оказалась продуктом вполне отечественным.

Бутылка, к слову сказать, оказалась всемирно-знаменитым, но Виктору доселе незнакомым ромом «Бакарди»; Виктора однако заинтересовали не столько достоинства самого напитка, сколько эмблема на этикетке — характерным образом стилизованный силуэт летучей мыши на фоне шарика:

— Слышь, Поль, до меня только что доперло: это ж эмблема ГРУ, один в один! Ну, то есть наоборот… Выходит, символ Аквариума, великого и ужасного, это просто-напросто логотип заграничного рома… Мою национальную гордость в очередной раз поставили в третью позицию… Есть у нас хоть что-нибудь, не украденное на Западе?

— Видишь ли, Юра… — готовно откликнулся Поль (они там, в своих Оксфордах-Гарвардах, похоже, такими патриотами становятся, что прямо хоть сейчас в «Честь и Родину»). — Согласись, что лучшая разведслужба всех времен и народов на такой ерунде прокалываться вроде как не должна, так?.. Все дело в исходной посылке. Есть организация «Багдадский Вор», которая сумела украсть все: у Гитлера — дату нападения на СССР, у американов — атомную бомбу, и так далее… И вот она выбирает себе эмблемой краденый фирменный знак, известный всему миру; по мне, так в этом есть свой шарм — вроде как кататься по городу на угнанном лимузине градоначальника! Или, если угодно, постмодернизм; эдакий центон…

Вот от этого-то «Все дело в исходной посылке» они, помнится, и вырулили тогда на компьютерные игры… Точнее так: насколько корректна аналогия между компьютерной игрой, где можно переигрывать сюжетные развилки, и «альтернативной историей», на которой все нынче как с ума посходили: доставить в пресловутую кузницу гвоздь, не дать убить Столыпина…

— Жиденькая аналогия. Виртуальность-то — Бог бы с ней, но тамошние миры — это не гомеостаты, а марионетки: все на внешнем управлении.

— А здешний, скажешь, не на внешнем? Пресловутый кирпич, Аннушка с маслом…

— Фи, батенька! Мы с тобой, конечно, советские продукты и диалектику с прочей философией учили не по Гегелю, но это-то уж совсем первый класс, вторая четверть…

— Ну а как же — «Кузьма Ульянович Старопопиков? Ви бамбилы лагерь под Аль-Джегази? Арганызация Асвабаждэния Палэстины при-гаварыла вас к смэрти!» И бац — инфаркт…

— Фигня! — отрезал Поль и весьма эмоционально помотал в воздухе вилкой, отвлекшись от тщетных попыток загарпунить в непроглядно-темном, как воды Стикса, рассоле последнюю в банке маслину. — Никогда они не заживут собственной жизнью: ни «Принц Персии», ни тем паче «Абрахаме», все эти бродилки-стрелялки-леталки!.. И знаешь, почему? Им просто-напросто не хватит на это избыточности: все возможные ходы в них слишком уж утилитарно-целеполагательны…

— Избыточности?

— Ну да. Для жизни требуется огромная избыточность, какой ни одна искусственная система — даже виртуальная! — не обладает. Про 80-процентную избыточность генома объяснять надо?

— Это насчет того, что вся реально необходимая организму информация записана в 20 процентах ДНК, а остальная ее часть — это так, зипованный архив на всякий противопожарный?

— Отстаете от жизни, благородный дон, среди своих мезозойских костей! По всему выходит, что «зипованные архивы», вкупе со всеми системами перекрестного контроля, умещаются в тех самых, рабочих, 20-ти процентах генома — а остальные 80 вроде как вообще не нужны! Совсем — ты понял? Собственно, как раз этим мы сейчас и занимаемся… Про «самовоспроизводящиеся автоматы» фон Неймана слыхал?

— Ну, в самых общих чертах… Кибернетическая модель… Насчет того, что способность к самовоспроизведению зависит от сложности собственной организации? На низшем уровне сложность будет вырождающейся — можно воспроизводить только более простые автоматы, чем ты сам; а как прошел некий критический порог сложности — так можно строить такие же или даже более сложные… К происхождению жизни эту модельку прилагали регулярно — только, по-моему, без особого успеха.

— Без особого успеха, — хмыкнул Поль, разливая остатки коньяка (эх, не миновать им бежать за третьей; верно говорят: «Пошли дурака за бутылкой — он ведь, и правда, одну принесет»), — это если ты про школьный «первичный бульон», заправленный коацерватными клецками фабрики имени Опарина… Фокус в том, что задрать сложность системы выше неба — не проблема; проблема в том, что информационный шум при этом всегда будет прирастать быстрее, чем полезная информация… ну, в нашем случае шум — это спонтанные мутации. Короче, при лобовом наращивании сложности система у тебя развалится раньше, чем достигнет надкритического, самоподдерживающегося уровня. И вот тут-то мы и делаем ход конем — ловкость рук и никакого мошенства: в рабочей части системы мы от шума, елико возможно, избавляемся (есть способы), а суммарную сложность поднимаем за счет избыточных 80 процентов, так сказать, не облагаемых налогом… И выходит, эти «паразитные» 80 процентов генома нужны исключительно затем, чтоб просто-напросто закрутились шестеренки фоннеймановского автомата… — («Ну, будем!..») — Так вот, возвращаясь к компьютерным игрушкам: они перестанут быть тупыми марионетками, только если твой Сид Мейер доведет избыточность системы до пятикратной. Сам понимаешь, после этого он станет уже не Сидом Мейером, а Иеговой… ну, или хотя бы этим, как бишь его… Эру-Элеватор, да?

Виктор хотел было поведать, что на самом деле есть такая игрушка, где избыточность, может, и не пятикратная, но явно приличная, однако отвлекся и вместо этого осведомился у Поля — как эти представления об избыточности генома соотносятся с работами Араутяна; ну, это насчет того, что степень новизны при преобразованиях системы не может превышать 20 процентов — иначе система просто разваливается? Поль заинтересовался чрезвычайно, потребовал точной ссылки — но тут как раз Алиса вынырнула из музыкального Зазеркалья, в коем пребывала последние минут сорок, и нашла, что ей пора падать в кроличью нору; Поль предложил падать совместно, и они убрели на ватных ногах, отвергнув предложение уложить их в пустующей Иришкиной комнате; из последнего обстоятельства Виктор сделал вывод, что тут, возможно, все серьезнее, чем кажется. Он даже испытал некоторое раскаяние: девочка была — прелесть, а они… «Канадские лесорубы: в лесу — о бабах, с бабами — о лесе»…

…Виктор свернул китайскую статью и, чуть поколебавшись, вновь вызвал на экран заставку «Хроник Срединных Земель» — просто послушать музыку. Да, музыка… вот убери, к примеру, из «Профессионала» музыку Морриконе — и останется боевичок, один из многих, а так — вполне классика… Воля ваша, но странная это игрушка, со всех сторон странная; она, похоже, здорово «глючила», причем глюки в каждой копии игры были свои, неповторимые. Автором игры значился некто Раймонд, создатель одного из бесконечных фэнтезийных сериалов — убогая штамповка, каковую человеку, вышедшему из десятилетнего возраста, и в руки-то брать не к лицу. Возможно, истинный творец, создавший это чудо, по каким-то своим соображениям решил не светиться в титрах… Или, мелькнула вдруг совсем уж дурацкая мысль, никакого творца нет вовсе, а есть тот самый фоннеймановский автомат, переваливший за критический уровень сложности? А если так — каким образом он должен вести себя на альтернативных развилках сюжета? Процесс-то, по идее, должен становиться не-марковским, а дальше вообще будет возникать «дарвиновское» поведение системы — как у Эйгена, с его самосовершенствовующимися автокаталитическими циклами второго порядка!

Ладно, ну их всех к дьяволу — и фон Неймана, и Маркова, и Эйгена. Вот, к примеру, одна из первых записей, — Виктор вошел в архив, — помнится, там обнаружилась пещера, никакими описаниями в этих местах не предусмотренная, и в которую он тогда залезть так и не сумел. Сейчас он сотрет эту сюжетную развилку, освобождая место для пошаговых перезаписей боя в храмовом подземелье, и мир станет беднее… на сущую безделицу — но беднее! Необратимость…

И, повинуясь внезапному импульсу, Виктор кликнул двойным щелчком на строчке JJJ-11.12 — «Load saved game». Напоследок.

3.

Ощущение вторичности происходящего было внезапным и необычайно сильным. Оно волною прокатило по речным заводям памяти, взбаламутив с заиленного, заросшего рдестами и роголистником дна причудливую мешанину погребенных там теней, отзвуков и запахов. Некоторое время все это кружилось в зеленоватой, цвета бутылочного стекла, водной толще, и казалось уже — вот-вот сложится в осмысленное воспоминание, но нет… Хоровод распался, и образы минувшего стали один за одним погружаться в глубину; дольше всего держался запах — он как бы отчаянно выгребал против течения («Ну вспомни же меня, вспомни — это так важно!..»), однако настал черед и ему обессиленно вернуться в придонную тину забвения. Теперь уж точно навсегда…

Глупости, конечно. В этой части страны Айвен отродясь не бывал и, по чести говоря, вполне обошелся бы без эдакого счастья. Верно говорят: «Ни одно доброе дело не остается безнаказанным»… Айвен мельком глянул на спутников, с которыми накрепко связала его в ту ненастную ночь шаловливица-судьба, и в очередной раз безнадежно выругался про себя: вот уж влип, так влип… Но тут откликался другой голос — новый, до той ночи вовсе не дававший о себе знать: «А что спутники? С такими спутниками можно хоть в огонь, хоть в воду, хоть под землю — за сокровищем коббольдов. А если ты в девятнадцать годков не готов к приключениям даже в такой компании — значит, привет: возвращайся под отчий кров, женись на Анне-Луизе с соседней улицы и устраивайся по родительской протекции письмоводителем в магистрат…»

…Придорожный трактир «Последняя чарочка» у второй после Ламерта развилки Северного тракта был в тот дождливый вечер совершенно пуст. Фитилек единственной масляной плошки выхватывал из неопрятной темноты лишь струганную стойку в пивных потеках и недовольную заспанную физиономию хозяина; освещать же длинный стол, с краю которого сейчас расположился со своим скудным ужином Айвен, трактирщик почел явным излишеством. Рожа у хозяина была совершенно разбойничья — подстать репутации здешних мест, так что Айвен, расплачиваясь за ужин и ночлег, демонстративно вытряхнул на стойку весь свой запас медяков и мелкого серебра: а то ведь сперва снесут башку, а уж потом начнут соображать — да стоило ли, за такую-то ерунду…

Допивая пиво (на удивление приличное для такой дыры), Айвен поймал на себе взгляд хозяина — и внезапно почувствовал, как за воротник ему заползла гусеница озноба, холодная и щетинистая: ох, ребята, тут не разбойники, тут как бы не хуже… Темный, совершенно безлюдный и безмолвный трактир, в котором отчего-то даже сверчки умолкли, и хозяин, следящий за ним вполглаза, как сытый кот за мышью: «Ну-ну, побегай пока, дурашка…» Взять с него нечего, значит… значит… «Спокойно!» — приказал он себе и попытался, сосредоточившись, сплести вокруг себя магическую паутинку — одно из немногих простейших заклинаний, которым его успели научить в школе Эри; нить сплелась на удивление хорошо и четко, чужой огонь нигде ее не пережег: во всяком случае, ни упырем, ни оборотнем трактирщик, похоже, не был. Однако теперь сомнений уже не оставалось — хозяин действительно следит за ним, как моласский волкодав, которому приказано «Охраняй!»: дескать, сидишь себе — и сиди, пей пиво, а попробуешь шагнуть к выходу — перерву горло на раз…

И тут — хвала богам! — снаружи послышался энергичный оклик: «Эгей! Есть кто живой?», с дивной бесцеремонностью прогрохотали по доскам крыльца сапоги, распахнулась настежь входная дверь… Светильник как-то сам собою вспыхнул ярче, и на свету в физиономии трактирщика не обнаружилось ровно ничего зловещего — одно лишь заспанное недовольство.

Вошедших было двое; судя по состоянию их плащей, дождь на улице не то что не утих, а припустил с новой силой. Одеты одинаково, в кожаные куртки со шнуровкой на груди и высокие ботфорты — излюбленный наряд солдат удачи, каковыми вошедшие, похоже, и были. Один из них, шатен лет двадцати пяти (меч носит за спиною, по-косиански; по говору — южанин, а по манерам — несомненный шевалье), небрежно швырнул на стойку монету: «Ужин и комнату с двумя койками!», пару секунд, прищурившись, в упор разглядывал Айвена, после чего вновь обернулся к хозяину:

— Скажи-ка, любезный, тут незадолго перед нами должен был объявиться отряд стражников, человек шесть…

— Не было тут таких, добрый сэр, — помотал головою тот, колдуя над втулкой пивного бочонка.

— Странно, — бровь шевалье поползла вверх, а взгляд, обращенный на трактирщика, стал тяжел и недоверчив. — Из Ямбона они выступили с рассветом, это я знаю совершено точно. Свернуть на этом тракте, как я понимаю, некуда. Так?..

— Я того не ведаю, добрый сэр, — угрюмо пробормотал тот, отводя глаза. — Ко мне никто не заворачивал, Светлый Гэша тому свидетель, а за тракт я не ответчик. Места тут — сами знаете…

— Места не сахар, это точно, — проворчал шевалье и, к некоторому удивлению Айвена, расспросы тотчас прекратил, хотя трактирщик явно сказал куда меньше того, что знал. — Кстати, а как тут у вас насчет лекаря?

— Лекаря — это, пожалуй, только в Ламерте. Два дня ходу… В Ямбоне, правда, есть повивальная бабка и коновал. А вам для какой надобности, добрый сэр, если не тайна?

— Так, на всякий случай… Вдруг ближе к утру кому и понадобится, а?

Трактирщик, зыркнув исподлобья, пробурчал что-то невнятное — мол, боги милостивы, обойдемся… Айвен тем временем украдкой разглядывал спутника шевалье, присевшего, отворотясь от света, в дальнем углу таверны. Тот был хрупкого сложения, без оружия (во всяком случае, на виду его не держал), а рук его было не видать под уложенной на колени охапкой какой-то мягкой рухляди. В облике и движениях его проглядывало нечто странное, неуловимо птичье, и лишь через пару минут Айвен догадался, что перед ним настоящий, живой альв… Вот это да!

И тут Айвен обнаружил, что, пока он разглядывает представителя Старшего Народа, шевалье достаточно бесцеремонно изучает его самого.

— Куда держите путь, юноша? В Ламерт?

Спокойно… вежливо, но с достоинством. «То, что я не ношу меча и шпор, еще не дает вам права…»

— Позвольте вам заметить, шевалье, что я не крепостной и не преступник, объявленный в розыск. Куда и откуда я направляюсь — не касается никого, кроме меня.

— Вы неверно поняли меня, юноша… Просто если вам дорога жизнь — уносите ноги из этой таверны. Немедленно. Поверьте, я желаю вам добра.

Он отчего-то сразу понял, что шевалье не шутит; припомнился и тот взгляд трактирщика: значит, ошибки не было, он тогда все почуял верно… Страх вновь поднялся откуда-то из глубин, от кишок и желудка, ледяной волной обдал сердце. И отступил, побежденный неведомо откуда взявшимся куражом: черта с два они дождутся, чтоб он шмыгнул в ночь, как крыса из разрытой норы!.. А на дне сознания осталась и еще одна мыслишка, вполне прагматического свойства: неизвестно еще, где в эту ночь будет опаснее — в одиночестве мокрого ночного леса или здесь, рядом с этими, по всему чувствуется, крутыми и тертыми ребятами.

— Благодарю за предупреждение, шевалье, но только погода уж очень не располагает к ночным прогулкам.

— Как знаете, — пожал плечами тот. — Тогда еще один добрый совет: запритесь в своей комнате и до утра не показывайте оттуда носа, что бы ни происходило снаружи. Как знать — может, вас и не тронут…

Шевалье повернулся на каблуках и двинулся к винтовой лестнице, ведущей в мансарду с гостевыми комнатами, сделав знак своему безмолвному спутнику; тот по-прежнему бережно прижимал обеими руками к груди свой матерчатый ворох — и тут Айвен внезапно сообразил: руки! он же прячет под материей руки… ранен и скрывает ранение?.. так вот зачем им понадобился лекарь!.. И, повинуясь внезапному движению души, он окликнул удаляющихся в темноту постояльцев:

— Прошу прощения, шевалье! Вы тут давеча справлялись насчет лекаря… Так вот: я не настоящий лекарь, но медицине учился. До уровня ямбонского коновала я, наверное, не дотягиваю, но если вам не из чего выбирать — я к вашим услугам.

— Я не вправе, юноша, втягивать вас в наши игры, — качнул головою шевалье, — поверьте, от них на полет стрелы пахнет могилой… А впрочем… — тут по лицу его лунной тенью промелькнуло выражение странного сожаления, — впрочем, боюсь, что вы все равно уже так засветились около нас, что это ничего не меняет…

— Как вы сказали?

— Неважно; профессиональный жаргон… Короче — я с признательностью принимаю ваше предложение.

В комнате, отведенной путешественникам, странности усугубились. Альв сбросил на пол ту свою охапку тряпья, и тогда обнаружилось, что он вовсе не ранен, а в наручниках. Шевалье, порывшись в нагрудном кармашке, извлек ключ и протянул его альву; тот, по-прежнему не говоря ни слова, отомкнул один из браслетов и, явно следуя некоему устоявшемуся ритуалу, сам пристегнулся к кроватной спинке, предварительно проверив, удобно ли будет лежать; затем ключ от наручников вернулся в карман шевалье. Тот, оглядев комнату, извлек из-за кровати пару грубо сколоченных табуретов; сел сам и хмуро кивнул Айвену на другой:

— Мы не представились. Я сэр Локкар, лейтенант лейб-гвардии принца Аретты. А вы, благородный юноша?

Офицер-лейб-гвардеец, странствующий по дебрям Северного приграничья в компании альва, скованного наручниками! Не хватает только парочки дрессированных драконов-альбиносов и клирика на помеле…

— Меня зовут Айвен. Сложно сказать, кто я. Наверное, в данный конкретный момент — странствующий менестрель. Но я много чему учился: врачеванию, магии, шахматам… И вы правы, сэр Локкар: я направляюсь в Ламерт на турнир менестрелей…

— А теперь послушай меня, Айвен. Я выполняю здесь некую миссию. В этом трактире у меня была сегодня назначена встреча. Но никто их моих людей на связь так и не вышел; трактирщик, похоже, подставной — внешность не соответствует описанию, и к тому же путается в местной обстановке: к примеру, ямбонская повитуха умерла с месяц назад… Мне до зарезу необходим лекарь — и нате вам, в пустой ночной таверне обнаруживается искомое, странствующий менестрель, никому в этих местах не знакомый. А теперь ответь, менестрель Айвен… нет, шахматист Айвен! — что я должен думать об этих удивительных совпадениях?

Несколько мгновений Айвен непонимающе глядел на шевалье, взгляд которого стал жестким, а в углах рта четко обозначились незаметные до того вертикальные складки.

— О боги!.. — выдохнул он наконец. — Так вы… Вы решили, что я — лазутчик? Подослан, чтобы заманить вас в ловушку?

— Я пока ничего не решил. Будь добр, ответь: у кого ты изучал медицину? Где — шахматы? Где провел последние полгода? Поставь себя на мое место…

— А я не желаю становиться на ваше место: я не сыщик и не шпион! — отрезал Айвен. — И отвечать на ваши вопросы я тоже не стану!

— Вот как?

— Да. Я предложил вам свою помощь; вы можете принять ее или отвергнуть. Но вы не смеете подвергать меня допросу, как попавшегося воришку!

— Оставьте парня в покое, лейтенант! — внезапно подал сзади голос альв; слова звучали со странным акцентом, но четко и правильно. — Он прав: вы могли просто отказаться от его помощи, и вопрос был бы исчерпан. И потом, настоящий шпион сразу принялся бы скармливать вам легенду — без заминки… А ты, парень, извини лейтенанта: его, похоже, крупно подставили — он в этой операции потерял двоих друзей и кучу подчиненных, сам ранен, и ему сейчас не по себе…

Только сейчас Айвен сообразил, что помощь-то, похоже, требуется не альву, а самому шевалье, и выругал себя за ненаблюдательность. Ну конечно же — чуть замедленные движения, увеличенные зрачки… он держится на стимуляторах и обезболивающем, и похоже, давненько… Лейтенант между тем перевел тяжелый взгляд на скованного альва:

— Благодарю вас, сэр Итурбэ. Ваше мнение принято к сведению.

— Осмелюсь вам напомнить, сэр Локкар: мое мнение «принимали к сведению» уже неоднократно — и в Сартских штольнях, и у Готарского брода. Я не утверждаю, правда, что ваши люди погибли исключительно по вашей собственной твердолобости…

— Заткнись! Пока операцией командую я…

— Да ничем ты больше не командуешь! Протри глаза — а заодно и мозги! — рявкнул альв. — Все твои люди перебиты, явки провалены, пути отхода перекрыты; ты сейчас просто shanwaeahoine — помеченный для смерти… Кто-то там, в вашей столице, крайне опасается тех наведенных сновидений, что чародеи из Совета Шести могут извлечь из моей башки — вот тебя и сдали, со всей твоей миссией…

— Ты думай, что говоришь, бродяга! Кого обвиняешь!..

— А ты попробуй найти иное объяснение всем этим «совпадениям»… Кстати, я на твоем месте прекратил бы наконец эту комедию и снял наручники: инструкция — инструкцией, но где-то через часок тебе все равно не обойтись без напарника, прикрывающего спину.

— А ты что, и вправду, прикроешь мне спину? — хмыкнул шевалье.

— А куда мне деться? Охотятся-то, между прочим, именно за моей головой — а за твоей уж так, заодно… Выходит, на данном конкретном этапе наши интересы совпадают…

— Э-э-э… Прошу прощения… — напомнил о своем существовании Айвен. — Может, мы пока займемся раной?

Локкар вновь извлек из кармашка ключ от наручников и, не глядя, кинул его Итурбэ, а сам потащил через голову куртку. Когда же он размотал небрежно сделанную повязку, Айвен гулко глотнул — Дисма Милосердная! Удар прошел вроде бы и вскользь, не повредив ребер, но вся правая сторона груди являла собою сплошной ожог, а края раны были обугленны.

— Клинок был смазан нафтой, — сквозь зубы пояснил шевалье. — Что, никогда не видал нафтовых ожогов?

— Да откуда ему, — проворчал Итурбэ; он успел уже освободиться и теперь копался в заплечном мешке. — Ну-ка, что там у нас по части снадобий?..

Самое удивительное, что с задачей своей Айвен справился: как раз с ожогами его в школе Эри работать учили, и довольно неплохо. Вылечить он, понятное дело, не мог, но по крайней мере остановить начинавшееся уже заражение крови сумел. Дальше нужен настоящий врач, а его дохленькая лечебная магия себя исчерпала; так он и объяснил своему пациенту.

— Боюсь, никакого врача, кроме вас, юноша, у меня в обозримом будущем не предвидится…

— Постойте-постойте!.. А с чего вы решили, что я буду вас сопровождать? Да у меня такого и в мыслях не было!

— Боюсь, обстоятельства уже распорядились за вас, — как-то даже чуть виновато развел руками шевалье.

— Черта с два! — взвился Айвен. — Я свободный человек, и не позволю тащить себя куда-то, как теленка на веревке! И, между прочим, я не подданный вашего принца Аретты, а гражданин вольного города Роменик! Я оказал помощь нуждающемуся, но влезать по уши в кровищу разборок между королевством Англор и Северной Империей — увольте! — («Ты глянь-ка, быстро соображает!» — хмыкнул при этих словах у него за спиною альв.) — Тоже мне, паладины Света! — продолжал бушевать юноша. — Цитадель свободы против надвигающейся с севера тирании, как же! Да если хотите знать, для нас, в Роме-нике, вообще не видно разницы между Англором и Северной Империей!

— Может, и так, — усмехнулся лейтенант. — Только вот, к несчастью для вашего замечательного вольного города, Северная Империя, в свой черед, не видит разницы между Англором и Ромеником… Впрочем, к твоей личной ситуации эти высокие политические резоны отношения не имеют. Я ведь не зря тогда сказал, что ты, к несчастью, уже засветился. И если ты попадешься тем, кто за нами охотится — а в одиночку ты попадешься непременно, — тебе примутся задавать массу предметных вопросов о нашей группе. Ужас твоего положения в том, что ты действительно ничего о нас не знаешь; если б знал — это могло бы избавить тебя… ну, не от смерти, конечно, но хотя бы от пыток, а так… Смею тебя уверить: горелое мясо граждан вольного города Роменик пахнет точно так же, как у подданных принца Аретты.

Айвен с ужасом уставился на шевалье и невольно попытался ослабить воротник; вот это влип, так влип… Итурбэ тем временем протянул Локкару мешочек с пилюлями, и тот, не глядя, проглотил пару штук.

— Что вы делаете, сэр?! — ошеломленно пробормотал Айвен при виде сей «лечебной процедуры». — Нельзя глотать Желтый Стимулятор такими дозами, вы просто сожжете себе все нервы!..

— Точно, нельзя! — залихватски подмигнул в ответ лейтенант. — И драться с такой раной, как у меня, тоже нельзя. А ведь придется, и в ближайшее время! Ну, а убитому нервы так и так не понадобятся — ни здоровые, ни сожженные… Как полагаешь, — обратился он к альву, — добрался уже наш «трактирщик» до своих?

— Скорее всего, те наверняка недалече.

— Постойте! — изумился Айвен. — Так вы позволили бежать трактирщику? Вражескому лазутчику?!

— Верно, — кивнул Локкар.

— Но он же предупредит их! Что вы здесь, что ожидаете подмоги — этих самых стражников из Ямбона…

— Все точно. Именно для этого он и отпущен.

— Но как же так?..

— Никаких стражников нет и в помине — это чистый блеф. Весь расчет на то, что они запаникуют и нападут на нас немедленно. Сейчас у них в отряде остались одни бойцы — обоих штатных магов мы уложили в схватке у Готарского брода… Если новые, тем на смену, успеют присоединиться к отряду, а они уже мчат сюда во весь опор, то нам точно конец. А вот если они полезут прямо сейчас, не дожидаясь магической подмоги, у нас остается шанс. Диспозиция ясна?

— Да…

Потом они спустились вниз — «приготовить гостям парочку сюрпризов». За этими делами Локкар по какой-то надобности сунулся в погреб — и сразу вынырнул наружу, с мгновенно осунувшимся лицом:

— Эй, ребята!.. Там — трактирщик, настоящий… Со всем семейством… И еще трое — надо думать, постояльцы…

— Боги мои… Их-то за что?..

— Они всегда убирают свидетелей. Ты, помнится, давеча спрашивал: чем мы отличаемся от них? Так вот — именно этим и отличаемся…

Лишенный меча Итурбэ тем временем наведался на кухню и вернулся оттуда с разделочным ножом, наточенным как бритва, и длинной цепью, на которой вывешивают котелок:

— Ну вот и славно! А большего, пожалуй, мне и не требуется…

Большего, как выяснилось четвертью часа спустя, и вправду, не требовалось.

…В ту ночь Айвен впервые увидел, как работают профессионалы.

Лучше б этого и не видеть. Никому и никогда.

4.

Четвертый день в лесах, безвылазно. Если ободрать шелуху, главный человек в отряде сейчас он, Айвен. То есть, конечно, общее направление движения задает сэр Локкар, а всем конкретным приемам лесной войны его учит Итурбэ, но когда ты, отмотавши полмили по дну очередного ручья, чтобы сбить со следа собак, ставишь магическую блокировку отходного следа, отдав на этом все… а ежевечерне обрабатываешь нафтовый ожог сэра Локкара, применяя совершенно уже запрещенные магические приемы… и, всплывая после этого из своего желто-стимуляторного небытия, обнаруживаешь над собою склонившиеся и явно, без дураков, встревоженные физиономии этих профессиональных суперубийц — ты наконец-то ощущаешь себя Человеком на Своем Месте!

Если они сохранят темп движения, завтра хмурый перевал Атанг останется позади, и перед ними откроется долина Иктриса, главная житница Англорского королевства: обширные поместья с неприступными замками, богатые торговые города, твердая власть — не то что в Приграничье. Там, как по волшебству, вновь заработает нагрудная серебряная пластина сэра Локкара с вычеканенным на ней «Выполняй, что приказано, ибо такова королевская воля!» и появятся сменные лошади на постоялых дворах, деньги из губернаторских фондов, корабли, меняющие курс по мановению руки владельца пластины… И вот сейчас, когда до спасения уже рукой подать, они зачем-то теряют бесценное время у этой дурацкой пещеры, к которой их внезапно вывела тропка. Ну пещера, ну заколдованная (войти никак не получается) — и что с того? Это в сказках пещеры непременно таят мечи-кладенцы гномьей работы и сундуки с альвийскими сокровищами; в реальной жизни куда скорее нарвешься на изрядно оголодавшего тролля, стерегущего давно истлевшие манускрипты какого-нибудь некроманта из замшелой эпохи Войны Элементалей.

Нет, но все-таки — откуда у него странное чувство, будто он уже когда-то видел этот вход в пещеру?..

* * *

Виктор со вздохом отодвинулся от клавиатуры. Увы, ничего не выходит… Ну что, стирать эту запись к чертовой бабушке? Любопытно, вдруг подумалось ему, что сказали бы эти ребята, узнай они, что их мир через несколько мгновений перестанет существовать?.. Итак, последняя попытка… последняя-препоследняя!

Он развернул группу спиной к пещере, так что на экране теперь виднелась лесная панорама, и попытался пятиться (иногда такое помогает) — увы… Правым боком — увы; левым — тоже. Несколько раз бессистемно дернулся, крутанулся на месте, налегая при этом на невидимую преграду, и вдруг — о чудо! — беспорядочно чередующиеся лесной пейзаж и треугольник черного провала в скале сменились на экране тьмой подземной галереи: вошел! Хрен его разберет как, но факт — вошел!..

Первой мыслью Виктора было — немедля перезаписаться: и логика, и интуиция в один голос подсказывали ему, что войти в пещеру по второму разу, повторив эту случайно найденную комбинацию бессмысленных телодвижений, ему уже не удастся. После чего возник вопрос: перезаписаться — куда? Уничтожив одну из резервных развилок на более продвинутых стадиях развития сюжета? — очевидный абсурд. Прямо поверх самой JJJ-11.12? — тоже не решение: совершенно не факт, что чертов вход выпустит их обратно; да и к тому же он, растяпа, отправляя героев во мрак этой древней штольни, позабыл снабдить их нормальным запасом факелов, так что подземное путешествие, скорее всего, будет в один конец…

И тут сердце его екнуло от странной мысли, будто нашептанной ему кем-то извне: а и черт бы с ней, с этой перезаписью! В жизни-то — даже в той, что в Волшебной Стране! — перезаписей не предусмотрено, и герои гибнут всерьез, раз и навсегда; вот потому-то они и герои, а ты — не пойми что… Не трусь — хотя бы на таком жалком уровне ответственности: ну, потеряешь необратимо некий сюжетик! Прекрати же наконец играть в героя и просто стань им, хотя бы на время! «Делай, что должно — и будь что будет!»

Вокруг меж тем шла своим чередом пещерная жизнь. Звуковое оформление подземных странствий в «Хрониках Срединных Земель» было вообще выполнено с необыкновенным искусством: капающая вода, причудливое эхо — иногда насмешливое, иногда зловещее… И сейчас, решив играть честно, безо всяких перезаписей, он вдруг почувствовал самый настоящий холодок под сердцем: все вокруг было слишком уж натуральным.

Он последовательно кликнул правой кнопкой мыши на всех трех физиономиях, расположенных в рядок в нижней части экрана: обревизовал заплечные мешки и боевое снаряжение Айвена, Локкара и Итурбэ; факел нашелся один-единственный; несерьезно. Тогда он кликнул по Итурбэ левой кнопкой (состояние организма, хит-пойнты боевого мастерства, etc) и ввел характеристику «ночное зрение»: вертикальные кошачьи зрачки альвов это позволяют (понятно, пришлось пожертвовать остротою всех иных органов чувств).

Панорама на экране как будто наполнилась изнутри тусклым зеленоватым светом, так что стали наконец различимы пол и стены древней штольни. Курсорной клавишей Виктор направил группу вперед, и свод туннеля двинулся навстречу — будто их заглатывал гигантский хищный червь.

* * *

Айвену показалось, будто по лицу его прошло едва заметное дуновение. И в тот же миг он с ужасом понял, что доносившиеся откуда-то спереди глухие удары, от которых, казалось, вздрагивает пол — это мерные шаги приближающегося монстра.

— Зажигай факел! — скомандовал Локкар и быстро извлек из заплечного мешка герметичный фарфоровый кувшинчик с нафтой, а Итурбэ принялся заряжать трофейный арбалет, добытый ими в «Последней чарке».

* * *

Виктор безошибочно почувствовал — сейчас начнется… Кликнул на факеле, запалив его и передав Айвену — и стены галереи вспыхнули, будто инеем, мириадами кристаллов кальцита; впереди обнаружилось расширение, дальний конец которого таился во мраке. Он быстро нанес нафту на клинки обоих мечей и — чего уж там экономить! — наконечники двух стрел. Последнее, скорей всего, без толку: арбалет — барахло, стофунтовка класса «ординар», ни мощи, ни прицельности.

Ткнул в курсорную клавишу «вперед» — и сразу на экране вместо уходящей в темноту штольни возникло предупредительное сообщение, готикой по обтрепанному с краев пергаменту: «Айвену показалось, будто по лицу его прошло едва заметное дуновение. И в тот же миг он с ужасом понял, что доносящиеся откуда-то спереди глухие удары, от которых, казалось, вздрагивает пол — это мерные шаги приближающегося монстра».

Виктор чуть не застонал от огорчения. Таким текстом игрушка предупреждает о появлении тролля. Тролль — скотина тупая и никакими магическими возможностями не обладающая, на высоких уровнях это вообще не противник, а так, чучело для упражнений в рубке. Однако на их, первом, уровне появление тролля — верная гибель. Дело даже не в хит-пойнтах боевого и магического мастерства; просто шкуру тролля можно пронять лишь клинком гномьей работы, для нынешних же ординарных мечей Локкара и Итурбэ тролль просто неуязвим.

Делать, однако, нечего; он тронул «пробел», предупреждение исчезло, и экранная обстановка сменилась с «путешествия» на «бой». Теперь на экране возникло нечто вроде шахматной доски в проекции 45 градусов — при желании ее можно даже расчертить на клетки, чтоб было видней, до кого из врагов твои люди достают в прыжке, а до кого нет; фигурки-фигуры (каламбурчик-с…) ходят по очереди, обмениваясь выпадами, арбалетными стрелами и боевыми заклятиями. При этом они ведут себя совершенно как живые; словом, именно так, наверно, и выглядели шахматы Воланда.

Сейчас на этой доске расположились четыре фигурки: три пешки и ладья — если иметь в виду их относительные размеры… И тут Виктор, собравшись двинуть вперед сэра Локкара, промахнулся и кликнул на той из управляющих кнопок, что переводит игру в «демонстрационный режим» — когда группой в бою вместо тебя управляет компьютер. Фигово, между прочим, управляет, поэтому Виктор судорожно защелкал мышкой, пытаясь дать задний ход, но поздно: фигурки уже сами собою пришли в движение.

* * *

Айвен, оцепенев от ужаса, глядел на приближающееся чудовище. Тролль был огромен: несмотря на сутулость, рост его достигал полутора человеческих, а свешивающиеся до колен руки были толщиною в доброе бревно. Маленькие глаза людоеда, багровыми точками отражавшие Айвенов факел, прятались в глубоких провалах конического черепа, прикрытые огромными надбровьями. Серая шерсть свалялась в войлок, а исходящий от нее смрад ощущался даже на этом расстоянии.

Арбалет Итурбэ щелкнул, и стрела срикошетила от надбровья великана (целился-то альв в глаз), опалив нафтою шерсть на черепе. Тем временем Локкар сблизился с врагом и рубанул того по протянувшейся в его сторону руке, не добившись, впрочем, ничего, кроме разлетевшегося фонтана нафтовых искр: с тем же успехом можно было рубить и камень. Тролль попытался схватить наглого недомерка, но Локкар благополучно выскользнул из-под его руки — по части реакции тролли с людьми тягаться не могут. Эта заминка и дала Итурбэ время перезарядить оружие; знатоки вообще крайне пренебрежительно отзываются о рычажных арбалетах класса «ординар», однако один плюс у этой маломощной машины все же имеется: перезаряжаются они, и вправду, очень быстро, буквально за пяток секунд.

Парализующий страх, сковавший Айвена в первый миг при появлении монстра, внезапно исчез, уступив место какому-то неведомому ранее состоянию отрешенного спокойствия. «Ты же маг! — отчетливо произнес кто-то неведомый внутри него. — Какой-никакой, но все же маг… Делай же хоть что-нибудь!» А из глубин памяти услужливо всплыли формулы простенького, известного в теории каждому начинающему чародею заклятия «Песок в глаза». Он прочел его — все, как надо, — и тролль, пытающийся поймать танцующего вокруг него Локкара, вдруг застыл на месте, ослепленный на пару-тройку секунд не видимой никому вокруг ярчайшей вспышкой, а Айвен застыл в свой черед — не хуже тролля.

Получилось!!! А-ра-ра!!! Впервые в жизни у него получилось наступательное заклинание!

— Итурбэ! Я могу ослеплять его магией — на несколько секунд!

— Отлично! Останови его, когда он повернется лицом ко мне!

Он так и сделал — на сей раз вложив в заклятие все, что можно и чего нельзя. Мир подернулся сумраком и покосился, откликнувшись хрустальным звоном в ушах, но все-таки устоял — а вместе с миром устоял на ногах и Айвен. Устоял, опершись о стену, весь покрытый липким потом и тщетно пытающийся удержать поднявшуюся выше горла тошноту… Однако дело, кажется, сделано.

На сей раз тролля, похоже, ослепило всерьез и надолго. Он застыл посреди галереи, беспомощно ощупывая воздух перед собою; громадная пасть людоеда, усаженная устрашающими клыками, извергала такой рев, что, казалось, с потолка сейчас посыпятся за шиворот облетевшие кристаллы кальцита… И тогда Итурбэ опустился на одно колено, хладнокровно прицелился с упора и выпустил последнюю свою огненосную стрелу — точнехонько в разинутую пасть чудовища.

Страшно и подумать, что натворила там, внутри, нафта — наверняка выжгла все, что только можно. Тролль опрокинулся навзничь, судорожно дергая ногами и пытаясь стереть с морды разбегающиеся от обугленной пасти язычки огня; он не издавал при этом ни единого звука — надо думать, среди прочего сгорели и голосовые связки… Альв между тем отчаянно крикнул из своего арбалетного отдаления замершему на месте, опустив меч, Локкару: «Не стой столбом, болван! Бей его в подошву, пока лежит!» Лейтенант подчинился без раздумий (уж кому, как не Старшему Народу, разбираться в укрощении троллей!) и мгновение спустя нанес колющий удар в пятку огромной, с хорошее корыто, ступни. И — о чудо! — клинок на сей раз и в самом деле не отскочил, а впился в плоть людоеда, опаляя ее нафтовым огнем…

И все же тролль поднялся — ну и живучесть!.. Поднялся, качнулся, не устоял на ногах (ступить на нашпигованную неугасимыми нафтовыми угольями пятку было, видать, невыносимо больно даже для него) — и вновь поднялся, волоча раненую ногу и опираясь на свои длиннющие руки, как на костыли. Альв продолжал осыпать его стрелами, целясь в глаза, раз и другой, и тогда чудовище, будто осознав наконец безнадежность борьбы, со всей возможной скоростью заковыляло к отверстию одной из боковых штолен.

— Оставь его! — крикнул Итурбэ устремившемуся было вслед за подранком Локкару. — Не жилец…

Лейтенант послушно вернулся на место схватки:

— Послушай, почему мне удалось его… ну, в ступню… Это — магия?

— Никакой магии. Шкура тролля заколдована и меч ее не берет, а вот подошвы — нет; там обычная кожная мозоль, как у всех, кто ходит босиком, только очень толстая… Это мало кому известно, да и проку от этого знания немного: такой расклад, как сегодня, выпадает… я уж и не знаю когда. Стрелять по глазам в любом случае надежнее.

— Благодарю вас, сэр Итурбэ. Похоже, я опять обязан вам жизнью.

— Благодарите лучше его, сэр Локкар, — альв кивнул в сторону Айвена, — Не останови он монстра своей магией, черта с два я так удачно всадил бы стрелу ему в пасть…

— Эй, Айвен! Ты как? — Локкар обернулся к юному магу, по-прежнему подпирающему стену, перевел взгляд с иззелена-бледной физиономии ему под ноги и понимающе протянул флягу с водой: — Ясно… Ну-ка глотни!..

Айвен прополоскал рот от остатков рвоты и сплюнул; потом напился — вроде чуть полегчало.

— Стимулятор?..

Он лишь отрицательно помотал головой.

— Идти можешь? Или нужен привал? — лейтенант лейб-гвардии сэр Локкар был вновь собран и целеустремлен.

— Могу.

— Тогда вперед.

* * *

Виктор отрешенно следил за перемещениями своих шахматных фигурок по полю битвы; забавно, что, когда игрушка переведена в режим «Демо», ее и остановить-то нельзя (нет такой опции) — остановится сама, когда закончится бой. Так что теперь только ждать: либо на экране возникнет пергамент с финальным сообщением о смертельном поцелуе богини Лим-Крагмы вкупе с предложением «Переиграть последнюю запись» или «Вернуться в основное меню», либо — если ребята прикончат-таки тролля или обратят его в бегство (что, впрочем, для их уровня совершенно невероятно) — экранная обстановка сменится обратно с «боя» на «путешествие»: доска с «Воландовыми шахматами» исчезнет, и возникнет «пейзаж глазами героя» — в данном случае уходящая в темноту штольня.

Фигурки героев двигались очень быстро, как и положено в режиме «Демо», так что Виктор не сразу разглядел, что сегодня они ведут себя как-то не вполне обычно… Он ясно понял это лишь тогда, когда после арбалетного выстрела Итурбэ от огромной серой фигуры тролля (с гигантопитека он срисован, что ли?) отлетела кверху совершенно ошеломительная багровая цифирка потерянных хит-пойнтов живучести; тролль опрокинулся навзничь, и подскочивший сэр Локкар ткнул в поверженного монстра мечом — опять вышибив из того кучу хит-пойнтов. Монстр, однако, сумел подняться и под стрелами Итурбэ торопливо заковылял наутек, к краю «шахматной доски». Вот тут Виктору уже захотелось протереть глаза: ладно, Бог с ним, что неуязвимую шкуру тролля пробивают ординарными мечами и незаговоренными стрелами — но по правилам игры фигурки падают наземь лишь мертвыми, израсходовав все хит-пойнты до нуля, и вставать обратно не могут категорически, ни при каких обстоятельствах.

Что ж это творится-то, а?

Схватка тем временем победно завершилась, режим показа на экране исправно сменился с «боя» на «путешествие», однако чудеса на этом отнюдь не кончились. Виктор потянулся было к курсорным клавишам, чтобы двинуть группу дальше, но тут освещенные факелом стены галереи чуть заметно дрогнули и сами собою заскользили навстречу: отряд и так уже шел вперед, безо всякого его участия! Для проверки он ткнул пальцем в курсорную стрелочку «назад» — никакого эффекта… Панически заметавшаяся мысль нашла единственную рационалистическую лазейку: игра неким непонятным образом перешла в «демонстрационный режим» и при «путешествии» тоже. Каким образом? — да почем я знаю, я ж вам не хакер!

Теперь он, широко раскрыв глаза и затаив дыхание, наблюдал нечто вроде видеофильма. Ему показалось, что к привычному звуковому фону подземного путешествия добавилось и нечто новое: шаги, тяжелое дыхание… или мерещится?.. Галерея свернула направо, потом налево, потом уперлась в развилку. Здесь картина на некоторое время остановилась — будто там, и вправду, совещались, куда свернуть, направо или налево; и тут среди привычных подземных звуков послышался слабый, но явственный незнакомый звон: не иначе как там подкинули монету на орла-решку!

Похоже, выпало им «налево». Двинувшись по левому ответвлению, группа почти сразу наткнулась на массивную окованную дверцу и бестрепетно распахнула ее. За дверью обнаружилась небольшая ярко освещенная зала, а в зале той…

И тут на экране внезапно пошел мультфильм.

Такие коротенькие, секунд на сорок, сюжетные мультфильмы завершают каждую из двенадцати последовательных миссий, составляющих сюжет «Хроник Срединных Земель». Но фокус-то в том, что происходящее сейчас никаким завершением нынешней миссии не было! И потом — уж он-то отлично помнит тот мультфильм, которым кончается первая миссия: сцена во дворце Аретты, когда благополучно доставленного в столицу Итурбэ в последнюю минуту ранит отравленным стилетом юный граф Аттор, находящийся в состоянии гипнотического транса…

А сейчас вместо этого на экране возник небольшой зал, в котором свернулся кольцами вполне симпатичного вида золотой дракончик; именно блеск его чешуи и наполнял зал тем мягким свечением, что было заметно еще снаружи. Дракон приподнял голову и приветливо произнес:

— Здравствуй, мальчик! Я жду тебя уже много веков… Пожалуйста, подойди поближе!

Айвен с замиранием сердца глядел на Золотого Дракона. Ему показалось, что он ослышался, когда тот приветливо произнес:

— Здравствуй, мальчик! Я жду тебя уже много веков… Пожалуйста, подойди поближе!

Юный маг кивнул и, отстранив пытавшегося остановить его Локкара, приблизился к этой ожившей золотой скульптуре.

— Тебе предстоит менять судьбы миров. Ты готов?

— Я… Я не знаю… Вправе ли я…

— Проверь себя, заглянув мне в глаза… Что ты увидишь — собственное отражение или нечто иное?

Айвен всмотрелся в бездонную тьму вертикальных драконьих зрачков.

— Это не мое отражение… Странная комната… Человек за столом, в странной одежде… Он, наверное, маг: перед ним доска с клавишами, что-то вроде ксилофона, и хрустальный шар, заключенный в квадратный ящик… Хрустальный шар показывает картину… Высокие боги! — он же показывает как раз Золотого Дракона!..

— Достаточно, Айвен, — мягко остановил его Дракон. — Ошибки нет — ты именно тот, кто нужен Срединным Землям…

Виктор глядел в разрастающиеся почти во весь компьютерный экран драконьи зрачки и мучительно соображал — откуда же это растущее чувство опасности? И вдруг вспомнил: Бог ты мой, нельзя, никогда нельзя заглядывать в глаза дракону! Пытаясь защититься, он вскинул было руку к кнопке Reset, но, разумеется, опоздал.

Странно мягкий голос произнес где-то в глубине его сознания, безо всякого злорадства, а скорее, с сочувствием: «Значит, тебе любопытно — что чувствуют люди, узнав, что их мир через несколько мгновений перестанет существовать?..»

…Больше всего это походило на то, как сгорает брошенная на угли фотография: черная обугленная кайма наступает от краев картона к его центру, обращая в рассыпающиеся хлопья картинку, самонадеянно мнившую себя вечной. Пару секунд в пустоте еще существовал экран с печальными глазами дракона — будто тот оглядывал напоследок свою работу, — а потом настала тьма, полная и вечная…

5.

Ощущение вторичности происходящего было внезапным и необычайно сильным. Оно волною прокатило по речным заводям памяти, взбаламутив с заиленного, заросшего рдестами и роголистником дна причудливую мешанину погребенных там теней, отзвуков и запахов. Некоторое время все это кружилось в зеленоватой, цвета бутылочного стекла, водной толще, и казалось уже — вот-вот сложится в осмысленное воспоминание, но нет. Хоровод распался, и образы минувшего стали один за одним погружаться в глубину; дольше всего держался запах — он как бы отчаянно выгребал против течения («Ну вспомни же меня, вспомни — это так важно!..»), однако настал черед и ему обессиленно вернуться в придонную тину забвения. Теперь уж точно навсегда…

Виктор даже чуть помотал головой, будто вытрясая воду из ушей. Ведь в институте у Поля он точно впервые… Может, это стенд с выпиленными из пенопласта орденами и праздничной стенгазетой ему навеял какие-то воспоминания, так подобные стенды наверняка просто одинаковые во всех институтах… «Призывы ЦК КПСС к 80-ой годовщине Великого Октября» — ну какие тут возможны местные варианты?.. Равно как и непременный портрет орла нашего, товарища Андропова: пронизывающий взор Великого Инквизитора, тонкий хрящеватый нос и бескровные губы вампира. «Армянское радио спрашивают: почему Андропов выжил в 84-ом? Армянское радио отвечает: потому что стрелять надо было не обычной пулей, а серебряной!» Самого армянского радио, между прочим, в последние годы почти и не слыхать — не то что в благословенные либеральные времена Леонида Тишайшего…

Вот ведь не ценили, а? — «бровеносец в потемках», «сиськи-масиськи», что ни неделя, то новый анекдот, один другого ядовитее… Диссиденты из всяких «Хельсинских групп» — ну да, под гэбэшным надзором, да, утесняли их всяко-разно, обыски-высылки — но ведь они были, действительно были, и письма свои писали, и интервью журналистам забугорным давали, это ж только вдуматься — по нынешнему-то времени!.. Книжки опять-таки в стране издавались не Бог весть какие и не Бог весть сколько, но все-таки не один только буревестник революции товарищ Горький в серии «Школьная библиотека» да материалы очередного съезда в красном сафьяне; а в школьной программе изучали Достоевского и Щедрина — вот тоже «симптомчик»… А мы, идиоты малолетние, вольтерьянцы хреновы — ах, Северная Корея! ах, «1984»! Да в наши годы, между прочим, не было такого выпускника биофака, чтоб этот самый «1984» не прочел, а нынче — поди найди, чтоб хоть слыхал про такое… И чего удивляться: в наше время за хранение (ежели без размножения) полагалась «профилактическая беседа», ну, если в самом пиковом раскладе — могли попереть из аспирантуры, а нынче за «1984» припаяют столько, что выйдешь уже при коммунизме… Болтают, впрочем, тут еще и «чисто личное»: уж очень орел наш, Юрий Владимирович, эту дату — 1984 — недолюбливает…

— Привет! Извини — задержался, партсобрание… Давно ждешь?

— Да не очень… Вот, изучаю пока «Призывы ЦК КПСС к 80-ой годовщине», как раз дошел до призыва нумер 34: «Советские ученые! Укрепляйте лидирующие позиции советской науки», или как он там…

— Ладно, ладно язвить… Давай сюда свой аусвайс и обожди еще с минуту.

Биохимик Поль — университетский однокашник и кореш еще со времен школьного биологического кружка при Зоомузее — был теперь большой шишкой в Институте молекулярной биологии — членкор, шеф ведущей лаборатории (от замдиректорской должности хватило ума отмотаться), а главное — выполняя кучу военных программ, обладал немалыми возможностями по административно-партийной линии… Во, ты глянь: уже делает знак от вахты — давай, мол, сюда, можно; ну, дает! (У нас ведь нынче в стране очередное осеннее обострение — на сей раз на предмет бдительности: чтоб пройти в соседний закрытый институт — а они теперь все закрытые, — надо, чтоб наш первый отдел две недели переписывался с ихним: почему, да отчего, да по какому случаю. Или вот так: два слова на вахте от уважаемого человека… Воистину, «Если б в России законы действительно выполнялись, жизнь тут была бы положительно невозможна»…)

По коридору навстречу им валила густая толпа сотрудников — в конференц-зале только что закончилось под магнитофонный «Интернационал» юбилейное партсобрание (присутствие беспартийных, с чем последние пару лет было послабление, вдруг опять сделали обязательным). Поль сразу шарахнулся в боковой коридор, но был замечен и настигнут энергичной дамой специфически-профкомовской наружности; на лице институтского вседержителя сразу проступила печать покорной безнадежности, однако дело обошлось парой бумаг, которые он с видимым облегчением и завизировал прямо на подоконнике. До Вычислительного Центра они уже добрались беспрепятственно.

Дело, приведшее Виктора к молекулярным биологам, было, с одной стороны, пустяковым, а с другой — довольно щекотливым. Некоторое время назад ему понадобилось провести некие расчеты из области многомерной статистики. Ничего сложного в них не было, можно обойтись и ручным калькулятором, но объем данных был достаточно велик, и работа, по прикидкам, затянулась бы месяца на два; для хорошей же ЭВМ (вроде «Хьюлет-Паккарда» 80 года) там дела было минут на двадцать «чистого машинного времени» — плюс, понятное дело, неделю на подготовительные операции. Каковые подготовительные операции он успешно и проделал в ВЦ Института океанографии (в собственном его институте ЭВМ не было вовсе).

И вот, буквально за день до назначенного ему «машинного времени», в ВЦ океанографов нагрянул КГБ: выяснилось, что предприимчивые программисты распечатывали прямо на казенных печатающих устройствах Мандельштама и Стругацких. Весь ВЦ загремел под фанфары; помимо обычных в таких случаях статей «Антисоветская агитация» и «Хранение и размножение антисоветской литературы» ребятам навесили еще и «Незаконное частное предпринимательство», а поскольку по новому Кодексу срока не поглощаются, а плюсуются, на круг им вышло лет по десять… Чудо, что Викторовы перфоленты и прочую хренотень не загребли при обыске как вещдоки — выцарапать их потом было бы весьма проблематично…

Однако неприятности на этом не кончились. Под эту историю немедля был издан приказ по всем институтам: усилить контроль за множительной техникой, в том числе, отдельной строкой, — за печатающими устройствами. А первые отделы, рассудив, что кашу маслом не испортишь, попросту опечатали все ВЦ — до особого распоряжения. Поскольку работать-то все равно надо, опечатанными ВЦ, конечно, потихоньку пользовались, но делая вид, что ничего такого нету, и чужих, понятно, не пускали на порог. Виктор совсем уж решил было плюнуть и обсчитать свои данные вручную, когда чистым случаем, на встрече курса, узнал от Поля, что они-то своим ВЦ пользуются вполне легально: «Витюша, у нас в плане стоят такие спецтематики от Минобороны, что ежели нам вдруг понадобится вырыть котлован на Красной площади, они только козырнут и спросят — Мавзолей сдвигать в сторонку надо?»

В институтском ВЦ Поль перекинулся парой фраз с длинноволосым программистом запуганно-неарийской наружности и со скучающим на стуле в углу дежурным особистом. Далее все обошлось со сказочной легкостью: бутылка коньяку — и через двадцать минут Виктор держал в руках распечатку со своими результатами (забавно, но мелочная коррупция и поголовное раздолбайство под дланью Железного Юрика расцвели так, что про времена пофигиста Лени теперь в один голос говорили: «И ведь порядок в стране был!»). С интересом оглядел машинный парк; насколько он мог судить, ЭВМ тут были из самых современных, какие вообще можно отыскать в Союзе: молекулярные биологи, похоже, обставили свой ВЦ, что называется, «под падающий шлагбаум» — перед самым 86 годом, когда Рейган врубил эмбарго на поставки в соцлагерь вычислительной техники.

— Ну чего, заглянешь к нам в лабораторию? Там небось уже накрыли и откупорили — по случаю славной годовщины.

— А давай! Есть повод…

В лаборатории все было, как водится: лабораторный стол, застеленный фильтровалкой, винегрет в круглых кристаллизаторах и клю-квовка-«Несмеяновка», разливаемая из бутыли для дистиллята в химические мерные стаканчики. Благородное дворянство вполголоса беседовало:

— …Какой эксперимент закладывать, голубь?! Забыл, что мы завтра всем сектором отбываем на три дня?.. На родимой Сетуньской овощебазе картошечка в овощегноилищах уже перешла в жидкое агрегатное состояние — пора фильтровать, а как тут без биохимиков?..

— В Штатах говорят: «Неизбежны только смерть и налоги», а у нас — смерть и овощебазы; а вот интересно — как с этим обходились при Сталине? Или тоже зэки работали?

— …Вот-вот — якобы анекдот: «Некоторые злопыхатели утверждают, будто советская наука отстала от американской на двадцать лет. Это, товарищи, неправда. Она отстала навсегда…»

— Да уж, не знаю, как там всякая ядрена-физика, но в биотехнологиях-то мы точно отстали навсегда: своих реактивов должной чистоты нет, что называется, по определению, работать на привозных — это изначально повторять зады за американами… ну а теперь, после эмбарго, вообще полный привет — впору специальность менять. Виктор… Сергеич, — не путаю? — вам там у себя, часом, безработный дэ-бэ-эн не требуется?

— Ближе к лету, — хмыкнул Виктор. — Коллектором на Тянь-Шань. Сто десять, плюс высокогорные, плюс природно-очаговые — там чума. Идет?

Да-а, размышлял он, подставляя мерный стаканчик, да, ребята попали… Это нам хорошо — нужны голова и руки плюс старый добрый цейссовский микроскоп… ну, еще деньги на вертолетные заброски. А они ведь, и вправду, посажены на иглу с импортным оборудованием и реактивами, без этого хоть лоб разбей и наизнанку вывернись — нормального результата не добьешься. Первый раз их тряхнуло в 86-м, после Пешаварского кризиса, но тогда эмбарго было частичное, да и со временем приспособились закупать кое-что через третьи страны. А вот с 90-го, когда ввели в войска в Польшу (на пару с ГДР-овскими немцами; это ж надо было додуматься, а?) и весь мир сказал нам дружное и громкое «п-фэ!..» — настал полный даун: большая-пребольшая Северная Корея «с опорой на собственные силы»… Вон Поль говорит: все их супертематики — это уровень студенческих работ в Штатах или во Франции.

— …Мало того, что у них там чуть не у каждого собственная ЭВМ прямо на столе, так они теперь все эти ЭВМ объединили меж собой в единую систему, — азартно заливал какой-то вьюнош. — Представляете: сидишь ты, скажем, в Париже и напрямую переписываешься с другом в Лондоне, ну, получается вроде как телеграмма, только не выходя из дому…

— Да ну, Алеша, — отмахнулся изящный джентльмен в эспаньолке, смахивающий на Арамиса, — легенды это… Атлантида, летающие тарелки… теперь вот — единая сеть ЭВМ, соединяющая каждого с каждым. Ты просто вдумайся: нужно строить отдельную кабельную сеть — и чего ради? Чтоб твой парижский лентяй мог телеграммы посылать, не выходя из дому? Абсурд…

— Так они прямо по телефонной сети!..

Тут Арамис от души захохотал, по-птичьи запрокидывая голову:

— Ой, уморил… Алеша, голубчик, это ж анекдот, во-от с такой бородищей! Про мужика, у которого холодильник всегда от продуктов ломился; ну, приходят к нему товарищи из органов: откуда, мол. «А я, — отвечает, — приноровился его вместо розетки в радиоточку включать»…

— Да нет, точно через телефон! Можно еще любую книгу заказать из Библиотеки Конгресса — ну, не саму, понятно, а ксерокопию…

— И это, Алеша, тоже анекдот — времен Московской Олимпиады-80: мы, видишь ли, тогда на весь мир пыжились, пытались показать, будто у нас тоже все, как у людей… Так вот, «Армянское радио спрашивают: правда ли, что во время Олимпиады можно будет заказать продукты прямо по телефону? Армянское радио отвечает: да, правда; и получить их прямо по телевизору»…

По этой части Виктор с Арамисом был решительно не согласен, но спорить не хватило настроения. Судя по всему, у них там, на Западе, именно в области ЭВМ произошел крупный прорыв — он чувствовал это хотя бы по тому, что в последние год-два просто перестал понимать большую часть из того, что рассказывали в соответствующих программах вражьи голоса; а впрочем, может, все дело в том, что голоса эти он сколь-нибудь регулярно слушал только летом, в экспедициях; в больших же городах глушили так, что ловить Севу Новгородцева — это теперь было, по выражению Венечки Ерофеева, «целое занятие жизни». Иных же источников информации о заграничной жизни просто не осталось: железный занавес по полной программе, упрощенного выезда за границу, как при Брежневе, не было в помине, даже Поля больше не выпускают — одни дипломаты да гладкомордые «журналисты-международники»… В общем, по всему выходило, что мы в своей «Северной Корее — М» отстали от мировой цивилизации так, что не способны даже адекватно оценить масштаб этого отставания…

А все потому, что западное эмбарго на ЭВМ встретило трогательное понимание Степаниды Власьевны. Это дураки думают, будто ЭВМ нужны для расчетов и хранения информации; умные же, государственно мыслящие люди сразу поняли, что это — злоехидная пишущая машинка, способная в святую предпраздничную ночь родить из своих электронных мозгов тысячу листовок: «Андропов — козел!» и «Свободу Польше»… А уж когда выяснилось, что все собрание сочинений Солженицына умещается на магнитном носителе размером с пачку «Примы», а дальше его можно копировать одним нажатием пальца — у государственных людей вообще корчи сделались. То ли дело сейчас: перед праздником снес пишущие машинки со всего института в опечатанное помещение — и порядок, инструкцию с тридцатых годов не меняли…

Впрочем, одно применение личным ЭВМ в Союзе все же нашлось. Теперь среди высшей номенклатуры вошло в моду иметь в доме наряду с прочими атрибутами вседозволенности еще и новенькие, добытые за границей по линии ПГУ «Макинтоши», а их чада и домочадцы предавались суперэлитарному, не доступному никому из смердов развлечению — «электронным играм»; тем самым, что вышеозначенные гладкомордые международники, гневно супя брови, именовали не иначе как «новейший электронный наркотик, созданный американскими наследниками нацистского доктора Хасса для оболванивания трудящихся масс».

Виктор электронную игру видел однажды в жизни, и никакого впечатления она на него не произвела — игра в солдатики, только не в настоящие, а нарисованные, вроде мультфильма. Что интересного в этом занятии могут находить люди, вышедшие из дошкольного возраста, он решительно не понимал. Отдельную пикантность ситуации придавало то обстоятельство, что в этих американских игрушках крошили в капусту именно Советскую армию, так что магнитные носители с этими играми быстренько приравняли к «киноматериалам антисоветского содержания» (3 года — хранение, 7 лет — демонстрация); а поскольку играла в эти игрушки исключительно советская элита, ситуация складывалась вполне сюрреалистическая.

…Они оказались рядышком при одной из последовательных ротаций народа за столом — кто курить, кто звонить. Аспирантку звали Алиса, она была ослепительно рыжеволоса, трогательно веснушчата и изумительно зеленоглаза. Красивой ее назвать было трудно, однако Виктор давно уже вышел из того возраста, когда девушек оценивают по степени безупречности профиля и длине ног.

Она закончила ту же физматшколу, что некогда заканчивал он — и это давало повод обменяться ностальгическими историями типа «А вот в наше время…»; всерьез занималась горным туризмом — что позволяло со знанием дела обсудить с ней «способы заточки мечей», практикуемые на сыртах Тянь-Шаня и в гольцах Верхоянского хребта; словом, увести беседу в область галантной и занимательной светской болтовни проблемы не составляло — только это было очевидным образом не нужно ни ему, ни ей. Ибо он вдруг почувствовал с ошеломляющей ясностью, что впервые с той поры, как… ладно… так вот — он наконец встретил человека, с которым ему было бы очень хорошо молчать. Дуэтом.

— Алиса, можно задать вам нескромный вопрос?

— Можно.

— Скажите, вы читали «1984»?

И тут она на миг растерялась — ибо ждала явно не этого.

— Разумеется, читала… Это некий тест?

— Да, в некотором роде, — улыбнулся он; улыбка вышла кривоватой. — Я просто пытаюсь оценить на ощупь глубину generation gap…

— Ну, тогда я предвосхищу следующий вопрос old-timer'a: ничего общего между ангсоцем и той помойкой, что нас окружает, нету.

— Вопрос вы не угадали, но это ладно; а в чем же наше отличие?

— В самом главном: мы если хотим, то можем. Все прочее — производив.

— Мы — в каком смысле?

— А вот это уже действительно generation gap, — улыбнулась она. — Мы — это именно мы, и никаким расширительным толкованиям оно не подлежит. Я достаточно ясно выразилась?..

6.

Айвен обернулся и бросил прощальный взгляд на обомшелый каменистый склон с пещерой Золотого Дракона; тот ведь при расставании сказал: «Я дам знать, когда в тебе возникнет нужда» — значит, надо запоминать дорогу, на будущее… И лишь отмахав где-то с полмили (Локкар с Итурбэ сразу взяли такой темп, что только держись), он внезапно сообразил: тропинка!., тропинка, что ведет ко входу в пещеру! Она была хорошо натоптанной и даже не заросла травой — значит, ею пользуются регулярно… Что бы это значило, а?

7.

Окна однокомнатной Алисиной «хрущевки» глядели на юго-восток, в сторону Битцевского лесопарка, так что утреннее солнце вовсю заливало комнату — штору они вчера, естественно, не задернули… Первый солнечный день за столько времени — что ж, даже символично… И тут он внезапно расхохотался: о черт, да ведь сегодня же 7 ноября! По неуклонной советской традиции тучи над Москвой в этот день «разгоняют», распыляя с самолетов йодистое серебро.

Выпорхнувшая уже из-под душа Алиса колдовала на кухне. Виктор чуть приподнялся на локте (в границах выполняемой им команды «Лежать!») и принюхался: да, сомневаться не приходилось…

— Алиса! Ты это правда, что ль, насчет «кофе в постель»?

— С такими вещами не шутят, sweety!

— Да ты обалдела, подруга… Не вздумай! Я вообще пью чай, честное слово!

Кофе в московских магазинах не было уже года полтора, про всю остальную страну и говорить нечего; то, что выдавали временами в заказах, имело к кофе такое же примерно отношение, как Олимпиада-80 — к намеченному ранее на ту же дату коммунизму. Если девочка, и вправду, кофеманка (а кто еще его пьет по нынешнему времени?), баночка обходится ей в треть аспирантской стипендии. Вот ч-черт…

Алиса, одетая в туго перепоясанный халатик, появилась уже в дверях с подносом, деловито сообщив:

— Чаю не держу, увы. Но, если ты настаиваешь, на будущее озабочусь.

Пару секунд Виктор глядел на нее со странным щемящим чувством.

— Господи… Я только сейчас сообразил: ты разыгрываешь для меня сцену завтрака Джулии и Уинстона, да?

Она озадаченно глянула на него.

— Честно сказать, мне это и в голову не приходило… И потом, они по-моему не завтракали, а ужинали… Впрочем, — тут в ее зеленых глазищах промелькнули чертенята, — это как раз легко проверить: книжная полка прямо у тебя за изголовьем.

Виктор повернулся и пару секунд озирал стеллаж; потом крякнул и, отрывисто скомандовав: «А ну-ка, завернись к окошку по правилу буравчика…», принялся одеваться.

— Что… — голос ее чуть дрогнул. — Что-то не так?

— Все так, — он обнял ее, зарываясь лицом в рыжую гриву, — все чудесно. Просто я, как old-timer, не привык стоять без штанов ни перед девушками, ни перед такими книгами…

Потом, уже не торопясь, он вернулся к книжному стеллажу. Да, посмотреть тут было на что… «1984» действительно стоял на второй снизу полке; настоящей политики, помимо него, тут было немного — «Архипелаг» да пара не известных ему сочинений Зиновьева, — однако в целом стеллажик тянул лет на семь верных («…и три года за недонесение», — хихикнул кто-то в глубине сознания). Бог ты мой, кто ж ее родители? — ЦК или генералитет КГБ, никак не ниже… А она, стало быть, кошка, гуляющая сама по себе… молекулярная биология и горный туризм вместо предуготованной карьеры дипломатической жены… Ну-ну!

Он медленно вел рукою вдоль полки, прикасаясь к книжным корешкам с той же отрешенной нежностью, как ночью касался кожи Алисы, ее ключиц и сосков… «Коричневый» худлитовский Булгаков («Белая гвардия», «Театральный роман» и «Мастер») соседствовал имка-ггрессовским томиком его пьес; Набоков, «Доктор Живаго», Берберова, Домбровский, Аксенов… Довлатов и Лимонов — кто это?., из тамошних — Маркес, Борхес, Камю, Гессе, Голдинг… и Лем — однако!.. стихов она, похоже, не любит — мало, да и набор странный: Ахматова, Бродский (аж три книги) и Лорка. Очень много книг на английском, а авторы — сплошь незнакомые: Фаулз, Дюрренматт, Ле Карре, Эко, Стоппард, Павич; впрочем, чего удивляться: «Иностранка» теперь публикует авторов только из соцлагеря — да и то не из всех его бараков, а лишь из самых идеологически выдержанных…

— Так ты, выходит, свободно читаешь на языке Шекспира?

— Естественно: я как-никак родилась там и довольно долго жила, — спокойно пожала плечами она. — Потому и «Алиса»…

Ясно… Значит, все-таки не ЦК, а КГБ — ПГУ, закордонные штирлицы… или МИД? «Господи, одернул он себя, — да мне-то что за разница?» С острым, новым интересом оглядел комнату; а ведь ежели не приглядываться к содержимому книжных полок — все смотрится обычно, вполне по-советски…

— Значит, членам Внутренней Партии, и вправду, разрешено отключать у себя дома телескрины? — ухмыльнулся он, кивая на столик с телевизором, зачем-то прикрытым матерчатым чехлом.

— Это не телескрин… в смысле — не телевизор, — рассеяно откликнулась она. — Это компутер.

— Как-как?

— Ну, то, что у нас в Союзе называют «индивидуальными ЭВМ»…

— Ух ты! И чего она умеет?

— Да в общем-то, по большому счету, это просто пишущая машинка с памятью: можно набрать текст, выправить ошибки, отредактировать, использовать в следующих работах фрагменты предыдущих… В общем, клей и ножницы.

— Понятно… — разочарование было острым и сильным. — А расчеты на нем проводить можно? Хотя бы простенькие — ну, там кластерный анализ, метод главных компонент?

— В принципе, можно — но у меня нет таких программ. Если хочешь, я могу их заказать. Только мне нужны точные названия.

Названий он не знал — откуда?

— Ну вот, и я не знаю. Мне тут, дома, нужды особой нет — эти гробы в нашем ВЦ работают не так уж плохо… Понимаешь, я ведь этой штукой пользуюсь вроде как западный человек автомобилем: знаешь правила движения и где газ с тормозом, а чего у него внутри — не твоего ума дело, на это механики есть… Да, кстати! — оживилась она. — Ты ведь небось никогда не видал компутерной игры? Хочешь поглядеть?

Он ошеломленно уставился на нее, невольно покосившись на книжную полку: Набоков с Бродским — и электронные бирюльки…

— Однажды видел. И, честно сказать, решил, что это занятие для дефективных детишек.

— А что именно ты видел? — прищурилась она.

— В одной сверху падали какие-то корявые кирпичи, надо было их укладывать в слои; если удавалось, появлялась красотка и скидывала с себя некую часть туалета — короче, статья «Порнография». В другой — нужно было ехать на американском танке и поджигать советские Т-72; это, сама понимаешь, «Антисоветская агитация». Я так понял, что взрослые люди играют в эти куколки-солдатики исключительно для обозначения своей принадлежности к тем, для кого законы не писаны.

— Глупости. Игры-то бывают очень разные… Знаешь, ты сейчас похож на человека, который прочел единственную книжку — какого-нибудь соцреалиста первой гильдии, и вынес заключение: «Книги — это дрянь!»

— Ну ты сравнила!

— А почему бы и не сравнить? — с неожиданной горячностью сказала она. — Компутерным играм всего-то чуть больше десяти лет от роду! Ты вспомни, что в их возрасте являл собой кинематограф: «ярмарочный аттракцион», «эрзац-театр для простонародья»…

— Ладно, ладно! — он прижал ее к себе, вновь вдохнув удивительный запах ее волос. — Не серчай… Давай покажи папуасу зеркальце!

Алиса расчехлила агрегат и запорхала пальцами по клавишам:

— Знаешь, дай-ка я тебе поставлю сказку… Волшебная страна — о такой мечтаешь в детстве: волшебники, рыцари, чудовища, подвиги, интриги… А при этом еще и детектив — Ле Карре с Маклином отдыхают…

На экране возник мультфильм-заставка — рыцарь, въезжающий в ворота заброшенного замка; ощущение неясной, но совершенно несомненной опасности было передано с необычайным искусством. Зазвучала музыка.

Музыка была хорошая.

Ощущение вторичности происходящего было внезапным и необычайно сильным…

ПЕРЕИГРАТЬ ПОСЛЕДНЮЮ ЗАПИСЬ.

ВЕРНУТЬСЯ В ОСНОВНОЕ МЕНЮ.

Критика

Дмитрий Володихин

Геймерский роман

Во втором номере журнала «Если» за 2001 год была напечатана статья Владислава Гончарова «Рождение игры», в которой критик высказал мнение о существовании целой области литературы, выращенной современной субкультурой ролевиков. По мнению автора, продолжившего разговор, сегодня она стоит на пороге превращения в особое литературное направление.

Современной российской фантастике стало тесновато в двухцветной одежке «либо-фэнтези-либо-НФ». Фантастическая литература слишком разрослась, чтобы сохранять даже формальное единство. Происходит процесс постепенного формирования новых самостоятельных направлений, школ, жанров, той красивой и многоликой пестроты, которая присуща любому сектору литературы в период динамичного роста. Видимо, в ближайшие несколько лет фантастоведы будут едва-едва успевать придумывать названия для явлений, только что рожденных литературным процессом.

Одному из таких новых жанров, наверное, можно дать имя «геймерского романа» или «геймерской фантастики». В настоящее время сюда можно без особой натяжки вписать десятки повестей и романов на русском языке.

Этот жанр, появившийся на стыке «твердой» НФ и киберпанка, одновременно подпал под влияние ролевой фантастики. В результате, как ни странно, возникло достаточно самостоятельное явление. Сказать, что визитной карточкой этого жанра является использование антуража компьютерных игр, значит, ничего не сказать. Такого рода декорации время от времени встречаются, скажем, в книгах Сергея Лукьяненко, которые затруднительно назвать «геймерскими» (например, романы «Линия грез» и «Императоры иллюзий»). Три ключевых конструкта, на которых стоит «геймерский роман», можно условно назвать портал, обратный портал и сюжет-алгоритм.

В первом случае имеется в виду очень простая вещь: из нашей реальности-1 можно перенестись в виртуальную реальность и жить в ней безо всякой трансформации человеческого сознания, играя роль одного из компьютерных персонажей. Иными словами, человек «приглашается» автором сыграть бегающую по экрану фигурку — причем, всерьез. Иногда для этого требуется связь, хотя бы очень тонкая и пребывающая на грани обрыва, с человеческим телом («телом-носителем») за пределами виртуальной реальности, как, например, в романе Леонида Кудрявцева «Охота на Квака». Но все чаще эта условность исчезает из текстов или повисает в виде не вполне досказанного намека. Так, в романе Александра Щеголева «Свободный охотник» главный герой расщеплен на две ипостаси, пребывающие в разных средах: мальчик — компьютерный гений в реальности-1 и грозный боец-истребитель в киберспейсе. Связь между двумя «половинками» — вопрос чисто технический, второстепенный как в сюжетном, так и в философском смысле. У Евгения Прошкина в «Войне мертвых» игра очень быстро переходит из обучающего средства в ожившую реальность, и люди принимаются на роль условных боеединиц, в данном случае — танков.

Сейчас трудно сказать, кто первым в России ввел моду на порталы, но одним из зачинателей был Виктор Пелевин с известной повестью «Принц Госплана». С психологической точки зрения, появление портала в киберспейс — весьма естественное продолжение постоянно растущих возможностей путешествовать по виртуальной реальности и колоссальной эмоциональной вовлеченности геймера. Собственно, портал как литературный прием естественно присущ произведениям о виртуальной реальности, даже если виртуальная реальность в них — докомпьютерного или раннекомпьютерного образца (как в «Мастере снов» Роджера Желязны, «Сне Уэссекса» Кристофера Приста и некоторых вещах Вернора Винджа середины 80-х годов). Портал внутрь реальности, срежиссированной на основе компьютерной игрушки, — всего лишь одна из разновидностей входа в виртуальную реальность любого образца.

Алгоритмизация сюжета вытекает из того простого факта, что высококлассный solution так и просится на роль сюжетной основы, как, например, у Владимира Васильева в романе «Враг неведом»[9], а логика игры, какой бы сложной ни была, неизменно проще логики объективной жизни. Таким образом, писатель несколько облегчает себе задачу сюжетного творчества. «Геймерский роман» в значительной степени вырос из незамысловатой новеллизации компьютерных игр. А подобная работа даже под пером такого мэтра, как Роджер Желязны («Хрономастер»), сюжетной изысканностью не страдает. Что уж тут говорить о примерах совсем другого уровня, — например, «Дум» в исполнении Д.Коуля-Колосова.

Более изощренное нововведение — обратный портал, когда реальность, изначально (по сюжету) считавшаяся виртуальной, начинает оказывать прямое воздействие на реальность-1 — от информационного обмена до прямого вторжения и преобразования. Простейший пример обратного портала — рассказ Александра Лайка «Избранник Господень», в котором персонаж игры начинает беседовать с геймером. Более сложную версию предлагает концовка романа Павла Титова «Арктика». Здесь киберспейс откровенно атакует «серую скучную реальность», превращая полупомешанного геймера Антона в его же собственную компьютерную реализацию — «непотопляемого красавчика Арктику». Классическое сочетание портала и обратного портала видно у Степана Вартанова в сериале, который был начат романом «Смерть взаймы». Сначала персонажи «проваливаются» в ожившую виртуальную реальность Кристалла, потом оказывается, что вся ситуация была отчасти подготовлена самим миром Кристалла, вмешавшимся в нашу повседневную жизнь.

Еще один вариант обратного портала можно увидеть в романе Сергея Лукьяненко «Фальшивые зеркала»: по ходу действия используется «оружие третьего поколения» для киберспейса, способное убить из виртуальной реальности живого пользователя путем гипнотического воздействия.

Доведенный до логического завершения случай обратного портала, — это когда реальность-1 только кажется незыблемой и доминирующей над всеми информационными полями виртуальных теней, а по ходу действия выясняется, что она сама играет роль виртуального придатка, одного из уровней в сложной информационной модели, не здесь и не нами созданной. После появления в российском прокате фильмов «Матрица», «Нирвана» и «Тринадцатый этаж» этот сюжетный ход вошел в арсенал российских фантастов, как нож в масло. Подобный «перевертыш» в опубликованной в этом номере повести Кирилла Еськова «Дежа вю»[10] представляет собой элемент повествования, которого читатель ждет едва ли не с самого начала, со сладким замиранием сердца предвкушая: «Ну, когда же?». Совершенно так же, как поклонники Конана или, скажем, Волкодава нетерпеливо ждут: на какой странице герой откроет свой боевой счет…

Наличие компьютерного антуража, связанного с определенными играми, портал, обратный портал и сюжет-алгоритм, выделяют «геймерский роман» из всей огромной совокупности фантастических произведений о виртуальной реальности. По отдельности эти элементы можно встретить во множестве текстов, не имеющих к названному жанру никакого отношения. Выпадение пары главных героев романа Роджера Желязны «Мастер снов» в реальность подсознания, английской девочки Алисы в сказочное Зазеркалье или, скажем, советской девочки Оли в Королевство Кривых Зеркал — чем не портал? Но эти случаи никак не связаны с компьютерными играми. Все действие рассказа Харлана Эллисона «У меня нет рта — и я должен кричать» происходит внутри виртуальной реальности. Но в сюжете нет ничего алгоритмического, виртуальная реальность не несет никаких игровых «родимых пятен», а портал, теоретически необходимый для сюжета, одной единственной фразой вынесен за его пределы.

В романе Джоан Виндж «Пешка» главный герой уходит в виртуальную реальность достаточно глубоко, ему в определенный момент даже угрожает опасность не вернуться обратно в собственное тело. Портал — налицо. Все остальное отсутствует, поэтому «Пешку» не следует связывать с жанром «геймерского романа». У Андрея Дашкова в романе «Умри или исчезни» очередной монстр-убийца выходит в реальность из вполне конкретной компьютерной игры. Обратный портал. Но роман выполнен в жанре «некроромантизма», или «хоррор-романтизма», достаточно далеком от «геймерской фантастики».

Собственно, сущностное отличие «геймерского романа» от любого другого текста о виртуальной реальности состоит прежде всего в том, что геймер-читатель видит себя в качестве действующего лица в виртуальной реальности, так или иначе играющей роль реальности-1.

«Геймерский роман» сладок и приятен в качестве наркотически притягательной текстовой иллюстрации к излюбленной игре-«бродилке», игре-«стрелялке» или игре-«стратегичке». Но помимо этого компьютерного антуража, перенесенного в роман, порталы и обратные порталы дают новый набор инструментов для решения вполне серьезных художественных задач.

В сложном и спорном романе С.Вартанова «Смерть взаймы», например, внимание читателя фокусируется не на рейдах внутрь ожившей виртуальной реальности и за ее пределы, а на этике сильных одиночек, выживающих в экстремальных условиях. Что им позволено, а что непозволительно ни при каких обстоятельствах? До какого предела обязательна для них помощь более слабым товарищам по несчастью и насколько этично со стороны последних рассчитывать на эту поддержку, если она угрожает неминуемой гибелью тем, от кого ее ожидают?[11] Совершенно так же на страницах «Дежа вю» альтернативная реальность, в основу которой легло допущение о большем запасе прочности советского строя, намного более значима, нежели обратный портал в клиническом варианте. Здесь схлопывание реальности-1 — лишь литературный прием, позволяющий читателю погрузиться в антиутопию современной России.

«Геймерский роман» — один из самых динамичных жанров в современной российской фантастике. В этой статье названа лишь малая часть принадлежащих ему текстов. Авторам «геймерской фантастики» приходится бежать «еще быстрее», чтобы где-нибудь оказаться: очередные новинки компьютерных технологий то и дело грозят превратить их корабли в устаревшие посудины еще на стапеле.

Проза

Кэтрин Азаро

Паутина игры

ПАУТИНА ИГРЫ

Иллюстрация Игоря Тарачкова

Похитители Джеремии разрешили ему наблюдать за делегацией, прибывшей для переговоров о его освобождении. Стена перед ним была прозрачной только с его стороны. Он видел людей за ней, а они его — нет.

Говорившего он не узнал. Только форму Корпуса иностранных дел Союзных Миров Земли. С двумя другими членами делегации Джеремия был знаком: Дебора Свенсон, декан факультета искусств Гарвардского университета, и профессор Джек Бренн, научный руководитель Джеремии на отделении антропологии.

С ними в комнате находилась Чанка Дал, одна из тех, кто похитил Джеремию. Дал управляла одним из крупнейших городов-государств человеческих поселений на планете Коубей. Высокая женщина занимала один из ключевых постов в иерархии Двенадцати Цитаделей.

Из динамика, откуда-то с небес, донесся голос представителя дипкорпуса:

— Поймите, Директор Дала, — вещал он, — Джеремия Колмен является гражданином Союзных Миров. Ваше решение отослать его против воли в другую Цитадель рассматривается у нас как похищение.

Директор Дала и бровью не повела.

— Вам известно, что Джеремия, прежде чем приехать сюда, подписал обязательство подчиняться нашим законам, — она обвела взглядом присутствующих. — Юрисдикция вашего правительства не распространяется на нашу систему.

Джек Бренн выпрямился. По комнате словно затрещали разряды энергии этого широкоплечего человека с гривой черных волос.

— У вас нет права его удерживать! Если он вас не устраивает, вы можете его депортировать — так гласит подписанное соглашение.

— Но он нас более чем устраивает, — мягко сказала Чанка. — Мы удостоили его нашей самой высокой награды.

— Теперь, когда Джеремия завершил полевые исследования, — заметила декан Свенсон, — он хочет вернуться домой. Директор Дала, его там ждут учебные занятия, работа, родственники. Его жизнь, — негромко добавила она.

— Он калани, — сказала Директор просто. — Калани не покидают Коубей.

Джеремия прикоснулся к широкому гравированному браслету, охватывающему плечо. На его другой руке был такой же браслет. Они были литого золота и символизировали его ранг. Калани. Игрок в кости.

Но он же не хотел, никак не желал подобной чести!

— Я передам ему ваш привет, — докончила Чанка.

Ее тон сказал Джеремии все: она отправляла делегацию восвояси. Он ударил кулаком по стене.

— Я здесь! — закричал он, зная, что стена звуконепроницаема, но все равно попытался: — Останьтесь!

Ему ответило только его собственное безмолвное отражение. Он уставился на отражение… скорее коубейца, чем землянина. Три года назад он прибыл в Дал мягкотелым, полноватым. Теперь дряблый жир сменился поджарой мускулистостью, которую он приобрел, работая в строительной команде вплоть до последних дней. Конечно, он никогда не будет атлетом, но физическая закалка, о какой прежде он понятия не имел, радовала его. Ему нравилось работать, вдыхая свежий морозный воздух великолепных Теотекских гор. Днем он упражнял мышцы, а по вечерам — ум, трудясь над диссертацией. Все его лишения ограничивались отсутствием компьютеров и относительно невысоким уровнем техники на этой планете. А в остальном здешняя жизнь его радовала.

До сих пор.

Вместо удобной рабочей одежды на нем сейчас был костюм, подобающий калани: дорогие замшевые брюки, замшевая безрукавка, белая рубашка с вышивкой на манжетах золотой нитью. Браслеты были надеты поверх рукавов рубашки, а тяжелые золотые щитки оберегали запястья. Волосы спутанными волнистыми прядями падали на уши и шею.

У него за спиной щелкнул дверной замок. Обернувшись, он увидел женщину в сопровождении октета охранниц — женщину, сразу приковывающую внимание. На шесть дюймов выше его шести футов двух дюймов. Лицо классической красоты высокородных обитателей Коубей. Почти на двадцать лет старше него — она как раз разменяла пятый десяток, но фигурой и железным здоровьем могла бы потягаться с юной гимнасткой. Замшевые брюки облегали стройные мускулистые ноги. Завитки волос на висках и тяжелая каштановая коса по пояс кое-где отливали серебром. Глаза, большие и серые, словно обладали особым внутренним сиянием. Простой костюм не нуждался ни в каких украшениях. Окружавшая ее аура власти была сильнее любых драгоценностей или ярких тканей.

Джеремия не знал о ней практически ничего, кроме ее имени. Халь Вьяса. Как Директор Вьясы она управляла небольшим, но богатым городом-государством высоко в горах. За годы, проведенные на Коубей, он видел ее лишь издалека, когда она посещала Дал. Но это его совершенно не касалось, хотя он сразу заметил необычную внешность правительницы. Никто не назвал бы Халь Вьясу хорошенькой. Быть может, элегантной, завораживающей, ошеломительной, царственной. Ему и в голову не приходило, что такая могущественная особа может обратить внимание на простого трудягу. Не ожидал он и того, что его успехи в Игре станут известны за пределами Дала.

Десять дней назад Директор Дала сообщила ему новость: Директор Вьясы купила его контракт калани — контракт, о котором он услышал впервые. Они, казалось, считали это вполне заурядной сделкой и не обратили ни малейшего внимания на его недоуменные протесты.

«Будь осторожен в своих желаниях». Уж кому-кому, а ему следовало бы взять на вооружение сей мудрый совет. Он хотел получить возможность поближе познакомиться с Каланией, элитарной группой игроков в кости, живущих в каждой Цитадели при Директоре. Он считал, что без сведений об этом закрытом институте его диссертация будет неполной. Калани играли в стратегическую игру. Они учились много лет и, прежде чем получить право на принятие в Каланию той или иной из Двенадцати Цитаделей, должны были выдержать труднейшие экзамены. Но ведь он не просил его никуда принимать! Знай он, что талант поставит его в подобное положение, он бы скрыл ото всех, насколько преуспел в Игре.

Директор Вьясы подошла к нему грациозной походкой и сказала:

— Мои приветствия.

— Они уходят! — Джеремия указал на комнату за стеной. — Без меня.

Женщина положила ладони ему на плечи: он остро ощутил и ее рост, и ее чувственность.

— Неужели ты не знаешь, что не должен ни о чем говорить в присутствии своего эскорта? Директор Дала сказала мне, что последнюю десятидневку ты посвятил изучению обычаев Калании.

Изучению? Так вот как они это называют? Последние десять дней он провел под домашним арестом, хотя комнаты, в которых его содержали, были много роскошней его прежней квартирки. Да, Директор Дала познакомила его с Клятвой: никогда больше не читать и не писать, а также не разговаривать с кем-либо вне Калании. Но он так жить не мог! Научные исследования были его образом жизни. Однако, когда он нарушил Клятву, его подвергли одиночному заключению, и это было уже совсем невыносимо.

Его мысли, видимо, отразились на лице. Голос Халь стал мягче:

— Джеремия, я понимаю, тебе тяжело. И мне жаль, что ты страдаешь. Надеюсь, ты почувствуешь себя лучше, когда мы прибудем во Вьясу. Мы отправляемся сегодня вечером.

Еще хуже! Во Вьясе его шансы спастись равнялись нулю.

* * *

Звездный свет серебрил башни Вьясы, когда ветролет спланировал во мрак. Цитадель вставала из темноты, как древний замок. Старая крепость служила теперь резиденцией Директора Вьясы и ее помощниц. Цитадель и город окружала стена. Впереди возникли остроконечные крыши. Их строгая красота подчеркивалась светом из стрельчатых окон. Туманная дымка заволакивала Вьясу, претворяя свет в расплывчатое золото, завиваясь вокруг темных арок и шпилей. Сразу за городом в небо ступенями устремлялись зубчатые горные вершины.

Вьяса была расположена вблизи Водопада Серых Скал, высоко в Теотекских горах. Джеремия прекрасно понимал, что, даже ускользни он от своих охранников, выбраться отсюда можно только по воздуху. А он никогда не управлял ветролетом, и бушевавшие на этой высоте ветры грозили гибелью всем, кроме опытных пилотов. Проделать многомесячный путь по горам и через пустыню до космопорта он не сумеет, даже при наличии необходимого снаряжения, съестных припасов и удачи.

Знает ли делегация, что его увезли из Дала? Отправятся ли они домой без него? Союзные власти предупредили его, что, настояв на своем и отправившись на Коубей, он лишился их защиты. Человеческие поселения, разбросанные среди звезд, разделились на три политических конгломерата. И Союзные Миры Земли существовали в тени двух гигантов — Сколианской империи и империи Торговцев. Сколианцы благоволили планете Коубей. Земля не хотела осложнять свои и без того натянутые отношения с воинственной Сколией, а уж тем более ради аспиранта, ровно ничего не значившего в большой политике.

Ветролет, раскрашенный под цвета горного сокола, повис на ветру, словно гигантская птица. Он проплыл над крышами города и приземлился на посадочном поле, размеченном туманными огнями.

Джеремия оглядел кабину. В ней разместилось десятеро: его охранницы, Халь Вьяса и он. Пилот и второй пилот сидели в кабине. Пассажиры расстегнули ремни безопасности, его стражницы встали по сторонам. Все эти восемь женщин были выше него, как и вообще большинство коубейцев — и женщин, и мужчин. На этих была тускло-лиловая форма с эмблемой Вьясы на плечах — стилизованного изображения Водопада Серых Скал. С их поясов свисали станнеры — пистолеты, стреляющие дротиками с транквилизаторами мгновенного действия.

Капитан открыла люк. В сопровождении шести охранниц Джеремия спрыгнул на асфальт. Он затянул потуже меховой капюшон, пряча лицо от бешеного ветра, и тут из ветролета выбралась Халь. Капюшон, обрамлявший ее лицо, придавал взгляду больших глаз еще большую силу. Она чуть-чуть улыбнулась ему с обычной сдержанностью, но и с каким-то изумлением, словно удивлялась, что он — и вдруг ее калани.

В сравнении с ледяным ветром Вьясы даже ураганы Дала казались ласковым бризом.

Гонимые могучими потоками воздуха, они пробежали по асфальту к Цитадели и вошли внутрь через изящную кварцевую арку в ее каменной стене. В тишине сводчатого вестибюля Джеремия вздохнул с облегчением.

Их ждали помощницы Директора, которые, кланяясь Халь, украдкой косились в сторону Джеремии — с тем же любопытством, с каким он некогда в Дале разглядывал калани, когда ему доводилось их увидеть.

Темноволосая женшина сказала:

— С благополучным возвращением, Директор Вьясы.

— Я вылетела сразу же, как только получила известие. Что там с плотиной?

Ее помощница выглядела совсем измученной, под ее глазами темнели круги.

— Электростанция все еще не функционирует. Маяк для ориентирования ветролетов в горах погас. Если ничего не удастся сделать, то и Вьяса, и Тенса останутся без электроэнергии.

Джеремия насторожился. Неудивительно, что Халь торопилась вернуться.

Плотина Вьяса — Тенса позволяла использовать энергию водопада Серых Скал, и лишь она постоянно обеспечивала электричеством Вьясу и Тенсу (зависимый от Вьясы город-государство).

К нему подошла Халь и остановилась чуть ближе, чем он ожидал. В Кембридже на Земле это не имело бы ни малейшего значения, но тут выглядело странноватым, учитывая прославленную сдержанность вьясцев.

Халь сказала хрипловатым контральто:

— Извини, Джеремия. Меня требует Вьяса. Эскорт проводит тебя в апартаменты.

Джеремия облегченно кивнул. Он был изнурен, совсем пал духом и мечтал о минуте одиночества.

Халь сказала капитану эскорта:

— Проводите его в апартаменты через личную дверь. Остальные могут встретиться с ним позднее.

Она улыбнулась Джеремии, и ее лицо преобразилось. Холодное классическое совершенство исчезло, сменилось живостью и теплотой.

— Остальным калани не терпится познакомиться с тобой, — заметила она. — Никто из них прежде не видел инопланетника, а уж тем более лицом к лицу.

Он снова кивнул, радуясь, что может не отвечать. Она погладила его по плечу неожиданным прощальным жестом. Затем охрана увела его из вестибюля в мраморный коридор с высоким сводчатым потолком. Ему почудилось, что когтистые бронзовые лапы по стенам сжимают факелы, но затем он понял, что это электрические лампы, имитирующие живое пламя, создающее атмосферу старины, напоминание о древности Вьясы и ее консерватизме.

Однако в крыле, куда их вывел коридор, бронзовые лапы держали настоящие факелы. Путники остановились перед стеной, покрытой арабесками. Капитан прикоснулась к одному из завитков — в стене появились щелки; она поднажала плечом, и дверь отворилась. Отступив в сторону, капитан поклонилась Джеремии. Он с удивлением посмотрел на нее и только тут понял, что она приглашает его войти.

Он оказался в апартаментах, ослепляющих своей роскошью. На мебели темного дерева мерцали багряные блики. Бледно-зеленые подушки лежали на диванах и на пушистом золотом ковре. Темно-янтарный цвет стен у пола через все более светлые оттенки золота переходил в бордюр слоновой кости под потолком, с которого на тонких золотых цепях свисали лампы — тонкие матовые шары, расписанные горными пейзажами. На столах красовались вазы из дутого стекла — каждая с голубовато-зеленым стеблем, завершающимся кистями полых и воздушных золотых шариков.

Ванная была величиной во всю его квартиру в Дале. Основное пространство занимал бассейн, питаемый фонтанчиками и выложенный зелеными плитками, инкрустация которых создавала эффект радужной пены. В спальне — кровать под балдахином из зеленого и голубого бархата. Бронзовые жаровни поддерживали тепло в комнатах. Звездный свет струился на подоконники через высокие рамы с небьющимся стеклоплексом. Выглянув наружу, он увидел, что внешняя стена Цитадели переходит в вертикальный обрыв над бездонной пропастью.

Когда они вернулись в гостиную, капитан кивнула на подковообразную арку напротив личной двери, обрамленную золотой мозаикой. Занавес на ней был цвета слоновой кости.

— Личная дверь ведет в общий зал, куда выходят двери общих апартаментов, — сказала женщина, а затем поклонилась. — Мы оставим тебя отдохнуть. Если что-либо понадобится, то мы Снаружи.

Он кивнул, понимая, что сбежать не удастся.

Оставшись один, Джеремия устало опустился на диван: у него не хватило сил даже для того, чтобы лечь в постель. Через некоторое время со стороны арки, ведущей в общий зал, донесся стук. Он решил было не обращать внимания, но то же неуемное любопытство, которое толкнуло его стать антропологом, взяло верх и теперь.

— Войдите, — откликнулся он.

Занавес всколыхнулся, пропустив высокого человека атлетического сложения и с очень широкими плечами. На вид ему было около сорока. Классические черты высокородного коубейца, черные кудри, тронутые сединой. В его осанке была небрежная уверенность. Костюм покроем напоминал одеяние Джеремии, но был более темным. По три браслета на каждой руке, а не по одному.

Почему у него больше, подумал Джеремия и тут же рассердился на себя: нашел чему завидовать!

— Мои приветствия, — сказал вошедший. — Я Кев. — Он заметил поникшие плечи Джеремии. — Я могу зайти и в другой раз, если хочешь.

Джеремия предпочел бы остаться один, но у него не было желания восстанавливать против себя других игроков в кости. Какое-то время ему придется провести в их обществе… если не весь остаток жизни. Но о такой перспективе он предпочитал не думать. И выпрямился, принимая вид учтивого хозяина.

— Входите, прошу вас, — он указал на кресло, отделенное от него столиком. — Устраивайтесь поудобнее.

Кев раскинулся в кресле и вытянул длинные ноги поперек ковра.

— Находиться Снаружи очень утомительно. Но не беспокойся. Тебе не придется бывать там слишком часто.

— Снаружи?

Кев обвел рукой комнату.

— Калания — место, где мы живем, — это Внутри. Все прочее — Снаружи.

Джеремия уставился на гостя:

— Мы все время остаемся в этих комнатах?

— Нам принадлежит крыло Цитадели. И парк. Его площадь — двадцать квадратных километров. — Словно извиняясь, Кев добавил: — Угодья большинства Каланий гораздо обширнее. Но Вьясу теснят горы. Впрочем, по-моему, этого вполне достаточно для четырнадцати человек.

— Здесь живут четырнадцать калани?

— Считая тебя.

Джеремия протер глаза.

— Не напоминайте мне!

— Так, значит, слухи верны? — Кев внимательно вглядывался в него. — Клятву у тебя взяли против твоей воли?

— Да.

— Вообразить трудно! Очень многие отдали бы все, чтобы оказаться на твоем месте.

Джеремия покачал головой:

— Я понятия не имел, что Директор Вьясы решила приобрести мой контракт.

— Обычно калани сами выбирают, чье предложение принять, — согласился Кев. — Когда Халь начала переговоры о твоем контракте, известия об успехах Джеремии в Игре разнеслись повсюду. Из-за этого контракта торговались несколько Цитаделей, несмотря на то, что ты не сдал положенных экзаменов.

Джеремия вытаращил глаза. Другие Директора тоже предлагали купить его тайный контракт калани?

— Откуда вы знаете?

Взгляд Кева стал непроницаемым.

— Халь иногда беседует со мной, — сдержанно ответил он.

Халь! По тону Кева могло показаться, что называть одну из влиятельнейших лидеров Коубей по имени было вполне естественным. Калани принадлежали к тем избранным, кто, возможно, имел на то право, однако Джеремия знал, что у него язык не повернется — он ведь с трудом заставил себя называть профессора Бренна Джеком, и то лишь после долгих и настоятельных требований. Ну, может, привычка родит непринужденность…

— А вы давно калани?

Тон Кева стал чуть надменным:

— Двадцать три года. Я дал Клятву в шестнадцать.

Джеремия был оглушен. Значит, Кев большую часть жизни провел затворником, играя в кости. И тут его пронзила мысль: «А не я ли всю жизнь с головой уходил в занятия? Был затворником библиотек и лекционных залов?»

* * *

Джеремия проспал все утро, что на Коубей с ним случалось редко, учитывая тридцать шесть часов тамошних суток. Ему не хотелось подниматься с постели. День он провел в халате, сидя у окна спальни и глядя вниз, в воздушную пропасть и плывущие в ней облака.

Разумеется, он попытался уйти. Отворил личную дверь и увидел Снаружи вооруженную охрану. Когда капитан спросила, чем они могут ему служить, он покачал головой и захлопнул дверь. Потом вернулся к окну и уставился в небо.

Вечером он несколько расслабился — искупался в бассейне с фонтанчиками. Побрился бритвой с перламутровой ручкой, которую увидел на полотенце, положенном на скамью из полированного камня у края ванны.

Вернувшись в спальню, он надел костюм, который нашел в гардеробе. А потом снова сел у окна.

Зашел Кев узнать, не хочет ли он пообедать с остальными калани в общей столовой или предпочтет, чтобы обед ему подали сюда. В ответ на оба предложения Джеремия мотнул головой.

Наконец обрывы окутала ночная тьма. Он все еще сидел у окна, когда за ним пришла охрана.

* * *

Отблески факелов играли на зелено-голубой мозаике в золотой обводке по стенам лабиринта коридоров, который завершился винтовой лестницей из черного мрамора. Она вела в башню, куда эскорт его и препроводил. Никто не объяснил ему, зачем… да и вообще всю дорогу никто не проронил ни слова.

Наверху они оказались перед аркой-подковой. Комнаты за ней были даже еще более изысканно убраны, чем его собственные. Плафоны излучали мягкий свет. По стенам поблескивали изображения птиц на цветущих ветвях. В углах стояли темные урны высотой с Джеремию, украшенные цветами из золотистого мрамора.

Эскорт проводил его в комнату с темно-голубыми стенами и голубым ковром. И никакой мебели, только груда зеленых, голубых и золотых подушек в одном углу. Капитан поклонилась ему, и охрана вышла. Секунду спустя Джеремия услышал, как затворилась дверь и щелкнул запирающий механизм.

В недоумении он потер подбородок. Зачем его привели сюда? Некоторое время он расхаживал по комнатам. Когда ему надоело искать выход, он улегся на подушки, погрузившись в их негу, и, за неимением лучшего, попытался обрести свободу во сне.

Однако сон не шел, и по его лицу поползли слезы. Черт! Он был не из слезливых… И все-таки продолжал оплакивать свою свободу и всех, кого любил. Некоторое время спустя ему все-таки удалось задремать. Но только это не был настоящий сон.

— Джеремия?

Он открыл глаза. Над ним стояла Халь Вьяса в облегающем халате из алого бархата. Она расплела косу, и волосы струились по ее спине великолепными волнами. Он недоуменно смотрел на женщину, невольно разглядывая очертания стройной худощавой фигуры под халатом.

Она опустилась на колени рядом с ним.

— Твоя охрана доложила мне, что ты весь день не прикасался к еде.

— Я не был голоден. — Он потер ладонью по щеке, стараясь уничтожить следы слез.

— О Джеремия, — прошептала она, — мне так жаль, что ты несчастен.

Ее сострадание захватило его врасплох. Он полагал, что она будет столь же холодна, как все вьясцы, которых он знал. Может быть, под этой прославленной невозмутимостью пряталось что-то человеческое?

— Я не понимаю, чего вы от меня хотите?

— Чтобы ты поел. Ты заболеешь, если не будешь есть.

Он хотел отказаться, но его диета требовала особых забот. У него не было иммунитета, который предохранял коубейцев от здешних бактерий. А потому его выбор в еде был очень ограничен, и пить он мог только специально обработанную воду. Одной из причин, почему он начал стремительно худеть, едва прибыл на Коубей, была постоянная рвота, прекратившаяся лишь тогда, когда врач подобрал для него терпимый рацион.

После паузы Джеремия сказал:

— Ну, хорошо.

Халь поднялась с колен и направилась к аудикому на стене. Когда она коснулась панели, раздался голос:

— Сива слушает.

— Сива, это Директор Вьясы. Список того, что Джеремии можно есть и пить, был передан на кухню?

— Да, госпожа. Вчера вечером, сразу же после вашего прибытия.

— Отлично. Распорядись, чтобы нам подали ужин. Мы оба не обедали.

— Сию минуту, госпожа.

Но почему она не ела? И вид у нее измученный…

— Вы плохо себя чувствуете? — спросил он.

Она вернулась и прилегла на подушки рядом с ним.

Нет, все нормально. Однако ты очень любезен…

— Вьясо-Тенская плотина?

Халь вздохнула.

— На восстановление электростанции ушел целый день. А маяк не желает загораться. Затем мне пришлось объяснять Директору Тенсы, почему все так случилось. — Она виновато взглянула на гостя. — Но мне не следует надоедать тебе мелкими подробностями рутинных дел Цитадели.

— Вовсе нет.

Уж лучше мелкие подробности здешних дел, чем мысли о своей несчастной судьбе!

Зажужжал аудиком. Затем девичий голос произнес:

— Ваш ужин подан, Директор Вьясы.

— А! Отлично.

Халь грациозно поднялась с подушек и вышла из комнаты. Она вернулась с двумя слугами. Мальчик нес золотой поднос, накрытый пышно украшенной крышкой, а девушка — голубую лакированную подставку, инкрустированную золотом и перламутром. Они поклонились Джеремии, водрузили поднос на подставку и покинули комнату. Секунду спустя закрылась и щелкнула дверь.

Джеремия заморгал.

— Как быстро!

Халь улыбнулась и сняла крышку. По комнате разлился аромат пряностей. Во рту у него увлажнилось. Возможно, он все-таки был голоден.

Халь наполнила вином два хрустальных кубка в золотой оправе и один протянула ему. Затем взяла блюдо с благоухающими фрикадельками и поставила его на подушку рядом с Джеремией. Золотой вилочкой она пронзила фрикадельку и поднесла к его губам.

Джеремия покраснел. Он никак не ожидал, что Директор Цитадели будет его кормить. Преодолевая смущение, он все-таки проглотил фрикадельку. Вкусом она даже превосходила аромат, и тут он понял, что просто умирает от голода.

Халь дала ему еще одну, а третью наколола на вилочку для себя. Они по очереди ели фрикадельки, запивая их вином. Халь подцепляла фрикадельки то для него, то для себя, пока блюдо не опустело. Он допил вино.

— Чудесно!

— Я рада, что тебе понравилось. — Она допила вино, потом взяла у него кубок и поставила рядом со своим на ковер.

Джеремия откинулся на подушки. Ему стало много легче. Вернее, он был немножко пьян. Халь оперлась на локоть совсем близко от него, и он как-то по-особому ощутил ее присутствие. Воротник халата соскользнул с ее плеча, обнажив матовую упругую кожу. Он подумал, что она ничего не заметила, и это только усилило остроту момента. Она толчком опрокинула его на спину и начала развязывать кожаные ремешки, стягивавшие его рубашку на груди.

Джеремия ухватил ее руку.

— Что вы делаете?

Ее глаза были томными от вина. Она высвободила руку, распахнула его рубашку и провела ладонью по его груди.

— Ты удивительно красив, Джеремия.

Красив?! Что происходит? На Земле женщины не обращали на него внимания. Это его не удивляло — того, каким он видел себя: толстый, низенький, занудливый книжный червь. Родители убеждали его: он несправедлив к себе, видит себя таким из-за былых насмешек одноклассников. А на самом деле он «симпатичный, умный молодой человек». Естественно, они же — его родители…

Хотя в Дале его застенчивость превратилась в плюс. Коубейские женщины ценили в мужчинах эту черту. Но он ни разу не рискнул обзавестись подругой. В Двенадцати Цитаделях действовал двойной стандарт — прямо-таки наследие Средневековья, но только тут страдательной стороной были мужчины. Женщины могли вести себя, как им хотелось, но мужчине полагалось соблюдать декорум. Заведи он любовницу, Директор Дала, вероятно, попросила бы его покинуть планету.

В некотором смысле это обернулось почти развлечением. Женщины Дала видели в нем вызов себе, экзотическое блюдо, и полагали, что он ждет не дождется, чтобы его честь была скомпрометирована. В конце-то концов, если молодой холостяк путешествует один, вполне свободно, видимо, он свободен и в других отношениях. Но даже самые настойчивые не заходили столь далеко. Оскорбление, каким было поведение Халь, ошеломило его. И причиняло боль, потому что его к ней влекло, но он не хотел, чтобы она об этом знала.

Халь прикоснулась к его щеке.

— Твои чувства вспыхивают на твоем лице, как проблески маяка. Что тебя расстроило?

Он ответил холодно:

— Совершенно ясно, почему вы приказали привести меня сюда.

— Ну, разумеется! Это же апартаменты акаси.

Акаси? О, Господи! Господи!

Она не спускала глаз с его лица.

— А ты не понял?

— Нет. — Он покраснел. — Я же вас совсем не знаю.

Халь словно растерялась.

— Чанка Дал оставила у меня впечатление, что ты знаешь.

Он напряг память. Да, Директор Дала что-то говорила про акаси, когда он находился в одиночном заключении. Но Джеремию тогда душил такой гнев, что он ничего не желал слушать.

— Наверное, я пропустил мимо ушей.

— Мимо ушей? Такое?

Нет, кроме шуток. Акаси, калани. Как может он быть мужем этой незнакомки?

— Когда мы… э… когда была совершена церемония?

— Мы стали женой и мужем, как только ты подписал контракт калани.

— Я ничего не подписывал! Директор Дала сама написала мои фамилию и имя.

— Ну, да… это было так, — признала Халь и провела по его лицу костяшками пальцев. — Я не сделаю тебе ничего плохого, милый Джеремия, — и она вновь принялась расшнуровывать его рубашку.

Он испуганно перехватил ее руку.

— Погодите, Директор Вьясы.

— Халь, — шепнула она.

Он покраснел.

— Ну… ну ладно, Халь.

— Все хорошо, — сказала она, успокаивая его. — Постарайся расслабиться.

Она высвободила руку и расстегнула пуговицы, которые застегивали разрезы его рукавов. Пока она стягивала с него рубашку, ее халат соскользнул еще больше, открывая заманчивые округлости.

Все казалось нереальным, будто сон.

Но, реальное или мнимое, происходившее было куда приятнее, чем то, что он испытал в последние дни. Со вздохом он перестал сопротивляться и обнял ее за талию. Притянув женщину к себе, он вдохнул ее аромат, душистую смесь пряностей и благовоний.

Халь заглянула ему в лицо:

— Какие у тебя огромные глаза! — Она намотала на палец прядь его волос. — Наши поэты посвящают оды богу ветра Хоцаару. Восхваляют красоту его лица, о которой ни один смертный и мечтать не может. Но они не видели твоего лица, Джеремия! Ты посрамил даже ветер.

Господи! Она ему льстит! Прежде чем он сумел придумать подходящий ответ (если на такое фантастическое утверждение вообще было можно найти ответ), она добавила:

— Не могу поверить, что женщины Земли позволили тебе отправиться сюда одному.

Ну… видишь ли… я их совсем ослепил, — он заставил себя засмеяться. — Они даже не знали, что я вообще существую.

— Ты скромен. Мне это нравится. — Она коснулась губами его щеки.

Он притянул ее ближе, прижал ее щеку к своей. Если бы ее одежда была снабжена такими же сложными застежками и завязками, подумалось ему, в своем опьянении он вряд ли сумел бы с ними справиться. Но потребовалось только потянуть плетеный пояс ее халата и помочь бархату соскользнуть с ее тела. Под халатом был шелковый балахон, льнувший к ее пленительным формам. Он упоенно смотрел, как она села и стянула балахон через голову: когда она вскинула руки, ее грудь приподнялась. Шелк скользнул по ее соскам. Все ли коубейские женщины так хорошо сложены, спросил он себя, или она очень строго следит за собой?

Она легла рядом с ним и прикоснулась губами к его губам, но воспротивилась его поцелую. Он заколебался, не зная, целуются ли коубейцы. Сам он ни разу ничего подобного не видел, а ответом на его вопросы было смущение. Или ухмылки. Если они и целовались, то на их планете это явно было гораздо более запретным и интимным, чем в земной культуре, продуктом которой он являлся.

Не понимая, чего хочет Халь, он оставил свои попытки. Видимо, именно это и требовалось: она расслабилась и снова пощекотала ртом его рот, будто перышком. Скользнула ниже, прикоснулась губами к его груди — ласки эти сводили с ума ощущением незавершенности: казалось, будто она вот-вот перестанет поддразнивать его, и поцелуи станут настоящими. Он потянулся к ней, но она опять опрокинула: его на подушки. И пощекотала языком его пупок. Джеремия засмеялся и погладил ее волосы, глядя в золотой потолок.

Когда она сдвинулась еще ниже, он не стерпел. Ухватил ее под мышки, втащил выше, перевернул и оказался на ней. Она издала низкий горловой звук, в котором смешались удивление, протест и наслаждение. Лаская ее грудь, он вновь попытался перейти к поцелуям. На этот раз она отвернула лицо.

— Ну же, Халь, — прошептал он.

Она прижала ладони к его плечам и опять опрокинула на спину. Он обескуражено понял, что развитые мышцы женщины и более высокий рост обеспечивают ей значительное преимущество над партнером. Однако бороться с ним она не хотела и, когда он опять расслабился, вновь принялась неторопливо касаться руками и губами его тела. Однако когда он пытался ответить на ее ласки, она снова и снова опрокидывала его на подушки.

В конце концов он сжал ее плечи и посадил на себя.

— Перестань меня дразнить, — хрипло сказал он. — Я с ума сойду.

Ее глаза остекленели от желания.

— В Дале, когда я тебя видела, то всегда гадала, прячется ли страсть за твоей внешностью ледяного принца. По слухам, никакой женщине не было дано растопить этот лед, но я знала, что они ошибаются.

Женщины в Дале говорили о нем?!

Но какое значение это имело теперь? Он снова попытался ее поцеловать, и на этот раз она ответила ему поцелуем — полным и глубоким. Они гладили друг друга, затем она приподнялась и опустилась, заполнив себя им.

Они предавались любви, закопавшись в подушках, неторопливо и долго.

Потом они тихо лежали рядом, и их дыхание постепенно успокаивалось.

Некоторое время спустя Халь приподнялась на локте. Он улыбнулся ей, и она провела кончиком пальца по его губам. Потом потянулась за халатом.

Он попытался остановить ее:

— Куда ты?

— Дела Цитадели.

Его сонное блаженство угасло. В Книгах Двенадцати Цитаделей, которые он читал, любовь описывалась, как прекрасное вино, которое смакуют долго-долго. Поэты пришли бы в ужас при мысли, что Директор могла покинуть своего акаси в первую брачную ночь. Разумеется, все это были фольклорные истории, но тем не менее ему не верилось, что поведение Халь не нарушает обычаев. Он притянул ее к себе.

— Но ведь не настолько они важны, чтобы ты разбиралась с ними именно теперь.

Сначала она словно окостенела в его объятиях. Но через секунду-другую расслабилась.

— Пожалуй.

— Халь, что-нибудь не так?

Некоторое время она молчала, а потом ответила:

— Ты изумительный любовник. Но… — она прикоснулась к золотому щитку у него на запястье. — Как правило, акаси в первую брачную ночь не обладают твоим… умением.

О, Господи! Она расстроилась потому, что он не был девственником!

— Но ты же знала, что я не коубеец.

Ее лицо потемнело от разочарования.

— Да, но твое поведение в Дале было безупречным.

Джеремия почувствовал искушение сказать ей то, что она хотела услышать. Однако скрыть правду значило бы безмолвно признать свою вину. Да, он вел жизнь аскета, но та единственная женщина, которая его любила, значила для него слишком много, и он не хотел унизить ложью свое прошлое.

— В Дале я был гостем, — сказал он, — и уважал обычаи хозяев. Но моя жизнь подчинялась иной культуре. Я этого не стыжусь.

— В этой твоей культуре… ты был… — она говорила с трудом. — Ты… распоряжался собой?

Он вспомнил о том, сколько раз он со своим приятелем Уэйлендом, программистом, сетовали на скудость любви в их жизни. И сказал сухо:

— Нет. Вовсе нет.

— Ты так искусен в любви! — Ее улыбка стала чуть-чуть шаловливой. — Наверное, это природный талант.

Или одиночество, подумал он. Однако уловил вопрос, крывшийся в ее комплименте. И точно — она не удержалась.

— Тебя на Земле ждет женщина? — Она вся напряглась.

— Нет.

Столько времени прошло, но воспоминания все равно отзывались болью. Миранда порвала с ним за много месяцев до того, как он отправился на Коубей. У нее не было ни малейшего желания жить с ним во всяких экзотических местах, куда его влекло, к тому же он не вписывался в круг влиятельных людей, среди которых она желала вращаться. Больше всего его язвила мысль, что, по ее мнению, он не был достаточно хорош для их общества! Что бы она подумала теперь, узнав о его женитьбе на одной из самых влиятельных женщин другой планеты?

Халь снова вглядывалась в его лицо.

— Эта женщина, которая украла твое целомудрие, она разбила тебе сердце?

Он пожалел, что не смог скрыть своих чувств.

— Что-то вроде.

— Ну так заключим договор, — сказала она мягко.

— Договор?

— Я попытаюсь смириться с твоим прошлым.

— А взамен?

— Ты попытаешься смириться с тем, что ты мой калани.

— Не могу, — он тяжело вздохнул.

— Попытайся, Джеремия. Я ведь желаю тебе счастья.

— Попробую, — сказал он.

Он не мог оставить попытки вернуться домой. Но пока он здесь, надо как-то приспосабливаться. Все-таки лучше, чем весь день пялиться в окно и морить себя голодом.

Эту ночь он провел среди шелковых подушек в объятиях своей жены — планетарного лидера, похитительницы и загадки.

* * *

Общая зала в Калании была просторной и светлой — солнечные лучи лились в нее через многочисленные стрельчатые окна. Мебель и пол были из древесины снежной ели. Цвет стен от густо-золотого внизу плавно переходил во все более светлые тона и обретал белоснежную белизну у потолка, синего, как небо над Коубей, гораздо более синего, чем земное.

Несколько человек за столом занимались Игрой. Кев провел Джеремию мимо них в альков. Там не было скамей, но пушистый ковер с успехом заменял самый удобный диван. Когда Джеремия сел среди разбросанных подушек, его ступни утонули в ворсе.

Кев расположился напротив и снял с пояса сумку с костями.

— Начнем с простейшей партии.

— Хорошо.

Джеремия не слишком понимал Кева. Казалось, тому не нравилось общество новичка, тем не менее он предложил познакомить Джеремию с остальными калани. А теперь усадил его за Игру.

«Ну что же, — подумал Джеремия, — сыграем».

Пока он не разобрался в подводных течениях этой Калании, разумнее всего было прислушиваться к Кеву.

Он отвязал собственную сумку и высыпал многоцветный набор шариков, кубов, брусочков, конусов, пластинок, многогранников, дисков и всяких других «фигур». Старинные фишки были либо стеклянными, либо деревянными, раскрашенными. Однако кости Калании, которыми снабдила его Халь, были только из благородных металлов и драгоценных камней — полный набор, а сверх того новые очень необычные формы, каких он никогда не видел Снаружи. Однако старые кости он сохранил. Он научился дорожить ими.

— На что играем? — спросил гость. Насколько он мог судить, денег здесь не было.

— Мы не играем на что-то, — холодно ответил Кев. — Это уловка, изобретенная снаружниками, чтобы подогревать интерес к Игре.

В альков вошел мальчик лет четырнадцати и сел на ковер рядом с Кевом.

Он спросил Джеремию с изящными интонациями вьясского высокорожденного:

— Почему ты хочешь что-то поставить?

Кев обернулся к нему:

— Неприлично вмешиваться в процесс обучения, Хевтар. — А когда мальчик смутился, став похожим на норовистого жеребенка, Кев улыбнулся. — Не желаешь ли присоединиться?

— Был бы рад, — смущение мальчика мгновенно исчезло.

— Мой сын, — Кев посмотрел на Джеремию.

Джеремия кивнул мальчику. Хевтар походил на отца темными волосами и правильными чертами лица, но глаза у него были серыми, а не черными. Видимо, он унаследовал и талант Кева к Игре. Джеремия никак не предполагал, что отец и сын могут оказаться вместе в одной Калании.

Если бы он мог написать о Капаниях! Ознакомив чужака с обетом молчания, коубейцы забрали все его записи и уже готовую диссертацию. Когда Джеремия понял, что возвращать они ничего не собираются, у него начался редчайший для него приступ ярости, да такой, какого он еще ни разу в жизни не испытывал. Трудиться так долго и с такой любовью для того лишь, чтобы у него отняли завершенные плоды его труда!..

Кев следил за лицом партнера.

— Если ты против того, чтобы Хевтар играл с нами, он может просто посидеть рядом.

— Я вовсе не против. — Джеремия кивнул Хевтару. — Прошу, присоединяйся к нам.

Хевтар достал свой набор костей, потом сдвинул браслеты калани повыше к плечам. Браслетов у него было два. Потоньше, чем у Джеремии, и с более скромной гравировкой. Кев носил их по три на каждой руке — пара таких же, как у Джеремии, остальные попроще. Джеремии хотелось расспросить их об этом, но что-то его остановило. Хевтар вызывал у него странное чувство; казалось, мальчик испытывал недоверие к нему.

Кев положил на ковер рубиновый шарик.

— Начнем без ухищрений, — он прикоснулся к шарику. — Вьяса.

Хевтар положил рядом с шариком миниатюрную арку, из темного дерева.

— Дал.

Для Джеремии это было новшеством, и он спросил:

— Мы даем названия нашим костям?

— Конечно, — презрительно ответил Хевтар.

Кев укоризненно посмотрел на сына и сказал Джеремии:

— В каком-то смысле ты и сам это уже делал, — он кивнул на кости Джеремии. — Давно они у тебя?

— Некоторые уже много лет, — он взял деревянный брусочек. — Директор Дала подарила мне набор почти сразу, как я прибыл в Дал. — Он коснулся сапфирового кольца. — Некоторые мне подарили те, кого я знал… — Как тяжелы ему были восторг и радость, которые его друзья выражали по поводу его «небывалого счастья», когда для него это было катастрофой.

— Видно, ты им очень нравился, — сказал Кев, и в его тоне проскользнула непонятная нота, словно он не хотел верить собственным словам. — Расскажи мне о твоих костях. Ты связываешь их с какими-то людьми, местами, предметами, мыслями, понятиями?

— В некотором смысле.

Сознание Джеремии придавало цвет, текстуру, даже черты характера всегда и всему, начиная от простейших мысленных образов до абстрактных математических идей. А в Игре подобные ассоциации становились такими яркими, что кости словно обретали собственную жизнь. Кев указал на выложенные «фигуры».

— Пусть твои вступят во взаимодействие с нашими.

Джеремия приложил серебряный восьмиугольник к рубину Кева.

— Директор Дала.

Позади послышался смешок:

— Основной вариант?

Из-за спины Джеремии вышел седой человек и встал на колени. Он уравновесил опаловый диск на арочке Хевтара так, что остальные две кости оказались в тени диска:

— Министр Карна.

Рядом с Хевтаром сел рыжий человек, чуть старше Джеремии, и положил черный овоид вне тени опала:

— Директор Варза.

Они всегда вот так влезают в чужую Игру?

И тут Джеремии пришло в голову, что именно это и имел в виду Кев, когда обещал познакомить его с остальными калани. Через Игру.

Седого человека отличала изящная худоба и прямая осанка, обычная для коубейцев. Перехватив любопытный взгляд Джеремии, он представился:

— Сейвин.

Хотя он держался с вьясской сдержанностью, в нем не ощущалось неприязни, которую излучал мальчик.

— Ньев, — представился с улыбкой рыжий. Прямо-таки с дружеской улыбкой. — Добро пожаловать во Вьясу, Джеремия.

— Спасибо, — отозвался Джеремия.

— Итак, — Сейвин обвел взглядом кости, — продолжим?

— Есть только один выход, — проворчал Кев. Он уронил обсидиановый кубик на их сооружение, и оно развалилось. — Варз.

Ход был странный, но Джеремия понял, что имел в виду Кев. Карн и Варз, две самые мощные Цитадели на планете, десять лет воевали друг с другом. Сказать, что это ввергло Двенадцать Цитаделей в смуту, значило бы не сказать ничего.

Он был заинтригован и внимательно осмотрел кости. Могут ли люди, играя, воссоздавать историю? И накрыл мостом рассыпавшиеся кости так, что мост соединил кубики Карна и Варза. Потом сказал:

— Переговоры Карна и Варза после войны.

Сейвин кивнул ему. Они продолжали играть, и вскоре, по мере того, как взаимодействие между костями все более усложнялось, игроки перестали называть «фигуры». С таким вариантом игры Джеремия знакомился впервые. Никто не пытался взять верх друг над другом, соперничая в построениях. Наоборот, все вместе работали над единым построением, используя его для описания той войны.

Джеремия когда-то изучал ее историю. Однако вьясские игроки имели свой взгляд на самую знаменитую потерю в этой войне — гибель калани по имени Севтар. Джеремия знал, что Севтар погиб в последнем сражении, когда Варз напал на Карн, но только теперь уяснил, что война началась из-за Севтара. Карн и Варз вступили в войну за право на калани — и оба его лишились.

Когда партия завершилась, Джеремия откинулся, испытывая то приятное чувство, которое обычно охватывало его после чтения фундаментального исторического труда.

Сейвин одобрительно посмотрел на новичка.

— Ты быстро схватываешь.

— Спасибо. — Джеремия указал на конструкцию; занявшую не такую уж малую часть ковра. — И вы таким способом можете изложить всю историю?

— Не только историю, — ответил Сейвин. — Мы проецируем будущее, моделируем политические стратегии и определяем направление моды.

Джеремия потер подбородок.

— Похоже, вы здесь знаете все, что происходит в Двенадцати Цитаделях. Каким образом? Вы же никогда не покидаете Калании, и у вас нет каналов связи с теми, кто Снаружи.

— Я тоже думал, будто они знают все, — признался Хевтар, потеплевший к Джеремии. — Да только это не так. Даже папа с его тремя уровнями не может знать всего.

— Тремя уровнями? — Джеремия взглянул на Кева. — Это ведь указывает на число мест, где вы жили, верно?

— Не совсем, — сказал Кев. — Это указывает на Цитадели, в которых побывал игрок. — Он коснулся верхнего браслета на своей руке. — Первый мой уровень я провел в Аке. — Его пальцы погладили второй браслет. — Потом несколько лет в Варзе. — Его пальцы задержались на третьем браслете с наиболее богатой гравировкой. — Потом я переехал сюда.

Джеремия понимал, насколько выгодно привлекать в Калании игроков более высокого уровня. Когда игрок попадал в новую Цитадель, он приносил с собой знания, прежде известные только Директору и калани его прежней Цитадели. Так что новый его Директор получал политическое преимущество над прежним. Джеремия не сомневался, что стоимость таких контрактов возрастала неимоверно. Клятва также начинала обретать смысл, во всяком случае та ее часть, которая запрещала общение с теми, кто Снаружи. Это обеспечивало сохранение знаний, накопленных Каланией.

— Вы даете рекомендации Директору Вьясы, верно?

— Да, советы, — кивнул Сейвин. — О том, как распорядиться властью.

— Но Клятва обязывает вас полагаться только на знания из вторых рук, собранные с более высоких уровней, — указал Джеремия. — Разве это не снижает вашу эффективность?

— Как раз наоборот. — Сейвин покачал головой. — В этом наша сила.

— Мы практически замкнутая система, — добавил Кев. — Снаружи соприкасается с нашей Игрой только через Халь. Все сверх того — речь, чтение, письмо — вредит нашей работе. Воздействовать на Каланию можно, лишь воздействуя на ее Директора. Она должна владеть Игрой в совершенстве, чтобы противостоять тем, кто Снаружи, — например, другим Директорам, — которые тщатся повлиять на ее Каланию или внедрить туда своего соглядатая.

В уме Джеремии теснились новые идеи.

— Не согласитесь ли вы сыграть со мной еще партию? Мне хотелось бы испробовать еще кое-что.

Ньев улыбнулся.

— Конечно.

Остальные одобрительно закивали. Видимо, желание Джеремии играть и учиться у старших калани им понравилось. Он еще не разобрался, насколько сумеет приспособиться к коммунальному устройству Калании, но пока все было сносно. Когда же ему захочется побыть одному, он всегда может укрыться за личной дверью.

* * *

Джеремия положил на игральную площадку серебряный диск с золотой спиралью. По мере развития партии он вплетал задуманное в свои ходы. Калани сначала недоумевали, потом заинтересовались. Он облек в форму одну из своих идей: двенадцать Каланий на Коубей походили на хорошо защищенные первичные узлы в культурной сети планеты, аналогичной компьютерным сетям. А игроки Снаружи выполняли функции узлов и звеньев во все разрастающейся сети, плетущейся Директорами и Каланиями.

В Двенадцати Цитаделях в Игру играли все, едва подрастали настолько, что могли бросать кости, и до того времени, когда от дряхлости уже не могли удержать их в пальцах. Игра сообщала новости, истории, сплетни, факты, сведения о новейших технологиях и еще многое. Снаружники постигали новые построения и использовали их в собственных партиях, влияя на противников. Вот так распространялась информация — не с помощью электронных, оптических или квантовых машин, но через гибкие субъективные ходы Игры.

Джеремия считал, что достаточно постиг Игру и, благодаря немалой сноровке, создал блестящую репутацию. Теперь он чувствовал себя новичком. Даже Хевтар превосходил его. Однако вместо того, чтобы играть друг против друга, они сотрудничали, переоформляя идеи Джеремии, находя возражения его ходам. Вот так он и постигал смысл их построений.

Он знал, что калани — это элита гениальных игроков в кости; они обеспечивали своему Директору престиж, опирающийся на их репутацию. Однако он не догадывался, сколь активная роль принадлежит им в становлении планетарной культуры. Через свою игру Халь снабжала Каланию информацией, через свою игру ее калани изучали проблемы и вырабатывали решения. Полученные результаты они сообщали Халь, и она анализировала их работу. Затем она играла с избранными помощницами, те играли с другими, и так далее. Пока вклад Вьясы в общую паутину Снаружи не разбегался по ней, как рябь по воде. Чем лучше Директор играла в Игру, чем сильнее была ее Калания, тем большим становилось ее влияние.

Игра обеспечивала власть.

Джеремию охватила пьянящая радость, как всегда, когда он делал волнующее открытие. Господи, если бы он мог написать об этом! Он просто видел, как начинает статью, как развивает свои идеи и подходит к завершающим выводам.

Однако, если положение Джеремии не изменится, эти новые знания пропадут втуне.

Его радость угасла.

Сейвин взял кость, но, помедлив, положил ее назад. Хевтар зевнул, а остальные калани меняли позы, терли глаза и глядели по сторонам.

— Не сделать ли нам перерыв? — предложил Сейвин.

Игроки согласно закивали. Они начали потягиваться, растирать затекшие мышцы. Кев некоторое время смотрел на Джеремию, потом сказал, словно против воли:

— Теперь я понимаю, почему столько Директоров торговались из-за тебя. К удивлению Джеремии, он услышал общий ропот согласия. А Сейвин добавил:

— Идея твоих сопланетников вести Игру с машинами крайне интересна.

Джеремия улыбнулся: вероятно, с коубейской точки зрения компьютеры были лишь скверной имитацией Игры — мертвыми, а не живыми.

— Спорю: эти ваши компьютеры разработали забавные игры, — сказал Хевтар.

Джеремия засмеялся.

— Еще бы!

А в голове у него возникали все новые и новые темы для выступлений: сравнение самых искусных земных игроков со здешними, вроде Хевтара; анализ Игры как средства переключения агрессии — с войны на стратегические игры; исследование сенсуальной связи между Игрой и динамикой коубейского взаимопонимания полов.

Настоящие золотые россыпи для научной работы — если бы те самые особенности здешней культуры, которые так его заинтересовали, не оказались непреодолимым препятствием для этой работы.

НАРУШЕННАЯ КЛЯТВА

За своим окном Джеремия увидел холодное ясное утро. Натянув свитер, он вышел в зал. Из двери напротив появился Хевтар, протирая еще сонные глаза.

За столом завтракали несколько калани. Ньев обернулся к ним.

— Вчера я сопровождал его. Это было ужасно. Нет, по-настоящему ужасно! Я думал, что вот-вот умру! — и он адресовал Джеремии заговорщическую ухмылку.

Джеремия улыбнулся, благодарный Ньеву за его дружелюбие. За пятнадцать дней, которые он уже провел во Вьясе, только Ньев держался с ним тепло. Остальные калани хранили сдержанность. Однако, когда они садились за Игру, он превращался в одного из своих. Игра доставляла ему почти такое же интеллектуальное наслаждение, как и его научные исследования.

Хевтар держался даже неприступнее, чем остальные калани. Но все равно Джеремии он был симпатичен. Мальчик напоминал ему себя четырнадцатилетнего, увлеченного приобретением все новых и новых знаний в ущерб всему остальному. Тем не менее он никогда не был таким колючим и замкнутым, как Хевтар. По выражению своего приятеля Уэйденда, он больше склонялся к «дружескому стоицизму и витанию в облаках». Стоицизм этот дался ему нелегко; ребенком он изнемогал от насмешек соучеников за свою внешность, высокие оценки, бездарность во всех видах спорта и боязнь драк.

Хевтар, наоборот, был оранжерейным растением, никогда не соприкасавшимся с миром Снаружи. Детство вундеркинда, надежно укрытого от всего мира. И вот, в четырнадцать он поступил в Каланию. Однако Джеремия не стал бы менять свое детство на судьбу

Хевтара. Да, правда, мальчик никогда не подвергался ломающим дух непрерывным насмешкам, и ему не пришлось терпеть побои от сверстников. Хевтар с младенчества жил в великом почитании. Пусть это и обеспечило ему безмятежно счастливую жизнь, но зато оставило социально незрелым. Джеремия сомневался, что легко уязвимый красавец гений выживет Снаружи. Тогда как Джеремия всегда знал, что сумеет за себя постоять.

Хевтар почти улыбнулся ему и тут же нахмурился. Далеко не в первый раз мальчик подавлял такие вот дружеские порывы. Теперь он отвернулся и занялся едой.

Джеремия мгновение постоял, задетый таким пренебрежением, затем опомнился и зашагал к двойным дверям общего зала. Открыв их, он увидел Снаружи свой эскорт — расположившиеся за круглым столом охранницы погрузились в Игру.

Капитан заморгала, потом с недоумением оглянулась на остальных.

— Он опять!

— Джеремия, зачем утомляться? — вмешалась одна из охранниц. — Позавтракайте. Развлекитесь.

С легкой улыбкой землянин прислонился к косяку. Статус акаси имел свои преимущества. Халь предоставляла ему все, чего бы он ни пожелал.

Все, кроме свободы.

— Директор Вьясы дала указание, что он может выходить, когда захочет, — сказала капитан охраннице, которая пыталась отговорить гостя. — Пойдешь ты, Эйза. У меня просто ноги отнимаются, когда я гляжу, что он выделывает.

Эйза, вздохнув, поднялась со скамьи и пошла за Джеремией назад, Внутрь, а затем по лабиринту коридоров, которые вывели их в парк. Там она, прищурившись, остановилась, словно надеялась, что он передумал.

Он широко улыбнулся ей и начал свою утреннюю пробежку.

* * *

Горный воздух был вкусным и бодрящим. Парк идеально подходил для пробежек. Начинался он с ухоженных садов, а затем превращался в чащобы девственного леса, скрывающие холодные сапфировые озера. Нестихающий ветер гнул вершины деревьев, превращая их в бегущие волны, придавая воздушность дикой красоте леса.

Хотя название этих деревьев лингвисты перевели, как «снежные ели», они, на взгляд Джеремии, совсем не напоминали земные аналоги. На этих высотах они достигали не более двадцати футов. Стволы их состояли из тонких белых жил, переплетенных между собой. Гроздья белых и бледно-зеленых плодов, скрепленные со стволом черенками, покачивались друг над другом, точно снежно-белые и полые внутри бильярдные шары. Бледно-зеленые иглы на стволах впивались в кожу, как пчелиные жала, и оставляли ранки, не заживающие неделями.

Тропинка, которую он облюбовал, вилась вдоль опушки. Бегать он начал три года назад, потому что среди далеких строителей выглядел слишком уж жалко. Растолстевший, совсем не в форме, он еле выдерживал до конца смены. А теперь ему просто нравился такой тренинг. Конечно, он предпочел бы бегать в компании, но пока еще не удалось убедить ни единого коубейца, что это отличное упражнение.

Если бы он оказался во Вьясе по своей воле, то чувствовал бы себя замечательно. Та Игра, которая велась в Калании, увлекла его не только как тема для исследования — она ему просто нравилась. Калани превратили ее в искусство, и Снаружи он ни с чем подобным не сталкивался. В Игре Сейвина чувствовалась мудрость мастера, который потратил десятилетия, чтобы полностью подчинить «фигуры». Стиль Ньева отражал его оптимистический взгляд на жизнь. Хевтар играл с наивностью, иногда приводившей к ошибкам, иногда дававшей изумительные результаты.

Однако никто из них не выдерживал сравнения с поразительным талантом Кева. На протяжении одной партии трехуровневик изложил все подробности выхода из строя маяка, по которому ориентировались ветролеты в горах (энергией его снабжала Вьясо-Тенская плотина). А ведь Джеремия знал, что Кев и Халь обсуждали аварию только с помощью Игры, не обменявшись по ее поводу ни единым словом. Притом успех Кева в Игре отнюдь не исчерпывался его способностью обрабатывать огромное количество информации. С блеском и изяществом он манипулировал абстрактными схемами перемен в политическом влиянии среди Двенадцати Цитаделей, направляя течения власти на планете в сторону Вьясы и Халь.

Халь часто владела мыслями Джеремии. Никогда он не встречал подобной женщины. И не мог вообразить, чтобы на Земле особа столь высокого положения снизошла бы до него. А если и так, то он одеревенел бы от смущения. Но его застенчивость нравилась Халь. Ведь это чисто коубейская черта, и во всех Двенадцати Цитаделях в мужчине она почиталась за достоинство.

Парк окружала массивная стена с проемами и зубцами, словно ветролом. Джеремия бежал вдоль стены, оставив Эйзу далеко позади. Она шагала по верху стены, не спуская с него глаз, держа свой пистолет у бедра, а ветер разбрасывал по плечам львиную гриву ее волос. В своей фиолетовой форме она выглядела очень внушительно: высокая, мускулистая и поджарая. Джеремия на секунду задумался, всегда ли коубейские женщины были такими крупными или приобрели свой рост благодаря искусственному отбору из поколения в поколение.

Джеремия ухмыльнулся. «Одними бицепсами всего не решишь», — подумал он. Потом ухватился за выступ в стене и начал взбираться вверх.

— Э-эй! — завопила Эйза.

Подняв глаза, он увидел, что Эйза приближается к нему, ускорив шаг. Когда он поднялся почти до верха, ему в лицо ударил ветер, ероша волосы. Теперь Эйза бежала. Он улыбнулся: уж не опасается ли она, что он перемахнет через стену и исчезнет в горах?

А может, и следует?

Но тут же передумал, едва взобрался на площадку.

Хотя он и знал, что с юга и с севера Вьясы границей служат обрывы, но не был готов к тому, чтобы увидеть реальную картину. Строители вырубили стену-ветролом прямо в горном склоне. С внешней стороны это был вертикальный обрыв, подножие которого скрывали облака. Гораздо ниже до самого горизонта в коврах тумана простирались горы. Джеремия стоял, будто прислоняясь к ветру, а вокруг него куполом выгибалось пронзительно синее небо, словно он царил над миром.

Эйза, тяжело дыша, остановилась рядом с ним.

— Ты спятил? — закричала она, и ее голос затерялся в шуме ветра.

Джеремия ухмыльнулся.

— Если с тобой что-нибудь случится, — пыхтела она, — Директор Вьясы бросит меня в темницу, а ключ расплавит.

Смеясь, он спустился со стены по внутренней стороне. Эйза, ворча, последовала за ним. Когда они оказались ниже ветра, в ее бормотании уже можно было различить слова.

— Совсем свихнутый! Бегает кругами и пробует летать. Да когда это нормальный калани вел себя так?

— Но я же никогда не прикидывался нормальным, — сказал он.

Она замерла и отвела глаза. Ее лицо побагровело.

— Эй, ты! Разговорился, чтобы навлечь на меня неприятности?

— Какие неприятности? — Он спрыгнул на полянку, густо поросшую стеблями с кистями белоснежных шариков. — Здесь ведь нас никто не видит.

Она спрыгнула рядом с ним и прищурилась, глядя сквозь снежные ели на Цитадель вдали.

— Может, и нет. — Эйза обернулась и уставилась на него, как на запретный плод. — Мне надо у тебя кое-что спросить.

— Давай!

— Про Сколийскую империю.

— Я мало что знаю о сколийцах.

Она понизила голос:

— А правда, что их армией командует мужчина?

— Да, правда.

— Не может быть! Ты смеешься надо мной!

— Клянусь!

— Ха! — она бросила на него сердитый взгляд.

— А где ты про это услышала?

— В прошлом году сюда понаехала уйма землян, — объяснила она. — Устанавливали компьютеры, которые Директор Вьясы купила у них. Вот один и сказал мне. — Она ухмыльнулась. — Симпатичный такой. Вроде тебя.

— А я и не знал, что Халь купила компьютерную систему Союзных Миров.

— Так уже довольно давно. — Эйза пожала плечами. — Только у нас никто толком не знает, как ею пользоваться. — Она наклонилась к нему. — Так ты не врешь? Император Валдория — мужчина?

Джеремии стало весело.

— И еще какой! Больше тебя, покрепче когтистой кошки и коварнее, чем обманщик в Игре.

— Ну-у-у!

— Чистая правда. Его титул — Император Сколии. А Валдория — его родовое имя.

Эйза нахмурилась.

— Валдория-Балдория. Поместить бы вас всех, мужчин-инопланетников, в Каланию, чтобы меньше хлопот было. — Она взвесила эту идею. — Да только ваше умение в Игре и плевка не стоит.

— Плевка? Я могу выиграть у тебя твой дом, работу и все твои золотые нити до единой.

— Желторотый калани, и туда же! — Она уперла руки в бока. — Думаешь, я играю хуже инопланетника? Могу доказать, что ты ошибаешься.

— Я ведь не должен играть с тобой.

— Ах, какой безупречный калани!

— У меня нет денег для ставок.

— Они тебе не нужны. — Она смерила его с ног до головы очень выразительным взглядом. — Я знаю, что хочу выиграть.

Джеремия перестал улыбаться. Намекнуть, будто мужчина ляжет в постель с противником в Игре для уплаты проигрыша, было равносильно тому, чтобы назвать его проституткой. Его ошеломило, что она позволила себе сказать такое мужу Директора Цитадели.

Вероятно, что-то проскользнуло в выражении его лица. Женщина нахмурилась.

— Какой у нас потрясенный вид! Ведь ты дал Клятву по принуждению. Или нет?

— При чем здесь Клятва?

— По слухам, ты не муж по своему выбору, — Эйза прислонилась к стене. — Ты здоровый молодой парень, и что ж такого, если покажется, что ты захочешь попробовать чего-нибудь еще, кроме женщины старше тебя на семнадцать лет?

Джеремия скрестил руки на груди. Разница в возрасте для него никакой роли не играла. Несокрушимая сдержанность Халь удручала его куда больше. Даже пятнадцать дней спустя он не понимал, испытывает ли она к нему хоть что-то, кроме чисто физического влечения.

— Итак, в раю не все благополучно, а? — Эйза сочувственно причмокнула. — Ты можешь мне довериться. Я ведь не просто твоя охранница, знаешь ли. Я еще и твой друг.

Друг? После того, как она практически назвала его неверным мужем?

В ее голосе появилась оборонительная нота:

— Я знаю, что ниже уровнем, чем ты. Но я и не воздушный клоп. Ведь именно я в одиночку спасла Вьясу от краха!

— От краха? — Он поднял брови. — О чем ты?

— Ну… — поправилась она. — Может, не от окончательного краха. Да только Вьяса и Бавия не ладят между собой.

— Ты говоришь про Цитадель Бавию?

— Ну да. Директор Бавии подослала шпиона в здешнюю Каланию, — она так и лучилась самодовольством. — Я изобличила смердящую гусеницу. Растоптала ее, уложила в лазарет.

— Ты и во мне видишь шпиона? — спросил он сухо.

— Нет. К тому же никто и пальцем не дотронется до калани. Да повреди я хотя бы один волосок на твоем ослепительном теле, Директор Вьясы закупорит меня в бутылку и швырнет с обрыва, — она состроила гримасу. — А это немногим лучше, чем в тот раз, когда она отправила меня в Цитадель Тенса.

— А что не так в Тенсе?

— Да все! — Эйза взмахнула рукой. — Без помощи Вьясы Директор Тенсы сама себя сгубила бы.

Он посмотрел на нее не без ехидства.

— Если Халь узнает, что ты разговаривала со мной, она отправит тебя в Тенсу.

— Уж лучше свалиться с обрыва, — сказала она.

— Будем надеяться, что обойдется без этого. — Джеремия почувствовал, что у него стынут ноги. — Эйза, я должен пробежаться.

Она покачала головой.

— Свихнутый инопланетник.

Он засмеялся и рванулся с места.

* * *

Утром, когда мороз покрыл узорами окно Джеремии, в его комнату вошел октет стражниц. Он не узнал ни одного лица. Пока они вели его по незнакомым коридорам, ему становилось все более не по себе. Что-то случилось с Халь? Накануне ночью она его так и не позвала. Конечно, он виделся с нею не каждую ночь, но когда ей мешали дела, она присылала весточку.

Эскорт оставил его в пустом кабинете, отделанном панелями темного дерева. Кресла стояли на бронзовых подставках, а в глубине комнаты письменный стол соседствовал с громадным окном от пола до потолка. Стены прятались за книжными полками. На подставке медленно вращался глобус Коубей, поблескивая огромными шапками льда на полюсах.

Позади него отворилась дверь, он оглянулся и увидел входящую Халь, такую непривычную в темных брюках и рубашке. Волосы, заплетенные в косу, свисали ниже спины. По вечерам она расплетала косу и нежилась в халате.

Халь закрыла дверь и подошла к нему. Стоя перед ней, он остро ощутил разницу в их росте. И еще она выглядела усталой, словно не спала ночь.

— Что-то случилось? — спросил он.

Она не стала тратить время зря.

— Я знаю, что ты причинил вред моей Цитадели по невежеству. Но пойми, Джеремия, наказанием коубейскому калани за такое преступление была бы тюрьма.

Он уставился на нее.

— О чем ты говоришь?

— О твоей Клятве. И Эйзе.

Значит, так! Кто-то узнал, что в последние дни во время пробежек он разговаривал со стражницей.

— Мне жаль, что ты огорчена, но ведь Клятвы по своей воле я не давал. Кроме того, мы с Эйзой просто несколько раз дружески поболтали.

— Дружески? — ее голос стал ледяным.

Он моментально понял причину ее гнева. Видимо, не только Эйза неверно истолковала его естественное желание поговорить.

— Мы разговаривали, и ничего больше.

Она откинула со лба выбившиеся пряди.

— Правда?

— Конечно. Неужели ты так плохо меня знаешь, что сомневаешься в моих словах?

Облегчение, которое взяло верх над сдержанностью, озарило ее лицо и сказало ему больше любых слов. Почти обычным голосом она произнесла:

— Кев и Сейвин уже несколько дней назад заподозрили, что вы общаетесь, но не решались высказать свои догадки вслух. Ведь это очень серьезное обвинение, — она покачала головой. — У меня были все основания доверять Эйзе. Несколько лет назад она разоблачила намерение Бавии внедрить шпиона в мою Каланию. Но теперь я понимаю: все было подстроено, чтобы Эйза втерлась ко мне в доверие.

Ему не верилось. Эйза использовала его! Хотя охранница казалась ему колючей, он надеялся, что она поможет ему бежать. И ей как будто нравилось болтать с ним. В обществе сдержанных калани Вьясы (а по вечерам — его еще более сдержанной жены) он истосковался по непринужденному общению. В конце концов он сказал:

— Клятва калани обрекает на одиночество.

Она вглядывалась в его лицо.

— Я думала… ты казался счастливым.

— Иногда так и было. — Ему хотелось обнять ее, сказать, как дороги ему их ночи, однако он удержался, памятуя о ее холодной натуре. — Но затворничество, ограничения… к ним я никогда не привыкну.

Она глубоко вздохнула, всколыхнув прядь, вившуюся у ее щеки.

— Джеремия, я понимаю. Но если ты не в силах соблюдать Клятву, тебе нельзя будет жить в Калании, играть в Игру с остальными. Тебя придется перевести в изолированные апартаменты. Любое воздействие со стороны меняет твои построения. Как калани ты властвуешь над костями. Все, что воздействует на тебя, воздействует на Игру, а тем самым на Вьясу.

Он помотал головой.

— Я просто не могу понять, каким образом мои разговоры с Эйзой повлияют на порядок вещей.

— Потому-то она и нацелилась на тебя.

Халь коснулась его плеча. Но тут же к ней вернулась сдержанность, и она отдернула руку, вновь воздвигнув невидимую стену, которая разделяла их почти всегда.

— Эйза никогда не посмела бы заговорить с коубейским калани, — продолжала Халь. — Она выбрала единственного, кто был уязвим. Она нарочно внушила тебе, будто мы не умеем пользоваться новыми компьютерами. И все это через твои кости оказалось в Игре Калании, а затем в моей, и поступило дальше в общую «паутину». Ее построения были очень пригашенными, но повторения Снаружи сильно их преувеличили. — Она помолчала. — А еще Эйза выведала у тебя информацию, например, о сколианцах. Все это предательница передала Бавии, обеспечив ей преимущество над Вьясой.

Он только помотал головой, словно получив удар в солнечное сплетение.

Халь сказала тихо:

— Я боялась, что ты решил навредить Вьясе, чтобы нанести удар мне.

— Зачем? — Он был удивлен. — Ведь я же не получил бы свободы.

— Да. Но ты отомстил бы.

Ему стало неуютно при мысли, что, по ее мнению, он способен действовать, подчиняясь злобе. Он всегда руководствовался простейшим принципом — не причинять вреда другим. Это не всегда получалось, да и его побуждения бывали недостаточно ясными, однако он старался следовать ему, как мог.

— Я бы никогда не причинил вреда моей жене. Или Вьясе. Люди здесь ничего плохого мне не делали. Я бы стал нравиться себе еще меньше, причини я им какое-нибудь зло.

Она как будто смягчилась.

— Если бы мы все были такими уравновешенными!

— Я часто жалею, что родился таким, — сказал он с горечью.

— Со временем ты свыкнешься с нашими обычаями.

— Каким образом? — он различил у себя в голосе предательскую тоску. — Как может кто-нибудь свыкнуться с полной изоляцией?

Взгляни на Хевтара. Разве это жизнь для четырнадцатилетнего мальчика?

Халь вся подобралась.

— Хевтар несчастен? Ты замечал что-нибудь?

— Да нет. — Ее растерянность удивила его. — Он выглядит вполне довольным. Пока не видит меня, — сухо добавил Джеремия.

Халь вздохнула.

— Не суди его слишком строго. Он ведь предан своему отцу. Со временем он преодолеет свое предубеждение против тебя.

Джеремия не понял, почему Хевтар видит в нем угрозу для своего отца. В Игре никто не мог сравниться с Кевом, и уж тем более новичок.

— Когда я вижу Кева и Хевтара вместе, то чувствую, как мне не хватает моих родных.

На лице женщины появилось странное выражение, словно чужак вынуждал ее принять решение, которого она предпочла бы избежать.

— В чем дело? — спросил он.

Она откинула волосы со лба, затем отошла к письменому столу и нажала на панель. Из выдвинувшегося ящика она вынула серебряный диск.

— Он прибыл в звездопорт восемь дней назад. Директор Дала переслала его мне.

У Джеремии заколотилось сердце. Не думая о том, как может отнестись к его движению жена, он подбежал к столу и потянулся за диском.

Халь отвела свою руку.

— Твоя Клятва!

Его охватило неистовое желание услышать то, что было на диске. Кто его послал? Его родные? Может, ему удастся вырвать диск? Конечно, она выше и сильнее, но у него есть преимущество в быстроте.

«Остынь!» — приказал он себе. Тут же явятся стражницы и свалят его с ног. А что тогда? Он предпочел вариант, который не настраивал Халь против него.

— Но зачем тогда ты показала его мне?

— Трудно решить, как следует поступить, — сказала она, поколебавшись.

— Если я его прослушаю, это никак не подействует на мои построения. Все равно мое желание вернуться домой запечатлено в каждой сыгранной мной партии.

К его удивлению, она не стала возражать.

— Знаю. Я стараюсь это приглушать, но полностью изъять то, что ты чувствуешь, не могу. И твое желание известно во всех Двенадцати Цитаделях.

— И в результате ослабляет твою Цитадель?

— В результате на Вьясу падает тень варварства, — призналась она и развела руками. — Мы живем в новом веке, и существуют определенные юридические и общественные правила, ограничивающие поиски мужей. Даже Директоры должны считаться с определенными условностями. Я понимала, что подвергнусь осуждению за то, что не оставила тебе выбора. И это случилось. Но ты был мне настолько нужен, что я не посчиталась с мнением других. — Явно смущенно она добавила: — Однако я убедилась… ну, мне кажется, многие наши женщины втайне хотели бы возвращения тех дней, когда женщина-воин могла умыкнуть того, кого выбрала в мужья. Они видят во мне древнюю царицу-воина, а в тебе — пленного принца. И это словно бы укрепило мою репутацию. Люди считают случившееся… ну… легендарным.

Он уставился на нее, потрясенный такими нежданными утверждениями, а главное тем, что они связаны с ним, Джеремией Колменом, объектом насмешек кафедры антропологии. Хотя он избавился от ненавистной полноты, все равно представлял себя совершенно не таким, каким видели его коубейцы. А вернее, те качества, которые отталкивали от него женщин на Земле, здесь производили обратное впечатление. К несчастью, привлекательность может оказаться чрезмерной.

— Твой мир совсем не похож на мой, — сказал он.

— Легко поверить.

— Но раз так, Халь, ты должна понимать, что моя Игра не изменится, услышу я запись или нет.

— Трудно судить о результате, прежде чем узнаешь причину, — сказала она, помолчав.

— Поставь его, — попросил он негромко.

Халь еще раз вгляделась в лицо Джеремии, потом вставила диск в компьютер.

Тишину нарушил голос его отца.

Привет, Джеремия. Если ты услышишь это, то знай: мы делаем все, чтобы тебя освободить. Твоя мать и я, кроме того, стараемся получить от властей разрешение отправиться на Коубей. Мы не сдадимся.

Затем заговорила его мать с мучительным напряжением в голосе.

Все наши мысли с тобой. Твои брат и сестра шлют тебе свою любовь. Мы любим тебя, Джеремия. И мы обязательно увидим тебя, я верю в это. С любовью, мама и папа.

Диск чуть зашелестел и умолк.

Джеремия вцепился в край стола. Их оптимизм его не обманул. Разрешение посетить Коубей обычно не было связано с бюрократическими препонами — если только власти не опасались, что дело не окажется излишне хлопотным. Но даже если его родители и доберутся сюда, коубейцы ни за что не допустят их к сыну. Вполне вероятно, что он больше никогда не увидит своих близких.

— Мне очень грустно, — сказала Халь. — Я должна была бы промолчать.

Он подавил слезы, навертывающиеся на глаза.

— Ты бы поняла, что они сейчас чувствуют, если бы у тебя были дети.

Она замерла.

— Но почему ты полагаешь, что у меня нет детей?

— Так ведь мы женаты всего несколько десятидневок…

Слишком поздно он спохватился. Что, если она была замужем прежде? Что, если она потеряла мужа? Или же у нее есть внебрачные дети? Последнее, впрочем, исключается, учитывая ее консерватизм.

— Как ты мог подумать, что у меня не было мужа прежде? — спросила Халь.

— Но ты никогда о нем не упоминала.

Она прислонилась к письменному столу.

— Не может быть!

— О чем ты? — настороженно спросил Джеремия.

— Как ты мог не знать?

— Не знать — чего?

— У меня был другой акаси. Мы прекратили много лет назад.

— Прекратили? — (Что, собственно, это означало?) — Где он?

— В Калании, здесь.

— Все еще?

Она вздернула голову.

— Я и он больше уже не Директор и акаси. Иначе я не разговаривала бы сейчас здесь с тобой. Но Клятва ведь дается на всю жизнь. Я поклялась поддерживать и защищать его. Наше отчуждение не снимает с меня моих обязательств.

— У нас это называется «алименты», — сухо заметил Джеремия.

— Он говорил мне, что посетил тебя в твой первый вечер.

— Кев?!

— Да. — Она провела пальцами по волосам. — Кев.

— Он даже не обмолвился…

— Но ты же видел его вьясские наплечные браслеты. Такие же, как у тебя.

— Я не понял.

Зато теперь он понял все. Не удивительно, что Кев хотел бы, чтобы Джеремия упал с обрыва. А Хевтар! Как можно быть таким слепцом! Да, мальчик похож на Кева. Но не меньше — на Халь.

Она сказала мягко:

— Я сожалею, что тебе пришлось узнать про это подобным образом. Я полагала, тебе известно. Ты очень глубоко изучил нашу культуру, и я иногда забываю, что ты все-таки не знаешь ее так, как мы.

Он отошел к окну и посмотрел на небо.

— Мне необходимо обдумать все это.

— Ты предпочтешь вернуться к себе?

Он с облегчением кивнул.

Весь оставшийся день он просидел у окна, думая о Кеве и Хевтаре. И сожалел, что постигнуть человеческие отношения гораздо труднее, чем Игру.

* * *

Хевтар вошел в общий зал.

— Это она! — он остановился у стола, за которым играли Джеремия и другие калани. — Я увидел ее ветролет из своего окна.

— Ха! — сказал Сейвин, отрываясь от своих костей и сердито глядя на мальчика. — Успокойся. Я не могу сосредоточиться.

— А я спокоен, — заявил Хевтар.

Ньев улыбнулся ему.

— Величайшее событие, когда она прилетает с визитом.

— Директор Тенсы, — сообщил Хевтар.

Джеремия обрадовался предлогу встать из-за стола. После вчерашнего разговора с Халь Игра его не слишком клеилась.

— Знаменитая Директор Тенсы? Я должен на нее посмотреть.

— Тогда поторопись, — сказал Хевтар. — Ее ветролет уже приземлился.

Джеремию удивило, что Хевтар не пропустил его слова мимо ушей. Гадая о том, какая причина заставила мальчика забыть враждебность, он последовал за ним в его апартаменты. Хевтар подвел его к окну, выходившему на летное поле. Поглядев вниз, Джеремия увидел в отдалении Халь со свитой и группой гостей.

— Которая из них Директор Тенсы? — спросил он.

— Та женщина с черными волосами, — ответил Хевтар.

Джеремия внимательно вгляделся в стройную фигуру.

Женщина… к ней это слово совсем не подходило. Директору Тенсы было никак не больше шестнадцати лет. Каскад черных волос ниспадал на гибкую спину, и в нем играли солнечные блики.

— Она красавица.

— Да, — согласился Хевтар с энтузиазмом и добавил застенчиво: — И вообще она очень хорошая.

Джеремия улыбнулся. А знает ли Халь, какие чувства питает ее сын к Директору Тенсы? И такая удачная партия — сын Директора и Директор другой Цитадели.

Хевтар словно только сейчас заметил, кого привел к себе в комнату. Улыбка исчезла с его губ.

— Я не хотел отвлекать тебя от Игры.

— И не отвлек. Я как раз намеревался встать из-за стола.

— А! — мальчик посмотрел в окно на летное поле.

— Хевтар… — Джеремия замялся. — Я хотел сказать…

Хевтар оглянулся на него.

— Что сказать?

— Мне очень жаль, если тебе неприятно мое присутствие.

— Меня это не касается. — Хевтар переминался с ноги на ногу.

Джеремия не находил нужных слов. Как вообще обсуждают подобное?

— Я раньше ничего не знал о твоих родителях. Боюсь, я показался бесчувственным.

— Я просто не могу… — Мальчик взглянул в сторону залы. — Мне надо упражняться. В Игре.

— Ну, конечно! — Джеремия оставил попытки начать откровенный разговор. Да разве бы он в четырнадцать лет захотел обсуждать такую сложную и двусмысленную ситуацию?

Они направились к двери, но на пороге зала Хевтар остановился и спросил с робкой улыбкой:

— Может быть, ты захочешь послушать нас с Ньевом? Он играет на лайдере, а я пою.

— Спасибо, — сказал Джеремия. — С большим удовольствием.

В зале Хевтар сел к столу, а Джеремия направился в свои апартаменты, но тут же чуть не столкнулся с Кевом, который вышел из общей гостиной. Они оба неловко остановились, смущенные тем, что почти налетели друг на друга. Джеремия дорого дал бы, чтобы телепортироваться. Куда угодно.

После паузы Кев спросил:

— У тебя найдется свободная минута?

Джеремия переступил с ноги на ногу.

— Сколько угодно.

И он впервые вошел в апартаменты Кева. Такой роскошной гостиной он еще не видел. Даже в этой Калании. Все металлические предметы, включая жаровни, были литого золота. Шелковые абажуры торшеров блестели золотой проволокой и золотыми шариками. Изысканность ковров, диванов, окон, столов и стен Свидетельствовала о колоссальном богатстве. Видимо, «алименты» Кева мизерностью не отличались. Джеремия пытался подавить досаду, но не преуспел в этом.

— Не хочешь ли выпить чего-нибудь? — спросил Кев.

— Нет, благодарю. — Почему Кев задал этот вопрос? Из вежливости или у него был какой-то другой мотив? Джеремия не знал, известно ли Кеву, что он не может пить коубейские напитки, кроме некоторых вин, чая и кипяченой воды?

«Прекрати!» — скомандовал он себе. Если придираться к каждому слову Кева, то можно сойти с ума.

Кев указал на кресло, а когда Джеремия опустился в него, сел на стул напротив. Их разделял столик. Кев сказал негромко:

— Халь рассказала мне.

Джеремия заерзал:

— Мне не следовало быть таким тупицей.

— Я должен извиниться перед тобой. Я был… очень невежлив.

— Ничего страшного… — Джеремия не знал, как ответить.

Они сидели, избегая смотреть друг на друга. Потом Кев встал и отошел к окну, занимавшему всю стену от пола до потолка и выходившему на летное поле.

— Ветролет Директора Тенсы заводят в ангар. Значит, она намерена погостить здесь.

Обрадовавшись, что Кев сменил тему, Джеремия подошел к нему. Механики катили ветролет по асфальту. Он походил на гигантскую птицу с алой головой и зеленым оперением, окаймленным черной полоской, с когтями чернее лавы и золотыми глазами.

— Как-то не верится, что Директор Тенсы настолько уж никудышный руководитель, как все говорят.

— Вовсе нет. — Кев продолжал следить за механиками. — Цитадель свалилась на Карьи, когда ей было всего тринадцать лет. Ее предшественница стала жертвой камнепада. С тех пор она прилагает все усилия, чтобы как-то справляться со своими обязанностями. Халь помогает ей. Тенса в нелегком положении еще из-за того, что ее Калания мала — всего шестеро первоуровневиков и ни одного выше.

Джеремия покосился на три наплечных браслета Кева, и у него мелькнула мысль: а не возникало ли у того желания покинуть Вьясу? Это избавило бы его от необходимости каждый день видеть свою бывшую жену и ее нового избранника.

— А каким образом могла бы она приобрести калани более высокого уровня?

Кев обернулся к нему.

— Цитадель, заинтересованная в том или ином калани, обращается к нему с предложением. Если тот откликается, Директор начинает переговоры. Поступают контрпредложения. Могут заинтересоваться и другие Цитадели. Чем выше уровень, тем выше цена контракта — и намного. На практике третий уровень доступен отнюдь не всем Цитаделям.

Вот оно как! Возможно, контракт Кева никому не по карману.

— Но зачем вообще такие сделки? — он вспомнил Эйзу. — Если кто-то из нас отправится в Бавию, это же даст Бавии преимущества перед Вьясой?

— Халь не пойдет с Бавией ни на какие сделки! — презрительно бросил Кев.

— Но заключает их с другими Цитаделями?

— Не часто. Передачи Высоких Уровней случаются очень редко. — Кев погладил браслет Вьясы на плече привычным жестом, которого сам, казалось, не замечал. — Сейвин прибыл сюда из Тенсы два года назад. Когда он покинул Тенсу, Карьи лишилась своего главного специалиста в Игре. Но сумма, которую Вьяса предложила за его контракт, позволила Карьи уплатить большинство долгов Цитадели.

Джеремия легко понял, почему игрок с талантом Сейвина предпочел место в более влиятельной Цитадели. Однако сменить Тенсу на Вьясу было, по сути, переходом из комнаты поменьше в комнату побольше в том же доме. Кев прибыл из Варза, влиятельнейшей Цитадели, союз которой с Вьясой был практически условным. Ему в голову пришла новая мысль:

— Во время войны ты, видимо, был в Варзе?

Кев кивнул:

— Когда-то я был знаком с калани Севтаром.

— Трудно представить себе, что из-за одного человека велась война.

— Не так уж трудно, если бы ты знал Севтара. — Кев чуть улыбнулся. — Он был невероятен, Джеремия. — Могучий великан, азартный, необузданный, а когда хотел, мягкий и добрый. Он выглядел, как бог, а в Игре ему не было равных. Во многих отношениях он был полной противоположностью коубейским мужчинам, но в других — был всем, чего могла бы пожелать женщина. И все это слагалось в харизму.

— Да, очевидно. Это же как будто повлияло и на Карн, и на Варз… — Джеремия помолчал. — Но, правду сказать, я не понимаю коубейких женщин.

— Я перестал пытаться понять их уже давным-давно. — Кев сухо засмеялся.

Джеремия улыбнулся, потом сказал, тщательно выбирая слова:

— Как раз в то время должны были идти переговоры с Вьясой о твоем контракте.

Кев поглядел в окно. Летное поле было безлюдным.

— Четырнадцать лет назад Директор Варза хотела привлечь Вьясу к союзу. А потому она почтила Вьясу Игрой. И выбрала меня сыграть в кости с Халь. — Он помолчал. — Халь и я убедились, что подходим друг другу. Она вступила в переговоры с Директором Варза. Уплата на долгие годы ввергла Вьясу в долги.

Джеремии меньше всего хотелось узнать, что Халь втянула Вьясу в долги ради мужчины.

— И вам не бывает горько, что вас покупают?

— Нет.

— Никогда?

— Никакой другой жизни, кроме как в Калании, я никогда не хотел.

— И тебе не хочется побывать Снаружи? Подняться на гору? Повидать мир?

Кев обернулся к нему.

— Нет.

— О! — Джеремия не нашелся, что сказать.

— Тебе понравился бы Севтар, — Кев улыбнулся. — У него тоже была эта привычка бегать кругами по парку Калании. И он тоже был инопланетником. Сколийцем.

Джеремия вытаращил на собеседника глаза.

— Ты шутишь!

— Вовсе нет. Его звездолет разбился более тридцати лет назад. И теперь Директоры боятся.

— Боятся? Почему?

— Он происходил из влиятельного сколианского рода, — Кев внимательно посмотрел на Джеремию. — Настолько влиятельного, что его близкие могли бы причинить Коубей неисчислимые беды, узнай они, что произошло. Директоры изменили его имя и личность. Севтар — так зовут нашего бога зари. Настоящего имени Сев-тара никто из нас не знал. Мы не сохраняли его историю в тайне, так как это только привлекло бы к ней еще большее внимание. Однако мы избегаем разговоров о нем с инопланетниками.

Джеремия ответил ему только взглядом, но его невысказанные слова разделили их, как несокрушимая стена. «А со мной ты о нем говоришь!» Калани Вьясы знали то, о чем Джеремия упорно старался не думать: он никогда не покинет Коубей.

МЕЖДУ ГОРНЫХ ХРЕБТОВ

Коубейский год был несколько длиннее земного. Он мягко переходил из зимы в весну, нагревался в лето, подмораживался в осень. Вьяса лежала так высоко в горах, что с наступлением зимы бураны обычно бушевали ниже Цитадели, оставляя Вьясу солнечным лучам, температуре ниже нуля и льду.

На этот раз солнечный свет лился в окно утренней комнаты в апартаментах Халь. Она сидела за накрытым столом напротив Джеремии. Они завтракали в полном молчании. Синий шелк ее халата казался еще ярче по контрасту с золотистой кожей, а волосы струились по спине волнами червонного золота. Теперь его привлекала не только ее броская внешность, но и все, что делало ее неповторимой: легкий изгиб губ, намекающий на глубоко припрятанную шаловливость; и то, как она радостно поднимала голову от своей работы, когда эскорт днем приводил его для партии в Игру; и пылкий призыв в ее глазах по ночам. Он понимал, что влюбился в нее, но она по-прежнему оставалась загадкой. О своих чувствах она никогда не упоминала, а по ее лицу ему лишь изредка удавалось угадать настроение.

— Ты сегодня молчалива, — заметил он.

Она сосредоточила на нем рассеянный взгляд.

— Прими мои извинения. Сегодня я плохая собеседница.

— Случилось что-нибудь?

— Можно сказать и так, — вздохнула Халь.

Задумчиво глядя на него, она прикоснулась к аудикому на столе.

Раздался голос помощницы:

— Сэва слушает.

— Пожалуйста, пришли сюда из моего кабинета материалы Союзных Миров.

— Сию минуту, госпожа.

Материалы Союзных Миров? Джеремия вопросительно посмотрел на нее, но она промолчала. А он знал по опыту, что в подобных случаях задавать вопросы бесполезно.

Некоторое время спустя в открытую дверь под аркой постучала девушка:

— К вам помощница, Директор Вьясы.

— Пригласи ее, — велела Халь.

Вошла блондинка, держа в руках коробку высотой около шести дюймов. Когда Джеремия увидел внутри компьютерные диски, его сердце учащенно забилось. Он узнал бы их где угодно. В них содержались все записи, сделанные им за годы полевых исследований в Дале.

Халь подождала, пока они снова остались одни. Потом посмотрела на Джеремию.

— Да, это твои.

— А моя диссертация? — знаки на дисках ему не были видны. — Ее уничтожили?

— Во имя всех ветров! Конечно, нет, — сказала Халь. — Мы бы никогда этого не сделали. Мы знаем, сколько сил и рвения ты вложил в свою работу.

— А где она?

Конечно, не следовало принимать это так близко к сердцу. Все равно никакой надежды вернуться домой в обозримом будущем не предвиделось. Он не сумел ни найти способ спастись из Вьясы, ни убедить Халь отпустить его. Если Союзные власти и продвинулись в переговорах о его освобождении, он ничего об этом не знал. И уже начинал думать, что на него вообще махнули рукой. Коубей находилась под сколианской протекцией, и Земля предпочитала избегать всего, что могло бы задеть воинственных сколианцев. Но что бы с ним ни случилось, судьба его работы оставалась для него важнее всего.

— Когда Совет Директоров дал тебе разрешение жить в Дале, — сказала Халь, — мы все понимали причину. Министр Карна знала, что ты будешь писать о нас.

— Возможно, — сказал он, еле сдерживая гнев, — это не имело значения; ведь она с самого начала не собиралась отпустить меня.

— Мы вовсе не столь коварны, Джеремия. Министр Карна не стала бы лгать тебе. — Халь прикоснулась к коробке. — Из-за этого мы

у тебя в долгу. И я уплатила его, насколько могла. Я отослала твои изыскания твоему наставнику на Землю.

— Профессору Бренну? — Джеремия уставился на нее. — Ты послала ему мою диссертацию?

Халь вынула диск из коробки. На мерцающей поверхности заблестела голограмма Гарварда.

— Их доставил ветролет, пока ты еще спал.

Он сглотнул.

— Халь, поставь его.

— Ты уверен? Ничего не изменится?

— Да, уверен. — Сердце колотилось, как бешеное. К какому выводу пришел Бренн?

Она ввела диск в прорезь в столе, и Джеремия затаил дыхание. Что, если Бренну его диссертация не понравилась? Что, если он счел ее незавершенной, а то и попросту плохой? Даже если бы он сам защищал ее перед комиссией, они могли бы счесть, что диссертация никуда не годится. Может быть, Халь права: отзыв Бренна повергнет его в отчаяние.

Но узнать он все равно должен!

В комнате зазвучал голос Бренна.

Джеремия, здравствуйте. Если вы слушаете эту запись, то, вероятно, знаете: коубейцы прислали мне вашу работу. — Он помолчал. — Сказать, что их поступок нас удивил, — значит, ничего не сказать. Но как бы то ни было, я отдал ее на рассмотрение экзаменационной комиссии.

Джеремия заморгал. Какой смысл отдавать ее им, если они не могут проэкзаменовать его?

Бренн продолжал, словно предугадав его реакцию:

Диссертация, которую автор не защищает, это особый случай. Однако, ознакомившись с ней и учитывая сложившиеся обстоятельства, комиссия решила принять диссертацию без вашей устной защиты. Да и в любом случае, когда речь идет о работах вроде этой, защита — пустая формальность. — Он опять помолчал. — Комиссия, наша кафедра и руководство Школы Искусств и Наук приняли совместное решение. Вам присвоена докторская степень.

Ему присвоили докторскую степень без заключительной защиты? Как так? Он вовсе не считал ее пустой формальностью. Он серьезно опасался, что провалится. А Бренн продолжал:

Ваша работа породила такие горячие дискуссии, каких не было уже давно. — Он откашлялся. — Настоящий фурор вызвал раздел, где вы проследили возникновение Каланий и роль гарема Директора, доказав, что гарем со временем превратился в группу особо талантливых игроков в кости, не состоящих в браке с Директором. Ваши доводы, доказывающие, что полигамия, независимо от пола, всегда ведет к дестабилизации общества, стали предметом ожесточенных споров. Декан Бейкер объявил их полной чушью. Мелисса Алли считает вас блестящим талантом, а Уэйленд разрабатывает вашу теорию на компьютере, одному Богу известно как. — Он неловко добавил: — Но, может быть, вам представилось больше возможностей проверить ваши гипотезы о Каланиях, чем вам хотелось бы.

«Что есть, то есть», — подумал Джеремия.

Возможно, вам будет приятно узнать, — продолжал Бренн, — что вы получили приз Фельдмана по антропологии. Кроме того, я представил вашу диссертацию в Академию планетарных исследований… Джеремия, вам присудили Голдстоуновскую премию.

— Что-о-о?! — Джеремия так стиснул ножку хрустального бокала, что у него побелели костяшки пальцев.

По-моему, впервые за всю историю этой премии ее лауреат не смог лично присутствовать на церемонии. Денежную сумму вы сможете получить… ну, когда сможете.

После новой паузы Бренн добавил:

Ваши близкие шлют вам самые горячие приветы. Мы все гордимся вами.

Диск умолк.

Ножка бокала в руке Джеремии внезапно переломилась. Он уставился на начинающую кровоточить рану. Потом уронил чашу, и она разлетелась хрустальными брызгами по мозаике пола.

— Джеремия! — Халь протянула к нему руку.

— Нет! — резким движением он отодвинулся от стола, вскочил и почти побежал к дверной арке. За ней он оказался в коридоре с высоким потолком. Одна стена была отделана панелями темного дерева, но вторая была из стеклоплекса, и за ней открывалось бескрайнее небо.

Далеко внизу простирались Теотекские горы в гирляндах туманов и коврах пышных снежных елей. Облачный Лес! На севере блестела темная синева Озера Теней, а на юге голубело, отливая серебром, Озеро Слез. Далеко на востоке в небо вонзался одетый снегами пик Горы Теней. Эти необъятные просторы смеялись над ним, напоминали, что он заперт в раззолоченной клетке, и ему не доступна свобода, которой дышал этот величественный пейзаж.

Коридор завершался полукруглой комнатой, пол и задняя стена которой были вырублены в обрыве. Остальные стены были из выгнутого наружу стеклоплекса, поляризованного, чтобы умерить слепящий солнечный свет. Комната лепилась к обрыву, будто пузырек на огромном вертикальном пространстве камня. В задней стене была вырублена скамья. Джеремия сел, упер локти в колени и зажал виски в ладонях.

У входа послышались шаги, он поднял голову и увидел капитана своего эскорта. Вслед за ней появилась Халь.

— Можешь подождать в малой гостиной, — сказала она охраннице.

Капитан ушла, а Халь села на скамью возле Джеремии. Она сказала осторожно:

— Награды, которые ты получил, это большая честь, да?

— Какое это имеет значение? — Он уставился в замыкающее их полушарие неба. — Я же никогда не смогу их принять.

— Тебе станет легче, если ты не будешь молчать…

Какая перемена! Обычно он искал ее откровенности. А сейчас она сидела тихо, не настаивая и не укрываясь за своей холодностью.

Через некоторое время он нарушил молчание.

— Степень доктора — вот ради чего я трудился все эти годы. Обычно ее не присуждают без защиты, на которую я явиться не мог. Но они все равно присудили ее мне. — Он сглотнул. — А Фельдмановский приз — это грант, который присуждают каждый год за исследования, завершившиеся диссертацией по антропологии.

— Присуждают только одному? Из всех?

— Да. Ну, это-то мелочь.

— Так ли? — она пристально посмотрела на него. — А мне кажется: эта твоя докторская степень и престижный Фельдмановский приз куда более почетные награды, чем ты говоришь.

Джеремии и в голову не приходило, что он может получить «Фельдмана». Хотя он бесспорно достиг многого в исследованиях, но приз обычно присуждался выдающемуся ученому.

Однако поистине потряс его «Голдстоун». Он понять не мог, что побудило Академию присудить премию именно ему! Она же всегда доставалась члену факультета с солидным стажем, причем какого-нибудь ведущего факультета. Но чтобы недавний студент получил ее за диссертацию… Неслыханно! Это обеспечивало ему большие шансы на получение того или иного престижного места. Сбывались самые заветные мечты, но Коубей безжалостно положила им конец.

Халь не спускала глаз с мужа.

— А этот «Голдстоун», что он означает?

Джеремия сглотнул.

— То, что люди, которых я не достоин называть коллегами, считают мою работу самой выдающейся в нашей области за этот год. — Он повернулся к ней. — Разве ты не понимаешь? Это все, чего я когда-либо хотел. Вы украли мои мечты.

Она сказала негромко:

— Поставить этот диск было ошибкой.

— Отпусти меня, Халь. Позволь мне вернуться домой.

— Даже если бы я могла освободить тебя от Клятвы калани, а это не в моей власти, теперь мы не можем допустить, чтобы ты уехал. Ты слишком много знаешь.

— Вы не хотите, чтобы я писал о Внутри?

— Отчасти. Для нас это очень личное. — Она помолчала. — Но куда серьезнее то, что тебе известно о Севтаре. Его семья обладает огромным влиянием в Сколианской империи. Если они когда-нибудь узнают, что случилось с ним здесь, они примутся мстить.

Он мотнул головой.

— Я даже не упомяну о нем. Ни при каких обстоятельствах.

— Я не вправе рисковать безопасностью моего народа.

Джеремия встал и подошел к выпуклой стене. Ниже комнаты проплывало туманное облако.

— Но как бы то ни было, «Голдстоуна» я не заслужил. Моя работа не завершена.

Халь подошла и остановилась позади мужа, обвив руками его талию. Он увидел ее отражение в стекле, глаза, созерцающие невероятную панораму. Она сказала совсем тихо:

— Я знаю тебя, Джеремия. Ты не успокоишься, пока не достигнешь совершенства. И даже тогда останешься неудовлетворенным. Я прочла эту твою работу, прежде чем отослать ее на Землю. Ты заслуживаешь всех наград, которые тебе присудили.

— Ты прочла мою диссертацию?

— Да. Это потребовало времени. Мой английский просто ужасен. — Она наклонила голову. — Так странно увидеть Двенадцать Цитаделей глазами инопланетника. Но во всем, что ты написал, сквозила любовь к Коубей.

Ей понравилась его работа! Для него это значило очень много. И все-таки он не мог сказать ей того, что она хотела услышать — что любовь к ее миру возместит ему утрату его собственного. И они стояли молча, глядя в небо.

Потом она сказала:

— Вскоре мне предстоит присутствовать на Совете Директоров в Цитадели Карн. И я подумала: если хочешь, я возьму тебя с собой.

Он знал, что она никогда никуда не ездила с калани. Таким способом она старалась его утешить.

— Да. Мне бы этого хотелось.

Ее руки, судорожно стиснутые на его талии, чуть расслабились. Не разжимая их, она повернула его лицом к себе.

— До отъезда нас навестит Директор Тенсы. Я хочу, чтобы ты сыграл с ней в Игру.

Это его удивило. Хотя Халь часто усаживала своих калани играть с Карьи, она обычно выбирала наиболее опытных.

— Ты уверена, что хочешь поручить это мне? Не Кеву или Сейвину?

Халь кивнула.

— Я надеюсь, что приток новых идей пойдет ей на пользу. Вы по-разному смотрите на вещи.

— Ну а Хевтар?

— Хевтар? — она недоуменно улыбнулась. — Он же ребенок.

— В сущности, уже нет. — Джеремия перебрал в уме их партии. — У него свежий взгляд, и он понимает Тенсу.

— Да, у него действительно оригинальный стиль, не правда ли? — Ее голос потеплел от материнской гордости.

— Чистая правда. И еще одно, Халь.

— Что?

— Карьи нуждается в калани высокого уровня. И в акаси. Хевтар мог бы заинтересоваться.

Халь опустила руки.

— Чтобы Хевтар перешел в другую Цитадель? В качестве акаси? Невозможно! Он слишком молод.

— Но ведь большинство высокородных мальчиков у вас становятся женихами в пятнадцать?

— Да, — признала она. — В более консервативных Цитаделях.

— Ну, Вьясу вряд ли можно назвать гнездом крайнего радикализма, — сказал он сухо.

Она чуть улыбнулась.

— Пожалуй, ты прав.

— Ты должна позволить ему повзрослеть.

Халь взвесила его слова, потом отвернулась, глядя в небо.

— Мне будет тоскливо без него, и его отцу тоже.

Джеремия понял ее. Глубокая любовь, которую Кев и Халь питали к своему сыну, сквозила в каждом их слове, каждом поступке. И как ни противилась Халь мысли о помолвке, она прекрасно понимала все ее выгоды. Карьи и Хевтар были юными, однако консервативное верхнее сословие коубейского общества поощряло ранние браки между высокородными, чтобы обеспечить большее число наследников. Тенса нуждалась в калани второго уровня со свежими взглядами, а Хевтар нуждался в ком-то вроде Карьи, кто понимал бы его прихотливый стратосферный интеллект. Их брак позволит ему остаться вблизи от Вьясы, но обрести независимость. И Вьяса будет помогать ему управлять Тенсой…

— Халь… — нерешительно сказал Джеремия. Она обернулась к нему.

— Да?

— Что произошло? Между Кевом и тобой?

— Мы… между нами возникло несогласие.

Он подождал.

— Ну и?..

Она помедлила с ответом, потом произнесла:

— Он хотел еще детей, а я — нет.

— Хевтар — чудесный юноша.

— Да. Чудесный. — Она продолжала через силу: — Я всегда старалась уделять своему ребенку как можно больше внимания. Но я еще и Директор… и чувствовала, что не справлюсь ни с теми, ни с другими обязанностями, если у меня будут еще дети. — Она помолчала. — Мой отказ причинил боль. Кев охладел к… Вьясе.

«Нет, — подумал Джеремия, — он не охладел к тебе».

— Но Кев остался во Вьясе, — сказал он вслух.

— Я предлагала ему варианты. Другие Цитадели не остановила колоссальная ставка его контракта. Однако он не захотел. Ведь Вьяса замечательная Цитадель.

Джеремия покачал головой.

— Сделки между Каланиями — это ведь единственная форма развода, доступная акаси.

— Я не понимаю слова «развод».

— В том-то и проблема.

Вся ее сдержанность не скрыла отголоска давней муки сердца.

— Я никогда бы не привезла тебя сюда, если бы мы с Кевом все еще жили, как акаси и Директор.

— Он по-прежнему твой муж.

— Ты ведь знаешь, что полиандрия у нас больше не практикуется. Ты сам написал об этом в своем исследовании.

— Но для Директоров она по-прежнему остается законной. Как бы ты ни изощрялась в терминах, у тебя есть и Кев, и я. — Он заставил себя сказать правду, на которую пытался закрывать глаза. — Кев всегда будет для тебя на первом месте.

— Джеремия, нет! — Она шагнула к нему, но остановилась, когда он выставил перед собой ладони, точно отгораживаясь от нее. — Ты ведь знаешь, как много ты для меня значишь!

— Откуда? Ты ничего не говоришь. — Боль пронизала его голос. — О! Я знаю, что ты гордишься своим молодым мужем, как трофеем. Но я не трофей! Что произойдет, когда тебе приестся твой «экзотический принц»? Когда новизна сотрется, и тебе потребуется мужчина, понимающий и ценящий ваш образ жизни?

— Ты ошибаешься, если ограничиваешь только этим свое значение для… Вьясы.

Он засмеялся смехом, более похожим на стон:

— Ты даже не в силах выговорить «для меня».

Она раскинула руки, обрамленная небом.

— Ты хочешь от меня большего, нежели я умею дать.

* * *

Джеремию разбудил пронзительный звонок. Он открыл глаза в темноту спальни. Пошарив на столике у кровати, он включил аудио-ком.

— Что такое? — пробурчал он.

— Джеремия! — раздался напряженный голос Халь.

Голос был почти испуганным, и он окончательно проснулся:

— Что случилось?

— Ты сумеешь вычислить траекторию звездолета?

Он ответил с недоумением:

— В колледже нам читали курс астрономии. Самые основы. Но это было, давно.

— Ни у кого из нас и этого нет. — Она перевела дух. — Ты нужен в башне обсерватории. Поторопись, прошу тебя.

Он сел на кровати, протягивая руку за халатом.

— Но что произошло?

— Звездолет, — ее голос надломился. — Он потерял управление и движется прямо на Вьясу.

Джеремия бежал по Цитадели, окруженный эскортом. Он влетел вверх по винтовой лестнице обсерватории, перепрыгивая через две ступеньки, и очутился в круглом помещении под куполом, где стоял телескоп со старинным управлением. С ним резко контрастировали сверкающие панели, расположенные в середине помещения — последний год Вьяса постепенно подключалась к современной компьютерной сети.

У центральной панели стояла Халь все еще во вчерашней одежде. Ее окружали помощницы. Судя по их виду, они так и не ложились. Кев вглядывался в экраны. Волосы у него были всклокочены, одежда толком не застегнута, Словно и он только что прибежал сюда. Джеремию его присутствие здесь не удивило: математические таланты Кева были оборотной стороной его первенства в Игре. Над одним экраном мерцали голограммы, а по другому бежали строчки данных. Третий проецировал голографическую карту траектории корабля, уже приближавшегося к Коубей.

На эту голограмму и указала Халь, едва Джеремия подошел к ним.

— Ты можешь проанализировать эту карту? У нас прежде не было причин осваивать эти операции системы.

Джеремия замялся, потому что их окружали снаружники.

Халь сказала очень тихо:

— Забудь про Клятву. От твоих усилий зависят жизни людей.

Он кивнул и сосредоточился на изображении. Кев посторонился, чтобы не мешать ему.

— Вы правы, — заключил Джеремия. — Корабль движется прямо на Вьясу. Но, по-моему, управления он не потерял… Компьютер будет отвечать на мой голос?

— Назови ему свое имя, — сказала Халь в аудиоком на панели. — Сейдж, открой доступ следующему голосу, — и вслед за этим кивнула Джеремии.

— Джеремия Колмен, — произнес он в аудиоком.

— Доступ открыт, — отреагировал Сейдж, компьютер.

— Сообщи мне все имеющиеся у тебя данные о приближающемся корабле, — приказал Джеремия. — Насколько можно, изложи все в графиках. — Ему всегда было легче иметь дело со зрительными образами, чем с формулами.

Над несколькими экранами возникли голографические графики и нечеткие изображения космолета. По другим заструились цифровые данные. Чем дольше он вглядывался в дисплеи, тем в большее недоумение приходил. Словно скверно переведенный текст, но только в символах, а не в словах. Сейдж не мог определить даже тип приближающегося корабля. А уж о частностях и мечтать не приходилось. Движущийся к Вьясе объект мог оказаться чем угодно — от транспортника до военного дредноута. И тут Джеремию осенило.

— Сейдж, ты пользуешься стандартами Союзных Миров?

— Это верно, — ответил Сейдж.

— А можешь сообщить мне данные, используя сколианские таблицы?

— Готово.

Голограммы переформировались. И обрели смысл.

— Корабль сколийский, — заключил Джеремия. — По-моему, гражданский.

Ее лицо посветлело от облегчения. Видимо, она боялась того же, на что надеялся он — что корабль прислан за ним. Ну, а если звездолет сколийский, то, скорее всего, просто сбился с курса.

— Он пройдет над Вьясой? — спросила Директор.

— Не уверен. — Джеремия сверился с экранами, Теперь данные давались в сколианских обозначениях, ему не известных, однако голограммы он понимал. Хотя воздух был прохладным, на висках землянина выступил пот. — Если он не изменит направления, то врежется в город.

Халь задохнулась от ужаса.

— Можем мы связаться с ним?

— Думаю, да. — Он огляделся. — Твой аудиоком подключен к сигнальному устройству дальнего диапазона?

— Не знаю. А что это такое?

— Сигнальник может выйти на связь с кораблем, — ответил Джеремия. — Когда техники устанавливали твою систему, они должны были подключить твой аудиоком к сигнальнику. Или установить переговорное устройство дальнего диапазона. Они оговаривали это с тобой?

— Нет. Нам же ничего такого не требовалось. Эта компьютерная система предназначена для управления Цитаделью и городом, а не посадкой звездолетов. — Она посмотрела на землянина. — А ты можешь наладить это?

— Я не знаю, как. Но, возможно, компьютер способен. — Он наклонился к консоли. — Сейдж, ты можешь говорить с приближающимся кораблем?

— В данный момент нет, — ответил тот. — Но ты прав: возможно, я смогу подсоединить аудиоком к моему сигнальнику. Мне требуется схема аудиокома.

— Просмотри файлы об электрических системах Цитаделей, — дала совет Халь.

— Готово, — отрапортовал Сейдж.

Джеремия проанализировал голограммы над консолью.

— Движение корабля несколько замедлилось, но все равно он приближается слишком быстро. Если он врежется во Вьясу, то наделает бед.

— Мы уже эвакуируем людей в восточное ущелье. — Халь повернулась к Кеву. — Тебе тоже лучше укрыться там. Мои помощницы тебя проводят.

Он покачал головой.

— Я останусь.

Халь напряглась, словно ей было больно слышать его голос.

— Ты должен уйти с ними, Кев. Оставаться здесь опасно.

— Я не покину тебя, — отрезал Кев.

— Ты не должен рисковать собой, — Халь протянула руку, и он сделал шаг к ней, словно собирался взять эту руку. Но тут они замерли, очевидно, вспомнив, что не одни. Халь опустила руку, а Кев тяжело вздохнул.

Джеремия смущенно и неуклюже переступил с ноги на ногу. Он ощущал себя третьим лишним. Халь и Кев вместе — такие сходные по происхождению, взглядам на жизнь и первенству в том, чем они занимались… Он увидел в них две половины Вьясы. Между ними существовала близость, какой ему никогда не обрести с Халь, даже если бы Кев завтра исчез, а он провел здесь всю оставшуюся жизнь.

Из аудиокома внезапно донесся треск, сквозь который пробился мужской голос, говоривший по-сколийски:

— …слышите меня? Повторяю: я принял ваш сигнал. Пожалуйста, ответьте.

На мгновение Джеремия утратил способность думать. Хотя разговорный сколийский он более или менее понимал, но сам двух слов связать не мог; к тому же последние четыре года он занимался исключительно теотеканским языком.

Потом в мозгу у него возникли отголоски знаний, и он наклонился к аудиокому.

— Говорить английский ты? Испанский? Французский?

Пилот заговорил по-испански с сильнейшим акцентом:

— Вьяса, это Долстерн, GH три, разведчик второго класса. Нужны голограмм-карты. Эти горы — большие трудности. Ветер тоже делает проблемы.

— Можете подключить ваши компьютеры к нашей системе? — спросил Джеремия по-испански. — Мы попытаемся помочь вам приземлиться.

— Я пробовать. — Он сделал паузу. — Меня слышать?

Сейдж заговорил по-теотекански:

— Его система использует стандарт девяносто два. Я способен принимать только часть.

Халь посмотрела на Джеремию.

— Что это значит?

Он запустил пальцы в волосы.

— Ваша система на это не настроена. В ней есть очень много необходимого нам, но использует она в основном стандарты Союзных Миров. У Сейджа затруднения с формой поступающей информации.

— А ты не сможешь сообщить ему нужные стандарты? — спросила она.

Землянин развел руками:

— Это как переводить без подготовки с одного языка на другой, когда на первом я говорю с трудом, а о другом вообще имею слабое представление.

— А компьютеры этого пилота?

Джеремия сказал в аудиоком:

— Долстерн, вы не могли бы сообщить данные Союзного протокола?

— Какого именно? — спросил пилот.

— Сейдж, помоги ему разобраться.

— Готово.

— Вьяса, — сказал пилот после паузы, — ваши данные не полны.

— Чего не хватает? — спросил Джеремия.

Пилот посыпал аббревиатурами, о которых Джеремия не имел ни малейшего представления. Землянин спросил:

— Сейдж, ты понял?

— Достаточно для того, чтобы выяснить, что у меня нет нескольких очень значимых файлов.

— Вьяса, — сказал пилот, — возможно, мы близки к тому, что нам требуется. Можете вы передать уравнения, которые привели бы координационную систему вашего навигационного модуля в соответствие с системой, которой пользуемся мы?

— Ты можешь, Сейдж? — нерешительно спросил Джеремия.

— Для этого требуется программное обеспечение, которого у меня нет.

— Вряд ли это так уж трудно установить.

— Трудно или легко, разницы не составляет, — отозвался Сейдж. — Я не знаю, какое преобразование применить, а в случае ошибки это принесет больше вреда, чем пользы.

— А ты не можешь провести сравнения с Долстерном?

— Мы пытаемся. Но есть несовместимость. И это тормозит процесс.

Халь, белая, как мел, впилась глазами в Джеремию.

— Ты можешь сказать ему, какие уравнения правильные?

— Я не астронавигатор. — Он покачал головой.

— Ты же сказал, что обучался этому.

— Я практически не помню даже Союзных протоколов, а что уж говорить о сколийских. И вообще я никогда не был силен в математике.

— Попробуй Игру, — внезапно сказал Кев.

Джеремия вздрогнул, потрясенный не меньше остальных. Одно дело, когда Клятву нарушал инопланетник первого уровня, и совсем другое, когда ее нарушил ведущий калани всех Двенадцати Цитаделей.

— Ты знаешь больше, чем тебе кажется, — сказал ему Кев. — Иначе Игра не шла бы у тебя так хорошо. Воспользуйся костями, воспользуйся построениями в твоем уме.

Джеремия понятия не имел, получится ли у него что-нибудь, но выбора не оставалось. Переведя дух, он попробовал привести свое сознание в состояние глубокого покоя, которое всегда искал, садясь играть. И восстановил в памяти несколько формул.

«Преврати кости в формулы», — подумал он и, присев к панели, рассыпал их по плоскому экрану. В Калании они пользовались костями для изучения политических, культурных и социальных взаимосвязей, а теперь он вторгся с ними в область математики. Выбрал разные кости для разных символов, затем «написал» формулы через игровые построения.

Из аудиокома среди треска послышался голос пилота:

— Вьяса, где находится летный маяк в этих горах?

Вздрогнув от неожиданности, Джеремия толкнул готовое построение. Кости рассыпались по экрану.

— Нет! — Он собрал кости, стараясь снова сосредоточиться.

— Вы повторяйт, — попросила Халь пилота на ломаном испанском.

— Предупредительный маяк, — сказал пилот. — Где он?

— Не работает, — ответила Халь и взглянула на Джеремию с очевидным вопросом: «Откуда он знает, что у нас есть маяк?»

— Вероятно, он указан в сколийском файле «Коубей», — сказал Джеремия. — Или же его сканеры могли что-то нащупать.

Халь кивнула на аудиоком, и землянин сказал в него:

— Долстерн, у нас есть голограмм-карты для вас, но наши протоколы не согласуются. Мы над этим работаем. Оставайтесь на связи.

— Вас понял, — сказал пилот.

Сосредоточившись на костях, Джеремия ввел законы математики в правила Игры, пытаясь с ее помощью вывести необходимые формулы, и обнаружил, что математика становится для него легче, когда раскрывается в построениях костей.

Внезапно все встало на свои места. Да! Он увидел соответствия сколийских и союзных методов для определения действий в пространстве и времени.

Сообщая свои заключения Сейджу, Джеремия смотрел на возникающую голограмм-карту, которая показывала движение корабля. Трудно было даже представить себе, каково это: мчаться среди зубчатых скал без карт и маяка. Корабль был явно снабжен сенсорными приборами, не то он уже разбился бы. Но рассчитан он был на маневрирование в космических, а не планетарных условиях, и бешеные ветры давно разнесли бы на куски менее прочный аппарат. Корабль еще больше снизил скорость, но этого было недостаточно.

— Вьяса, необходимы карты, — сказал пилот.

— Передаю все, что у меня есть.

Джеремия молил Бога, чтобы выведенные им формулы оказались верными и чтобы пилот не был им послан на верную смерть.

— Получено, — отрапортовал пилот.

— Джеремия, чем мы можем помочь? — спросила Халь.

— Попробуем вести его. Он примерно в одном клайме к северу и в двух клаймах над Серыми Скалами. Какие препятствия и где?

— Хребет Хеска, — сказала Халь. — Ему необходимо подняться на один клайм и взять восточнее на одну треть клайма.

Джеремия передал это Сейджу, потом спросил:

— Долстерн, вы получили?

— Частично. Набираю высоту.

Следя за картой, Джеремия сказал Халь:

— Он поднялся на полклайма. Этого достаточно, чтобы пройти над хребтом?

— Ему надо подняться выше, — ответила она. — Если не сможет, пусть возьмет восточнее на два клайма. Там есть проход.

Джеремия передал эти данные и впился взглядом в изменяющуюся карту.

— Вроде бы получается… нет, только не это!

Карта раздробилась, и в ту же секунду пилот сообщил:

— Вьяса, у меня проблема.

— И у нас, — ответил Джеремия. — Сейдж, что произошло?

— Ты дал мне неполные формулы, — ответил Сейдж.

Джеремия беззвучно выругался. Он что-то напутал? Стараясь собраться с мыслями, он повернулся к костям, но перед ним упорно возникал образ несущегося прямо на них корабля и не давал сосредоточиться.

— Вьяса, мне нужны координаты для посадки, — сказал пилот.

— Мы работаем над этим. — Джеремия обернулся к Халь. — Где ему приземлиться?

— К западу от Вьясы. Подальше от эвакуированных.

Джеремия уставился на нее.

— Но к западу же отвесный обрыв. — Он мучительно осознавал, как уходит время. Если он не разберется с формулами, пилоту не придется выбирать, где совершить посадку… или разбиться.

— Парк Калании, — сказал Кев. — Так он избежит и города, и обрывов.

Джеремия увидел отчаяние на лице Халь и понял: позволить кораблю разрушить Каланию для нее означало совершить насилие над чувствами и понятиями, которые стали частью ее натуры. Он словно ощутил, как она бросила на весы это разрушение и гибель пилота.

Но тут Халь испустила тяжелый вздох и обратилась к помощнице:

— Проверь, эвакуирована ли Калания полностью.

А когда та убежала выполнить приказ, Халь сказала Джеремии:

— Направь его в парк.

— Для корабля без карты это слишком небольшая площадь, — предупредил Джеремия. — Если он промахнется, то может врезаться в Цитадель.

— Цитадель можно восстановить, а людей — нет, — ответила Халь.

Бегом вернулась помощница.

— В Калании нет никого, кроме капитана охраны.

— Отлично. — Халь сделала знак всем помощницам. — Отправляйтесь к эвакуированным. Объясните им, что происходит, и проследите, чтобы они укрылись в дальнем конце ущелья. Даже если корабль врежется во Вьясу, для него ущелье, полагаю, слишком узко.

Наклонясь над костями, Джеремия даже не слышал, как вышли помощницы. Он поднял платиновый кубик, но тут вдруг вмешался Кев.

— Погоди! — Он протянул руку и переместил несколько костей. — Попробуй так.

Джеремия кивнул, а в мозгу у него уже складывалось построение на основе ходов, сделанных Кевом. Он продолжал играть. Каждая проходящая секунда ощущалась, как неумолимое тиканье древних пружинных часов. Обсерватория находилась прямо на пути приближающегося корабля. Если он в нее врежется, купол будет уничтожен. Вместе с обитателями.

Он попытался думать быстрее, но только вложил в Игру свой страх. Кев сделал еще ход, потом передумал и испробовал другой. Джеремия уловил его цель и изменил несколько построений. Он все еще не мог найти недостающую связь… не мог установить ее…

— Вьяса, у меня не осталось времени, — сказал пилот. — Выбираю координаты наугад.

Внезапно Джеремия увидел построение необыкновенной красоты и изящества.

— Долстерн! Я нашел! — и он сообщил Сейджу новую формулу со всей быстротой, с какой успевал водить по экрану лучом.

— Принято, — в голосе пилота прозвучало неимоверное облегчение. — Рекомендую вам уйти оттуда. Конец передачи.

— Конец передачи, — сказал Джеремия, вскакивая на ноги.

Вместе с Халь и Кевом он бросился вон из обсерватории. Они сбежали по лестнице, миновали пустые коридоры и выбежали в парк Калании под мерцание звезд. Ветер замолотил по их спинам воздушными кулаками, но вой его заглушали раскаты грома.

Нет, не грома, а рева двигателей звездолета.

Джеремия побежал быстрее, но тут же сообразил, что далеко опередил Халь с Кевом. В тот момент, когда он стремительно обернулся, Халь остановилась, глядя в небо.

— Не-е-е-т! — закричала она.

Между двумя вершинами высоко над Вьясой возник корабль, точно гигантская тень в небе, неудержимо несущаяся вперед. Для звездолета он был невелик, но в сравнении с Цитаделью казался огромным. Рев его двигателей глушил завывания ветра. Халь побежала, увлекая за собой Кева; другую руку она протягивала Джеремии, словно старалась оберечь его и Кева от сил, ей не подвластных. Они бежали в сторону ущелья, а корабль уже несся над городом, теряя высоту слишком, слишком быстро. С какой-то башни свалился шпиль.

И они остановились, понимая, что не успеют добраться до ущелья. Либо корабль их минует, либо нет. И глядя вверх, они двинулись назад, к Цитадели, просто подчиняясь инстинкту, поскольку ничего этим не выиграли бы.

Корабль прошел над самой крышей, снес парапет. Потом, оставив Цитадель позади и стремительно снижаясь, ворвался в парк. Удары воздушной волны взметывали комья дерна, валили деревья.

С оглушающим грохотом он врезался в ветролом, и стена разлетелась вдребезги, словно стекло. Помятый, но не разбитый корабль, вибрируя, замер, зависнув над краем обрыва. В кошмарном подобии замедленной съемки он начал крениться вниз.

Не думая, Джеремия кинулся к нему, подгоняемый ветром, лавируя между тлеющими участками дерна. Когда он добежал до космолета, Халь и Кев остались далеко позади. Он забарабанил кулаками по несокрушимому корпусу.

— Выбирайтесь немедленно! — кричал он.

На его локте сомкнулась рука, и он понял, что это не Халь и не Кев, еще до того, как взглянул наверх… и выше. В звездном свете он разглядел только могучую фигуру.

Сколиец отпустил его локоть и сказал по-испански:

— Я прилетел за человеком по имени Джеремия Колмен.

— Это я, — с трудом выговорил Джеремия.

Сколиец взял его за подбородок и подставил его лицо свету звезд, поворачивая так и эдак. Потом отпустил подбородок и приподнял руку Джеремии, чтобы рассмотреть его браслеты.

— Да, верно. Надо торопиться.

Джеремия не успел и рта открыть, как пилот ухватил его за плечо и потащил за собой.

У люка космолета Джеремия уперся. Зачем он понадобился сколийцу?

Ветер донес голос.

— Джеремия, — кричала Халь, — подожди!

Сколиец мгновенно повернулся, опуская руку на бедро. В ужасе Джеремия увидел, как его пальцы легли на рукоятку джамблера, ручного армейского оружия, которое могло уничтожить Халь с быстротой, с какой антивещество ликвидирует вещество. Халь и Кев остановились в нескольких шагах от них. Глаза Кева расширились, будто он увидел сверхъестественное существо.

Джеремия ухватил руку сколийца с джамблером, лихорадочно надеясь, что пилот не испепелит его.

— Ради Бога! Не трогайте их!

Халь подошла ближе.

— Джеремия, не улетай!

Он сглотнул. Возможно, ему представился единственный шанс вернуться домой.

— Я должен… — голос застрял у него в горле.

Теперь, когда он видел Халь и Кева вместе, ему уже не удалось бы закрыть глаза на то, что бессознательно он понимал всегда. Они дополняли друг друга, составляя единое целое. Когда Хевтар покинет Вьясу, став мужем Карьи, они потянутся друг к другу, чтобы заполнить образовавшуюся пустоту. Как он сможет жить с Халь, зная, что ее сердце принадлежит другому?

Она подошла совсем близко.

— Не улетай! Ты стал очень дорог Вьясе… — Она сделала усилие над собой: — Ты стал очень дорог… мне.

И ее взгляд! Тот, которым она смотрела на него после их любовных ласк — взгляд, суливший нежность, о которой она никогда вслух не говорила. Теперь она произнесла фразу, которую он так хотел услышать. Он старался найти слова, не забывая, что сколиец слушает их.

— Мне жаль, мне так жаль! Но я не могу. Не могу делить тебя. Это меня убьет. — Он судорожно сглотнул. — О, Господи! Халь, не давай гордости и дальше разлучать тебя с тем, кого ты любишь. Что бы вы с Кевом ни наговорили друг другу столько лет назад… позволь ране затянуться.

— Джеремия, — прошептала она, и в звездном небе блеснул влажный след слезы на ее щеке.

Пилот сказал с неожиданной мягкостью:

— Нам пора.

Халь прошептала:

— Прощай, прекрасный искатель знания.

Джеремия утер слезы.

— Прощай, Халь.

Сколиец уже открывал люк. Пропуская Джеремию вперед, он оглянулся на Кева:

— Никому не говори, — сказал он по-теотекански. — Ты знаешь, почему.

Затем он задраил люк, отгородив их от Вьясы.

* * *

Джеремия сидел в кресле второго пилота и глядел на экран, пока космолет уносил их все дальше и дальше от Коубей. Он не спускал глаз с планеты, покуда она не превратилась в алмазный шарик, красивейшую кость из набора для Игры среди звезд и звездной пыли. Слеза ползла по его щеке. Он поспешно утер ее, надеясь, что пилот ничего не заметит.

Но тот сосредоточился на приборах — заметно больше, чем требовало управление. Зато это обеспечивало Джеремии иллюзию уединения.

Некоторое время спустя Джеремия более или менее овладел собой и внимательнее рассмотрел своего спасителя. Кожа, волосы и глаза пилота отливали золотом. Кожа обладала упругостью, но выглядела, как металл. Землянин не сомневался: трансформация наделила этого сколийца свойствами выше обычных человеческих. Он был в прекрасной физической форме, под стать его атлетическому сложению, к тому же — редкий красавец. В волосах пилота пробивалась седина и, хотя на вид ему никак нельзя было дать больше сорока, в выражении его лица была умудренность куда более зрелого возраста, из чего следовало, что он обладал привилегией замедления старости. Как и трансформация его организма, решил Джеремия, это указывало на принадлежность к богатым и влиятельным кругам сколийского общества.

Джамблер на его бедре был армейский, как и тяжелые перчатки с раструбом, в которые были встроены сенсоры, контакты, пульты дистанционного управления. Оба запястья охватывали золотые обручи. Хотя перчатки выглядели жесткими, они сгибались при каждом движении его кистей, будто были второй кожей.

Пилот посмотрел на землянина и спросил по-испански:

— Чувствуете себя нормально?

Джеремия кивнул:

— Да. Благодарю вас. Я причинил вам столько хлопот!

— Не так уж много, — он пожал плечами.

— Вы же могли погибнуть!

— Бывало хуже. — Он помолчал. — Правда, я рассчитывал, что пойду по маяку. Хорошо, что вы знали формулы.

Джеремии вспомнилось, в какой панике он обратился к Игре.

— Я действовал наугад. Поставил вашу жизнь на поле для костей.

— Наугад такие проблемы решить невозможно.

— Мне повезло.

Лицо пилота смягчилось.

— А вы не такой, как я себе представлял.

— Да?

— Гений, который творит историю и в двадцать четыре года получает такую премию? Я полагал, что вы будете о себе крайне высокого мнения. Но это как будто совсем не так.

— Голдстоуновской премии я не заслужил. Но даже она вряд ли могла побудить военный флот Сколии взять на себя заботы о моем спасении.

— А он их на себя и не брал. И вообще об этом ничего не знает. — Сколиец помолчал. — Я доставлю вас в гражданский порт. А там подыщем для вас место на пассажирском космолете, отправляющемся на Землю.

Джеремия внезапно осознал, что пилот говорит с ним на теотеканском. Причем безупречном, хоть и с акцентом.

Какая-то бессмыслица! Зачем этот сколиец помогал ему? Или это эксцентричный чудак, не знающий, куда девать свое богатство? Тогда почему у него джамблер? Джеремия внимательно посмотрел на пилота.

— Вы говорите на теотеканском. И даже сумели прочесть мое имя на браслетах Калании. Зачем же этот маскарад? Кто вы?

Пилот ответил негромко:

— Мне потребовались годы, чтобы вновь привыкнуть к разговорам со снаружниками.

Смутная догадка, все это время прятавшаяся в дальнем уголке сознания Джеремии, внезапно превратилась в уверенность. Золотые обручи у раструбов перчаток не были последним словом навигационной техники.

Это были щитки калани.

Глаза Джеремии полезли на лоб.

— Вы были калани?

Пилот сунул руку в карман и достал наплечный браслет.

— Я подумал, что вот это сможет послужить ответом на ваши расспросы.

Джеремия взял браслет. Он узнал и эмблему Карна и символ акаси. Человек, носивший этот браслет, был мужем повелительницы планеты.

— Так это — вы?! — Джеремия оторвал взгляд от браслета. — Севтар. Тот, из-за кого они воевали!

— На самом деле меня зовут Келрик. Севтаром меня называли они.

— Но вы же погибли!

Келрик улыбнулся.

— Боюсь, меня об этом не известили.

Джеремия покраснел.

— Они считают, что вы сгорели.

— Во время пожара я спасся. Воспользовался царившим вокруг хаосом и сумел на ветролете добраться до порта.

— Почему вы позволили им считать себя погибшим? — Джеремия помолчал. — Вы так сильно ненавидели Коубей?

Келрик ответил не сразу.

— Временами. Но Коубей стала для меня домом, которым я дорожил, а в конце концов и полюбил. — Он протянул руку за браслетом, а взяв его, провел пальцем по эмблеме Карна. Потом опустил браслет в карман. — Несколько моих Клятв были, как и ваша, подневольными. Но Икспар Карн, Директору Двенадцати Цитаделей, я дал Клятву добровольно. И, присягая ей на верность, был искренен. — Он поглядел на Джеремию. — Я буду защищать Икспар, ее народ и ее мир до тех пор, пока это в моих силах.

По спине Джеремии пробежала холодная дрожь. Он от души пожелал, чтобы этот человек никогда не увидел в нем врага.

— Но почему надо было похищать меня?

Келрик ответил сухо:

— Очевидно, никто больше этого делать не собирался. И твои, и мои ведут эти политические танцы уже много лет. А ты попал между жерновами. — Он прикоснулся к золотому щитку в раструбе перчатки. — Я пробыл калани семнадцать лет. Все, что было во мне, ушло в Игру. А я был пилотом звездного истребителя. И я так воздействовал на расклад костей, что между коубейцами вспыхнула война. Так что меня не устраивало твое пребывание в Калании — еще одна культурная бомба, готовая вот-вот взорваться.

Джеремия подумал, как его неосторожная болтовня с Эйзой повредила Вьясе.

И тут он вспомнил лицо Кева, когда тот увидел Келрика.

— Вы знали Кева!

Келрик кивнул.

— В Варзе. Кевтар Джев Ака Варх. Тогда он называл себя Джевом, потому что люди путали наши имена: Севтар — Кевтар.

Джеремия угрюмо подумал, что не знал даже полного имени Кева.

— Почему вы предупредили его о молчании?

— Я не хочу, чтобы моя семья начала мстить Коубей за мою судьбу. Они думают, что все те годы я был военнопленным. И я хочу, чтобы они и дальше так полагали.

— А ваша семья?

— Валдория.

Джеремия сглотнул. Даже он знал, что стоит за этой фамилией. Сказать «влиятельная», значило бы ничего не сказать.

— Не исключено, что когда-нибудь я вернусь к Икспар на моих условиях, — сказал Келрик. — Но пока это невозможно. И я не хочу втягивать ее в сколийские политические игры, пока моя собственная позиция не станет настолько прочной, чтобы оградить и ее, и Коубей от любой опасности. — Он добавил с горькой иронией: — Поверь мне, если бы Икспар узнала, что я жив, она ввязалась бы в конфликт незамедлительно.

Джеремия подумал о Халь.

— Коубейские женщины, они… — он не сразу нашел нужное слово, — ну, они безусловно не робкого десятка.

Келрик засмеялся.

— Что так, то так.

— Я думал, что уже никогда не вернусь домой.

— За свое спасение ты должен заплатить. — Его взгляд стал неумолимым. — Если ты не выполнишь некоторое условие, на тебя обрушится гнев моей семьи. И мой.

Джеремия без труда догадался, какое условие подразумевает Келрик.

— Я никогда никому не скажу, что вы живы.

— Отлично.

— Но как я объясню мое спасение?

— Просто поразительно! — заметил Келрик с легкой улыбкой. — Ты сумел сам выбраться на ветролете. — Он помолчал. — Я внес в сеть необходимые данные, и из порта уже отправлено соответствующее сообщение от тебя Директору Вьясы.

— Так что она сможет дать такое же объяснение?

— Вот именно.

— Мне будет ее не хватать.

— Да, коубейские женщины умеют привязать к себе, — согласился Келрик. По его лицу скользнула улыбка. — Только богам известно, почему. Они же просто нестерпимы!

Джеремия улыбнулся в ответ.

— Мне хотелось бы попросить тебя об одолжении, — сказал Келрик.

Джеремия растерялся. Что могло понадобиться от него столь могущественному человеку?

— Об одолжении?

Келрик раскрыл складной столик между своим креслом и креслом Джеремии. Затем сунул руку в карман и вытащил сумку с костями.

— Мне бы хотелось еще раз сыграть в Игру.

— С удовольствием.

И они высыпали свои кости на стол.

Перевела с английского Ирина ГУРОВА

Рик Нойбе

Колбасный Король против Алюминиевого Мальчика

Иллюстрация Сергея Шехова

Господин мчался по коридору. Туда, где среди длинного ряда лифтов виднелась единственная открытая дверь с широким оранжевым засовом. Не в меру любопытный инопланетянин перегнулся через засов, изучая секреты пространства лифтовой шахты. На свою беду диб — так именовался этот вид космических рептилий — отрастил необычайно длинный хвост. Господин на ходу схватил этот хвост, дернул вверх и врезался в широкую спину диба — причем все это одним плавным мощным движением.

Ей-Богу, ему следовало бы заниматься балетом.

Средний диб весил килограммов двести пятьдесят. Этот выглядел довольно тощим. Сто килограммов, не больше. Бедняга взлетел в воздух, как ракета, и без единого вопля исчез внизу.

Я осторожно оглядел вестибюль отеля «Хайетт». Вполне естественно, что в час ночи здесь было не слишком оживленно. Портье (человек) болтал по телефону в углу, откуда вряд ли можно было видеть нападение. Репортер клевал носом на диване.

БУМ!

Похоже, башка диба наконец с громким стуком врезалась в дно шахты. ЭТО они услышали. Головы присутствующих повернулись в направлении странного звука. И все узрели, как я с видом деревенского дурачка тычу пальцем в потолок. Портье немедленно вызвал ремонтную службу и потребовал установить причину шума. Я пожал плечами и потащился к лифтам, где мой господин нетерпеливо тыкал пальцем в кнопку «наверх».

— Это глупо, — прошептал я.

Он дернулся и повернул ко мне свою длинную лошадиную физиономию, красную от гнева и кривившуюся в зловещей гримасе ожившего мертвеца.

— Проклятые пришельцы шпионят за мной!

— Они уже владеют всей галактикой. И плевать им на вас. Если бы кто-то увидел…

Наверное, нет нужды добавлять, что в этом прискорбном случае я остался бы без жалованья.

* * *

Противно. Противно и мерзко. Унизиться до того, чтобы сдать в аренду самого себя в качестве телохранителя, мальчика на побегушках и прислуги за все у шахматного игрока с милейшим характером серийного убийцы. И все для того, чтобы оплатить один-единственный телефонный звонок домой.

Уйму световых лет добирался я в эту многорасовую звездную систему, чтобы развернуть свой бизнес у дибов. А вместо этого вконец разорился из-за вынужденных и непредвиденных расходов. Посольство Уполномоченных по Торговле с Сол-системой отказалось направить сигнал SOS в мою компанию. Я до хрипоты спорил с бюрократом из телефонной фирмы, пока не прибыли охранники со своими автоматами, заряженными резиновыми пулями. Очевидно, только они и сумели убедить меня, что такой штуки, как межзвездный звонок в кредит, попросту не существует.

Пришлось откликнуться на объявление в газете. Я-то воображал, что нет ничего проще, чем охранять шахматную братию. Увы, шахматная федерация доверила мне одного из лучших, а точнее сказать, второго по гениальности игрока среди всего человечества — Брендона Александра Фуллера. За это я должен был получить стол, кров и шестьсот нокдолларов в день. Через пять дней я наберу достаточно наличных, чтобы позвонить домой. Моя фирма перешлет деньги: бум, трах, конец кризиса.

За те пять часов, что я пробыл на службе, Алекс Великий дал по морде портье отеля, плюнул в репортера, разделся догола перед целым взводом солдат, имевших несчастье спросить меня, где находится ближайший храм, украл чаевые со столика в ресторане и убил ни в чем не повинного диба, сбросив его в шахту лифта.

* * *

Когда лифт пискнул и раскрылся, я услышал глубокий баритон диба, сыпавшего проклятиями на трех языках. Значит, убийства все же не произошло… пока.

— А если кто-то видел вас? — прошипел я, едва двери сдвинулись.

— Если бы да кабы… — спокойно парировал Фуллер.

— Дома меня прозвали Колбасным Королем. Знаете, почему?

— Плевать!

Поверьте, бывают моменты, когда единственным и самым подходящим ответом разумного — повторяю, разумного — человека оказывается насилие.

Я сумел сдержать себя на третьем ударе. После того, что мне пришлось перенести, думаю, я вполне достоин медали за самообладание.

— Так вот, я зовусь Колбасным Королем еще и потому, что если и дальше будешь выпендриваться, сделаю из тебя сосиску, — прорычал я.

Пока Фуллер ползал по полу, стараясь втянуть в себя воздух, я прочел ему свой личный закон об охране общественного спокойствия и порядка, схватил за воротник и, едва лифт остановился на пятом этаже, протащил через весь коридор, объясняя всем, кто попадался по пути:

— Безнадежный алкоголик. От одной рюмки с ног валится.

Второй раз я прочел закон об охране общественного спокойствия и порядка, когда втолкнул его в номер. Похоже, теперь он прослушал немного внимательнее: по крайней мере, тряхнул головой, перед тем как забраться в спальню. Еще до того, как хлопнула дверь, я проорал вслед:

— И больше никакого «господина». Я этого дерьма не потерплю, Фуллер!

* * *

Мое королевство берет начало от разоренного семейного ранчо и россыпи пустых амбаров. Я решил отныне именовать их складами. С тех пор как жители моей родной колонии сотнями тысяч отправлялись в космос на смену дибам, двинувшимся на пастбища посытнее, многие оставляли у меня на хранение свои лары и пенаты. Постепенно я начал покупать содержимое складов, потом открыл сеть магазинов подержанных товаров для дома. Это позволило приобрести шесть ранчо и двадцать ферм общей площадью до тридцати тысяч гектаров, то есть всю долину Джайнен. Там я и открыл колбасный цех.

Вскоре я сообразил, что на продуктах питания для основных галактических видов можно сделать состояние.

Три года ушло на то, чтобы отложить три миллиона баксов на путешествие в ирлейнский полис Хосин. Для того чтобы вести дела с инопланетянами, мне требовалось четыре лицензии. Всего четыре.

Бумажную работу выполняли клерки дибов. Процедура состояла в следующем: я отдавал клерку идеально заполненные формы, тот вручал мне счет за свои «труды». Деньги против товара — и лицензия получена. На все про все уходили считанные минуты. Никто не потрудился объяснить, что это: взятка или официальная пошлина. Другого способа получить чертовы лицензии все равно не было.

Я привез с собой миллион наличными. На всякий случай. Все до последнего гроша ушло на две лицензии из четырех, да и то пришлось продать обратный билет и «ролекс», чтобы дать последнюю взятку. Но «Вурст Кинг Инк.» теперь могла совершенно легально экспортировать свой товар по всему диб-миру, на каждую планету галактики. Десять тысяч планет! Даже завоевав одну миллионную процента общего рынка, мы могли бы экспортировать миллиард сосисок в год.

При условии, что я вернусь домой.

* * *

Можно было не сомневаться: у ирлейнов повсюду напиханы видеокамеры, а тем более возле лифтов. Насекомовидные инопланетяне имели репутацию лучших изобретателей во всей галактике. Почему бы одному из их орбитальных городов не иметь всех модных безделушек?

Один из охранников постучал в дверь нашего «люкса» ровно через десять минут после несостоявшегося убийства.

Ирлейны — настоящие коротышки: в среднем не больше двух метров, коренастые, с мутно-голубыми панцирями. Совсем как омары, спарившиеся с кентаврами. Четыре руки и четыре ноги были гранитно-крепкими.

Я воевал с инопланетянами. Торговал с инопланетянами. Всякое бывало. Но меня неизменно потрясало, как здорово ирлейны говорят по-английски. Чертовски сообразительные создания!

— Прошу прощения, — сказал я, едва ирлейн протиснул свою массу в дверь.

— Охрана отеля, — заявил второй, вытеснивший меня в центр гостиной. Из бронированных хитином рук высунулась дюжина щупальцев, мгновенно сковавших меня и выудивших из кармана полуавтоматический «Денг». В четвертой руке твари возник сканер, которым он считал паспортный кристалл, вживленный в мое предплечье.

— У меня есть разрешение на ношение оружия. Шахматная федерация наняла меня, чтобы…

Из спальни выплыл Алекс Великий, в нижнем белье, разрисованном под шкуру леопарда. Похоже, он успел близко подружиться с бутылкой шампанского, поскольку непрерывно икал и рыгал. Инопланетяне потрясенно замерли.

Транспарант гостиничного вестибюля гордо гласил:

ШАХМАТЫ — ПОСЛАННИКИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА В ГАЛАКТИКЕ.

Я никак не мог выбросить из головы эту пиаровскую банальность.

Александр вытащил таблетку (по крайней мере, я надеялся, что это таблетка) из карманчика плавок, сунул в рот и, плюхнувшись в кресло бескостным мешком, хихикнул.

— Явились, чтобы украсть мои секреты, — провозгласил он, тыча пальцем в охранников.

— Мы здесь, — справедливо указал первый ирлейн, — потому что гостя нашего Ниижи столкнули в лифтовую шахту.

— Он был шпионом, который пытался расплавить мой мозг телепатическими импульсами, — пояснил Алекс Великий, пытаясь прихлопнуть невидимых мух.

Я пожал плечами.

— Что же, сошлемся на приступ умопомешательства.

Черт, сообразительность на этот раз подвела меня. Я мог бы придумать что-то получше.

— Я часто играю защиту Фуллера, — вмешался второй ирлейн. Судя по тому, как нерешительно он переминался, я предположил, что бедняга набирается мужества попросить автограф.

— Ваш гость серьезно пострадал в результате несчастного случая? — осведомился я.

Второй охранник топнул копытцем. Кажется, именно так смеются инопланетяне?

Первый инопланетянин клацнул рукой о грудь, призывая компаньона к молчанию.

— Тот факт, что гражданин Цк'ха'наклак был пьян и падение с высоты десять метров ничуть на него не подействовало, в данном случае несуществен, как, впрочем, и его арест за использование лифтовой шахты в качестве писсуара. Все это никоим образом не повлияет на данное дело.

— Какое там дело! — возмутился я. — Гражданин Фуллер тоже выпил, бежал слишком быстро и поскользнулся на натертых полах. Жаль, что при этом он столкнулся с гражданином Цк-как-там-его. Всякое бывает.

— Это единственный способ, которым чертовы существа могут меня победить, — пробормотал Алекс Великий. — Влезть в мои мозги. Но не в этот раз!

— Такое поведение неприемлемо, — заявил первый.

— Друзья, — выпалил я, готовый на все, лишь бы продержаться на работе еще четыре дня. — Может, ваш старший позвонит президенту шахматной федерации? Позвольте ввести в действие альтернативный план. Гражданин Фуллер будет покидать этот номер только для поездок на игры. Шахматная федерация оплатит любую дополнительную охрану, которую вы пожелаете поставить у дверей номера.

— А я требую, — взвыл Фуллер, показывая на меня, — чтобы его немедленно арестовали за оскорбление действием.

Первый впился в меня сотнями стебельчатых глазок, украшавших круглую голову-арбуз. Ротовые усики, похожие на реснички, вяло болтались обмякшими жгутиками.

— Прискорбно, если турнир потеряет одного из своих светил в результате пустячного инцидента. Если вы, как единственные свидетели, поклянетесь, что это действительно был несчастный случай…

Из глубин панциря послышалось что-то вроде громового раската.

— …я приму ваше предложение, гражданин Морнет. Вы будете оберегать гражданина Фуллера…

— Обращайтесь ко мне «господин», — прогремел мой подопечный.

— …от чрезмерных расстройств.

— Зовите меня «господин»! — снова заорал мой подопечный, прежде чем нырнуть башкой в пол. Макушка с тупым стуком врезалась в паркет. Инопланетяне попятились к двери.

— Подумать только, какие жалкие гроши я получаю за все это дерьмо, — проворчал я.

Охранник уставился на второго по гениальности игрока славного рода человеческого.

Требование насчет «господина» было первой попыткой Алекса Великого указать мне место. Что же, для начала я смирился. Потом оказалось, что следует держаться не менее чем в четырех шагах позади подопечного. И последней каплей был приказ убивать всякого, кто попросит автограф.

Мало я ему врезал.

Не сомневаюсь, что недоделанный гений уже успел наябедничать на меня федерации: недаром он постоянно висел на телефоне. Правда, Фуллер не подозревал, что, перед тем как попрощаться, председатель прошептала мне на ухо:

— Всем плевать, что будет с этим психом. Главное — не дайте ему опозорить человечество.

Мое собеседование в офисе президента продолжалось двадцать минут. Клерк, набиравший телохранителей, почтительно ахнул, узнав, что имеет дело с ветераном, и даже попросил рассказать парочку боевых эпизодов.

Какие там эпизоды? Ты жил, убивал и, если изменяла удача, отправлялся на тот свет. Питался солдатскими пайками, мечтал о горячей ванне и валялся в грязи, пока мимо свистели мины, снаряды и прочие ирлейнские штучки.

К счастью, я захватил с собой медали в тщеславной надежде, что они впечатлят дибских бюрократов. Ничего подобного. Однако клерк-человек касался их с таким благоговением, словно ему показали осколки Святого Грааля.

Моя родная колония на планете Говард IV была частью поместья некоего диба, который десять лет назад отправился на войну, чтобы защитить свою собственность от ирлейнских захватчиков. Моя служба в добровольческой армии продолжалась семнадцать месяцев и две недели: пять кампаний в четырех звездных системах — и все, как одна, победоносные. Из девяти тысяч, служивших со мной, вернулись домой шестьсот. В награду за выдающиеся воинские заслуги дибы присвоили нашей колонии звание системы Говарда и дали ей независимость. Это обошлось куда дешевле, чем заплатить нам сполна.

Клерк не догадался спросить о моих нынешних занятиях. Меня проводили в кабинет президента для последних наставлений и отослали на встречу с подопечным.

Секретное оружие Алекса Великого появилось в утро первой партии. Из гостиничной кухни притащили десять рулонов алюминиевой фольги. По пятьдесят баксов за рулон. Счет выставил отдел обслуживания гостиничных номеров.

Мой подопечный, по-прежнему щеголяя идиотскими плавками леопардовой расцветки, возник в дверях спальни и с видом полного кретина принялся наматывать на себя фольгу — ну чистый кабель. Очевидно, делать это ему приходилось не впервые: в каждом движении была заметна долгая практика. Всего каких-то несколько минут — и полностью загерметизированный псих, приплясывая, направился в спальню.

Я решил исчезнуть в баре для почетных гостей. С меня довольно!

Но прежде чем я добрался до водки ценой в двести нокдолларов за литр, подопечный снова показался на пороге спальни. Поверх фольги он успел накинуть длинный свободный плащ а-ля Дракула, с громадным капюшоном.

— Это шерсть, шизик ты несчастный! Зажаришься заживо!

Подопечный что-то невнятно хрюкнул, распахнул плащ и показал два пояса с батарейками, застегнутые на талии. От них отходили проводки к ярко-желтому нагруднику с персональным кондиционером. Даже стоя в другом углу, я ощутил ледяной ветер.

— Я перенес тепловой удар на Новом Амстердаме, когда впервые испытывал мои противотелепатические доспехи. Но все сработало! — похвастался Алекс Великий, снова заворачиваясь в толстый плащ. — Кстати, батарейки рассчитаны на два часа. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы партия длилась дольше.

Внизу все дружно проигнорировали необычный костюм Фуллера. Судья, не задавая лишних вопросов, усадил его. Шахматная федерация организовала бесплатный бар в соседней комнате. Заказав что-то двойное, я устроился на диване между ирлейнами.

Запах духов с ароматом дыни возвестил о прибытии президента Ферн. Потертые кожаные болотные сапоги считались последним писком моды в фешенебельном Л-5, но здесь смотрелись несколько странно. Непонятная меховая тварь, которую она носила вместо блузки, была классной находкой. Жаль только, Ферн понятия не имела о том, что живая блузка сильно сопливилась, и зеленая слизь капала на пол.

— Превосходно поработали с нашими хозяевами, Морнет, — похвалила она, направляясь через всю комнату прямо ко мне. — Не знала, что вы такой дипломат.

— А вы не сказали, что Фуллер — маньяк-убийца.

— Знаете, до сих пор он никого не пытался прикончить… К тому же тот диб не был игроком.

Она повернулась к стеклянной стене, за которой простирался целый гектар шахматных столиков с внушительной выставкой гроссмейстеров, представляющих всю галактику.

В холле появилась Элис Машина Лонг. Свежевыкрашенная синяя кожа сверкала, как сапфиры, серебряные волосы стояли над головой, словно нимб. Она показала высший класс учтивости, поздоровавшись с каждым членом судейской коллегии на его родном языке. Неудивительно, что человечество имело все основания ею гордиться.

Президент Ферн заложила руки за спину и выпрямилась с гордым видом капитана, обозревающего собственное судно.

— Посмотрите! Сорок шесть из «золотой сотни» гроссмейстеров — люди. Знаете, в прошлом году на Войд Драйв устраивали конференцию, где собирались свыше десяти тысяч лучших умов галактики. Только четырнадцать из них были людьми.

— Назовите меня предателем расы, Ферн, но мне плевать, — отмахнулся я. — Мне следовало бы платить полевые, как во время боевых действий.

Я не сводил глаз с Лонг. Ах, если бы только меня назначили охранять Гордость Человечества вместо…

Александр Фуллер выиграл первую партию. Его противник-ирлейн превысил временной лимит. Новые женевские правила, требующие, чтобы белые победили черных в течение трех часов, вынуждали делать минимум двадцать ходов в час. Фуллер, игравший черными, развернул совершенно безумную дебютную атаку с флангов, полностью обезоружившую противника. Первый час истекал, вынуждая инопланетянина сделать шесть поспешных ходов, и в результате последнего, самого глупого, ирлейн потерял коня и три пешки.

Инопланетянин немедленно сдался.

Алекс Великий порхал на крыльях победы до самого номера. Едва мы остались одни, он отпраздновал успех, треснув меня по голове пустой бутылкой из-под шампанского.

— Алюминиевый Мальчик, попробуй еще что-то в этом роде с Колбасным Королем и последующие десять лет будешь считать синяки и шишки, — буркнул я, потирая макушку.

— Что это такое «кубастый король»?

— Колбасный, ты, кретин! — взорвался я и схватил стул.

Фуллер мгновенно испарился.

Вторую партию он играл против человека, одной из сестер Вонг. И немедленно перешел в нападение, разметав позицию Вонг. Та, правда, успела быстро перестроиться, но преимущество потеряла. Спустя два часа десять минут Фуллер поднял руки вверх и предложил ничью. Taким образом Вонг, игравшая черными, получила 0,6 очка. На долю Фуллера пришлось 0,4, после чего он закрылся в спальне и несколько часов рвал и метал. Сначала винил меня, потом проклинал батарейки кондиционера, севшие посреди игры. К концу ночи (и четвертой бутылки шампанского) он пришел к выводу, что в провале виноваты феромоны Вонг.

Я обзвонил все магазины, пока не нашел психу батарейки с более длительным сроком службы. Пришлось просить портье послать за ними коридорного. Где-то в этот момент аудитора шахматной федерации наверняка хватил удар после просмотра счетов.

* * *

Дни тянулись бесконечно.

После полуночи охранники-ирлейны, несшие вахту у лифтов, неизменно менялись. Ток'ла'долл был студентом, работавшим на полставки в полиции, чтобы оплатить степень Ученого, выданную ему ирлейнским университетом после окончания семидесятилетнего курса обучения.

Я дважды осмотрелся, прежде чем выскользнуть из коридора в вестибюль. Если ступать осторожно, но твердо, вполне можно нести сумку так, чтобы ничего не зазвенело.

— Как там наш гений? — осведомился инопланетянин.

— Спит. Послушай, мне довольно трудно вести беседу с тем, кто читает сразу две книжки. Понимаю, у тебя два мозга, но нехорошо тыкать меня носом в этот неоспоримый факт. Я не виноват, что тебе повезло.

— Завидуешь?

— Ну и нахал же ты!

Смешливый Ток открыл кошель на поясе. Я перебросил две бутылки шампанского и четвертинку марсианского скотч-виски из своей сумки в его. Мой студент/коп/охранник сунул щупальце в кошель и вытащил пятидесятидолларовую банкноту.

Я едва не расхохотался. Подумать только, унизиться до преступления только потому, что телефонная компания подняла цены после этого уик-энда. Теперь за одну минуту разговора брали пять с половиной тысяч нокдолларов.

Шел седьмой день турнира. Мои руки теперь постоянно дрожали.

Ток переступил с ноги на ногу.

— Я видел, как он играл против Цк'ла'нока. Поразительно. Пожертвовать ферзя, и… кстати, почему он весь забинтован?

Я уставился на инопланетянина. Целый лес стебельчатых глазок на арбузоподобной морде загибался назад. Проклятый ирлейн по-прежнему читал две книги, только на этот раз держал их за спиной, чтобы я не видел!

— Алекс Великий страдает синдромом свиной кожи Ринда, — пояснил я.

— Свиной кожи Рейна? Рейн — это река на Земле! — самодовольно заявил Ток. — Люди дают такие поэтичные наименования своим болезням. Очевидно, свинья Рейна — это водяная свинка, чья кожа и дала название симптомам заболевания.

— Твоя логика безупречна.

Иногда полезно побыть представителем низшей расы. Большинство инопланетян считают нас слишком глупыми, чтобы издеваться над ними.

Рты инопланетянина открылись: жесткие усики, окружавшие отверстия, затрепетали.

— Ты слышал об Элис Лонг? Свела вничью третью партию подряд. Представляешь, играла против самого Дуккала! Впервые за всю карьеру у нее три ничьи кряду!

Вместо того чтобы не сводить глаз с подопечного, я наблюдал, как Лонг делает ход за ходом — в своей методичной манере, подарившей ей прозвище Машина. Я заметил, что она нередко поглядывает на Алекса, сидевшего за ближайшим к ней столиком. Лонг постоянно отвлекалась.

— У Лонг сейчас две победы и пять ничьих. Всего 4,6 очков. Она может проиграть турнир.

— А у Фуллера пять очков. Это автоматически сводит его с вашим Лен'на.

— Моим?

— Он ирлейн. Гордость за расу и тому подобное.

Стебельки глаз выгнулись вперед.

— Он не член моего Ниижи. Представляет Ниижи Рен'та'ла. Это на другой стороне галактики.

Я покачал головой. До инопланетян подобные вещи просто не доходят.

— Теперь ясно.

Я медленно зашагал назад, чувствуя, как депрессия свинцовой тяжестью оседает в душе и костях. Итак, пришло время Колбасному Королю подсчитать свое состояние. Четыре двести шахматная федерация положила на кредитные карточки, которые я получал ежедневно. Семьсот нокдолларов составляла моя прибыль от разграбления бара для почетных гостей.

И все за один поганый звонок!

Я проснулся со зверской головной болью. Незамедлительно возник помощник менеджера с завтраком и стопкой микрофильмированной почты.

— Я заметил, что в меню нет ни бекона, ни сосисок, — сказал я помощнику менеджера.

— Слишком дорого импортировать с Нока, — прошептал он, кося одним глазом на дверь Алекса. — А местные мясные породы… боюсь, попросту не съедобны для человека.

Первый луч солнца, осветивший мое унылое существование!

— Когда-нибудь слышали о системе Говарда, второй остановке на Петле Тал'нека? Теперь это владение людей. Я делаю лучшие колбасы и ветчину в этом уголке галактики. Мы можем доставить тонну мясных или говяжьих продуктов прямо к вашему порогу, и всего за шестьдесят восемь тысяч нокдолларов.

Я выложил на стол свой главный козырь. Прайс-лист, прикрепленный к оборотной стороне моей визитной карточки.

Колбасный Король снова наносит удар!

Из спальни выполз Алюминиевый Мальчик, встал над тележкой, хватая блинчики и яичницу прямо пальцами, упрятанными в алюминиевые перчатки, и с жадностью пихая в рот.

— Помой руки перед игрой, — посоветовал я. — Вчера Даг подал официальную жалобу по поводу твоих грязных лап. Тебя могут оштрафовать на десятую долю очка. Глупо проигрывать из-за таких пустяков.

Подопечный пробормотал что-то насчет фторированной воды как средства коварного межзвездного заговора, направленного лично против него.

Я вежливо кивнул, просматривая почту, и, добравшись до памятной записки от президента Ферн, быстро пробежал ее глазами. Желудок судорожно сжался.

— Ваш диб-противник выпал из соревнований из-за острой кожной инфекции. Поэтому судейская коллегия назначила вам…

Я отодвинулся к двери, готовясь к извержению вулкана.

— Сегодня ты встретишься с Лонг.

Но вместо взрыва он сунул в рот блинчик и, смачно чавкая, бросил почти нормальным тоном:

— Отлично.

— Придется сразиться с Машиной, — пояснил я, неприятно смущенный странным отсутствием реакции.

— Повезло, — отозвался Алюминиевый Мальчик.

Сегодня и мой день. Восьмая кредитная карточка будет ждать меня по возвращении в номер. Я смогу позвонить домой в шесть, а к полуночи получить чек.

Великая минута для Колбасного Короля!

— Ну?! — взвизгнул Алекс Великий, заворачиваясь в идиотский плащ и устремляясь к двери. Я поплелся следом.

В вестибюле царил настоящий бедлам: новость о поединке Лонг и Фуллера успела облететь репортеров. Папарацци ринулись в «Хайетт» стаями оголодавших акул. Я проводил Алюминиевого Мальчика отдельным коридором. Представители прессы внезапно исчезли: прибыла Лонг и теперь правила бал в вестибюле, ослепительная и великолепная, в напыленном спреем, но все равно мало что скрывающем белье и ботфортах до бедер.

— Видел снимки сучки, когда она впервые начала играть с профессионалами? — прошипел Фуллер. Правая рука вцепилась в мое плечо, пальцы впивались в кожу тупыми ножами. Я пытался отвести глаза, но взгляд словно застыл на Гордости Человечества. Ее длинные стройные ноги были настоящим шедевром!

— Этакая застенчивая серенькая мышка. Я участвовал в том турнире. Тогда она была толстухой. Просиживала все вечера в баре за стаканом пива в ожидании, пока кто-нибудь с ней заговорит. Ближе к закрытию заказывала дюжину порций эля, опрокидывала залпом, одну за другой, привлекая внимание всех ничтожеств, которым не хотелось брести домой в одиночку.

Словно в подтверждение слов Фуллера, галактический гроссмейстер Элис Лонг взобралась на стул в центре вестибюля и, красиво жестикулируя, отвечала каждому репортеру по очереди.

— Сегодня не ее день, — объявил Алекс, входя в помещение с помпезным названием «Зал соревнований». Люди бросались врассыпную, чтобы освободить ему дорогу.

Алюминиевому Мальчику выпало играть белыми. Не успев добраться до стола, он увидел кивок проходящего мимо судьи, шлепком завел часы и сделал первый ход. Следующий шлепок привел в действие часы Лонг. Натянув потуже капюшон, Алекс плюхнулся на место.

Элис Лонг прибыла десять минут спустя. Сияющие, выкрашенные серебряной краской глаза пробежались по залу, длинные пальцы небрежно играли со скульптурно уложенными серебряными локонами. Как может кто-то сражаться в шахматы, когда перед глазами маячит эта изумительная грудь?!

Она села, полностью игнорируя Фуллера… пока ухоженные ногти не коснулись руки моего подопечного. У меня отвисла челюсть. Алюминиевый Мальчик расплылся в улыбке, чем вызвал негромкий смех Лонг. Алекс растянул рот еще шире.

Я направился к ряду поляризационных зеркал и повернул одно так, чтобы лучше видеть красотку. Человек сорок последовали моему примеру.

Лонг с небрежным изяществом подвинула королевскую пешку. Бам, бам, бам. Десять молниеносных ходов, и развернулось настоящее сражение. Фуллер контролировал центр доски. Бам, бам, бам. Пешки и кони погибли. Не успела довершиться кровавая бойня, как Лонг устроила тройную атаку «ферзь-слон-конь», свалив коня Алекса и пешку, прикрывавшую короля. Рядом со мной появилась президент Ферн.

— Лонг носит его снимок в медальоне, который у нее на шее, — едва слышно прошептала президент.

— Они были парой?! — ахнул я. — Я бы сказал, ему куда больше подходят дамы типа Лиззи Борден![12]

— Она отказывается говорить о Фуллере. Кстати, по окончании этого раунда мы должны обсудить счет, представленный администрацией отеля.

— Как угодно, — пожал я плечами. — А что, Алекс Великий пытался заказать револьвер?

Бам, бам, бам. Последовал быстрый обмен фигурами на ферзевом фланге, закончившийся тем, что Алюминиевому Мальчику пришлось пожертвовать ладьей, чтобы объявить Лонг шах. Та застыла, изучая доску целых пять минут, затем отодвинула короля в безопасное место.

— Машина славится талантом не обращать внимания на атаки и планомерно готовить свою победу, — пробормотала президент. — Когда объявили эту партию, сенат Нока решил прекратить работу, пока не закончится игра.

— Она их любимая дочь, — заметил я.

— Она гордость расы, — возразила Ферн. — Ну мыслимо ли представить, что она когда-то была его любовницей?!

Бам, бам, бам. Лихорадочные манипуляции с ладьями. Их позиции не имели для меня никакого смысла.

— Для меня это лишено всякого смысла, — твердил мой банкир в прошлом году.

После почти часового ожидания в офисе кредитного отдела я был слишком раздражен, чтобы найти достойный ответ.

— Я изучил ваше предложение, гражданин Морнет. Дибы не импортируют говядину и свинину ни в одно место Тулина Гезеринг.

— И причина этому — грабительская стоимость доставки. Приходится платить тысячу нокдолларов за транспортировку килограмма сосисок из Сол или Нок-систем на ближайшую диб-планету. А от Говарда это обойдется меньше, чем в пятьдесят баксов. Независимая колония людей так близко от Тулина Гезеринг — вещь поистине невероятная. Но факт.

— Но вам придется добывать лицензии на импорт, — проворчал банкир.

— Знаю. И скоро вылетаю в Хосин Полис. Там есть отделение диб-комиссии по торговле.

— Но это чистый бред! Вы ставите на карту все! Вы истощите ресурсы, так что малейшая неудача приведет к полному банкротству.

Банкир вывел на монитор нужные формы для предоставления кредита.

— Кто не рискует, не становится Колбасным Королем.

— И все-таки это лишено малейшего смысла!

— Все это лишено смысла, — повторила президент.

— Сколько раз можно твердить одно и то же! — взорвался я, так пристально вглядываясь в зеркало, что нос коснулся стекла. Поглощенный сложными перипетиями, я почти забыл о груди Лонг.

— Странно… похоже, каждый ведет собственную игру. Почему они не атакуют друг друга?

Поредевшие силы белых двинули в бой пешку. Черные делегировали королевскую пешку на временное царствование.

В зале воцарилась мертвая тишина. Игроки бросали столики, чтобы лучше видеть происходящее. Ни за одним столом не успели сделать больше дюжины ходов. Только здесь два лучших игрока галактики превысили заветную цифру «сорок».

Неожиданно ферзь Лонг ринулся по доске из одного конца в другой. Щах!

Алюминиевый Мальчик взялся за короля. Лонг ответила ходом своего последнего слона. Стул Фуллера со скрипом отъехал. Комментаторы склонились над экранами, лихорадочно рисуя стрелки и круги, долженствующие наглядно объяснить миллиардам зрителей происходящее в зале.

Шах следовал за шахом. Лонг спокойно припирала моего подопечного к стенке, гоняя белого короля, пока тот не нашел убежище. Потом передвинула ферзя в задний ряд. Еще один ход — и пешка станет ферзем. Алюминиевый Мальчик ничего не сможет сделать. Но, похоже, ему все равно!

Фуллер сделал ход ферзем, но не для того, чтобы добиться легкого шаха. Нет, он передвинул фигуру по диагонали. Лонг резко выпрямилась. Полные губы сжались в тонкую линию. Она потянулась к ферзю и застыла.

Рука, казалось, колеблется над доской целую вечность… Птички, вытатуированные на костяшках пальцев, вот-вот улетят…

Наконец она с ледяным спокойствием подтолкнула пешку на место ферзя.

Алекс Великий переставил слона. Шах. Элис улыбнулась и взяла его ферзем. И снова улыбнулась, когда он уничтожил ее ферзя своим. Шах. Ход черным королем: губы Элис стали чуть полнее. Рука лежала на часах, даже после того как она завела таймер. Гордая поза стала более расслабленной.

Алюминиевый Мальчик съел черного слона. Шах. Ее король ушел от атаки. Алекс передвинул пешку в последний ряд: два ферзя против одного. Потом поднялся и, не останавливая часов, отошел от стола. Плащ развевался на ходу. Элис нажала на его часы и опрокинула короля в знак капитуляции. И когда поднялась, чтобы поклониться в спину удалявшемуся Брендону Александру Фуллеру, все камеры в зале следили за ней. Она сумела найти победу даже в поражении.

Мимо прошествовал ирлейн, на ходу разговаривая с человеком, вынужденным семенить, чтобы не отстать от собеседника. Зажав по шахматной доске в каждой из четырех рук, инопланетянин показывал на расположение фигур ротовыми усиками и громко пояснял:

— Он планировал это четырнадцать ходов назад, когда пошел конем на D5. Срежиссировал весь эндшпиль.

— Разве вам нечего делать, гражданин Морнет? — осведомилась президент Ферн, толкнув меня локтем.

Я помчался коротким путем, через коридор для обслуживающего персонала, и в два счета добрался до противоположного конца зала. Налево или направо? Я отстал от подопечного всего на несколько шагов и поэтому решил бежать налево, к лифтам. Пришлось лететь, что есть мочи. Повернув за угол, я наткнулся на взрослого ирлейна, чей панцирь надежно охладил мой порыв.

Двадцать минут спустя, благополучно очнувшись, я приковылял в вестибюль и после этого потерял сознание всего один раз, по пути в номер. Алюминиевого Мальчика здесь не оказалось. В какой очередной переплет мог попасть псих, обернутый фольгой, с тридцатикилограммовым переносным кондиционером на груди?

Моя последняя кредитная карточка лежала на письменном столе. Я схватил ее, запихал свое будущее в денежный пояс, сделал шаг к двери и свалился без чувств.

* * *

Пришел в себя я только в больнице. Сотрясение мозга.

В палату ворвалась Ферн.

— Где ОН?!

— Где-то в Хосине? — предположил я, потирая глаза, пока окружающее перестало двоиться.

— Сначала вы позволяете ему делать заказы на шестьдесят восемь тысяч долларов! За одну неделю! Теперь умудрились его потерять! Идиот!

— Вы сами разрешили психу вытворять все, что захочет, — пробормотал я, изнемогая от головокружения.

— Все, что захочет, но до определенного предела! Боже, он потребовал сто восемь литров спиртного за семь дней! Вы уволены! И не пытайтесь пересылать нам счета за лечение!

С этими словами моя экс-нанимательница устремилась к двери. Медсестра-женщина и доктор-ирлейн заверили, что инопланетянин, виновный в моем увечье, связался с властями. Ниижи оплатит все расходы, включая мой ежедневный гонорар, если я не буду поднимать шум.

Щедрое предложение облегчило мои страдания не хуже любого болеутоляющего.

* * *

Через два дня Брендона Александра Фуллера обнаружили на дне шахты лифта, куда он в свое время столкнул диба.

Ирлейнские медики объявили, что беднягу, находящегося в коме, еще можно спасти, хотя на это уйдет лет десять. А до того времени инопланетяне даровали ему полноправное гражданство в Ниижи полиса Хосин, заодно с бесплатным медицинским обслуживанием.

Турнир продолжался. Несчастный случай с Алюминиевым Мальчиком гарантировал соревнованиям наивысший рейтинг в истории шахмат. Победила Элис Лонг, заработав 6,4 очка и приз в сорок миллионов. Фуллеру достались третье место и десять миллионов баксов.

Мое выздоровление невероятно ускорило появление санитаров, которые торжественно ввезли в палату каталку с бесчувственным Фуллером. Час спустя я выбрался из больницы, обрадованный благополучным избавлением.

Вернувшись в «Хайетт», я наткнулся на бригаду киношников, окруживших Элис Лонг. Пришлось взобраться на лестницу, чтобы лучше видеть. Сегодня на Лонг не было ничего, кроме радужного кружева.

Киношники расползлись в разные стороны. Стройную фигуру залило светом. Я не мог отвести глаз от ангельского сияния ее лазоревого, как яйцо малиновки, лица. В руках она сжимала какой-то брусок. Я завидовал пластиковой обертке. Ах, таять от прикосновения этих длинных тонких пальцев…

— Хэлло, — сказала она в камеру томным голосом. — Я галактический гроссмейстер Элис Лонг и обожаю ток'кли, самый потрясный деликатес во всех ирлейнских владениях.

Она поднесла пакет поближе к камере.

— М-м-м! Сельскохозяйственная коммуна Мул'те'та представляет ток'кли, изготовленный специально для людей. Эта съедобная сенсация — пастеризованный, обработанный, настоящий сыроподобный пищевой продукт. А если на этикетке написано «еда», вы знаете, что это вкусно.

Я открыл рот. Если на этикетке написано «еда»?

Она положила квадратик ток'кли на стол и, повернувшись, подняла белую доску с нацарапанными на ней химическими уравнениями. Оставалось только дивиться, с какой привычной легкостью Лонг пустилась в длинные объяснения, как в изобретенный инопланетянами состав вводились энзимы, превратившие ток'кли в аминокислоты, легко перевариваемые человеческим желудком.

Рядом со мной появился ирлейн. Стебельки его глаз стояли прямыми крохотными столбиками.

— Она великолепно доносит информацию до слушателей, не так ли? — спросил он.

Доносит информацию? Чертовы надутые инопланетяне и их дерьмовые обороты речи!

— И сколько же ей платят? — в свою очередь, осведомился я.

— Мы платим ей шестьдесят миллионов за рекламную кампанию.

Я мгновенно навострил уши.

— Собственно говоря, что такое ток'кли?

— Плесневый грибок, случайное открытие, сделанное мной во время изучения флоры моей колонии на предмет обнаружения ее лечебных свойств. Меня весьма удивило, когда начальство посчитало его исключительно перспективным пищевым продуктом. Если мы сможем заинтересовать людей…

Инопланетянин мечтательно вздохнул. Я сунул руку в карман и извлек последнюю визитку.

— Мы в одном и том же бизнесе. Я здесь, чтобы попытаться продать человеческую еду дибам.

Ирлейн затопал ногами.

— В детстве самым распространенным проклятием было пожелание вести дела с дибами.

— Вполне вас понимаю. Кстати, вы когда-нибудь пробовали свиную колбасу?

Инопланетянин внимательно читал карточку. Знай эта тварь, что моя компания производит не меньше восьмидесяти сортов мясных продуктов, наверняка поразился бы.

— Когда-нибудь едали замороженный ток'кли на палочке?

Я покачал головой.

— Возможно, нам стоит поговорить о сотрудничестве. Я мог бы посоветовать вам, как продвинуть ваш продукт на рынок. Сам я из системы Говарда. Довольно маленький мирок, но находится в самом центре Петли Тал'ника, на сто световых лет ближе Солнечной системы или Нока, так что имеет смысл сначала распространить его на Говарде.

Инопланетянин вытащил брикет из сумки. Пластиковая обертка была жирной. Собравшись с мужеством и храбро улыбаясь, я сожрал все до конца. Сливки, цикорий с небольшим привкусом корицы… восхитительно, если бы не то печальное обстоятельство, что ток'кли намертво прилип к зубам, языку и небу.

И НЕ ХОТЕЛ ОТЛИПАТЬ!

(Позже мне пришлось потратить четыре часа на то, чтобы содрать эту мерзость щеткой, ножом и чуть ли не напильником.)

— Вкусно… и э-э-э… необычно, — заключил я.

— Прошу вас быть моим гостем на ужине, который я даю сегодня в честь галактического гроссмейстера Лонг, — пригласил инопланетянин. — У меня так мало знакомых среди людей. Боюсь, что найду общество своих начальников несколько… угнетающим.

— Кроме меня и Лонг, других людей не будет?

— Вашу расу так трудно встретить, а еще труднее понять!

Прежде чем поспешить наверх, инопланетянин сообщил мне время

и место встречи. Я остался и, облокотившись на перила, глянул вниз. Съемки закончились. Галактический гроссмейстер Лонг примостилась на стуле. Прекрасное замкнутое лицо. Пустое, бесстрастное, как выключенный телевизор.

Бесконечно долго я изучал ее безупречную голубую кожу и бездонные серебряные глаза. Кажется, моя неделя в аду наконец обрела истинный смысл.

И тут я улыбнулся. Черт с ним, со всем! Колбасный Король сегодня на коне!

Перевела с английского Татьяна ПЕРЦЕВА

Критика

Вл. Гаков

Фантастическая игра

Играм — в основном, кровавым и агрессивным (военным и спортивным) — в научно-фантастическом кино был посвящен обзор в рубрике «Видеодром» (см. «Если» № 5, 2000). На сей раз разговор пойдет о материях, на первый взгляд, куда более спокойных. О древней игре, где соревнуются интеллекты, а не мускулы, выдержка, а не реакция, трезвый расчет, а не спортивный азарт. Речь, конечно, о шахматах.

Мы играем, нами играют… Мысль, ставшая трюизмом от частого употребления, своей глубины и драматичности при этом отнюдь не утратила. Даже не забираясь в метафизические дебри относительно того, является ли человек игрушкой неведомых высших сил или способен на самостоятельную собственную Игру, называемую жизнью, — можно отметить более «прикладную» сферу, где от подобных размышлений отмахнуться никому не удастся. Всякий раз, строя определенные планы в жизни, касающиеся в том числе и других людей, заранее предугадывая сопутствующие или мешающие этим замыслам обстоятельства, человеку приходится задумываться и о возможных реакциях тех самых «фигур», которыми он собирается «играть». Корень неудач многих социальных стратегов лежит именно в этом: они не допускают и мысли, что пешки могут воспротивиться и начнут ходить так, как им заблагорассудится.

На протяжении многих веков действо, представлявшее собой странную смесь науки и искусства, и в то же время не потерявшее живости и непредсказуемости спортивного поединка (ибо, по мнению автора этих строк, настоящее искусство и настоящую науку элемент соревновательности губит окончательно и бесповоротно), оставалось примером неагрессивного интеллектуального ристалища. Интеллигентные люди (многие даже в очках!) пожимали друг другу руки, садились за стол, думали, двигали фигурки, записывали ответы, и в конце снова пожимали руки; все чинно, мирно, культурно!

Впрочем, воображение писателей-фантастов рисовало и иные картины — более драматичные, а порой и трагичные.

ВЕСЬ МИР — ИГРА

Но, прежде чем обратиться к собственно «фантастике на 64 клетках», стоит упомянуть еще один ряд произведений, в которых местом действия Игры становится не поле битвы и не спортивная арена, а само общество.

Речь пойдет об играх глобальных, всеохватывающих, пронизывающих социальную ткань социума и во многом определяющих его иерархию, культуру, кодекс поведения и мировоззрение людей. Собственно, а что такое социум, возразит специалист-культуролог, как не определенная игра по выработанным на протяжении многих поколений правилам? Верно, но в реальной жизни сей факт очевиден только для специалистов — чтобы оттенить его в сознании массового читателя, сделать более доступным, писателям приходится прибегать к научно-фантастической гиперболе.

Пример знаменитой философской утопии Германа Гессе «Игра в бисер» (1943) все последующие полвека не давал покоя авторам научной фантастики. Цивилизации и культуры, основанные на некоей Игре с большой буквы, если и не наводнили мировую science fiction, то во всяком случае занимают в ней заметное место.

К примеру, в альтернативной истории австралийского автора Джеральда Мурнейна «Равнины» (1982) действие развертывается в «параллельной» феодальной Австралии, где местные сеньоры не только воюют и угнетают вассалов, но и покровительствуют искусствам — в частности, поголовно вовлечены в непрекращающуюся сословную «ритуальную» игру. В аналогичных глобальных играх проводят жизнь герои романов с похожими названиями — «Играющий» (1988) Йэна Бэнкса и «Игрок» (1975) Джорджа Алека Эф-финджера, рассказа Джоанны Расс «Игра Влет»[13] (1974) и многих других произведений. А если обратиться к кино, то первым на память приходит странный и завораживающий фильм Роберта Олтмена «Квинтет».

Впрочем, фантастический поворот сюжету могут сообщить и вполне обыденные, известные всем игры, если в них начинают играть не отдельные люди, а все общество в целом — даже порой не подозревая об этом, на уровне «коллективного бессознательного». Так, герой романа Барри Молзберга «Покрышка» (1972) играет на скачках и все время проигрывает, несмотря на разнообразные стратегии выигрыша, примененные при помощи «науки». Под этой обыденной историей есть и второй пласт: по мнению автора, вся окружающая действительность изначально абсурдна и в философском плане не допускает «выигрыша» человечества даже в принципе.

Свой социальный шанс пытаются найти в планетарной лотерее и жители мира, изображенного в первом романе Филипа Дика «Солнечная лотерея» (1955), не раз и не два обращавшегося в своем творчестве к теме Игры[14]…

Примеры можно множить, однако перейдем к обещанной конкретике: игре в шахматы, особенно популярной среди писателей-фантастов (неслучайно многие из них сами играли и играют на вполне приличном уровне — разрядника или даже мастера).

ИСТОРИЧЕСКИМ ДЕБЮТ

Шахматы — это, вероятно, древнейшая из известных человечеству «сложных», стратегических игр (в отличие, скажем, от бросания костей или примитивных карточных забав). Известно, что уже в VI веке нашей эры в шахматы играли индусы и китайцы, а в Европу шахматы были занесены спустя полтысячелетия. Что касается литературы, то, вероятно, первое упоминание об этой игре встречается именно в фантастическом произведении: одна из новелл цикла кельтских мифов «Мабиногион» повествует о магических шахматных фигурах, которые «зажили своей жизнью». Живые шахматы упоминаются также в легендах о волшебнике Мерлине, позже вошедших в артуровский цикл. Наконец, мастерами играть в шахматы были представители «малого народца» из ирландских и шотландских циклов: феи обычно предлагали смертным сыграть с ними три партии со все увеличивавшейся ставкой на кону — и давали выиграть первые две, чтобы затем обыграть в финальной, где ставкой становилась, как нетрудно догадаться, сама жизнь!

У истоков современной фантастики, посвященной шахматам и шахматистам (часто весьма необычным), стоят четыре «столпа» — произведения классиков, задавших четыре основных направления поисков для последующих авторов. Это, во-первых, бессмертная «Алиса в Зазеркалье» (1871) Льюиса Кэрролла, где детально разыграна эксцентричная шахматная партия с фигурами-персонажами (ее подробно разобрал математик и популяризатор Мартин Гарднер в своей блестящей книге «Аннотированная Алиса»). Во-вторых, новелла Амброза Бирса «Хозяин Моксона» (1893), в которой изображен шахматный автомат, восставший против своего создателя и погубивший его. Далее, рассказ «Гамбит трех моряков» (1916) лорда Дансени, герои которого ведут поединок за шахматной доской со слугами самого Дьявола, которые подглядывают верные ходы в хрустальном талисмане. Наконец, роман Эдгара Райса Берроуза «Шахматисты Марса» (1922), где описана фантастическая инопланетная игра «джетан», представляющая собой модификацию земных шахмат.

Посмотрим, что же удалось отыскать авторам современной фантастики на каждом из указанных направлений.

КОМПЬЮТЕРНЫЙ МАТ

Может ли машина играть в шахматы? Одним из первых ответил на этот вопрос недавно скончавшийся американский математик Клод Шеннон — тот самый, которому человечество обязано формулой подсчета количества информации («обратный логарифм энтропии»). Именно он создал в конце 40-х годов первую шахматную программу и уже в 1950 году рассказал о перспективах электронных шахматистов в популярной статье, опубликованной в журнале «Scientific American». Шеннон оптимистично полагал, что никаких принципиальных проблем в деле создания «интеллектуальной» машины, которая составила бы за шахматной доской конкуренцию человеку, нет. Однако путь от первых, построенных еще в позапрошлом веке шахматных автоматов австрийца Теодора фон Кемпелена (и тогда же разоблаченных Эдгаром По на основании чисто логических рассуждений) до современного суперкомпьютера IBM RS/6000 SP (Deep Blue), на исходе прошлого века переигравшего чемпиона мира Гарри Каспарова, оказался долог и драматичен. Не меньший путь проделала и научная фантастика. Но ее авторов, разумеется, интересовали проблемы иного плана.

Удивительно, но первопроходцем на этом направлении можно считать нашего Александра Абрамова, в ранней повести которого — «Гибель шахмат» (1926) — изобретение шахматного автомата чуть было не привело к выхолащиванию и смерти любимой игры миллионов! Это прозрение удивительно вдвойне, если еще раз обратить внимание на дату выхода повести: до эры электронных компьютеров ждать еще было два десятилетия… Зато в 70-е годы электронные гроссмейстеры из рассказа Джина Вулфа «Неописуемый медный шахматный автомат» (1977) вряд ли кого-то особенно удивили. Еще раньше вышел рассказ Фрица Лейбера «Сумасшедший дом на 64 клетках» (1962), где также выдвигалась гипотеза — в ту пору умозрительная, — что когда-нибудь электронные машины будут играть на уровне гроссмейстеров. При том, что их стратегию и тактику спустя десятилетие разделал в пух и прах (в статье «Компьютер играл, как чайник», опубликованной в журнале «Analog») молодой коллега Лейбера Джордж Мартин — сам отличный шахматист и автор одного из лучших шахматных рассказов в мировой фантастике, «Беззвучные вариации» (1982).

Наконец, все смотревшие знаменитый фильм Стэнли Кубрика «2001: космическая одиссея», наверное, вспомнят, как внимательно следил бортовой суперкомпьютер HAL 9000 за шахматной партией двух астронавтов. И как предельно вежливо и терпеливо объяснял «несмышленышам» их ошибки — к чему это привело впоследствии, хорошо известно. И все же лучшими, на взгляд автора обзора, произведениями об электронных шахматах по сей день остаются два рассказа — «Бесконечная игра» (1954) патриарха американской science fiction Пола Андерсона и «Сумасшедший король» (1977) безвременно ушедшего от нас Бориса Штерна.

В обоих описаны шахматные фигуры, снабженные искусственным интеллектом: естественно, они тяготятся заложенной программой и стремятся ходить «по-своему». Персонажи Андерсона, которым программистами приданы черты личностей средневековых рыцарей, епископов (в английском языке фигура, соответствующая нашему «слону», называется «епископом»), королей и королев, недоумевают, почему вынуждены биться по несправедливым, неведомо кем установленным правилам. И почему их битва, которую они рассматривают как последнюю, окончательную, затем возобновляется опять.

А в рассказе Штерна (позже переработанном в повесть) шахматный король-талисман с вмонтированным компьютером, висевший на шее у гроссмейстера и тайком подсказывавший тому выигрышные ходы, не нашел нйчего лучшего, как влюбиться в королеву противника! После чего, естественно, начал ей «подыгрывать», ломая всю продуманную игровую стратегию своего хозяина.

ЛЮДИ В КЛЕТКАХ

Примеры «инопланетных» шахмат многочисленнее — но и однообразнее.

Рассказ Кэтрин Маклин и Чарлза де Вета «Вторая игра» (1958), переписанный в роман «Космические шахматы» (1962), так и остался бы ординарной «космооперой», если бы не одно усложнение, на которое пошли авторы: они придумали колоритную инопланетную культуру, социальная иерархия которой построена на умении играть в различные интеллектуальные игры, и среди них — экзотическая модификация древней земной игры.

Миры, в которых все поголовно играют в какие-то инопланетные «шахматы», или на их основе космические цивилизации осуществляют контакт и общение между собой, описаны в романах «Звездный гамбит» (1958) француза Жерара Клейна, «Планета на шахматной доске» (1951) американцев Генри Каттнера и Кэтрин Мур, «Тактика завоевателя» (1974) уже упоминавшегося Барри Молзберга, а также в одном из рассказов из цикла о берсерках Фреда Саберхагена — «Без проблеска мысли» (1963). Последний автор, кстати, составил и тематическую антологию «шахматной фантастики» — «Пешка в бесконечность» (1982). Можно еще вспомнить эффектные трехмерные шахматы, в которые играют земные и инопланетные члены космической команды из популярного сериала «Звездный путь», однако это пример отнюдь не богатства фантазии, а напротив — ее недостатка. Поскольку играть-то по-настоящему в эти шахматы нельзя, в этом легко убедиться, попытавшись понять закономерности перестановки фигурок на трехэтажной доске-этажерке, которая бойко продается на всех американских конвенциях…

Зато неожиданно мощно и интересно перенял эстафету у своего великого соотечественника Кэрролла английский писатель Джон Браннер, чей роман «Квадраты шахматного города» (1965) можно считать архетипическим для темы: «шахматы, в которые ОНИ играют НАМИ». ОНИ — это не какие-то неведомые космические силы, а вполне реальные власти, вооруженные современными средствами манипулирования массами; а НАМИ — это значит, теми самыми массами, которые позволяют собой играть… Но самое примечательное в романе то, что герои своими поступками, казалось бы, внешне никем не направляемыми, на самом деле разыгрывают реальную шахматную партию двух великих игроков конца XIX века (Стейниц — Чигорин, 1892 г.) — все ходы ее приведены в послесловии автора романа! Среди других примеров «социальных шахмат», в которые играют власть предержащие и где «фигурами» становятся их подданные, — роман-фэнтези Йэна Уотсона «Магия короля, магия ферзя» (1986), сюрреалистический роман Брукса Хансена «Шахматный сад, или Письма, написанные на закате Густавом Ойтерховеном» (1995), в котором изображен некий мир Антиподов, населенный шахматными фигурами, а также известный рассказ Чарлза Харнесса «Игроки в шахматы» (1953).

Тут, кстати, вполне уместно вновь вспомнить о «наших». Для многих читателей, вероятно, станет откровением, что еще полтора века назад русский писатель Николай Ахшарумов в рассказе «Игрок» (1858) послал своих героев в «шахматный мир». И как можно забыть одну из самых впечатляющих сцен из романа Стругацких «Град обреченный» (1989) — ту, в которой усатый диктатор, «лучший друг физкультурников», ведет свою Большую Игру, манипулируя на доске фигурами соратников!

ДОСКА «ПО ТУ СТОРОНУ»

За века существования шахматы не только не прискучили человечеству, но и постоянно бросали вызов человеческому интеллекту, заставляя задуматься о том, что, наверное, создать такое мог только интеллект нечеловеческий. Высший, непознаваемый… Неслучайно о фантастических шахматах писали и те авторы, которых не удовлетворяли рациональные объяснения внутреннего богатства, глубины и притягательности древней игры.

В то время как ученые-рационалисты строили шахматные программы для компьютеров, писатели задумывались об иррациональной сущности шахмат, об их неизбежной, как казалось писателям, связи с силами высшими, потусторонними.

Если герой премированного рассказа Фрица Лейбера «Бросим-ка кости» (1975)[15] решился испытать судьбу, сыграв в «орел-решку» с самой Смертью, то рыцарь в не менее знаменитом фильме Ингмара Бергмана «Седьмая печать» пригласил костлявую сразиться за шахматной доской. Полагая, что только в этой игре у него есть шанс переиграть старуху с косой… Позже аналогичным сюжетным ходом воспользовался Роджер Желязны, заменивший в рассказе «Вариации с единорогом» (1981) архаичную старуху более модным мифическим единорогом.

Для полноты картины можно упомянуть еще и роман-фэнтези Сьюзан Купер «В сторону моря» (1983), герои которого попадают в «потусторонний» мир кельтских мифов, где становятся участниками грандиозной шахматной партии, разыгрываемой местной богиней, олицетворяющей Смерть, и ее противником — отцом, братом и сыном в одном лице, символизирующим, очевидно, Жизнь.

Выходит, даже мифические персонажи не в состоянии предугадать все разнообразие и богатство вариантов в дерзком изобретении простых смертных.

Проза

Кэтрин Уэллс

Нехтанит и инфорат

Иллюстрация Алексея Филиппова

Мне всегда было в высшей степени наплевать на мнение людей, утверждающих, будто ничто не впечатляет так сильно, как первая в жизни встреча с нехтанитами. Даже если это происходит во время работы за столом активного интерфейса в университетском учебном центре.

Я слышала о нехтанитах еще до того, как поступила на работу в университет Мал Сурджан, здесь, на планете Валла. Эти истории волновали меня куда меньше, чем рудименты мусульманских обычаев и культуры, упорно проникающие во многие колониальные миры, с их пренебрежительным отношением к женщине, как к существу второго сорта. Нехтаниты — это местная достопримечательность… вернее, диковинка: остатки воинского культа, дожившие до нашего времени с ранних дней освоения планеты. По-моему, я даже видела как-то изображение нехтанита, хотя они терпеть не могут, когда таковые появляются в компьютерных файлах. Но когда поднимаешь глаза и видишь, как эта чудовищно уродливая глыба, имеющая отдаленное сходство с человеком, нависает над тобой… поверьте, шок довольно силен.

Нехтаниты всегда нависают над тобой. Как-то позднее я встретила одну, почти нормального роста, всего пять футов восемь дюймов. Вид у нее все равно был такой, словно вот-вот надвинется, как танк, и раздавит. Но этот был около шести футов, с заплетенными в косы и торчавшими в разные стороны а-ля Медуза Горгона волосами и татуировками от лба до… видите ли, сидя за столом, я могла видеть всего лишь верхнюю часть его килта, но позже убедилась, что немыслимые узоры спускаются к кончикам пальцев. Кожа под раскраской оказалась относительно белой, что позволяло черным линиям и завиткам смотреться куда эффектнее. Ничего особенного, обычные арабески в виде абстрактных змей, но игра мощных бугрившихся мышц словно оживляла их, и казалось, что по всему телу ползут ядовитые гады.

Я, должно быть, от страха, подскочила на добрых полфута и с шумом приземлилась на стул. Он растянул губищи, показывая огромные желтоватые зубы, и на мгновение показалось, что он зарычит и щелкнет этими самыми клыками. Но я тут же поняла: таким образом он выражает иронию по поводу моего испуга. Честное слово, у вампиров улыбки куда добрее!

— Не собираетесь предложить мне помощь? — осведомился он с издевательской вежливостью.

Это привело меня в чувство. Как опытный инфорат, я горжусь тем, что всегда вовремя подворачиваюсь под руку клиентам. В выпускной школе я писала диплом по истории этой профессии. Кстати, знаете ли вы, что слово «инфорат» — попросту сокращенное от «специалист по поиску, методам доступа и получения информации»? Было время, когда инфоратов считали этакими книжными червями, замкнутыми и необщительными, но в нашей профессии с подобными качествами долго не продержишься, особенно если не будешь дружить с клиентами. Тебя попросту заменят очередной умной программой. Приходится доказывать непреходящую ценность незаменимых человеческих качеств: интуиции и, откровенно говоря, обаяния.

Так или иначе, я вовсе не собиралась позволять этому призраку прошлого чернить мою профессиональную репутацию.

— Чем могу помочь, сэр? — поинтересовалась я, сопровождая вопрос неотразимой улыбкой, призванной выражать подобающую заинтересованность.

— Один из моих студентов написал эту статью, — сообщил нехтанит, протягивая мне мини-диск. К сожалению, я не отличаюсь хорошей реакцией и едва не уронила диск, так что и нехтанит не хуже меня заметил, как постыдно дрожат мои руки. Очевидно, именно это заставило его снова ощериться в той зверской гримасе, которая сходила у него за ухмылку.

— Работа слишком хороша, чтобы быть его собственной, но я не сумел отыскать, откуда он это все стянул. Может, вы попробуете?

Взбешенная собственной трусостью, я поспешно сунула диск в считывающее устройство и высветила файл, при этом стараясь не показать, как ошеломлена тем фактом, что вот этот самый вандал оказался преподавателем. Правда, на собеседовании мне сказали, что тридцать процентов преподавательского состава — нехтаниты, но я работала всего вторую неделю, и за все время это был второй профессор, нарушавший покой учебного центра. Большинство работали в своих домашних кабинетах и являлись в кампус лишь в случае крайней необходимости.

Втайне жалея, что именно этому профессору не сидится дома, я пропустила файл через свой синтаксификатор, провела синтаксический анализ статьи и проверила результаты.

— Хм, похоже, вы правы. Часть документа принадлежит местному лектору, родившемуся за последние двадцать лет, со словарным запасом десятого уровня, но основной текст указывает на автора, не являющегося коренным жителем и рожденного до Измененного Курса Обучения, со словарным запасом научной лексики двадцатого и социальной — четырнадцатого уровней.

Я смело глянула в татуированную физиономию, все еще маячившую над моим столом.

— Хотите проверить авторов, входящих в эти категории?

— Поскольку восемьдесят процентов публикующихся зоологов не местные уроженцы, почему бы нет? — сухо обронил он. — Это сразу сузит область поиска.

Я сняла данные с синтаксификатора и ввела в матрицу поиска авторов. У нас есть доступ к таким руководствам, потому что университет считается одним из лучших систематизаторов анонимной литературы на колониальных планетах. Подобные пособия широко используются в археологических и исторических документах, а также в криминологии. Именно с его помощью я установила автора старой поговорки: «после дождичка в четверг» (какой-то американский спортсмен двадцатого века, забыла фамилию).

Пока я работала, нехтанит не тратил времени даром: внимательно оглядывал студентов в учебном центре. Вернее сказать, пронизывал каждого злобно-неодобрительным взглядом. Те, кто имел несчастье пялиться на него, немедленно сгибались над своими автоматизированными учебными станциями. Те же, кто усердно работал и не заметил его появления, рано или поздно ощущали на себе сверлящий взгляд, поднимали головы и все без исключения подскакивали. Одна бедняжка даже вскрикнула. Нехтанит только пренебрежительно фыркнул:

— Первокурсница, что с нее взять.

Это окончательно вывело меня из себя. Я была горячей сторонницей возврата к методам обучения, присущим человечеству в старые времена. Одной из причин моего решения работать в Мал Сурджан (помимо того, что мужа перевели на Валлу), было то соображение, что это, в сущности, кампус. Студенческий городок, где молодые люди живут, работают в лабораториях, а иногда и собираются в аудитории на интерактивные дискуссии. Такое в наше время трудно встретить, потому что многие профессора не желают находиться в одном помещении со своими студентами, и как ни удивительно, у громадного количества студентов начинается клаустрофобия при мысли о том, что они окажутся в одной аудитории с тридцатью живыми индивидами. В их средних школах практиковалось дистанционное обучение, и они попросту не знали, как себя вести в обычных классах. Однако исследования показали, что обычное обучение по типу «преподаватель — класс» куда продуктивнее дистанционного, и лично я считаю, что занятия в кругу себе подобных повышают качество знаний у студентов. Поэтому мне крайне не нравилось, что какой-то размалеванный педант запугивает ни в чем не повинных детей.

— Простите, — заметила я, — но моим студентам трудно сосредоточиться под вашим недобрым взглядом.

Нехтанит молча вздернул бровь, отчего татуировка на соответствующей стороне лица поползла прямо под волосы.

— Ваши студенты?

— Я дежурный инфорат, — подавив вздох, объяснила я, — и моя обязанность не только помочь им с поиском информации, но и создать спокойную дружелюбную атмосферу, способствующую усвоению материала. Так что пока они в учебном центре, могут считаться моими студентами. А вы, — добавила я с милой улыбкой, чтобы смягчить резкость тона, — выводите их из равновесия.

Вместо того чтобы оскорбиться, он, похоже, развеселился. Я предпочла бы первое, потому что в следующий момент он нагнулся и сунул свой чудовищный крючковатый нос прямо мне в лицо.

— А вы? Вы тоже нервничаете?

Альтернатива была небогатой: солгать или позабавить его еще больше.

— Как почти все мое поколение, я получила стандартное дистанционное образование, — пояснила я, — и когда кто-то тычет своим носом в мой, разумеется, теряюсь.

Нехтанит чуточку помедлил, ехидно подсмеиваясь над моим замешательством, но все же отстранился.

— В толк не возьму, как вы и вам подобные способны плодиться и производить на свет потомство, — объявил он и, прежде чем я, ошарашенная его наглостью, сумела опомниться, с легкостью человека, часто пользующегося учебным центром и услугами инфората, прижал большой палец к панели идентификатора на консоли.

— Пришлите мне результаты запроса по этому автору, — велел он и зашлепал босыми ногами к выходу. — Я должен оценить работу к четвергу.

После его ухода я минуты две глубоко и мерно дышала, пытаясь умерить неровный стук сердца. И только потом поинтересовалась, что делают студенты. Тут, в основном, трудились новички, обремененные обязательным посещением центра под присмотром инфората, хотя своим посещением центр удостаивали и старшекурсники. Оставалось только удивляться, зачем, имея на своих рабочих станциях все доступные источники информации, они еще не ленятся таскаться сюда. Некоторым нравится одиночество, но остальные вовсе не прочь побыть в компании.

Определить ветеранов можно было с одного взгляда: все они вернулись к занятиям сразу после того, как убрался нехтанит. Первокурсники по-прежнему таращились на дверь или недоуменно переглядывались. Но если не считать испуганного шепота и дрожащих рук, переполох вроде бы унимался. Я повернулась к своей рабочей станции и вызвала досье на нехтанита по отпечатку его пальца.

Солн Шипнер, доктор философии, штатный преподаватель зоологии. Похоже, он и сам не слишком отличается от предмета своего изучения. Видели бы вы одежду и прически, которые носят студенты, наверняка не посчитали бы, что татуировки и косы способны привлечь внимание окружающих, но это отнюдь не так. Уж очень свирепая внешность у нехтанитов. Просто невероятно. Пастельные трико и рубашки всех цветов радуги, конечно, шокируют окружающих, но не наводят ужас.

Посылая результаты исследования запроса в почтовый ящик Шипнера, я пыталась вспомнить все, что читала о культе нехтанитов. Они сочетали усердные занятия науками и спортом с военными искусствами, предпочитая рукопашный бой. Правда, цивилизованные нации вот уже на протяжении шести веков не практиковали ничего подобного, но в древности на большинстве планет подобные сражения считались делом обычным. И Валла исключением не являлась. Ворота, обслуживавшие Валлу и пару других обитаемых планет системы, — единственный вход, через который можно было туда попасть, — дали сбой примерно через сто лет после освоения, и население оказалось предоставленным самому себе. Тогда и были заложены основы культуры нехтанитов.

Но все кончилось свыше трех веков назад, и сегодня нехтанитов осталось немного. Их девиз: «Преврати тело в молот, ум — в меч, а дух — в стрелу» — на современный вкус кажется чересчур воинственным. Насколько мне известно, образ жизни у них тоже спартанский, что отнюдь не привлекает орды новых почитателей в нехтанитский культ. Социологи считают, что через два поколения они окончательно вымрут, если, разумеется, не смягчат особо строгие правила своего обучения. А пока оставалось надеяться, что противный урод больше не появится в мое дежурство.

Надежды оказались напрасны. Ровно через три дня он возник снова.

— Доктор Шипнер! — приветствовала я его с улыбкой, которая могла бы показаться постороннему взгляду несколько вымученной. — Чем могу служить сегодня?

Нехтанит задумчиво оглядел занятых работой студентов.

— Я добился его исключения, — объявил он довольно громко, хотя вроде бы обращался ко мне.

— Кого именно? — поинтересовалась я.

— Того парня, что занимался плагиатом. Украл чужую работу. Я нашел источник: неопубликованная статья одного из авторов в том списке, который вы мне послали. Поэтому и потребовал, чтобы мальчишку вышибли, — пояснил он, по-прежнему не сводя глаз со студентов. — Наш университет не может позволить себе тратить время на детей, у которых ума не хватает самим написать работу.

Первокурсники изо всех сил делали вид, что усердно трудятся.

Мне отчего-то казалось, что вся эта тирада отнюдь не предназначена для того, чтобы похвалить быстроту и четкость моих действий.

— Вам опять требуется моя помощь, доктор Шипнер? — процедила я. Хоть бы он отказался и убрался ко всем чертям.

Шипнер наконец соизволил обратить на меня взор.

— Мыши, — провозгласил он. — Земные летучие мыши до их переселения на Валлу. Где кроме университетской библиотеки и зоологических архивов можно, по вашему мнению, искать данные о пространственных скелетных структурах?

Я вывела на экран список из полудюжины других возможных источников, включая имя частного коллекционера летучих мышей всех видов. (Нет, это не самый нелепый запрос, который я когда-либо получала. Далеко не самый.) Шипнер молча взял распечатку, повернулся и небрежной походочкой прошествовал в центр зала. Некоторые старшекурсники поднимали головы и кивали ему. Тот неизменно отвечал кивками. Но несчастные новички! Бедолаги прилипли к мониторам, всячески пытаясь игнорировать людоеда-профессора, разгуливавшего в поисках добычи. Правда, это плохо им удавалось. Один так растерялся, что сломал световое перо, другой уронил пакет со скикирисами, новомодными дурацкими игрушками, которые при столкновении с твердой поверхностью забавно расплющиваются, превращаясь в бесформенные мешочки. Скикирисы раскатились по всему полу, и парнишке пришлось долго ползать у ног Шипнера. Все это время тот испепелял его взглядом.

Когда вырвавшиеся на свободу игрушки были возвращены в стойло, он двинулся дальше, пока не набрел на девушку, вскрикнувшую при первом его появлении. Тут он остановился, нагнулся над ее плечом и уставился в монитор. Милая крошка побелела, как полотно, когда голова с трясущимися косами возникла в дюйме от ее личика.

— Х.П.Голлоуэй, — хмыкнул Шипнер. — Классик лунной литературы двадцать восьмого века. Чушь собачья.

С этим резюме он наконец покинул учебный центр, по всей вероятности затем, чтобы отправиться в логово, из которого вылез. После такого нашествия я решила сама обойти центр, чего обычно не делаю: студентам становится не по себе, когда за ними «надзирают», а Шипнер именно это и проделывал. Я сочла себя обязанной несколько сгладить эффект его присутствия и начала с девушки, предварительно узнав ее имя по отпечатку пальца.

— С тобой все в порядке, Элисса? — тихо спросила я.

— В полном, спасибо, — выдохнула она, но глаза ее предательски поблескивали.

Жаль, что никто не догадался надеть на него наручники и приковать к столбу, потому что на следующей неделе он вернулся, затребовал очередную справку и опять принялся бродить между студентами, причем совал свой длинный нос в их дела, совершенно, кстати, его не касающиеся. И комментировал все, что в голову взбредет, вернее, говорил всякие гадости. Назвал поэзию андронезов «робкой», а о труде известного мусульманского психолога высказался, что он «ничем не лучше верблюжьего навоза».

Донельзя раздраженная его постоянными вторжениями, я спросила другого инфората, женщину, работавшую за активным интерфейсом, часто ли та встречалась с нехтанитами.

— Так-так, — пробормотала она. — Кажется, я догадываюсь — Шипнер!

Я открыла рот от изумления.

— Именно благодаря ему вы получили работу, — пояснила женщина. — Совершенно запугал малышку Марджи. Она не выдержала и двух месяцев.

Я физически ощутила, как у меня поднимается давление.

— Что он ей сделал?

Но коллега только плечами пожала.

— Возможно, ничего. Просто Марджи не создана для работы с людьми. Другое дело — интерактивная помощь. Тут она просто гений. Но совершенно не умеет обращаться со студентами, а тем более — с Шипнером.

Фантастика! Похоже, этот тип — просто завсегдатай учебного центра.

— Ну уж меня-то он не выживет, — хвастливо заявила я. — Однако бедные студенты теряются.

Собеседница снова пожала плечами.

— Тут ничего не поделаешь. Он имеет полное право бывать в центре.

Вот и поговорили. В результате я часами рыскала по всем источникам в поисках информации о культуре нехтанитов, пытаясь понять, как лучше справиться с Шипнером и, по возможности, просить его оставить студентов в покое. Но я так ничего и не обнаружила, если не считать незначительных наблюдений из вторых рук. Они не поверяют свои ритуалы, догматы и принципы бумаге, так что письменных свидетельств тоже не имеется. Не выносят вмешательства в их дела посторонних. Это весьма странно, тем более, что они используют научные труды для совершенствования собственных знаний. Я прочла также, что начиная с детства до самой зрелости они постепенно обзаводятся татуировками, но о значении каждого рисунка известно лишь нехтанитам.

Трудно поверить, что в природе не существует отступника, покинувшего ряды последователей культа и желавшего при этом отомстить бывшим собратьям. Уж он наверняка разболтал бы все по белому свету. Я переворошила базу данных Дискредитированной Литературы и едва напала на имя женщины, утверждавшей, что она воспитывалась в нехтанитской общине, как…

— Наглое вранье!

Даю слово, я впервые поняла значение слова «левитация», потому что поднялась над стулом не меньше, чем на шесть дюймов. Но он зашел мне за спину… никто этого не смеет делать, такое просто не принято… нагнулся и бессовестно за мной подсматривал! Подкрался, как кот, причем с заранее обдуманной целью!

— Доктор Шипнер, — поздоровалась я, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие. — Как приятно снова видеть вас!

Судя по ухмылке, он понял, что я лицемерю.

— Повторяю, это гнусная ложь, — презрительно бросил он, постучав по экрану. — Нехтаниты не совокупляются в присутствии своих отпрысков и тем более не устраивают оргий. Распутство — да, секс втроем — вне всякого сомнения, но оргии?! Весь этот бред излагается на потребу публики. Такие вещи щекочут дамочке нервы.

Я оглянулась на студентов, открыто глазевших на нас, и едва удержалась, чтобы не спросить, кому в этой комнате охота пощекотать себе нервы. По-моему, желающие вряд ли нашлись бы.

— С чего это вдруг вы читаете подобную чепуху? — рявкнул Шипнер, снова нависая надо мной.

— Пытаюсь, — с преувеличенным терпением объяснила я, — обнаружить хоть какие-то сведения о вашем народе. Почему, к примеру, им так нравится исподтишка подбираться к инфоратам, занятым своей работой.

— Да просто для развлечения! — прогремел он, широко раскидывая руки, и с лукавой ухмылочкой добавил: — По той же причине, что и совокупляемся.

— Доктор Шипнер! — прошипела я, но он уже потерял ко мне всякий интерес и, важно заложив руки за спину, направился к студентам. Остановился у стола Элиссы и хмуро воззрился на экран монитора.

— Остин! Кто заставил вас читать этот бред? А?! — завопил он с новой силой.

— Д-д-доктор Хэмптон, — заикаясь, пропищала девочка. — Курс земной литературы.

— Хэмптон! — прорычал Шипнер, брезгливо оттопырив губу. — Я бы не доверил Хэмптону уроки рисования в детском саду!

Он продолжил обход, останавливаясь у каждого монитора и бросая грубые реплики. Наконец очередь дошла до молодого человека, старавшегося загородить экран от чужих глаз. Шипнеру достаточно было дотронуться до его локтя, как мальчик рефлекторно отдернул руку. Нехтанит презрительно поморщился.

— Девочек малюем?

Парнишка залился краской.

— М-модели, — пролепетал он. — Для художественной студии. Это мое задание.

И, словно в оправдание, высоко поднял планшет с набросками женских фигур.

— Жаль, — пробурчал Шипнер, — а я надеялся конфисковать твою мазню.

По комнате пронесся гул.

— Бессмысленное занятие, — объявил Шипнер. — Голые бабы — это так банально! Скучно и неинтересно. Рисуй что-нибудь значительное. Содержательное.

Палец уперся в татуировку на шее.

— Например, это.

Кадык мальчишки нервно задергался, но перо послушно заскользило по планшету. Однако Шипнер не унимался.

— Ха, — фыркнул он, узрев результаты. — Похоже на матку с фаллопиевыми трубами!

Это меня окончательно доконало.

— Доктор Шипнер, — строго окликнула я наглеца, — позвольте просить вас…

Прежде чем я успела договорить, Шипнер круто развернулся и, воинственно сверкая глазами, ринулся ко мне.

— О чем, позвольте узнать? — тихим голосом зловеще осведомился он. — И прежде чем отвечать, вспомните, что я — штатный преподаватель этого университета, а вы — всего лишь инфорат с испытательным сроком.

И тут я струсила.

— Хотела узнать, — проскрипела я сквозь стиснутые зубы, — не нужна ли я вам. Если нет, мне, пожалуй, стоит вернуться к исследованиям.

Глаза его загорелись еще ярче.

— Исследованиям культа нехтанитов? — промурлыкал он. — Приходите в мой офис, буду рад ответить на любой вопрос.

Я была слишком потрясена его бестактностью, чтобы ответить по достоинству. Шипнер, многозначительно подмигнув, отвернулся и покинул учебный центр.

Это уж слишком. Никто не смеет говорить со мной в подобном тоне!

Я вышла из базы данных и отыскала файл с университетскими бланками. Немедленно подам жалобу на этого нахала! Непристойное поведение, сексуальные намеки, неприличные речи в присутствии коллеги, да к тому же женщины, враждебное отношение к студентам…

Мои пальцы так и летали по клавиатуре. Я добыла данные о Шипнере из факультетской канцелярии, вставила в графы, добавила свои собственные, как истца, но на седьмом вопросе остановилась и призадумалась: «Обсуждали ли вы проступок с оскорбителем?»

Обсуждать такое с Шипнером?! Мне следует обсуждать это с Шипнером, прежде чем подавать жалобу?! Неудивительно, что моя предшественница предпочла уволиться!

Каким образом, во имя неба, я должна обсуждать это с Шипнером?!

Но таково правило. Следуй ему или заткнись.

Его следующее появление не застало меня врасплох. Я ждала наглеца и, стоило ему переступить порог центра, немедленно встала.

— Доктор Шипнер, мне нужно поговорить с вами, — прошептала я, стараясь оттеснить оппонента в угол, где наша перепалка не отвлекала бы студентов. Но оттеснить куда-либо нехтанита невозможно. Он встал в дверном проеме, как вкопанный, широко расставив босые ноги, и выжидающе таращился на меня.

— Ну? — буркнул он, видя мое замешательство.

— Не могли бы мы отойти вон туда…

— Нет.

— Мне не хотелось бы обсуждать это перед студентами.

Его губы медленно растянулись в знакомую злобную усмешку.

— Вызов всегда следует бросать в присутствии свидетелей.

Мне не казалось, что «вызов» — именно то слово, которое следует употреблять, когда имеешь дело с воином. Но все же вручила ему копию своей жалобы и без обиняков объявила:

— Я намерена подать это руководству университета.

Шипнер мельком проглядел бланк, смял в комок и вызывающе подбоченился.

— Жалоба? — оглушительно вопросил он. — Вы подаете на меня жалобу?

Мое сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди, но я гордо стояла перед ним, полная решимости не уступить ни пяди. Сейчас он казался мне вдвое выше ростом. Бицепсы с голову ребенка! Вся грудь — сплошные стальные гребни мускулов.

— Таково мое намерение, — сухо процедила я.

— На каком основании?

Я небрежно показала на смятый бланк, который он все еще сжимал в кулаке.

— Тут все изложено.

— Я хочу услышать от вас.

Покосившись в сторону, я увидела, что взгляды всей аудитории устремлены на нас.

— Нарушение правил учебного центра, — хладнокровно бросила я. — Враждебное отношение к студентам. Непристойные речи.

Последняя фраза вышла не такой громкой, как две первых. И все это было обращено к проклятой татуировке на шее, которую он просил воспроизвести. С большим трудом я вынудила себя поднять глаза. И впервые увидела вместо обычной устрашающей гримасы нечто напоминающее снисходительную ухмылку. Да и голос непривычно смягчился:

— Нарушение правил? Враждебное отношение? Но я нехтанит, — подчеркнул он. — Если хотите знать, от меня ожидают подобных выходок.

— Только не здесь! — взорвалась я.

Презрение словно капало с его губ:

— Чего же вы ожидали, мадам инфорат?

— Что вы станете бережнее относиться к этим молодым умам! — взвизгнула я, обводя широким жестом аудиторию. — Не топтать их самолюбие!

— Топтать? — удивился он, оглядывая навостривших уши студентов. — Они кажутся вам затоптанными?

Честно говоря, не очень. Слишком увлеклись, наблюдая схватку и, вероятно, воображая меня валяющейся под копытами вражеского коня в полной отключке.

— Как, по-вашему, — спросил он, заговорщически понижая голос, — кто-то из них заорет при моем появлении? Или подпрыгнет?

Он кивком головы указал на Элиссу.

— Если я теперь задам вопрос вон той девчонке, она, по-вашему, разревется? Могу я наконец получить связный ответ?

Его чертова бровь опять насмешливо выгнулась. Несколько мгновений я просто таращилась на нахала, лишившись дара речи. Не может быть… неужели он намеренно…

— Вы специально являетесь сюда, чтобы пугать их? — выговорила я, едва ворочая языком, и поежилась: на этот раз его улыбка казалась поистине дьявольской. Как в страшном сне.

— Тот, кто не ведает страха, не познает мужества, — громко выпалил Шипнер и, отвернувшись от меня, начал свой привычный обход: руки заложены за спину, лицо искажено воинственной гримасой. Но стоило ему остановиться у стола Элиссы, как девушка глубоко вздохнула и заставила себя взглянуть ему в глаза.

— Мелвилл, — сообщила она, не дожидаясь расспросов, и капризно добавила: — Сплошное занудство.

Шипнер только усмехнулся и отошел. Но когда попытался покритиковать какую-то работу по биологии, студент только плечами пожал.

— Я, что ли, их пишу… — проворчал он, не потрудившись взглянуть на профессора. Едва тот подступил к художнику, как парнишка молча вручил ему планшет.

— Ха! — воскликнул Шипнер. — Распечатай это!

Художник вывел рисунок и вручил Шипнеру копию. Профессор отнес набросок мне. Что ж, ничего не скажешь: неумелый, но вполне узнаваемый портрет нехтанита. Рассматривая уродливую физиономию, скалившуюся на меня с листка бумаги, я должна была признать, что в безумии Шипнера присутствует некая логика. Эти детишки, все до единого, обучались по дистанционной программе. И до поступления в университет не сталкивались с преподавателями лицом к лицу. Они просто не умели общаться с другими людьми. Но постепенно учились.

— Подавайте вашу жалобу, мадам инфорат, — прошипел он. — Вы не первая и не последняя. И заодно предайте анафеме еще сорок семь факультетских работников, вот уже свыше двадцати лет в глаза не видевших своих студентов.

Он вручил мне смятый листок и добавил вполголоса:

— Поверьте, отваге учатся на наглядном примере.

Жалобу я подала на следующий день. Шипнер оказался прав, она всего лишь увеличила и без того немалый счет. Протест остался без последствий, так что мне придется терпеть этого невыносимого человека несколько следующих лет. Он считает своей обязанностью терроризировать каждый новый курс, а я делаю все возможное, чтобы поначалу, пока они еще не привыкли, его появление не слишком выбивало юнцов из колеи.

Кроме того, я выполняю ряд заданий для доктора Шипнера, связанных с поиском научной информации: работа, за которую ему никогда не приходило в голову меня поблагодарить. Зато он неизменно приходит в мою смену, что со стороны нехтанита, очевидно, является высшей похвалой. Временами, когда мне становится невмоготу от его грубости, наглости и высокомерия, не имеющего под собой никакой почвы, я вынимаю тот самый рисунок, лишь для того, чтобы напомнить себе, почему я еще не убила Шипнера. Не могу смотреть на неуклюжий набросок без того, чтобы не вспомнить исход того поединка.

…Перед уходом он еще раз взглянул на листок бумаги и обвел пальцем татуировку, которую перед этим требовал изобразить.

— Лучше, — рассудил он.

Я присмотрелась к оригиналу на его шее и посчитала сходство идеальным.

— А что это должно изображать? — раздраженно фыркнула я.

— Мистический и могущественный символ, — гордо пояснил Шипнер, поглаживая раскрашенную кожу. — Без такой татуировки ни один нехтанит не считается взрослым мужчиной.

— Но все-таки что это означает?! — допытывалась я, донельзя изведенная сегодняшними открытиями и склонная вести себя в его стиле: так же нагло и оскорбительно.

Шипнер, еще раз оглянувшись, приблизил свои противные губы к моему уху.

— Это матка и фаллопиевы трубы, — шепнул он, а затем, лукаво подмигнув, по своему обыкновению, заложил руки за спину и затопал грязными пятками к выходу.

Перевела с английского Татьяна ПЕРЦЕВА

Андрей Плеханов

3-D action в натуре

Иллюстрация Сергея Шехова

Всякому писателю, взявшемуся за фантастическое перо, хочется произвести что-нибудь этакое грандиозное, охватывающее не только весь земной шар, но и пару окрестных галактик. Хочется. Да вот незадача история, произошедшая в городе Волгоколымске, хоть и достойна подробного повествования, но никак не претендует на глобальность. Она совершенно локальна и никак не выходит за пределы вышеупомянутого города.

Что ж тут поделать… Долг писателя-фантаста — говорить правду, только правду и ничего кроме правды. Поэтому расскажем все так, как было — безо всяких глобальных прикрас.

Город Волгоколымск, административно-хозяйственный центр областного значения с полумиллионным населением, вольготно раскинулся на возвышенной низменности где-то аккурат между Волгой и Колымой, за что и получил свое чудное географическое имя. Всяк россиянин знает город Волгоколымск. Всяк, услышав это слово, вздрогнет, почешет в затылке и произнесет… Нет, не будем цитировать то, что произносит обычный человек при упоминании города Волгоколымска. Потому что не каждый набор тяжелых ругательных слов достоин печатного издания.

Итак, город сей испокон веков пользовался исключительно нехорошей репутацией. Дурную славу создали ему лихие люди, что собирались здесь в превеликом множестве, притягиваемые непонятными, неизвестными науке силами. Называли этих людей в разные эпохи по-разному — татями, разбойниками, бандитами, жуликами, уголовными элементами, чисто братвой… Вели себя эти люди так, как им и положено — воровали, грабили, убивали, вытаскивали из карманов кошельки с деньгами… Плохо они себя вели. И никому не удавалось с ними справиться — ни дореволюционной полиции, ни современным Внутренним Органам. Видимо, гиблые испарения болот, окружающих город Волгоколымск, способствовали возникновению в нем испорченных людей, как способствует произрастанию плесени атмосфера плохо проветриваемого подвала.

Впрочем, ко времени, описываемому в нашем повествовании, Волгоколымск остепенился и стал производить впечатление вполне приличного города. Связано это было с тем, что в ходе междоусобных бандитских войн все нивы, с коих собирались плоды противоправной деятельности, были успешно разделены в соответствии со специфическими понятиями, освященными воровским кодексом. Перестрелки на улицах канули в прошлое; известные воровские авторитеты обзавелись модными пиджаками о четырех пуговицах и средствами мобильной сотовой связи; деньги, отнятые у граждан и государства, пошли в разнообразный бизнес. К примеру, самый известный волгоколымский авторитет Кумпол, в прошлом налетчик и душегубец, стал хозяином фабрики по сборке компьютеров и крупным провайдером Интернета, успешно выращивал на своей ферме декоративных карликовых бегемотов и регулярно жертвовал средства в пользу местного музея изобразительных и прочих искусств.

Волгоколымск стал своего рода курортом для людей, утомленных криминальными деяниями. Здесь они могли обрести покой и расслабление. Закон воровской чести, романтический в самом своем истоке и постоянно искажаемый носителями оного закона, неспособными к соблюдению каких-либо законов вообще, неожиданно воплотился здесь в своем идеальном виде. Бандиты-конкуренты раскланивались при встрече друг с другом как выпускники юнкерского училища. Кривая линия преступности города Волгоколымска превратилась в прямую. Она зависла на неприятно высокой отметке, но не поднималась вверх и не опускалась вниз, представляя собой некое гармоническое равновесие: пусть и искаженное, но все же стабильное, столь редко встречающееся в нынешней сумасшедшей жизни.

Ого, вот уже и фантастика пошла! — скажете вы.

Нет. Это еще не фантастика. Хотя и очень похоже на оную. Фантастика впереди.

* * *

Два молодых человека, брюнет и блондин, завернутые ниже пояса в простыни, сидели на широкой сосновой скамье и пили пиво. Наслаждались отдыхом после тяжелого рабочего дня, роскошью человеческого общения и общим оздоровлением организма. Словом, всем тем, что может дать сауна. Хорошая сауна, раскаленная до положенного количества градусов.

Музыкальный центр негромко наяривал песню "Надоело нам на дело наши перышки таскать". Одного взгляда на молодых людей было достаточно, чтобы определить их профессиональную принадлежность. Избыточные жировые отложения, не скрывающие, впрочем, накачанных мышц; круглые, идеально брахицефалические затылки, поросшие аккуратно стриженой щетиной; синие татуировки, нанесенные на определенные участки кожных покровов. Два бандита среднего звена в бане, — немедленно угадает читатель. И не ошибется. Читатель прав всегда.

— Слушай, Вась, — сказал брюнет, закуривая сигарету. — Я к тебе вчера типа как весь вечер звонил. Телефон не отвечает — ну это понятно, тебя дома нет. Сотовый, обратно же, посылает подальше… Тут у меня непонятки пошли. Ты где был?

— Играл я, — важно произнес блондин Вася и вытер полотенцем пот с багровой физиономии.

— Где? В "Сове" шары гонял? Опять с Али схлестнулись?

— Дома играл. В компьютер.

Брюнет поперхнулся табачным дымом, закашлялся. Смешанное выражение недоумения и возмущения застыло в его округлившихся глазах.

— Не понял. Ты чо, Вась?! В компьютер — это же вроде как не на бабки играть. Так только лохи играют.

— На бабки, — довольно сказал Василий. — Еще как на бабки, Петя. Там конкретная игра. Специально для правильных людей.

— Ты мне пургу не гони, — сказал Петя с некоторым раздражением. — У меня в офисе этих компьютерей — как вшей. Пентиумы там всякие, хрентиумы… Играл я. Морока одна. Стрелялки эти — идешь, мочишь всяких придурков, потом раз тебя из-за угла — бабах — и снова начинай. Во-первых, достает по кнопкам топтаться, во вторых, не по понятиям все это. Какой-нибудь пацан лоханутый торчит сутками в этом компьютере, уровень себе надыбает, оружие крутое, броню, невидимость и все такое. Его в натуре соплей перешибить можно, а тут он тебя мочит как попало и ни черта ни сделаешь. Неправильно все это. А эти их стратегии — так там вообще со скуки сдохнуть можно. Думать там все время надо. А кому ж это надо — на отдыхе думать? Для фраеров все эти игры. Бросай ты это, Вась.

— Темный ты, Петя, — сказал Василий. — Все люди уже в курсе, а ты, как всегда, в непонятках. Я ж не про все эти квэйки-шмейки тебе говорю. Я ж тебе про правильную игру базар веду.

— Правильная игра — это "Очко", — вяло сказал Петя. — И "Свара" еще. Все остальное — фуфло.

— Еще раз тебе говорю, — терпеливо повторил Василий. — Сейчас новая игра появилась. Можно сказать, специальная игра для конкретных людей. Там все чисто по понятиям. Она так и называется — "Конкретная Стрела". Все братки уже две неделю в нее долбятся, а ты ушами хлопаешь. Смотри, фарт потеряешь. Ржать над тобой начнут. Как другу тебе говорю.

— Понты все это корявые, — обиделся Петя. — Что там может быть правильного, в компьютере? Любой сетевик-очкарик влезет да постреляет вас всех… Игроки хреновы…

— Не, не постреляет! И не влезет! — Василий радостно улыбнулся, продемонстрировав ровный ряд здоровых золотых зубов. — Там за все платишь! В натуре платишь! Баксами! По безналу с карты! Без этого там шагу не ступишь! Я вот вчера себе новый бронежилет купил — пять штук гринов отстегнул — и три квартала всю ночь удерживал! А сегодня базуку за десять штук возьму — всех их, гадов, подавлю как клопов! Наверное, весь район под крышу возьму. На хорошее дело денег не жалко.

— Десять штук?! — Петя озадаченно крякнул. Заинтересованный блеск появился в его глазах. — А там типа как про чего, в этой "Стреле"?

— Ну как тебе сказать? Стрела она и есть стрела. Разборки, наезды, белки-стрелки… — Вася коротко хохотнул. — Ты, Петь, не думай лишку. Топай в Нефтехлеб-Банк, открывай там счет и сегодня же начинай. Так и скажешь там — мне, мол, к "Конкретной Стреле" подключиться. Они всё тебе сделают.

— Нефтехлеб-Банк — он под кем? — прищурился Петя. — Вроде бы как под Кумполом?

— Вроде как да, — Василий кивнул головой. — А какая разница?

— Да никакой, — Петя махнул рукой. — Меня вот что волнует… Я это, Вась… Стесняюсь я. Вы там уже две недели колбаситесь, все там знаете, а я вроде как лох буду. Засмеют…

— Тебя там вообще не будет, — авторитетно объяснил Василий. — Ну в смысле, такого человека как Петя Жмыхов. Там все под кличками бегают. Возьмешь себе погоняло какое-нибудь необычное — Терминатор, Супермен или к примеру, Робокоп, и мочи всех подряд!

Петя запрокинул голову, вылил в глотку остатки пива из кружки и поднялся на ноги, подхватив пятерней съезжающую простыню.

— Знаешь что? — сказал он, — я пожалуй прямо сейчас и пойду. Что-то зацепило меня все это. В натуре зацепило.

* * *

Петю Жмыхова, братка, контролирующего торговлю автозапчастями на Красноэтновском рынке, убили сорок пять раз в течение одной недели. Последнее из убийств произошло вчера, в полтретьего ночи. Шварц Крутой влепил в него стрелу из атомного арбалета, коварно подкараулив за дверью склада жевательной резины. Разнес Петю на атомы. Петя плюнул, махнул рукой и отправился спать.

Сегодня он добрался до компьютера только к шести вечера. Дел было много. Так, пошла загрузка… Пять минут на то, чтобы отправить двести баксов со своего счета на счет компьютерной компании и воскреситься. Двести баксов — это, конечно, не деньги. Так, мелочевка, тем более по сравнению с остальными расходами… Но все равно обидно.

Тем более обидно, что систематическое убиение Пети (кличка в игре "Супербратан") каждый раз производилось чисто по правильным понятиям. Правила в "Конкретной Стреле" отличались тупой ясностью и одноизвилинной прямолинейностью. Не было здесь накопления опыта и повышения уровня. Не существовало здесь ничего бесплатного, халявного — за все приходилось платить реальными деньгами. Боеприпасы, вооружение, аптечки медицинской помощи, восстанавливающие здоровье, еда, утоляющая виртуальный голод героя (тот еще проглот оказался)… Петя не жалел бабок. Раздражало его то, что он упорно терял деньги, в то время, как другие участники игры зарабатывали их.

Двадцать баксов игрок получал за убийство. Сто баксов в день — за контроль каждых пяти процентов территории Города. Двести баксов — за десять часов в игре, проведенные без перезаписи. Самый главный приз — пятьсот тысяч долларов за полный выигрыш — конечно, оставался пока недосягаем для всех. Но к промежуточному призу в двести штук уже подбирались вплотную. Для того, чтобы заработать такую сумму, нужно было контролировать тридцать процентов Города в течение недели. И само собой, не быть при этом убитым ни разу.

Список лидеров в шикарной золотой рамке назойливо нависал из верхнего левого угла. Петя посмотрел на него с отвращением. Десять лучших. Уроды… И клички уродские — Кибербрателло, Дырокол, Шмайссер, Смерть Ментам… Двое самых осточертевших — Электронный Пахан и Шварц Крутой. Пахан — первый в списке — взял под крышу уже двадцать пять процентов Города и упорно двигался к заветным тридцати. За последние пять дней его не убили ни разу. Петя как-то видел этого самого Пахана. Мельком видел — потому что Пахан не глядя, небрежно срезал Петю очередью из автомата, стреляющего маленькими водородными бомбочками. Но Петя успел запомнить худое угрюмое лицо, изрытое оспинами, кривой тонкий нос, лысый череп, круглые, торчащие в стороны уши.

Петя узнал этот портрет. Электронный Пахан был дьявольски похож на настоящего, живого, реального Кумпола.

Был ли этот эпизод ошибкой Пахана? Почему он передвигался по городу без шлема? Он был настолько уверен в своей силе, что не боялся за свою лысую башку? Почему он заказал для своего героя внешность Кумпола?

— Беспредел, — пробормотал Петя. — И здесь беспредел. Он это и есть, Кумпол поганый. Заказал своим очкарикам сделать эту игру, заманил нас сюда, как лохов, а теперь башли с нас качает. И приз он этот получит — сам же себе и заплатит. Нет, вы как хочете, но не по понятиям все это…

Можно было сколько угодно бурчать под нос, но факт оставался фактом никто Петю в игру силком не загонял. Сам захотел. Поиграл в Нефтехлеб-Банке полчаса в демоверсию и попал… Нацепился на крючок по самые жабры. Заплатил немыслимые деньги за огромный плоский экран и новейший, навороченный компьютер (обычный не подходил), выписал счет за подводку к дому кабельной линии (интернетовская связь здесь отдыхала), получил глянцевую, раскрашенную книжку пользователя, и понесся вперед. Навстречу увлекательной, засасывающей по самую маковку смерти.

Петя-Супербратан оглянулся. Выкинуло его в игру на привычном месте заброшенный ржавый ангар на окраине Советского района. Виртуальный Город точно имитировал Волгоколымск, так что проблем с разведкой местности не возникало. Только вот не обитал в этом городе никто, кроме героев-игроков человекообразных махин, закованных в броню и увешанных оружием. Охотников на себе подобных, и в первую очередь, конечно, на таких слабаков, как Супербратан.

Свет пробивался желтыми лучами сквозь дыры в стенах. Петя поднял голову и посмотрел наверх. Крыша, как всегда, отличалась массивностью и надежностью. Что ж, это неудивительно. Надежная крыша для братка — понятие фундаментальное, естественное. Только вот маловата была крыша у Супербратана Пети. Пятьсот квадратных метров — столько же, сколько у любого новичка. Ради чего он тут неделю бултыхается? Куда столько бабок кинул?

Петя знал, ради чего и куда. И еще он верил, что с этого момента все переменится. Ушлый Шварц вчера снова завалил его, но это в последний раз. Сегодня Супербратан замочит всех своих дохлых соседей, присоединит их крыши к своей, а потом доберется и до самого Шварца. И тогда посмотрим, кто крутой на самом деле. Сколько там у Шварца крыша? Шесть процентов города? Потянет! Была ваша, станет наша…

Супербратан гордо поправил на хромированном плече смертемет, презрительно глянул на список лучших. Авторитеты… Видали мы таких… Любому лоху понятно, как попасть в лучшие. Плати конкретные бабки, да побольше. Главное, сделать это с умом.

Сегодня Петя проплатился на полную катушку. Скрипя зубами, ругая самого себя за жадность, снял всю сумму, лежащую на секретном, на черный день, счете. Снял сотню тысяч баксов, честно украденную, заныканную от партнеров, — родную, святую, греющую душу сотню, — и перевел ее на счет Нефтехлеб-Банка. Экипировался под завязку. Двадцатислойная броня, алмазный шлем, сорок шприц-тюбиков с сывороткой Ломовой Силищи. И, само собой, смертемет. Не какой-нибудь там лоховский термоядерный АКМ и даже не атомный арбалет. Настоящий смертемет с автоприцелом — аккуратный, скромный, золотой, с надписью "Жизнь — это гроб", инкрустированной маленькими сияющими брюликами. Плюющий точно отмеренными порциями надежной, гарантированной смерти.

Неделя беспросветной игры основательно подорвала благосостояние Пети Жмыхова. Он истратил почти всё, что находилось на его личном счету, и уже тайно приложился к оборотным средствам своего бизнеса. Кроме того, всю неделю он не появлялся на рынке, не контролировал торговлю, и ребятки его, вороватые, как и положено коренным волгоколымцам, распихали немало зеленых бумажек по внутренним карманам…

Ерунда все это. Все он вернет, и очень быстро. Петя Жмыхов знал, что делает. Он просчитал все точно. До сих пор он просто присматривался. Но сегодня он не потратил деньги — он вложил их. С сегодняшнего вечера он начнет зарабатывать. По его расчетам, не меньше тысячи гринов в день. И чем дальше, тем больше.

Супербратан с грохотом опустил забрало трехрогого шлема, снял с плеча смертемет и выставил его перед собой наизготовку. Шарахнул ногой по двери ангара. Железная дверь, сорванная с петель могучим ударом, пролетела десять метров, сшибив по пути игрока по кличке Двуглазый Джо. Джо по привычке топтался снаружи от ангара, дожидаясь, когда Супербратан реинкарнируется и выйдет на улицу, чтобы сразу погибнуть от пули. Джо, скотина, делал так уже одиннадцать раз. Одиннадцать раз он пристрелил Супербратана и заработал, таким образом…

— Двести двадцать баксов! — с ненавистью сказал Супербратан. — А я вот сейчас тебя завалю технически, козла паскудного, и мне только двадцатку. Где ж тут справедливость-то?

Джо всаживал в него пулю за пулей из огромного помпового ружья, предназначенного, вероятно, для убийства слонов, а может быть, даже и китов. Пули отлетали от брони Супербратана как градины, не оставляя ни царапины. Джо матюкнулся и выхватил из-за спины термический распылитель…

Петя нажал на спусковой крючок. Смертемет беззвучно выплюнул на армированную замшевую жилетку Джо клубок, состоящий из шевелящихся серых червеобразных личинок. Джо заорал и уронил оружие. Прожорливые черви в доли секунды раздели его до костей. Скелет бывшего Двуглазого Джо грянулся о землю и развалился на отдельные части.

Петя радостно засмеялся, скосил глаз на табличку личного счета и обнаружил, что там появилась скромная циферка 20.

— Ну что ж, с почином тебя, непобедимый братан, — сказал он.

* * *

Три часа упорной работы не утомили Петю — напротив, придали ему сил и привели в состояние необыкновенного энтузиазма. Он скормил червям дюжину соседей подряд и взял под свою крышу всю Кузнечиху и улицу Рокоссовского. Дольше пришлось возиться с Советским рынком — некий Брюс Вилкин, обитавший там, умело скрывался, бегая между киосками, и эффективно отстреливался из мощного бронебойного гранатомета. К тому времени, когда Супербратан угробил Вилкина, он потерял половину здоровья, броня его украсилась двумя некрасивыми вмятинами, а шлем лишился правого рога. Пришлось вкатить в виртуальную вену шприц Ломовой Силищи. Помогло.

Дальше двинулся осторожно, аккуратно, прочесывая микрорайон дом за домом. Местные герои-обитатели попрятались как кроты (герои… ха!), и только крыши выдавали их местоположение. Еще три жмурика (шестьдесят баксов в плюс). Еще один, ишь ты, какой шустрый, видать, ускорение себе купил, придурок, куда ж ты денешься от смерти с автоприцелом…

Огромная сиреневая крыша выросла на горизонте со стороны Площади Свободы, заняла треть неба, грозно и неумолимо двигаясь к немалой уже крыше Супербратана. Петя почесал в затылке и компьютерный герой повторил его движение. Да… Это уже не мелочь пузатая. Это кто-то из авторитетов. Да понятно кто. Шварц Крутой. Гадина Шварц, семь раз уже лично приложивший руку к уничтожению Супербратана. Каждый раз, как только Супербратан набирал силу и начинал контролировать больше одного процента территории, появлялся Шварц и конкретно убивал его.

Вот оно, самое интересное начинается. Супербратан торопливо приподнял шлем и засадил прямо в шею два тюбика Ломовой Силищи подряд. Молодецкая удаль закипела в его могучем тулове. Он посмотрел на индикатор смертемета, убедился в том, что зарядов хватит на уничтожение целой дивизии и понесся вперед по ул. Ванеева, громко топая железными сапогами. Душа его пела.

Шварц не прятался. Стоял посреди площади, по колено в останках врагов, тающих в воздухе. Огромный, голый по пояс, мускулистый, как и положено истинному Шварцу. Без шлема. Скалился блестящим рядом голливудских зубов. Его прочная, без единого изъяна крыша висела высоко в небе и занимала, наверное, не меньше десяти процентов.

— Здорово, братан, — сказал он. — Стрелу забить пришел? Ну давай… Я смотрю, ты прибарахлился здорово с последней ночи. Смертемет… Круто. Сколько отстегнул? Штук сто, наверное?

— Кончай базар. — Запыхавшийся Супербратан вскинул ствол к плечу, прицелился даже, чтоб вернее… — Мочить тебя буду, — сообщил он. Насовсем. Насмерть. Так что прощайся со своей крышей.

— Прощай, крыша! — патетически крикнул Шварц, подняв руки и задрав лицо к небу. — Мочи меня, великий Супербратан! Жми курок!

Петя сделал короткое движение указательным пальцем правой руки. Клуб червей вылетел из смертемета, серой молнией влепился в грудную мышцу Шварца… Размазался, стек вниз… Упал на землю. Распался на отдельных дохлых личинок.

Петр надавил пальцем снова. Еще… И еще раз. Бесполезно. Надежная, гарантированная смерть вяло валилась наземь.

Шварц медленно опустил руки.

— Ну, замочил? — спросил он, стирая с лица улыбку. — Натешился, лох? Смертемет он себе купил… Ничего не видишь? — Он ткнул пальцем себе в живот. — И не увидишь. Противосмертеметная аура. Сто пятьдесят штук баксов. Под заказ сделали — два часа назад. Так что всё, братан, ты того… Отбегался.

Петя оторопело увидел, как Шварц наводит на него арбалет. Не тот, что был вчера, а новый, раз в десять мощнее. Супербратан судорожно дернулся, пытаясь повернуться и побежать. Не успел. Атомная стрела превратила его в огненный гриб, вознесшийся до самой крыши.

— Сволочь! — бешено завопил Петя, пнул ногой по столу, отбив себе палец, и помчался на кухню — заливать горе водкой. Плакали его мечты о спокойном зарабатывании денег. Найти бы того гада, что скрывается под кликухой Шварц… Найти и убить. Или хотя бы на счетчик поставить — пусть расплачивается за свой выпендреж. Это ж надо — сто тысяч баксов псу под хвост!

Петя сидел на кухне, подперев щеку рукой и уныло смотрел на опустошенную бутылку. Он не видел, как к торжествующему Шварцу, взявшему под крышу двадцать два процента Города, подошел Электронный Пахан. Подошел, не обращая внимания на шквальный атомный огонь и зарезал бедного Шварца небольшим перочинным ножом.

Пахан отхватил промежуточный приз. И неуклонно двигался к полному контролю над Городом.

* * *

Кривая преступности города Волгоколымска вздрогнула, приподнялась ненадолго маленьким нерешительным пиком, а потом вдруг обвисла. Пошла вниз резко, как сбитый на лету бомбардировщик. И Внутренние Органы не были тому причиной — просто уголовным элементам города стало некогда заниматься основной своей работой. Все крупные авторитеты дружно уткнулись в экраны мониторов. Остатки денег на их счетах стремительно таяли.

Только Кумпол продолжал процветать. Он открыл вторую ферму для выращивания карликовых гиппопотамов. И перевел полмиллиона рублей в фонд музея изобразительных и прочих искусств.

* * *

Два бритоголовых типа сидели в сауне и мрачно смотрели друг на друга. Их красные воспаленные глазки свидетельствовали о хроническом недосыпании и многочасовом бдении у компьютера.

— Нет, все-таки лоханулись мы, — сказал Петя. — Развели нас вчистую. И теперь понятно кто.

— Ежу понятно… — Василий недобро усмехнулся. — Только вот хрен до этого Кумпола доберешься. Я вчера со своей бригадой приезжал в Нефтехлеб. Побазарить хотел по понятиям. И не я один был — бригад пять набралось.

— И чего?

— Нас даже не пустили. Охраны там стало — как у посла иностранных государств. Все с автоматами, падлы… Поорали мы, потом менты приехали. Алика Медного скрутили, остальные сами разъехались.

— Да черт с ним, с Кумполом. Мне бы Шварца замочить… — мечтательно произнес Петя. — Мне уже больше ничего не надо, только бы этого урода достать. Он же козел драный, этот Шварц! Накупил себе всякой приблуды и думает, что самый крутой. Этак любой сможет…

— Кто козел?!! — Вася резко побагровел, сжал пудовые кулаки. — Ты за базар отвечаешь или как?

— Не понял… — Петя изумленно вытаращил глаза, вскочил на ноги. — Так ты что, типа, Шварц и есть?

— А хоть бы и так! — Василий медленно поднимался с лавки. — А ты не Супербратан, случаем?

— Да, я Супербратан, — сказал Петя, хотя ему очень хотелось сказать "нет". — А ты, Шварц — гнида обжатая! Ты меня достал! Ты нарочно надо мной издеваешься. А я такого не терплю.

— Какой ты Супербратан… — Вася ткнул пальцем в упитанную петину грудь. — Знаешь, кто ты? Ты фуфель жеваный! Тебе не в "Стрелу", тебе только в свару играть…

Петя заревел быком и боднул Васю головой. Вася достойно выдержал удар и ответил боковым в ухо. Мужественно преодолевая звон в голове, Петя ударил Васю коленом в живот. После этого бывшие друзья сцепились, упали и долго катались по полу, мыча и хрипя от ненависти.

Победил Вася. Плюнул на поверженного, полуживого, окровавленного Петю, оделся и гордо покинул сауну.

На следующий день машину Василия Дрыгина, контролирующего работу пяти автосалонов и одного оптового рынка, расстреляли из автоматов и закидали гранатами. От Васи остались такие мелкие ошметки, что хоронить его пришлось в запаянном цинковом гробу.

Петр Жмыхов попал в главные подозреваемые и немедленно ударился в бега. Труп его с перерезанным горлом выплыл через неделю в Гребном канале.

* * *

Какой-то шустрый журналист, истинное имя которого так и не удалось установить, опубликовал в газете "Волгоколымские сплетни" полный список никнеймов из игры "Конкретная Стрела", с указанием истинных имен и фамилий игроков, а также их бандитских кличек. Ни Электронный Пахан, ни Кумпол в списке не фигурировали. И сразу стало ясно, почему. Похоже, что Кумпол не удовлетворился бойней в виртуале. Теперь он переходил к развязыванию бандитской войны в реале.

И война немедленно состоялась. Всеобщая, яростная ненависть накопилась за месяц всеобщего компьютерного помешательства и теперь требовала немедленного выхода. В течение недели перестрелки и взрывы не стихали на улицах Волгоколымска. Обычные граждане попрятались по домам, наблюдая из окон, как разбираются между собой бандитские авторитеты. Странные возгласы доносились с мест разборок. "Получай, Кибербрателло, от Рублекопа!" "Что, Дырокол, допрыгался? Где твоя рубиновая броня?" Можно было подумать, что уголовные элементы Волгоколымска сошли с ума. В сущности, так оно и было. Криминальная популяция города уменьшалась с огромной скоростью, уничтожая самое себя.

Впрочем, остались в этой свихнувшейся среде три человека, не поддавшиеся общей кровавой вакханалии. Три крупных воровских авторитета решили не воевать друг с другом. Они объединились ради высшей, справедливой цели. И вызвали на сходку Кумпола.

Кумпол, пренебрегавший общением с мелкой сошкой, этим троим отказать не мог — по их рангу и влиянию. И сходка состоялась.

Кумпол прибыл в ресторан "Волна" в сопровождении двадцати пяти головорезов, облаченных в одинаковые синие пиджаки от Gucci и вооруженных автоматами "Узи". Головорезы выстроились в две шеренги, образуя как бы коридор. Кумпол прошествовал от машины к ресторану, неся под мышкой любимого карликового бегемота в золотом ошейнике. Морщинистая физиономия Кумпола не выражала ничего, кроме угрюмой усталости. Лысый его череп блестел в свете вечерних фонарей.

Кумпол вошел в зал и сел за стол, где его ожидали три авторитета. Кумпол положил бегемота на колени и почесал ему за ухом. Бегемот замурлыкал от удовольствия. От него изрядно пованивало навозом.

— Привет, Кумпол, — сказал авторитет номер один. — Что ты скажешь об обстановке? Братва стреляет в друг друга.

— Это жалко, — сухо произнес Кумпол. — Испортилась молодежь. Закон не чтит. Только я тут при чем?

— А при том, — встрял в разговор авторитет номер два. — С чего вся буча началась? С игры. "Конкретная Стрела". Слыхал о такой?

— Слыхал.

— Она ведь под тобой?

— Подо мной, — согласился Кумпол. — Пришли ко мне какие-то пацаны умные, сказали: "Дай нам денег, Кумпол, мы тебе вернем вдесятеро". Дал. Вернули. Все — через правильный банк, вы знаете какой. Какие претензии?

— Слушай, ты, Электронный Пахан! — выкрикнул с южным темпераментом авторитет номер три. — Ты думаешь — непобедимый, да? Весь Город под крышу взял, да? А все потому, что у тебя игра закрытая! Твои умники для тебя что хочешь нарисуют, да? У меня три программиста есть — они твоих сосунков уроют и асфальтом закатают. Давай так — они мне приблуду делают, твои тебе, да? И через неделю мы с тобой разбираемся в "Стреле"! Вдвоем! Миллион баксов на кон!

— А у тебя есть миллион, Шмайссер? — вяло поинтересовался Кумпол. — По слухам, ты все уже просадил, один "Мерс" остался, да и тот не шестисотый. Я вам так скажу. В игру никто никого дуром не гонит. Хочете — играйте, не хочете — нет. У меня свои дела, у вас — свои. Я в ваши дела не интересуюсь…

— Не интересуешься?! — авторитет номер два резко встал на ноги, расплескав на столе кофе из чашки. — А кто у меня два дня назад Мытный рынок перекупил? Нефтехлеб твой! Кто у Равиля все дело увел? — он ткнул пальцем в авторитета номер три. — Обратно ты! Разорил ты нас всех, стравил, а сам чистенький. В компьютере весь Город под крышу взял, теперь на Волгоколымск зубы точишь? И ты что, хочешь сказать, что все это по понятиям?! Вот тебе!

Авторитет сунул под нос Кумполу здоровенный веснушчатый кукиш.

Кумпол медленно, с достоинством встал и взял бегемота под мышку. Животное, видимо, почувствовало, что дело пахнет жареным — испугалось, зажмурило голубые глаза и завоняло еще сильнее.

— Это неправильный базар, — сказал Кумпол. — У вас, похоже, проблемы образовались, люди. Только я в этих проблемах не замазан. Сами разбирайтесь. Я человек правильный, деньги на грев перечисляю, кодекс блюду. А на ваши игры мне не интересно. Мне вот что интересно животноводство.

И он с любовью похлопал бегемота по толстой кожаной морде.

Это переполнило чашу терпения трех криминальных авторитетов. Они дружно, словно по команде, вскочили, выхватили пистолеты и произвели множественные выстрелы по Кумполу и его карликовому гиппопотаму. Кумпол погиб на месте. Бегемот скончался через три дня в реанимации, не приходя в сознание.

Нечего и говорить, что такое злодеяние не осталось безнаказанным. В ресторан немедленно ворвалось двадцать пять головорезов в пиджаках от Gucci и расстреляли троих беспредельщиков. Впрочем, действие на этом не кончилось. Бригады моральной поддержки троих авторитетов обложили ресторан и долго выкуривали оттуда головорезов в пиджаках, кидая в окна гранаты…

Основательно разрушенный ресторан "Волна" восстановили только через три месяца.

* * *

Зазвонил телефон. Тот самый, красненький, с орлом на диске. Подполковник Внутренних Органов Иван Иванович Трофимов цапнул трубку, приложил ее к уху. Услышав голос, он расправил плечи и выпрямился в струнку, не вставая, впрочем, со стула.

— Да, товарищ генерал-майор, — четко выговорил он. — Так точно. Еще как закончили! То есть вообще всех. Тех, кто остался, арестовали. Ну, сами понимаете — теперь не отпустим. Они тут всю неделю войну воевали — прямо на улицах стреляли. С поличным взяли. Теперь на каждом столько статей висит, что на пожизненное хватит. Да?!! Ну спасибо, товарищ генерал-майор! Обязательно передам. Обрадую. Они молодцы, мои ребята. Так точно!

Начальник компьютерного спецотдела подполковник Трофимов положил трубку, кашлянул в кулак, хмыкнул. Хорошие дела — медали для сетевиков. Интересно, что они с этими наградами делать будут? Отсканируют и распечатают? Или просто сломают и потеряют?

Он щелкнул пальцем по клавише внутреннего коммутатора.

— Михаил, Градовского мне. Что значит спит? Что значит всю ночь работал? Знаем мы, что они там по ночам делают. В игрушки играют. За счет государства. Дети малые… Разбудить. Ну ладно, пусть не бреется. Пусть хоть зубы почистит.

Ровно через тринадцать минут двенадцать секунд дверь кабинета неохотно приоткрылась и в образовавшуюся щель прополз насмерть невыспавшийся парень — тощий и встрепанный. Длинный нос его оседлали круглые, леннонообразные очки. В руке парень держал коричневую электронную плату, усеянную разноцветными прямоугольничками микрочипов.

— Вот, — сказал он, не здороваясь, — Эсбэ лайв плэйер пять один. Достал он меня. Не тянет железо. Менять надо. Давайте апгрейднём его, а, Иван Иваныч? Возьмем Turtle Beach Santa Cruz. Долбаный сырраунд будет закачаешься!

— Это ты брось, Владислав! — строго сказал подполковник. — Сколько этот бластер у тебя работал? Два месяца? Еще поработает. Денег на вас не напасешься — каждую неделю новые железки покупать.

— Вот, всегда так… — флегматично протянул парень и шлепнулся на диван. — Что вы денег-то жмете, Иван Иваныч? Мы ж их назаработали три Камаза. Хоть вилами грузи.

— Это не моя валюта. Государственная. — Подполковник поднял вверх указательный палец. — А мы будем действовать согласно смете. Все понятно?

— Понятно… Ладно. Придумаем чего-нибудь. Изобретем.

— Значит, так, Градовский! — произнес полковник Трофимов серьезно и торжественно. — За успешное осуществление операции "Стрела" вы представлены к государственной награде. Ты и два твоих оболтуса. Вершинин и этот, как там его… Судаков.

— Какая награда? — оживился Владик. — Деньги?

— Медали.

— Ух ты! — Владик изумленно поскреб в затылке. — Классно! Все тетки в осадок выпадут! А ее как носить? Только на пиджаке или на свитере тоже можно? У меня пиджака нету.

— Никак не носить. Будешь хранить коробочку дома. Не забывай — ты по секретному доступу проходишь. И официально к Внутренним Органам никакого отношения не имеешь.

— Ладно. — Градовский кивнул головой. — Я пойду, Иван Иваныч? Спать хочется.

— Подожди. — Подполковник улыбнулся — добро, по-отечески. — Ты мне напомни, Владик, кто из вас троих был Электронным паханом?

— Я и был.

— А Кумпол?

— Он за всю жизнь к компьютеру ни разу не подошел. Ему вроде как за западло было — он мне так объяснял.

— Не жалко тебе Кумпола? Его ведь из-за тебя грохнули.

— Жалко, — сказал Владик. — Только я тут не причем. Мое дело программы и сеть, а грохать людей — это по вашей части. И бегемотика его жалко. Хороший был бегемотик. Ласковый, хоть и вонючий. Кузей его звали.

— Как там ваша игра для проституток? Продвигается?

— Так себе… — Владик неопределенно помахал в воздухе бледной рукой. — Сделаем, конечно… — Парень снял очки и близоруко уставился на Трофимова. — А может, не будем девочек трогать, а, Иван Иваныч? Пусть себе живут.

— Разговоры отставить, — жестко сказал подполковник. — Идите и работайте, Градовский.

Градовский поплелся к выходу. Трофимов смотрел ему вслед и задумчиво шевелил бровями.

— Жалко им… — бормотал еле слышно. — Бегемотиков жалко, девочек. Этак никогда порядка не наведешь.

Он подошел к окну, откинул штору. Посмотрел вверх. И крякнул от удовольствия.

Прочная, непробиваемая крыша, окрашенная в цвета Внутренних Органов, висела над некогда криминальным городом Волгоколымском.

Критика

Евгений Харитонов

«Русское поле» утопий

Мы продолжаем публикацию очерка, посвященного утопическим проектам обустройства России. Тема оказалась насыщенной фактическим материалом, поэтому, вопреки заявлению в предыдущем номере, мы пока не ставим точку.

К нам, кто сердцем молод, Ветошь веков — долой! Ныне восславим Молот И Совнарком Мировой!

Владимир Кириллов

В 1917 году в России впервые в мировой истории был проведен глобальный эксперимент по воплощению утопических идей в жизнь.

Послереволюционная Россия стала самой фантастической из стран, где удивительным образом переплелись романтика преобразования, действительно фантастические темпы строительства с репрессивной политикой власти, трагическим положением крестьянства. Самые возвышенные мечты и страх шагали рука об руку.

Столь радикальные преобразования в обществе породили потребность в социальном прогнозировании. Даже «овеществленная Утопия» не могла обойтись без своих летописцев будущего. Новая Россия нуждалась в художественном осмыслении перемен, в «рекламной» демонстрации конечной цели. И фантастика оказалась здесь как нельзя более кстати. Ведь только ей было под силу воплотить в наглядных картинах коммунистический идеал. Большинство произведений той поры было проникнуто ощущением реальности мировой революции с последующим наступлением всепланетного коммунистического рая. Журналы и книжные прилавки пестрели рассказами и повестями о последней битве мирового пролетариата с «гидрой капитализма»: «Всем! Всем! Всем! В западных и южных штатах Америки пролетариат сбросил капиталистическое ярмо. Тихоокеанская эскадра, после короткой борьбы… перешла на сторону революции. Капитализм корчится в последних судорогах, проливая моря крови нью-йоркских рабочих» (Я.Окунев. «Завтрашний день»). Молодая советская фантастика была охвачена всеобщим энтузиазмом и искренней верой в лучшее будущее, которое ожидает новую Россию, а вместе с ней и весь мир.

Это время поэт Николай Тихонов метко окрестил Перекрестком Утопий. И в самом деле, не было в истории российской словесности более утопического периода, чем первое послереволюционное десятилетие. «Философия, наука и искусство призваны к строению социализма, то есть к единственному и неизбежному пути в будущее, туда, где на каком-то отрезке времени машина заменит человека, где человек, освобожденный от физического труда, от забот о хлебе, тепле и всей обыденности, сможет наконец наверстать все счастье жизни…» (А.Н.Толстой).

А.В.Луначарский ставил конкретные задачи уже перед фантастами: «Хороший советский научно-фантастический роман есть в самом лучшем смысле слова роман утопический… Нам нужен, так сказать, плановый роман. Нам до зарезу нужно изображение того, как будет через десять лет жить человек в тех самых социалистических городах, которые мы построим». И фантасты изо всех сил старались угадать черты того будущего, которое строили их современники.

ПОКА ЕЩЕ — РОССИЯ

И поныне русский человек среди окружающей его строгой, лишенной вымысла действительности любит верить соблазнительным сказаниям…

И.А.Гончаров

Обзор советских утопий логично начать с произведения, которое, с одной стороны, напрямую поддерживает заявленную в первой части тему, а с другой — является самой значительной утопией советской довоенной НФ. Речь пойдет о повести А.В.Чаянова «Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии», изданной в 1920 году в Госиздате.

Александр Васильевич Чаянов (1888–1937) — человек сложной судьбы. Энциклопедически образованный, всемирно известный ученый-экономист, талантливый историк-москвовед, блестящий писатель, в 1920-е годы создавший целую серию блистательных романтико-фантастических повестей. В 1931 году он был оклеветан, арестован, а в 1937 году по обвинению во вредительстве и принадлежности к несуществующей «трудовой крестьянской партии» расстрелян. Лишь после шестидесятилетнего забвения его произведения и научные труды обрели новое рождение.

Прежде всего, необходимо заметить, что повесть «Путешествие…» первая в России детально прорисованная утопия развития, то есть будущее здесь рассматривается в исторической перспективе. А.В.Чаянов экстраполирует один из возможных и, по его мнению, перспективных вариантов политической эволюции Советской России.

Герой произведения Алексей Кремнев, начитавшись Герцена, необъяснимым образом перемещается в Москву 1984 года (воистину, эта дата обладает какой-то магической притягательностью в истории мировой фантастики!).

В 1928 году в России был принят «Великий декрет о неотъемлемых личных правах гражданина» (напомним: повесть вышла в 1920 году!). В 1932 году на смену эпохе государственного коллективизма, в течение которой общество было доведено буквально до состояния анархии (еще один опрометчивый ход советского фантаста!), приходит крестьянский режим. И после установления в 1934 году власти крестьянской партии Россия пошла, что называется, демократическим путем. Прежде всего, новая власть пересмотрела идеи управления и труда. «Система коммунизма насадила всех участников хозяйственной жизни на штатное поденное вознаграждение и тем лишила их работу всяких признаков стимуляции. Факт работы, конечно, имел место, но напряжение работы отсутствовало, ибо не имело под собой основания». Даже не верится, что эти строки написаны в годы «диктатуры пролетариата». А главное — опубликованы в государственном издательстве!

Вопросы экономики в утопическом государстве решаются на кооперативных началах, а политические — «методами общественными: различные общества, кооперативы, съезды, лиги» и т. д. «Мы придерживаемся таких методов государственной работы, которые избегают брать сограждан за шиворот». Впрочем, не все так просто и гладко в мире будущего. Не забыл фантаст упомянуть и о вполне закономерных для государства нового типа контрдействиях, путчах и восстаниях. Не всем, например, пришелся по душе «Декрет об уничтожении городов свыше 20 тысяч жителей». Помилованные города (включая восстановленную после одного из восстаний Москву) превратились в уютные, озелененные саттелиты деревень, места «празднеств, собраний и некоторых дел».

Существуют и другие проблемы. Например, агрессивные выпады со стороны… Советской Германии! Впрочем, вражескую армию стремительно — всего за полчаса! — разгоняют «метеофорами» — приспособлениями, которые россияне в мирное время используют для управления дождями и ураганами. И в ознаменование победы крестьянская Москва оглашается звуками торжественного «Прометея» Скрябина — государственного гимна Российской Крестьянской Республики… Любопытна и история издания этой утопии. «Путешествие…» рекомендовал к печати сам В.И.Ленин. «Надо мечтать!» — учил вождь пролетариата… Но печально обрывались эти мечты, судьба «рекомендованного» мечтателя А.В.Чаянова — красноречивый пример. Ведь обвинения в адрес ученого и писателя строились на основании как раз его фантастической повести.

Утопия Александра Чаянова — практически последнее произведение, посвященное не абстрактному всепланетному коммунистическому обществу, а обустройству России[16].

С этого момента тематические границы нашего обзора неизбежно размываются, и мы вынуждены говорить об утопиях вообще. В советской литературе о будущем «русское поле» растворилось или, точнее, раздвинулось. Для утопистов советской эпохи казалось немыслимым построение идеального общества в рамках одной страны. Расползание «Новой русской идеи» по планете представлялось процессом закономерным и неизбежным. Россия если и фигурировала в произведениях, то исключительно в качестве географической точки.

ГОЛУБЫЕ ГОРОДА

…мы построим на местах, где по всей земле наши братишки догнивают, — построим роскошные города, могучие фабрики, посадим пышные сады… Для себя теперь строим… А для себя — великолепно, по-грандиозному…

А.Н.Толстой

Понять, осмыслить, художественно воплотить глобальные социальные сдвиги, потрясшие Россию, пропустить через себя настроения противоречивой эпохи — задача, посильная только для истинного Художника. Будем объективны: на 80 процентов цех молодой советской фантастики составляли литературные дилетанты. Искренне желавшие утвердить знамя НФ в литературе, иногда способные, добротные литераторы, но — не Художники. Произведения, поднявшиеся до уровня осмысления современности, большая редкость в советской НФ 20-х годов. С романами о будущем ситуация была еще плачевней.

И все-таки было несколько произведений утопического жанра, так или иначе, отразивших романтико-трагедийное ощущение эпохи.

В 1922 году в Канске мизерным тиражом была издана за счет средств автора повесть Вивиана Итина «Страна Гонгури». Возможно, одна из первых советских утопий так и затерялась бы во времени, если бы ее не заметил А.М.Горький, по рекомендации которого в 1927 году в несколько переработанном и дополненном варианте повесть была переиздана в Госиздате под названием «Открытие Риэля».

Произведение построено на двух сюжетных планах — реальном и вымышленном. Молодой красноармеец Гелий, оказавшись в плену белочехов, ожидает расстрела. Его сосед по камере — старый доктор, сочувствующий большевикам, погружает юношу в гипнотический сон, и Гелий осознает себя другой личностью — гениальным ученым будущего Риэлеме. Итин талантливо и вдохновенно рисует картину счастливого будущего, когда из словаря вычеркнуто слово «война», люди увлечены духовным самосовершенствованием, самозабвенно отдаются не только постижению наук и искусств, но и любви. Однако автор вводит в повествование трагическую ноту. Ученый Риэль открыл вещество онтэ, позволившее людям покорить тяготение, изобрел аппарат, при помощи которого можно заглядывать в различные эпохи. Он обласкан обществом, любим самой красивой девушкой планеты — Гонгури. Но беспокойному ученому все мало. Он стремится проникнуть в самые сокровенные тайны мироздания, достичь полного совершенства, но, осознав, что это ему не по силам, кончает жизнь самоубийством. Такой неожиданный поворот сюжета, резко конфликтующий с жизнеутверждающим пафосом предыдущих сцен, выводит «Страну Гонгури» из строя бесконфликтных коммунистических утопий и одновременно выстраивает мостик между красивой мечтой и «недостроенной» реальностью. Ведь и «реальный» юноша Гелий погибает.

В 1938 году поэт и утопист Вивиан Итин был арестован по обвинению в шпионаже и расстрелян в Новосибирске.

Еще сильнее трагедийная нота звучит в небольшой повести А.Н.Толстого «Голубые города» (1925). Толстой тоже совмещает реалистический и фантастический планы повествования. Главный герой — юный красноармеец и талантливый архитектор — в сыпном бреду видит свою мечту, голубые города счастливого будущего: «Растениями и цветами были покрыты уступчатые, с зеркальными окнами, террасы домов. Ни труб, ни проволок над крышами, ни трамвайных столбов, ни афишных будок, ни экипажей на широких улицах, покрытых поверх мостовой плотным сизым газоном. Вся нервная система города перенесена под землю. Дурной воздух из домов уносился вентиляторами в подземные камеры-очистители… В городе стояли только театры, цирки, залы зимнего спорта, обиходные магазины и клубы — огромные здания под стеклянными куполами». Преобразились не только города, но и вся планета: исчезли границы, там, где когда-то были мерзлые тундры и непроходимые болота — «на тысячи верст шумели хлебные поля». Но красивая мечта сталкивается с суровой действительностью. Для Буженинова, мечтателя и идеалиста, изломанного революцией и гражданской войной, идея построения голубого города будущего становится навязчивой, манией. И он поджигает вполне реальный город, несовместимый с его мечтой: «План голубого города я должен был утвердить на пожарище — поставить точку…». Толстой обрывает повествование неожиданно и жестко: «Буженинов Василий Алексеевич предстанет перед народным судом».

«Голубые города» — вероятно, самая возвышенная и трагическая утопия 20-х годов. Она надолго стала символом недостижимости красивого будущего, утонувшего в серости, обыденности настоящего. В бреду видит будущее и умирающий поэт из рассказа Николая Асеева «Завтра» (1925). Он пытается представить себе грандиозные картины мира, в котором мог бы жить и выздороветь.

Как видим, в утопиях 20-х годов картины будущего часто возникают в воображении смертельно больных героев. Что ж, символика здесь прочитывается легко: больной, умирающий организм — современное общество, которое остро нуждается в позитивном обновлении.

В чудесной, возвышенной НФ-повести Андрея Платонова «Эфирный тракт», написанной в 1926—27 гг., но впервые опубликованной только в 1967 году, будущее тоже тесно соприкасается с настоящим. Казалось бы, человечество достигло небывалых высот в науке, ликвидированы границы и политические конфликты. Но почему тогда в этом «прекрасном и яростном» мире существует газета с названием «Беднота»? Значит, не все так благополучно в этом светлом будущем?

КОГДА СПЯЩИЙ ПРОСНЕТСЯ

Машина, техника связаны для нас с сознанием движения в социализм. Машина — условный рефлекс, который возбуждает образы борьбы, достижений, желаемого будущего.

А.Н.Толстой

В подавляющем же большинстве утопии 1920-х годов изображали либо процесс, либо конечный результат интеграции мирового сообщества во Всемирную Коммуну под началом Советской России. Правда, особое внимание уделялось не столько социальным процессам в обществе будущего, сколько успехам на научном фронте. Молодая республика делала ставку прежде всего на развитие промышленности. Поэтому неудивительно, что многие фантасты не призывали природу в союзники, а соперничали с нею. Позиция «Человек — хозяин природы» типична не только для НФ 20-х, но и для всей советской фантастики. Творимая в эпоху повсеместной электрификации и всеобщей увлеченности научными знаниями утопическая Россия виделась авторам, в первую очередь, как высокотехнологическое государство, где именно наука цементирует общество, от нее зависит все — и социальный уровень жизни, и духовный. Особой любовью среди утопистов пользовалось градостроительство. Одно из самых характерных, типических произведений той поры — роман Якова Окунева «Грядущий мир. 1923–2123» (1923). Земля XXII века — Всемирная Коммуна, всю планету покрывает Мировой Город: «Земли, голой земли так мало, ее почти нет нигде на земном шаре. Улицы, скверы, площади, опять улицы — бескрайний всемирный город…» В этом урбанистическом обществе все до предела унифицировано, даже люди ходят в одинаковой форме, и мужчины, и женщины на одно лицо — волосяной покров здесь не приветствуется. «Каждый гражданин Мирового Города живет так, как хочет. Но каждый хочет того, что хотят все…»

Похожий урбанистический, сверхтехнологичный счастливый мир «без людей» рисует Вадим Никольский в романе «Через тысячу лет» (1926). Кстати, историков жанра это произведение привлекает не столько панорамой технических достижений будущего, сколько пугающе точным прогнозом. Дело в том, что автор предсказал атомный взрыв именно в 1945 году!

Примерно ту же панораму мы видим в романе украинского писателя Дмитрия Бузько «Хрустальная страна» (1935). Здесь построение утопии стало возможно только благодаря изобретению необычайно прочного стекла — основы новой архитектуры и машиностроения. Куда привлекательнее выглядит будущее, придуманное В.В.Маяковским в утопической поэме «Летающий пролетарий» (1925), пропитанной яростной ненавистью к коммунальному, кухонному быту, уничтожающему человеческую личность, его свободный дух. Поэт переселяет людей из подвалов и коммунальных квартир — таких обычных в революционном мире 20-х — в небеса, в воздушные замки. С большим остроумием описал Маяковский будни гражданина XXX века.

В романах «Межпланетный путешественник» и «Психомашина» и примыкающей к ним повести «Ком-са» (все — 1924) Виктор Гончаров не решился изобразить мир победившего коммунизма, ограничившись развитым социализмом. Но опять же в мировом масштабе — экспансия СССР привела к образованию Союза Советских Федеративных Республик Европы, Азии, Африки и Австралии. А что же Америка? «Да! Америка, значит, до сих пор держится, но уже гниет на корню… скоро мы будем иметь федерацию республик мира». Похожую картину изобразил и Александр Беляев в «Борьбе в эфире» (1928): Советская Европа дает последний и решительный бой оплоту загнивающего капитализма — Америке. Беляев, как и Окунев, считал, что люди будущего будут абсолютно лысыми. Герой, современник Беляева, даже не сразу может отличить мужчин от женщин… Просто какой-то культ унисекса царил в фантастике 20-х! Хотя «Борьба в эфире» — это, скорее, роман-буфф, скрытая пародия на штампы коммунистической утопии, что и послужило причиной запрета книги.

Постепенно коммунистической утопии становилось тесно на Земле. Помните, как Гусев из толстовской «Аэлиты» мечтал о присоединении Марса к РСФСР? Идеи коммунизма шагнули в космос и в первой отечественной «космоопере» — романе Николая Муханова «Пылающие бездны» (1924). Автор нарисовал весьма впечатляющую панораму мира 2423 года. Уничтожены границы и расовые различия, человечество объединилось в Единую Федерацию Земли, подчиненную идеям Великого Разума. Заселена Луна и астероиды, установлен трехчасовой день, люди овладели телепатией, поэтому на улице предпочитают носить темные очки, чтобы никто не мог прочитать в глазах мысли; наконец, земляне научились с помощью эматориев воскрешать мертвых, и средняя продолжительность жизни увеличилась до 150 лет. Самое же примечательное, что в этой утопии распространены смешанные браки между землянами и марсианами — нашими союзниками и одновременно коммерческими конкурентами. В контексте истории НФ весьма занимательна находка Муханова относительно имен людей будущего. Например: Омер Амечи, где Омер — имя, а фамилия указывает на место рождения: Америка, Чикаго. Или такие имена — Гени Оро-Моску, Альби Афрега, Роне Оро-Беру. Что-то знакомое звучит в этих именах, да? Разумеется, все мы читали «Туманность Андромеды» И.А.Ефремова, а видный философ и фантаст наверняка читал сочинение Муханова.

Фантасты тех далеких лет, вырисовывая монументальные полотна коммунистического далека и нередко проявляя чудеса безудержной фантазии по части технологических достижений, так и не смогли подняться до социального анализа грядущих перемен, более или менее отчетливо выстроить социальную структуру общества будущего, не говоря уже о том, чтобы показать духовную жизнь обитателей выдуманного мира. Слишком сложной оказалась эта задача. Даже в лучших, с точки зрения художественной наполненности, образцах коммунистической утопии — романах Яна Ларри «Страна Счастливых» (1931), Михаила Козырева и И.Кремнева «Город Энтузиастов» (1931) и Александра Беляева «Звезда КЭЦ» (1936) — человеческая составляющая схематична, она едва угадывается за картинами общего плана. В основном же это были экскурсии по миру будущего — таковы романы Сергея Боброва «Восстание мизантропов» (1922), Федора Богданова «Дважды рожденный» (1928) или слащаво-радостная картина коммунистической утопии, где пионерами стали все дети Земли, придуманная Инокентием Жуковым в повести «Путешествие звена «Красная звезда» в страну чудес» (1924).

Ущербность утопической литературы чувствовал и ведущий фантаст тех лет А.Р.Беляев: «Самое легкое, — писал он в одной из статей, — создать занимательный, острофабульный научно-фантастический роман на тему классовой борьбы. Тут и контрасты характеров, и напряженность борьбы, и всяческие тайны и неожиданности. И самое трудное для писателя — создать занимательный сюжет в произведении, описывающем будущее бесклассовое коммунистическое общество, предугадать конфликты положительных героев между собой, угадать хотя бы две-три черточки в характере человека будущего. А ведь показ этого будущего общества, научных, технических, культурных, бытовых, хозяйственных перспектив не менее важен, чем показ классовой борьбы. Я беру на себя труднейшее».

В 1930-е годы советская НФ заметно охладевает к будущему — для замороченных пропагандой авторов построение коммунистического общества казалось вопросом, максимум, нескольких лет. Показательна в этом смысле утопическая зарисовка «Газета будущего» некоего К.Бочарова, помещенная в ленинградском журнале «Вокруг света» за 1931 год: «Мы знаем, какой будет эта страна, поэтому, когда мы говорим о будущем, это не беспочвенная фантастика, а всесторонний учет наших возможностей и задач. Фантастику же мы оставляем м-ру Герберту Уэллсу». Попытки продолжить анализ будущих преобразований были немногочисленны — уже упоминавшиеся «Город Энтузиастов» (1930) М.Козырева и И.Кремнева — красивая, романтическая утопия, в которой люди будущего с помощью искусственного солнца побеждают ночь — и «Хрустальная страна» (1935) Д.Бузько. Стоит еще упомянуть роман Леонида Леонова «Дорога на Океан» (1936), также содержащий утопические главы.

Самая же значительная утопия 30-х годов принадлежит перу Яна Ларри. «Страна Счастливых» (1931) выделяется на общем фоне, по крайней мере, более высоким уровнем художественности. Внешне мир Ларри мало чем отличается от множества таких же счастливых миров, придуманных фантастами 20-х — здесь также царствует счастливый труд, также ликвидированы границы, а человечество шагнуло в космос. Но есть и принципиальное отличие: утопия Ларри не статична, не безконфликтна, ее населяют живые люди, обуреваемые страстями и противоречиями.

Присутствует в повести и публицистическая заостренность. Страной Счастливых управляет экономический орган — Совет Ста. Два лидера Совета, два старых революционера, Коган и Молибден, выступают против финансирования космической программы. Прогрессивная общественность восстает и, разумеется, побеждает. В образе усатого упрямца Молибдена без труда угадывался намек на «главного фантаста мира», так что остается только удивляться, каким чудом книга смогла проскочить сквозь заслон цензоров. Впрочем, довольно скоро «Страна Счастливых» была изъята из продажи и библиотек, а спустя десять лет писатель был арестован по обвинению в антисоветской пропаганде и провел 15 лет в лагерях.

Единственным «упрямцем» из фантастов 1930-х остался, кажется, только Александр Беляев. Писатель всерьез интересовался, как будет жить человек в бесклассовом обществе, какие социальные и этические вопросы могут возникнуть, на чем может строиться конфликт. С этими вопросами, по его личному признанию, автор «обращался к десяткам авторитетных людей, вплоть до покойного А.В.Луначарского, и в лучшем случае получал ответ в виде абстрактной формулы: «На борьбе старого с новым». Беляев понимал, что социальный роман о будущем не может обойти стороной этические размышления, описания быта и духовной жизни человека. Он честно пытался разносторонне изобразить «как будет через десять лет жить человек в тех самых социалистических городах». Обществу преображенной России фантаст посвятил романы «Прыжок в ничто» (1933), «Звезда КЭЦ» (1936), «Лаборатория Дубльвэ» (1938), «Под небом Арктики» (1938) и несколько этюдов, в том числе «Зеленая симфония» и «Город победителя». Но дальше «терраформирования» и научных достижений так и не пошел. Нужно отдать должное Беляеву — он не просто понимал, но и не побоялся признаться, что решить поставленную задачу не сумел.

ПЯТНА НА СОЛНЦЕ

Пусть грядущие поколения достигнут счастья; но ведь они должны же спросить себя, во имя чего жили их предки и во имя чего мучились.

А.П.Чехов

Не одними утопиями богата ранняя советская фантастика. Фантасты не только мечтали, но и предупреждали. Опасные тенденции в советском обществе нарастали с неимоверной быстротой. И не только бытовое мещанство и мещанство бюрократическое, высмеянное В.В.Маяковским в псевдоутопических сатирах «Баня» (1929) и «Клоп» (1930). Существовали куда более опасные тенденции.

В 1920 году Евгений Замятин написал свой знаменитый роман-антиутопию «Мы», впервые опубликованный на чешском языке в 1924 году. Только в 1927 году в той же Чехословакии роман появился на русском. «Этот роман — сигнал об опасности, угрожающей человечеству от гипертрофированной власти машины и власти государства — все равно какого», — писал Е.Замятин, но до чего же легко угадывалось в образе бездушного общества вполне конкретное государство и вполне конкретная власть. Сюжет книги и ее судьба, уверен, хорошо известны каждому читателю журнала, поэтому в комментариях не нуждаются.

А вот повесть безвестного Андрея Марсова «Любовь в тумане будущего» вряд ли знакома большинству читателей. Самое забавное, что вышла она в том же 1924 году, но в Москве — в государственном издательстве. Почему забавно? Судите сами: «Высшее управление Великой Республикой сосредоточилось в руках Совета Мирового Разума, который, построив жизнь на совершенно новых началах, добился полной гармонии между внутренними переживаниями и внешними поступками человечества. С момента открытия ультра-Рамсовских лучей, давших возможность фотографирования самых сокровенных мыслей, все импульсы подсознательного «Я» каждого индивидуума были взяты под самый строгий контроль… Преступников больше не существовало, так как преступления открывались до их совершения, и человечество, освобожденное от всего злого и преступного, упоенное братской любовью, с восторгом отдалось плодотворной работе в рамках самосовершенствования… Через несколько поколений люди достигли вершины благополучия».

Знакомые мотивы, не так ли? Содержание этой небольшой повести поразительным образом пересекается с замятинским «Мы». Но если государство, описанное Замятиным, абстрактно, то в унифицированном, «обнулеванном» (здесь также люди помимо имен имеют личные номера) мире Марсова вполне отчетливо упоминается Россия — как часть некоего мирового сообщества. В этом мире все подчинено контролю — мысли, чувства, рождение… и даже умереть нельзя без особого разрешения Совета. И ежечасно за вами строго наблюдают вездесущие Слуги Общественной Безопасности.

Еще более жуткую картину будущей России нарисовал Михаил Козырев в повести «Ленинград», поскольку вымысел автора хоть и отнесен в недалекое будущее (действие происходит в 1951 году), но гораздо плотнее сливается с действительностью. Оказавшись в Ленинграде 1951 года, профессиональный революционер ужасается увиденному. В почете доносительство, политический сыск и террор, экономика разваливается, газеты беззастенчиво лгут, восхваляя несуществующие успехи социализма, зажиревшая партийная верхушка проводит время в кутежах, портреты вождей размещены в иконостасах… Повесть была написана в 1925 году, но впервые увидела свет только в 1991-м. Фантаст и сатирик Михаил Козырев был расстрелян в 1941 году. Не были изданы при жизни и три главных произведения Андрея Платонова — «языческие утопии» «Чевенгур», «Котлован» и «Ювенильное море», образующие полифонический портрет безгеройной коммунистической утопии-антиутопии. Чевенгурская коммуна, изъедающая самое себя демагогической трескотней революционных фраз и обрушившаяся с гибелью маленькой девочки; фантасмагорический образ построения социализма — копания котлована, гигантской братской могилы; абсурдистская утопия «Ювенильного моря»… Пугающие и кричаще правдивые образы. «Где же теперь будет коммунизм на свете, если его нет смысла в детском чувстве и в убежденном впечатлении? Зачем ему теперь нужен смысл жизни и истина всемирного происхождения, если нет маленького, верного человечка, в котором истина стала бы радостью и движеньем».

Этот стон, этот плач заглушили фанфары Вечного Празднества. «Верной дорогой идете, товарищи!»

(Окончание следует)

Курсор

«Интерпресскон» проходил, как всегда, с 4 по 7 мая в хорошо знакомом постоянным участникам конвента санатории «Разлив» под ^ Санкт-Петербургом. Более 120 любителей фантастики съехались на традиционный фестиваль. Программа конвента была насыщена мероприятиями как рабочего, так и развлекательного плана. Семинары, пресс-конференции, деловые встречи соседствовали с пикниками, шашлыками, купанием в Финском заливе (чему помогла необычайно жаркая для начала мая погода) и неформальным общением.

В предпоследний день «Интерпресскона» под бдительным взглядом телекамер Российского телевидения в очередной раз был открыт памятник творчеству братьев Стругацких. В очередной, потому что семигранный болт, установленный на берегу залива еще в 1999 году, был уничтожен неграмотными аборигенами. На этот раз памятник сделан съемным и будет устанавливаться на каждом «Интерпрессконе».

Центральным событием конвента стало голосование и вручение традиционных и новых премий. В частности, на «Интерпрессконе» впервые был вручен приз от самого популярного жанрового интернет-сервера «Русская фантастика» (www.rusf.ru). Три произведения-финалиста этой премии определились голосованием посетителей сайта, победителя же из этой тройки также голосованием выбирала редакция сервера. Первым обладателем премии «Русской фантастики» стал Сергей Лукьяненко за дилогию «Искатели неба» (романы «Холодные берега» и «Близится утро»). Основные же награды за лучшие произведения 2000 года распределились так.

«Бронзовую улитку» (премию присуждает Борис Стругацкий) получили Марина и Сергей Дяченко за роман «Армагед-дом» (М.: ОЛМА-Пресс); Марина и Сергей Дяченко за повесть «Последний Дон Кихот» («Если» № 7, 2000); Вячеслав Рыбаков за рассказ «Возвращения» (сб. «Время учеников-3», М.: ACT); Анатолий Бритиков (посмертно) за книгу «Отечественная научно-фантастическая литература: некоторые проблемы истории и теории жанра» (СПб.: Борей-Арт).

Премию «Интерпресскон» (присуждается по итогам голосования участников «Интерпресскона») получили Евгений Лукин за роман «Алая аура протопарторга» (М.: ACT); Александр Громов за повесть «Вычислитель» («Если» № 8, 2000); Евгений Лукин за рассказ «Приснившийся» («Шпиль», Рига, № 2, 2000).

В номинации «Критика и публицистика» победили Андрей Синицын и Дмитрий Байкалов за статью «Ровесники фантастики» (сб. «Фантастика-2000», М.: ACT). Лучшими художниками были признаны Анатолий Дубовик (оформление обложек книг различных издательств) и Всеволод Мартыненко (иллюстрации к роману Ю. Буркина «Цветы на нашем пепле»).

Самым удачным дебютом, по мнению участников, оказался роман Андрея Ляха «Реквием по пилоту» (М.: Армада — Альфа-книга).

Лучшим издательством было признано ACT (Москва). Анализируя результаты голосования, следует отметить весьма заметную тенденцию, прогрессирующую с каждым «Интерпрессконом» — участники все больше голосуют не за конкретные произведения, а обращают в основном внимание лишь на «брэндовое» имя автора. И с этой точки зрения, премия «Бронзовая улитка» имеет некоторое преимущество — Борис Натанович, в отличие от многих посетителей конференции, гарантированно читает все произведения номинационных списков.

* * *

Не только в России вручают премии. По сложившейся традиции одна из самых многочисленных писательских ассоциаций SFWA награждает премией «Небьюла» авторов лучших произведений предыдущего года в конце апреля — начале мая. Первыми лауреатами нового тысячелетия стали роман «Радио Дарвина» Грега Бира (о том, что этот роман является неоспоримым лидером в борьбе за премию, «Курсор» уже сообщал ранее); повесть «Богини» Линды Гадата; короткая повесть «Папин мир» Уолтера Шона Уильямса; рассказ «Маки» Терри Биссона[17].

Великим Мастером в этом году был признан Филип Хозе Фармер, премию «Эмеритус» получил Роберт Шекли, а приз Рэя Брэдбери был вручен Харлану Эллисону за цикл радиопостановок по самым знаменитым фантастическим рассказам прошлого века.

* * *

Уникальный проект осуществляет сейчас питерский издатель и фэн Александр Олексенко при участии писателя и критика Андрея Балабухи и издательства «Лань». Проект носит название «Альтернативный Пегас» и представляет собой серию книжек со стихами известных фантастов. На данный момент (начало июня) в серии вышло уже шесть книг с поэтическими творениями Владимира Михайлова, Сергея Снегова, Андрея Балабухи, Евгения Лукина, Вячеслава Рыбакова и Льва Вершинина. Тираж каждой книжки невелик — всего 300 экземпляров, и продаваться они будут в основном во время конвентов.

* * *

Студия «Universal» поручила сценаристу Кеннету Лонергану адаптировать для съемок полнометражного фильма знаменитый роман Джека Финнея «Time and Again» (в русском переводе — «Меж двух времен»). Напомним, что подобный проект еще в 1994 году пытался запустить Роберт Редфорд.

* * *

Третий Московский форум фантастики под эгидой журнала «Если» проходил 24–25 мая и совпал с юбилейными мероприятиями, посвященными выходу сотого номера журнала. В первый день состоялась виртуальная интернет-встреча гостей форума с читателями. Большой «отряд» писателей-фантастов в режиме on-line отвечал на вопросы посетителей IRC-канала DalNet #russf.

Во второй день состоялась торжественная церемония вручения призов «Сигма-Ф» и дипломов журнала «Если» (кроме того, каждый лауреат получал еще и бутылку семнадцатилетнего «Арманьяка»). По традиции каждый год приз имеет новый облик. На этот раз лауретам вручили «летающую тарелку» с символикой «Сигмы-Ф». Призы достались Марине и Сергею Дяченко за роман «Армагед-дом», Александру Громову за повесть «Вычислитель», Киру Булычеву за цикл гуслярских рассказов, опубликованных в журнале в 2000 году, и Далии Труски-новской за рассказ «Сумочный». Дипломом «Сигма-Ф» был награжден главный редактор ACT Николай Науменко за издание книги Вернора Винджа «Глубина в небе». Диплом «Если» получили Владимир Михайлов за мемуары «Хождение сквозь эры» и Дмитрий Караваев за статью «Забытые миражи». Победившему по результатам читательского голосования в разделе «Критика» сотруднику редакции Евгению Харитонову (статья «Бег по кругу») диплома вручать не стали, но коньяк все-таки преподнесли.

С приветствиями и поздравлениями журналу выступили представители ведущих российских издательств и председатели оргкомитетов конвентов. В завершение состоялся праздничный банкет.

Агентство F-пресс

* * *

In memoriam

11 мая 2001 года в возрасте всего 49 лет в своем доме в Санта-Барбаре (Калифорния) от сердечного приступа скончался популярный британский писатель Дуглас Ноэль Адамс. Самым знаменитым произведением Адамса, принесшим ему мировую славу, и по сей день остается «Путеводитель по Галактике для путешествующих автостопом» (см. «Если» № 4, 1995) и его продолжения. Изначально это была комедийная радиопостановка, впоследствии, в 1979 году, автор переработал ее в роман. По мотивам первого романа в 1981 году в Британии был снят сериал, а в ближайшее время студия Диснея готовит полнометражный фильм. Адаме не дожил до премьеры меньше года…

15 мая 2001 года по дороге из Тулы в Ясную Поляну скоропостижно скончался Георгий Хосроевич Шахназаров, известный читателям как писатель-фантаст Георгий Шах. Шахназаров родился в 1924 году в Баку. Участник войны, работал в Политиздате, в аппарате ЦК КПСС. С 1988 по 1991 год — помощник и советник Михаила Горбачева, после распада СССР работал директором Центра глобальных программ Горбачев-фонда. В фантастике под псевдонимом Георгий Шах дебютировал в 1972 году. Его книги «Нет повести печальнее на свете…» (1984), «И деревья как всадники…» (1986), «Всевидящее око» (1989) были популярны среди любителей фантастики.

Редакция

Крупный план

Павел Лачев

Гости нашей песочницы

В последнее время споры и ссоры между некоторыми представителями так называемого «мейнстрима» и авторами традиционной фантастики приобрели характер семейный, можно даже сказать — кухонный. С упорством, недостойным вообще никакого применения, они уличают друг друга либо в измене жанру, либо в отходе от вечных ценностей. Одни стоят на позициях, назовем так, ортодоксальной фантастики (и мы знаем их имена), другие же горделиво просят более их фантастами не именовать, поскольку они писатели, просто писатели… Но эти вопросы самоидентификации смело можно было бы отнести к сфере рекламы и саморекламы, если бы не наблюдались некоторые забавные тенденции, заставляющие подозревать, что дело не только в дешевом пиаре. Книга Виктора Юрчевского «Драбанты повелителя слов», вышедшая в издательстве «Новая космогония», лишь укрепляет в этих подозрениях. Но сначала о самом романе.

Сюжет, на первый взгляд, может показаться пародией на пародию, иными словами, на прямое заимствование идеи путешествия по воображаемым литературным мирам, осуществленным небезызвестным Луи Седловым из «Понедельника…». Что это — очередная бесконечная поделка очередного «ученика»? Но фигура автора доселе в фантастике не была замечена, а литературные пласты, перелопаченные в романе, к фантастике, в общем-то, в первооснове своей не тяготеют. Юрчевский, опубликовавший в «толстых» респектабельных журналах несколько повестей и рассказов в духе откровенно постмодернистской прозы, прошелся лихим наметом по мировой и российской классике, излагая свою версию тех или иных событий, описанных в сочинениях великих…

Введение в роман представляет собой вязкий диалог неких безымянных сущностей, полный глухих пророчеств, невнятных предсказаний и туманных намеков. Суть их становится мало-мальски понятной лишь после прочтения нескольких глав, почему-то автором названных инсталляциями.

Итак, то ли во времена доисторические, то ли в наши с вами, или же вовсе в безвременье обретается некто, имя которому Повелитель Слов — божество или очень сильный маг, имитирующий божество. Он умеет воплощать слово в реальность.

Но авторской фантазии хватает лишь на то, чтобы в реальность воплощались в основном напечатанные слова, а именно — произведения классиков мировой литературы, причем, явно по списку школьного учебника по литературе для старших классов. Но не будем строги…

Повелитель обнаруживает, что в мирах, созданных им, наблюдается некоторый беспорядок, местами переходящий в полный бардак. Логика и структура этих миров рушится, герои и иные персонажи, обреченные, казалось, на бесконечное повторение и воспроизведение сюжета, то ли пытаются выйти из-под контроля, то ли имеет место, как сейчас принято говорить, несанкционированное вмешательство темных сил. Самое смешное, что ответа на этот вопрос автор так и не дает. Остается непонятной также цель и смысл создания таких миров.

Повелитель рассылает своих драбантов[18] на предмет выяснения и недопущения. Собственно, приключения одного из них и составляют канву произведения. Попав в мир очередного литературного произведения, герой воплощается в какого-либо второстепенного, как правило, персонажа. Хотя фабула местами подозрительно смахивает на «квантовые скачки» из одного американского сериала, герой тем не менее всегда знает, что ему надлежит сделать — а именно, восстановить status quo. Так, например, в «Пиковой Даме», обнаружив вопиющее несоответствие с сюжетом (Германн и Лиза на выигранные деньги собираются провести медовый месяц в Ницце), он блуждает вперед-назад по всему миру-произведению, но никак не может понять, почему азартный игрок все же вовремя остановился…

Детективная линия могла стать весьма занятной, но герой невесть почему воплотился в немощную старую графиню и в состоянии лишь наблюдать. В этой главе рассыпаны намеки на некие тайные силы, которым была сопричастна носительница секрета трех карт, вскользь говорится о тамплиерах, Сен-Жермене и каких-то путешественниках во времени… Наконец, герой выясняет, что всему виной был кто-то из гостей, случайная реплика которого заставила Германна бросить игру.

Стилизация автору не вполне удалась. Хотя он очень старался не отходить от оригинала, но время от времени сквозь речь персонажей Пушкина прорывается лексика братков. Если это было сделано намеренно, тогда непонятен серьезный и даже местами напущенный пафос романа.

Расставив все по своим местам, то есть утопив Лизу, герой переходит к следующей миссии. В некоторых главах он встречается с другими посланниками, кое-кто из них не очень-то доволен своими деяниями, иногда герой сталкивается даже с актами откровенного саботажа. Один из драбантов влезает на «чужой участок» и всячески пытается обустроить Россию «Войны и мира». Вся эта фарсовая ситуация раздражает абсолютной серьезностью, с которой автор рассуждает о «Россиях, которые мы потеряли». Создается впечатление, что для него вообще вся наша история — перечень потерь и поражений. Приблизительно к середине романа герой (а возможно, и сам автор) слегка подзабывает, о чем, собственно говоря, идет речь. Оказавшись в реальности «Войны миров» Уэллса, он на протяжении чуть ли не полусотни страниц азартно сражается с марсианами, которые, как выясняется, благополучно покорили землян и вовсю упиваются нашей с вами кровушкой. Судя по всему, именно этот фрагмент дал повод автору предисловия к книге, известному литературоведу, до сих пор нигде интереса к фантастике не выказывавшему, назвать роман «остросюжетной фантастикой». Надо отдать должное Юрчевскому, здесь он честно пытается следовать канонам фантастического боевика. Но все это настолько банально и заезжено в бесконечных книгах и фильмах, что даже оторопь берет — неужели автор не смог или не захотел придумать что-то новое, помимо череды засад, пальбы и шинкования марсианских щупалец большим мясницким топором?

В последней главе герой оказывается в мире «Мастера и Маргариты», и это самые беспомощные эпизоды романа. Здесь и намеки на мистическую сущность НКВД, и какие-то мимолетные персонажи, явившиеся в булгаковскую Москву прямиком из Шамбалы, и набившие оскомину рассуждения о противоборстве каких-то древних демонов… Чего-чего, а модной криптоистории, которая уж доподлинно знает, как все было «на самом деле», тут в избытке. Единственно, чего не хватает — чувства меры. Наверное, Юрчевскому показалась очень оригинальной «версия» о Воланде как о креатуре тайных обществ, взлелеянных в недрах советских спецслужб. Утешает хоть то, что у автора хватило такта не касаться линии Иешуа.

Ближе к финалу Юрчевский делает довольно-таки вялую попытку связать разлохмаченные концы с концами. В разговоре с невесть откуда взявшимся по-дельником-драбантом с подозрительным именем Габриэль мимоходом бросается фраза о том, что, возможно, и сам Повелитель Слов, и вся эта катавасия с исправлением имен — тоже некое литературное повествование, в сюжете которого возится драбант высшего порядка… Но эта «оригинальная» мысль так и пропадает втуне, не получив никакого развития, а герой, увлеченный Геллой (единственный неожиданный ход во всем романе), решает остаться в той невероятной Москве, правда, несколько улучшив ее для своих личных удобств. Роман фактически обрывается на полуслове, на том месте, когда Гелла, получившая «вольную» от своего господина, и герой вселяются в роскошную квартиру бывшего ответработника и беседуют о том, как им славно будет по ночам пугать прохожих…

* * *

Так что же мы имеем в сухом остатке? Понятно, что для любителя фантастики — это криво сколоченное скучное повествование без начала и конца, своего рода выставка развешанных ружей, ни одно из которых так и не выстрелит. Разумеется, «мейнстримная» тусовка, в которую входит автор, ударит в литавры и тамбурины, это будет раскручено в прессе и так далее по уже набившему оскомину сценарию. Мы и раньше наблюдали, как известные писатели и поэты, не скрывавшие своего пренебрежительного отношения к фантастике, вдруг словно прозревали (или слепли) и выдавали «на гора» маловразумительную прозу. Почему-то «взрослым» дядям очень хотелось в нашу песочницу. И теперь время от времени кто-то из «серьезных» вдруг делает страйный курбет, а фэны возбужденно спорят, вносить сей опус в номинационные списки или не вносить.

В одном из обзоров в «толстом» журнале мне попалась на глаза фраза критика о том, «что Юрчевский наполняет литературный процесс свежей кровью». Эта корявое высказывание заставило задуматься вот о чем: а что если все так называемые «заимствования», «продолжения» и иные формы эпигонства суть проявления некоей, доселе неизвестной формы вампиризма? Может, сам факт обращения людей не всегда бездарных, а порой даже талантливых, к ненавистным жанрам и направлениям всего лишь проявление особо изощренного голода? Может, поэтому в свое время Вознесенский, Евтушенко, Айтматов, Тарковский припадали к чуждым водам… или то была не вода?

Может, отсюда и безответная любовь некоторых фантастов к «серьезной» литературе?

Тогда упреки справедливых, но излишне суровых блюстителей чистоты жанров становятся бессмысленными. Критикой тут не поможешь. Знатоки рекомендуют крест, серебро и осиновый кол. Это шутка.

Павел ЛАЧЕВ

Рецензии

Орсон Скотт КАРД

ДЕТИ РАЗУМА

Москва: ACT, 2001. 416 с.

Пер. с англ. А.Жикаренцева, А.Жемеровой — (Серия «Новые координаты чудес»). 13 000 экз.

Покупая продолжение фантастического романа, невольно настраиваешься на разочарование. Очень редко сиквел оказывается лучше первой книги. Орсону Скотту Карду однажды это удалось. Его второй роман из сериала об Эндрю Виггине — «Голос тех, кого нет» — получился заметно сильнее, ярче и талантливее, нежели первый — «Игра Эндера». Первые два романа саги вышли в середине 80-х, а в 90-х Кард попытался повторить удачу, но не слишком преуспел. Роман-продолжение «Ксеноцид» получился значительно слабее «Голоса…». Не поднялся до уровня шедевра и рецензируемый роман.

Читатель оказывается в хорошо известном мире. Галактика населена тремя разумными расами — людьми, свинксами и жукерами, которые мучаются проблемами контакта. Уже третью книгу подряд медленно подползает к планете Лузитания земной флот, чтобы навсегда покончить с ее обитателями. И по-прежнему на пути тупого Звездного Конгресса и вояк-злодеев стоит Эндрю Виггин, тайный Мессия для трех разумных рас галактики, автор нового Священного Писания.

Назойливая пропаганда «эксклюзивных» религиозных идей нанесла ущерб художественной яркости «Детей разума». Изложенная в книгах теория «Вне-мира», населенного духовными сущностями «айю», заимствована у мормонов. Все происходит согласно их теории «предсуществования душ». «Айю» болтаются во Вне-мире и только и ждут подходящего момента, чтобы просочиться в наш мир и поселиться в каком-ни-будь теле. Приключения различных «айю» (прежде всего «айю» Эндрю Виггина, случайно разделенного между тремя телами) весьма утяжелили сюжет, замедлили и растянули ход событий. Финал книги сделан в обычном для Карда стиле: всем сестрам — по серьгам. Земной флот наконец-то остановлен на подступах к Лузитании, свинксы и жукеры сумели основать несколько колоний на других планетах, «виртуальная» Джейн смогла перейти в человеческое тело, а Эндер наконец-то умер. Правда, окончательно отпустить любимого персонажа фантаст не решился. «Душу» Эндера унаследовал его брат Питер, возрожденный через 3000 лет объединенными усилиями всех «айю» Вне-мира. Поэтому не исключено, что дремлющая до поры до времени сущность Эндрю Виггина еще пробудится для того, чтобы в очередной раз вывести из тупика три галактические цивилизации, а заодно и пробуксовывающий роман сериала.

Гпеб Елисеев

Дмитрий КОЛОСОВ

ТО САМОЕ КОПЬЕ

Москва: Центрполиграф, 2001. — 445 с.

(Серия «Перекресток миров»). 8000 экз.

КОНЕЦ ОХОТЫ

Москва: Цен три олиграф, 2001. — 442 с.

(Серия «Перекресток миров»). 8000 экз.

Плохо, когда человек изменяет своему дару. Особенно плохо это в фантастике с ее разработанной системой субжанров, где в каждом имеются определенные правила игры. Если у автора хорошо получаются космические боевики в стиле К.Балмера или раннего Э.Гамильтона, не стоит создавать широкомасштабные художественно-философские полотна, подражая Ф.К.Дику. Все равно писатель будет сбиваться на темп привычного боевика, а глубокомысленные рассуждения, похожие на конспект лекции по философии и религиоведению, только раздосадуют читателя.

Именно такой казус и произошел с книгами Д.Колосова, завершающими трилогию о мире Пацифиса, начатую романом «Крысиный волк». Человеческая цивилизация выросла до невероятных размеров; она теперь контролирует не только более ста миров, но и вмешивается в дела параллельных времен и пространств — «Отражений». А вот «великий и ужасный» преступник Арктур стремится эту цивилизацию уничтожить. Для этого ему необходимо захватить копье Лонгина — то самое копье, которым римский сотник пронзил тело Христа на Голгофе. И скачет по пространствам и временам, преследуя Арктура, охотница Шева, выполняя приказ директора Управления Порядка Пацифиса.

У писателя имеется сюжетный материал для создания вполне приличного НФ-боевика. Если бы Д.Колосов остановился на рассказе о приключениях Шевы и Арктура, получилась бы добротная и небезынтересная приключенческая НФ. Однако автор поддался искушению сотворить «нетленку».

Писатель перегружает роман рассуждениями о богах, их роли в мире и даже пускается в сочинение околохристианских апокрифов, не задумываясь о том, что он несет. Вот что сообщает о Христе «охотница» Шева: «Он — ярко выраженный психопат из разряда тех, кому суждено быть вождями».

Разобравшись с традиционными христианскими сюжетами, Колосов взялся за зороастризм. В финале и Арктур, и Сурт сами оказываются некими полубожественными сущностями, братьями, борющимися друг с другом уже чуть ли не вечность. Грядущее, которое спланировали «псевдобоги», не несет людям ничего хорошего — Сурт устанавливает имперскую диктатуру с периодическими «зачистками» непокорных планет, а Арктур стремится просто уничтожить человечество.

Сюжет не нов. Стремление писателя подменить литературный труд проповедничеством тоже. С каждым разом подобные попытки становятся все менее и менее художественными. Куда достойнее для автора научной фантастики завораживать и развлекать читателей мастерством пера, чем играть роль агитатора-иеговиста, в очередной раз разоблачающего «выдумки исторических церквей о Христе».

Глеб Елисеев

Александр ЕТОЕВ

БЕГСТВО В ЕГИПЕТ

Санкт-Петербург: Амфора, 2001. — 223 е.

(Серия «Наша марка»). 5000 экз.

Книга Александра Етоева «Бегство в Египет» не совсем новинка. Пару лет назад все три повести, составившие нынешний сборник, входили в двухтомник молодого автора, правда, изданный в количестве 200 экземпляров. Теперь проза Етоева увидела свет массовым тиражом в проекте П.Крусанова и В.Назарова — серии элитарной российской словесности. Так что, с формальной точки зрения, «Бегство в Египет» — все-таки дебютная книга.

Александр Етоев — очевидный воспитанник семинара Б.Н.Стругацкого. Особенно это чувствуется в «Эксперте по вдохам и выдохам». Как в выдержанной мадере отчетливо ощущаются тона каленого ореха, так в этой повести хорошо просматриваются приемы и методы, характерные для большинства учеников уважаемого мэтра. История охотника за существами, не испускающими изо рта пар в морозную погоду, по своему вкусу очень напоминает насыщенный букет ранних рассказов Андрея Столярова. Что же касается заглавной «повести для больших детей», то это маленький шедевр. Недаром именно она получила в свое время престижные премии «Странник» и «Интерпресскон».

У каждого читающего фантастику поколения существует своя главная детская книга. «Продавец приключений» Садовникова, «Экспедиция в преисподнюю» Ярославцева, «Голубятня на желтой поляне» Крапивина. Возможно, такой станет и «Бегство в Египет» Етоева. Рассказ о приключениях питерских школьников Саши Филиппова и Жени Йониха читается на одном дыхании. Тут и человек Лодыгин, придумавший Генератор Жизни, и оживающие надувные манекены, и настоящий друг — черепаха Таня (со времен Ятуркенженсирхива в нашей фантастике не встречалось такого колоритного персонажа). Слог же, которым это все написано, завораживает своей природной непосредственностью. Вереницы слов, составляющие предложения «Бегства в Египет», с каждым абзацем уводят взрослого читателя в мир его детства, ребенок же, вовремя прочитавший эту книгу, ну просто обречен стать лучше нас нынешних.

Андрей Синицын

Гарри ТАРТЛДАВ

ФЛОТ ВТОРЖЕНИЯ

Москва: Махаон, 2001. 400 с. + 448 с.

Пер. с англ. И.Иванова

(Серая «Фантастика»). 10000 экз.

1942 год. Наркоминдел Вячеслав Молотов, гаупт-штурмфюрер Отто Скорцени и боевик из варшавского гетто Мордехай Анелевич плечом к плечу в борьбе с инопланетными захватчиками. Плюс еще Сэм Иджер, игрок провинциальной бейсбольной лиги и знаток НФ. Земляне формируют очаги сопротивления пришельцам, желающим присоединить Землю к своей Империи.

Вооруженные от зубов до хвоста ящеры планировали блицкриг по типу «Война в Заливе». Но их неповоротливая система управления оказалась бессильной перед напором личной инициативы млекопитающих с низким уровнем технического развития. Внешняя угроза сблизила интересы враждовавших государств (нечто подобное было в «Схизматрице» Стерлинга). В результате колхозники радостно приветствуют немецкого офицера, подбившего вражеский танк, а изнуренные войной американцы с гордостью и надеждой следят за успехами советского правительства.

Автор не умаляет конфликты и противоречия между разными центрами власти. Но он стремится подчеркнуть, что плюрализм, толерантность и свобода инициативы более результативны, чем авторитарные механизмы подчинения.

Роман «WorldWar: In the Balance» — одна из лучших НФ-книг, посвященных 50-летию окончания войны. Можно назвать его «альтернативной историей», но «альтернативность» относится, скорее, к нашему времени, касается сегодняшнего отношения к прошлому. История складывается из малых человеческих усилий. Доля подлецов в обществе неизменна, но в иных обстоятельствах они могут раскрыться с лучшей стороны. Однако может повернуться и так, что будет дан выход худшим качествам, человеческая подлость повлечет за собой кровь и страдания. В части литературного мастерства Тартлдав — превосходный реалист. Он не боится показать всю сложность человеческих взаимоотношений, их зависимость от прихоти судьбы.

Картина войны подана в романе через восприятие простых людей, оказавшихся участниками страшных событий. Выпукло описаны характеры персонажей, их становление. У каждого героя — свои причины, чтобы принять участие в Сопротивлении. Их малые личные проблемы переплетаются с интригами глобального масштаба, пока человечество накапливает силы для борьбы. Сумеют ли земляне с помощью атомного оружия разгромить Флот Вторжения? Об этом читатель узнает из второй книги сериала, которая еще не переведена на русский.

Сергей Некрасов

Михаил БАБКИН

СЛИМП

Москва: Армада — Альфа-книга, 2001. — 400 с.

(Серия «Фантастический боевик»). 17000 экз.

Наш человек в ненашем мире — что может быть старше этого литературного приема? «Слимп» в этом смысле вполне традиционен.

С главным героем — Семеном, блуждающим в хитросплетениях Истинных Миров — чего только не происходит. Он оказывается в центре интриг самых могущественных сил — местных империй, лесных разбойничьих демократий, а также пришельцев-двутелов, повсюду шныряющих на летающих тарелках. Нашего человека хотят арестовать, поработить, использовать для самых черных дел. Разумеется, из лихого водоворота событий герой выныривает без малейшего ущерба для себя.

Но фэнтезийный квест приобретает очертания вполне научно-фантастические. А центральный образ ге-роя-мастерового, видящего всю «волшебную» механику насквозь, в ее весомом, грубом, зримом проявлении, способного не только использовать, но и чинить, настраивать обветшавшие «магические» приборы, продолжает пафосно-гуманистическую традицию, идущую от самых корней НФ. Сюжетообразующая линия Настройщика в романе оказывается даже важнее интриги с загадочным Слимпом, давшим название книге.

Впрочем, линий в романе множество, авторская фантазия неудержимо рвется вперед, так что финал, в котором Семен пускает весь неиспользованный мировой запас субстрата магии на создание новой сущности — разумной и отчасти даже божественной, — выводит повествование на новый виток и, скорее, напоминает пролог второго, еще не написанного тома.

Валентин Шатилов

Поправка

В прошлом номере «Если» в рубрике «Персоналии» был неверно указан год ежемесячного выхода журнала в свет. «Если» распространяется по подписке как ежемесячник с 1993 года.

Крупный план

Владислав Гончаров

Благими намерениями…

На первый взгляд, антураж нового романа Марины и Сергея Дяченко «Магам можно все» (Москва: ЭКСМО-Пресс) выписан вполне в классических фэнтезийных тонах: средневековый мир, владетельные бароны, мятежные князья и наследственные маги. В этом мире магам можно все. Но лишь наследственным, получившим свои способности в качестве дара судьбы, переданного вереницей предков. Наследственные маги не служат королю, не платят налогов и не нуждаются в деньгах, которые сами собой растут в стеклянных банках…

Но банки имеют свойство время от времени лопаться, а размеренное течение жизни — нарушаться. Именно это и произошло с молодым Хортом зи Табором, внестепенным магом, не имевшим в жизни ни привязанностей, ни увлечений, ни целей. Но однажды ему в руки попало заклинание Кары. Пусть одноразовое, но зато на шесть месяцев делающее мага действительно всемогущим, способным покарать любого за провинность — лишь бы обвинение было справедливым и высказано жертве прямо в лицо.

Власть над чужой жизнью — страшная ноша. Тем более, что наслаждение доставляет не сама Кара, а возможность ее осуществления. Эта возможность исподволь воздействует на психику человека, заставляя его иначе взглянуть на людей, на окружающий мир и совершать поступки, в которых низость и благородство становятся почти неразличимыми. А если такая власть достается человеку инфантильному, тогда можно ждать чего угодно. Книгу соавторов вполне можно назвать «романом воспитания» — ведь основу сюжета составляет история взросления героя. Авторы проводят своего персонажа сквозь многие испытания и соблазны, дабы исподволь подвести его (а заодно и читателя) к простой и столь же мудрой мысли о том, что нельзя жить отдельно от людей и при этом ощущать себя человеком. Ибо рано или поздно должен наступить момент, когда чувство самоуважения заставит человека отказаться от выбора в свою пользу — потому что иначе презрение к другим обернется презрением к себе самому. Впрочем, правомерно назвать роман и «магическим детективом» — ведь в центре сюжета лежит история поисков таинственного мага, анатомирующего людские души и изымающего из них нечто, без чего человек перестает быть самим собой. Но стоит ли спорить о жанровой принадлежности книги, когда множество деталей, разбросанных авторами по тексту, вкусны и вне сюжетной линии. Это, например, магическая книга-сабая, во имя древнего принципа свободы информации вечно пытающаяся удрать от своего хозяина. Или случайно вспомнившаяся Хорту древняя легенда о трех магах, не сумевших справиться с толпой черни, или Мраморные Пещеры, куда забредает герой в поисках могущественного Ондры Голого Шпиля, которые оказываются заброшенными подземельями метрополитена. Так что это за мир и кем он был создан? Неужели воображением того самого таинственного мага, лекаря-самоучки, миллион лет назад поклявшегося найти средство излечить людские души, изъять из них «злобных уродцев», мешающих жить по-человечески — эгоизм, жестокость, бесчувствие? Увы, «все они хирурги, и нет среди них ни одного терапевта». Нельзя исправить человека, изъяв у него какие-то душевные качества, — результата можно добиться, лишь давая что-то, а не отбирая. И безукоризненное знание человеческой души не в состоянии помочь тому, кто умеет всего лишь удалять — но не врачевать.

Но все же, не сумев помочь ни людям, ни даже самому себе, лекарь оставляет Хорту зи Табору свой последний подарок — свой «последний лист», единственный шедевр, сотворенный им. Столетиями лишь отбиравший у людей то, что виделось ему ненужным, вредным и опасным, впервые в своей жизни маг — дает. Дарует молодому магу обостренную причастность ко всему сущему, насильно вырывая его из той пустоты, в которой Хорт существовал доселе. После чего сам, добровольно, уходит из мира… То ли в отчаянии, решив, что все, сделанное им, невозможно обратить во благо, — то ли просто избавляя Табора от роковой необходимости воспользоваться Карой…

Владислав ГОНЧАРОВ

Диалоги о фантастике

Александр Сидорович

Изменился мир, изменился и фэндом

Эдуард Геворкян: Каждый уважающий себя любитель фантастики, а тем более фэн со стажем — всенепременно, знает об «Интерпрессконе». И знает вас, его бессменного организатора и руководителя. Вот уже 12 лет как практически в одно и тоже время, на майские праздники, фактически на том же месте, недалеко от Санкт-Петербурга, проходят регулярные встречи писателей, издателей, критиков и просто всех, кто неравнодушен к фантастике. Мне самому довелось побывать почти на всех «Интерпрессконах». Наблюдая за вашей деятельностью, все время хотелось задать вопрос: а как вы, Александр, «дошли до жизни такой», что вас подвигло на столь изнурительный и не всегда благодарный труд? Как все это начиналось?

Александр Сидорович: Предыстория длинна, и ею занимаются летописцы фэндома. Конвенты, разумеется, проходили и в советские времена, хоть и не столь часто, как сейчас. Одни из них функционируют и поныне, например, «Аэлита»; другие, увы, стали «одноразовыми», как, скажем, «Соцкон». Что же касается «Интерпресскона», то его предыстория такова…

Впервые конференцию под Питером устроил Владимир Ларионов, и было это в 1989 году. У него возникла идея проведения конференции, которую мы назвали «ФантОР», а я принял непосредственное участие в ее организации. Мы провели в Сосновом Бору конвент. Провели удачно.

После этого у Андрея Николаева, который в то время издавал «Измерение-Ф», ставший впоследствии одним из самых мощных фэнзинов в стране, возникла идея устроить конференцию-семинар издателей фэнзинов. Акция была уникальной — первый всесоюзный семинар по фэн-прессе. Приехало человек тридцать питерцев и около двадцати иногородних гостей. Организовать конвент тогда помог мой институтский товарищ, нынешний вице-губернатор Санкт-Петербурга Александр Поте-хин, который в те годы был одним из секретарей обкома комсомола.

Кон настолько понравился народу, общение и семинары так пришлись по вкусу его участникам, что было решено продолжить эту акцию. Начали прорабатывать идею о том, чтобы предложить москвичам организовать следующий кон у себя. Но тут ретивое взыграло, и я возразил в том духе, что мы и сами парни не промах!

И случилось так, что через год мы вместе с Владимиром Ларионовым провели в Сосновом же Бору первый «Интерпресскон». Нам удалось раздобыть немалые по тем временам деньги. Умные люди советовали купить на них квартиры или машины, но мы все потратили на обеспечение проезда и проживания гостей. А приглашено было очень много людей, приехало почти 200 человек. И… вот вы приехали уже на двенадцатое мероприятие…

Э.Г.: Но ведь «Интерпресскон» — это не просто встречи любителей фантастики в весьма непринужденной обстановке! Насколько я понимаю, главная «интрига» — литературные премии, вручаемые на конвенте и порождающие бурю эмоций…

А.С.: Интрига вызревала не сразу, а постепенно. На первом «Интерпрессконе» была придумана премия, которую мы тогда вручали совместно с Борисом Натановичем Стругацким за лучшую публикацию в фэнзинах. А уже потом она была переименована в профессиональную премию «Бронзовая улитка»… Появилась премия «Интерпресскон» и стала вручаться по многим номинациям.

Э.Г.: Никто не будет спорить о том, что все это теперь неотъемлемая часть истории современной российской фантастики. Но вам-то лично зачем было нужно ввязываться в организацию конвента?

А.С.: Я более десяти лет является председателем клуба любителей фантастики, я жил в фантастике, жил фантастикой. В клубе постоянно вращалось большое количество любителей НФ. Кроме того, моя единственная частная открытая библиотека, насчитывающая сейчас несколько тысяч фантастических книг, была тогда открыта для пользования, и в ней были записаны сотни человек. Каждый день ко мне приходили люди, я пытался вести какой-то учет, записывал в тетрадку… Хлопотное дело, но мне нравилась такая форма общения. Возможно, поэтому мысль о конвенте для меня оказалось вполне естественной, закономерной.

Э.Г.: Иными словами, вы рассматриваете современные конвенты как следующую стадию развития клубной деятельности?

А.С.: Да, разумеется! Например, у меня сейчас нет ни малейшей возможности заниматься клубом любителей фантастики, потому что это требует систематической работы. Но мне интересно собирать людей, имеющих к фантастике самое прямое отношение. Пусть это происходит не столь часто, как в клубах, но зато подобные мероприятия более представительны. Кроме того, литературная премия, учрежденная конвентом, имеет больший вес, нежели клубная. Замечу, что такие премии не только приводят к росту известности кона, но и увеличивают ответственность. Учредив премию, нельзя потом бросать ее на произвол судьбы, это твое дитя, изволь его вырастить, воспитать…

Э.Г.: Все это замечательно, но все же, чем является «Интерпресскон» для вас — игрой, делом жизни, уходом от суровой действительности, праздником, который всегда с тобой?..

А.С.: Наверно, и то, и другое, и третье… Если делаешь то, что считаешь нужным, обычно не пытаешься объяснить себе, зачем и ради чего все это. Возможно, это ко всему еще и попытка создать некую комфортную среду обитания. Обратите внимание на то, что, скажем, любители детективов, исторических или дамских романов не образуют подобных сообществ. Мне кажется, дело в том, что фантастика — особая литература, которая может включать все лучшее, что есть и в детективах, и в дамских романах… Читатель фантастики более развит, более подключен к мировой культуре и поэтому легче организуется или самоорганизуется в своего рода сообщества, объединенные общим интересом, общим стилем мышления, что ли… Кроме того надо заметить, что фантастика объединяет людей, потому что человек — существо социальное, он живет в общении, а фантастика намного более тонкий и мощный инструмент изучения человеческого общества как такового, чем многие иные направления и жанры литературы. Кстати, насчет ухода от действительности — не стоит абсолютизировать эту тенденцию. Те, кто любит фантастику, как правило, люди активные, или, как раньше говорили, с активной жизненной позицией. Это люди, которые ходят на выборы, а не отсиживаются дома или на даче, это люди, которые интересуются политикой, экономикой, культурой, у которых есть своя точка зрения как на современную ситуацию, так и на будущее нашей страны.

Э.Г.: Раз уж заговорили о людях, то давайте обратимся к контингенту конвента. Мне, «старожилу», какие-то сдвиги кажутся удручающими, ка-кие-то, напротив, радуют. Но это частная точка зрения, и потому я не буду ее высказывать. А вот каковы ваши наблюдения — изменился ли фэндом, есть ли приток свежих сил или наблюдается естественное старение?

А.С.: Да, действительно, старый читатель фантастики постепенно уходит, но есть и приток новых людей. На том же «Интерпрессконе» в этом году не менее двадцати процентов гостей были именно «новичками». Если раньше обновление контингента происходило благодаря обмену информацией от фэна к фэну или по случайным публикациям в прессе, то теперь о нас узнают многие пользователи интернета. Вообще-то фантастика и интернет — это отдельный мир, тема отдельная[19]. На наших глазах произошло некое взаимопроникновение мира книжной фантастики и интернет-фантастики. Мне кажется, что это весьма обнадеживающее явление, об «Интерпрессконе» узнает все большее количество людей, а это значит, что конвент будет жить.

Э.Г.: А не кажется ли вам, что интернет, напротив, оттянет многих любителей и потенциальных гостей «Интерпресскона» в свои виртуальные конференции, которые могут происходить в любой день и час, на которые не надо ехать через полстраны?

А.С.: Это сложный процесс. С одной стороны, может показаться, что эти виртуальные конференции, так называемые чаты, вроде бы уводят любителей фантастики из сферы реального общения. Но с другой стороны, мы наблюдаем, как те же посетители чатов приезжают на конвент еще и с целью провести «каналовку», то есть общение вживе! Значит, у людей еще не атрофировалась потребность в непосредственном контакте. На этих встречах разные поколения славно и весело общаются, мало того, они здесь живо и весьма, скажем так, неформально проводят время, сопрягая веселье с работой на семинарах, сочетая рассудительные беседы с азартом голосования по литературной премии «Интерпресскон». Поэтому я уверен, что взаимопроникновение двух миров — реального и виртуального — ведет к взаимообогащению. Неслучайно именно в этом году на «Интерпрессконе» была вручена новая литературная премия сайта «Русская фантастика» по итогам голосования в сети.

Э.Г.: Ну, премии, дело тонкое. Неоднократно приходилось наблюдать вспышки раздражения и даже гнева гостей по поводу того или иного вручения или невручения, неудовольствия относительно порядка составления номинационных списков и т. д. Сейчас страсти немного поутихли, но ведь не так давно, помнится, мнения схлестывались весьма резкие…

А.С.: Не бывает объективных премий, с этим, по-моему, смирились даже самые непримиримые блюстители справедливости. Кто-то всегда уйдет обиженным, у кого-то останется неприятный осадок… А что делать? Любая премия выражает мнение ограниченного числа людей, причем их количество может равняться единице — как, например, «Бронзовая улитка», которую вручает Б.Стругацкий, либо же мнение жюри из десятка человек, как обстоят дела с премией «Филигрань», либо мнение уже сотни человек, как это обстоит с премией «Интерпресскон». Авторитет премии, впрочем, определяется не количеством людей и даже не длительной историей их награждения. Но это действительно тонкие материи, поэтому, чтобы не обидеть кого-либо ненароком, давайте эту тему лучше обойдем.

Э.Г.: Хорошо, не надо будить спящие амбиции… Но вернемся все же к отечественному фэндому. Вот вы более десяти лет вели КЛФ, затем двенадцать лет проводите «Интерпресскон», одним словом, вросли в фэндом всеми корнями. Перед вами прошли сотни, тысячи людей… Вы могли наблюдать эволюцию фэндома. К каким же выводам вы пришли?

А.С.: Когда на дворе стояли застойные советские времена, клубы были своего рода отдушиной для людей, которым не хватало книг. Сейчас печатной продукции с избытком. Тогда общение, обмен книгами и информацией как-то восполняли этот дефицит. Они являлись местом встречи тех, кто не был удовлетворен существующим порядком вещей. Ныне же клубы, как некая форма социального протеста, просто не существуют, это действительно клубы по интересам. То же самое случилось, кстати, с рок-клубами, с андеграундом в искусстве и т. п. Изменился мир, в котором мы живем, а вместе с ним изменился и фэндом. Изменились люди — одни на фантастике делают свой бизнес, другие просто остались ее любителями и приезжают на конвенты общаться, возможно, из ностальгических побуждений, третьи удовлетворяют сенсорный голод… Как мы уже говорили, на фэндом повлияли современные информационные технологии, он стал более просвещенным, а с другой стороны, сетевая субкультура способствовала падению общекультурного уровня, поскольку сужение сферы интересов весьма непродуктивно.

Э.Г.: Можно ли сказать, что конвенты в целом, а «Интерпресскон» в частности способствовали открытию новых авторов? И вообще, как, по-вашему, зачем писатели приезжают на «Интерпресскон»?

А.С.: Я бы мог назвать некоторых, ныне весьма популярных авторов, которые «раскрутились» благодаря «Интерпресскону». Так, например, Олди — приехали сюда, познакомились с крупнейшими российскими издателями, а дальше машина завертелась… Так что здесь, кроме прочего, еще и место встречи авторов с издателями. Вот и на последнем конвенте я познакомил одного молодого перспективного писателя с издателем, автор подписал договор, а дальше будет видно… Неформальное общение с матерыми авторами тоже помогает молодым лучше ориентироваться в ситуации на книжном рынке, тонкостях взаимоотношений с издателями. Словом, такие конвенты в какой-то мере заменяют утраченные ныне семинары и студии, которые остались только в больших городах.

Э.Г.: И все же, Александр, все эти годы, во время посещения «Ин-терпресскона» я вижу, как вы работаете буквально на грани нервного срыва, а порой и за гранью. Но ведь сейчас только ленивый не устраивает конвенты, вот и ездили бы себе, почивали на лаврах. Поэтому не могу удержаться от вопроса, вернувшись к тому, с чего начал — а зачем все это вам надо, ради чего вы гробите свое здоровье и время?

А.С.: А жить иначе скучно…

personalia

АЗАРО, Кэтрин

(ASARO, Catherine)

Американская писательница Кэтрин Азаро родилась в 1960 году и дебютировала в научной фантастике в 1993-м повестью «Танец в голубом». С тех пор Азаро опубликовала три рассказа и повесть, напечатанную в этом номере «Если», а основным жанром выбрала роман. Первую книгу — «Первичное вторжение» — выпустила в 1995 году, однако известность ей принес следующий роман — «Поймать молнию» (1996), который был включен в номинацию на премию «Небьюла». Далее вышли «Последний ястреб» (1997), «Всемирная паутина» и «Квантовая роза» (оба — 1999). Кроме того, Азаро часто выступала со статьями и рецензиями в специализированных журналах научной фантастики.

ЕСЬКОВ Кирилл Юрьевич

Родился в 1956 году в Москве. Окончил биофак Московского государственного университета. Ныне — старший научный сотрудник Палеонтологического института РАН (в свое время в этом же институте работал И.Ефремов). Дебютировал в 1996 году романом «Евангелие от Афрания», который был удостоен гран-при на конвенте «Фанкон-97». Второй роман — «Последний Кольценосец» — вышел в 1999 году и в 2000-м занял второе место на «Интерпрессконе» в номинации «крупная форма». Роман переведен в Польше. Однако главным своим жизненным достижением К.Еськов полагает два школьных учебника по естествознанию. Любимые писатели: Гоголь, Салтыков-Щедрин, Булгаков, Маркес, Лем, Коваль, Павич.

ИГАН, Грег

(См. биобиблиографическую справку в № 2, 2000 г.)

В интервью, данном в 1996 году одному из сетевых изданий, австралийский писатель Грег Иган заявил:

«Вы спрашиваете, можно ли мой роман «Карантин» и все творчество в целом считать киберпанковым? Думаю, что нет. Да, в «Карантине» есть все канонические черты киберпанка: мир перенаселенного мегаполиса, свободный «поток данных» (dataflow), к которому можно непосредственно подключаться через специальные «контакты» на черепе, трансформация сознания посредством «виртуальной реальности», корпоративные интриги… Однако содержательную основу романа составляют идеи современной физики — а это совсем не тема киберпанка. Мне представляется, что нужно различать книги с киберпанковым антуражем (к таковым я отношу свой «Карантин») и книги с киберпанковыми темами. Например, другой мой роман, «Город превращений», несмотря на то, что весь посвящен искусственному интеллекту и виртуальной реальности, по сути, антикиберпанк. Все в этой книге — стиль, настроение, персонажи, а также то, как показана связь проблемы искусственного интеллекта с проблемами теоретической физики — бесконечно далеко от этого направления фантастики».

НОЙБЕ, Рик

(NEUBE, Ryck)

Член Ассоциации американских писателей-фантастов Рик Нойбе родился в 1960 году. Первый научно-фантастический рассказ — «Ложь» (1985). С тех пор Нойбе опубликовал около десятка рассказов, в основном, в журнале «Asimov's Science Fiction», где считается «образцовым возмутителем спокойствия».

ПЛЕХАНОВ Андрей Вячеславович

Родился в Горьком в 1965 году. Закончил Горьковский медицинский институт. Работает врачом ультразвуковой диагностики, кандидат медицинских наук. Дебютировал в жанре сразу двумя романами, вышедшими одновременно в 1998 году — «Бессмертный» и «Мятежник» (последний принес автору премию «Старт» за лучший литературный дебют). Читателям известны и два других романа из цикла о Демиде Коробове — «Лесные твари» (1999) и «Инквизитор» (2001), а также вызвавшая немалые споры антиутопия «Сверхдержава» (2000). Любимые писатели: Вячеслав Пьецух, Василий Аксенов, Сергей Довлатов. Любимые писатели-фантасты: Стивен Кинг, Роджер Желязны, братья Стругацкие, Андрей Лазарчук, Евгений Лукин.

СТЭБЛФОРД, Брайан

(STABLEFORD, Brian)

Английский прозаик, критик и ученый-литературовед, один из мировых лидеров «твердой» НФ. Родился в Шипли (гр. Йоркшир) в 1948 году, закончил Йоркский университет по специальности биология, однако темой диссертации выбрал социологию, которую и преподает в Университете Ридинга (гр. Беркшир). Проживает там же. Дебютная вещь — «Вне защиты времени» (1965, с Крейгом Макинтошем, под общим псевдонимом Брайан Крейг).

Наибольшую известность получили НФ-сериалы автора, представляющие собой своеобразную «космическую оперу», живописующую формы инопланетной внеземной жизни, биологии и экологии. К их числу относится трилогия «День гнева» (1971), а также серия о капитане звездолета «Хохлатый Лебедь» Грейнджере.

Из внесерийных произведений Стэблфорда критика выделяет романы «Человек в клетке» (1975), «Лицо небес» (1976), «Ходячая тень» (1979), где развивается идея «экологического» пути движения цивилизации. Автор выступал и в иных жанрах: например, «Империя страха» (1988) — это классическая альтернативная история, а «Лондонские оборотни» (1990) — типичный образчик «романа ужасов».

Кроме того, Стэблфорд — известный критик, перу которого принадлежат монографии, посвященные как отдельным фантастам, так и проблемам жанра.

УЭЛЛС, Кэтрин

(WELLS, Catherine)

Американская писательница Кэтрин Уэллс родилась в 1954 году в Лос-Анджелесе, окончила колледж в Северной Дакоте с дипломом драматурга (первые ее пьесы были поставлены в университетском церковном театре еще в годы студенчества). В 1982 году перебралась в Тусон (штат Аризона), где защитила диссертацию по библиотековедению и стала работать в местной университетской библиотеке. Дебютом Уэллс в научной фантастике стал роман «Земля — это все, что осталось» (1991), положивший начало трилогии: продолжения — «Дети Земли» (1992) и «Спаситель Земли» (1993). Кроме того, Уэллс выпустила несколько романов, в частности, «Матушка Гримм» (1986), номинированный на Премию имени Филипа Дика, а также рассказы и повести в периодике.

ШЕФФИЛД, Чарлз

(См. биобиблиографическую справку в № 10, 1996 г.)

Известный американский писатель-фантаст и профессиональный ученый и бизнесмен Чарлз Шеффилд (бывший президент Американского астронавтического общества и вице-президент компании по коммерческому использованию спутников связи — «Earth Satellite») был приглашен журналом «Locus» на 25-летний юбилей первой высадки человека на Луне.

«Честно признаюсь, — писал в журнале Ч.Шеффилд, — для меня это событие не было историческим. Я уже тогда буквально жил освоением космоса и к первой высадке на Луну был готов задолго до ее реального осуществления. Полагаю, так же отнеслись к этому событию остальные читатели научной фантастики. В те дни мы наивно полагали, что ясно представляем себе дальнейший космический путь человечества. А я, вероятно, был самым наивным из всех, поскольку позже других взглянул на программу освоения космоса с позиций реализма. Осознал, что она представляет собой цепь почти невероятных случайностей на грани катастрофы, проистекающих из-за того, что космические запуски были всего лишь маскировкой той ожесточенной войны, которую вели СССР и США за будущий космос. И понял, что мои мечты, будто следующие полвека человечество сможет наслаждаться всеми плодами новых технологий, так и останутся лишь мечтами…»

Подготовил Михаил АНДРЕЕВ

Примечания

1

Мода — основная частота гармонических колебании. (Здесь и далее прим. ред.)

2

Муаровый рисунок возникает на двух поставленных под луч света кусочках ткани. Становится то прозрачным. то непроницаемым, в зависимости от положении нитей — перекрывают они друг друга или нет.

3

Подлинный (лат.).

4

Целиком (лат.).

5

Несмотря на то, что Sci-Fi это лишь аббревиатура от Science Fiction, в последнее время, видимо, благодаря названию спутникового канала Sci-Fi Channel, постоянно транслирующего наряду с хорошей фантастикой множество второразрядных сериалов и фильмов категорий В и С, термином Sci-Fi принято обозначать массовую фантастическую медиа-продукцию, не отличающуюся качеством (Здесь и далее прим. ред.)

6

Например, Стивен Спилберг весной 2001 года приступил к съемкам фильма по произведению Дика.

7

В «Если» № 2 за 1994 был также опубликован рассказ М. Пика «Танец в полнолуние» (Прим. ред.)

8

У Оруэлла в «Скотном дворе» есть персонаж по имени Снежок, идеалист, репрессированный бессердечным Наполеоном. (Здесь и далее прим. перев.)

9

Хотя сам роман вряд ли можно отнести к «геймерской фантастике», поскольку остальные признаки жанра у него отсутствуют (Здесь и далее прим. авт.)

10

Автор, кстати, называет жанр, в котором выполнен его текст, «кибероперой»

11

К сожалению, продолжение романа выродилось в дюжинное «рубилово».

12

Женщина, представшая перед судом в 1892 году по обвинению в убийстве топором отца и мачехи (Прим. перев.)

13

Странную игру «Влет» (Vlet), изобретенную писательницей, с успехом «экспроприировал» ее коллега — Сэмюэл Дилэни: в его романе «Тритон», вышедшем двумя годами позже, герои упоминают эту игру как реально существующую, без ссылок на научно фантастический рассказ. (Здесь и далее прим. автора.)

14

В предисловии к одному из поздних изданий романа писатель прямо указывал, что в работе над книгой пользовался основными положениями теории игр выдающегося английского математика Джона фон Неймана. Среди других произведений Дика, в которых центральное место занимают игры — но уже в философском, метафизическом смысле, — романы «Игроки с Титана» (1963) и «Три стигмата Палмера Элдрича» (1965).

15

Перу Лейбера принадлежит еще один «шахматный» рассказ — «Полночь в объятиях Морфея» (1974). На сей раз это не столько фантастика, сколько «ужастик»: как иначе относиться к ситуации, когда в голове героя-шахматиста «поселились» еще три — души великих гроссмейстеров прошлого!

16

Правда, можно еще вспомнить опубликованный за рубежом роман опального генерала и талантливого писателя П. Н. Краснова «За чертополохом» (1922), посвященный реставрации российского общества. Действие романа развивается в 1960-е годы. Отгородившаяся от остального мира гигантским чертополохом Россия возродила династию Романовых, поставив во главу принципы «самодержавия, православия, народности». (Здесь и далее прим. авт.)

17

В редакции готов перевод этого рассказа, мы познакомим с ним читателей в ближайших номерах «Если». (Прим. ред.)

18

Стражник, охранник. (Прим. ред.)

19

См. Рубрику "Консилиум" в № 3, 2001 (Прим. ред.)

Content

«Если» Журнал и др «Если», 2001 № 7

Журнал «Если», 2001 № 7

Проза

Грег Иган Хранители границы

Гипотезы

Возможна ли вечная жизнь?

Проза

Чарльз Шеффилд Турнир на Весте

Видеодром

Взгляд

Билл Уоррен Правда о научно-фантастических фильмах, которая наконец-то открылась

Экранизация

Тимофей Озеров Пик фэнтези

Рецензии

ПОДЗЕМЕЛЬЕ ДРАКОНОВ (DUNGEONS & DRAGONS)

ДАУН ХАУС

Адепты жанра

Дмитрий Байкалов Мексиканский бунтарь

Проза

Брайан Стэблфорд Снежок в аду

Кирилл Еськов Дежа вю

Критика

Дмитрий Володихин Геймерский роман

Проза

Кэтрин Азаро Паутина игры

ПАУТИНА ИГРЫ

НАРУШЕННАЯ КЛЯТВА

МЕЖДУ ГОРНЫХ ХРЕБТОВ

Рик Нойбе Колбасный Король против Алюминиевого Мальчика

Критика

Вл. Гаков Фантастическая игра

Проза

Кэтрин Уэллс Нехтанит и инфорат

Андрей Плеханов 3-D action в натуре

Критика

Евгений Харитонов «Русское поле» утопий

ПОКА ЕЩЕ — РОССИЯ

ГОЛУБЫЕ ГОРОДА

КОГДА СПЯЩИЙ ПРОСНЕТСЯ

ПЯТНА НА СОЛНЦЕ

Курсор

Крупный план

Павел Лачев Гости нашей песочницы

Рецензии

Поправка

Крупный план

Владислав Гончаров Благими намерениями…

Диалоги о фантастике

Александр Сидорович Изменился мир, изменился и фэндом

personalia

Примечания